Роберт Ладлэм

Стратегия Банкрофта

Джафейра: …я помолвлена с мужчиной, у которого есть душа, способным исправить все зло человечества.

Томас Отуэй «Раскрытый заговор» (1692)

Пролог

Восточный Берлин, 1987 год

Дождь еще не начался, но свинцово-черное небо должно было вот-вот обрушиться на землю накопленной влагой. Сам воздух, казалось, был насыщен ожиданием, напряжением. Молодой мужчина пересек Унтер-ден-Линден и направился к площади Маркса и Энгельса, с середины которой на центр города взирали невидящими глазами гигантские бронзовые изваяния тевтонских отцов социализма. У них за спиной каменные фризы восхваляли радостную жизнь человека при коммунизме. По-прежнему ни капли дождя. Но ждать оставалось совсем недолго. Еще немного – и тучи порвутся, проливаясь промозглыми струями. «Это является исторической неизбежностью», – мысленно отметил мужчина, язвительно употребляя социалистический жаргон. Он был охотником, выслеживающим добычу, и сейчас он почти настиг ее, подошел так близко, как ему еще не удавалось. Тем более было важно скрыть нарастающее внутри напряжение.

Мужчина был похож на миллионы других в этом самозваном раю людей труда. Одежда его была приобретена в «Центрум варенхаус», огромном универсальном магазине на Александерплатц, ибо такие убогие на вид вещи не купишь где попало. Однако одежда была далеко не главным, что придавало мужчине вид мелкого восточноберлинского чиновника. Все дело было в его походке, вялой, принужденной, шаркающей. Глядя на него, никак нельзя было предположить, что двадцать четыре часа назад он прибыл с Запада, и до последних мгновений мужчина был уверен, что не привлекает ничье внимание.

Но вдруг его мышцы напряглись от разлившегося адреналина. Ему показались знакомыми шаги, прозвучавшие у него за спиной, те самые, которые он уже слышал, бесцельно бродя по Карл-Либкнехт-штрассе. Определенно, этот звуковой рисунок он уже слышал.

Все шаги вроде бы похожи друг на друга, однако в действительности все они разные: они бывают тяжелыми и легкими, быстрыми и медленными, и свою лепту вносит также состав подошв обуви. По словам одного из наставников Белнэпа, звуки шагов являются сольфеджио города: нечто настолько обыденное, мимо чего можно пройти, даже не заметив, и тем не менее натренированное ухо способно различать разную поступь, как различают разные голоса. Не ошибся ли сейчас Белнэп?

Не могло быть и речи о том, что за ним следят. Он просто обязан ошибаться.

Или же ему необходимо убедиться, что он прав.

Младший сотрудник сверхсекретного подразделения Государственного департамента Соединенных Штатов, известного как Отдел консульских операций, Тодд Белнэп уже успел завоевать себе репутацию человека, который находит тех, кто не хочет быть найденным. Подобно большинству ищеек, он предпочитал работать в одиночку. Если задача состоит в том, чтобы установить за каким-нибудь человеком наблюдение, решением является группа специально обученных людей – и чем более многочисленная, тем лучше. Но за человеком, решившим исчезнуть, нельзя установить наблюдение в обычном смысле этого слова. В таких случаях на охоту бросались все силы организации: это был вопрос принципа. Однако руководители ОКО уже давно усвоили, что есть свои преимущества и в том, чтобы дать полную свободу одинокому одаренному оперативному работнику. Позволить ему разъезжать по всему свету, необремененному дорогостоящим окружением. Имея возможность проверять любые догадки, какими бы невероятными они ни казались. Двигаться, полагаясь на нюх.

На нюх, который, при благоприятном стечении обстоятельств, должен вывести Белнэпа на добычу, американского оперативного работника Ричарда Лагнера, перебежавшего к врагу. Проверив десяток наводок, оказавшихся ложными, Белнэп теперь был уверен, что наконец взял след.

Но что, если кто-то взял его собственный след? Что, если за охотником, в свою очередь, охотятся?

Обернуться внезапно было бы слишком подозрительно. Вместо этого Белнэп остановился и, зевнув, сделал вид, будто разглядывает огромные статуи, при этом мгновенно оценив, кто находится в непосредственной близости.

Он не увидел абсолютно никого. Бронзовые Маркс, сидящий, и Энгельс, стоящий: массивные, суровые, с позеленевшей бронзой усов и бород. Два ряда лип. Просторный газон, плохо ухоженный. А напротив – громоздкая, продолговатая рыжевато-бурая стеклянная коробка, известная как Дворец республики. Похожее на гроб здание, казалось, было возведено, для того чтобы похоронить в себе человеческую душу. Но площадь, кажется, была пустынной.

Утешительного в этом было немного – однако уверен ли он, что не ослышался? Белнэп знал, что напряжение способно играть с рассудком злые шутки, заставляя принимать тени за чудовищ. Ему надо обуздать беспокойство: чересчур сосредоточенный оперативник, озабоченный мнимыми угрозами, может совершить ошибку и не увидеть угрозу настоящую.

Поддавшись интуитивному порыву, Белнэп направился к зловещему сверканию Дворца республики, флагманскому зданию коммунистического режима. Здесь не только заседал парламент ГДР, но также размещались концертные залы, рестораны и бесчисленные бюрократические конторы, занимавшиеся бесчисленными бюрократическими вопросами. Это было то самое место, куда иностранец не посмел бы сунуться ни за что за свете, куда неизвестный «хвост» не пошел бы следом за Белнэпом, – и то самое место, где сам Белнэп мог бы убедиться в отсутствии нежелательного попутчика. Это решение можно было считать или вдохновением опытного разведчика, или ошибкой новичка. Скоро он все выяснит. Усилием воли заставив себя принять непринужденно-скучающий вид, Белнэп прошел мимо охранников с гранитными лицами, дежуривших у входа, которые лишь мельком взглянули на его потрепанное удостоверение личности. Затем через громоздкий турникет в длинный вестибюль, протянувшийся вдоль всего периметра здания, пахнущий моющими средствами и хлоркой, с бесконечным перечнем кабинетов и контор над головой, похожим на расписание вылетов в аэропорту. «Не останавливайся, не озирайся по сторонам; веди себя так, словно знаешь, что делаешь, и окружающие подумают о тебе то же самое». Белнэпа можно было принять – за кого? За мелкого чиновника, вернувшегося с затянувшегося обеденного перерыва? Простого гражданина, которому нужно получить документы на новую машину? Он завернул за угол, затем еще раз завернул за угол и оказался у выхода на Александерплатц.

Удаляясь от дворца, Белнэп изучал отражения в зеркальных стеклах здания. Вот долговязый парень в рабочей одежде несет обед в судке. Вот пышная фрау с заплывшим, пропитым лицом. Вот два чиновника в серых костюмах и с такими же серыми лицами. Ни одного знакомого лица, никого, на кого сработал бы сигнал тревоги.

Белнэп вышел на помпезный проспект, застроенный в духе сталинского неоклассицизма, носящий название Карл-Маркс-аллея. Вдоль необычайно широкой улицы тянулись восьмиэтажные здания – нескончаемая полоса кремовой керамической плитки, высоких створчатых окон, балюстрад в римском стиле над первыми этажами, отведенными магазинам. Через равные промежутки мозаичные панно изображали счастливых рабочих, таких как те, кто выстроил этот проспект три с половиной десятилетия назад. Если Белнэп правильно помнил курс истории, эти самые рабочие в июне 1953 года возглавили восстание против социалистического режима – которое было безжалостно сокрушено советскими танками. Любимый Сталиным «кондитерский» стиль архитектуры оказался горьким для тех, кто вынужден был его печь. Проспект был красивой ложью.

Ричард Лагнер также был ложью, но только омерзительной. Он продал свою родину, и продал ее недешево. Лагнер сообразил, что угасающие тираны Восточной Европы еще никогда не были в таком отчаянном положении, и их отчаяние как нельзя лучше соответствовало алчности Лагнера. От тех секретов, которые он предлагал в том числе от имен глубоко законспирированных американских агентов, работающих в созданных по образу и подобию советского КГБ спецслужбах стран Варшавского пакта, отмахнуться было нельзя; его предательство открыло редкие возможности. Лагнер заключил сделки в отдельности с каждым членом Восточного блока. Как только был проверен и признан качественным образец его «товара» – Лагнер предложил на пробу по одному американскому агенту, которые после тщательной слежки были арестованы, подвергнуты пыткам и казнены, – он смог назвать свою цену.

Не каждый продавец остается в хороших отношениях со своими покупателями, но Лагнер, судя по всему, принял меры предосторожности: несомненно, ему удалось убедить всех клиентов в том, что кое-какие карты он придержал при себе, что кладовая американских секретов, которой он владеет, еще не иссякла полностью. И до тех пор, пока такая возможность оставалась, этого человека нужно было всесторонне оберегать. Неслучайно Лагнер обосновался среди сотрудников восточногерманской тайной полиции «Штази» и высшей номенклатуры ГДР, которые жили в так называемых домах трудящихся, хотя настоящие люди труда вынуждены были обитать в безликих коробках, сложенных из железобетонных плит. Разумеется, Лагнер был не из тех, кто подолгу задерживается на одном месте. Полтора месяца назад Белнэп разминулся с ним в Бухаресте на какие-то считаные часы. И он не мог допустить, чтобы подобное произошло еще раз.

Дождавшись, когда мимо проедут несколько видавших виды «Шкод», Белнэп у самого перекрестка пересек проспект и направился к убогому магазину хозяйственных товаров. Проследует ли кто-нибудь за ним внутрь? За Белнэпом захлопнулась дешевая дверь из плексигласа и крашеного алюминия, лишенная обязательных для Запада защитных жалюзи. Стоящая за прилавком угрюмая седая женщина с усиками бросила на него взгляд своих тусклых глаз, и Белнэп почувствовал себя так, словно оторвал ее от чего-то важного, без спросу проникнув в чужие владения. В тесном магазинчике стоял запах машинного масла; полки были заставлены, как это сразу чувствовалось, никому не нужными вещами. Ощущая на себе хмурый взгляд угрюмой Eigentümer,[1] Белнэп выбрал товары для ремонта: ведерко, пакет сухой штукатурки, тюбик шпаклевки и широкий шпатель. В городе, постоянно нуждающемся в ремонте, подобный набор сразу же объяснит его присутствие где бы то ни было. Женщина за прилавком бросила на Белнэпа еще один недовольный взгляд, красноречиво говорящий: «покупатель всегда неправ», но все же с мрачным видом взяла деньги, словно принимая компенсацию за нанесенный ущерб.

Войти в подъезд жилого дома оказалось проще простого – ирония жизни в этом государстве, помешанном на строжайших мерах безопасности. Дождавшись, когда к двери с цифрами «435» подойдут две домохозяйки с полными сумками продуктов, источающие вокруг терпкий аромат дешевых духов, Белнэп шагнул следом за ними. Строительный инструмент не только позволил ему легализовать свое появление, но и заслужил немое одобрение. Домохозяйки вышли на шестом этаже, а Белнэп поднялся на этаж выше. Если он прав, если тощий осведомитель с сальными волосами сыграл честно, от цели его теперь отделяло всего несколько ярдов.

Сердце у Белнэпа гулко заколотило, выстукивая возбужденную частую дробь, унять которую он не мог. Речь шла не об обычной цели. Ричарду Лагнеру до сих пор удавалось ускользать из всех мыслимых ловушек, поскольку в свое время, еще работая на Соединенные Штаты, он сам понаставил их немало. На протяжении последних полутора лет американская разведка накопила богатый архив свидетельств того, что Лагнера видели в том или ином месте Восточной Европы, однако из этих свидетельств верить можно было немногим. Сам Белнэп за последние три месяца набурил десятки «сухих» скважин, и в настоящий момент его начальство интересовало только стопроцентное ТДО – «точное и достоверное обнаружение» объекта. Однако на этот раз он не просто караулил у стойки в баре или в зале ожидания аэропорта; сейчас у него был адрес. Но настоящий ли? Никаких гарантий не было. Но интуиция, нюх подсказывали Белнэпу, что удача наконец повернулась к нему. Он выстрелил наобум – и его пуля куда-то попала.

Следующие мгновения станут решающими. Квартира Лагнера, судя по всему, просторная, выходящая окнами на главную улицу и узкий переулок Коппенштрассе, находится в конце длинного коридора, за углом. Белнэп приблизился к двери и поставил ведерко на пол; случайный наблюдатель примет его за строителя, пришедшего заменить выбитые плитки пола. Затем, убедившись, что коридор пуст, Белнэп опустился на колени перед дверной ручкой в виде длинного рычага – круглые ручки в стране «победившего социализма» встречались крайне редко – и вставил в замочную скважину тонкий световод. Если ему удастся зафиксировать ТДО, можно будет вызывать оперативную группу, а самому оставаться вести наблюдение.

Жирное «если» – однако на этот раз след был достаточно коротким, и Белнэп испытывал надежду. Все началось одной ночью, когда он заглянул в мужской туалет на станции пригородных поездов «Фридрихштрассе», где разговорился с одним из так называемых железнодорожных мальчиков, мужчин-проституток, работающих на вокзалах. Как вскоре выяснилось, информацию этот человек отдавал гораздо более неохотно, чем свое тело, и за значительно большие деньги. Белнэп был убежден, что те самые пристрастия, которые подтолкнули Лагнера переметнуться к врагу, должны были рано или поздно выдать предателя. Страсть к юному телу: эта прихоть погубила бы Лагнера, если бы он остался в Вашингтоне, а насытить такой аппетит надолго нельзя. В качестве привилегированного гостя стран Восточного блока Лагнер мог рассчитывать на то, что, если его похождения и не будут поощряться, на них обязательно закроют глаза. С другой стороны, работая в полицейском государстве, железнодорожные мальчики вынуждены были держаться тесной группой. Белнэп рассудил, что, если один из них «развлекал» щедрого американца с изрытым оспой лицом, охочего до тринадцатилетних мальчиков, крайне маловероятно, чтобы слухи об этом не распространились среди его собратьев.

Потребовались долгие уговоры и заверения, не говоря о пухлой пачке марок, но в конце концов новый знакомый Белнэпа пообещал навести справки. Вернулся он через два часа, с клочком бумаги и торжествующей улыбкой на веснушчатом лице. Белнэп никак не мог избавиться от омерзительных воспоминаний о липких, потных ладонях осведомителя, о противном запахе прокисшего молока у него изо рта. Но этот клочок бумаги! Белнэп осмелился увидеть в нем доказательство.

Изогнув световод, Белнэп принялся медленно просовывать его на место. Он еще не достиг совершенства в этом деле. А допустить прокол нельзя.

Услышав за спиной шум, шорох подошв по плиткам пола, Белнэп резко обернулся и увидел перед собой черное дуло короткоствольного карабина «СКС». Затем и того, кто держал карабин: мужчину в темной серо-стальной форме с блестящими пуговицами, с коричневой пластмассовой рацией на правом плече.

«Штази». Тайная полиция Восточной Германии.

Вне всякого сомнения, это часовой, приставленный оберегать ценного герра Лагнера. Судя по всему, до этого он сидел в темном углу, скрытый из виду.

Белнэп медленно встал на ноги, поднимая руки, и изобразил полное изумление, тем временем лихорадочно просчитывая ответные действия.

Часовой «Штази» залаял в рацию характерными жесткими согласными уроженца Берлина, второй рукой сжимая карабин. Поскольку его внимание отвлечено разговором, он окажется не готов к внезапному нападению. Пистолет Белнэпа был спрятан в кобуре на щиколотке. Надо будет нагнуться и сделать вид, что он показывает свой строительный инструмент, а самому при этом выхватить гораздо более смертоносное орудие.

Внезапно Белнэп услышал, что у него за спиной открылась дверь в квартиру, почувствовал дуновение теплого воздуха – и ощутил сильный удар по затылку. Могучие руки повалили его на пол, вжимая лицом в деревянный паркет прихожей. Невидимые руки умело ощупали Белнэпа и извлекли спрятанный на лодыжке маленький пистолет. Затем его оттащили в соседнюю комнату. За ним с глухим стуком захлопнулась дверь. В комнате царила темнота; шторы были закрыты, единственный свет проникал из узкого окошка в алькове, выходящего в переулок, и полумраку на улице не удавалось рассеять полумрак внутри. Потребовалось какое-то время, чтобы глаза Белнэпа привыкли к недостаточному освещению.

Проклятие! Неужели его вели с самого начала?

Наконец он смог рассмотреть окружающую обстановку. Он находился в некоем подобии домашнего кабинета, с дорогим турецким ковром на полу, зеркалом в раме из черного дерева на стене и массивным письменным столом в стиле бидермейерч.

За столом стоял Ричард Лагнер.

Человек, с которым Белнэп никогда не встречался, но чье лицо он узнал бы в толпе. Тонкий рот, похожий на щель, щеки, изрытые глубокими оспинами, шрам длиной два дюйма, изгибающийся на лбу, словно вторая левая бровь: фотографии полностью воздали Лагнеру должное. Белнэп задержал взгляд на маленьких, злобных глазках Лагнера, черных, как антрацит. И на крупнокалиберном ружье у него в руках, два черных дула которого смотрели на Белнэпа второй парой глаз.

Двое других вооруженных мужчин, прекрасно подготовленных профессионалов, что сразу чувствовалось по их цепким взглядам, пружинистым движениям и напряженным позам, стояли по обе стороны от письменного стола, направив на Белнэпа свои пистолеты. Тот сразу же догадался, что это личные телохранители Лагнера, люди, получающие от него жалованье, на чью преданность и компетентность он может рассчитывать, связавшие свое благополучие с судьбой хозяина. Для человека в положении Лагнера затраты на подобную свиту были полностью оправданы. Телохранители приблизились к Белнэпу, держа его под прицелом.

– Подумать только, какой настойчивый жук, а? – наконец заговорил Лагнер. Его голос был похож на гнусавый скрежет. – Клещ в человеческом обличье.

Белнэп молчал. Расстановка сил была слишком очевидна: противник рассредоточился профессионально, и никакое неожиданное резкое движение со стороны Белнэпа не могло изменить геометрию смерти.

– Моя мать, когда мы были маленькими, выдирала у нас из кожи клещей с помощью горячей спичечной головки. Боль была адская. Но тварям, наверное, было еще больнее.

Один из телохранителей издал негромкий гортанный смешок.

– О, не строй из себя невинную овечку, – продолжал предатель. – Мой сутенер из Бухареста рассказал о своей встрече с тобой. После нее ему пришлось месяц носить руку в гипсе на перевязи. И он был совсем не рад этому. Ты оставил очень плохое впечатление. – Гримаса насмешливого неодобрения. – Кулаками ничего нельзя добиться – разве ты не слушал, чему тебя учили в седьмом классе? – Гротескная усмешка. – Жаль, мы с тобой не были знакомы, когда ты учился в седьмом классе. Я бы научил тебя кое-чему.

– Пошел к такой-то матери. – Слова слетели с уст Белнэпа приглушенным рычанием.

– О, какие мы вспыльчивые! Тебе следует научиться обуздывать свои чувства, иначе ты станешь их безвольным слугой. Ну а теперь, желторотый, расскажи, как тебе удалось меня выследить? – Взгляд Лагнера стал жестким. – Я так понимаю, мне надо будет придушить малыша Инго? – Изменник пожал плечами. – Что ж, малыш утверждал, что любит боль. И я пообещал завести его туда, где он еще не бывал. Значит, в следующий раз нам просто придется подняться на следующий уровень. На последний. Не думаю, что кто-нибудь будет возражать против этого.

Белнэп непроизвольно вздрогнул. Двое подручных Лагнера молча ухмыльнулись.

– Не беспокойся, – с мнимым сочувствием продолжал предатель. – Тебя я тоже заведу туда, где ты еще никогда не бывал. Тебе когда-нибудь приходилось стрелять из «Моссберга» четыреста десятого калибра в упор? Я имею в виду в человека? Мне приходилось. С этим ничто не может сравниться.

Белнэп перевел взгляд с бездонных черных дул двустволки на бездонные черные глаза Лагнера.

А тот устремил взор на стену за спиной пленника.

– Обещаю тебе, наше уединение никто не нарушит. В этих домах поразительно прочные стены, так что свинцовые дробинки разве что поцарапают штукатурку. И я установил звукоизоляцию. Рассудив, что нет смысла беспокоить соседей, если одному из железнодорожных мальчиков вздумается стонать от счастья. – Плоть раздвинулась, обнажая фарфоровые зубы в жутком подобии улыбки. – Но ты сегодня получишь в себя заряд иного рода. Видишь ли, вот этот «Моссберг» вырвет у тебя из брюшной полости целый кусок. Помяни мое слово, в дыру можно будет просунуть руку.

Белнэп попытался пошевелиться, но его пригвоздили к месту стальные руки.

Лагнер взглянул на своих подручных; у него был вид ведущего телевизионной кулинарной программы, готового продемонстрировать чудесный рецепт.

– Ты полагаешь, я преувеличиваю? Позволь продемонстрировать тебе. Ты больше не ощутишь ничего подобного. – Послышался тихий щелчок; предатель снял ружье с предохранителя. – Никогда.

Разобраться в том, что произошло в последующие мгновения, Белнэп смог лишь потом, оглядываясь назад. Громкий звон разбитого стекла; Лагнер, испуганный шумом, оборачивающийся к окошку в алькове слева от себя; вспышка пороховых газов, вырвавшихся из дула пистолета, через долю секунды лучом молнии разорвавшая погруженную в полумрак комнату, отражаясь от зеркал и металлических поверхностей; и…

И фонтан крови, брызнувший из правого виска Ричарда Лагнера.

Разом обмякнув, предатель, словно подкошенный, рухнул на пол и застыл неподвижно; ружье вывалилось у него из рук, будто трость у жертвы сердечного приступа. Кто-то мастерски всадил пулю Лагнеру в голову.

Телохранители метнулись в разные стороны, наводя оружие на разбитое окно. Работа снайпера?

– Лови! – окликнул голос, несомненно, американца, и влетевший в окно пистолет устремился к Белнэпу.

Тот поймал оружие, повинуясь чистому рефлексу, воспользовавшись мгновением нерешительности обоих телохранителей, которые не знали, то ли расправиться с пленником… то ли стрелять в долговязого незнакомца, стремительно запрыгнувшего в окно. Белнэп распластался на полу – успев почувствовать, как у него над самым плечом прожужжала пуля, – и дважды выстрелил в того из телохранителей, который находился ближе к нему. Обе пули поразили наемника в грудь: центр массы, стандартное правило при стрельбе навскидку. Но для того, чтобы обеспечить внезапную смерть противника в подобном противостоянии на предельно близких расстояниях, этого было недостаточно. Устранить угрозу ответного удара могло бы только поражение центральной нервной системы. Смертельно раненный, обливаясь алой кровью, хлещущей из пробитой груди, телохранитель принялся палить наобум, разряжая обойму пистолета. В обнесенном массивными стенами замкнутом помещении выстрелы из крупнокалиберного оружия раскатились оглушительным грохотом, а непрерывные белые вспышки, вырывающиеся из дула, показались болезненно ослепительными.

Белнэп выстрелил еще раз, поразив телохранителя в лицо. Пистолет, полуавтоматический «вальтер» старого образца, из тех, которые любят некоторые бывшие военные за то, что он якобы никогда не дает осечек, тяжело упал на пол, и через мгновение за ним последовал его хозяин.

Незнакомец – высокий, проворный, одетый в коричневый рабочий комбинезон, искрящийся осколками разбитого окна, – отскочил в сторону, избегая пули второго наемника, а затем одним прицельным выстрелом в голову уложил его наповал.

Наступила неестественная тишина, показавшаяся Белнэпу бесконечно долгой. Незнакомец, расправившийся с Лагнером и его подручными, имел чуть ли не скучающий вид; ничто не указывало на то, что пульс у него стал хоть сколько-нибудь чаще.

Наконец он вялым голосом обратился к Белнэпу:

– Насколько я понял, охранник из «Штази» дежурил в коридоре.

К такому же выводу пришел и Белнэп. В который уже раз он мысленно выругал себя за глупость.

– Однако не думаю, чтобы он пожаловал сюда, – сказал Белнэп. Во рту у него пересохло, в горле першило. Натянутые мышцы правой ноги вибрировали, словно струны виолончели. До сих пор, если не считать учебы в центре подготовки ОКО, ему еще ни разу не приходилось видеть направленное на себя оружие. – Полагаю, особому гостю предоставлено право пользоваться собственными методами… устранения непрошеных гостей.

– Надеюсь, горничная у него знает свое дело, – заметил незнакомец, стряхивая с комбинезона блестящие осколки. Вокруг валялись три окровавленных трупа, дело происходило в самом сердце полицейского государства, а он, похоже, никуда не торопился. Незнакомец протянул руку. – Кстати, меня зовут Джаред Райнхарт.

Его рукопожатие оказалось крепким и сухим. Стоя рядом с ним, Белнэп обратил внимание, что Райнхарт нисколько не вспотел и ни один волос не выбился из его прически. Он был олицетворением хладнокровия. Сам же Белнэп, как подтвердил взгляд в зеркало, выглядел ужасно.

– Ты решил атаковать в лоб. Храбро, но чересчур прямолинейно. Особенно когда этажом выше находится пустующая квартира.

– Понятно, – пробурчал Белнэп. И он действительно все понял, мгновенно получив объяснения действиям Райнхарта и стоящему за ними тонкому чувству оперативной обстановки. – Замечание принято.

Долговязый Райнхарт, похожий на Христа с картин маньеристов, с длинными, изящными конечностями и на удивление одухотворенными серо-зелеными глазами, двигаясь с кошачьей грациозностью, сделал несколько шагов к Белнэпу.

– Не кори себя за то, что упустил этого типа из «Штази». Честное слово, я в восхищении от твоей работы. Сам я вот уже несколько месяцев пытался заполучить мистера Лагнера, и безуспешно.

– На этот раз ты его все-таки выследил, – заметил Белнэп. Ему нестерпимо хотелось спросить: «Кто ты такой, черт побери?» – но он решил не спешить.

– Не совсем, – поправил его спаситель. – Я выследил тебя.

– Меня… – Шаги на площади Маркса и Энгельса. Бесследное исчезновение, выполненное высочайшим профессионалом. Призрачное отражение долговязого рабочего, мелькнувшее в янтарно-желтом остеклении Дворца республики.

– Сюда я попал лишь благодаря тебе. Должен тебе сказать, следить за тобой – это что-то. Гончая, идущая по следу лисицы. Ну а я, запыхавшись, бежал за тобой, словно провинциальный дворянин в бриджах. – Умолкнув, Райнхарт обвел все вокруг оценивающим взглядом. – Боже милосердный! Можно подумать, сюда наведалась какая-нибудь рок-звезда, привыкшая крушить гостиничные номера. Но, полагаю, дело сделано, ты не согласен? По крайней мере, мои хозяева останутся довольны. Мистер Лагнер являлся таким плохим примером для работяги-шпиона: катался, словно сыр в масле, в то время как вокруг него царила смерть. Зато сейчас он стал очень хорошим примером. – Посмотрев на тело Лагнера, Райнхарт поймал на себе взгляд Белнэпа. – Возмездие за грех и все такое.

Осмотревшись вокруг, Белнэп увидел, как кровь троих убитых, впитываясь в красно-бурый ковер, окисляется до цвета ржавчины и становится неотличимой от фона ворса. Его захлестнула волна тошноты.

– Как ты узнал, что нужно следить за мной?

– Я осуществлял разведку – точнее, сказать по правде, бесцельно слонялся по рынку на Александерплатц, и тут мне почудилось, что я узнал твою рожу по Бухаресту. В случайные совпадения я не верю, а ты? Я понятия не имел, может, ты связной Лагнера. Так или иначе, какое-то отношение к нему ты имел. Игра показалась мне стоящей свеч.

Белнэп молча смотрел на него.

– Ну а теперь, – небрежным тоном продолжал Джаред Райнхарт, – осталось решить всего один вопрос: кто ты, друг или враг?

– Прошу прощения?

– Понимаю, это звучит грубо. – Гримаса деланого самопорицания. – Это все равно что говорить о работе за ужином или на коктейль-вечеринке спрашивать у незнакомых людей, чем они занимаются в жизни. Однако мною сейчас движет чисто практический интерес. Я бы предпочел выяснить, не работаешь ли ты, скажем, на албанцев. Ходили слухи, будто они решили, что мистер Лагнер утаил жирный кусок от их соперников по Восточному блоку. А ты сам знаешь, на что способны эти албанцы, когда им кажется, что их обошли. Ну а что касается болгар – тут, думаю, можно и не начинать. – Не переставая говорить, Райнхарт достал свой носовой платок и вытер Белнэпу подбородок. – Такое сочетание смертельной жестокости и непроходимой глупости встречается нечасто. Вот почему я вынужден спросить: кто ты, добрая фея или злая колдунья? – Церемонным жестом он протянул платок Белнэпу. – На тебе была капелька крови, – объяснил Райнхарт. – Оставь платок себе.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Белнэп, и в голосе его прозвучала смесь недоумения и восхищения. – Ты только что рисковал своей жизнью, спасая меня… даже не зная, союзник я или враг?

Райнхарт пожал плечами.

– Ну, скажем так, чутье подсказывало мне, что ты – друг. Надо же было от чего-то отталкиваться. Согласен, риск был, но если не бросать кости, не выиграешь. О, прежде чем отвечать на мой вопрос, ты должен знать, что я здесь в качестве неофициального представителя Государственного департамента Соединенных Штатов Америки.

– Пресвятая дева!.. – Белнэп попытался как мог собраться с мыслями. – Отдел консульских операций? Отряд «Пентей»?

Райнхарт только усмехнулся.

– Ты тоже из ОКО? Слушай, тебе не кажется, нам нужно придумать особое тайное рукопожатие? Или клубный галстук, хотя мне не позволят выбирать рисунок.

– Ублюдки, – пробормотал Белнэп, оглушенный этим откровением. – Ну почему мне никто ничего не сказал?

– Пусть парни постоянно ломают себе голову – вот философия нашего начальства. Если ты спросишь больших шишек из здания 2201 по Ц-стрит, они объяснят, что время от времени прибегают к подобной процедуре, особенно когда в игре участвуют оперативники-одиночки. Отдельные, не связанные друг с другом тайные подразделения. Произнесут какие-нибудь мудреные слова про оперативное разделение целей. Потенциальный недостаток этого в том, что можно наступить на собственный хвост. Зато потенциальное преимущество – подобный подход позволяет избежать зашоренности, группового мышления, обеспечивает более широкий кругозор. Вот что тебе скажут. Однако на самом деле, готов поспорить, произошла обычная накладка. Что в нашем деле случается сплошь и рядом. – Пока Райнхарт говорил, его внимание привлек бар из красного дерева с бронзовой отделкой, стоящий в углу кабинета. Выбрав одну бутылку, он просиял. – Двадцатилетняя сливянка из Сувоборски. Очень неплохо. Полагаю, мы можем пропустить по глоточку. Мы оба это заслужили. – Плеснув немного темной жидкости в две стопки, Райнхарт протянул одну Белнэпу. – Пьем до дна!

Поколебавшись, Белнэп залпом проглотил содержимое стопки. Мысли его носились вихрем. На месте Райнхарта любой другой оперативник ограничился бы тем, что просто продолжил наблюдение. О прямом вмешательстве речь могла идти только тогда, когда Лагнер и его подручные выпустили бы из рук оружие. После того, как воспользовались им. Белнэп получил бы посмертно ленточку, которую положили бы ему в гроб; Лагнер был бы убит или задержан. Второму оперативнику достались бы благодарность и повышение по службе. Государственные ведомства ставят осторожность превыше храбрости. Никто не обвинил бы оперативника в том, что тот не стал входить в комнату, где находились трое врагов с оружием наготове. Подобный поступок противоречил бы логике, не говоря о всех стандартных тактических приемах.

Кто этот человек?

Порывшись в карманах убитых телохранителей, Райнхарт извлек компактный пистолет американского производства, короткоствольный «кольт», и, достав обойму, пересчитал патроны.

– Твой?

Белнэп буркнул нечто нечленораздельное, что должно было служить положительным ответом, и Райнхарт швырнул ему пистолет.

– А во вкусе тебе не откажешь. Девятимиллиметровые пули с полым наконечником, медная оболочка со свинцовой начинкой. Идеальный баланс между останавливающей силой и пробивной способностью; определенно, это не табельное оружие. Англичане говорят, что о мужчине можно судить по его ботинкам. А я скажу, выбор оружия говорит о человеке все.

– А теперь то, что хотелось бы знать мне,– сказал Белнэп, все еще пытаясь сложить вместе разрозненные воспоминания о последних нескольких минутах. – Что, если бы я не оказался другом?

– Ну, в таком случае отсюда пришлось бы убирать уже четыре трупа. – Положив руку Белнэпу на плечо, Райнхарт успокоил его дружеским похлопыванием. – Но про себя могу сказать вот что: я горжусь тем, что являюсь хорошим другом своим хорошим друзьям.

– И опасным врагом своим опасным врагам?

– Мы поняли друг друга, – подтвердил его словоохотливый собеседник. – Итак: не пора ли нам покинуть этот званый вечер во дворце рабочих? Мы встретились с хозяином, выразили ему свое почтение, угостились выпивкой – полагаю, теперь мы никого не обидим тем, что откланяемся. Лично я предпочитаю никогда не задерживаться дольше необходимого. – Он бросил взгляд на три неподвижных тела. – Если ты подойдешь вон к тому окну, то увидишь строительную люльку – как раз то, что нужно для мытья окон, хотя, думаю, эту процедуру мы опустим.

Райнхарт провел Белнэпа через разбитое окно к люльке, которая висела на тросах, закрепленных на балконе следующего этажа. Если учесть, что эти здания постоянно нуждались в ремонте, люлька, висящая на высоте седьмого этажа, вряд ли привлекла бы внимание случайного прохожего, если бы тот появился в безлюдном переулке.

Райнхарт смахнул со своего коричневого комбинезона последние осколки.

– Карета подана, мистер…

– Белнэп, – ответил Белнэп, устраиваясь в люльке.

– Карета подана, Белнэп. Сколько тебе лет? Двадцать пять? Двадцать шесть?

– Двадцать шесть. И зови меня Тоддом.

Райнхарт завозился с лебедкой. Люлька пришла в движение и начала спускаться, медленно, рывками, словно ее тянули немощные буксиры.

– В таком случае, смею предположить, ты работаешь в нашей конторе всего года два. Что касается меня, мне в следующем году стукнет тридцать. Так что опыта у меня чуть побольше. Поэтому позволь предупредить, чтó тебе предстоит выяснить. Ты узнаешь, что большинство твоих коллег являются посредственностями. Такова природа любой организации. Поэтому если ты наткнешься на человека действительно одаренного, присмотрись к нему. Потому что в разведывательном сообществе настоящий прогресс обеспечивает в основном считаная горстка. Это драгоценные камни. Их нельзя терять, царапать, давить, если тебе не совсем наплевать на нашу работу. Заботиться об общем деле – значит заботиться о своих друзьях. – Взгляд его серо-зеленых глаз стал серьезным. – Есть известные слова английского писателя Э. М. Форстера. Может быть, ты их знаешь. Он сказал, что, если ему когда-нибудь придется выбирать между тем, чтобы предать друга и предать родину, хотелось бы надеяться, у него хватит духа предать родину.

– Да, что-то в таком духе я слышал. – Взгляд Белнэпа оставался прикован к улице внизу, которая, к счастью, оставалась пустынной. – Это и твое кредо? – Он ощутил лицом удар капли дождя, одинокой, но тяжелой, затем еще одной.

Райнхарт покачал головой.

– Напротив. Главный урок здесь в том, что друзей выбирать надо очень тщательно. – Еще один пристальный взгляд. – Потому что такой выбор не должен вставать никогда.

Наконец они вылезли из люльки и оказались на улице.

– Возьми ведерко, – распорядился Райнхарт.

Белнэп подчинился, тотчас же признав мудрость его слов. Кепка и комбинезон Райнхарта были отличным камуфляжем в этом городе рабочих; с ведерком и инструментами в руках Белнэп выглядел естественным его спутником.

Еще одна тяжелая капля дождя шлепнулась Белнэпу на лоб.

– Сейчас начнется, – заметил он, вытирая ее.

– Скоро здесь начнется везде, – загадочно ответил долговязый оперативник. – И в глубине души все это сознают.

Райнхарт прекрасно знал город: ему было известно, какие магазины связывают соседние улицы, какими переулками можно проходить напрямую.

– Итак, какое мнение сложилось у тебя о Ричарде Лагнере за эту непродолжительную встречу?

Перед глазами Белнэпа призрачным образом возникло изрытое оспинами лицо предателя, равнодушное и злобное.

– Зло, – сказал он, сам удивляясь себе. Это слово он использовал редко. Но ни одно другое в данном случае не подошло бы. У Белнэпа в памяти осталось навечно отпечатано сдвоенное дуло ружья, полные ненависти глаза Лагнера.

Казалось, Райнхарт прочел его мысли.

– Хорошая концепция, – кивнув, подтвердил долговязый разведчик. – В наши дни она перестала быть модной, но по-прежнему осталась незаменимой. Почему-то мы считаем себя слишком утонченными, чтобы говорить о зле. Всё в этой жизни мы стараемся анализировать как продукт общественных, психологических или исторических сил. И при таком подходе зло выпадает из общей картины, ты не согласен? – Райнхарт по подземному переходу провел своего младшего товарища через оживленный проспект. – Нам нравится притворяться, что про зло мы больше не упоминаем, поскольку переросли это понятие. Но тут есть над чем подумать. Подозреваю, движет нами первобытное по своей сути чувство. Подобно древним язычникам, мы пытаемся убедить себя, что, если не будем называть что-то плохое по имени, это плохое исчезнет.

– Все дело в его лице, – пробормотал Белнэп.

– Такое лицо пришлось бы по нраву разве что Хелен Келлер.[2] – Райнхарт изобразил слепого, читающего пальцами по методике Брайля.

– Я хотел сказать, то, как он смотрит на тебя.

– Ну, в любом случае, правильнее будет сказать «смотрел», – ответил Райнхарт, делая ударение на прошедшем времени. – Мне самому приходилось встречаться с этим человеком. Страшный тип. И, как ты верно заметил, от него исходит зло. А вот министр внутренней безопасности этой страны кормится за счет таких людей, как Лагнер. И это тоже является разновидностью зла. Монументальной и безликой.

Райнхарт пытался сохранять ровный тон, но ему не удавалось сдерживать свои чувства. Этот человек был хладнокровным – возможно, самым хладнокровным из всех, кого только знал Белнэп, но он не был циником. И через некоторое время Белнэп понял еще кое-что: непрерывный поток слов, который обрушивал на него Райнхарт, был не просто формой самовыражения; более опытный разведчик пытался отвлечь и успокоить своего младшего товарища, только что прошедшего через серьезные испытания. Он болтал, оберегая нервы молодого оперативника.

Двадцать минут спустя они – судя по внешнему виду, обыкновенные рабочие, – приближались к зданию американского посольства, мраморному особняку в стиле Шинкеля, потемневшему от сажи и копоти. От асфальта исходил знакомый запах глины. Белнэп завидовал кепке Райнхарта. Трое восточногерманских полицейских наблюдали за входом в посольство с противоположной стороны улицы, укутавшись в дождевики с капюшонами так, чтобы капли дождя не попадали на сигареты.

Когда двое американцев приблизились к зданию, Райнхарт приподнял нашивку на комбинезоне, открывая американскому часовому у бокового входа маленький синий кодовый значок. Тот быстро кивнул, и разведчики прошли за ограду. Белнэп ощутил лицом еще несколько крупных, тяжелых капель дождя; другие упали на асфальт, оставив на нем темные пятна. Массивные стальные ворота с лязгом захлопнулись. Еще совсем недавно смерть казалась неизбежной. Теперь же безопасность была абсолютной.

– Я только что подумал, что так и не ответил на самый первый вопрос, который ты мне задал, – сказал Белнэп своему долговязому спутнику.

– Друг ты мне или враг?

Белнэп кивнул.

– Что ж, давай согласимся, что мы с тобой друзья, – поддавшись внезапному порыву теплой признательности, сказал он. – Мне бы хотелось иметь побольше таких друзей, как ты.

Высокий разведчик одобрительно посмотрел на него.

– Одного может быть вполне достаточно, – улыбнувшись, ответил он.

Много лет спустя у Белнэпа появились основания задуматься о том, как короткая встреча может определить дальнейшую жизнь человека. Стать своеобразным водоразделом, разбившим жизнь на «до» и «после». Однако понять, осознать это можно, только оглядываясь назад. В то мгновение голова Белнэпа была заполнена одной горячей, но банальной мыслью: «Один человек сегодня спас мне жизнь» – как будто это событие лишь восстановило нормальный порядок вещей, как будто существовала возможность вернуться к тому, что было прежде. Он не знал – не мог знать, что его жизнь изменилась необратимым образом.

Не успели двое разведчиков зайти под навес, протянувшийся вдоль стены здания посольства, как по его поверхности забарабанил дождь, стекающий на землю сплошной стеной. Начался ливень.

Часть первая

Глава 1

Рим

Принято считать, что Рим построен на семи холмах. Яникул, самый высокий, является восьмым. В древности он был отдан культу Януса, двуликого бога входов и выходов. Тодду Белнэпу тоже пригодилась бы пара лиц. Занявший позицию на третьем этаже виллы на виа Анджело Мазина, тяжеловесном здании в стиле неоклассицизма с оштукатуренными фасадами, выкрашенными желтой охрой, и белыми колоннами, оперативник сверился с часами уже пятый раз за десять минут.

«Вот то, чем ты занимаешься», – постарался мысленно обнадежить себя он.

Однако спланировал он все совсем не так. Этого не мог предусмотреть никто. Белнэп бесшумно прошел по коридору – вымощенному, хвала господу, уложенной в прочный цементный раствор плиткой: можно было не опасаться скрипящих половиц. Во время работ по переустройству удалили все деревянные элементы отделки, которые оставались с прошлых работ по переустройству… а сколько таких переустройств пережило здание с момента своей постройки в начале восемнадцатого века? Вилла, возведенная рядом с акведуком Траяна, обладала впечатляющим прошлым. В 1848 году, в блистательные дни Революции, здесь размещалась ставка Гарибальди; предположительно именно тогда были расширены подвалы, в которых был устроен арсенал. В наши дни вилла снова обрела военное значение, хотя и в более гнусном смысле. Ее хозяином стал некий Халил Ансари, торговец оружием из Йемена. И не простой торговец оружием. Каким покровом таинственности ни была окутана его деятельность, аналитики ОКО установили, что Халил поставляет свой товар не только в Южную Азию, но и в Африку. Среди других торговцев смертью йеменец выделялся своей неуловимостью: как никто другой, он скрывал свои передвижения, свое местонахождение, свою личность. До самого недавнего времени.

Белнэп не смог бы выбрать более подходящий момент – или более неподходящий. За два десятилетия, проведенные на оперативной работе, он научился бояться удачи, которая приходит почти слишком поздно. Один раз такое случилось в самом начале его карьеры, в Восточном Берлине. Другой раз – семь лет назад, в Боготе. И то же самое снова происходило сейчас здесь, в Риме. Хорошее всегда приходит тройками, как насмешливо утверждал лучший друг Белнэпа Джаред Райнхарт.

Как было установлено, Ансари собирался в самое ближайшее время совершить крупную операцию с оружием, состоящую из нескольких одновременных сделок с участием различных сторон. По всем указаниям, речь шла о чем-то необычайно сложном и запутанном, – такую масштабную операцию, наверное, мог устроить один только Халил Ансари. Согласно данным, полученным от осведомителей, окончательное соглашение должно быть заключено как раз сегодня вечером, в ходе переговоров, участникам которых предстояло находиться на разных континентах. Однако использование защищенных линий связи и самого совершенного шифровального оборудования сводило на нет возможности простого перехвата и прослушивания. Но положение дел изменилось с открытием, совершенным Белнэпом. Если ему удастся установить подслушивающее устройство в нужном месте, Отдел консульских операций получит неоценимую информацию о принципах работы сети Ансари. В случае удачи вся преступная сеть будет разоблачена – и торговец смертью, ворочающий многими миллионами, предстанет перед судом.

Это была новость хорошая. Плохая же состояла в том, что Белнэпу удалось установить личность Ансари всего несколько часов назад. Уже не оставалось времени на то, чтобы подготовить скоординированную операцию. Времени не было вообще ни на что: ни на то, чтобы позаботиться о прикрытии, ни на то, чтобы получить одобрение начальства. У Белнэпа не было выбора, кроме как действовать в одиночку. Упустить подобную возможность было нельзя.

На пропуске с фотографией, приколотом к вязаной хлопчатобумажной рубашке Белнэпа, значилось имя «Сэм Нортон». Согласно документам, он был одним из архитекторов, которые занимались очередным этапом реставрационных работ, сотрудником британской строительной фирмы, осуществлявшей проект. Пропуск позволил ему попасть в дом, но все равно не смог бы объяснить, что Белнэп делает на третьем этаже. В частности, что он делает в личном кабинете Ансари. Если его застанут здесь, все будет кончено. Точно так же все будет кончено, если обнаружат охранника, которого Белнэп вывел из строя стрелой с наконечником, смазанным сильнодействующим снотворным, и запихнул в комнату уборщиц в конце коридора. Операции настанет конец. И самому Белнэпу тоже настанет конец.

Белнэп сознавал нависшую над ним угрозу, но не заострял на ней внимание. Она существовала где-то на задворках сознания, подобно правилам дорожного движения. Осматривая кабинет торговца оружием, Белнэп испытывал что-то вроде полной отрешенности; он видел себя со стороны, с позиции бесплотного, бесстрастного наблюдателя. Керамический элемент контактного микрофона можно спрятать… где? В вазе на письменном столе, в которой стоит орхидея. Ваза послужит естественным рупором, усиливающим акустический сигнал. Разумеется, ее осмотрят охранники йеменца во время регулярного обхода, но произойдет это только завтра утром. Специальный датчик нажатий клавиш – у Белнэпа был самый современный – будет регистрировать все сообщения, набранные с клавиатуры стационарного компьютера Ансари. Вдруг в наушнике, вставленном в ухо, прозвучал слабый писк – ответ на радиоимпульс, переданный крошечным датчиком, реагирующим на движение, который Белнэп скрытно установил в коридоре.

Неужели сейчас кто-то войдет в кабинет? Ничего хорошего в этом нет. Совсем ничего хорошего. Вот она, жуткая усмешка судьбы. Он почти целый год пытался обнаружить Халила Ансари. А сейчас самое страшное, если Халил Ансари обнаружит его.

Проклятие! Ансари не должен был возвращаться так скоро. Белнэп беспомощно огляделся по сторонам. В этой комнате, вымощенной марокканской плиткой, спрятаться негде, разве что в шкафу с филенчатой дверцей у дальнего конца письменного стола. Далеко не идеальное место. Белнэп быстро шагнул в шкаф и уселся на корточки на полу. Шкаф, жаркий и душный, был заставлен стойками гудящих компьютерных серверов. Белнэп стал отсчитывать секунды. Крошечный датчик, установленный в коридоре, мог среагировать на пробежавшего мимо таракана или мышь. Несомненно, тревога была ложной.

Увы, нет. Кто-то вошел в комнату. Всмотревшись в щели между филенками, Белнэп разглядел фигуру. Халил Ансари, человек, во всем стремящийся к скруглениям. Тело, состоящее из одних овалов, словно рожденное на уроке рисования в начальной школе. Даже короткая, аккуратно подстриженная бородка казалась круглой. Губы, уши, подбородок, щеки были полные, мягкие, округлые, похожие на подушки. Белнэп разглядел, что на Ансари был белый шелковый халат, свободно обмотанный вокруг его дородного тела. Торговец оружием рассеянно приблизился к письменному столу. Только острые глаза йеменца, резко выделяющиеся на фоне остальной внешности, пытливо оглядывали помещение, похожие на вращающийся над головой самурая меч. Неужели Ансари заметил незваного гостя? Белнэп рассчитывал на то, что его укроет темнота внутри шкафа. Впрочем, он много на что рассчитывал. Еще один просчет – и рассчитаются уже с ним.

Йеменец грузно опустился в кожаное кресло за столом, похрустел суставами, разминая пальцы, и быстро набрал на клавиатуре короткую последовательность знаков – вне всякого сомнения, пароль. Белнэп, неуютно скрюченный в три погибели в тесном шкафу, почувствовал, как протестующе заныли колени. Сейчас ему было уже далеко за сорок, и от юношеской гибкости остались одни воспоминания. Однако пошевелиться было нельзя; малейший шум тотчас же выдаст его присутствие. Эх, приди он на несколько минут раньше или Ансари – на несколько минут позже; тогда он успел бы установить датчик сканирования клавиатуры, который перехватил бы электронные импульсы, вырабатываемые нажатием клавиш. Но сейчас главная его задача заключалась в том, чтобы остаться в живых, пройти через это испытание. Анализировать неудачи и составлять донесения можно будет потом.

Усевшись в кресле поудобнее, торговец оружием ввел следующую последовательность команд, на этот раз уже медленно, внимательно. Отправка сообщений по электронной почте. Побарабанив пальцами по столу, Ансари нажал кнопку, вмонтированную в коробку, отделанную красным деревом. Возможно, он устраивал селекторное совещание через Всемирную паутину. Возможно, все совещание будет заключаться в обмене шифрованными сообщениями в стиле интернет-беседы. Можно было бы узнать так много полезного, если бы только… Сожалеть об упущенных возможностях было уже слишком поздно, но тем не менее Белнэп все равно бессильно кусал локти.

Он прекрасно помнил, какой торжествующий восторг испытал совсем недавно, когда ему наконец удалось выследить свою добычу. Первым его окрестил «ищейкой» Джаред Райнхарт, и заслуженное прозвище закрепилось за ним. Но хотя Белнэп действительно обладал особым даром разыскивать тех, кому хотелось бы затеряться бесследно, своему успеху он в значительной степени был обязан обыкновенному упорству, – хотя ему не удавалось убедить других, сам он это прекрасно сознавал.

Определенно, именно так Белнэпу удалось в конце концов выследить Халила Ансари, хотя до него целые команды разведчиков возвращались ни с чем. Однако остальные копали лишь до тех пор, пока их лопаты со звоном не натыкались на камень, после чего опускали руки, считая продолжение работ бессмысленным. Белнэп привык действовать иначе. Каждые розыски были для него особенными, не похожими на другие; каждый раз он полагался на сочетание логики и безрассудства, потому что смесь логики и безрассудства заложена в самой природе человека. Ни одного, ни другого самого по себе не может быть достаточно. Компьютеры в центральном управлении могли обрабатывать огромные базы данных, анализировать всю информацию, поступающую от пограничной охраны, Интерпола и других ведомств; однако вначале им нужно было объяснить, чтó искать. Бездушные машины можно запрограммировать на выискивание закономерности; но вначале им нужно четко определить, на какие именно закономерности требуется обращать внимание. И они никогда не смогут проникнуть в мысли человека, за которым охотятся. Ищейка выслеживает лисицу отчасти потому, что способна мыслить, как лисица.

Раздался стук в дверь, и, дождавшись приглашения, в комнату вошла молодая женщина – черные волосы, оливковая кожа, но, как предположил Белнэп, скорее итальянка, чем уроженка Ближнего Востока. Строгая черная с белым одежда не могла скрыть красоту женщины: от нее исходила свежераспустившаяся чувственность человека, лишь недавно в полной мере вступившего во владения тем, чем наделила его мать-природа. Женщина принесла серебряный поднос с чайником и небольшой чашкой. Чай с мятой, сразу же догадался по приятному запаху Белнэп. Торговец смертью приказал принести этот ароматный напиток. Йеменцы не привыкли вести дела без большого чайника чая с мятой, и Халил, готовясь совершить длинную цепочку сделок, показал себя истинным сыном своего народа. Белнэп с трудом сдержал улыбку.

Именно подобные мелочи и помогали ему выслеживать самую неуловимую добычу. Одним из последних был Гарсон Уильямс, ученый из ядерного центра в Лос-Аламосе, продававший секреты Северной Корее, а затем исчезнувший. ФБР безуспешно пыталось найти его в течение четырех лет. Белнэп, когда его наконец подключили к поискам, выследил Уильямса меньше чем за два месяца. Изучая протокол обыска, произведенного на квартире ученого-предателя, он обратил внимание на слабость Уильямса к «Мармиту», соленому дрожжевому паштету, популярному у англичан пожилого возраста и бывших подданных Британской империи. Уильямс пристрастился к «Мармиту» в бытность свою аспирантом в Оксфордском университете. Из протокола обыска Белнэп узнал, что Уильямс держал в кладовке целых три банки «Мармита». ФБР продемонстрировало свою дотошность, просветив рентгеном все найденные в квартире вещи и определив, что в них нет микротайника. Но Белнэп мыслил иными категориями. Беглый физик должен был скрыться в какой-нибудь из развивающихся стран, где учет и контроль ведется неряшливо; такое предположение было логичным, поскольку Северная Корея не обладала возможностями, для того чтобы обеспечить Уильямса качественными документами, которые выдержали бы проверку на Западе с его новейшими информационными технологиями. Поэтому Белнэп ознакомился с тем, куда Уильямс ездил отдыхать в отпуск, ища закономерности, пытаясь определить его предпочтения. Развешанные им сигнальные колокольчики могли показаться странными: они звонили, отмечая, что в определенном географическом месте некий человек продемонстрировал определенные предпочтения. Так, в маленькую, захудалую гостиницу была отправлена партия специфических продуктов; телефонный звонок якобы от словоохотливого сотрудника торговой компании, проверяющего, довольны ли обслуживанием клиенты, позволил установить, что на самом деле заказ поступил не от постояльца гостиницы, а от местного жителя. Доказательства, если все это можно назвать доказательствами, были до абсурдного шаткими; однако интуиция решительно твердила Белнэпу, что он на верном пути. Разыскав наконец Уильямса в рыбацком городке на побережье залива Аругам-бей, на восточном побережье Шри-Ланки, Белнэп отправился к нему один. Он шел на риск – но нельзя же было направлять отряд спецназа только на основании того, что какой-то американец заказал через соседнюю гостиницу упаковку «Мармита». Для того чтобы начать официальные действия, этого было недостаточно. Однако Белнэпу большего и не требовалось. Когда он в конце концов встретился с Уильямсом и сказал, зачем пришел, физик был едва ли не рад тому, что его нашли. Тропический рай, купленный такой дорогой ценой, оказался на поверку, как это нередко бывает, царством бесконечной скуки, сводящим с ума своим однообразием…

Йеменец снова застучал по клавиатуре. Затем, взяв сотовый телефон – несомненно, со встроенной микросхемой шифрования, – Ансари кому-то позвонил и произнес несколько фраз по-арабски. Его голос, хотя и совершенно размеренный, наполнился повелительными нотками. Последовала долгая пауза, после чего Ансари перешел на немецкий.

Завершив разговор по телефону, Ансари мельком взглянул на служанку, наливавшую чай в чашку, и та улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы. Однако, как только торговец оружием отвернулся, снова погрузившись в работу, улыбка исчезла с лица девушки, словно камешек, брошенный в пруд. Выполнив свои обязанности, служанка бесшумно удалилась: вышколенная прислуга, умеющая оставаться незаметной.

Долго ли еще ждать?

Ансари поднес крошечную чашку ко рту и отпил маленький глоток, наслаждаясь напитком. Затем снова заговорил в телефон, на этот раз по-французски: «Да-да, все прошло строго по графику». Обыкновенная фраза, лишенная чего-либо конкретного. Оба собеседника знали, о чем идет речь; им не было необходимости уточнять, что имеется в виду. Воротила черного рынка оружия отключил телефон и набрал с клавиатуры еще одно сообщение. Потом снова отпил чай, поставил чашку и – все произошло внезапно, словно сердечный приступ. Ансари охватила дрожь, он повалился вперед лицом на клавиатуру и застыл неподвижно, очевидно, лишившись сознания. Мертвый?

Этого не может быть!

Однако это было так.

Дверь в кабинет снова открылась; вернулась служанка. Как поступит она, увидев это жуткое зрелище? Впадет в панику, поднимет тревогу?

На самом деле девушка была нисколько не удивлена. Двигаясь быстро, но бесшумно, она приблизилась к бесчувственному Ансари, положила палец на горло и, пощупав пульс, судя по всему, ничего не нашла. Затем девушка натянула белые хлопчатобумажные перчатки и усадила торговца оружием так, чтобы казалось, будто он просто отдыхает, откинувшись на спинку кресла. После чего подошла к клавиатуре и поспешно набрала короткое сообщение. И, наконец, забрала чашку и чайник, поставила их на поднос и покинула кабинет. Тем самым скрыв орудие смерти.

Халил Ансари, один из самых могущественных торговцев оружием на земле, только что был убит – прямо на глазах у Белнэпа. Если быть точным, отравлен. И кем… молодой служанкой-итальянкой.

Оглушенный, Белнэп поднялся во весь рост, распрямляя затекшие члены. В голове у него стоял шум радиоприемника, настроенного на частоту между двумя станциями. Такого развития событий он никак не ожидал.

И вдруг прозвучал тихий электронный зуммер. Это был сигнал устройства внутренней связи, которое стояло на столе Ансари.

Проклятие, только этого еще не хватало! В самое ближайшее время поднимется тревога. И как только это произойдет, дороги отсюда больше не будет.

Бейрут, Ливан

Когда-то этот город называли ближневосточным Парижем, точно так же как Сайгон провозглашали индокитайским Парижем, а раздираемый междоусобными распрями Абиджан – Парижем африканским: как оказалось, этот титул был не столько честью, сколько проклятием. Теперь здесь не жили, а выживали.

Бронированный лимузин «Даймлер» плавно продвигался по запруженной вечерним часом «пик» улице Маарад в беспокойном деловом центре города, известном под названием Центрального квартала Бейрута. Фонари отбрасывали на пыльные улицы резкие пятна света, похожие на лужицы наледи. «Даймлер» миновал площадь Звезды – когда-то скопированную со своей знаменитой парижской тезки, а ныне превратившуюся в обычный перекресток, запруженный машинами, – и заскользил по улицам Старого города, где отреставрированные особняки времен Оттоманской империи и французского мандата соседствовали с современными административными зданиями. Дом, перед которым наконец остановился лимузин, оказался совершенно непримечательным: тускло-коричневое семиэтажное здание, похожее на десятки таких же в округе. Профессиональному взгляду широкие наружные рамы вокруг окон лимузина сообщили бы о том, что стекла пуленепробиваемые, однако в этом тоже не было ничего необычного. В конце концов, это ведь Бейрут. Не было ничего необычного и в двух здоровенных телохранителях – одетых в темно-коричневые поплиновые костюмы свободного покроя, который предпочитают те, чей обыкновенный наряд требует помимо галстука кобуры под мышкой, – вышедших из машины, как только она остановилась. Опять же, это ведь Бейрут.

Ну а что насчет пассажира? Наблюдательный человек сразу же подметил бы, что пассажир, высокий, холеный, облаченный в дорогой, но мешковатый серый костюм, не был гражданином Ливана. Его национальная принадлежность не вызывала никаких сомнений: он все равно что размахивал звездно-полосатым флагом.

Водитель подобострастно распахнул дверь, и американец беспокойно огляделся по сторонам. Лет пятидесяти с небольшим, подтянутый, он излучал въевшуюся в плоть заносчивую самоуверенность посредника из самого могущественного государства на планете – и в то же время тревогу человека, попавшего в незнакомый город. Жесткий чемоданчик у него в руках подсказал бы дополнительную зацепку – или же просто породил бы дополнительные вопросы. Один из телохранителей, тот, что пониже ростом, первым зашел в дом. Второй, неустанно озираясь по сторонам, остался с высоким американцем. Нередко телохранители и тюремщики бывают так похожи друг на друга.

В вестибюле американца встретил ливанец с улыбкой на постоянно дергающемся лице и зализанными назад черными волосами, казалось, уложенными с помощью сырой нефти.

– Мистер Маккиббин? – спросил он, протягивая руку. – Росс Маккиббин?

Американец кивнул.

– Я Мухаммад, – таинственным шепотом представился ливанец.

– По-моему, – пробурчал американец, – в этой стране все Мухаммады.

Смущенно улыбнувшись, встречающий провел гостя через эскорт вооруженных охранников. Это были рослые, косматые мужчины с автоматическими пистолетами в отполированных до блеска кобурах на поясе, с настороженными глазами и обветренными лицами, люди, знающие, как легко уничтожить цивилизованный мир, потому что это происходило у них на глазах, и поэтому решившие примкнуть к чему-то более незыблемому: торговле.

Американца провели на второй этаж в вытянутое помещение с отштукатуренными стенами. Оно было обставлено на манер гостиной, с обитыми гобеленом уютными креслами и низкими столиками, уставленными чайниками и кофейниками, но показная неформальность не скрывала тот факт, что это место предназначалось для работы, а не для отдыха. Охранники остались за дверью, в некоем подобии приемной; внутри американца ждали с десяток местных бизнесменов.

Человека, которого звали Росс Маккиббин, встретили озабоченными улыбками и торопливыми рукопожатиями. Собравшихся ждали дела, и всем было известно, что американцы терпеть не могут традиционных арабских любезностей и витиеватых речей.

– Мы крайне признательны вам за то, что вы изыскали возможность встретиться с нами, – сказал один из присутствующих, которого представили как владельца двух кинотеатров и сети бакалейных магазинов в Бейруте.

– Вы оказываете нам честь своим присутствием, – подхватил второй коммерсант.

– Я являюсь лишь представителем, посланником, – небрежно ответил американец. – Считайте меня посредником. Есть люди, имеющие деньги, и есть люди, нуждающиеся в деньгах. И моя задача заключается в том, чтобы свести первых со вторыми. – Его улыбка захлопнулась, словно телефон-«раскладушка».

– Зарубежным инвесторам весьма сложно проникать на наш рынок, – вставил один из местных бизнесменов. – Но мы не из тех, кто заглядывает дареному коню в зубы.

– Я вам не дареный конь, – возразил американец.

Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, шагнул ближе к двери. Теперь он мог не только слышать, но и видеть.

В любом случае, сторонний наблюдатель без труда разобрался бы, олицетворением каких сил являлись собравшиеся в комнате. Американец, несомненно, был одним из тех посредников, кто зарабатывает на жизнь, выискивая лазейки в международном праве по поручению сторон, вынужденных действовать тайно. В настоящий момент он предоставлял иностранный капитал группе местных бизнесменов, которые, отчаянно нуждаясь в оборотных средствах, вынуждены были закрывать глаза на источник их происхождения.

– Мистер Йорум, – резко произнес Маккиббин, поворачиваясь к человеку, до сих пор хранившему молчание, – вы ведь банкир, не так ли? Какие, на ваш взгляд, возможности открываются здесь передо мной?

– По-моему, каждый из присутствующих здесь с готовностью станет вашим партнером, – ответил банкир, чье приплюснутое лицо и крошечные ноздри напоминали голову лягушки.

– Надеюсь, вы благосклонно отнесетесь к компании «Мансур энтерпрайзиз», – вмешался один из бизнесменов. – Капиталы оборачиваются у нас очень быстро, принося неплохой доход. – Он умолк, ошибочно истолковав неодобрительные взгляды остальных присутствующих как проявление недоверия. – Честное слово, вся наша отчетность прошла тщательную аудиторскую проверку.

Маккиббин устремил ледяной взгляд на представителя «Мансур энтерпрайзиз».

– Аудиторскую проверку? Те, чьи интересы я представляю, предпочитают более свободное обращение с бухгалтерской документацией.

С улицы донесся визг тормозов. Никто из присутствующих не обратил на него внимания.

Ливанец вспыхнул.

– Ну, разумеется. Уверяю вас, мы подходим к ведению отчетности очень разносторонне.

Никто не употреблял термин «отмывание денег», в этом не было необходимости. Не нужно было разъяснять цель этой встречи. Иностранные предприниматели, обладающие значительными объемами неучтенных наличных, хотели вложить свои деньги в вольготную экономику таких стран, как Ливан, где они, перетекая из одной подставной фирмы в другую, превращались бы на выходе в честно заработанную прибыль. Бóльшая часть вернется к молчаливым партнерам, кое-что можно будет оставить себе. В этой комнате алчность и страх были буквально осязаемы на ощупь.

– Меня начинают мучить сомнения, не теряю ли я здесь напрасно свое время, – скучающим тоном продолжал Маккиббин. – Мы говорим о соглашениях, основанных на доверии. А доверие невозможно без полной откровенности.

Медленно моргнув, банкир осмелился изобразить улыбку земноводного.

Натянутая тишина была нарушена топотом группы людей, быстро поднимающихся по широкой лестнице. Опоздавшие участники какой-то другой встречи? Или… или кто-то еще?

Досужие гадания прервал резкий, частый треск очередей из автоматического оружия. Сперва он показался хлопками фейерверка, но фейерверк продолжался слишком долго – и слишком громко. Послышались пронзительные крики, сливающиеся в хоре ужаса. И тотчас же этот ужас выплеснулся и в зал совещаний, подобно обезумевшей ярости. В комнату ворвались люди с лицами, закутанными арабскими платками-куфиями, поливая ливанских бизнесменов из «калашниковых».

В считаные мгновения зал стал ареной кровавого побоища. Казалось, маляр в раздражении выплеснул на оштукатуренные стены банку алой краски; распростертые на полу тела превратились в промокшие под красным дождем манекены.

Совещание закончилось.

Рим

Стремительно выскочив из кабинета, Тодд Белнэп, держа в руках папку с чертежами, пошел по длинному коридору. Теперь ему придется положиться исключительно на наглость. О запланированном пути отхода – вниз во внутренний дворик и через грузовой люк – можно забыть: на это потребуется много времени, а времени у него сейчас не было. Выбора не оставалось – он вынужден был идти кратчайшим путем.

Дойдя до конца коридора, Белнэп остановился, увидев на лестничной площадке внизу двух охранников, совершавших обход. Затаившись в дверном проеме, он постоял несколько минут, дожидаясь, когда охранники пройдут мимо. Затихающие шаги, позвякивание связки ключей, захлопнувшаяся дверь: удаляющиеся звуки.

Бесшумно вернувшись на лестницу, Белнэп мысленно просмотрел запечатленные в памяти чертежи и, отыскав узкую дверь справа на площадке, открыл ее. За ней должен был находиться проход, ведущий к черной лестнице; этот путь позволит обойти стороной главный этаж виллы, что уменьшит риск быть обнаруженным. Но, еще переступая через порог, Белнэп почувствовал что-то неладное. Тревога накатилась до того, как он смог найти ей осознанное объяснение: громкие голоса, топот резиновых каблуков по каменным плитам пола. Люди бежали, а не шли шагом. Нарушение привычного распорядка. Что означало: смерть Халила Ансари обнаружена. Что означало: теперь меры безопасности на вилле многократно усилены. Что означало: шансы на спасение испаряются с каждой минутой, проведенной здесь.

А может быть, уже слишком поздно? Сбегая по лестнице, Белнэп услышал громкое жужжание, и на лестничной площадке внизу захлопнулась на электронный замок стальная решетка. Кто-то привел в действие единую охранную систему, которая перекрыла все входы и выходы из здания, в том числе и обусловленные требованиями пожарной безопасности. Неужели он оказался запертым на лестничном пролете? Вернувшись бегом наверх, Белнэп дернул ручку двери, ведущей на следующий этаж. Ручка повернулась, и он, толкнув дверь, шагнул вперед.

Прямиком в ловушку.

Левую руку ему стиснули стальные пальцы, в спину больно воткнулось дуло пистолета. Судя по всему, его присутствие выдал датчик, реагирующий на тепло. Выкрутив голову, Белнэп заглянул в гранитные глаза человека, схватившего его за руку. То есть пистолет держал второй, невидимый охранник. Эта позиция была второстепенной, и, следовательно, охранник, занимавший ее, подчинялся тому, который стоял рядом с Белнэпом.

Белнэп присмотрелся к нему внимательнее. Смуглый, темноволосый, гладко выбритый, лет сорока с небольшим – возраст, когда жизненный опыт дает максимальные преимущества, еще не умаленные потерей физического здоровья. С юнцом, обладающим накачанной мускулатурой, но не имеющим опыта, справиться еще можно, как и с престарелым ветераном. Однако по движениям этого охранника Белнэп понял, что тот досконально знает свое дело. На лице у него не было ни излишней самоуверенности, ни страха. Такой противник был очень опасен: сталь, закаленная нагрузкой, но еще не знающая усталости.

Обладая могучим телосложением, охранник при этом двигался легко и быстро. Его лицо состояло из плоскостей и углов: нос с расплющенной переносицей, несомненно, сломанный в молодости, массивный лоб, слегка выступающий над глазами рептилии – глазами хищника, изучающего поверженную добычу.

– Эй, послушайте, я не знаю, что тут у вас происходит, – начал Белнэп, стараясь сойти за перепуганного рабочего. – Я архитектор, проверяю, как выполняется контракт на реставрацию. Это ведь моя работа, разве не так? Послушайте, свяжитесь с нашей конторой, и все будет сразу же улажено.

Охранник, ткнувший ему в спину пистолет, теперь шел рядом, справа от него: лет двадцати с небольшим, гибкий, подвижный, темные волосы под «ежик», впалые щеки. Он постоянно переглядывался со вторым охранником, который, судя по всему, из них двоих был старшим. Ни тот, ни другой не удостоили болтовню Белнэпа ответом.

– Быть может, вы не говорите по-английски, – продолжал тот. – Наверное, вот в чем вся беда. Dovrei parlare in italiano…[3]

– Твоя беда не в том, что я не понимаю, – крепче стиснув Белнэпу руку, с легким акцентом произнес по-английски старший охранник. – Твоя беда в том, что я все понимаю.

По его произношению Белнэп заключил, что это уроженец Туниса.

– Но в таком случае…

– Ты хочешь говорить? Замечательно. А я хочу слушать. Но не здесь. – Остановившись на мгновение, охранник заставил рывком остановиться и своего пленника. – А в нашей прекрасной stanza per gli interrogatori.[4] В комнате для переговоров. В подвале. Туда мы сейчас и направляемся.

У Белнэпа внутри все оборвалось. Ему было прекрасно известно, чтó это за комната, – он изучил ее на чертежах, выяснил, как она устроена и оснащена, еще до того, как убедился в том, что владельцем виллы является Ансари. Выражаясь простым языком, это была комната пыток, оснащенная всем необходимым. В технических характеристиках здания значилось: «totalemente insonorizzanto», абсолютная звуконепроницаемость. Как установил Белнэп, звукоизоляционные материалы были специально заказаны в Нидерландах. Полная акустическая непроницаемость была достигнута за счет толщины стен, а также за счет ее изоляции от остального здания: изнутри комната была отделана плотным полимером, изготовленным на основе кварцевого песка и полихлорвинила; дверной проем закрывал уплотнитель из прочной резины. Находясь в комнате, можно было кричать, надрывая легкие, и эти крики были совершенно неслышны за ее пределами, всего в нескольких шагах. Звукоизоляция гарантировала это.

Оборудование, имеющееся в комнате в подвале, гарантировало крики.

Злодеи всегда стремятся полностью присвоить себе право наслаждаться своими деяниями; Белнэп знал это еще по Восточному Берлину, где двадцать с лишним лет назад впервые столкнулся с подобным. Среди истинных ценителей жестокости «уединенность» является чем-то вроде общего девиза; уединенность позволяет укрывать варварство в самом сердце цивилизованного общества. Но Белнэп понимал и другое. Если его отведут в stanza per gli interrogatori, все будет кончено. Это будет конец для операции и конец для него самого. Спастись оттуда уже нельзя. Лучше оказать сопротивление, каким бы рискованным оно ни было, чем безропотно позволить отвести себя туда. На стороне Белнэпа было лишь одно преимущество: он это знал, в то время как охранники не догадывались о том, что он это знает. Испытывать большее отчаяние, чем думают о тебе враги, – очень тонкая соломинка. Но Белнэп был готов работать с тем, что имел.

Он натянул на лицо выражение тупой признательности.

– Вот и отлично, – сказал он. – Замечательно. Я понимаю, у вас тут секретность на высшем уровне. Поступайте, как считаете нужным. Я с радостью отвечу на все ваши вопросы там, где скажете. Но… извините, как вас зовут?

– Зови меня Юсуфом, – ответил тот из охранников, который был главным, и даже в этих простых словах прозвучало что-то беспощадное.

– Но, Юсуф, говорю сразу: вы совершаете ошибку. Со мной вам ничем не поживиться.

Белнэп ссутулился, опустил плечи, стараясь казаться физически более невзрачным. Разумеется, охранники не поверили его заверениям. Но ему требовалось любой ценой скрыть от них то, что он это понимает.

Возможность представилась, когда охранники решили сократить путь, проведя своего пленника не по бетонной черной лестнице, а по парадной лестнице – широкой, величественной, со ступенями из белого известняка, застеленными персидской ковровой дорожкой. Увидев огни уличных фонарей, пробивающиеся через запотевшие окна по обеим сторонам от массивной входной двери, Белнэп мгновенно принял решение. Один шаг, второй, третий – он выдернул руку из железных пальцев охранника, изображая раненое достоинство, и охранник даже не потрудился отреагировать на это. Попавшая в клетку птица беспомощно билась о стальные прутья.

Белнэп повернулся к Юсуфу, словно пытаясь снова завязать разговор, и перестал следить за тем, куда поставить ногу. Сбегающая вниз по ступеням ковровая дорожка была мягкая, на толстой основе; это окажется кстати. Четвертый шаг, пятый, шестой: Белнэп споткнулся так убедительно, как только смог, притворяясь, что наступил мимо ступеньки. Повалившись вперед, он плавно упал на расслабленное левое плечо, при этом скрытно смягчая удар правой рукой.

– Проклятие! – вскрикнул Белнэп и, изображая полную растерянность, скатился вниз еще на пару ступеней.

– Vigilanza fuori![5] – пробормотал своему напарнику тот охранник, который назвал себя Юсуфом, – опытный, прошедший огонь и воду.

У охранников будут считаные секунды на то, чтобы решить, как себя вести: задержанный обладает ценностью – цену имеет информация, которую можно из него вытянуть. Если убить его в такой неподходящий момент, это может обернуться нежелательными упреками. С другой стороны, для того чтобы выстрелом только ранить, а не убить, нужно целиться очень тщательно, что особенно трудно, когда цель находится в движении.

А Белнэп находился в движении. Прекратив падение, он расправил плечи и, распрямив сжатые тугими пружинами икроножные мышцы, оттолкнулся от ступени, словно от стартовой колодки, и помчался к входной двери, выполненной в древнегреческом стиле. Однако целью его являлась не дверь; она тоже заперта на мощный электрический магнит.

В самое последнее мгновение Белнэп повернул в сторону – к узорчатому окну шириной два фута, в котором отражались, только в уменьшенном виде, силуэты двери. Городские власти Рима запретили менять внешний облик виллы, и это требование относилось в том числе и к стеклянному витражу. В проекте на реконструкцию значилось, что в конечном счете витраж будет заменен на точно такой же, но только выполненный из специального метакрилового пластика, пуленепробиваемого и небьющегося; однако пройдут еще месяцы, прежде чем копия, в работе над которой примут участие художники и инженеры, будет готова. А сейчас Белнэп бросил свое тело на простое стекло, выставив вперед бедро и отвернувшись, чтобы уберечь лицо от порезов, и…

Витраж с громким хлопком вылетел из рамы и разбился вдребезги о каменные плиты улицы. Элементарная физика: энергия движения пропорциональна массе тела, помноженной на квадрат его скорости.

Быстро поднявшись с земли, Белнэп побежал по мощенной камнем дорожке перед виллой. Однако преследователи отстали от него лишь на какие-то мгновения. Он услышал топот их ног – и выстрелы. Белнэп принялся метаться из стороны в сторону, чтобы не дать охранникам возможность прицелиться. Темноту у него за спиной ослепительными протуберанцами разрывали вспышки выстрелов. Пули отражались от мраморных изваяний, украшавших двор перед виллой. Пытаясь увернуться от прицельного огня, Белнэп молил о том, чтобы его не зацепил случайный рикошет. Жадно глотая воздух, обезумевший от напряжения, не имея времени оценить полученные травмы, он круто повернул влево и, рванув к кирпичной стене, обозначавшей границу владений, перескочил через нее. Острые шипы колючей проволоки вцепились ему в одежду, вырывая из нее клочья. Проносясь через садики примыкающих друг к другу консульств и маленьких музеев, выстроившихся вдоль виа Анджело Мазина, Белнэп думал о том, что левая щиколотка скоро начнет стрелять резкой болью, что мышцы и суставы заноют, протестуя против подобного бесцеремонного обращения. Однако пока что нахлынувший адреналин отключил цепи, отвечающие за распространение болей по организму. И Белнэп был этому очень рад. И еще он был рад кое-чему другому.

Тому, что остался жив.

Бейрут

В зале совещаний стояло зловоние продырявленных человеческих тел, извергнувших свое содержимое: приторный запах крови, смешанный с запахами пищеварительного тракта и кишечника. Это была вонь скотобойни, надругательство над органами обоняния. Оштукатуренные стены, изнеженная плоть, дорогие ткани – все было пропитано сиропом кровопускания.

Тот из телохранителей американца, что пониже ростом, чувствовал, как по груди разливается обжигающая боль, – пуля попала ему в плечо и, вероятно, задела легкое. Однако он оставался в сознании. Чуть раздвинув веки, телохранитель смотрел на картину кровавого побоища, на расхаживающих по залу людей, укутанных в куфии. Из участников совещания в живых остался лишь тот, кто называл себя Россом Маккиббином. Оглушенный неожиданностью случившегося, парализованный страхом, он стоял, озираясь по сторонам. Один из убийц грубо натянул американцу на голову брезентовый мешок грязно-коричневого цвета, после чего нападавшие гурьбой высыпали на лестницу, уводя своего пленника с собой.

Телохранитель судорожно дышал, беспомощно наблюдая за тем, как его поплиновый пиджак медленно темнеет от крови. С улицы донесся приглушенный гул заработавшего двигателя. Раненый дополз до окна и успел увидеть, как американца, уже со связанными руками, грубо запихнули в кузов микроавтобуса – и микроавтобус с ревом скрылся в пыльной ночи.

Облаченный в поплиновый костюм телохранитель достал из потайного внутреннего кармана крошечный сотовый телефон. Этим средством связи следовало пользоваться только в крайнем случае: его начальник из Отдела консульских операций особо подчеркнул это. Толстым пальцем, мокрым и липким от артериальной крови, телохранитель набрал последовательность из одиннадцати цифр.

– Химчистка Гаррисона, – ответил скучающий голос.

Раненый глотнул воздух, пытаясь наполнить кислородом простреленные легкие, и заговорил:

– Поллукс захвачен в плен.

– Повторите? – мгновенно очнулся голос.

Американской разведке требовалось, чтобы телохранитель повторил свое сообщение, возможно, для того чтобы идентифицировать его голос по речевому спектру, и раненый в поплиновом костюме сделал все так, как его просили. Необходимости уточнять время и местонахождение не было; в телефон было встроено устройство Джи-пи-эс.[6] Это устройство армейского образца, которое предоставляло не только электронную подпись даты и времени, но и местоположение в горизонтальной системе координат с точностью до девяти футов. Следовательно, в штаб-квартире сразу узнали, где находился Поллукс в тот момент, когда его похитили.

Но куда его увезли?

Вашингтон

– Тысяча чертей! – проревел разъяренный начальник оперативного отдела. От гнева у него на шее вздулись бугорки мышц.

Сообщение было получено специальным отделением УРИ, Управления разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, и уже через шестьдесят секунд оно заняло верхнюю строчку в списке первоочередных дел. Отдел консульских операций гордился своей гибкостью и оперативностью, чем выгодно отличался от бюрократической медлительности более крупных разведывательных ведомств. А высшее руководство ОКО ясно дало понять, что работа Поллукса имеет высший приоритет.

Стоявший на пороге кабинета начальника оперативного отдела младший оперативный сотрудник – кожа цвета кофе с молоком, черные волнистые волосы, густые и жесткие, – вздрогнул, словно это ругательство относилось к нему самому.

– Проклятие! – выкрикнул начальник оперативного отдела, с грохотом ударяя кулаком по столу.

Отодвинув кресло назад, он встал. У него на виске задергалась жилка. Его звали Гарет Дракер, и хотя он смотрел на младшего оперативного сотрудника, стоявшего в дверях, он его не видел. Еще не видел. Наконец взгляд Дракера сфокусировался на смуглом молодом офицере.

– Какая у нас картина? – спросил он голосом врача «Скорой помощи», проверяющего данные о частоте пульса и давлении.

– Мы получили сообщение только что.

– Если точнее, что значит «только что»?

– Около полутора минут назад. От нашего человека, у которого сейчас дела тоже очень плохи. Мы решили, эту новость вам нужно сообщить как можно скорее.

Дракер нажал кнопку внутреннего коммутатора.

– Вызовите Гаррисона, – приказал он невидимому секретарю.

Дракера, при его пяти футах восьми дюймах худого, даже тощего, один из коллег как-то сравнил с парусником: хоть и хрупкий на вид, он раздувается, поймав попутный ветер. И как раз сейчас Дракер поймал попутный ветер и расправил паруса – выпятил грудь, раздул щеки, и даже его глаза, казалось, вылезали за пределы прямоугольных очков без оправы. Его поджатые губы стали короткими и толстыми, похожими на проколотого дождевого червя.

Младший оперативный сотрудник отступил в сторону, пропуская дородного мужчину лет шестидесяти, быстрым шагом вошедшего в кабинет Дракера. Лучи вечернего солнца, пробиваясь через жалюзи, омывали золотистым светом дешевую казенную мебель – письменный стол с клееной столешницей, столик с облупившимся шпоном, видавшие виды стеллажи из эмалированной стали, стулья, обитые выцветшим бархатом, который когда-то был зеленым и до сих пор сохранил подобие этого оттенка. Синтетический ковер с самого начала цветом и фактурой напоминал грязь – торжество если не стиля, то мимикрии. И десятилетие ежедневного топтания почти никак не сказалось на его внешнем виде.

Дородный мужчина, вывернув шею, покосился на младшего оперативного сотрудника.

– Гомес, правильно?

– Гомс, – поправил его тот. – В один слог.

– Это чтобы сбить врагов с толку, – с горечью произнес вошедший, словно снисходительно отмечая отсутствие вкуса. Это был Уилл Гаррисон, старший оперативный сотрудник, куратор бейрутского отделения.

Смуглые щеки молодого офицера тронулись краской.

– Не буду вам мешать.

Гаррисон бросил вопросительный взгляд на Дракера, и тот кивнул.

– Останься. У нас будут к тебе вопросы.

Гомс прошел в кабинет с робким выражением ученика, вызванного к директору. Потребовался еще один нетерпеливый жест со стороны Дракера, чтобы он присел на один из зеленых – вроде бы зеленых, когда-то бывших зелеными, скорее зеленых, чем каких-либо других, стульев.

– Какими будут наши действия? – спросил Гаррисона Дракер.

– Когда тебя бьют ногой по яйцам, ты сгибаешься пополам. Вот какими будут наши действия.

– Значит, мы вляпались в дерьмо. – Теперь, когда ветер ярости выдохся, Дракер выглядел таким же усталым и побитым, как все остальные. И, несомненно, пробыв в должности начальника оперативного отдела всего четыре года, он еще не успел к этому привыкнуть.

– По самые уши. – Уилл Гаррисон держался с Дракером вежливо, но его отношение никак нельзя было назвать уважительным. За его плечами было больше лет работы в ОКО, чем у какого-либо другого руководителя старшего звена; и за эти годы он скопил огромный запас опыта и нужных связей, который нередко оказывался неоценимым. Гомс знал, что время его нисколько не смягчило. Жесткий и крутой, Гаррисон если и изменился, то только стал еще жестче и круче. Если бы существовала шкала крутости, он измерялся бы самыми верхними значениями. У него были долгая память, короткое терпение, выпирающий вперед подбородок, который в минуты раздражения выпирал еще больше, и темперамент, начинавшийся с отметки «легкое недовольство» и становившийся только хуже.

Когда Гомс учился в колледже в Ричмонде, он однажды купил подержанную машину со сломанным радиоприемником. Ручку настройки заклинило на станции, передающей лишь тяжелый рок, а ручка громкости сломалась где-то на среднем уровне так, что ее можно было только прибавлять. Если не брать в счет тяжелый рок, Гаррисон напоминал Гомсу этот приемник.

Очень неплохо было также то, что Дракера мало интересовали ритуалы служебной иерархии. Все коллеги Гомса сходились во мнении, что самым кошмарным начальником является классический тип «лизать всех, кто выше, лягать всех, кто ниже». Гаррисон лягал всех, кто ниже, но он не лизал тех, кто выше, а Дракер, если и лизал тех, кто выше, не лягал тех, кто ниже. И каким-то чудом у них что-то получалось.

– Ублюдки стащили с него ботинки, – сказал Дракер. – Вышвырнули их на обочину. Так что на передатчике Джи-пи-эс можно поставить крест. Мы имеем дело не с дураками.

– Матерь божья, – пробормотал Гаррисон, затем, бросив взгляд на Гомса, рявкнул: – Кто?!

– Неизвестно. По словам нашего человека на месте…

– Что? – чуть ли не подпрыгнул Гаррисон.

– По словам нашего агента, похитители ворвались на встречу с участием…

– Я прекрасно знаю, черт побери, что это было за совещание, – оборвал его Гаррисон.

– Так или иначе, все было сработано четко и быстро. Злоумышленники натянули Поллуксу мешок на голову, швырнули его в машину и скрылись в неизвестном направлении.

– Злоумышленники… – подавленно повторил Гаррисон.

– О похитителях нам почти ничего неизвестно, – сказал Гомс. – Они действовали быстро и очень жестоко. Перестреляли всех, кого увидели. Лица закрыты, вооружены автоматическим оружием. – Гомс пожал плечами. – Арабские боевики. Я так полагаю.

Гаррисон посмотрел на молодого офицера так, как энтомолог с длинной иголкой в руках разглядывает любопытный экземпляр насекомого.

– Значит, ты так полагаешь?

Дракер повернулся к куратору бейрутского отделения.

– Давай пригласим сюда Окшотта. – Он пролаял распоряжение в коммутатор внутренней связи.

– Да я так, просто хотел сказать, – пробормотал Гомс, стараясь сдержать дрожь в голосе.

Гаррисон сложил руки на груди.

– Нашего парня захватили в Бейруте. Ты высказываешь предположение, что это дело рук арабских боевиков. – Он говорил подчеркнуто раздельно. – Готов поспорить, ты член Фи-бета-каппы.[7]

– Греческий я не учил, – растерянно пробормотал Гомс.

Гаррисон с присвистом фыркнул.

– Желторотый юнец, черт побери. Если бы похищение произошло в Пекине, ты бы заявил, что за этим стоят китайцы. Есть самоочевидные вещи. Если я спрошу тебя, на какой машине уехали похитители, не вздумай ответить «на такой, у которой четыре колеса». Это понятно, твою мать?

– Это был микроавтобус, темно-зеленый, покрытый пылью. Окна занавешены. Наш человек предположил, что это «Форд».

В кабинет вошел высокий, тощий мужчина с вытянутым лицом и нимбом седеющих волос. Твидовый пиджак в «елочку» свободно болтался вокруг его узкого торса.

– Итак, кто отвечал за эту операцию? – спросил Майк Окшотт, заместитель директора ОКО по аналитической разведке. Плюхнувшись еще в одно из скорее зеленых, чем каких-либо еще, кресел, он сложил свои длинные, вытянутые руки и сплел тощие ноги, словно армейский перочинный нож швейцарского производства.

– Сам прекрасно знаешь кто, – проворчал Гаррисон. – Я.

– Ты курировал операцию, – с пониманием дела поправил Окшотт, пристально глядя на него. – А кто ее разработал?

Широкоплечий здоровяк пожал плечами.

– Я.

Старший аналитик продолжал смотреть на него.

– Ну, мы с Поллуксом, – снова пожал плечами Гаррисон, признавая свое поражение. – В основном Поллукс.

– Уилл, снова из тебя приходится тянуть клещами каждое слово, – заметил Окшотт. – У Поллукса блестящая голова. И незачем подвергать его ненужному риску. Учти это на будущее. – Взгляд на Дракера. – Каков был план на игру?

– Поллукс разрабатывал свою легенду на протяжении четырех месяцев, – сказал Дракер.

– Пяти месяцев, – поправил Гаррисон. – Согласно легенде, он был Россом Маккиббином, американским бизнесменом, предпочитавшим заниматься не слишком чистыми делами. Посредником, который искал возможности отмывать деньги наркомафии.

– Эта наживка подходит для ловли мелкой рыбешки. Поллукс охотился на крупную добычу.

– Совершенно верно, черт побери, – подтвердил Дракер. – У Поллукса были далеко идущие планы. Рыба ему была не нужна. Он искал других рыбаков. И приманка ему требовалась только для того, чтобы занять место на берегу.

– Так, общую картину я понял, – сказал Окшотт. – Дело Джорджа Хабаша, часть два.

Старшему аналитику не нужно было объяснять, что он имел в виду. В начале семидесятых годов прошлого века лидер палестинского сопротивления Джордж Хабаш, известный под кличкой Врач, устроил в Ливане тайное совещание с участием главарей террористических организаций, действовавших в самых разных странах мира, в том числе испанской ЭТА, японской «Красной армии», банды Баадера-Майнхоффа из Западной Германии и Фронта освобождения Ирана. В последующие годы организация Хабаша и Ливан вообще стали тем местом, куда съезжались террористы со всего земного шара в поисках оружия. Чехословацкий пистолет-пулемет «Скорпион», из которого был убит Альдо Моро,[8] был куплен на ливанском рынке оружия. Когда главаря итальянской революционно-экстремистской организации «Автономия» задержали с двумя ракетами «Стрела» класса «земля – воздух» советского производства, Народный фронт освобождения Палестины заявил о том, что ракеты являются его собственностью, и потребовал их возвращения. Однако ко времени падения Берлинской стены на оружейном рынке Ливана, через который террористические организации всего мира покупали и продавали свой смертоносный товар, наступило длительное затишье.

Но теперь все это осталось в прошлом. Как удалось установить Джареду Райнхарту и его людям, нервный центр в настоящее время переживал второе рождение: на рынке торговли оружием вновь закипела бурная активность. Стремительно устанавливался новый мировой порядок. И разведчики-аналитики отмечали еще одно: терроризм превратился в занятие отнюдь не дешевое. По оценкам Отдела разведки и исследований Государственного департамента Соединенных Штатов, «Красные бригады» тратили на содержание своих пятисот боевиков около ста миллионов долларов ежегодно. В наши дни запросы экстремистских группировок стали запредельными: постоянные авиаперелеты, специальное оружие, морские суда, предназначенные для перевозки снаряжения, подкупы официальных лиц. Все это требовало огромных денег. Множество законопослушных бизнесменов отчаянно нуждались в быстром вливании наличных средств. Как и не очень большое, но достаточное число организаций, посвятивших себя тому, чтобы сеять смерть и разрушения. И Джаред Райнхарт – он же Поллукс – разработал стратегию, которая должна была позволить проникнуть в это уравнение на стороне покупателей.

– Разведка – это не бирюльки, – задумчиво промолвил Дракер.

Окшотт кивнул.

– Как я уже говорил, Поллукс хитер – дальше некуда. Остается только надеяться, что на этот раз он не перехитрил самого себя.

– Он быстро двигался вперед, приближался к цели, – заметил Гаррисон. – Хотите познакомиться близко с банковским сообществом? Начните брать займы, и вскоре банкиры сами придут к вам, просто чтобы на вас поглядеть. Поллуксу стало известно, что один из банкиров, прибывших на встречу, был замешан в самых разных нечистых делишках. Не проситель, а соперник.

– По-моему, чересчур мудреный путь и чересчур дорогостоящий, – сказал Окшотт.

Гаррисон нахмурился.

– В сеть Ансари нельзя попасть, просто заполнив анкету.

– Ладно, убедили, – вынужден был признать Окшотт. – Так, давайте-ка посмотрим, все ли я понял правильно. В тот самый день, когда Ансари предположительно должен был находиться в своей цитадели зла, завершая цепочку сделок на поставку оружия общей суммой триста миллионов долларов, – в тот самый день, когда он должен был поставить точки над «i», заверив все контракты своей цифровой подписью, и заодно перевести кругленькую сумму на один из своих бесчисленных банковских счетов, – Джаред Райнхарт, он же Росс Маккиббин, встретился в Бейруте с оравой жадных торгашей. Затем его захватила банда решительных негодяев с головами, обмотанными полотенцами, и «калашниковыми» в руках. Кто-нибудь посмеет предположить, что это случайность?

– Нам неизвестно, где произошел прокол, – сказал Дракер, стиснув подлокотники кресла так, словно старался удержать равновесие. – Мое нутро подсказывает, Поллукс пал жертвой того, что слишком хорошо разыгрывал роль преуспевающего американского бизнесмена. Вероятно, ребята, похитившие его, предположили, что за него можно будет получить солидный выкуп.

– Как за сотрудника американской разведки? – выпрямился в кресле Окшотт.

– Как за состоятельного американского бизнесмена, – настаивал Дракер. – Вот мое мнение. Похищение с целью выкупа остается в Бейруте распространенным занятием, даже сейчас. Всем боевикам нужны деньги. От Советов они больше ничего не получают. Саудовский королевский дом пошел на попятную. Финансовые потоки от сирийцев высохли до жалких ручейков. Мое предположение – Поллукса приняли за того, за кого он себя выдавал.

Окшотт медленно кивнул.

– Да, ребята, попали вы в тот еще переплет. Особенно если учесть, что сейчас творится на Капитолийском холме.

– Проклятие! – пробормотал Дракер. – А завтра мне предстоит снова отчитываться перед этой чертовой контрольной комиссией Сената.

– Там известно об этой операции? – спросил Гаррисон.

– Да, в общих чертах. Если вспомнить, какую ей выделили строку в бюджете, понятно, что обойтись без этого было нельзя. Вероятно, мне начнут задавать вопросы. А у меня, черт побери, ответов на них нет.

– И какая же ей была выделена строка? – спросил Окшотт.

Бисеринка пота, запульсировавшая у Дракера на лбу вместе с жилкой под ней, блеснула в лучах солнца.

– Полгода работы коту под хвост. Не говоря о том, сколько в этой операции участвовало людей. Дыра в бюджете будет огромная.

– Шансы Поллукса тем выше, чем скорее мы начнем действовать, – вмешался Гомс. – Таково мое мнение.

– Послушай меня, малыш, – снисходительно посмотрел на него Гаррисон, – мнение подобно дырке в заднице. И то, и другое есть у каждого.

– Если комиссия Керка узнает об этом провале, – тихо вставил Дракер, – у меня их будет две. И я говорю не о мнениях.

Казалось, несмотря на яркие лучи полуденного солнца, в комнате сгустились угрюмые сумерки.

– Я вовсе не собираюсь нарушать субординацию, но я совершенно сбит с толку, – сказал Гомс. – Захватили одного из наших. Причем ключевого игрока. Я хочу сказать, черт побери, речь ведь идет о Джареде Райнхарте! Что будем делать?

Долгое время все молчали. Обернувшись к своим высокопоставленным коллегам, Дракер молчаливо выяснил их мнение. Затем он бросил на молодого офицера взгляд, от которого сворачивается кровь.

– Мы будем делать самое трудное, – сказал начальник оперативного отдела. – То есть абсолютно ничего.

Глава 2

Андреа Банкрофт торопливо глотнула воды из бутылки. Она чувствовала себя неуютно. Ей казалось, что все присутствующие, не отрываясь, смотрят на нее. Молодая женщина украдкой обвела взглядом зал и убедилась, что это действительно так. Представление компании «Амери-ком» было в самом разгаре. В финансовых кругах эта молодая компания считалась одним из самых быстро прогрессирующих игроков в области телекоммуникационных технологий и кабельных сетей. Отчет, подготовленный Андреа Банкрофт, был самым ответственным заданием, порученным двадцатидевятилетней сотруднице отдела аналитической безопасности, и Андреа потратила много времени, проведя доскональнейшее расследование. В конце концов, речь шла не о простой справке; полным ходом шла подготовка крупной сделки, и сроки были сжаты. По такому ответственному случаю Андреа надела лучший костюм от Анны Тейлор, в черно-синюю клетку, смелый, но не вызывающий.

Пока что все шло хорошо. Пит Брук, председатель паевого инвестиционного фонда «Гринвич», шеф Андреа, подбадривал молодую женщину одобрительными кивками с заднего ряда. Собравшихся интересовало то, какую она проделала работу, а не то, какая у нее сегодня прическа. Отчет, подготовленный Андреа, был подробным. Очень подробным. Первые несколько слайдов продемонстрировали динамику оборота наличных средств, основных поступлений и затрат, капиталовложений и безвозвратных расходов, совершенных фирмой на протяжении последних пяти лет.

Андреа Банкрофт работала в «Гринвиче» младшим аналитиком уже два с половиной года, сбежав с третьего курса аспирантуры, и, судя по выражению лица Пита Брука, в ближайшее время ее будет ждать повышение. Определение «младший» сменится на «старший», и к концу года, вполне вероятно, ее жалованье достигнет шестизначной цифры. Ни о чем подобном ее бывшие однокурсники, оставшиеся в академической науке, в обозримом будущем не смогут и мечтать.

– С первого же взгляда видно, – сказала Андреа, – что мы имеем дело с впечатляющим ростом доходов и клиентской базы. – На экране у нее за спиной появился слайд с изгибающейся вверх кривой.

Группа «Гринвич», как любил говорить Брук, являлась финансовой сводницей. Ее инвесторы имели свободные средства; рынок предлагал многочисленные возможности найти этим средствам хорошее применение. Основной упор делался на недооцененные перспективы и, в частности, на вложения в обычные акции, когда представлялся случай приобрести крупный пакет активов по бросовым ценам. Как правило, речь шла о фирмах, которые попали в затруднительное положение и остро нуждались в финансовых вливаниях. Компания «Амери-ком» сама обратилась в «Гринвич», и управляющий отдела инвестиций пришел в восторг от предложенной сделки. В данном случае ситуация была совершенно другой: как объяснило руководство «Амери-ком», деньги были нужны компании не для того, чтобы залатать дыры, а для того, чтобы расширить свое присутствие на рынке телекоммуникационных услуг.

– Все выше, выше и выше, – продолжала Андреа. – Это видно даже непосвященному взгляду.

Герберт Брэдли, пухлолицый управляющий отдела новых проектов, кивнул с довольным видом.

– Как я уже сказал, это не невеста, найденная по брачному объявлению, – заявил он, обводя взглядом коллег. – Этот союз заключен на небесах.

Андреа переключила следующий слайд.

– Вот только непосвященный взгляд способен увидеть далеко не все. Начнем с этого списка безвозвратных затрат, обозначенных как «одноразовые расходы». – Эти цифры были глубоко зарыты в десятки различных отчетов, но, собранные вместе, они рисовали безошибочную и тревожную картину. – Если хорошенько покопаться, выясняется, что этой компании в прошлом уже не раз приходилось расплачиваться за долги собственными акциями.

Из дальнего конца зала послышался голос:

– Но почему? Зачем это могло понадобиться? – спросил Пит Брук, потирая затылок левой рукой, как это у него бывало в минуты возбуждения.

– Это и есть вопрос стоимостью в один и четыре десятых миллиарда долларов, не так ли? – сказала Андреа, надеясь, что ее слова не прозвучали слишком легкомысленно. – Позвольте показать вам еще кое-что. – Она перешла к слайду, изображавшему рост доходов, затем наложила на него другой слайд, на котором было показано изменение количества клиентов компании за тот же период. – Эти цифры должны идти вместе, в одной упряжке. Однако, как видите, это не так. Да, они обе растут. Но только растут они не синхронно. Одна из них может дернуться вниз, при этом другая взлетает вверх. Эти показатели являются независимыми.

– Господи, – пробормотал Брук. По его убитому выражению Андреа поняла, что он начинает все понимать. – То есть они занимаются очковтирательством?

– В общем, да. Компанию убивает себестоимость первоначальной установки оборудования. Для новых клиентов арендная плата предлагается с такими огромными скидками, что продолжать обслуживание по обычным тарифам уже никто не хочет. Поэтому «Амери-ком» выпускает на сцену два лестных показателя: рост количества клиентов и рост доходов. Исходя из предположения, что мы взглянем на общую картину и увидим причину и следствие. Однако в действительности доход – это дым и зеркала, за которыми скрывается расплата акциями за долги, а средства, потраченные на расширение клиентской базы, списываются как безликие «одноразовые расходы».

– Не могу в это поверить, – хлопнул себя по лбу Брук.

– Однако в это надо поверить. Долги – это злой, страшный волк. Просто переодетый в платье и чепец.

Пит Брук повернулся к Брэдли.

– А тебя заставили говорить: «Бабушка, какие у тебя красивые большие зубы».

Брэдли пристально посмотрел на Андреа Банкрофт.

– Мисс Банкрофт, вы в этом уверены?

– К сожалению, уверена, – подтвердила молодая женщина. – Как вам известно, моей специальностью была история, да? Так вот, я решила, что история компании поможет пролить свет на ее настоящее. Я заглянула в прошлое, в далекое прошлое, предшествующее слиянию с компанией «Ком-вижн». Еще тогда руководство отличалось дурной привычкой опустошать правый карман, чтобы наполнить левый. Бутылка новая, но вино в ней старое. «Амери-ком» ведет своих инвесторов в преисподнюю, но финансовое руководство компании построено блестяще, правда, в извращенном смысле.

– Что ж, позвольте сказать вам следующее, – ровным голосом произнес Брэдли. – Эти ублюдки столкнулись с достойным противником. Мисс Банкрофт, черт побери, вы только что спасли мою задницу, не говоря про средства нашей группы. – Улыбнувшись, он громко захлопал, рассудив, что быстрое признание своего поражения перед лицом неопровержимых аргументов будет лучшей демонстрацией мужества.

– В любом случае все это всплыло бы во время заполнения приложения 8-К, – заметила Андреа, собрав бумаги и вернувшись на свое место.

– Да, но только после того, как под договором высохли бы подписи, – вмешался Брук. – Итак, дамы и господа, что мы сегодня выяснили? – Он обвел взглядом собравшихся в зале.

– Пусть Андреа отныне готовит наши налоговые декларации, – фыркнул один из инвесторов.

– В телекоммуникационных сетях потерять деньги легко, – усмехнулся другой.

– Да здравствует Банкрофт, гроза мошенников! – выкрикнул третий умник, старший аналитик, во время предварительного анализа предложения «Амери-ком» не заметивший ничего предосудительного.

Присутствующие стали расходиться. К Андреа подошел Брук.

– Хорошая работа, Андреа, – сказал он. – Не просто хорошая – отличная. У тебя редкий талант. Ты можешь, лишь бегло просмотрев пухлую кипу бумаг, с виду в полном порядке, сразу же разглядеть, что на самом деле здесь что-то нечисто.

– Я не знала…

– Ты это почувствовала. После чего, что еще лучше, ты не пожалела собственной задницы, чтобы доказать свое предположение. За этой презентацией стоит долгое и нудное копание в грязи. Готов поспорить, твоя лопата не раз натыкалась на камень. Но ты продолжала копать, уверенная в том, что обязательно найдешь что-нибудь. – В его словах прозвучала не похвала, а простая констатация факта.

– Ну, что-то в таком духе, – немного смутившись, призналась Андреа.

– Андреа, ты настоящий мастер своего дела. Поверь мне.

Брук обернулся, обращаясь к одному из инвесторов. К Андреа приблизилась секретарша. Девушка кашлянула, привлекая к себе внимание.

– Мисс Банкрофт, возможно, вы ответите на звонок.

Паря в воздухе на крыльях гордости и облегчения, Андреа подлетела к своему столу. Да, она действительно не пожалела собственной задницы, как верно выразился Пит Брук. Его признательная улыбка была искренней, как и его похвала; в этом можно было не сомневаться.

– Андреа Банкрофт, – произнесла молодая женщина в трубку.

– Меня зовут Хорейс Линвилл, – представился звонивший мужчина, хотя в этом не было никакой необходимости. Его фамилия была на листке бумаги, оставленном секретаршей. – Я являюсь официальным поверенным фонда Банкрофта.

Совершенно внезапно у Андреа внутри все увяло.

– Чем могу вам помочь, мистер Линвилл? – без тепла в голосе произнесла она.

– Ну… – Адвокат помолчал. – Вообще-то, речь идет о том, чем мы можем вам помочь.

– Боюсь, меня это не интересует, – язвительно ответила Андреа.

– Я не знаю, известно ли вам о том, что Ральф Банкрофт, ваш троюродный брат, недавно скончался, – нисколько не смутившись, продолжал Линвилл.

– Нет, неизвестно, – призналась Андреа. Ее голос смягчился. – Я с прискорбием узнала от вас эту печальную новость. – Ральф Банкрофт? Это имя показалось ей лишь смутно знакомым.

– Речь идет о наследстве, – сказал адвокат. – Если можно так выразиться. Которое открылось в связи с кончиной мистера Банкрофта. И вы являетесь получателем.

– Он оставил мне деньги? – Витиеватые формулировки адвоката начинали действовать Андреа на нервы.

Линвилл ответил не сразу.

– Надеюсь, вы понимаете, что семейная собственность – это дело тонкое. – Снова помолчав, он пустился в пространные объяснения, словно сознавая, что его слова могут быть истолкованы превратно: – Ральф Банкрофт являлся членом попечительского совета фонда, и в связи с его кончиной открылась вакансия. Хартия фонда четко описывает требования к кандидатам на членство в попечительском совете и устанавливает минимальную квоту для представителей семейства Банкрофтов.

– Право, я не считаю себя одним из Банкрофтов.

– Вы ведь по образованию историк, не так ли? Перед тем как принять окончательное решение, вы захотите получить полную предысторию. Однако, боюсь, сроки у нас очень сжатые. Я хотел бы заглянуть к вам и лично представить вам всю информацию. Приношу свои извинения за то, что не оставляю вам времени подумать, но, как вы сами увидите, мы имеем дело с необычной ситуацией. Я мог бы заехать к вам домой в половине седьмого.

– Хорошо, – убитым голосом промолвила Андреа. – Буду вас ждать.

Хорейс Линвилл оказался тщедушным человечком с грушевидной головой, резкими чертами лица и неблагоприятным соотношением площади голого черепа к волосам. К скромному дому Андреа Банкрофт в городке Карлайл, штат Коннектикут, адвоката привез личный водитель, который остался ждать в машине. Андреа провела Линвилла в гостиную. От нее не укрылось, как тот с опаской оглядел обивку кресла, перед тем как в него сесть, словно проверяя, нет ли на ней кошачьей шерсти.

В его присутствии Андреа, как это ни странно, вдруг начала стесняться своего дома, арендованного на год, который находился в далеко не самом дорогом районе этого считающегося престижным городка. Карлайл отстоял от Манхэттена на одну-две остановки Северной линии метро дальше того, что можно было бы рассматривать удобным «спальным» районом, и все же кое-кто из его обитателей мотался каждый день на работу в Нью-Йорк. Андреа всегда гордилась своим местожительством, однако сейчас она думала о том, каким ее дом должен был показаться человеку из фонда Банкрофта. Он должен был показаться ему… маленьким.

– Как я уже говорила, мистер Линвилл, на самом деле я не считаю себя представителем семейства Банкрофтов. – Андреа уселась на диван у другой стороны кофейного столика.

– Это не имеет никакого значения. Согласно хартии и уставным документам фонда, вы являетесь стопроцентной Банкрофт. И кончина Ральфа Банкрофта – то же самое произошло бы в том случае, если бы любой из членов попечительского совета потерял возможность выполнять свои обязанности, – привела в действие строго определенную цепочку событий. Возложение ответственности сопровождается… компенсационной выплатой. Если хотите, это можно сравнить с вступлением в наследство. Вот так обстоят дела в фонде с самого его учреждения.

– Давайте отложим историю в сторону. Как вам известно, в настоящее время я занимаюсь финансами. И у нас принято выкладывать все четко и конкретно. О каком именно наследстве идет речь?

Адвокат медленно моргнул.

– Речь идет о двенадцати миллионах долларов. Это достаточно конкретно?

Его слова растаяли, словно кольца табачного дыма на ветру. Что он сказал?

– Я вас не совсем понимаю. – Андреа показалось, что ее язык стал липким.

– С вашего согласия, я завтра к концу банковского дня переведу на ваш счет эти двенадцать миллионов долларов. – Линвилл помолчал. – Так вам понятнее? – Достав из чемоданчика документы, он разложил их на столике.

Андреа Банкрофт почувствовала, что у нее начинает кружиться голова. К горлу подступила тошнота.

– Что я должна сделать? – с трудом выдавила она.

– Стать членом попечительского совета одной из самых достойных благотворительных и филантропических организаций в мире. Фонда Банкрофта. – Хорейс Линвилл выдержал еще одну паузу. – Мало кто сочтет эти обязанности обременительными. Возможно, кто-то даже найдет их почетной привилегией.

– Я никак не могу прийти в себя, – наконец вымолвила Андреа. – Не знаю, что вам ответить.

– Надеюсь, вы не сочтете неуместным, если я осмелюсь вам подсказать, – сказал адвокат. – Ответьте «да».

Вашингтон

Уилл Гаррисон провел рукой по серо-стальным волосам; в минуты спокойствия, такие как сейчас, его угловатое лицо с маленькими собачьими глазками могло показаться добрым. Правда, Белнэп знал, что это не так. Это знали все, кто хоть раз встречался с Гаррисоном. За этим стояла логика законов геологии: самый твердый камень рождается от длительного давления.

– Кастор, черт побери, что произошло в Риме?

– Вы имели возможность ознакомиться с моим отчетом, – ответил Белнэп.

– Не пудри мне мозги, – предупредил его шеф. Поднявшись с места, он развернул жалюзи, закрывая внутреннюю стеклянную перегородку, разделявшую его кабинет. Комната внешне напоминала каюту капитана корабля: ни одного свободного предмета, все надежно закреплено, убрано. Штормовая волна, содрогнувшая бы кабинет, не смогла бы ничего сдвинуть. – Мы угрохали бог знает сколько сил и средств в три различные операции, целью которых был Ансари. Директива была яснее ясного. Мы забираемся внутрь, смотрим, как все работает, после чего следим, куда уходят щупальца. – Демонстрация зубов цвета крепкого чая. – Но только для тебя этого оказалось недостаточно, не так ли? Тебе захотелось полного удовлетворения, и немедленно, а?

– Не понимаю, черт возьми, о чем это вы, – ответил Белнэп, непроизвольно поморщившись.

Дыхание причиняло боль: перекатившись через кирпичную ограду виллы, он сломал ребро. Растянутые связки левого голеностопа отзывались резкой болью при малейшей нагрузке. Но у него не было времени даже на то, чтобы просто заглянуть к врачу. Через считаные часы после бегства от людей Ансари Белнэп уже был в римском аэропорту и садился на первый регулярный рейс, вылетающий в аэропорт имени Даллеса, на который ему удалось достать билет. Добираться военно-транспортным самолетом с американских военно-воздушных баз в Ливорно или Виченце было бы гораздо дольше. Белнэп позволил себе потратить лишь несколько минут на то, чтобы почистить зубы и пригладить рукой волосы, после чего помчался прямиком в штаб-квартиру Отдела консульских операций на Ц-стрит.

– Наглости тебе не занимать, это точно. – Гаррисон вернулся в свое кресло. – Подумать только, посмел заявиться ко мне с озабоченным лицом.

– Я здесь не для того, чтобы попивать чай с пирожными, не так ли? – запальчиво ответил Белнэп. – Говорите по делу. – Хотя у них с Гаррисоном были более или менее нормальные рабочие взаимоотношения, им еще никогда не приходилось сталкиваться лично.

Кресло Гаррисона заскрипело под весом его откинувшегося назад тела.

– Правила – должно быть, они тебя чертовски раздражают. Ты у нас Гулливер, которого какие-то коротышки пытаются связать нитками, так?

– Черт побери, Уилл…

– На твой взгляд, наша контора должна год от года становиться все круче, – продолжал высокопоставленный офицер разведки. – Как тебе это видится, ты просто оказал услугу правосудию, правильно? Раз, два и порядок – как ты готовишь растворимый кофе.

Белнэп подался вперед. Он чувствовал исходящий от Гаррисона резкий ментоловый аромат крема после бритья.

– Я примчался сюда, потому что, как мне казалось, у меня есть кое-какие ответы. Насколько мне известно, случившееся вчера не значилось ни в чьих сценариях. Это позволяет предположить работу третьей силы. Быть может, вы знаете что-то такое, во что я не посвящен.

– А ты хорош, – заметил Гаррисон. – Можно было бы тебя «потрепать»[9] и выяснить, насколько именно ты хорош.

– Какого черта, Гаррисон? – Белнэп почувствовал, что у него леденеет кровь.

Едва скрыв напускной озабоченностью недобрую усмешку, Гаррисон продолжал:

– Ты не должен забывать о том, кто ты такой. Все мы помним об этом. Времена меняются. И поспевать за ними дьявольски непросто. Думаешь, я это не понимаю? В наши дни самого Джеймса Бонда отправили бы принудительно лечиться от алкоголизма, да еще, вероятно, заставили бы пройти курс избавления от пристрастия к сексу. Я варюсь в нашей кухне подольше тебя, так что я помню былые времена. Шпионское ремесло было сродни Дикому Западу. Теперь же оно превратилось в Запад Одомашненный. Раньше это было занятие для диких кошек из джунглей. Теперь балом заправляет Кот в сапогах, я прав?

– О чем это вы? – От внезапной смены предмета разговора у Белнэпа по спине поползли мурашки.

– Я просто хочу сказать, что мне понятно, откуда ты родом. После того, что случилось, многие потерялись бы. Даже те, у кого такое прошлое, как у тебя.

– Оставим мое прошлое. Прошлое, оно и есть прошлое.

– Как сказал один мудрый человек, в американской жизни нет вторых актов. Нет ни вторых актов, ни антрактов. – Приподняв над столом на несколько футов толстую папку, Гаррисон картинным жестом бросил ее вниз. Папка упала с громким хлопком. – Неужели я должен все разжевать и положить тебе в рот? Раньше то, чем ты страдаешь, называли крутым нравом. Сейчас это называют неумением сдерживать гнев.

– Вы говорите про единичные случаи.

– Ну да, и Джон Уилкс Бут[10] убил лишь одного человека. Но какое из это получилось представление! – Еще одна улыбка цвета чая. – Помнишь некоего болгарского ублюдка по имени Вылко Благоев? Он до сих пор не может нормально сидеть.

– Восемь девочек в возрасте от семи до двенадцати лет погибли, задохнувшись в его трейлере, потому что у их родителей не хватило денег на оплату их нелегальной транспортировки на Запад. Я видел их трупы. Видел царапины на внутренних стенах кузова, которые бедняги сделали содранными в кровь ногтями, когда там закончился воздух. И то обстоятельство, что Благоев вообще хоть как-то может сидеть, является лучшим свидетельством бесконечного самообладания.

– Ты его потерял. Ты должен был собирать информацию о технологии контрабанды людьми, а не разыгрывать из себя ангела-мстителя. Помнишь некоего колумбийского господина по имени Хуан Кальдероне? Мы его хорошо помним.

– Гаррисон, он замучил до смерти пятерых наших осведомителей. Спалил им лица ацетиленовой горелкой, черт побери! Причем сделал это лично.

– Мы могли бы оказать на него давление. Возможно, Кальдероне пошел бы на сделку. Он мог обладать полезной информацией.

– Поверьте мне. – Быстрая, ледяная усмешка. – Он ею не обладал.

– Решать это было не тебе.

Оперативник с каменным лицом пожал плечами.

– На самом деле вы ведь не знаете, чтó именно произошло с Кальдероне. У вас есть одни только предположения.

– Мы могли бы устроить разбирательство. Провести служебное расследование. Это я принял решение не будить… мертвую собаку.

Еще одно пожатие плечами.

– Я принял решение по одному вопросу. Вы приняли решение по другому. О чем тут говорить?

– Я пытаюсь тебе объяснить, что прослеживается определенный рисунок. Несколько раз я прикрывал твою задницу. Я и остальные. Мы спускали все на тормозах, потому что у тебя есть способности, которые мы ценим. Как не переставал повторять твой приятель Джаред, ты Ищейка с прописной буквы. Но сейчас я начинаю думать, что мы совершили ошибку, выпустив тебя из псарни. Вероятно, ты считаешь случившееся в Риме правильным, однако это не так. Ты совершил роковую ошибку.

Белнэп лишь молча смотрел на морщинистое лицо своего начальника. В резком свете настольной галогенной лампы щеки Гаррисона казались высохшим пергаментом.

– Объяснитесь же, наконец, Уилл. Черт побери, что вы хотите мне сказать?

– Убийство Халила Ансари, – в голосе стареющего руководителя разведки прозвучали грозовые раскаты, – стало последней каплей, переполнившей чашу.

Хорейс Линвилл пристально наблюдал за Андреа, пока та читала документы; молодая женщина встречалась с ним взглядом каждый раз, отрываясь от очередной страницы. Целые абзацы были посвящены определению терминов, подробному описанию действий в случае возникновения непредвиденных обстоятельств. Однако ключевым моментом было требование, зафиксированное в хартии фонда: определенную долю попечительского совета должны составлять члены семейства, поэтому внезапно образовавшуюся вакансию должна была заполнить Андреа. Получение ею завещанной суммы напрямую увязывалось с тем, даст ли она свое согласие. Ее работа в качестве члена совета семейного фонда будет вознаграждаться дополнительными премиальными, размер которых станет увеличиваться от года к году.

– Фонд имеет абсолютно безупречную репутацию, – через какое-то время нарушил молчание Линвилл. – В качестве члена попечительского совета вы возложите на себя часть ответственности следить за тем, чтобы так продолжалось и в будущем. Если вы считаете себя готовой к этому.

– А можно ли вообще быть к этому готовым?

– То, что вы одна из Банкрофтов, – это уже хорошее начало. – Бросив на Андреа взгляд поверх узких очков, адвокат едва заметно усмехнулся.

– Одна из Банкрофтов, – рассеянно повторила молодая женщина.

Линвилл протянул ручку. Значит, он пришел не только для того, чтобы объяснять; он пришел для того, чтобы получить ее подпись. В трех экземплярах. «Ответьте „да“.

После того как адвокат ушел, аккуратно сложив подписанные документы в чемоданчик, Андреа, помимо воли, принялась расхаживать по комнате, опьяненная радостью, к которой примешивалась тревога. Она только что получила немыслимый приз, однако чувствовала себя как-то странно опустошенной. Но в этой нелогичности была своя логика: ее жизнь – та жизнь, которую она знала, которую сформировала с таким трудом, теперь круто переменилась, и это не могло не вызывать чувство потери.

Андреа снова порывисто обвела взглядом гостиную. Дешевую кушетку из «Икеи» она замаскировала, застелив ее красивым покрывалом. Покрывало выглядело шикарно, хотя она и купила его за бесценок на «блошином рынке». Кофейный столик из сетевого универмага с виду стоил вдвое больше того, сколько она за него заплатила. Ну а плетеная мебель – что ж, такую можно увидеть и в роскошных особняках Новой Англии, разве не так?

И можно не переживать по поводу того, какими глазами смотрел на все это Хорейс Линвилл. Какими глазами теперь посмотрит на свою квартиру она сама? В свое время Андреа пыталась уверить себя, что пытается создать у себя дома обстановку шикарных лохмотьев. Но, если взглянуть на все непредвзято, быть может, ей удались лишь лохмотья? Двенадцать миллионов долларов. Еще сегодня утром у нее на счету в сберегательном банке было всего три тысячи. С точки зрения профессионального финансиста – объем сделки купли-продажи, заключенной каким-нибудь фондом, стоимость предполагаемого договора, размер займа в конвертируемых долговых расписках, – двенадцать миллионов выглядели не такой уж и крупной суммой. Но иметь эти огромные деньжищи на своем банковском счету? Это не поддавалось осмыслению. Андреа даже не смогла произнести это число вслух. Когда она попыталась это сделать в разговоре с Хорейсом Линвиллом, ее начал душить глуповатый смешок, и ей пришлось его подавить, изобразив приступ кашля. Двенадцать миллионов долларов. Эта сумма вертелась у нее в голове, подобно навязчивым словам популярной песни, и Андреа ничего не могла с собой поделать.

Всего несколько часов назад источником удовлетворения была мысль о том, что ее годовое жалованье составляет восемьдесят тысяч долларов, – и надежды на то, что вскоре эта величина может начать исчисляться шестизначным числом. Ну а теперь? Молодая женщина не могла постичь умом эту огромную сумму. Ей не было места в маленьком личном мирке Андреа Банкрофт. У нее в памяти всплыла услышанная непонятно где цифра: численность всего населения Шотландии составляет около пяти милионов. Она может – одна из глупых мыслей, которые носились у нее в сознании словно мухи, – подарить по паре коробок изюма всем до одного жителям Шотландии.

У Андреа из головы не выходило то, как оцепенела она, когда Линвилл вложил ей в руку дорогую перьевую ручку. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла вывести чернилами свою фамилию под документами. Почему это оказалось так непросто?

Молодая женщина продолжала расхаживать по комнате, бесчувственная к окружающему, возбужденная и на удивление взволнованная. Почему ей было так трудно ответить согласием? К ней снова вернулись слова Линвилла: «одна из Банкрофтов…»

А она потратила всю свою жизнь как раз на то, чтобы не быть ею. Из чего ни в коем случае не следует, что отречение требовало от нее больших усилий. Ее мать, порвав отношения с Рейнольдсом Банкрофтом после семи лет замужества, оказалась не просто матерью-одиночкой, воспитывающей маленькую девочку, но и изгоем. Ее ведь предупреждали, разве не так? В брачном контракте, составленном по настоянию адвокатов семьи, было четко прописано, что, как инициатор бракоразводного процесса, она не может рассчитывать абсолютно ни на что. И это соглашение строго соблюдалось не только из принципа, но и, как однажды мрачно высказала предположение мать Андреа, в качестве назидания другим. Благополучие молодой женщины и ее дочери кланом Банкрофтов в расчет не принималось. Но тем не менее разведенная не испытывала никаких сожалений.

Брак с Рейнольдсом Банкрофтом оказался не просто несчастным; дело было хуже: он отравлял ее жизнь. Лора Пэрри, уроженка небольшого городка, внешностью могла сравниться с первыми красавицами крупного мегаполиса, однако красота ее так и не принесла обещанного счастья. Молодой хлыщ, ухаживавший за ней, сразу же после свадьбы скис, посчитав, что его обманули, заманили в западню, словно беременность и была той самой ловушкой. Он стал холодным, раздражительным, а затем и вовсе начал постоянно оскорблять свою молодую жену. В своей малышке дочери Рейнольдс Банкрофт видел лишь помеху, к тому же издающую много шума. Он запил, и Лора тоже пристрастилась к спиртному, сначала в тщетной попытке найти хоть какие-то точки соприкосновения с мужем, а затем так же тщетно стремясь защитить себя. «Одни плоды на виноградной лозе вызревают, – говорила мать маленькой Андреа. – Другие просто засыхают».

Однако, как правило, она просто предпочитала не обсуждать эту тему. Прошло совсем немного времени, и воспоминания Андреа об отце стали затягиваться туманом. Возможно, Рейнольдс Банкрофт, племянник патриарха семейства, был паршивой овцой, но когда его родственники сомкнули ряды, отторгая чужачку, Лора возненавидела весь клан.

Из преданности матери Андреа всегда стремилась соответствовать высоким стандартам Банкрофтов, не будучи при этом одной из них. Еще в старшей школе в окрестностях Хартфорда, а затем все чаще в колледже кто-нибудь поднимал брови, услышав ее фамилию, и спрашивал, имеет ли она отношение к «тем самым Банкрофтам». Андреа всегда это отрицала. «Никакого, – говорила она. – Абсолютно никакого». Впрочем, это действительно было очень близко к правде, и Андреа считала предательством любые претензии на то богатство, от которого отказалась ее мать. «Драгоценный яд» – так называла его Лора, подразумевая право, принадлежавшее ее дочери по рождению. Подразумевая деньги. Уйдя от Рейнольдса, она ушла от образа жизни, от мира роскоши и изобилия. Как отнеслась бы мать к решению Андреа? К троекратной подписи под договором? К этому «да»?

Андреа покачала головой, одергивая себя. Между этими двумя решениями нельзя ставить знак равенства. Ее мать вынуждена была бежать от несчастливого замужества, чтобы не потерять свою душу. Быть может, теперь судьба как-то расплачивалась с ней, возвращая следующему поколению то, что было отобрано у предыдущего. Быть может, это поможет ей обрести свою душу.

Кроме того, хоть Рейнольдс Банкрофт и был тем еще сукиным сыном, сам фонд Банкрофта, несомненно, это что-то очень-очень хорошее. Ну а что можно сказать о прародителе фонда, его стратеге и главе: разве он также не один из Банкрофтов? Как он ни боролся с шумихой, поднятой средствами массовой информации, факты оставались фактами. Поль Банкрофт – не просто великий филантроп; он является одним из величайших умов послевоенной Америки – в прошлом изгой академического сообщества, крупнейший теоретик человеческой морали, человек, которому действительно удалось воплотить высокие принципы в жизнь. Клан, в чьих рядах состоит Поль Банкрофт, имеет все основания гордиться. И если именно под этим понимается «быть настоящим Банкрофтом», нужно стремиться к тому, чтобы оказаться достойной этого.

Мысли Андреа, как и ее настроение, то взлетали вверх, то падали вниз. Она увидела свое отражение в зеркале, и у нее перед глазами тотчас же возникло осунувшееся, блеклое лицо матери. Такое, каким Андреа видела его в последний раз перед автокатастрофой.

Вероятно, сейчас был не лучший момент оказаться в одиночестве. Андреа еще не оправилась после разрыва с Брентом Фарли. Ей следовало бы предаваться буйной радости, а не погружаться в болезненные воспоминания. Ужин в кругу друзей – вот чего требовало такое событие. Андреа всегда не переставала твердить своим знакомым, что жизнь любит экспромты; почему бы в кои-то веки не попробовать поступить так самой? Сделав несколько телефонных звонков, молодая женщина быстро проехалась по магазинам, закупая все необходимое, и накрыла стол на четверых. Très intime.[11] Призраки прошлого исчезнут в самое ближайшее время. Нет ничего странного в том, что она с таким трудом привыкает к неожиданному известию. Но, господи, уж если это не повод для торжества, то что же может им быть?

Тодд Белнэп порывисто вскочил с места.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Пожалуйста, успокойся, – протянул Гаррисон. – Как это кстати – объект умирает до того, как ты успел подключить прослушивающую аппаратуру. Так что нет никаких записей, никаких свидетельств того, что же произошло на самом деле.

– За каким хреном мне бы понадобилось убивать этого ублюдка? – Белнэп напрягся, его захлестнула ярость. – Мне удалось проникнуть в личное логово Ансари, я вот-вот был готов нашпиговать его кабинет всевозможной аппаратурой, которая позволила бы нам раскрыть всю сеть торговли оружием. Вы сказали, не подумав.

– Нет, это ты ни о чем не думал. Ты был ослеплен злобой.

– Да? И почему же это?

– Наши пороки всегда являются продолжением наших добродетелей. На самом конце любви и верности долгу находится слепая, разрушительная ярость. – Холодные серые глаза Гаррисона копались в душе Белнэпа, словно зонд, пробирающийся по его внутренностям. – Не знаю, кто тебе это сказал, откуда просочилась эта информация, но ты узнал о том, что произошло с Джаредом. Ты решил, что за этим стоит Ансари. И расправился с ним.

Белнэп вздрогнул, словно от пощечины.

– Что произошло с Джаредом?

– А то ты не знаешь, – язвительно заметил Гаррисон. – Твой тупоголовый приятель был похищен в Бейруте. Вот ты и прикончил того типа, который, как тебе показалось, устроил похищение. Первая реакция, вызванная яростью. И, как следствие, провалил ко всем чертям всю операцию. В данном случае твоя хваленая стремительность оказалась совсем некстати.

– Джаред был?..

Заплывшие серые глазки уставились на Белнэпа лучами прожекторов.

– Ты собираешься притворяться, что ничего не знал? Вы двое постоянно были в курсе того, что происходит друг с другом, будто между вами была установлена какая-то невидимая связь. Две консервные банки на одной веревке, на какой бы планете вы ни находились. Недаром ребята прозвали вас Поллуксом и Кастором. В честь близнецов-героев из Древнего Рима.[12]

Белнэп лишился дара речи. Он чувствовал себя парализованным, заточенным в глыбу льда. Ему пришлось напомнить себе о необходимости дышать.

– Вот только, насколько мне помнится, бессмертным был один только Поллукс, – продолжал грузный руководитель разведки. – Так что ты имей это в виду. – Он закинул голову назад. – И не забывай еще вот о чем. У нас нет никаких данных о том, что Ансари имеет хоть какое-то отношение к похищению Джареда. Это может быть делом рук любой из десятка вооруженных группировок, которые действуют в районе долины Бекаа. Любая из них могла принять Джареда за того, за кого он себя выдавал. Но ярость ведь не рассуждает, так? Ты действовал, повинуясь сиюминутному порыву, и в результате долгий, напряженный труд десятков людей был брошен коту под хвост.

Белнэп старался изо всех сил держать себя в руках.

– Джаред подошел вплотную к тем, кто финансирует терроризм. Он разрабатывал сторону покупателей.

– А ты разрабатывал сторону продавцов. До тех пор, пока не сорвал операцию. – Высохший пергамент щек ветерана-разведчика сморщился в усмешке.

– Вы что, не только глупы, но еще и глухи? – отрезал Белнэп. – Я же говорю: Джареда похитили как раз в тот момент, когда он подошел вплотную. Это неспроста. Или вы хотите сказать, что верите в случайные совпадения? Лично я не знаю ни одного разведчика, который в них верил бы. – Он умолк. – Забудем обо мне. Нам нужно поговорить о Джареде. О том, как его вызволить. Можете провести любые расследования и разбирательства. Я прошу лишь о том, чтобы вы подождали неделю.

– Чтобы узнать, чтó еще ты успеешь испортить за это время? Ты меня не понял. Наша организация больше не нуждается в таких, как ты. Нам нужна в первую очередь выполненная работа, а не удовлетворение каких-то личных амбиций. А ты у нас вечно разыгрывал свои собственные драмы, разве не так?

Поток гнева и отвращения:

– Во имя всего святого, вы хоть послушайте, что несете…

– Нет, это ты послушай меня. Как я уже говорил, сейчас на дворе совершенно другая эпоха. Треклятая комиссия Керка ковыряется у нас в заднице затянутым в перчатку пальцем. Уравнение «цель оправдывает средства» больше не в твою пользу. Я еще даже не могу оценить масштабы того ущерба, который нанес твой отвратительно поставленный римский спектакль. Так что вот как обстоят дела: ты с этой минуты отстраняешься от дел. Мы проведем служебное разбирательство, следуя всем правилам и инструкциям. Я настоятельно советую тебе оказать всестороннее содействие комиссии, которая тобой займется. Будешь вести себя хорошо – и мы тихо и мирно отправим тебя в отставку с выходным пособием. Но если вздумаешь встать на дыбы – я лично прослежу за тем, чтобы ты получил все причитающееся. Под этим подразумеваются обвинения в злоупотреблении служебным положением, за что следует наказание вплоть до тюрьмы. Все будет строго по закону.

– О чем вы говорите?

– Ты выходишь из игры. И на этот раз – навсегда. Импровизация, интуиция, твое легендарное чутье, все твои хваленые достоинства – на этом ты сделал карьеру. Но мир с тех пор переменился, а ты не потрудился перемениться вместе с ним. Нам сейчас нужны аккуратные серебряные пули, а не огромные чугунные ядра, крушащие все на своем пути. Отныне никто в этих стенах не может больше доверять твоим суждениям. А значит, никто не может доверять тебе.

– Вы должны позволить мне продолжать заниматься своим ремеслом. Направьте меня в Ливан, черт побери. Я нужен там!

– Как рыбе мех, приятель.

– Необходимо немедленно затопить район нашими людьми. Пошлите туда всех, кто не занят неотложными делами. Множество ищеек учует след добычи гораздо быстрее. – Белнэп помолчал. – Вы упомянули долину Бекаа. Вы полагаете, это может быть одна из банд Фараада?

– Возможно, – угрюмо подтвердил его начальник. – Исключать нельзя ничего.

Белнэп почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Члены вооруженной группировки Фараада аль-Хасани прославились своей крайней жестокостью. Он вспомнил фотографии американского гражданина, управляющего международной сетью гостиниц, похищенного террористами.

– Вы помните, что сталось с Уолдо Эллисоном? – тихо спросил Белнэп. – Как и я, вы видели фотографии. Больше пятидесяти процентов поверхности тела были покрыты ожогами от раскаленного паяльника. Гениталии бедняги были обнаружены у него в желудке, частично переваренные, – его заставили их проглотить. Ему отпилили нос. Ублюдки не спешили, Уилл. Они работали неторопливо, обстоятельно. Вот что выпало на долю Уолдо Эллисона. И вот что случится с Джаредом Райнхартом. Нельзя терять ни минуты. Вы это понимаете? Вы отдаете отчет, что его ждет?

Гаррисон побледнел, однако его решимость оставалась непоколебимой.

– Разумеется, отдаю. – Выждав долгую паузу, он добавил ледяным голосом: – Я только сожалею о том, что на его месте не ты.

– Послушайте, черт побери, эту проблему надо как-то решать!

– Знаю. И я думаю над ней. – Гаррисон медленно покачал головой. – Прижми свой пыл, а не то я прижму тебя. Почетные проводы на пенсию или тюремная решетка – выбор за тобой. Но здесь тебя больше не будет.

– Уилл, сосредоточьтесь на главном! Сейчас надо думать о том, какие шаги предпринять для освобождения Джареда. Велика вероятность того, что за него потребуют выкуп. Быть может, это произойдет уже сегодня.

– Сожалею, но по этим нотам мы играть не будем, – бесстрастным тоном промолвил начальник разведки. – Решение уже принято: мы остаемся в стороне.

Белнэп подался вперед. Он снова ощутил исходящий от Гаррисона запах крема для бритья.

– Надеюсь, вы шутите.

Гаррисон острым клинком выбросил вперед подбородок.

– Послушай, ты, козел. Джаред потратил почти целый год, создавая образ Росса Маккиббина. На это были задействованы наши лучшие силы. Тысячи человеко-часов были потрачены на подготовку этой операции. А теперь взгляни в глаза реальности: хозяева Росса Маккиббина ни за что на свете не пойдут на то, что ты сейчас предлагал. Наркоторговцы не платят выкуп. Начнем с этого. И они не присылают сотню оперативников, чтобы те прочесывали долину Бекаа в поисках исчезнувшего эмиссара. Если мы предпримем что-либо подобное, тем самым мы заявим во всеуслышание, что Росс Маккиббин является представителем американского правительства. Тем самым мы подвергнем опасности не только Джареда Райнхарта, но и всех тех, кто помогал ему создавать свою легенду. Мы с Дракером, рассмотрев все факты, пришли к одному и тому же заключению. Если сгорит Росс Маккиббин, десятки наших агентов окажутся под угрозой. Не говоря о том, что пропадут впустую затраты на подготовку операции, превысившие три миллиона долларов. Один мудрый человек как-то изрек: «Ничего не делайте, стойте на месте». Прежде чем бросаться в бой очертя голову, нужно тщательно проанализировать ситуацию. Но это как раз то, что ты так никогда и не понимал. В данном случае правильная линия поведения не имеет ничего общего с безудержной пальбой во все стороны, о чем ты только и можешь думать.

Белнэп боролся изо всех сил, чтобы приглушить бушующую внутри ярость.

– Значит, ваш план действий заключается в том, чтобы… не предпринимать вообще никаких действий?

Гаррисон посмотрел ему в лицо.

– Вероятно, ты слишком много времени провел на оперативной работе. Позволь сказать тебе вот что. В начале семидесятых я пережил слушания комиссии Черча.[13] Так вот, как у нас поговаривают, по сравнению с новыми расследованиями, которые ведет нынче комиссия Керка, те слушания покажутся невинными пустяками. Сейчас все разведывательное сообщество ходит по острию бритвы.

– Не могу поверить, что вы в такой момент можете озираться на вашингтонский вздор!

– Оперативникам не дано это понять. На самом деле рабочий кабинет – это такое же поле боя. Капитолийский холм – это другое поле боя. И там тоже идут сражения, в которых мы одерживаем победы и терпим поражения. Если нам урежут бюджетные ассигнования, мы будем вынуждены свернуть какие-то операции. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы получило огласку известие о нашей неудаче. Меньше всего нам сейчас нужен ты.

Слушая парад рассудительных разглагольствований, Белнэп чувствовал, как его изнутри раздирает отвращение. Человеко-часы, затраченные на подготовку операции, бюджетные ассигнования – все то, что стояло за «осторожным» подходом, на котором настаивал Гаррисон. Хвастливая забота о безопасности и надежности в действительности являлась не более чем дымовой завесой. Гаррисон провел на руководящей работе так много времени, что потерял способность отличать строчки бюджета от жизни реальных людей.

– Мне стыдно, что мы с вами работаем в одном ведомстве, – наконец глухо промолвил Белнэп.

– Черт побери, любые наши действия лишь еще больше ухудшат ситуацию! – сверкнул глазами Гаррисон. – Можешь ли ты хоть на одну минуту подняться над самим собой? Ты что, думаешь, Дракер в восторге от того, что нам приходится отступать? Ты полагаешь, мне хочется сидеть, заткнув задницу пальцем? Поверь мне, никто из нас этому не рад. Решение далось нам очень непросто. Но тем не менее оно было принято единогласно. – Он на мгновение устремил взгляд вдаль. – Я не жду, что ты увидишь общую картину, но мы не можем позволить себе действовать. Только не сейчас.

По всему естеству Тодда Белнэпа, словно ураган по равнине, пронеслась бешеная ярость. Тот, кто обидит Поллукса, будет иметь дело с Кастором.

Резким движением руки Белнэп сбросил со стола Гаррисона лампу и телефонный аппарат.

– Ты хоть сам веришь своим долбаным отговоркам? Ибо Джаред вправе ждать от нас большего. И он это получит.

– Вопрос исчерпан, – тихо промолвил Гаррисон.

Ярость придала Белнэпу силы, как это бывало всегда, а сейчас сила была нужна ему как никогда. Джаред Райнхарт был лучший человек из всех тех, кого он знал, человек, не раз спасавший ему жизнь. Настала пора отплатить ему тем же. Белнэп понимал, что, возможно, его друг уже сейчас мучится под пытками; шансы на спасение Джареда таяли с каждым днем, с каждым часом. Все до одной мышцы в его теле напряглись; решимость духа перешла в решимость тела. Белнэп вихрем вырвался из здания центрального управления ОКО. Опустевшая сердцевина его сознания заполнилась водоворотом бурлящих чувств – ярости, целеустремленности и чего-то пугающе близко похожего на жажду крови. «Вопрос исчерпан», – объявил Гаррисон. «Вопрос исчерпан», – подтвердил Дракер. Белнэп понимал, как ошиблись оба его начальника.

Все только началось.

Глава 3

Рим

Необходимо было выполнить определенные действия, и Юсуф Али, по-прежнему возглавлявший службу безопасности виллы на виа Анджело Мазина, их выполнял, регулярно докладывая в кипящий бурной деятельностью координационный центр, расположенный на втором этаже в дальнем крыле. Он получил несколько сообщений, составленных в разных выражениях, но неизменно выдержанных в настойчивых и требовательных тонах. Суть их не вызывала сомнений: у покойного хозяина Юсуфа Али, в свою очередь, также были хозяева, которые до его смерти предпочитали держаться в тени. Но теперь налаженный бизнес перешел в их руки. Необходимо было заделать брешь в системе безопасности, заменить все слабые звенья. Виновных в провале – а это был провал – требовалось наказать.

Задача эта была возложена на Юсуфа Али. Невидимые хозяева оказали ему высокое доверие, и он должен был позаботиться о том, чтобы не разочаровать их. Он заверил их, что сделает все возможное. За свою жизнь ему не раз приходилось сталкиваться с опасностью, но он был не из тех, кто рискует напрасно.

Юсуф Али родился и вырос в тунисской деревушке, от которой до побережья Сицилии было меньше ста миль. Рыбацкие суда, обогнув утром мыс Бон на африканском берегу, уже к вечеру могли входить в итальянские порты Агридженто или Трапани, в зависимости от течения и ветра. В прибрежных поселениях в окрестностях Туниса итальянская лира ходила наравне с динаром. С юных лет Юсуф говорил по-итальянски так же бойко, как по-арабски. Он освоил этот язык, продавая отцовский улов сицилийским торговцам рыбой. Годам к пятнадцати он узнал, что существуют и значительно более прибыльные формы экспорта и импорта – нужно только уметь держать язык за зубами. Италия обладала развитым производством всевозможного стрелкового оружия и являлась одним из крупнейших мировых экспортеров пистолетов, винтовок и боеприпасов к ним. В Тунисе же хватало толковых и расторопных посредников, которые переправляли это оружие туда, где на него возникал спрос, – в этот год, например, в Сьерра-Леоне, а в следующий уже в Конго или в Мавританию. Контрабанда позволяла обходить сертификаты, лицензии и прочие тщетные административные попытки ограничить торговлю оружием. Остановить подобными мерами потоки оружия было так же невозможно, как повернуть вспять океанические течения линиями, начертанными на карте. Если есть предложение и есть спрос, цепь обязательно замкнется, – и торговцы Северной Африки столетиями занимались именно этим, используя порты Туниса, шла ли речь о соли, шелках или порохе.

Вскоре сам Юсуф Али стал, если так можно выразиться, экспортированной ценностью. Впервые он отличился, отразив нападение полудюжины бандитов, попытавшихся перехватить партию пистолетов «беретта», которую Юсуф переправлял сушей на склад неподалеку от Бежи. Вместе с тремя другими молодыми парнями ему было поручено охранять товар, и он быстро сообразил, что по крайней мере двое его товарищей являются соучастниками нападения – они снабдили бандитов всей необходимой информацией, вне всякого сомнения, за деньги, а когда те напали на трейлер, вооруженные до зубов, они лишь притворились, изображая сопротивление. Юсуф, в свою очередь, притворился, что готов безропотно сотрудничать с бандитами. Открыв трейлер якобы для того, чтобы продемонстрировать товар, он внезапно развернулся с пистолетом в руке и открыл по бандитам огонь. Те упали на землю один за другим, подобно маленьким коричневым птичкам, щеврицам и сорокопутам, на которых Юсуф оттачивал мастерство меткой стрельбы в подступившей к его родной деревне пустыне.

Расстреляв нападавших бандитов, Юсуф направил пистолет на предателей и по ужасу, появившемуся у них на лицах, понял всю правду. Он расправился и с ними.

После этого доставка товара прошла без происшествий. А Юсуф Али обнаружил, что сделал себе имя. Ему только исполнилось двадцать лет, а он уже работал на новых хозяев: во всем мире мелкие торговцы оружием поглощались крупной, хорошо организованной сетью. Присоединение к этой сети означало процветание; противившихся безжалостно уничтожали. Прагматики до мозга костей, мелкие торговцы делали свой выбор без труда. А крупные воротилы укрепляли свое привилегированное положение, призывая к себе на службу всех тех, кто обладал необходимыми способностями. Юсуф Али происходил из патриархальной общины, где еще сохранилась подобная феодальная преданность; он с признательностью прошел курс обучения и с абсолютной невозмутимостью принял на себя новые обязанности. Кроме того, требовательность его нового хозяина граничила с жестокостью. Заняв место в ближайшем окружении Ансари, Юсуф не раз становился свидетелем того, какое наказание обрушивалось на тех, кто оступился, выполняя свои обязанности. Иногда он сам принимал участие в наказании провинившихся.

Тем же самым Юсуф занимался и сейчас. Молодой охранник, усыпленный снотворным и запихнутый в шкаф, продемонстрировал полное отсутствие бдительности, что нельзя было назвать иначе как провалом. Пристыженный, он тем не менее упорно отрицал свою ошибку. Из него надо было сделать пример.

И вот теперь Юсуф смотрел, как парень судорожно дрыгает ногами, вздернутый в воздух в нескольких футах над полом. Руки несчастного были крепко связаны за спиной. Стальной трос, стянувший ему горло, был надежно закреплен на балке под потолком комнаты пыток. «Лучше ты, чем я», – язвительно подумал тунисец. Молодой охранник умирал от удушья медленно; его лицо побагровело, изо рта вырывался слабый хрип, воздух с трудом выходил сквозь стиснутую плоть и набежавшую слюну. Юсуф с отвращением заметил темное мокрое пятно, растекающееся в промежности повешенного. Хотя у несчастного была сломана шея, смерть наступит не скоро. Ему оставалось прожить в сознании еще не меньше двух часов. Достаточно времени, для того чтобы задуматься над своими проступками и ошибками. Достаточно времени, для того чтобы задуматься над тем, к чему привело нарушение долга.

Юсуф знал, что за трупом придут утром. И те, кто придет, увидят – увидят, что Юсуф не прощает провалов. Они увидят, что Юсуф сохранит высочайшие требования. Это послужит хорошим примером. Все слабые звенья необходимо заменить.

Юсуф Али позаботится об этом.

Налив себе бокал вина, Андреа отправилась наверх переодеваться. Ей очень хотелось чувствовать себя как обычно. Но ощущение «как обычно» все время ускользало от нее. Она чувствовала себя… Алисой в Стране чудес, проглотившей зелье и разросшейся до невероятных размеров, потому что ее дом казался ей теперь кукольным домиком, который съежился, усох. В коридоре рядом со своей спальней Андреа споткнулась о кроссовку, мужскую, без пары. «Черт бы побрал Брента Фарли», – подумала она, вскипев на несколько мгновений. Впрочем, очень хорошо, что она от него избавилась. Конечно, эта мысль принесла бы гораздо больше удовлетворения, если бы инициатором разрыва являлась она сама, однако конец их отношений был иным.

Брент, на несколько лет старше Андреа, еще один подающий надежды финансовый гений из Гринвич-Вилледжа, работал вице-президентом страховой фирмы, где отвечал за расширение объема продаж. Честолюбивый, обладающий низким, вкрадчивым голосом, он одевался с иголочки, играл в бейсбол, выкладываясь так, словно от исхода каждой встречи зависела его жизнь, по нескольку раз на день проверял личный портфель акций и заглядывал в свой ящик электронной почты даже во время романтического свидания. Именно крупная ссора по этому поводу, случившаяся чуть больше недели назад, и стала поводом к размолвке. «Наверное, мне бы удалось с большей вероятностью привлечь твое внимание, если бы я сейчас была электронным текстом у тебя перед глазами», – пожаловалась Андреа в ресторане. Она рассчитывала услышать извинение, но этого так и не произошло. Разгорелась словесная перепалка; Брент обвинил Андреа в том, что у нее «мелкий» интеллект, и в заключение обозвал ее «занудой». После чего он методично собрал все свои вещи у нее дома, загрузил их в свой черный спортивный «Ауди» и уехал. Ни хлопнувшей двери, ни разбитой посуды, ни визга покрышек по асфальту. Брент, в общем, даже не разозлился, – и принять это было труднее всего. Да, он был снисходителен и полон презрения – но он не разозлился. Получалось, Андреа просто недостойна его гнева. Очевидно, чересчур «мелкая».

Андреа открыла шкаф. Не забыл ли Брент что-нибудь здесь? По крайней мере, она ничего не увидела. Ее взгляд остановился на своей собственной одежде, и она ощутила подкатывающую к горлу щемящую тоску. На плечиках аккуратно были развешаны ее строгие костюмы, вечерние платья, одежда на выходные, всевозможных оттенков голубого, розового и бежевого.

Ее гардероб – не слишком большой, но тщательно подобранный, – всегда был предметом ее гордости. Андреа была фанатиком распродаж и могла с первого взгляда рассмотреть в ворохе дешевого тряпья действительно стóящую вещь, уцененную до приемлемых значений, – так выискивает рыбу кружащая над водой чайка. Хорошо одеться можно за сущие гроши, советовала она подругам, если только не задирать нос по поводу бирок с названиями громких торговых марок. Многие недорогие фирмы предлагали действительно качественный товар, практически неотличимый от моделей именитых кутюрье, которых они копировали. «Угадайте, сколько я выложила вот за эту вещичку» – в эту игру Андреа играла со своими подругами, когда они не жаловались друг другу на работу и мужчин, и она постоянно выходила победителем. Вот эта кремовая шелковая блузка досталась ей всего за тридцать долларов? Сюзанна Малдоуэр закатывала глаза: совершенно такую же она видела в «Тэлботе» за сто десять. И вот сейчас Андреа грустно перебирала рукой ткани, так, как листала школьный выпускной альбом, стесняясь самой себя, той, которой она когда-то была: бесконечные амбиции, невинность, веснушки.

Сюзанна Малдоуэр, ее самая близкая подруга, с которой они были знакомы с одиннадцати лет, приехала первой. Хотя приглашение поступило в самую последнюю минуту, Сюзанне не пришлось откладывать важные дела: она призналась, что на этот вечер у нее было назначено лишь двойное свидание, с микроволновой плитой и телевизором. Мелисса Пратт, худенькая блондинка, которую Андреа втайне считала снобом, помешанная на мечтах о сцене, заметно растаявших со временем, появилась через несколько минут. Она приехала вместе со своим ухажером, отношения с которым длились уже восемь месяцев. Джереми Лемюэльсон, толстый коротышка, работающий в сфере социального обеспечения в Хартфорде, имел дома две дорогие электрогитары, а поскольку в свободное время он еще немного писал маслом, это давало ему право считать себя человеком искусства.

Ужин, как предупредила Андреа, не представлял из себя ничего особенного: кастрюля лапши по-домашнему с купленным в магазине острым соусом, готовые закуски из супермаркета и большая бутылка «Вуврэ».

– И что у нас сегодня за сборище? – спросила Сюзанна после того, как попробовала лапшу и шумно выразила свое восхищение. – Ты сказала, у тебя есть повод для праздника. – Она повернулась к Мелиссе. – А я ей ответила: «Предоставь судить об этом мне».

– Брент подарил тебе обручальное кольцо, да? – поспешно предположила Мелисса и, преждевременно торжествуя победу, бросила на Сюзанну красноречивый взгляд «говорила я тебе».

– Брент? Пожалуйста! – фыркнула Андреа, изображая непринужденное веселье.

Во время учебы в колледже они с Мелиссой жили в одной комнате в общежитии, и с тех самых пор та по-сестрински интересовалась всеми романтическими успехами и неудачами подруги.

– Тебя повысили по работе? – настал черед Сюзанны.

– Слушай, у тебя в духовке ничего не лежит? – озабоченно спросила Мелисса.

– Лежит, чесночный хлебец, – подтвердила Андреа. – Пахнет здорово, правда? – Сбегав на кухню, она принесла хлебец, который получился чуть пережаренным.

– Я уже догадался. Ты выиграла в лотерею. – Это внес свой язвительный вклад Джереми. Щеки у него раздувались от непережеванной лапши, словно у хомяка.

– Уже тепло, – подтвердила Андреа.

– Ну хорошо, подружка, выкладывай начистоту! – Перегнувшись через стол, Сюзанна сжала ей руку. – Не тяни, мы больше не можем.

– Я уже умираю, – подхватила Мелисса. – Ну же, говори!

– Ну, дело в том… – Андреа обвела взглядом три лица, на которых застыло нетерпеливое ожидание, и внезапно мысленно отрепетированные слова показались ей неуклюжими и хвастливыми. – Дело в том, что фонд Банкрофта решил… обратиться ко мне. Мне предложили место в попечительском совете.

– Просто поразительно! – восторженно воскликнула Сюзанна.

– Деньги в этом для тебя есть? – поинтересовался Джереми, растирая мозоль на указательном пальце правой руки.

– Если честно, есть, – призналась Андреа. Двенадцать миллионов долларов.

– Да? – Мягкий толчок, просьба идти до конца.

– Предложение очень щедрое. За согласие работать в фонде мне полагается премия и… – Запнувшись, Андреа мысленно выругала себя: какой же лицемеркой она стала. – О черт, послушайте, мне дают…

Она поперхнулась, не в силах произнести эти слова. Она не может сказать правду этим людям. После этого их отношения уже никогда не будут теми, что прежде. Однако если ничего не сказать – когда они узнают все сами, это будет означать конец. В который раз за сегодняшний вечер Андреа поймала себя на том, что огромная цифра душит ее.

– Послушайте, давайте просто скажем, что это сумасшедшие деньги, хорошо?

– Сумасшедшие деньги, – язвительно повторила Сюзанна. – А это сколько?

– Только не говори нам: «Я могла бы все рассказать, но только после этого мне придется вас убить», – вставила Мелисса. Однажды она сыграла эпизодическую роль в телесериале, сюжет которого был построен вокруг схожей ситуации.

– Знаешь, у меня с арифметикой нелады, – обреченно заметил Джереми. – «Сумасшедшие деньги» – это больше или меньше, чем «целая прорва»?

– Эй, послушайте, соблюдайте права человека, – произнесла Сюзанна голосом, от которого свернулось бы молоко. – Нельзя лезть в личную жизнь Андреа.

– Двенадцать… – тихо промолвила Андреа. – Двенадцать миллионов.

Наступила гнетущая тишина. Пораженные гости переглянулись. Наконец Джереми, поперхнувшись непрожеванной лапшой, залпом опрокинул бокал «Вуврэ».

– Ты нас дуришь, – выдавил он.

– Это шутка, да? – спросила Мелисса. – Или, точнее, импровизация, да? – Она повернулась к Сюзанне. – Помнишь, я брала уроки в студии актерского мастерства? Андреа помогала мне оттачивать импровизацию, и я всегда считала, что у нее получается лучше, чем у меня.

Андреа покачала головой.

– Я сама не могу в это поверить, – пробормотала она.

– Значит, гусеница превращается в бабочку, – заметила Сюзанна. У нее на щеках появились два красных пятна.

– Двенадцать миллионов долларов, – тихо повторила Мелисса, чуть ли не нараспев, как делала она, заучивая наизусть роль. – Прими мои поздравления! Я бесконечно за тебя рада! Это просто не… ве… роятно. – Последнее слово рассыпалось на три.

– Предлагаю тост! – воскликнул Джереми, снова наполняя свой бокал.

Общее настроение было ликующим и шутливым, но к тому времени, когда ужин перешел в кофе с ликером, к возбуждению гостей – или Андреа только показалось? – начала примешиваться зависть. Друзья мысленно тратили за нее деньги, выдумывая сценарии «из жизни богатых и знаменитых», которые получались одновременно невероятными и банальными. Джереми рассказал, с едва заметным налетом вызова, об одном своем богатом знакомом – еще школьником он работал у него дома, – который был «совершенно обычным парнем, никогда не задирал нос»; и в его рассказе прозвучала тень укора, как будто Андреа было не суждено подняться до уровня этого хозяина завода «Пепси-колы» из Дойлстауна, штат Пенсильвания.

Наконец после десятого упоминания о Дональде Трампе[14] и восьмидесятифутовых яхтах Андреа не выдержала:

– Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом?

Сюзанна бросила на нее взгляд, красноречиво говорящий: «Кого ты хочешь провести, малыш?»

– А о чем еще говорить? – спросила она.

– Я серьезно, – ответила Андреа. – Как дела у вас?

– Милая, не надо этого покровительственного тона, – ответила Сюзанна, притворяясь, что оскорблена.

Но вдруг до Андреа дошло, что это не совсем так. Ее подруга лишь делает вид, будто притворяется, что оскорблена.

Значит, вот на что все будет похоже.

– Кто-нибудь хочет чая на травах? – жизнерадостным тоном спросила Андреа, чувствуя, что у нее начинает болеть голова.

Сюзанна уставилась на нее немигающим взглядом.

– Помнишь, как ты всегда говорила, что ты не имеешь никакого отношения к Банкрофтам? – спросила она, и в ее голосе прозвучала жестокость. – Так вот, знаешь что? Ты теперь стала одной из них.

В полутемной комнате, освещенной лишь голубоватым свечением плоского монитора, проворные пальцы ласкали слегка вогнутые клавиши; жидкокристаллический экран заполнялся символами и очищался. Буквы, цифры. Запросы на поставки. Подтверждения оплаты. Аннулированные контракты. Премии перечисленные и премии удержанные; штрафы и вычеты, налагаемые по строгой системе. Информация приходила. Информация уходила. Этот компьютер, через глобальную сеть связанный с бесчисленным количеством других, разбросанных по всему миру, получал и генерировал последовательности двоичных чисел, потоки единиц и нулей, открывавших и закрывавших электронные клапаны, и каждый отдельный знак имел такую же неизмеримо крохотную ценность, как и один атом, из великого множества которых возводятся величественные сооружения. Инструкции и распоряжения выдавались и изменялись в цифровом виде. Данные собирались, сравнивались, оценивались. Слагаемые разлетались по всему свету, переносились в виде цифр из одного финансового учреждения в другое, затем дальше и дальше, пока в конце концов не оканчивали свой путь на номерном банковском счету, вложенном в другой номерной банковский счет. И снова выдавались инструкции; для вербовки новых агентов задействовались самые разные пути.

Лицо сидящего за компьютером человека было освещено лишь лунным сиянием экрана. Однако получатели сообщений были лишены возможности взглянуть даже на этот нечеткий образ. Направляющая сила оставалась скрытой от них, такая же бестелесная, как утренний туман, такая же далекая, как солнце, прогоняющее его прочь. В голове у человека за компьютером пронеслась строчка из старинной песни чернокожих рабов: «И у него в руках весь мир».

Стук клавиш почти терялся в окружающих звуках, но это были звуки знаний и действий, и ресурсов, которые преобразовывали первое во второе. Это были звуки власти. В левом нижнем углу клавиатуры находились две клавиши, обозначенные словами «КОМАНДА» и «КОНТРОЛЬ». И это была скорее не шутка, а признание реальности, с чем был полностью согласен человек за компьютером. Тихое постукивание клавиш действительно представляло собой звук команд и контроля.

Наконец завершилась последняя зашифрованная передача. Она закончилась одним предложением: «Время весьма важно».

Время, единственную объективную реальность, неподвластную команде и контролю, надо было чтить и уважать.

Проворный бег пальцев, мягкое постукивание клавиш – и вот набран знак окончания передачи.

ГЕНЕЗИС.

Для сотен людей, разбросанных по всем уголкам земного шара, это было имя, с которым приходилось считаться. Для многих оно открывало возможности, распаляя чувство алчности. Для других оно означало нечто совсем другое; от него у них стыла кровь, оно являлось им в кошмарных сновидениях. Генезис. Начало. Но начало чего именно?

Глава 4

В течение всего перелета в Рим Белнэп спал – он всегда гордился своим умением при любой возможности запасать сон впрок – однако сон его получился беспокойным, полным мучительных воспоминаний. А когда он наконец проснулся, воспоминания закружились у него в голове, словно туча мух над падалью. В своей жизни ему и так уже пришлось потерять слишком много; он даже думать не мог о том, чтобы Райнхарт стал еще одним подтверждением этого жуткого правила: он, Тодд Белнэп, приносит смерть и несчастье всем, кто ему дорог. Временами Белнэпу казалось, на него наложено проклятие, из тех, какие упоминались в древнегреческих трагедиях.

Однажды его жизнь должна была решительно измениться. Это было тогда, когда он – с отроческих лет лишенный собственной семьи – собрался стать семейным мужчиной. Нахлынувшие воспоминания метались в темноте, ускользая от него, затем вихрем боли возвращались назад, нанося ему раны.

Бракосочетание прошло тихо. Немногочисленные друзья и коллеги Иветты по Исследовательско-аналитическому отделу Государственного департамента, где она работала переводчицей; несколько сослуживцев Белнэпа, который, рано осиротев, не имел близких родственников. Разумеется, шафером был Джаред, и его присутствие само по себе явилось благословением. Первую ночь медового месяца молодые провели в Белизе, в курортном местечке неподалеку от Пунта-Горды.

Восхитительный день близился к концу. Они насмотрелись на попугайчиков и туканов, кишащих в зарослях пальмовых деревьев, налюбовались дельфинами и ламантинами, резвящимися в прозрачной лазурной воде, и испугались, услышав крик обезьяны-ревуна – который показался им сначала гулом бушующего океана, и лишь потом они узнали, в чем дело. Перед обедом молодые взяли лодку и отправились к небольшому рифу, который виднелся белой полоской прибоя в полумиле от берега, и там плавали с аквалангами, открывая для себя еще одно волшебное царство. Вода была расцвечена сочными красками самих кораллов, но еще прекраснее были стайки пестрых, ярких рыб. Иветта знала название всех видов – причем на нескольких языках, наследие того, что ее отец, высокопоставленный дипломат, поработал в столицах всех ведущих европейских государств. Молодая жена с удовольствием показывала Белнэпу пурпурных губок, похожих на маленькие вазочки, очаровательных рыб-собачек, рыб-белок и рыб-попугаев – сказочные названия для сказочных созданий. Но когда Белнэп протянул руку к рыбе, похожей на японский веер, с нежными белыми и оранжевыми полосками, Иветта нежно тронула его за плечо, и они поднялись на поверхность. «Это рыба-лев, – сказала она, сверкнув карими глазами. – Ею лучше любоваться издали». Иветта объяснила, что спинные плавники этой рыбы выделяют сильный яд. «Она похожа на подводный цветок, правда? Но, как сказал французский поэт Бодлер: „Là où il y a la beauté, on trouve la mort“ – там, где красота, можно встретить смерть».

Белиз ни в коем случае нельзя было назвать раем на земле; обоим было прекрасно известно про бедность и жестокость, которые прятались совсем рядом. Однако здесь действительно было красиво, и в этой красоте крылась своя правда. Правда, имевшая отношение к ним самим: они открывали в себе способность замечать едва уловимое, полностью отдаваясь этому. На том рифе Белнэп ощутил чувство, которое ему захотелось навсегда оставить при себе. Он прекрасно понимал, что подобно тому, как эти переливающиеся всеми цветами радуги рыбешки, поднятые из воды, станут серыми и блеклыми, так и эта внутренняя правда вряд ли переживет прозу рабочих будней. «Так познай же ее сейчас!» – побуждал себя он.

Та ночь, песчаный берег, залитый лунным светом: разбитые воспоминания валялись грудой острых осколков. Он не мог сложить их вместе, не порезавшись до крови. Битое стекло. Они с Иветтой резвились на песке. Чувствовал ли он себя еще когда-нибудь таким беззаботным? До того – вряд ли, и уж точно не после. У него перед глазами стоял образ Иветты, бегущей к нему по пустынному пляжу. Она была обнаженной, ее волосы, каким-то чудом сохранившие золотистый оттенок даже в серебристом свете луны, ниспадали волнами на плечи, а улыбающееся лицо лучилось блаженным счастьем. В тот момент Белнэп не обратил внимания на небольшую рыбацкую шхуну, стоявшую на якоре недалеко от берега. На две яркие точки, сверкнувшие на ней. Вероятно, это были вспышки выстрелов; а может быть, он вообразил, что видел их, уже позднее, когда пытался разобраться в том, что произошло у него на глазах: пуля пронзила Иветте шею, ее нежную, прекрасную шею, другая пуля пробила ей грудь. Обе пули были крупного калибра, и в сочетании они принесли мгновенную смерть. Вот только пули он тоже не увидел – лишь их последствия. Белнэп запомнил, как Иветта повалилась на него, словно собираясь обнять, и ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, что произошло. Затем он услышал рев – подобный отдаленному утробному рыку обезьяны-ревуна, подобный шуму прибоя, но только значительно более громкий, – и не сразу понял, что это такое.

Там, где красота, можно встретить смерть.

О похоронах, состоявшихся дома, в Вашингтоне, Белнэп запомнил в основном только то, что шел дождь. Священник что-то говорил, но у Белнэпа в голове словно отключили звук: он видел перед собой незнакомца в черном одеянии, с профессионально скорбным выражением на лице. У незнакомца шевелились губы – вне всякого сомнения, он читал молитвы и произносил обязательные слова утешения, но какое отношение имело все это к Иветте? Белнэп не мог отделаться от ощущения нереальности всего происходящего вокруг. Снова и снова он погружался в глубины сознания, пытаясь вернуть ту раскаленную докрасна правду, которую он испытал на коралловом рифе в тот последний день. Не осталось ничего. У него сохранилось лишь воспоминание о воспоминании, но само то воспоминание, которое было для него так важно, исчезло – или же забралось в скорлупу, став навсегда недоступным.

Не осталось ни Белиза, ни песчаного берега, ни Иветты, ни красоты, ни вечной правды; было лишь кладбище, тридцать с лишним акров воинственной зелени на берегу реки Анакостия. Белнэп сомневался, что, если бы не постоянное присутствие Джареда Райнхарта, у него хватило бы сил выдержать это испытание.

Райнхарт был незыблемой скалой. Единственной опорой, на которой держалась жизнь Белнэпа. Он стоял рядом с другом, скорбя по Иветте, но еще больше ему было жалко самого Белнэпа. Однако Белнэп не стерпел бы жалость ни от кого, и Райнхарт, почувствовав это, приправил сострадание сарказмом. «Кастор, если бы я не был уверен в обратном, – сказал он, обнимая друга за плечо и стискивая его с чувством, которое никак не вязалось с его словами, – я бы сказал, что ты приносишь несчастье».

Каким бы нестерпимым ни было горе Белнэпа, он даже смог изобразить мимолетную улыбку.

Затем Райнхарт посмотрел ему в глаза.

– Ты знаешь, я всегда буду рядом с тобой, – тихо промолвил он. И эти простые, откровенные слова были подобны клятве на крови, которую один воин дал другому.

– Знаю, – ответил Белнэп, чувствуя, как подступивший к горлу комок мешает ему говорить. – Знаю.

И это было так.

Нерушимые узы преданности и чести: и в этом тоже была глубинная истина. Именно эта истина должна была поддерживать Белнэпа в Риме. Обидевший Поллукса, берегись Кастора. Обидчики больше не могут чувствовать себя в безопасности.

Они потеряли право жить.

Лимузин «Мерседес-Бенц 56 °CЕЛ», подкативший к дому Андреа, показался ей до абсурда не к месту – длинный, обтекаемый, черный. На этой скромной улочке, застроенной небольшими домами с крошечными садиками, он выглядел таким же чужеродным, как и породистый арабский скакун. Но заседание попечительского совета было назначено на сегодня, а как объяснил Хорейс Линвилл, для того чтобы добраться до штаб-квартиры фонда Банкрофта, надо попетлять по проселочным дорогам округа Уэстчестер, не указанным ни на одной карте. Ну а заблудиться в самый первый раз – это будет совсем некстати.

К концу двухчасовой поездки водитель сворачивал с одной узкой дороги на другую такую же, – судя по всему, это были коровьи тропы, лишь недавно заасфальтированные. Андреа пыталась запомнить дорогу, сознавая, что повторить ее самостоятельно она все равно не сможет.

Катона, расположенная всего в сорока милях к северу от Манхэттена, представляла собой своеобразное сочетание сельского обаяния и богатства. Сама деревня, часть поселка Бедфорд, была словно декорацией к викторианской идиллии; однако все главное было сосредоточено в лесах вокруг. Именно здесь семейство Рокфеллеров владело просторным участком, по соседству с международным финансовым гением Джорджем Соросом и десятками других миллиардеров, предпочитающих держаться подальше от широкой публики. По какой-то причине самые богатые мира сего стремятся жить в Катоне. Поселок был назван в честь индейского вождя, у которого эти земли были куплены в начале девятнадцатого столетия, и, несмотря на всю свою пасторальную привлекательность, коммерческий дух, проявляющийся в покупке и продаже недвижимости, знаний и человеческих душ, с тех пор нисколько не ослабел.

Неровная дорога явилась испытанием даже для сверхмягкой подвески «Мерседеса».

– Прошу прощения за тряску, – извинился невозмутимый, предупредительный водитель.

Дорога проходила через бывшие сельскохозяйственные угодья, выведенные из обращения несколько десятилетий назад и с тех пор частично отвоеванные наступающим лесом. Наконец впереди показался красивый кирпичный особняк – красный кирпич георгианской эпохи, с углами и карнизами, отделанными белым портлендским известняком. Три этажа, остроконечная крыша с мансардой – здание выглядело внушительно, но в то же время без претензий.

– Какая красота, – тихо промолвила Андреа.

– Вот это? – Водитель кашлянул, словно скрывая смешок. – Это домик привратника. Главное здание в полумиле дальше.

При приближении лимузина секция черной чугунной ограды с коваными пиками сверху распахнулась, и машина въехала на аллею, обсаженную липами.

– О господи! – ахнула Андреа несколько минут спустя.

То, что издалека выглядело холмом, неровностью земли, вблизи оказалось огромным сооружением из камня и черепицы, старинным и необычным. Оно не имело ничего общего с привычным величием загородных особняков в английском стиле – ни готической каменной кладки, ни окон в частых переплетах, ни пристроек и внутренних двориков. Вместо – были одни простые формы: конусы, колонны, прямоугольники, выстроенные из дерева и местного песчаника. Палитрой естественных красок – богатой ржаво-бурой охры, сепии, умбры – объяснялось то, почему здание сливалось с окружающей местностью. Что только увеличило изумление Андреа, когда она, оказавшись совсем рядом, смогла оценить его в полной мере: необъятные размеры, изящество во всем вплоть до мелочей. Широкие овальные портики, зубчатые стены из бутовой кладки, чуть асимметричные формы. Огромное здание тем не менее было лишено выставленного напоказ хвастовства, поскольку размеры его казались творением природы, а не произведением человеческих рук.

У Андреа захватило дух.

– Да, это что-то, – согласился водитель. – Хотя нельзя сказать, что доктор Банкрофт в восторге от этого великолепия. Будь его воля, он все распродал бы и перебрался в гостиницу. Но, говорят, это запрещает хартия.

– Что к лучшему.

– Полагаю, теперь это принадлежит в какой-то степени и вам.

Лимузин остановился на вымощенной гравием стоянке, сбоку от огромного здания. Чувствуя, что у нее подгибаются колени, Андреа поднялась на невысокое крыльцо и вошла в залитое светом фойе. В воздухе царил едва различимый аромат старой древесины и жидкости для протирки полированных поверхностей. Навстречу Андреа тотчас же шагнула накрахмаленная женщина с широкой улыбкой и пухлым скоросшивателем в руках.

– Повестка дня, – объяснила женщина – жесткие медно-рыжие волосы, курносый нос. – Мы бесконечно рады видеть вас в совете.

– Здесь все просто поразительно, – заметила Андреа, обводя рукой вокруг.

Женщина яростно затрясла головой, но ее залитая лаком прическа почти не шелохнулась.

– Здание было построено в 1915 году, как нам сказали, по проекту знаменитого архитектора Г. Х. Ричардсона – при жизни осуществить этот проект он так и не смог. Через тридцать лет после его смерти мир был охвачен пламенем войны, и наша страна готовилась вступить в сражение. Время было мрачное. Но только не для Банкрофтов.

«Совершенно верно, – подумала Андреа, – не слышала ли она где-то, что один из Банкрофтов нажил состояние на поставках боеприпасов во время Первой мировой войны?» Ее любовь к истории никогда не распространялась на семью отца, но все же основные вехи были ей известны.

Зал заседаний попечительского совета находился на втором этаже, выходя створчатыми окнами на разбитый террасами сад, представлявший собой буйство ярких красок. Андреа проводили до места за длинным столом, в стиле георгианских банкетных столов, за которым уже расселись десять членов попечительского совета и представителей администрации фонда. В одном углу зала был накрыт изящный сервировочный столик с чаем и кофе. Сидящие за столом мужчины и женщины вполголоса болтали друг с другом, и Андреа, с показным интересом листая папку, услышала обрывки фраз, в которых речь шла о совершенно незнакомых ей предметах: о клубах, о которых она никогда не слышала, о каких-то названиях то ли яхты, то ли эксклюзивного сорта сигар, о директорах частных пансионов, про существование которых она даже не подозревала. Из двери в противоположном конце зала появились двое мужчин в строгих костюмах в сопровождении молодого ассистента. Гомон разговоров начал утихать.

– Это руководители программ, которые осуществляет фонд, – объяснил мужчина, сидящий справа от Андреа. – То есть сейчас нам будут показывать и рассказывать.

Молодая женщина повернулась к своему соседу: чуть полноватый, черные волосы с проседью, на них чересчур щедрое количество геля, сохранившего хорошо различимые следы от расчески. Загорелое лицо мужчины никак не соответствовало его белым рукам, лишенным растительности, а корни волос на лбу приобрели слабый оранжевый оттенок.

– Меня зовут Андреа, – представилась она.

– Саймон Банкрофт, – сказал мужчина, и в его голосе прозвучало что-то влажное и жужжащее. Его серо-стальные глаза были начисто лишены выражения. Андреа отметила, что лоб Саймона Банкрофта остается совершенно неподвижным; его брови никак не откликались на движение губ. – Вы – девочка Рейнольдса, правильно?

– Да, он был моим отцом, – сказала Андреа, сознательно сформулировав свой ответ так, чтобы в нем прозвучал особый смысл, несомненно, ускользнувший от ее соседа. Ее никак нельзя было назвать девочкой Рейнольдса; в крайнем случае, она была девочкой Лоры.

Ребенком изгоя.

Андреа ощутила прилив враждебности к сидящему рядом мужчине, подобный молекулярному зову древней кровной вражды, который, как это ни странно, тотчас же схлынул. До молодой женщины вдруг дошло, что на самом деле ее беспокоит не ощущение отчужденности; наоборот, она начинала чувствовать себя здесь на своем месте. Так кто же она сейчас: посторонний или свой?

И что, если принимать решение придется ей?

«Спустить псов, – язвительно подумал Тодд Белнэп. – Спустить псов ада».

Крышки всех канализационных люков в Риме были украшены инициалами «SPQR». Senatus Populusque Romanus: сенат и римский народ. В свое время великий политический ход; сейчас же, подумал Белнэп, подобно многим великим политическим ходам, превратившийся в пустые слова. Приподняв небольшим гвоздодером крышку, оперативник спустился вниз по скобяному трапу и оказался на шатком деревянном настиле в зловонном сыром подвале футов двадцать высотой и пять футов шириной. Поставив фонарик на среднее значение, он обвел лучом вокруг, осматриваясь. Стены бетонной пещеры отразились отблеском шевелящихся водяных клопов. По бокам провисшими гобеленами тянулись кабели – черные, оранжевые, красные, желтые, синие в основном, толщиной с тонкую сигару. Многожильные телефонные кабели, чей возраст превышал уже пятьдесят лет, соседствовали с коаксиальными проводами, проложенными в семидесятые и восьмидесятые годы, и современными оптоволоконными кабелями, которые протянули муниципальные компании «Энел» и АСЕА. «Пестрые цвета оплетки наверняка имеют смысл для большинства тех, кто ездит на автофургоне с эмблемой „Энел“ и носит комбинезон с логотипом „Энел“, – подумал Белнэп. – Что ж, он будет исключением».

Капли влаги, собираясь под потолком, набирали силу и с неравномерными промежутками срывались вниз. Белнэп сверился с маленьким компасом с фосфоресцирующими делениями: вилла была в одной восьмой мили впереди, и бóльшую часть пути он преодолел без труда, поскольку подземный коллектор шел параллельно улице.

«Хорошему человеку все по плечу, – подумал он. – Или плохому».

Угрозы и обвинения Уилла Гаррисона прошли через организм Белнэпа, словно тарелка несвежих устриц. Неужели он в прошлом действительно заходил слишком далеко? Вне всякого сомнения. Белнэп был не из тех, кто дожидается зеленого сигнала светофора, чтобы перейти улицу. Он не любил бумагомарание. Как сказал пророк, дуга Вселенной длинна, но в конечном счете она сгибается к справедливости. И Белнэпу хотелось верить, что это правда. Однако, если это происходило слишком медленно, он с радостью был готов помочь ей гнуться.

Он не любил заниматься самоанализом, но у него не было иллюзий в отношении себя. Да, бывало, он выходил из себя, действовал сгоряча, даже бывал излишне жесток. Иногда – крайне редко – ярость затмевала в нем осознанную волю, и в такие моменты он понимал, каково это – быть одержимым. Превыше всего он ценил преданность: это была движущая сила его жизни. Придумать ничего омерзительнее предательства Белнэп не смог бы – но только об этом он даже не размышлял. Это убеждение жило в нем на клеточном уровне, являлось неотъемлемой частью его естества.

В мостках была дыра фута в три, там, где тоннель делал поворот, повторяя изгибы улицы на поверхности земли. Заметив ее в самый последний момент, Белнэп прыгнул. Инструменты – гвоздодер, пусковое устройство кошки – больно ударили его по бедру. Кошка, хотя и компактной модели, сделанная из легчайших полимеров, все же была достаточно громоздкая, и ее трехлапый якорь постоянно вываливался из сумки.

Несмотря на завесу убедительных доводов, подобную облаку из чернильного мешка, выпущенного кальмаром, за которой попытался спрятаться Гаррисон, чутье подсказывало Белнэпу, что между убийством Ансари и исчезновением Джареда Райнхарта есть связь. И в расчет нужно было брать не только чутье. Друзья Белнэпа из ОКО – его настоящие друзья – не собирались отвернуться от него только потому, что Гаррисон выплеснул на него ушат дерьма. Надавив на кое-кого из них, он узнал о нескольких в высшей степени любопытных сообщениях, поступивших по разведывательным каналам. Сообщения эти были помечены грифом «Из неназванных источников», и, как предупредил Белнэпа его знакомый аналитик, общая картина оставалась еще нечеткой, подобной недопроявленной фотографии. Однако все указывало на то, что похитители Райнхарта были или наняты, или завербованы другой, более сильной организацией. Кукловоды, в свою очередь, подчинялись другим кукловодам. И убийство Халила Ансари встраивалось в общий узор: скрытное поглощение одной сети другой, более могущественной.

Белнэп уже был совсем близко к вилле. Однако путь, которым он двигался, вел его не к самой вилле; кабели входили в подвал здания через трубы из прочного полихлорвинила диаметром всего несколько дюймов. Подвод воды и отвод канализационных стоков имели меньше фута в поперечнике. Однако, исследовав строительные чертежи, Белнэп обнаружил, что есть еще один путь. Система римских акведуков общей протяженностью двести шестьдесят миль, из которых лишь чуть больше тридцати проходили над землей, обслуживалась огромным количеством рабов, трудившихся под руководством Curator Aquarium, хранителя воды. И хранитель воды всегда требовал, чтобы водопровод строился с учетом необходимости обслуживания и ремонта: через регулярные промежутки устраивались входы, закрытые специальными ставнями, – аналоги современных канализационных люков, через которые обеспечивался быстрый доступ к местам засорения. В напоминающей пчелиные соты почве под римскими улицами современные коммуникационные тоннели постоянно пересекались с колодцами и подводящими каналами древних акведуков, в том числе водопровода императора Траяна. Белнэп снова сверился с показаниями компаса, а также похожего на шагомер устройства, измерявшего перемещение в горизонтальной плоскости. С помощью этих двух инструментов он мог определить свое положение. Остановившись перед металлической решеткой на петлях, Белнэп перешел в соседний тоннель, где проходили трубы газо– и водопровода. Ему в нос ударил затхлый воздух сточной канавы, насыщенный запахом сырости и разросшейся за многие столетия плесени. В то время как тоннель с кабелями связи проходил приблизительно параллельно поверхности земли, пол каземата, в который он попал, вскоре начал наклоняться вниз, уводя его с каждым шагом все глубже и глубже под землю. И воздух по мере спуска, казалось, становился все более плотным и насыщенным серой.

Тоннель – только теперь он больше напоминал пещеру, с осыпавшимся за многие столетия потолком и усеянным грудами обломков полом, похожий скорее на естественное геологическое образование, чем на проход, проделанный руками человека, – то сужался, то расширялся, и Белнэпу, петлявшему в подземном лабиринте, по пути к цели приходилось то и дело сгибаться в три погибели. Вполне вероятно, в некоторых галереях уже несколько веков не ступала нога человека.

У него мелькнула неприятная мысль: если он уронит или компас, или фонарик, то сможет запросто заблудиться, остаться здесь навсегда, превратившись в сгнивший скелет, который пролежит здесь долгие годы, прежде чем на него наткнется следующий бесстрашный исследователь, дерзнувший спуститься в подземные катакомбы.

Волосы под каской промокли от пота; ему пришлось остановиться и повязать голову носовым платком, наподобие банданы, чтобы защитить от соленой влаги глаза. Наконец он оказался, по своим расчетам, прямо под виллой – но в пятидесяти футах под ней, на глубине колодца в прериях.

На эту мысль его навела сливная решетка, обозначенная на плане подвала. Похоже, такие решетки были достаточно распространены среди зданий, возведенных над древним водопроводом, ныне не действующим. И действительно, это был простейший способ освобождать подвальные помещения от воды, которая заполняла их во время сильных дождей. Для того чтобы избежать засорения, выкапывался вертикальный колодец, ведущий в один из старинных римских акведуков.

Белнэп перевел рычажок на фонарике вперед до самого конца, переключив луч на самый яркий свет. Несколько минут поисков – и он обнаружил покрытую лишайником кучку земли на каменистом полу тоннеля, над ней, высоко вверху – ему пришлось всмотреться в крошечный цифровой бинокль – решетку. Белнэп сложил лапы пневматического якоря, направил его вертикально вверх и нажал спусковой крючок. С приглушенным хлопком дуло пускового устройства извергло сложенный якорь и пару закрепленных на нем полипропиленовых шпагатов, соединенных между собой. Резкий щелчок сообщил, что якорь зацепился за решетку. Белнэп подергал за шпагат, убеждаясь, что якорь держится прочно. Еще один резкий рывок – и моток пропилена развернулся в веревочную лестницу. На вид хлипкую, непрочную, однако внешность была обманчива. Сплетенная микроволоконная структура могла выдержать многократный вес человеческого тела.

Белнэп начал подниматься вверх. Перемычки, соединяющие два главных шпагата, были расположены на расстоянии двух футов друг от друга. Он преодолел еще чуть больше трети пути, а одно неверное движение уже означало бы падение вниз и неминуемую гибель. Разумеется, все усилия окажутся напрасными, если в подвале находился кто-то, видевший якорь. Но это маловероятно. Охранник обязательно проверит подвал во время обхода – больше того, Белнэп на это рассчитывал, – однако только раз или два за всю ночь.

Решетка, когда он наконец до нее добрался, оказалась тяжелой: фунтов двести стали, держащиеся на месте за счет собственной тяжести, и гибкая веревочная лестница не могла предоставить достаточного упора, чтобы ее сдвинуть. В груди у Белнэпа все оборвалось. Зайти так далеко… оказаться в считаных дюймах…

Переполненный отчаянием, он огляделся вокруг. Его взгляд остановился на облицовке колодца в том месте, где тот переходил в сливное отверстие в полу подвала. Там был установлен железный фартук, подобный раструбу дымовой трубы, судя по виду, сделанный из полуторамиллиметровой стали. Концом гвоздодера Белнэп отогнул сталь в двух местах, сделав импровизированный выступ. Затем он уперся ногами в противоположные стенки колодца и что было мочи надавил на решетку. Угол приложения сил был неестественный: его локти находились выше плеч. Массивная решетка даже не шелохнулась.

У Белнэпа гулко заколотилось сердце, не столько от физической усталости, сколько от внутреннего опустошения, которому он не мог позволить перерасти в отчаяние. Белнэп подумал о Джареде Райнхарте, который находился в руках наемников сети Ансари, всецело в их власти. «Друга надо выбирать тщательно, – как-то раз сказал Джаред. – А выбрав, никогда его не подводить». Сам Джаред сдержал свое слово. Но сдержит ли его теперь Белнэп?

Многие его знакомые расстались с жизнью ни за что ни про что, как дома, в спокойной обстановке, так и во время очередной операции. Мак Марин, по прозвищу Гора, вышедший без единой царапины из нескольких десятков смертельно опасных операций, скончался в постели у себя дома, пав жертвой лопнувшего аневризма в каком-то крохотном сосуде головного мозга. Мики Даммет, человек, чью грудь украшали четыре шрама от входных пулевых отверстий, отдал богу душу на развилке проселочных дорог, после того как водитель грузовика не заметил знак «Стоп». А Алиса Захави погибла под пулями в ходе операции, но операция эта была так отвратительно спланирована с самого начала, что даже в случае успеха не принесла бы никакого результата. Этим достойным людям судьба назначила бессмысленную, ничтожную смерть. Белнэп набрал полную грудь воздуха. Отдать свою жизнь, спасая такого человека, как Райнхарт, – в этом, по крайней мере, будет благородство. В наш век, когда героизм превратился в лишний атрибут, приносящий лишь ненужный риск, легко представить менее достойную смерть – а вот более достойную придумать сложно.

Выдохнув, Белнэп навалился вперед каждой клеточкой своего тела, одержимый силой, не только рожденной у него внутри, но и пришедшей извне.

Решетка поддалась.

Вверх, в сторону. Белнэп сдвинул массивный диск вбок, так, чтобы протиснуть в щель руку, затем с помощью второй руки передвинул его еще дальше. Твердый металл скользнул по гладкому бетону: звук получился гораздо более тихим, чем он опасался.

И вот, через сорок минут после того, как он вышел из фургона и поднял канализационный люк, Белнэп проник в то самое место, которого он так упорно избегал: в место, оборудованное в соответствии с точными – и глубоко извращенными указаниями покойного Халила Ансари.

Теперь наступил черед того, что для Белнэпа всегда было самым сложным.

Ждать.

Катона, штат Нью-Йорк

Руководители программ фонда начали обзорные доклады. Первое время Андреа думала только о том, чтобы оставаться внешне собранной и уверенной в себе. Однако прошло немного времени, и все ее внимание оказалось приковано к выступлениям. Вполне естественно, они были достаточно скучными. Но молодая женщина не могла не поражаться тому, насколько обширна деятельность фонда. Проекты очистки питьевой воды и вакцинации в странах третьего мира, программа борьбы с неграмотностью в Аппалачии,[15] программы искоренения полиомиелита в Африке и Азии, программы обеспечения питательными микроэлементами малоразвитых районов земного шара. Каждый работник фонда рассказывал о своей программе кратко и четко: стоимость, задачи, перспективы на будущее, оценка эффективности. Язык был простым, без цветистых изысков. Однако предмет повествования был увлекателен сам по себе – описывались один за другим проекты, каждому из которых предстояло изменить жизнь тысяч людей. Так, в одном случае речь шла о сооружении оросительных каналов в бедных сельскохозяйственных районах, что должно было позволить собирать стабильно высокие урожаи там, где сейчас шла борьба за выживание. Несколько снимков, представленных на закрепленном на стене мониторе, красноречиво продемонстрировали результаты: воистину пустыня была превращена в цветущий сад.

Подобно фонду Рокфеллера, фонд Банкрофта имел отделения по всему земному шару, но при этом стремился сохранять затраты на содержание иностранных филиалов в строгих пределах. Снова и снова докладчики по-деловому приводили все новые примеры понятия «цена денег» – что, на взгляд Андреа, для некоммерческой благотворительной организации было крайне важно, особенно потому, что в данном контексте под «ценой» понимались спасенные жизни, облегчение от страданий.

«Впрочем, чему тут удивляться, – подумала она, – если вспомнить, что за человек стоит у истоков фонда».

Поль Банкрофт. Одно это имя вызывало благоговейный трепет. Доктор Банкрофт всегда предпочитал оставаться в тени: торжественные приемы во фраках и вечерних платьях и упоминание крупным шрифтом в разделе светской хроники были не для него. Однако полностью скрыть его многоликий талант было невозможно. Андреа вспомнила, как на первом курсе на семинаре по основам экономики ей пришлось овладеть набором функций от многих переменных, известным как «теорема Банкрофта», – и как, основательно изучив этот вопрос, она с изумлением для себя обнаружила, что автор этой теоремы приходится ей родственником. Доктору Банкрофту не было и тридцати, когда он своими работами внес значительный вклад в теорию игр и в ее приложение к общественной психологии. Однако за созданием фонда стояла более практическая мудрость: несколько блестящих инвестиций и удачная игра на бирже превратили приличное фамильное состояние в огромный капитал, что позволило преобразовать скромный фонд в организацию, распространившую свою деятельность на весь земной шар.

В три часа начал свое выступление последний докладчик по имени Рэндол Хейвуд: красное, обветренное лицо, говорящее о многих годах, проведенных под палящим тропическим солнцем, яйцеобразная голова с коротко остриженными черными волосами. Его полем деятельности была тропическая медицина, и он возглавлял программу, которая занималась распределением фондов на разработку и создание препарата против малярии. Девяносто миллионов долларов предстояло выделить в качестве «семенного фонда» медицинскому институту Хауэлла, еще девяносто получала группа исследователей в институте Джонса Гопкинса. Хейвуд кратко рассказал о «молекулярных мишенях», о принципах действия вакцины, о том, какие проблемы ставит живучесть носителей болезни, упомянул о недостаточной эффективности нынешнего поколения вакцин. Ежегодно наиболее агрессивный малярийный паразит, Plasmodium falciparum, отнимает около миллиона жизней.

Миллион жизней. Статистика? Абстрактная цифра? Или человеческая трагедия.

В голосе Хейвуда звучали приглушенные раскаты грома. Весь он казался каким-то угрюмым, мрачным. «Грозовая туча на рассвете», – подумала Андреа.

– Пока что результаты наших работ таковы, что никаких просветов на горизонте не видно. Все боятся давать несбыточные обещания. История борьбы с малярией состоит из длинного перечня крушения самых радужных надежд. Вот все, что я хотел сказать. – Хейвуд обвел взглядом сидящих за столом, приглашая задавать вопросы.

Андреа с громким стуком поставила чашечку на блюдце, решив, что звякнуть фарфором о фарфор – более вежливо, чем просто кашлянуть.

– Прошу прощения, для меня это внове, но предыдущие докладчики говорили о том, что фонд ищет на рынке незаполненные пустоты. – Она многозначительно умолкла.

– И вакцины являются лучшим тому примером, – кивнув с мудрым видом, подтвердил Хейвуд. – Общая ценность одной прививки значительно выше, чем ее ценность применительно только к одному человеку, потому что, если я привит, вам от этого тоже лучше. Я уже не могу передавать болезнетворные микробы другим людям, и, разумеется, обществу не приходится оплачивать мои больничные, пропуски занятий, госпитализацию. Любой экономист подтвердит, что ценность прививки для общества в целом более чем в двадцать раз выше того, что готов заплатить за нее отдельно взятый человек. Вот почему правительства стран всегда напрямую вкладывают средства в вакцинацию населения. В конечном счете это идет на благо всего общества, подобно общественной санитарии, чистой воде и так далее. В данном случае, однако, болезнь сильнее всего свирепствует в беднейших странах мира, которые просто не располагают необходимыми средствами. В таких государствах, как Уганда, Ботсвана или Замбия, ежегодный бюджет здравоохранения составляет где-то долларов пятнадцать на душу населения. У нас же эта цифра приближается к пяти тысячам долларов.

Пока Хейвуд говорил, Андреа не отрывала от него взгляд. На фоне здорового румянца его лица тем более поразительными казались его бесцветные глаза. Могучего телосложения, он обладал здоровенными руками с обгрызенными ногтями. То есть перед ней был человек, принадлежащий хорошо знакомому ей типу: здоровяк… с больным желудком. Задира со стеклянным подбородком.

– Вы представили полную перспективу, – сказала Андреа.

– Тут все сводится к подсчету долларов и центов. Фармацевтические компании с готовностью бросаются разрабатывать новые лекарства, если для них есть рынок. Однако в данном случае у них нет финансовой заинтересованности. Зачем тратить огромные деньги, разрабатывая препарат для тех, кто не сможет его купить?

– И именно здесь на сцену выходит фонд Банкрофта.

– Именно здесь на сцену выходим мы, – мрачно кивнув, подтвердил Хейвуд. Новенькая соображает быстро. – По сути дела, мы пытаемся залить насос перед пуском.

Он начал собирать бумаги, но Андреа еще не закончила.

– Прошу прощения, – сказала она, – я долгое время работала в финансах, поэтому, возможно, мой взгляд однобокий. Но почему бы вместо того, чтобы пытаться заранее выбрать победителя, не учредить приз, чтобы в проблему вцепились все исследователи?

– Прошу прощения? – Хейвуд потер переносицу.

– Поставьте в конце радуги горшок с золотом. – Среди собравшихся за столом пробежал тихий ропот, и Андреа почувствовала, что заливается краской. Она начинала жалеть о том, что заговорила. «Но ведь я права, – строго одернула она себя. – Разве не так?» – Направлять исследования очень трудно. Но, полагаю, существуют сотни лабораторий и исследовательских групп – в университетах, некоммерческих научно-исследовательских институтах, да и в фирмах, занимающихся биотехникой, – которые могли бы наткнуться на что-нибудь стóящее, если бы попробовали. Заставив их соревноваться друг с другом, тем самым можно направить всю созидательную энергию в нужное русло. Почему бы не назначить приз победителю? Обещайте приобрести что-нибудь около миллиона доз эффективной вакцины по разумной цене. И это будет означать, что тот же самый стимул появится у всех потенциальных инвесторов – то есть размер приза многократно увеличится.

На красном лице руководителя программы появилось выражение едва сдерживаемого раздражения.

– Мы сейчас заняты тем, – объяснил он, – что пытаемся заставить ученых оторваться от стартовой площадки.

– При этом вы заранее выбрали тех, кто, на ваш взгляд, имеет лучшие шансы победить.

– Совершенно верно.

– Это игра в рулетку.

На противоположном конце стола внушительного вида мужчина с густой копной волнистых седых волос поднял руку, привлекая к себе внимание Андреа.

– А что же предлагаете вы? – спросил он. – Своего рода тотализатор для исследователей в области медицины? «Победителем можете стать вы!» – да? – Его голос был гладким, даже слащавым. Вызов был в словах, а не в интонации.

У Андреа Банкрофт вспыхнуло лицо. Однако возражение было не по существу. У нее в памяти всплыло то, что она прочитала в какой-то исторической книге. Молодая женщина смело выдержала взгляд своего оппонента.

– Разве мысль эта так нова? В восемнадцатом веке британское правительство учредило награду тому, кто первым предложит способ измерять долготу на море. Если вы посмотрите на этот пример, уверена, вы согласитесь, что проблема была решена и победитель получил деньги. – Она заставила себя сделать еще глоток чая, надеясь, что никто не обратил внимания на ее дрожащую руку.

Седовласый мужчина задержал на ней одобрительный взгляд. Черты его лица, резкие и правильные, согревались теплом карих глаз; одежда – антрацитовый твидовый пиджак, вязаная жилетка в мелкую ломаную клетку на пуговицах, такую носят профессора. Один из консультантов?

Внезапно смутившись, Андреа уставилась в чашку. «Отлично, Андреа, у тебя большое будущее, – подумала она. – Нажить врагов в первый же день».

Однако все сомнения затмевало чувство восторженного возбуждения: рядом с ней были люди, которые не просто говорили о том, чтобы изменить мир, – тема ночных бесед в общежитии первокурсников, – эти люди действительно что-то делали. И подходили к этому мудро. Очень мудро. Если ей когда-нибудь предоставится возможность встретиться с доктором Банкрофтом лично, надо будет постараться сдержаться.

Руководитель программы собрал бумаги.

– Мы непременно примем ваши замечания к сведению, – рассеянным тоном заметил он. Его слова не были ни отказом, ни подтверждением.

– Ну-ну, – произнес бронзовый от загара мужчина, сидящий слева от Андреа. Она вспомнила, что его зовут Саймон Банкрофт. Он наградил ее мимолетной улыбкой: возможно, насмешливые поздравления, однако настолько двусмысленные, что впоследствии их можно будет выдать за настоящее признание.

Был объявлен часовой перерыв. Члены попечительского совета разошлись кучками. Кто-то направился вниз в буфет, где угощали кофе и выпечкой, другие гуляли по галерее или, устроившись на улице в креслах под навесами, защищающими от солнца, уставили взгляд в крошечные экраны карманных компьютеров. Андреа, внезапно почувствовав себя совершенно одинокой, бесцельно бродила по огромному зданию: ученик, только что переведенный в новую школу. «Это чтобы не оказаться в буфете за одним столиком не с тем, с кем нужно», – язвительно подумала она. Из размышлений ее вывел приятный баритон.

– Мисс Банкрофт?

Андреа подняла взгляд. Тот профессор в твидовом костюме и свитере. Чистый, прозрачный взгляд. Ему было лет под семьдесят, однако его лицо в состоянии покоя было практически лишено морщин, а в движениях сквозила жизненная сила.

– Не согласитесь немного прогуляться со мной?

Они очутились на дорожке, вымощенной плитами, которая спускалась за домом по разбитому террасами саду и вела через маленький деревянный мостик в лабиринт из кустов бирючины.

– Здесь как будто иной мир, – нарушила молчание Андреа. – Брошенный посреди другого, привычного. Словно ресторан на Луне.

– А, вы про это место. Еда хорошая, но атмосферы никакой.

Андреа прыснула.

– Вы давно работаете в фонде Банкрофта?

– Давно, – ответил ее спутник. Он легко перешагнул через тонкие ветки, перегородившие дорожку. Вельветовые брюки и прочные башмаки на толстой подошве. Типично профессорский наряд, но довольно элегантный.

– Наверное, вам нравится.

– Работа как работа.

Казалось, он не спешит говорить об их небольшой размолвке, но Андреа было не по себе.

– Ну, – помолчав, спросила она, – я выставила себя полной дурой?

– Я бы сказал, вы выставили дураком Рэндола Хейвуда.

– Но мне показалось…

– Что? Вы были абсолютно правы, мисс Банкрофт. Тянуть, а не толкать – вот наиболее эффективное использование средств фонда в том, что касается исследований в области медицины. Ваше предложение, если так можно сказать, попало в точку.

Андреа улыбнулась.

– Хорошо бы, если бы вы сообщили это главному шишке.

Пожилой мужчина вопросительно посмотрел на нее.

– Я хочу сказать, когда меня представят доктору Банкрофту? – Еще произнося эти слова, Андреа почувствовала, что уже оступилась. – Так, подождите-ка, как вы сказали, кто вы такой?

– Меня зовут Поль.

– Поль Банкрофт. – Озарение накатилось изжогой.

– Боюсь, это так. Понимаю, вы испытали разочарование. Примите мои извинения, мисс Банкрофт. – У него на губах заиграла легкая улыбка.

– Андреа, – поправила молодая женщина. – Я чувствую себя полной идиоткой, только и всего.

– Если вы идиотка, Андреа, то нам нужно побольше таких идиотов. Ваши замечания показались мне поразительно острыми. Вы сразу же противопоставили себя всем жвачным животным вокруг вас, которые только и могут что пережевывать прописные истины. Вы не отступили даже передо мной.

– Значит, вы разыгрывали из себя адвоката дьявола.

– Я бы так не говорил. – Поль Банкрофт изогнул брови. – Дьяволу адвокат не нужен. Только не в нашем мире, мисс Банкрофт.

Начальник охраны Юсуф Али завернул за угол погруженного в темноту коридора, водя мощным лучом фонарика по всем закоулкам виллы на виа Анджело Мазина. Никаких послаблений быть не должно, даже сейчас. Особенно сейчас. Первое время после кончины хозяина царила полная неопределенность. Но, как успел убедиться Юсуф, новый хозяин оказался ничуть не менее требовательным. Строжайшие меры безопасности подкреплялись бдительностью проверяющих.

Заглянув в небольшую комнату в самом отдаленном углу первого этажа, тунисец проверил дисплей, отражавший состояние датчиков, охранявших наружный периметр виллы. Все электронные сенсоры докладывали о том, что находятся в «нормальном» состоянии, но Юсуф Али прекрасно понимал, что техника может лишь помогать человеку, но неспособна полностью его заменить. Его вечерний обход был еще далек от завершения.

И вот в подвале начальник охраны наконец обнаружил нечто такое, чего определенно не должно было быть. Дверь комнаты допросов была приоткрыта. Проливавшийся в щель свет узкой полосой вспарывал темноту коридора.

Такого быть не могло. Сжимая в руке пистолет, Юсуф Али осторожно приблизился к массивной двери, открыл ее – она бесшумно скользнула в мощных петлях – и шагнул внутрь.

И тотчас же погас свет. Сильный удар выбил пистолет из правой руки начальника охраны, другой мощный удар свалил его с ног. Сколько же было нападавших? Потеряв ориентацию во внезапно наступившей темноте, Юсуф не видел своих врагов, а когда попытался нанести ответный удар, обнаружил, что руки его скованы наручниками. Еще один сильный удар, на этот раз в спину, заставил начальника охраны распластаться на полу.

И тут дверь комнаты допросов наглухо захлопнулась.

– Ну хорошо, теперь я окончательно сбита с толку, – сказала Андреа Банкрофт.

Изящное пожатие плечами.

– Мне просто было любопытно узнать, способны ли вы отстаивать собственное мнение, будучи уверены в своей правоте. – В ярких лучах солнца седые волосы Поля Банкрофта сверкали серебром.

– Я не могу поверить… не могу поверить в то, что я здесь, иду по дорожке рядом с тем самым Полем Банкрофтом. Человеком, который придумал Бэйсианские сети. Который доказал теорему Банкрофта. Человеком, который… о господи, я вспомнила университет. Прошу прощения, я снова выставила себя на посмешище. Наверное, я похожа на юную фанатку, встретившую живого Элвиса Пресли. – Она поймала себя на том, что залилась краской.

– Боюсь, Элвис уже уехал. – Поль Банкрофт рассмеялся – приятным, мелодичным смехом, и они повернули направо вместе с дорожкой, вымощенной плитками.

Лес уступил место лугу – заросшему райграсом, тысячелистником и другими безымянными дикими цветами всех разновидностей, среди которых, однако, не было ни чертополоха с репейником, ни ядовитого дуба с амброзией. Луг без вредных сорняков: подобно многому в этом поместье в Катоне, он казался естественным, выросшим без ухода, однако на самом деле это был результат постоянного невидимого внимания. Усовершенствованная природа.

– Продолжая ваше сравнение – я чувствую себя человеком, который в начале шестидесятых написал несколько запоминающихся поп-песенок, – после некоторого молчания снова заговорил Поль Банкрофт. – Теперь, с годами, я нахожу, что гораздо более сложная задача – осуществлять идеалы на практике. Заставить ум служить сердцу – надеть на теории упряжь.

– Вам пришлось проделать долгий путь. Начать хотя бы с основополагающего правила утилитарной этики. Позвольте убедиться, что я поняла его верно: действовать так, чтобы творить максимальное благо для максимального количества людей.

Негромкий смешок.

– Так выразил это правило в восемнадцатом столетии Иеремия Бентам.[16] Если я не ошибаюсь, это выражение впервые появилось в трудах английского ученого Джозефа Пристли и философа-моралиста Френсиса Хатчесона. Все забывают, что современная экономика по сути своей сосредоточена именно на максимальной утилитарности, то есть счастье. Совершенно естественно приложить функции благосостояния, предложенные Маршаллом[17] и Пигу,[18] к аксиомам неоутилитаризма.

Андреа постаралась вытащить из памяти курсы университетской программы – знания и навыки быстро усваивались в преддверии экзаменов и контрольных и так же быстро забывались.

– Легенда утверждает, насколько я помню, что вы сформулировали теорему Банкрофта в качестве домашнего задания студенту-первокурснику. Или в качестве курсовой, что-то вроде этого. Это правда?

– Да, правда, – ответил великодушный седовласый мужчина. На его лишенном морщин лице блеснула легкая пленка испарины. – Когда я был безусым юнцом, у меня хватило ума доказать эту теорему, но не хватило ума понять, что до меня ее никто не доказывал. Тогда проблемы были проще. Они имели решения.

– Ну а сейчас?

– Сейчас, похоже, они лишь приводят к другим проблемам. Подобно русской матрешке. Мне уже семьдесят, и, оглядываясь назад, я не могу восхищаться подобными проявлениями сугубо технического ума так, как ими восхищаются другие.

– Такие слова в ваших устах – это публичное отречение от своих убеждений. Разве не вы были удостоены медали Филдса?[19] Если не ошибаюсь, за ранние работы в области теории чисел. Еще когда вы работали в Институте перспективных исследований.[20]

– Знаете, вы заставляете меня прочувствовать свой возраст, – усмехнулся спутник Андреа. – Медаль до сих пор где-то валяется у меня в коробке из-под обуви. На ней выбито изречение древнеримского поэта Манилия: «Перешагнуть через пределы понимания и стать повелителем вселенной». Это смущает.

– И унижает.

Высокая луговая трава зашевелилась от порыва ветра, и Андреа поежилась от холода. Они повернули к каменной стене, древней на вид, подобной границам овечьих выгонов, которыми иссечены пастбища центральной Англии.

– Однако теперь вы имеете возможность осуществить на практике теорию «творить максимальное благо для максимального количества людей», – снова заговорила Андреа. – И эту задачу в значительной степени упрощает то, что в вашем распоряжении имеется фонд Банкрофта.

– Вы действительно так считаете? – Тень улыбки. Еще одно испытание.

Остановившись, Андреа собралась с мыслями, обдумывая серьезный ответ.

– Нет, не упрощает. Потому что нельзя забывать о необходимости выбора между возможностями – на что еще можно было бы потратить средства. И еще остается вопрос разрастающихся снежным комом последствий.

– Андреа, я сразу же понял, что в вас что-то есть. Пытливый ум. Щедрая толика независимости. Способность решать проблемы самостоятельно. Ну а ваши последние слова – тут вы попали в самую точку. Последствия, разрастающиеся снежным комом. Побочные эффекты. Это ловушка, которая подстерегает всех честолюбивых филантропов. На самом деле это самый трудный бой, который нам приходится вести.

Андреа с жаром закивала.

– Никто не хочет быть тем детским врачом, который спас жизнь маленького Адольфа Гитлера.

– Совершенно точно, – подтвердил Поль Банкрофт. – И порой попытка хоть как-то облегчить нищету приводит только к порождению новой нищеты. В какой-то район поставляется бесплатное зерно – и местные крестьяне остаются без работы. На следующий год западные благотворительные организации уже не приходят на помощь, но и от местных крестьян больше нечего ждать, поскольку они были вынуждены съесть свой семенной материал. На протяжении последних десятилетий мы снова и снова сталкиваемся с подобными случаями. – Банкрофт не отрывал взгляда от молодой женщины.

– Ну а борьба с болезнями?

– Бывает и так, что предлагаемые методы лечения, которые воздействуют в первую очередь на внешние проявления инфекционных заболеваний, в конечном счете приводят к увеличению скорости распространения эпидемии.

– Вы не хотите стать тем врачом, который дал больной тифом кухарке аспирин, чтобы та смогла снова выйти на работу, – заметила Андреа.

– Видит бог, Андреа, вы просто рождены для этого! – Морщинки вокруг глаз растянулись в улыбку.

И снова молодая женщина почувствовала, что заливается краской. Она возвращает себе то, что ей принадлежит по праву рождения, не так ли?

– Ну что вы… – смущенно пробормотала она.

– Я только хотел сказать, что у вас прирожденный дар мыслить такими категориями. Непредвиденные последствия случаются всех форм и размеров. Вот почему фонд Банкрофта всегда должен просчитывать все на пять ходов вперед. Потому что каждое действие приводит к определенным последствиям, да, – но эти последствия, в свою очередь, приводят к уже другим последствиям. Которые также приводят к своим последствиям.

Андреа ощущала силу могучего ума, направленного на решение серьезной задачи, полного решимости не отступать перед трудностями.

– Наверное, этого достаточно, для того чтобы наступил паралич воли. Стоит только начать думать обо всех этих последствиях, и возникает мысль, а нужно ли вообще что-нибудь делать?

– Вот только, – теперь Поль Банкрофт изящно и легко скользил сквозь фразы Андреа, – решения у этой головоломки нет.

– Потому что свои последствия есть и у бездействия, – вставила Андреа. – Если не делать ровным счетом ничего, это также будет приводить к последствиям.

– То есть невозможно принять решение отказаться принимать решение.

Это был не словесный поединок – а скорее танец, движения взад и вперед, навстречу и друг от друга. Андреа переживала восторженное возбуждение. Она беседовала с одним из величайших умов послевоенной эпохи о величайших проблемах современности – и разговаривала с ним на равных. Или же она напрасно себе льстит? Кошка танцует со львом?

Они направились вверх, по пологому склону холма, усыпанному колокольчиками и лютиками. Некоторое время оба молчали. Андреа казалось, у нее внутри звучит торжественная фуга. Приходилось ли ей когда-либо встречаться с такой выдающейся личностью? Поль Банкрофт располагал всеми богатствами мира, но деньги были ему не нужны. Его волновало только то, что можно сделать на эти деньги, если наметить цель с величайшей тщательностью. В колледже и университете Андреа сталкивалась с учеными, которых беспокоило лишь то, чтобы опубликовать свои работы в нужном журнале, чтобы попасть в ученый совет нужной конференции, – они жадно, алчно гонялись даже за самыми увядшими лаврами. Однако Поль Банкрофт был совсем другим. Свою первую значительную работу он опубликовал еще тогда, когда был слишком молод, чтобы покупать спиртное; в двадцать с небольшим лет он получил приглашение в Институт перспективных исследований, самый прославленный научно-исследовательский центр страны, где в свое время трудились Эйнштейн, Гёдель[21] и фон Нейман,[22] – но спустя несколько лет ушел из него, чтобы сосредоточить все свои знания, все свои силы на расширении области деятельности фонда. У этого расчетливого и практичного человека было большое сердце: сочетание крайне редкое.

В его присутствии все прежние честолюбивые устремления Андреа казались такими съежившимися.

– Итак, первая задача того, кто собирается творить добро, заключается в том, чтобы не натворить зла, – наконец задумчиво произнесла она. Теперь они спускались вниз по склону. Услышав негромкое хлопанье крыльев, молодая женщина подняла взгляд и успела увидеть, как прямо перед ней в воздух облаком дрожащего оперения поднялась пара диких уток. Как оказалось, за холмом прятался небольшой прозрачный пруд, площадью где-то с пол-акра. Вдоль берегов росли группы водяных лилий. Судя по всему, утки решили переждать в деревьях появление незваных гостей.

– Господи, какие же они красивые! – в восхищении выдохнула Андреа.

– Полностью с вами согласен. А среди людей встречаются такие, кто не может их видеть без того, чтобы не испытать зуд схватить в руки ружье. – Подойдя к пруду, Поль Банкрофт поднял с берега плоский камушек и с мальчишеской ловкостью пустил его по поверхности воды. Подскочив два раза, камень шлепнулся на противоположном берегу. – Я расскажу вам одну историю. – Он повернулся к ней лицом. – Вы когда-нибудь слышали об «Инвер-Брассе»?

– Инвер-Брасс? Судя по названию, это озеро в Шотландии.

– Так оно и есть, хотя вы не найдете его ни на одной карте. Но, кроме того, это также название одной группы людей – первоначально состоявшей из одних мужчин, – которые приехали из разных уголков земного шара и встретились на берегу озера в далеком 1929 году. Организовал эту встречу один шотландец, человек честолюбивый, располагавший значительными возможностями, и те, кого он пригласил, были под стать ему. И группа была маленькая. Всего шесть человек: все как один люди влиятельные, богатые, все идеалисты, полные решимости изменить мир к лучшему.

– О, и только-то.

– Вам это кажется совсем скромным? – с вызовом спросил Поль Банкрофт. – Однако ответ на ваш вопрос – да. Вот почему был основан «Инвер-Брасс». И с тех пор эта группа время от времени направляла крупные суммы денег в регионы бедствия с целью облегчить страдания и в первую очередь избежать насилия, порожденного лишениями.

– Все это было давным-давно. В другом мире. – Из густой чащи, темневшей на противоположной стороне лощины, донесся довольно громкий писк белки.

– Однако, как это нередко случается, честолюбие основателя «Инвер-Брасса» пережило его самого. В последующие десятилетия группа постоянно преобразовывалась, подстраиваясь под меняющиеся обстоятельства. Неизменным оставалось только одно: глава, кто бы им ни был, всегда сохранял кодовое имя Генезис. То же самое, которое было у основателя.

– Любопытная ролевая модель, – осмелилась заметить Андреа. Подобрав другой камушек, она попробовала пустить его вдоль поверхности воды, но неправильно рассчитала угол. Плюхнувшись один раз, камень скрылся.

– Наверное, скорее поучительная сказка, – возразил Банкрофт. – Этих людей нельзя было назвать непогрешимыми. Никак нельзя. Все дело в том, что один из их опытов экономического регулирования помимо их воли в конечном счете привел к возвышению нацистской Германии.

Андреа посмотрела ему в лицо.

– Вы это серьезно? – тихо промолвила она.

– Что, по сути дела, свело на нет все добро, совершенное ими. Эти люди, размышляя о причинах и следствиях, забыли, что следствия, в свою очередь, тоже становятся причинами.

Сквозь разбежавшиеся облака проглянуло солнце, сначала тусклое, затем засиявшее в полную силу. Андреа молчала.

– У вас такой вид, будто вы…

– Я просто ошеломлена, – призналась Андреа. И это действительно было так: профессиональный историк, она была ошеломлена историей «Инвер-Брасса», ошеломлена тем, с каким спокойствием доктор Банкрофт ее поведал. – Получается, такая крошечная группа заговорщиков смогла изменить ход истории человечества… – Она умолкла, не договорив.

– Есть вещи, Андреа, которые никогда не будут напечатаны в учебниках истории.

– Извините, – пробормотала она. – «Инвер-Брасс». От маленького озера в Шотландии до возвышения Третьего рейха. Нужно какое-то время, чтобы это прочувствовать.

– Мне никогда не приходилось встречать человека, способного так быстро впитывать новую информацию, – доверительным голосом промолвил стареющий ученый. – Вы поняли это значительно раньше других: вершить правое дело не всегда просто. – Он устремил взор вдаль, через многие акры сочной зелени к протяженной невысокой каменной стене, живописно выложенной из сланца.

– Должно быть, история «Инвер-Брасса» вас смущает.

– И унижает, – бросил на нее многозначительный взгляд Поль Банкрофт. – Как я уже сказал, главное – это всегда думать наперед. Мне бы хотелось верить, что фонд Банкрофта хоть как-то владеет элементами исторической причинной обусловленности. Мы убедились, что прямой удар нередко оказывается менее эффективным, чем карамболь. – Он запустил через пруд еще один камушек. Этот отскочил от поверхности три раза. – Все дело в запястье, – подмигнув, объяснил он. Ему было семьдесят лет и в то же время семь. Он взвалил себе на плечи тяжелейшую ношу, и в то же время в нем было что-то невесомое. – Помните негодующий призыв Вольтера: «Ecrasez l’infame!» – «Сокрушите ужас!» И в этом я с ним солидарен. Но самым сложным вопросом всегда было: как? Я уже говорил, что творить добро не всегда просто.

Андреа шумно вздохнула. Облака, носившиеся по небу, начинали сгущаться в тучи.

– Все это слишком сложно, чтобы понять за один раз, – наконец сказала она.

– Вот почему мне бы хотелось, чтобы вы сегодня вечером поужинали у меня – en famille.[23] – Он указал на дом в нескольких сотнях ярдов за каменной стеной, частично скрытый листвой. Значит, Поль Банкрофт живет на соседнем участке, и от его дома до фонда всего каких-нибудь двадцать минут пешком.

– Получается, вы живете над своей мастерской, – беззаботно хихикнула Андреа. – Точнее, рядом с ней.

– Это избавляет от необходимости тратить время на дорогу на работу, – согласился он. – А если я тороплюсь, по этой тропе можно проехать верхом. Надо понимать, ваш ответ «да»?

– Чистосердечное, не раздумывая. Благодарю вас. Принимаю ваше приглашение с огромным удовольствием.

– Мне почему-то кажется, мой сын будет рад с вами познакомиться. Его зовут Брэндон. Ему тринадцать. Все говорят, жуткий возраст, но он держится неплохо. В общем, я предупрежу Нуалу о вашем приходе. Она… в общем, она присматривает за нами. Помимо всего прочего, я осмелюсь предположить, что вы назовете ее гувернанткой. Но это звучит так по-викториански.

– А вы, скорее, из эпохи Просвещения.

Поль Банкрофт звонко рассмеялся.

Рассмешив этого великого человека, Андреа вдруг поймала себя на том, что ее уносит волна необъяснимого счастья. Она находится в незнакомом месте, на нее вывалили гору новой информации – однако она почему-то еще никогда не чувствовала себя так естественно.

«Вы рождены для этого», – сказал ей Поль Банкрофт, и, вспомнив свою мать, Андреа на мгновение ощутила неприятный холодок. Однако, а что, если он прав?

Сковав наручниками начальнику охраны запястья и щиколотки, Тодд Белнэп несколькими умелыми взмахами ножа раздел его догола, затем приковал наручники к тяжелому железному стулу. И только после этого он зажег свет. Для того чтобы справиться с таким противником, ему потребовались скорость и скрытность, а эти преимущества были временными. Стальные оковы же стали перманентным решением проблемы.

В резком свете люминесцентных ламп оливковое лицо застывшего на стуле человека приобрело нездоровый желтый оттенок. Белнэп подошел к пленнику и отметил, как глаза у того сначала широко раскрылись, а затем прищурились – начальник охраны узнал своего противника и понял, что это значит. Юсуф был одновременно ошеломлен и расстроен. Тот самый человек, которого он собирался пытать, теперь привел его самого в комнату пыток.

Белнэп, в свою очередь, обвел взглядом инструменты, которыми были увешаны стены подземелья. Назначение некоторых из них оставалось для него непостижимым; его воображение было извращенным в недостаточной степени, для того чтобы постичь, какое им можно найти применение. Другие он узнал по посещению музея пыток в Милане, где было представлено жуткое собрание средневековых орудий истязаний.

– А твой хозяин был настоящим коллекционером, – заметил Белнэп. Прикованный к стулу тунисец скорчил свое угловатое лицо в вызывающую усмешку. Белнэп увидел, что ему надо дать понять пленнику, как далеко он готов идти. Он знал, что собственная нагота заставляет Юсуфа чувствовать беззащитность своей плоти.

– Вижу, у вас здесь есть настоящая «железная дева», – продолжал оперативник. – Впечатляющая штука. – Он подошел к похожему на склеп ящику, изнутри утыканному железными гвоздями. Жертву помещали внутрь, после чего закрывали крышку. Гвозди медленно впивались в плоть, а крики несчастного жуткими отголосками усиливались в замкнутом пространстве. – Святая инквизиция продолжает жить. Все дело в том, что твоего покойного хозяина к изучению древности подтолкнуло не очарование Средневековьем. Сам подумай. Инквизиция действовала на протяжении столетий. И все это время продолжались пытки. То есть десятилетия за десятилетиями проб и ошибок. Обучения на собственном опыте. Постижения искусства играть на болевых окончаниях человека, как на струнах скрипки. В результате был накоплен невероятный опыт. Нам даже нечего мечтать о том, чтобы сравняться с ним. Не сомневаюсь, какая-то часть искусства безвозвратно потеряна. Но не вся.

Сидящий на стуле плюнул в него.

– Я тебе ничего не скажу, – с легким акцентом произнес он по-английски.

– Но ты даже не знаешь, чтó я собираюсь у тебя спросить, – удивился Белнэп. – Я просто хочу предложить тебе сделать выбор, только и всего. Определиться с решением. Неужели это так много?

Пленный охранник сверкнул глазами, но промолчал.

Выдвинув ящик комода из красного дерева, Белнэп достал инструмент, в котором сразу узнал «туркас», орудие, предназначенное для того, чтобы вырывать ногти. Он положил его на большой отделанный кожей поднос на виду у своего пленника. Рядом с «туркасом» Белнэп положил стальные щипцы, тиски для пальцев, с выступами, чтобы сжимать, а затем крушить суставы пальцев рук и ног, и стальной клин, назначение которого заключалось в том, чтобы выдирать ногти со стороны основания, очень медленно. Во времена инквизиции один из самых распространенных методов пытки состоял в том, чтобы как можно медленнее вырывать ногти на руках и ногах.

Продемонстрировав пленнику набор сверкающих инструментов, Белнэп произнес одно-единственное слово:

– Выбирай.

По лбу тунисца медленно заструилась полоска пота.

– Не хочешь? Тогда за тебя выберу я. Думаю, начнем мы с небольшого. – Говоря ласковым, увещевательным тоном, Белнэп снова обвел взглядом полки. – Да, я знаю, с чего именно. Как насчет «груши»? – спросил он, остановив взгляд на гладком яйцеобразном предмете с торчащей с одной стороны длинной рукояткой.

Белнэп помахал инструментом перед лицом пленника. Тот продолжал хранить молчание. «Груша», одно из самых знаменитых средневековых орудий пытки, вставлялось в заднепроходное отверстие или влагалище жертвы. После этого палач начинал вращать за выступающую рукоятку, железная груша раскрывалась, и из маленьких отверстий выходили острые иглы, медленно и болезненно разрывая внутренности жертвы.

– Хочешь кусочек груши? Впрочем, полагаю, эта груша сама не прочь тебя укусить. – Белнэп нажал на рычаг в спинке массивного железного стула, и посредине сиденья раскрылся на петлях небольшой люк. – Как видишь, я не какой-нибудь дилетант, а подхожу к делу основательно. Я не буду жалеть ни времени, ни сил. А когда тебя обнаружат завтра утром…

– Нет! – вскрикнул начальник охраны.

Его мокрое от пота тело начало источать резкий запах страха. Расчет Белнэпа оправдался: его пленника сломил не столько ужас перед кровавой болью, сколько мысль об унизительном позоре, который последует за ней.

– Да ты не волнуйся, – неумолимо продолжал Белнэп. – Никто не услышит твои крики. Самое чудесное в этой комнате то, что ты можешь кричать сколько угодно, надрывая связки. Все равно никто ничего не услышит. И, как я уже сказал, когда тебя обнаружат завтра утром…

– Я скажу тебе все, что ты хочешь! – выпалил тунисец, и его голос дрогнул. – Я скажу тебе все.

– Служанка, – рявкнул Белнэп. – Кто она? Где она сейчас?

Охранник недоуменно заморгал.

– Но она исчезла. Мы решили… мы решили, это ты ее убил.

Белнэп поднял брови.

– Когда она была нанята на работу? Кто она такая?

– Ну, месяцев восемь назад. Ее тщательно проверили, я лично проследил за этим. Восемнадцать лет. Лючия Дзингаретти. Живет вместе с родителями в Трастевере. Старинное семейство. Скромное. Но уважаемое. Очень религиозное.

– Из тех, где с детства учат беспрекословному послушанию, – сказал Белнэп. – Где они живут?

– На первом этаже жилого дома на виа Клариче Марескотти. Халил Ансари был очень разборчив в том, кого допускать в свой дом. И его можно понять.

– Она исчезла в тот день, когда Ансари был убит?

Юсуф Али кивнул.

– Больше мы ее не видели.

– Ну а ты – ты уже давно работаешь на Ансари?

– Девять лет.

– Должно быть, ты успел многое о нем узнать.

– И много, и мало. Я знал только то, что было мне необходимо для моей работы. Но не больше.

– Один американец, он был похищен в Бейруте. В тот самый день, когда был убит Ансари. – Говоря, Белнэп пристально изучал выражение лица тунисца. – Это похищение организовал Ансари?

– Не знаю. – Ответ прозвучал естественно, бесстрастно. В нем не было ничего искусственного, ничего натянутого. – Нам об этом ничего не говорили.

Белнэп снова внимательно вгляделся в лицо своего пленника и пришел к выводу, что тот говорит правду. Значит, здесь срезать дорогу не удастся, но, с другой стороны, он на это и не надеялся. На протяжении следующих двадцати минут Белнэп продолжал копать, постепенно восстанавливая приблизительную картину обустройства виллы Ансари на виа Анджело Мазина. Это была грубая мозаика, сложенная из больших плиток. Юсуф Али получил уведомление о том, что деловые интересы его бывшего хозяина теперь перешли в другие руки. Основные элементы управления оставались прежними. Виновный в нарушении мер безопасности был установлен и должным образом наказан. Службе охраны предстояло соблюдать бдительность до получения дальнейших инструкций. Что же касается событий в Бейруте и долине Бекаа, тут у тунисца не было ничего определенного. Да, Ансари осуществлял деятельность в тех краях; это было известно всем. Однако Юсуфа Али в них никогда не посвящали. А сам он прекрасно сознавал, что те, кто работает на Халила Ансари, не должны задавать лишних вопросов.

Но Юсуф Али, как-никак, возглавлял службу безопасности на виа Анджело Мазина. То есть оставалась служанка. Единственная зацепка Белнэпа. На тунисца не пришлось особенно нажимать: он и так назвал точный адрес, по которому проживали родители исчезнувшей служанки.

В замкнутой комнате пыток становилось душно; ее стены начинали давить на Белнэпа. Наконец он снова взглянул на часы. Что ж, он получил если не то, что было ему нужно, то хотя бы все, на что рассчитывал. Только сейчас заметил, что по-прежнему сжимает в левой руке «грушу», которую не выпускал в течение всего допроса. Положив ее обратно в ящик комода, Белнэп направился к двери звукоизолированной комнаты.

– Тебя обнаружат утром, – бросил он на прощание Юсуфу Али.

– Подожди, – хриплым, приглушенным шепотом остановил его начальник охраны. – Я выполнил все, о чем ты меня просил. Ты не должен оставлять меня здесь.

– Тебя скоро найдут.

– Ты меня не освободишь?

– Я не могу пойти на такой риск. Мне еще нужно убраться отсюда. Ты и сам все понимаешь.

У Юсуфа Али широко округлились глаза.

– Но ты должен.

– Я этого не сделаю.

Через несколько долгих мгновений взор пленника затянуло обреченностью, даже отчаянием.

– В таком случае ты должен оказать мне одну услугу. – Скованный наручниками начальник охраны дернул головой в сторону пистолета, который по-прежнему валялся на полу, там, где упал. – Пристрели меня.

– Я говорил, что подхожу к делу основательно. Но это уже слишком.

– Ты должен понять: я был преданным слугой Халила Ансари, его верным бойцом. – Тунисец потупил взгляд. – Если меня обнаружат здесь, – продолжал он сдавленным голосом, – я буду обесчещен… меня примерно накажут в назидание другим.

– Ты хочешь сказать, замучат до смерти. Так, как истязал других ты сам.

«Джаред, где ты сейчас? Что с тобой делают?» Эта мысль настойчиво колотила Белнэпу в грудь.

Юсуф Али не стал отпираться. Несомненно, он прекрасно понимал, какой позорной и мучительной будет такая смерть, поскольку сам не раз обрекал на нее других. Медленная, невыносимо жуткая смерть уничтожит до последнего атома чувство собственного достоинства и честь человека, который в жизни превыше всего ценит именно это.

– Я не заслужил такой участи, – наконец с вызовом объявил тунисец. – Я вправе рассчитывать на лучшее!

Повернув маховик запорного устройства, Белнэп отодвинул несколько засовов. Дверь бесшумно распахнулась, и в комнату ворвался прохладный, свежий воздух.

– Пожалуйста, – прошептал пленник. – Пристрели меня. Это станет проявлением доброты.

– Да, – невозмутимо согласился Белнэп. – Вот поэтому-то я так не поступлю.

Глава 5

Андреа Банкрофт шла через лес по тропинке, ведущей в дом Поля Банкрофта. У нее в голове метались вихрем не оформившиеся до конца мысли. Воздух был наполнен терпким ароматом кустов лаванды, дикого тимьяна и ветивера, растущих вдоль аккуратной канавы, ненавязчиво отделяющей одно владение от другого. Дом Банкрофта, похоже, был выстроен в ту же эпоху, что и здание штаб-квартиры фонда, и в таком же стиле. Его фасад, также выполненный из старинного красного кирпича и песчаника, сливался с окружающей местностью, поэтому когда наконец дом становился виден во всех деталях, это производило неизгладимое впечатление.

В дверях Андреа встретила женщина лет пятидесяти в строгой форме; волосы ее представляли смесь рыжего с седым, а широкие щеки были усыпаны веснушками.

– Вы, должно быть, мисс Банкрофт? – спросила она с едва заметным акцентом урожденной ирландки, которая бóльшую часть своей взрослой жизни провела в Америке. Кажется, ее зовут Нуала, так? – Хозяин сейчас спустится. – Служанка окинула молодую женщину оценивающим взглядом, который быстро наполнился одобрением. – А пока что могу я предложить вам что-нибудь выпить? Чем-нибудь подкрепиться?

– Благодарю вас, мне ничего не надо, – смущенно ответила Андреа.

– Ну, полагаю, стаканчик хереса все равно не помешает, да? Хозяин предпочитает сухой; надеюсь, вы ничего не имеете против? Это не то что то липкое пойло, на котором я выросла, я вам точно могу сказать.

– Это было бы просто замечательно, – согласилась Андреа.

Слуги миллиардеров должны быть чопорными и церемонными в двадцатой степени, разве не так? Однако эта ирландка какая-то нескладная и неуклюжая, и это свидетельство в пользу ее хозяина. Несомненно, Поль Банкрофт не любитель строгих церемоний. Он не из тех, кто требует от своих слуг ходить по струнке и бояться сделать один неверный чих.

– Уже несу, – улыбнулась ирландка. – Кстати, я Нуала.

Пожав ей руку, Андреа улыбнулась в ответ, проникаясь чувством, что ей рады.

Нянча бокал сухого хереса, Андреа разглядывала гравюры и картины, висевшие в обшитом темным деревом фойе и примыкающей к нему гостиной. Ей были знакомы многие сюжеты и некоторые художники, других она не знала, но от этого они не были менее волнующими. Больше всего ее внимание привлек черно-белый рисунок, на котором была изображена рыба гигантских размеров, лежащая на берегу, настолько огромная, что в сравнении с ней окружившие ее с лестницами и ножами рыбаки казались карликами. Из открытого рта рыбины выплеснулось с десяток мелких рыбешек. В том месте, где один из рыбаков распорол левиафану брюхо, на землю вывалилась еще одна стайка рыб.

– Впечатляет, не правда ли? – прозвучал за спиной Андреа голос Поля Банкрофта.

Погруженная в созерцание рисунка, молодая женщина не услышала его шагов.

– Чья это работа? – спросила она, оборачиваясь.

– Это рисунок тушью, выполненный Питером Брейгелем-старшим около 1556 года. Художник назвал его «Большая рыба поедает маленькую рыбу». Он был не из тех, кто любит витиеватые иносказания. Рисунок висел в музее графики Альбертина в Вене. Но, подобно вам, я ощутил к нему неудержимое влечение.

– И заглотили все целиком.

Поль Банкрофт снова рассмеялся, от всей души, сотрясаясь всем своим телом.

– Надеюсь, вы ничего не имеете против раннего ужина, – сказал он. – Мой мальчик еще в том возрасте, когда необходимо соблюдать режим.

Андреа почувствовала, что хозяину дома не терпится познакомить ее со своим сыном, однако при этом его одолевает беспокойство. Она вспомнила свою знакомую, у которой сын был болен болезнью Дауна – добрый, солнечный, улыбающийся ребенок, которого мать любила, которым гордилась и, хотя она всячески старалась это скрыть, которого стыдилась… и стыд этот, в свою очередь, также порождал стыд.

– Его зовут Брэндон, так?

– Да, Брэндон. Отец в нем души не чает. Он… в общем, наверное, можно сказать, он необыкновенный мальчик. Не такой, как другие. В хорошем смысле, как мне кажется. Вероятно, он сейчас наверху сидит за компьютером, общается по электронной почте с какой-нибудь неподходящей личностью.

У Поля Банкрофта в руке также была маленькая рюмка хереса. Он снял пиджак и в вязаном жилете в ломаную клетку был как никогда похож на ученого мужа.

– Добро пожаловать, – сказал Поль Банкрофт, приветственно поднимая рюмку, и они уселись в мягкие кожаные кресла перед незажженным камином.

Панели из орехового дерева, старые, протертые персидские ковры, простые половицы из твердых пород дерева, потемневшие от времени: вся обстановка казалась безмятежно-спокойной, застывшей во времени, той самой роскошью, в сравнении с которой бледнеет обычная роскошь.

– Андреа Банкрофт, – медленно произнес он, словно наслаждаясь каждым слогом. – Я навел о вас кое-какие справки. Аспирантура по специальности экономическая история, я прав?

– Два года в Йельском университете. Точнее, два с половиной. Но диссертацию я так и не закончила. – Прозрачный херес цветом напоминал бледную солому. Андреа отпила глоток, и вкус вина расцвел у нее во рту, в носу. Херес обладал легким привкусом ирисок с добавлением изысканных орешков и дыни.

– Неудивительно, если вспомнить ваш независимый склад ума. В университете подобное качество не ценят. Излишняя независимость порождает чувство дискомфорта, особенно среди будущих столпов науки, которые сами не до конца верят своим собственным словам.

– Наверное, я могла бы заявить, что стремилась к большей приземленности в реальной жизни. Вот только унизительная правда заключается в том, что аспирантуру я бросила потому, что хотела зарабатывать больше денег. – Андреа осеклась, ужаснувшись тому, что произнесла это откровение вслух. «Продолжай в том же духе, Андреа. И не забудь рассказать о той распродаже, куда ты моталась в прошлые выходные, потратив на дорогу два часа в один конец».

– Ха, но наши предпочтения определяются средствами, которые имеются у нас в распоряжении, – небрежно ответил ее родственник. – У вас не только непредвзятый взгляд, вы и искренняя. Эти два качества редко встречаются в одной упаковке. – Он отвел взгляд. – Полагаю, с моей стороны будет верхом предательства выразить яростное неодобрение своим покойным племянником Рейнольдсом, но, с другой стороны, как написал в конце восемнадцатого столетия утилитарист Уильям Годвин: «Какое волшебство скрывается в местоимении „мой“, что оно способно опрокидывать решения, определенные вечной правдой?» К сожалению, я лишь совсем недавно узнал о том, при каких обстоятельствах произошел разрыв Рейнольдса с вашей матерью. Но… – Поль Банкрофт покачал головой. – Это уже предмет другого разговора.

– Благодарю вас, – внезапно смутившись, пробормотала Андреа, спеша переменить тему. Она не могла не думать о своем гардеробе, заполненном дешевыми подделками дорогих моделей, о своих надеждах, о том, с какой гордостью в конце каждого месяца сводила баланс по кредитной карточке с нулевым долгом. Покинула бы она безмятежную гавань аспирантуры, если бы не постоянная забота о деньгах? Научные руководители Андреа были полны оптимизма; они были уверены в том, что вскоре и она покатится по проторенной колее, принимая те же решения и идя на те же компромиссы, что и они сами. А тем временем ее студенческие займы разрастались до огромных сумм; ее душили счета, которые ей не удавалось полностью оплатить, а долг по кредитной карточке увеличивался от месяца к месяцу. Вероятно, на подсознательном уровне Андреа тосковала по жизни, в которой ей не нужно было бы изучать цифры в правой колонке меню – по той жизни, которая поманила ее, но прошла мимо.

Она на мгновение ощутила какой-то странный внутренний взрыв, вспоминая о том, как столько раз делала выбор, исходя из соображений «практической ценности», – и все ради чего? Ее оклад аналитика по проблемам финансовой безопасности значительно превышал то, на что она могла бы рассчитывать, будучи младшим научным сотрудником на кафедре в университете; однако, как теперь она ясно видела, сумма эта была тривиальной. Упорно цепляясь за всевозможные скидки, она скинула со счетов себя саму.

Подняв взгляд, Андреа вдруг поняла, что Поль Банкрофт говорит, обращаясь к ней.

– Поэтому я знаю, что значит терять близкого человека. Смерть моей жены стала страшным ударом для меня и для сына. То было очень тяжелое время.

– Я вас понимаю, – смущенно пробормотала Андреа.

– Во-первых, Алиса была на двадцать лет моложе меня. Это она должна была меня пережить. Надеть черное на мои похороны. Но почему-то она в этой адской генетической лотерее вытянула короткую соломинку. В такие минуты понимаешь, какая это хрупкая штука – человеческая жизнь. Невероятно эластичная. И в то же время невероятно хрупкая.

– «Приходит ночь, когда никто не может делать»,[24] так?

– И скорее, чем мы могли бы предположить, – тихо подтвердил он. – И работа эта никогда не завершается, правда? – Поль Банкрофт сделал еще один глоток бледно-соломенного хереса. – Вы должны простить меня за то, что я завел разговор на такие грустные темы. Просто на этой неделе исполняется пять лет с тех пор, как Алисы нет в живых. Но можно утешаться тем, что она оставила после себя самое дорогое, что есть у меня в жизни.

Неровный ритм огромных шагов – кто-то перескакивал через две ступеньки, затем спрыгнул на площадку.

– Только о нем заговорили… – Поль Банкрофт обернулся к новоприбывшему, который остановился под аркой двери, ведущей в гостиную. – Брэндон, позволь представить тебе Андреа Банкрофт.

В первую очередь молодая женщина обратила внимание на копну вьющихся светлых волос, затем увидела похожие на спелые яблоки мальчишеские щеки. У Брэндона были небесно-голубые глаза, и от отца он унаследовал безукоризненно правильные черты лица. Андреа пришла к выводу, что перед ней необычайно симпатичный, даже красивый юноша.

Мальчишка повернулся к ней, и его лицо расплылось в улыбке.

– Брэндон, – сказал он, протягивая руку. – Рад с вами познакомиться. – Его голос, еще не приобретший взрослую грубоватость, был уже не по-детски низким. Безусый юнец, как выразились бы древние, однако верхнюю губу уже тронула едва различимая тень. Еще не муж, уже не ребенок.

Рука Брэндона оказалась сильной и сухой; он немного стеснялся, но его никак нельзя было бы назвать неуклюжим. Мальчишка растянулся в соседнем кресле, не отрывая взгляда от Андреа. В нем не было ничего от той неприязни, которую дети его возраста обычно испытывают в отношении взрослых. Казалось, его одолевает искреннее любопытство.

Андреа самой было любопытно. На Брэндоне были синяя рубашка в клетку навыпуск и серые брюки с обилием молний и карманов – обычный наряд его сверстников.

– Твой отец высказал предположение, что ты общаешься по Интернету с неподходящими людьми, – пошутила Андреа.

– Соломон Агронски надрал мне задницу, – весело произнес Брэндон. – Мы с ним занимались ЗАГами, и я оказался в полном пролете. Агронски не оставил на моем седалище живого места.

– Это такая игра?

– Если бы, – усмехнулся Брэндон. – ЗАГи – это «зависимые ациклические графы». Понимаю – сплошная скукотища, так?

– А этот Соломон Агронски… – спросила Андреа, окончательно сбитая с толку.

– Надрал мне задницу, – повторил Брэндон.

Поль Банкрофт, улыбнувшись, закинул ногу на ногу.

– Соломон Агронски – один из ведущих специалистов по математической логике у нас в стране. Возглавляет центр математической логики и вычислительной техники в Стэнфордском университете. Так вот, у них с Брэндоном завязалась оживленная переписка, если это можно так назвать.

Андреа постаралась скрыть изумление. Синдромом Дауна тут и не пахнет.

Понюхав ее рюмку с хересом, мальчишка скорчил гримасу.

– Моча! – категорично заявил он. – Может, вы хотите «Спрайт»? Могу принести несколько банок.

– Честное слово, не надо, – рассмеялась Андреа.

– Как вам угодно. – Брэндон щелкнул пальцами. – Так, я знаю, чем можно будет сейчас заняться. Предлагаю побросать мяч в корзину.

Поль Банкрофт переглянулся с Андреа.

– Боюсь, он решил, что вы пришли сюда, чтобы с ним поиграть.

– Не, правда, – настаивал Брэндон. – Разве вы не хотите похвалиться своими бросками?

Поль нахмурился.

– Брэндон, – строго одернул он сына, – мисс Андреа только что пришла к нам, и она одета не для спортивной площадки, ты не согласен?

– Если бы у меня были кроссовки… – виновато произнесла Андреа.

Мальчишка сразу деловито оживился.

– Размер?

– Седьмой с половиной.

– То есть мужской семь ровно. Каждый размер означает увеличение длины ступни на треть дюйма, причем за начальную точку берется значение три и одиннадцать двенадцатых дюйма. Вы это знали?

– Голова у Брэндона забита кучей всевозможного мусора, – заметил Поль, однако его взгляд, брошенный на сына, был пронизан любовью.

– Среди которого попадаются дельные вещи, – не унимался Брэндон. – Эврика! – вдруг воскликнул он, вскакивая с кресла. – У Нуалы восьмой размер! – Мальчишка скрылся в коридоре, и через мгновение издалека донесся его оклик: – Нуала, можно Андреа возьмет на время ваши кроссовки? Ну пожалуйста? Ну очень-очень пожалуйста?

Поль Банкрофт, усмехнувшись, повернулся к Андреа.

– В находчивости ему не откажешь, вы не согласны?

– Ваш сын… просто выдающийся мальчик, – рискнула высказать вежливый комплимент Андреа.

– Брэндон уже выполнил норматив на международного гроссмейстера по шахматам. Сам я получил этот ранг только в двадцать два года. Меня называли не по возрасту развитым, но тут не может быть никакого сравнения.

– Международный гроссмейстер? Большинство его сверстников «гоняют на машинах» на игровых приставках.

– Знаете, а Брэндон и этим тоже увлекается. Его любимое занятие – «гонки» по улицам города. Нельзя забывать, что он еще ребенок. Интеллектуальной мощи у него хватит на то, чтобы добиться значительных результатов в десятке разных сфер, но… впрочем, вы сами все увидите. В чем-то Брэндон самый обычный ребенок. Он обожает видеоигры и терпеть не может убирать свою комнату. Обыкновенный тринадцатилетний американец. Хвала господу.

– Вам еще не приходилось объяснять ему, откуда появляются дети?

– Нет, но он задал мне несколько очень специфических вопросов по молекулярным основам эмбриологии. – Лицо ученого расплылось в удовлетворенной улыбке. – Таких называют любимчиками природы.

– Ну, насколько я успела заметить, любовь к себе Брэндон заслужил.

– Вы правы, природа не поскупилась.

В гостиную галопом вернулся Брэндон, торжествующе размахивающий парой тряпичных тапочек в одной руке и зелеными шортами в другой.

Его отец закатил глаза.

– Вы понимаете, что можете отказаться, – напомнил он.

Андреа переоделась в ванной комнате.

– У тебя есть пять минут, – предупредила она Брэндона, выходя в прихожую. – Достаточно времени, для того чтобы показать все свои штучки.

– Отлично. Вы хотите посмотреть, что я могу?

– Не тяни кота за хвост, малыш, – отрезала Андреа, подражая подростковому жаргону. – Надеюсь, у тебя есть чем похвалиться.

Площадка – бетон с нанесенной мелом разметкой – была зажата между высокой живой изгородью и стеной дома.

– Вы хотите показать ваши приемчики старой школы?

Брэндон бросил мяч из-за трехочковой линии. Мяч прокатился по кольцу, но так и не провалился в сетку. Мгновенно оказавшись под щитом, Андреа ловко подхватила мяч и тотчас же отправила его в кольцо. Она играла в баскетбол в университете и до сих пор еще кое-что помнила.

– Кажется, не забыла, как это делается, – заметила Андреа.

Нырнув под щит, Брэндон подобрал мяч на отскоке. Было видно, что ему не хватает практики и опыта, однако для мальчишки своего возраста он был на удивление скоординированным. Казалось, он внимательно следил за движениями Андреа, когда она забрасывала мяч в корзину, и затем тщательно старался их воспроизвести. С каждым броском у него получалось все лучше и лучше. Когда они вернулись в дом – Андреа настояла на том, чтобы ограничиться оговоренными пятью минутами, – оба здорово раскраснелись. Переодевшись и сменив обувь в небольшой туалетной комнате рядом с гостиной – сколько же всего их в этом доме? – молодая женщина вернулась в комнату, обставленную кожаной мебелью.

Ужин, несмотря на свою простоту, оказался восхитительным: щавелевый суп, цыплята гриль, рис под острым соусом, зеленый салат – и Поль Банкрофт ненавязчиво перевел разговор обратно на те темы, которые они обсуждали раньше.

– Вы женщина, одаренная многими талантами, – подмигнув, сказал он. – Как говорят в таких случаях? «Полный контроль над мячом». Вот как бы я про вас выразился. Это умение проявляется и в дискуссии, и в спорте.

– Вся хитрость в том, чтобы не выпускать мяч из виду, – заметила Андреа. – И следить за тем, что у тебя перед глазами.

Поль Банкрофт склонил голову набок.

– Кажется, это английский писатель Олдос Хаксли сказал, что здравый смысл – это лишь способность видеть то, что у человека перед глазами, не так ли? Однако это не совсем так, правда? Лунатики видят то, что, как им кажется, находится у них перед глазами. Здравый смысл – это дар видеть то, что находится перед глазами другого. И это у нас с вами общее. А искусство это, в свою очередь, очень редкое. – Его лицо стало серьезным. – Если вспомнить историю человечества, поражаешься, как на протяжении столетий процветало зло – то, что сейчас мы признаём нетерпимым. Рабство. Бесправие женщин. Необычайно жестокое наказание за действия, совершенные с обоюдного согласия сторон и не сопровождавшиеся жертвами. Одним словом, поучительного во всем этом мало. Но вот двести лет назад Иеремия Бентам назвал вещи своими именами. Он был одним из немногих представителей своего поколения, кто действительно исповедовал нормы современной морали. По сути дела, он был ее отцом. А началось все с простой утилитарной мысли: минимизировать человеческие страдания и при этом не забывать о том, что в расчет принимается каждый человек.

– Так папа понимает элимосинарию, – сказал Брэндон, споткнувшись на последнем слове. – Кажется, это так называется.

– Правильно надо э-ле-э-мосинария, – поправил сына Банкрофт. – То есть раздача милостыни. От латинского eleemosyna – «подаяние».

– Понял, – сказал мальчишка, закладывая в память новую порцию информации. – А как насчет предложения относиться к другим людям как к конечной цели, а не как к средству?

Поль Банкрофт поймал на себе взгляд Андреа.

– Брэндон начитался Канта. По сути дела, это германский мистицизм. Разлагает мозг, это я вам точно говорю. Хуже компьютерных игр. Мы вынуждены были согласиться с тем, что наши мнения могут расходиться.

– Значит, у вас тоже проблемы с подростковым бунтарством, да? – улыбнулась Андреа.

Оторвавшись от тарелки, Брэндон улыбнулся в ответ.

– А с чего вы взяли, что это «проблемы»?

Вдруг с улицы донесся отдаленный крик совы. Поль Банкрофт выглянул в окно на сумерки, пронизанные силуэтами высоких деревьев.

– Как сказал Гегель, сова Минервы летает только в сумерках.

– Мудрость приходит слишком поздно, – заметил Брэндон. – Я вот только никак не могу взять в толк, почему сова снискала себе репутацию мудрой. В действительности сова – не более чем эффективная убивающая машина. Только в этом она и хороша. Практически бесшумный полет. Тонкость слуха сравнима с радиолокацией. Вам когда-нибудь доводилось наблюдать сову в полете? Видишь движение больших крыльев, и кажется, что звук отключен. Это все потому, что перья на кромке с бахромой, и они разрывают поток воздуха, не позволяя образоваться звуку.

Андреа склонила голову набок.

– То есть летящую сову можно услышать только тогда, когда будет уже слишком поздно.

– Приблизительно так. А дальше к концу каждого когтя прилагается усилие в четыреста фунтов, после чего от вас остается лишь одно воспоминание.

Андреа отпила глоток простого и освежающего рислинга, который разлила Нуала.

– Да, действительно, никакой мудрости. Одна только смертоносная эффективность.

– Которая проявляется как раз в рассуждениях о конечной цели и средствах, – вставил Поль Банкрофт. – Можно сказать, в этом есть своя мудрость.

– Вы разделяете эту точку зрения?

– Нет, однако соображения эффективности также нужно принимать в расчет. Увы, когда об этом заходит разговор, слишком часто это воспринимают как проявление бессердечности, даже если конечной целью является служение добру. Вы уже говорили о противоречивых последствиях. Действительно, это очень запутанный вопрос. Потому что, приняв логику главенства последствий, которая заключается в том, что о каждом действии нужно судить по его последствиям, вдруг понимаешь, что головоломка выходит далеко за вопрос благих деяний, приведших к плохому результату. Необходимо также задуматься над обратной загадкой: плохие поступки, приводящие к благим последствиям.

– Наверное, вы правы, – задумчиво произнесла Андреа. – Однако бывают действия, отвратительные по своей сути. Я хочу сказать, невозможно представить себе, какую пользу принесло, скажем… убийство Мартина Лютера Кинга.[25]

Поль Банкрофт удивленно поднял брови.

– Это вызов?

– Да нет, я просто привела пример.

Ученый чуть пригубил вино.

– Знаете, я пару раз встречался с доктором Кингом. Наш фонд помогал ему финансировать кое-какие программы. Это был действительно выдающийся человек. Не побоюсь сказать, великий. Но и у него имелись определенные недостатки личного характера. Небольшие, крошечные, однако его враги их многократно раздували. ФБР было всегда готово организовать утечку компрометирующих материалов о неблаговидном поведении доктора Кинга. В последние годы своей жизни число тех, кто собирался слушать его проповеди, неуклонно сокращалось. Он двигался по нисходящей спирали. В своей смерти доктор Кинг стал могучим символом. Но если бы его жизнь не оборвалась, подобное вряд ли произошло бы. Убийство Кинга возымело гальванизирующий эффект. По сути дела, оно подтолкнуло юридическое признание борьбы за гражданские права. Решающие законы, запрещающие дискриминацию при выборе жилья, были приняты лишь после этого трагического события. Американцы были потрясены до глубины души, и как следствие, наша страна в целом стала добрее. Если вы хотите сказать, что смерть человека явилась трагедией, я не стану спорить. Но эта смерть позволила добиться большего, чем многие жизни. – Пожилой философ говорил с завораживающей убежденностью. – Не была ли она более чем искуплена своими положительными последствиями?

Андреа положила вилку.

– Быть может, с точки зрения холодного расчета…

– Но почему холодного? Я никогда не понимал, почему оценку последствий считают чем-то холодным. Задача принесения пользы человечеству кажется абстрактной, однако она включает в себя принесение пользы отдельным людям – мужчинам, женщинам и детям, и каждая такая история раздирает душу и вызывает слезы. – Дрожь в голосе Банкрофта говорила об убежденности и решимости, а не о слабости и сомнении. – Помните, на этой крошечной планете живут семь миллиардов человек. Из них два и восемь десятых миллиарда в возрасте до двадцати четырех лет. Это их мир мы должны сохранить и улучшить. – Ученый перевел взгляд на сына, который с аппетитом молодого, растущего организма уже подчистил свою тарелку. – И с этой моральной ответственностью не может сравниться ничто.

Андреа не могла оторвать взгляд от Банкрофта. Он говорил с проникновенной логикой, а взор его оставался таким же ясным, как его доводы. В силе его убеждения было что-то магическое. Должно быть, образ Мерлина, чародея из легенд о короле Артуре, был создан под впечатлением общения с таким человеком.

– С числами папе нет равных, – заметил Брэндон, вероятно, смущенный страстной речью отца.

– Резкий свет рассудка говорит нам, что смерть пророка может стать благом для человечества. С другой стороны, можно, скажем, полностью истребить мясных мух на Маврикии, и последствия этого окажутся самыми катастрофическими. В любом случае черта, которую мы проводим между тем, чтобы убить или дать умереть своей смертью, является чем-то надуманным, вы не находите? – настаивал Поль Банкрофт. – Для того, кто умирает, нет разницы, станет его смерть следствием нашего действия или бездействия. Представьте себе потерявший управление трамвай, несущийся по рельсам. Если никто его не остановит, погибнут пять человек. Если перевести стрелку, погибнет только один. Ну, как вы поступите?

– Переведу стрелку, – без колебаний ответила Андреа.

– И тем самым спасете пять жизней. Но при этом сознательно, умышленно направите трамвай на конкретного человека, понимая, что убьете его. В определенном смысле совершите убийство. А если же вы ничего не предпримете, вы не будете прямо ответственны за те пять смертей. Ваши руки останутся чистыми. – Ученый поднял взгляд. – Нуала, вы снова превзошли саму себя, – похвалил он краснощекую ирландку, которая принесла добавку риса.

– В ваших словах прослеживается какой-то нарциссизм, – медленно произнесла Андреа. – Чистые руки, но при том четыре напрасно загубленные жизни – арифметика плохая. Я вас поняла.

– Наши чувства должны строго согласовываться с нашими мыслями. Так сказать, страсти должны оставаться в пределах рассудительности. Нередко благороднейший поступок вызывает у окружающих самый настоящий ужас.

– У меня такое ощущение, будто я снова сижу на семинаре в университетской аудитории.

– Неужели все эти вопросы кажутся вам академической наукой? Голой теорией? В таком случае сделаем так, чтобы они стали реальностью. – Поль Банкрофт производил впечатление волшебника, в кармане у которого заготовлены сюрпризы. – Что, если у вас на руках будут двадцать миллионов долларов, которые вы бы смогли потратить на благо человечества?

– Опять «что, если»? – Андреа позволила себе слабую усмешку.

– Не совсем. Теперь я рассуждаю уже не гипотетически. Мне бы хотелось, Андреа, чтобы к следующему заседанию попечительского совета вы бы выбрали конкретную программу, на которую можно было бы потратить двадцать миллионов долларов. Рассчитайте, чтó именно и как именно мы должны сделать, и мы это сделаем. Финансирование будет осуществляться напрямую из моего личного резервного фонда. Никаких обсуждений, никаких дискуссий. Все будет сделано в точности так, как вы скажете.

– Вы шутите…

Брэндон искоса взглянул на нее.

– Папа не из тех, кто шутит подобными вещами, – сказал он. – Поверьте мне, сейчас он говорит абсолютно серьезно.

– Двадцать миллионов долларов, – повторил Поль Банкрофт.

– Полностью на мое усмотрение? – недоверчиво переспросила Андреа.

– Полностью на ваше усмотрение, – подтвердил он. Его лицо, иссеченное временем, было совершенно серьезным. – Проявите мудрость, – посоветовал он. – Каждый день, каждый час в мире где-то теряет управление трамвай. Но выбирать приходится не между двумя путями. От каждой развилки отходит тысяча ответвлений, десять тысяч ответвлений, и совсем неясно, что ждет трамвай на каждом из этих путей. Мы должны находить оптимальный выбор, основываясь на наших знаниях, на нашем опыте. И надеяться на лучшее.

– Приходится иметь дело с таким большим количеством неизвестных величин…

– Неизвестных? Или частично неизвестных? Неполное знание – это совсем не то же самое, что полное неведение. В этом случае остается возможность принимать взвешенные решения. Больше того, их нужно принимать. – Поль Банкрофт, не отрываясь, смотрел на молодую женщину. – Так что делайте свой выбор мудро. Вы обнаружите, что поступать правильно не всегда просто.

У Андреа Банкрофт кружилась голова, перед глазами все плыло, и вино было тут ни при чем. У нее мелькнула мысль, многим ли выпадает возможность совершить нечто настолько значительное. По сути дела, ей предоставили право щелкнуть пальцами – и изменить жизнь тысяч людей. Это было сродни божественной власти.

Из мечтаний молодую женщину вывел голос Брэндона:

– Эй, Андреа, как насчет того, чтобы после ужина еще немного покидать мяч в кольцо?

Рим

Именно Трастевере, районы к западу от реки Тибр, для многих жителей города являются настоящим Римом. Средневековый лабиринт улочек в основном избежал грандиозных преобразований, которые в девятнадцатом веке полностью изменили центр города. Грязь плюс древность – в этом и есть особый шик; не так ли читается это уравнение? Однако в Трастевере оставались уголки, забытые временем, – точнее, наоборот, время вспомнило про них, и приливная волна новых денег оставила на их месте лишь плавник и груды мусора. Вот такой была квартира на первом этаже, куда никогда не проникал солнечный свет, где жила со своими родителями молодая итальянка. Семейство Дзингаретти было древним – в том смысле, что знало всех своих предков на протяжении нескольких предыдущих столетий. Однако предки эти были неизменно прислужниками и подчиненными. То была традиция без величия, родословная без истории.

В Тодде Белнэпе, пришедшем к дому 14 по виа Клариче Марескотти, едва ли можно было узнать того человека, который за несколько часов до этого проник в подземелье виллы Ансари. Вымытый, гладко выбритый, слегка надушенный, он был одет с иголочки – именно так в Италии представляют высокопоставленных чиновников. Это должно было сыграть ему на руку. Даже легкий американский акцент скорее был Белнэпу на пользу, чем во вред: итальянцы относятся к своим соплеменникам подозрительно, и, как правило, на то есть причины.

Разговор проходил далеко не гладко.

«Ma non capisco! – Но я ничего не понимаю», – упрямо твердила мать девушки, одетая во все черное старая карга. Она выглядела гораздо старше большинства женщин своих лет, но и более полной сил. Ей как нельзя лучше шло британское выражение «женщина, которой все по плечу».

«Non problema», – вторил ей отец, толстяк с мозолистыми руками и обгрызенными ногтями. Ничего не случилось.

Однако это было не так, и старуха все понимала – по крайней мере, понимала больше, чем старалась показать. Они сидели в полутемной гостиной, в которой пахло сбежавшим супом и плесенью. Холодный пол, вне всякого сомнения, когда-то выложенный плиткой, теперь был грязно-серым, словно намазанным слоем цементного раствора в ожидании плиток, которые все так и не появлялись. Маломощные лампочки светили тускло, абажуры истрепались от тепла и времени. Все стулья были разномастными. Семейство Дзингаретти было гордым, вот только в отношении к собственному жилищу это никак не проявлялось. Родители Лючии понимали, что дочь их обладает красотой, и для них красота эта, похоже, казалась ее слабым местом – больше того, чем-то таким, что рано или поздно должно было обернуться большим горем как для них, так и для нее самой. Под горем подразумевались ранняя беременность, льстивые посулы и последующее хищническое отношение беспринципных мужчин. Лючия заверила родителей, что арабы – своего хозяина она называла не иначе как l’Arabo – очень религиозны и строго соблюдают заветы пророка.

Но где она сейчас?

Когда дело дошло до этого главного вопроса, родители девушки постарались изобразить тупость, непонимание, неведение. Они ее оберегали – потому ли, что знали о ее поступке? Или по какой-то другой причине? Белнэп понял, что сможет достучаться до них только в том случае, если убедит их, что дочь в опасности и лучшим средством ее защитить будет не уклончивость, а откровенность.

Задача эта оказалась непростой. Для того чтобы получить информацию, Белнэп вынужден был делать вид, что сам, в свою очередь, тоже располагает определенной информацией, которой в действительности у него не было. Снова и снова он повторял родителям Лючии: ваша дочь в опасности. La vostra figlia и in pericolo. Ему не верили – из чего следовало, что отец и мать поддерживали связь с дочерью и та заверила их, что ей ничего не угрожает. Если бы она действительно неожиданно исчезла, они бы не смогли скрывать свое беспокойство. А так они притворялись, что не знают, где она находится, прикрываясь туманными фразами: Лючия сказала, что ей предстоит куда-то поехать, куда именно, она не уточняла, вероятно, это поручение хозяина. Нет, они не знают, когда она вернется.

Ложь. То, что все это были выдумки, доказывала легкость, с которой это говорилось. Дилетанты полагают, что лжецы выдают себя своим беспокойством, нервозностью; по собственному опыту Белнэп знал, что не менее редко они, наоборот, выдают себя полным спокойствием. Именно так дело обстояло с синьором и синьорой Дзингаретти.

Выдержав длинную паузу, Белнэп начал все сначала.

– Лючия поддерживает с вами связь, – сказал он. – Нам это известно. Она заверила вас в том, что с ней все в порядке. Однако на самом деле она не знает всей правды. Она не догадывается о том, что над ней нависла смертельная опасность. – Он выразительно провел по горлу ребром ладони. – У нее очень могущественные враги, и они повсюду.

Настороженный взгляд супругов Дзингаретти говорил о том, что они видят в американском посреднике потенциального врага. Он заронил искру сомнения, тлеющее беспокойство, которых до этого не было; однако завоевать их доверие ему не удалось. И тем не менее в каменной стене напускного безразличия, которой окружили себя родители Лючии, появилась маленькая трещинка.

– Она сказала, чтобы вы не беспокоились, – снова начал Белнэп, подстраивая свои слова под выражение лиц пожилых итальянцев, – потому что сама не знает о том, что у нее есть причины для беспокойства.

– А вы знаете? – спросила старая карга в черном, неодобрительно скривив рот. Ее глаза горели подозрением.

Рассказ Белнэпа не являлся абсолютной правдой, однако он по возможности граничил с ней. Оперативник ОКО сказал, что работает на одно американское ведомство, которое участвует в расследовании деятельности международной преступной группы. В ходе расследования выяснились некоторые обстоятельства жизни l’Arabo. Членам его ближайшего окружения угрожает смертельная опасность со стороны ближневосточного конкурента, объявившего ему вендетту. При слове «вендетта» глаза пожилой пары зажглись; старуха шепотом повторила его себе под нос. Это понятие было им знакомо, к нему они относились с должным уважением.

– Не далее как вчера я видел труп одной молодой женщины, которую… – Белнэп осекся. От него не укрылось, что у супругов широко раскрылись глаза. Помолчав, он продолжал: – Это было ужасно. Просто ужасно. Такие жуткие картины остаются в памяти навсегда. При мысли о том, что сделали с этой молодой женщиной, красивой молодой женщиной, такой же, как ваша дочь, меня охватывает дрожь. – Он встал. – Однако я здесь сделал все, что мог. Моя совесть чиста. Но вы должны это запомнить. Итак, я оставляю вас в покое. Вы меня больше не увидите. Как, боюсь, не увидите и свою дочь.

Синьора Дзингаретти положила похожую на лапу хищной птицы руку на плечо мужу.

– Подождите, – сказала она. Муж бросил на нее взгляд, но было очевидно, что в этом доме командует она. Старуха пристально посмотрела на Белнэпа, определяя, насколько он искренен. Наконец она приняла решение. – Вы ошибаетесь, – сказала она. – Лючия в полной безопасности. Мы постоянно разговариваем с ней. Мы говорили с ней вчера вечером.

– Где она? – спросил Белнэп.

– Этого мы не знаем. Этого она нам не говорит. – Вертикальные морщины на ее верхней губе были похожи на деления на линейке.

– Почему?

Заговорил толстяк:

– Лючия уверяет, что она в очень хорошем месте. Однако то, где оно находится, является секретом. Этого она сказать не может. Потому что… таковы условия соглашения. Termini di occupazione.

Он неуверенно улыбнулся – неуверенно потому, что не мог определить, то ли его слова развеяли тревоги американца, то ли еще больше их усилили.

– Лючия девочка умная, – подхватила мать. Ее лицо осунулось от страха; казалось, у нее во рту пепел. – Она умеет постоять за себя. – Было видно, что старуха пытается подбодрить себя.

– Вы разговаривали с ней вчера вечером, – повторил Белнэп.

– И с ней все было в порядке. – Мясистые руки старика, сплетенные на груди, заметно дрожали.

– Лючия постоит за себя. – В словах старой карги прозвучал вызов, а может быть, просто надежда.

Оказавшись на мощенной булыжником улице, Белнэп сразу же позвонил своему старому знакомому полицейскому Джанни Матуччи. В Италии – и итальянские правоохранительные органы тут не исключение – дела решаются через друзей, а не по официальным каналам. Белнэп быстро изложил Матуччи свою просьбу. Возможно, Лючия действительно держит рот на замке, как и утверждают ее родители, но данные о телефонных разговорах наверняка окажутся более красноречивыми.

Голос Матуччи был звонким и богатым, молодого тенора.

– Più lento! Помедленнее, – попросил он. – Продиктуй фамилию и адрес. Я прогоню фамилию этой девчонки через городскую базу данных и получу код ИНПС. – Это был итальянский эквивалент номера карточки социального страхования. – А потом уже с этим отправлюсь в архив муниципальной телефонной сети.

– Джанни, скажи, что много времени это не займет.

– Вы, американцы, вечно куда-то спешите. Я сделаю все, что в моих силах, хорошо, друг мой?

– Как правило, этого оказывается достаточно, – согласился Белнэп.

– А ты пока зайди куда-нибудь, выпей чашечку кофе, – посоветовал инспектор итальянской полиции. – Я тебе перезвоню.

Не успел Белнэп пройти и пару кварталов, как у него зазвонил сотовый телефон. Это был Матуччи.

– Быстро же ты работаешь! – приятно удивился Белнэп.

– К нам только что поступило сообщение. Речь идет о том самом адресе, про который ты говорил, – возбужденно произнес Матуччи. – Один из соседей слышал выстрелы. Мы выслали две патрульные машины. Что там происходит?

Белнэп был как громом поражен.

– О господи… – выдохнул он. – Я сам посмотрю!

– Не надо… – попытался было остановить его Матуччи, но Белнэп, отключив телефон, уже бежал обратно к той квартире на первом этаже, из которой ушел всего несколько минут назад. Завернув за угол, он услышал визг автомобильных покрышек – и у него в груди бешено забилось сердце. Входная дверь была незаперта, и Белнэп прошел в комнату, пронизанную пулями и запятнанную кровью. За ним следили: других объяснений быть не могло. Он говорил с пожилой парой о защите, однако в действительности принес с собой смерть.

Снова визг покрышек, пошедших юзом на брусчатке: на этот раз машина подъезжала к дому. Это было купе, темно-синее с белой крышей. На крыше был выведен по шаблону номер, который можно разглядеть с вертолета, и крутились три проблесковых маячка. Сбоку было написано белыми буквами слово: «КАРАБИНЕРЫ», подчеркнутое красной стрелой. Это была настоящая полицейская машина, и выскочившие из нее двое настоящих полицейских приказали Белнэпу не шевелиться.

Краем глаза Белнэп увидел еще одну подъезжающую полицейскую машину. Он лихорадочно замахал в сторону переулка, показывая, что убийцы скрылись там.

И бросился бежать.

Один из полицейских, естественно, поспешил за ним; второй остался охранять место преступления. Белнэп надеялся, что он успел посеять достаточное смятение и преследователь не станет в него стрелять: по крайней мере, полицейскому придется принимать в расчет, что неизвестный тоже может преследовать преступников. Белнэп метался между железными мусорными баками, за припаркованными машинами – все что угодно, лишь бы заслониться от полицейского. Не дать ему прицелиться.

Не дать ему выстрелить.

Он стремительно мчался, петляя, как заяц. Его мышцы горели, дыхание вырывалось судорожными порывами. Белнэп едва чувствовал землю сквозь резиновые подошвы кожаных ботинок. Однако через несколько минут он уже обзавелся машиной, белым фургоном с кузовом без окон, украшенным большой эмблемой итальянской почтовой службы. Это была одна из множества машин, принадлежащих Отделу консульских операций, и хотя Белнэп не имел разрешения пользоваться ею, он без труда получил ее в свое распоряжение. Как правило, такие машины не привлекают к себе внимание. Белнэп очень надеялся, что так дело будет обстоять и сейчас.

Однако не успел он завести двигатель и рвануть с места, как в зеркале заднего обозрения показалась еще одна полицейская машина – на этот раз полноприводный джип с громоздким кузовом, предназначенным для перевозки заключенных. И в то же самое мгновение у него снова зазвонил сотовый телефон.

Голос Матуччи, еще более взволнованный, чем прежде.

– Ты должен объяснить мне, что происходит! – Полицейский инспектор только что не кричал в трубку. – Нам доложили, эта пожилая пара была только что зверски убита, квартира буквально изрешечена пулями. Пули же, судя по всему, с твердой оболочкой и полым наконечником, такие, как любят американские спецслужбы. Ты меня слышишь? Медная оболочка с надсечками и полый наконечник, твои любимые. Очень плохо.

Белнэп резко выкрутил рулевое колесо вправо, выписав поворот в самый последний момент. Справа громыхал по рельсам зеленый сочлененный трамвай с четырьмя секциями, соединенными резиновой «гармошкой», длиной в полквартала. Трамвай на какое-то время полностью заслонит собой почтовый фургон.

– Джанни, ты же не веришь, что…

– С минуты на минуту туда подъедет дактилоскопист. Если в квартире обнаружат твои отпечатки, я не смогу тебя защитить. – Пауза. – Все, я больше не могу тебя защищать. – На этот раз первым отключил телефон Матуччи.

Сзади за Белнэпом пристроилась еще одна полицейская машина. Судя по всему, видели, как он садится в фургон, а теперь менять машину было уже слишком поздно. Непрерывно увеличивая нажатие на педаль газа, Белнэп, лавируя в густом потоке машин, пронесся по пьяцца Сан-Калисто и, выехав на скоростную виале де Трастевере, помчался к реке, набирая скорость. Преследующая его полицейская машина включила сирену и мигалки. Когда Белнэп пересекал виа Индумо, сзади за ним пристроилась еще одна полицейская машина, «Ситроен»-седан с броской надписью: «ПОЛИЦИЯ», выведенной наклоненными вправо синими с белым прописными буквами. Теперь исчезли последние сомнения. За ним была организована самая настоящая погоня.

Где-то произошел очень серьезный прокол.

Втопив акселератор в пол, Белнэп обогнал несколько машин – такси, легковушки, грузовик – и, гудя клаксоном, проскочил на красный свет плаца Порта-Портезе, чудом избежав столкновения с машинами, которые двигались в поперечном направлении. По крайней мере, этот маневр позволил ему оторваться от джипа с карабинерами. Здания из известняка слева и справа слились в грязно-серые силуэты; все внимание Белнэпа было приковано к полосе асфальта впереди – узкие, варьирующиеся промежутки между движущимися машинами, щели, которые появлялись и исчезали в стремительном потоке, путь вперед, открытый лишь на мгновение. Гонки по оживленным улицам сильно отличались от обычного вождения по правилам, и Белнэп, проносясь по мосту Понто-Сублицио над темно-зелеными водами Тибра в направлении к пьяцца Эмпорио, молил бога о том, чтобы былые навыки не подвели, когда в них опять возникла необходимость. Опасности подстерегают в сотне разных мест; лишь считаные пути ведут к победе. Внезапно перед второй полицейской машиной, «Ситроеном»-седаном, открылась свободная полоса, и она, рванув вперед, оказалась впереди Белнэпа.

Клещи постепенно начинали сжиматься.

Если, а это казалось весьма вероятным, появится третья полицейская машина, шансы Белнэпа на бегство уменьшатся катастрофически. До того он рассчитывал выскочить на скоростную магистраль, петляющую вдоль Тибра по высокой набережной, облицованной кирпичом и бетоном и обсаженной деревьями. Теперь это было слишком рискованно.

Белнэп резко выкрутил руль вправо, и его тело, отброшенное инерцией влево, повисло на ремнях безопасности. Фургон круто свернул на Лунготевере-Авентино, улицу, ведущую вдоль набережной Тестаччо.

Тотчас же Белнэп сделал еще один поворот, на виа Рубаттино с многочисленными кафе по обеим сторонам, а затем, шумно вздохнув, бросил фургон назад на виа Веспуччи, на этот раз навстречу движению. Всего через несколько сотен ярдов можно будет свернуть на скоростную набережную Тибра – если только ему удастся избежать лобового столкновения на Веспуччи.

Улица огласилась пронзительными гудками десятков клаксонов. Машины лихорадочно сворачивали в сторону, освобождая дорогу мчащемуся навстречу белому почтовому фургону.

Белнэп поймал себя на том, что его ладони стали липкими от пота. Задача маневрирования во встречном потоке многократно усложнялась тем, что ему приходилось предугадывать действия других водителей, уходящих от него. Одна ошибка могла привести к лобовому столкновению с удвоенной энергией встречных скоростей.

Весь мир сжался для него в полоску асфальта и бурлящее созвездие машин, каждая из которых потенциально несла смерть. Почтовый фургон, на огромной скорости свалившись на пандус, ведущий к скоростной магистрали на насыпи, вследствие своей низкой подвески зацепил днищем мостовую, высекая сноп искр, но Белнэпу удалось добраться до следующего моста, Понте-Палатино, и, выписав еще один головокружительный вираж, оказаться на Порта-ди-Рипагранде.

Выехав на прямую улицу, обставленную высокими безликими зданиями, Белнэп сказал себе, что теперь можно вздохнуть спокойно. Однако, взглянув в зеркало заднего вида, он увидел полдюжины полицейских машин. Как им удалось материализоваться так быстро? Тут Белнэп вспомнил большой полицейский участок неподалеку от пьяццале Портуэнсе. Выскочив на левую обочину, он промчался по ней и свернул на Кливио-Портуэнсе, одну из самых скоростных улиц в районе. И снова лишь ремни безопасности не позволили ему вывалиться из кабины.

Полицейские машины пронеслись мимо, не успев вовремя сбавить скорость и сделать поворот. Белнэп оторвался от них – по крайней мере, на какое-то время. Прибавив газу, он быстро пересек несколько переулков и, добравшись до виа Парбони, повернул налево.

Но что там впереди? Белнэп не услышал свое собственное ругательство, потонувшее в вое сирен, реве двигателя и визге покрышек.

Это же невозможно! Впереди, на ближайшем перекрестке, виа Баргони была перегорожена. Каким образом полиции удалось сделать это так быстро? Прищурившись, Белнэп разглядел две полицейские машины и переносной деревянный барьер, полностью закрывшие проезд. Конечно, можно попытаться пойти на таран…

Вот только позади него, словно из ниоткуда, с ревом возникла машина муниципальной полиции, – «Ланчия»-седан с трехлитровым двигателем с турбонаддувом, специально предназначенная для того, чтобы отлавливать лихачей на автострадах.

Белнэп разогнал фургон, наблюдая за тем, как четверо карабинеров на блокпосту – широкоплечих здоровяков в темных очках, стоявших скрестив руки на груди, бросились врассыпную. Затем он рывком перевел рукоятку переключения передач в нейтральное положение и дернул рычаг ручного тормоза в тот самый момент, когда чуть выкрутил руль влево. Фургон пошел юзом, разворачиваясь на месте. Мощная «Ланчия» завизжала тормозами, уходя от столкновения с ним, и с грохотом застыла, разбив перед о пожарный гидрант.

Отпустив ручной тормоз, Белнэп втопил педаль газа в пол, выкручивая руль обратно. Фургон задрожал; громкий звон сообщил о том, что с колес слетели колпаки, не выдержав давления на диски. В тот же самый миг чудовищная нагрузка на трансмиссию привела к тому, что моторное масло проникло в цилиндры, и в зеркало заднего вида Белнэп увидел вырвавшееся из выхлопной трубы облако густого черного дыма. Но ему удалось развернуться, не потеряв ни секунды. Теперь он понесся во встречном направлении по виа Баргони, но только на этот раз улица была практически пустая. Перегородив ее в противоположном конце, полиция неумышленно сыграла ему на руку. Свернув налево на виа Бецци, Белнэп пронесся по скоростной виале де Трастевере мимо здания Министерства информации – и оторвался от погони.

Десять минут спустя он сидел в кафе, где наконец смог заказать чашку кофе, которую ему посоветовал Джанни Матуччи. Свою усталость Белнэп замаскировал под скуку привередливого туриста. При первой же возможности он позвонил своему знакомому в полиции.

– Вот теперь мы можем побеседовать, – тихо промолвил Белнэп, стараясь говорить нормальным голосом. Нередко беглецы выдают себя своей обеспокоенностью, привлекая тем самым к себе внимание. Белнэп не собирался повторять эту ошибку.

– Ma che diavolo![26] Ты хоть знаешь, с чем мне теперь приходится иметь дело? – Голос Матуччи прозвучал с надрывом. – Ты должен выложить мне все, что знаешь!

– Сначала ты, – сказал Белнэп.

Глава 6

– Я совершенно серьезно, – настаивал по телефону Хэнк Сиджуик, и Андреа Банкрофт со щемящим чувством в груди осознала, что это действительно так. – Говорю тебе, этот парень найдет применение деньгам.

Андреа представила его сидящим за своим письменным столом. Сиджуик, которому было уже под сорок, по-прежнему сохранял внешность типичного американца: голубые глаза, светлые волосы, тело борца средней весовой категории, хотя подкрашенные солнцем складки у него на лбу выдавали его вовсе не первой свежести возраст. Почему-то от него неизменно пахло свежевыстиранным бельем. Сиджуик работал вместе с Андреа в компании «Гринвич», они дружили, но познакомилась она с ним гораздо раньше, еще когда Хэнк ухаживал за ее подругой по колледжу.

– В числе твоих знакомых есть самые интересные люди, – осторожно произнесла Андреа.

Ей всегда нравилось общество Хэнка, и она сперва обрадовалась его звонку. Он же, в свою очередь, был зачарован рассказом Андреа о первом заседании совета фонда с ее участием. Однако теперь она гадала, не напрасно ли была с ним так откровенна. Разве она не принесла клятву относиться к делам фонда «с особым вниманием и конфиденциальностью»? Но больше всего ее поразило, насколько мелким оказался ответ Хэнка, когда она рассказала ему о том испытании, которому подверг ее Поль Банкрофт. У жены Хэнка был один знакомый, независимый кинодокументалист.

– Он найдет двадцати миллионам достойное применение, – заверил Хэнк Андреа; такими были его первые слова.

Судя по всему, этот киношник хотел снять документальную ленту о фокусниках Ист-Вилледжа, которые проделывали над своими телами самые сомнительные опыты. Андреа бросила взгляд на дверь, тем самым непроизвольно выдавая свое нетерпение. Она говорила о спасении человеческих жизней, а Хэнку на ум пришла только эта тривиальщина?

– Ну, в общем, тут есть над чем подумать, – делано небрежным тоном произнес Сиджуик, показывая, что тема закрыта.

– Разумеется, – машинально ответила Андреа.

Неужели никто этого не понимает? Однако она не позволит дать выход своему негодованию. Ей не хотелось выставить себя высокомерным снобом. Для нее было очень важно, чтобы все видели в ней ту самую прежнюю Андреа, которую нисколько не изменило свалившееся на нее состояние.

«Но ведь это не так, – мысленно отметила она. – Вот в чем правда. Я изменилась».

Андреа решила, что пора прекратить притворяться. Теперь все стало другим.

Не успела она положить трубку, как телефон зазвонил снова.

– Мисс Банкрофт? – спросил звонивший. У него был хрипловатый голос заядлого курильщика.

– Да, – ответила Андреа, тотчас же ощутив укол тревоги.

– Я являюсь сотрудником фонда Банкрофта, работаю в службе безопасности. Я только хотел убедиться, что вы четко уяснили себе детали договора о неразглашении.

– Разумеется. – У нее мелькнула глупая, параноидальная мысль: «Им все известно». Они словно слышали ее чрезмерные откровения и теперь хотят, чтобы она объяснила свои действия.

– Есть и другие аспекты безопасности и конфиденциальности. Если не возражаете, мы в самое ближайшее время кого-нибудь к вам пришлем.

– Конечно, – сказала Андреа, выбитая из колеи. Только положив трубку, она вдруг обратила внимание на то, что обняла себя, пытаясь согреться.

У нее в подсознании начинало набирать соки и распускаться что-то крошечное, но очень тревожное, поэтому Андреа, сделав над собой усилие, постаралась думать о другом. Машинально она принялась в мечтательном состоянии бродить – расхаживать по своему маленькому дому. У нее мелькнула мысль: «Добро пожаловать в свою новую жизнь».

Отныне она будет жить не только ради себя. Вот в чем главное. Она станет частью невероятной программы – чего-то действительно масштабного, действительно важного. Заверение чародея Мерлина: «Полностью на ваше усмотрение».

Но какая же программа наиболее заслуживает исполнения? Сделать нужно так много. Для миллионов и миллионов чистая питьевая вода и элементарные санитарные нормы – вопрос жизни и смерти. То же самое можно сказать про такие болезни, как СПИД и малярия, и про хроническое недоедание. А еще не нужно забывать про проблему глобального потепления. Про исчезающие виды живых существ. Задач так много, при этом все они сопряжены со многими неизвестными или частично известными переменными. Как нацелить средства фонда на максимальный результат – как наиболее эффективно использовать каждый доллар? Да, задача это непростая, очень непростая. Потому что, как верно объяснил Поль Банкрофт, к ней необходимо подходить с математически точным анализом, просчитывая все на несколько ходов вперед. Для одних проблем двадцать миллионов – сумма слишком большая, для других – слишком маленькая. В голове у Андреа крутились десятки различных сценариев. Она поймала себя на том, что ее уважение и восхищение достижениями Поля Банкрофта многократно возросло.

Послышался стук в дверь, и мысли Андреа растаяли, подобно колечкам дыма. На пороге стоял незнакомый мужчина; ладно скроенный костюм не мог скрыть накачанную мускулатуру. Андреа подумала, что ее гость похож на нечто среднее между банкиром и… вышибалой.

– Я из фонда Банкрофта, – сказал мужчина.

В этом ничего удивительного.

– Вы попросили доставить кое-какие материалы, – продолжал он.

Заметив у него в руке чемоданчик, Андреа вспомнила разговор по телефону с сотрудником службы безопасности фонда. Она ожидала увидеть обычного курьера или рассыльного.

– Ах да, конечно, – сказала Андреа. – Пожалуйста, проходите.

– Вы должны будете еще раз просмотреть различные аспекты безопасности. Полагаю, вам уже звонили. – Пробор в его серо-стальных волосах был словно прорезан острым ножом по линейке. У него было квадратное лицо с невыразительными чертами. Возраст его Андреа затруднилась определить даже с точностью до десяти лет.

– Да, мне звонили, – подтвердила она.

Мужчина прошел в дом; у него были мягкие движения дикой кошки из джунглей. Под дорогой тканью вздымались буграми мышцы. Открыв чемоданчик, он протянул Андреа несколько папок.

– У вас есть какие-либо вопросы по поводу технических процедур работы фонда? Вам объяснили протокол?

– Да, мне объяснили все очень подробно и тщательно.

– Приятно слышать, – сказал мужчина. – У вас есть измельчитель?

– Как для овощей?

Он даже не улыбнулся.

– Если хотите, мы можем снабдить вас высококачественным измельчителем – такие используются в Министерстве обороны. В противном случае мы просим вас следить за тем, чтобы содержимое этих папок, в том числе все ксерокопии, возвращалось в управление фонда.

– Хорошо.

– Так положено. Поскольку вы работаете в фонде недавно, я должен напомнить вам об обязательствах по неразглашению, которые вы на себя приняли.

– Послушайте, я работала в финансах и знаю, что такое конфиденциальность.

Мужчина пытливо всмотрелся ей в лицо.

– В таком случае вы понимаете, что вам запрещено обсуждать с посторонними любые вопросы деятельности фонда.

– Верно, – подтвердила Андреа, начиная нервничать.

– Забыть это легко. – Он произнес эти слова, подмигнув, однако Андреа его жест почему-то показался отнюдь не дружелюбным. – Очень важно постоянно это помнить. – Мужчина направился к двери.

– Благодарю вас. Буду иметь в виду.

Андреа постаралась не подавать вида, но ее опять начинала одолевать шпиономания. А что, если фонд действительно установил за ней наблюдение? Что о ее разговоре с Хэнком Сиджуиком уже известно? Неужели у нее дома установлена аппаратура прослушивания?

Чепуха. Андреа постаралась заверить себя, что все это чепуха, бредовые образы, порожденные возбужденным рассудком. Но разве не было ничего странного в том, как этот мужчина смотрел на нее: едва уловимая усмешка, какая-то странная фамильярность? Нет, это снова мания преследования.

Андреа уже собиралась спросить своего гостя, не встречались ли они раньше, но тот, перед тем как выйти на крыльцо, опередил ее предельно кратким объяснением:

– Вы очень похожи на свою мать.

От этих слов у нее в груди все похолодело. Она вежливо поблагодарила посланца.

– Извините, забыла, как вас зовут, – робко продолжила она.

– А я вам не называл свое имя, – бесцеремонно ответил мужчина.

С этими словами он развернулся и направился к ожидающему его лимузину. В этот самый момент зазвонил телефон.

Это была Синди Левальски из агентства недвижимости «Купер-Брандт». Андреа успела позабыть, что звонила ей.

– Итак, насколько я поняла, вас интересует жилая квартира на Манхэттене, – начала Синди. Голос бодрый, деловой, но дружелюбный.

– Совершенно верно, – подтвердила Андреа.

Она всегда мечтала о том, чтобы жить в Нью-Йорке, и сейчас, черт побери, она может себе это позволить: как-никак, у нее на счету в сберегательном банке зарабатывают два процента годовых двенадцать миллионов долларов. Андреа не собиралась задирать нос, но, с другой стороны, обманывать себя тоже нечего. И меньше всего на свете ей хотелось строить из себя мученицу, оставаясь «скромной», – это, наоборот, станет худшим притворством. У нее есть средства, чтобы перебраться в большой город. Подыскать себе что-нибудь миленькое. Что-нибудь действительно миленькое.

Синди Левальски занесла на компьютер в клиентскую базу данных все пожелания Андреа – размеры, местоположение и так далее – и установила ценовые пределы. Затем она уточнила, как пишется ее фамилия.

– Вы случайно не из тех самых Банкрофтов? – спросила она.

Андреа ответила, не колеблясь ни мгновения:

– Мой телефон у вас есть.

Вест-Энд, Лондон

Для всего мира он был Лукасом. Рок-звезда, уроженец Эдинбурга не расставался с этим сценическим именем еще с тех дней, когда он только начинал карьеру в составе группы «Большая семерка»; и первый из четырех платиновых альбомов, которые он записал уже в одиночку, был назван, как говорится на профессиональном жаргоне, в «честь самого себя». Кто-то проследил частоту, с какой новорожденным мальчикам дают имя Лукас, и отметил на ней резкие всплески, совпадающие с выпуском очередного хита. Самым истовым поклонникам было известно, что на самом деле он появился на свет под именем Хью Берни, однако счет им шел на единицы. Истинной его сущностью уже давно стал Лукас. Он был Лукасом даже для самого себя.

Звукозаписывающая студия, сверкающая самой современной аппаратурой, развернутая в здании на Госфилд-стрит, в котором когда-то была школа для девочек, не шла ни в какое сравнение с тем, где ему приходилось работать до стремительного взлета его карьеры. И все же определенные стороны процесса оставались неизменными. Так, например, наушники начинали давить на голову, как это происходило всегда минут через двадцать. Лукас скинул их, затем надел снова. Джек Роулс, его продюсер прокрутил еще один вариант ритм-секции.

– Слишком тяжело, дружище, – сказал Лукас. – Все еще слишком тяжело.

– Но ты же не хочешь, чтобы эту песню унесло ветром, – мягко возразил Роулс. – Она подобна скатерти, которую расстелили на природе в ветреный день. Ее надо прижать чем-нибудь тяжелым. Например, камнем для керлинга.

– Да, но ты предлагаешь огромный валун. Слишком тяжелый. Ты понимаешь, что я хочу?

Это были тяжелые рабочие будни, лишенные блеска. Воздух в студии быстро становился душным – «спертым», как выражался Роулс. Механическая вентиляция отсутствовала, потому что она производила шум. Роулс сидел перед целой стойкой синтезаторов. В наши дни граница между продюсерами и музыкантами становилась все более размытой, и Роулс, в прошлом клавишник, сочетал обе функции. Лукас стремился получить нужное звучание – шедевр электронной акустики. Когда Лукас и Роулс учились вместе в Ипсвичском колледже искусств, они экспериментировали, используя в качестве музыкального инструмента обычный магнитофон. Оказалось, одно только шипение чистой ленты может стать мощным звуковым эффектом. И вот теперь Лукас был нацелен на нечто похожее.

– Как насчет того, чтобы попробовать два варианта? – произнес Роулс примирительным тоном, что в действительности означало его решимость любой ценой настоять на своем.

– Как насчет того, чтобы ты чуть прибрал басы? – усмехнулся Лукас, демонстрируя свою знаменитую ослепительную улыбку. «На этот раз ты меня не возьмешь, Джек».

Это был его первый альбом за последние два года, и Лукас привередливо следил за каждой мелочью. Он был в долгу перед своими слушателями. Перед своими поклонниками. Лукас терпеть не мог слово «поклонники», но суть его от этого не менялась. Как еще назвать людей, которые покупают не только альбомы, но и синглы? Которые обмениваются друг с другом так называемыми рабочими лентами? Которые знают музыку Лукаса лучше его самого?

За звуконепроницаемым стеклом появилась ассистентка, гротескными жестами показывая: «телефон».

Лукас непристойным жестом предложил ей убираться ко всем чертям. Он ведь предупредил всех, что не будет отвечать на звонки. Он работает. Всего через две недели должно начаться турне по Африке, так что времени на звукозаписывающую студию осталось в обрез. И из запланированных сессий надо выжать максимум.

Ассистентка появилась снова, держа в руке телефон, многозначительно показывая на него. «На этот звонок вы ответите», – изобразила она губами.

Сняв наушники, Лукас встал и прошел во временный кабинет, который он устроил себе в конце коридора.

– Они ответили согласием! – торжествующе воскликнул Ари Сандерс, его агент.

– О чем ты?

– Восемьдесят процентов от сборов. «Мэдисон сквер гарден». Ты гадаешь: как старине Ари Сандерсу удалось провернуть такое? Признайся, гадаешь. Забудь об этом. Волшебник никогда не раскрывает свои тайны!

– Ари, я тугодум-шотландец. Тебе нужно разложить все по полочкам. Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ну хорошо, хорошо, я ни в чем не могу тебе отказать. До нас дошли известия, что из-за проблем со страховкой администрация «Гарден» была вынуждена отменить гала-концерт блюза. Ты можешь в это поверить? Внезапно в расписании появляется огромная зияющая дыра. Субботний вечер, а в концертном зале не зажигаются огни, ты можешь в это поверить? И вот тут-то как раз твой верный рыцарь и совершает вооруженное ограбление. Разбой среди бела дня. Я говорю управляющему, что есть один парень, билеты на которого будут полностью распроданы за оставшиеся четыре дня, и это мой парень. Я прав? Достаточно будет только пустить рекламу по радио: «Сюрприз! Неожиданный концерт Лукаса!» От радости бедняга только что не наделал в штаны. Он хочет, он жаждет этого. Подобная новость пойдет на первых полосах, разве не так?

– В первую очередь, это новость для меня, – предостерегающим тоном произнес Лукас.

– О, но я вынужден был сыграть так. Одним словом, я схватил бедолагу за яйца. После чего стиснул их, и с силой. Я говорю: «Лукас уже давно, очень давно не выступал с концертами в Соединенных Штатах. Но если вы хотите, чтобы он нарушил это проклятое воздержание, которое он сам на себя наложил, вам нужно обойтись с ним по-хорошему. Восемьдесят процентов от сбора». Так я и сказал. Мерзавец начал скулить по поводу того, что «Гарден» никогда и никому не платил больше половины. Тогда я сказал: «Чудесно. В таком случае разговор окончен». Он говорит: «Подождите секундочку…» Я начинаю мысленно считать: раз, два… И он поднял лапки кверху. Ты можешь в это поверить? Он поднял лапки кверху! Нью-Йорк, кричи… готовься встречать Лукаса!

– Послушай, Ари, – начал Лукас, чувствуя, как у него внутри разливается тревога, – я просто не знаю, смогу ли…

Ари Сандерс со свойственной ему маниакальной энергией с ходу отмел все возражения.

– Да ты просто святой! Черт побери, шотландский святой! Все эти благотворительные концерты, что ты дал за последние три года, – я хочу сказать, от одной мысли о них у меня першит в горле. Ты помог стольким вдовам и сиротам. Я смиренно склоняю пред тобой голову. Смиренно склоняю голову! Твой «Детский крестовый поход»? Очень вдохновенная штука. Как сказал журнал «Тайм», ты сумел, как никто другой, привлечь внимание всего мира ко всему худшему среди нас. Рок-звезда, обладающий общественной совестью, – я хочу сказать, кто бы мог подумать? Но знаешь что, Лукас?

– Да?

– Всё. Хватит. О да, вдовы и сироты – их надо любить. Но секрет жизни заключается в балансе. Ты должен проявлять любовь и к полчищам своих поклонников здесь. И ты должен проявлять любовь и к маленькому Ари Сандерсу, который не щадит свою задницу, чтобы твое имя каждый день не сходило с газетных полос.

– И вдруг двадцати процентов тебе уже недостаточно, да?

– Соглашайся, – сказал Ари. – Сегодня я сотворил историю. Я сотворил историю ради тебя. Восемьдесят процентов от общего сбора – на такое не может рассчитывать сам папа римский. – Агент остановился, чтобы перевести дыхание. – Впрочем, сколько премий «Грэмми» у него на счету?

– Ну хорошо, я подумаю, – слабым голосом промолвил Лукас. – Но у меня расписаны эти благотворительные концерты, и…

– В таком случае пусть в Уагадугу денек погорюют без тебя. Внеси изменение в расписание. От такого предложения отказаться нельзя.

– Я… я тебе перезвоню.

– Господи, Лукас, ты говоришь как человек, которому к виску приставили пистолет.

Выключив телефон, Лукас поймал себя на том, что обливается пóтом.

Не прошло и минуты, как его личный сотовый телефон пропиликал отрывок мелодии Джимми Хендрикса.

– Лукас слушает, – сказал он.

Это был все тот же слишком хорошо знакомый голос: электронно обработанный, неестественный, лишенный человечности, чувств.

– Не вздумайте менять расписание, – произнес голос.

У Лукаса мелькнула мысль, что, если бы ящерица научилась говорить, ее голос звучал бы именно так. Он с трудом сглотнул комок в горле. Казалось, глотку ему придавил тяжелый камень.

– Послушайте, я делал все, что вы мне говорили…

– Та видеозапись по-прежнему у нас, – оборвал его голос.

Видеозапись. Та самая проклятая видеозапись. Девчонка поклялась, что ей уже семнадцать. Ну откуда он мог знать, что она приписала себе три года, три решающих года? Которые превращали все в изнасилование несовершеннолетней. В уголовное преступление. Означающее гибель всем его сделкам, карьере, репутации, браку. Лукасу не нужно было напоминать об этом. Среди музыкантов были такие, кто смог бы пережить подобное разоблачение, особенно те, кто сознательно культивировал образ плохого парня. Однако Лукас был не из их числа. Наоборот, кое-кто даже обвинял его в напыщенной нравоучительности, граничащей с пуританскими взглядами. И вот они-то и набросятся на его малейший грех. А что, если против него будет возбуждено уголовное дело? Он представил себе газетные заголовки: «Лукасу пришла пора платить за музыку»; «Рок-звезда арестован по обвинению в совращении малолетки»; «Предводителю „Детского крестового похода“ предъявлены обвинения в изнасиловании несовершеннолетней девочки».

Быть может, кто-нибудь и смог бы пережить такое. Но только не Лукас.

– Хорошо, – сказал Лукас. – Я все понял.

Самым омерзительным было то, насколько быстро ему перезвонили после звонка Ари. Судя по всему, все его телефонные разговоры прослушиваются, и так продолжается на протяжении последних трех лет. Больше того, можно только гадать, какая именно часть его жизни находится под наблюдением этих невидимых манипуляторов. Похоже, нет предела тому, что им известно о нем, – кем бы ни были эти «они».

– Не вздумайте менять расписание, – повторил голос. – Ведите себя хорошо.

– Как будто у меня есть выбор, – дрожащим голосом пробормотал Лукас. – Как будто у меня есть выбор, мать вашу…

Дубай, Объединенные Арабские Эмираты

Пейзаж в духе романов Жюля Верна: над песками Аравийской пустыни межзвездными кораблями устремляются в небо высоченные сооружения из стекла и бетона. Древние восточные базары приютились в тени огромных новых супермаркетов; деревянные лодки-дхоу стоят у причалов бок о бок с современными грузовыми судами и круизными лайнерами; в лавках вдоль запруженных народом улиц выставлены на продажу проигрыватели видеодисков и музыкальные центры рядом с коврами, кожаными изделиями и бижутерией. Дубай – это место, где есть все, за исключением почтовых адресов. Здание стояло на улице шейха Зайяда, и на каком-нибудь официальном плане у него имелся номер. Однако почта доставлялась в соответствии с номерами не домов, а почтовых ящиков. В международном аэропорту Дубая, своей площадью превосходящем деловой центр города, Белнэп взял светло-коричневое такси, по настоянию шумного, красноречивого водителя заплатив также за три свободных места.

Водитель, судя по всему пакистанец, был в арабском платке-куфие из ткани в белую и красную клетку, похожей на скатерть из второсортного итальянского ресторана. Он без умолку болтал о всевозможных распродажах, но главное свое предложение ему пришлось повторить трижды, прежде чем Белнэп смог наконец его понять. «Вы хотите съездить в аквапарк „Дикие вади“?» Похоже, речь шла о какой-то туристической достопримечательности – двенадцать акров всевозможных водных аттракционов, и водитель, скорее всего, получал комиссионные за каждого привезенного клиента.

Белнэпу, оглушенному жаром раскаленной духовки и ослепительным солнцем над головой, казалось, что он попал на планету, непригодную для жизни, где ему приходится перемещаться из одного наполненного кислородом купола в другой. Определенно, основная часть капитальных сооружений Дубая была посвящена созданию полностью искусственной среды обитания: оазиса стали, фреона и поляризованного стекла. Это была земля свободы, но в то же время строго охраняемая, если гость прибыл сюда не для того, чтобы делать покупки или наслаждаться роскошным отдыхом. В зависимости от цели визита его могла встретить здесь тысяча гостеприимных лежаков или тысяча запертых дверей. В Риме Джанни Матуччи назвал адрес, соответствующий номеру того телефона, с которого звонила своим родителям девушка-итальянка. Оказавшись в Дубае, Белнэп узнал, что адрес этот привел его не в жилой дом или в отель, а в частное почтовое отделение, которое занималось распределением почты среди нескольких пятизвездочных гостиниц на побережье.

Если бы не нежная лазурь Персидского залива, у Белнэпа могло бы сложиться впечатление, что он попал летом в Лас-Вегас: та же самая выставленная напоказ безвкусная роскошь, слащавый поп-модернизм и безграничность человеческой алчности, запечатленные в архитектуре. Однако совсем неподалеку, среди настоящих вади и карстовых разломов, обитали почитающие Коран люди, которые мечтали установить всемирную умму[27] и сбросить ярмо американского империализма. Дубай, целью которого было ублажение иностранцев, был окружен засушливой пустыней, жители которой истово мечтали этих иностранцев всячески унизить. Внешнее спокойствие было таким же недолговечным, как радуга.

– Никакого аквапарка «Дикие вади», – строгим голосом проворчал Белнэп, когда водитель уже просиял от мысли о еще одном отловленном туристе. – Никакого круиза по ресторанам Дубая. Никакого поля для игры в гольф. Нет.

– Но, сахиб…

– И не называй меня «сахибом». Я не полковник из книги Киплинга.

Водитель неохотно высадил его у небольшого отделения, занимающегося сортировкой почтовой корреспонденции. Выйдя из машины, Белнэп ощутил физический удар обрушившейся на него жары и поспешно нырнул обратно в такси.

– Жди здесь, – приказал он водителю, вручая еще одну пачку сине-розовых дирхамов, валюты Эмиратов.

– Я беру доллары, – с надеждой промолвил таксист.

– Не сомневаюсь в этом. Разве не ради этого существует Дубай?

Лицо водителя скривилось в хитрой усмешке. Белнэп вспомнил арабскую пословицу: «Никогда не пытайся понять, что думает верблюд о своем погонщике».

– Я жду, – сказал водитель.

Почтовое отделение размещалось в железобетонной коробке с низким потолком и побеленными стенами. Окон не было, если не считать забранную решеткой витрину с фасада. Это здание предназначалось не для того, чтобы выставляться напоказ гостям Эмиратов, а для того, чтобы их обслуживать. Сюда поступала корреспонденция, адресованная в различные почтовые ящики; отсюда она по узким переулкам развозилась по исполинским центрам развлечений и отдыха, выстроившимся вдоль прибрежного шоссе.

Белнэп решил изобразить из себя официальное лицо, чему должны были поспособствовать его наглаженный синий льняной костюм и белоснежная рубашка. Войдя в заведение, он сразу же понял, что посторонние здесь не появляются. За стойкой у входа никого не было. Вместо этого – широкая полоса, выложенная ламинатом, – такие можно встретить на тех фабриках, где не применяется тяжелое оборудование, – ведущая в просторный зал, в котором служащие разбирали почту, раскладывая ее по корзинам из металлической сетки. На первый взгляд все они показались Белнэпу филиппинцами; ему потребовалось какое-то время, чтобы определить среди них управляющего. Это был толстяк, судя по всему, из местных, который сидел в углу на высоком табурете с незажженной сигарой, зажатой в похожих на сосиски пальцах, и держал на колене грифельную доску. В ярком свете люминесцентных ламп под потолком ногти толстяка сверкали, отполированные и, по-видимому, покрытые бесцветным лаком. Его жирные пальцы, унизанные многочисленными кольцами, были похожи на полосатую шею китайского баклана.

Белнэп в полной мере воспользовался своим бросающимся в глаза внешним видом. Прижимая к уху сотовый телефон, он продолжал официальным тоном воображаемый разговор:

– Совершенно верно, господин инспектор. Мы глубоко признательны вам за ваше содействие, и, пожалуйста, засвидетельствуйте наше почтение помощнику губернатора… Не думаю, что с этим возникнут какие-либо проблемы. Всего хорошего.

Затем повелительным жестом он подозвал к себе толстого араба, увешанного драгоценностями. Нужное он получит, не пытаясь выдать себя за своего, а наоборот, подчеркивая то, что он иностранец. Он станет высокомерным американцем, правительственным чиновником, который ждет от всех иностранцев раболепного послушания: путь к его экстерриториальным привилегиям вымощен сотнями туманных договоров и двусторонних соглашений.

Управляющий семенящей походкой приблизился к Белнэпу. У него на лице появилась странная смесь подобострастия и раздражения.

– Я специальный агент Белнэп, – раздельно произнес американец, протягивая свое водительское удостоверение, выданное в штате Вирджиния, с таким видом, словно это были ключи от города.

Араб сделал вид, будто внимательно изучает удостоверение.

– Понятно, – с напускной важностью ответил он.

– Как видите, я из управления по борьбе с наркотиками, – продолжал Белнэп. – Мы проводим совместную операцию.

– Да-да, конечно.

Белнэп видел, что управляющий никак не может решить, вызывать ли ему свое начальство.

– Почтовый ящик номер 11417, – голосом человека, у которого нет времени, – объявил Белнэп. – Где это находится физически?

Его лицо оставалось каменным; просьба не сопровождалась ни словом «пожалуйста», ни извинениями, ни упоминаниями об одолжении. Принятая им на вооружение тактика упреждения ставила его вне всяческих подозрений. Белнэп не заискивал, не взывал к рассудительности, как поступил бы на его месте человек, пытающийся получить информацию, на которую у него нет никаких прав. Ничто даже не намекало на то, что у араба есть право хотя бы решить, стоит ли ему подчиняться. Напротив, Белнэп требовал то, что принадлежало ему по праву, освященному могуществом того ведомства, на которое он работал. Делалось все это для того, чтобы притупить тревогу и сомнения управляющего: он не может принять ошибочное решение, потому что ему вообще не предлагается ничего решать.

– А, – сказал управляющий, услышав простой вопрос там, где ожидал услышать сложный. – Это «Палас-отель». Километрах в двух отсюда по объездному шоссе Аль-Халидж.

Он неопределенно взмахнул рукой, и Белнэп сообразил, что он показывает ему броский внешний вид гостиницы: что-то наподобие кита из стекла и бетона с центральной башней в виде фонтана воды.

– Это то, что я хотел выяснить, – сказал Белнэп.

Управляющий только что не вздохнул от облегчения: «И это все?»

Возвращаясь к такси, Белнэп увидел, что управляющий стоит в дверях, провожая его взглядом. Судя по всему, он был озадачен видом бежевого такси: несомненно, он ожидал увидеть что-нибудь более официальное. Однако едва ли он станет обсуждать случившееся с кем бы то ни было. Если он действительно совершил ошибку, пусть уж лучше никто об этом не узнает.

– Ну а теперь мы ехать в аквапарк «Дикие вади»? – с надеждой спросил водитель.

– Теперь мы ехать в «Палас-отель», – ответил Белнэп.

– Очень хорошо, – обрадовался водитель. – Вы получать удовольствие размером с большой кит. – Он улыбнулся, обнажая щербатые зубы, потемневшие от жевательного табака.

Таксист решил срезать через рыбный базар, где облаченные в халаты бирюзового цвета рабочие-иностранцы с размеренностью метронома разделывали свежую рыбу, и выехал на шоссе шейха Зайяда, вдоль которого тянулись огромные сверкающие здания, один левиафан за другим. «Палас-отель» оказался среди них одним из самых новых и самых своеобразных. Громадный «хвост» выполнял роль свода над подъездом. Такси остановилось на почтительном удалении, и Белнэп прошел в вестибюль походкой человека, выполняющего важное задание.

И что дальше? В «Палас-отеле», вероятно, не меньше семисот номеров. Хотя звонки молодой итальянки выходили на международную связь через центральный коммутатор, в самой гостинице велся учет исходящих разговоров. Однако администраторы здесь гораздо более искушенные, чем тот управляющий забытым богом почтовым отделением; они привыкли общаться с постояльцами, дорожат своей репутацией и знают, что могут требовать от них власти, а что не могут.

Оказавшись в вестибюле, Белнэп осмотрелся по сторонам, быстро оценивая обстановку. Посреди просторного холла стоял большой голубоватый аквариум. Однако вместо экзотических морских существ в нем плавала полуобнаженная девушка в наряде русалки с маской на лице, двигавшаяся в такт мелодичной синтезированной музыке. Ее четко рассчитанные движения призваны были выглядеть ленивыми и беззаботными; время от времени девушка вдыхала воздух из трубки, раскрашенной под водоросли. Если бы в вестибюль заглянул исламский фундаменталист, зрелище это подтвердило бы его худшие представления о западном упадничестве. Однако подобное было крайне маловероятно: расстояние в современном мире измеряется не милями и километрами, а разобщенностью культур. Роскошная гостиница принадлежала тому же миру, что и Лазурный Берег, Ист-Хэмптон, Позитано и другие фешенебельные курорты. То были ее истинные соседи. Она не имела никакого отношения к геополитической территории, известной как Ближний Восток, за исключением чисто случайной географической близости. Здание спроектировала команда архитекторов из Лондона, Парижа и Нью-Йорка; ресторанами заведовал испанский шеф-повар с мировой известностью; даже администраторы и дежурные по этажу были англичанами, хотя, разумеется, они владели всеми основными европейскими языками.

Присев на оттоманку в углу, обитую темно-синей тканью, Белнэп достал сотовый телефон и сделал один звонок, на этот раз настоящий. Соединение было установлено в считаные мгновения. Белнэп еще помнил те времена, когда международные переговоры неизменно сопровождались булькающими искажениями и тресками статического электричества, словно можно было действительно услышать шум подводных течений, омывающих трансокеанские кабели. Теперь же сигнал поступал в любую точку земного шара кристально-чистым – больше того, чище, чем при внутреннем телефонном разговоре в какой-нибудь Нигерии. Белнэп тотчас же узнал голос Мэтта Гомса, снявшего трубку, и Гомс, в свою очередь, мгновенно узнал звонившего.

– У нас поговаривают, – сказал младший офицер ОКО, – что вы с Диким Биллом Гаррисоном здорово наорали друг на друга, брызжа слюной. Когда такое происходит, нам кажется, что идет дождь.

– В каждой жизни время от времени должны идти дожди, – ответил Белнэп. – По-моему, о чем-то таком упоминал в своем творчестве певец Пэт Бун.

– Пэт Бун? А как насчет неотмывающихся чернильных брызг, дружище?

– Малыш, мне нужна от тебя одна услуга, – сказал Белнэп, обводя взглядом вестибюль. Русалка продолжала выписывать невыносимо ленивые круги в широком, мелком аквариуме, вне всякого сомнения, мысленно подсчитывая почасовой гонорар. Сквозь блаженную улыбку у нее на лице начинало проглядывать напряжение.

– Для обеспечения качества связи все разговоры могут прослушиваться, – небрежным тоном предупредил Гомс.

– Ты хоть представляешь себе, сколько тысяч миль магнитной ленты с цифровой записью уже накопилось? Записывать просто, потому что делается это автоматически. Главное – прослушивать записанное, а вот с этим уже возникают проблемы, поскольку людей вечно не хватает. Придется рискнуть, понадеявшись на то, что никто не проявляет к тебе особого интереса.

– Рискнуть кому – мне или тебе? Потому что стóит мне только подумать о тебе, как начинается новый ливень.

– От тебя мне нужно только то, чем занимался Пэт Бун: прикрой меня.

– Ты даешь слово, что все это не выходит за рамки официально разрешенной операции? – в голосе Гомса прозвучали веселые искорки.

– Ты буквально выхватил слова у меня изо рта, – сказал Белнэп. После чего изложил Гомсу, чтó тот должен сделать. Младшему офицеру можно было не напоминать о том, в каком он перед ним долгу.

Во всех отелях, принадлежащих к международным гостиничным сетям, обязательно есть человек, который сотрудничает с американскими разведслужбами. В случае необходимости именно он оказывает услуги определенного рода. Сотрудничество это является взаимовыгодным. По самой своей природе гостиницы предоставляют временный кров десяткам тысяч путешественников, среди которых встречаются и преступники, и даже террористы. В обмен на информацию конфиденциального характера ЦРУ, также неофициально, предоставляет гостиницам данные на потенциально опасных клиентов.

Гомс не стал связываться напрямую ни с кем из «Палас-отеля»; вместо этого он позвонил в Чикаго, в руководство холдинговой компании, которой принадлежала гостиница. Оттуда уже перезвонили в Дубай, в администрацию «Палас-отеля». Через пять минут в кармане у Белнэпа беззвучно завибрировал сотовый телефон. Это был Гомс. Он назвал фамилию помощника управляющего, которому только что было дано распоряжение оказать всяческое содействие специальному агенту Белнэпу.

И этот человек действительно сделал все возможное. Его звали Ибрагим Хафез; это был невысокий, щуплый мужчина лет тридцати, хорошо образованный, по всей вероятности, сын человека, также занимающего высокое положение в гостиничном бизнесе Эмиратов. С Белнэпом он вел себя ни подобострастно, ни враждебно. Они встретились в небольшом кабинете, вдали от любопытных взглядов. Это оказалась очень уютная каморка, с письменным столом, на котором лежали аккуратные стопки конвертов и стояли два снимка, судя по всему, жены и крошечной дочурки Хафеза. Жена была стройной, с яркими черными глазами; она улыбалась в объектив фотоаппарата дерзко, но с некоторым смущением. Несомненно, для помощника управляющего она была обязательным напоминанием о том, чтó является реальным в этом царстве притворства.

Усевшись за компьютер, Хафез ввел номер телефона в Риме, на который звонили из гостиницы. Через мгновение на экране появились результаты поиска. На указанный номер звонили полдюжины раз.

– Вы можете сказать, из какого номера были сделаны эти звонки? – Девушка намекнула своим родителям, что находится в одном «милом местечке», что, разумеется, полностью соответствовало правде. Если она жила в «Палас-отеле», с ней обошлись просто по-царски.

– Из какого номера? – помощник управляющего покачал головой.

– Но…

– Каждый раз звонили из разных номеров. – Хафез постучал кончиком ручки по колонке цифр.

Но как такое возможно?

– Значит, девушка-итальянка снимала сразу несколько номеров?

Помощник администратора посмотрел на Белнэпа так, словно тот был непроходимо туп. Едва заметно покачал головой. Щелкнул курсором по нескольким цифрам, открывая файлы данных, в которых хранились фамилия постояльца и продолжительность его пребывания в гостинице. Все фамилии оказались разными, во всех случаях речь шла о мужчинах.

– Вы хотите сказать…

– А вы что думали?

Это был не вопрос, а утверждение, причем произнесенное не слишком вежливым тоном. Лючия Дзингаретти была проституткой – так называемым эскортом, и, учитывая то, как часто она бывала в «Палас-отеле», за свои услуги она брала весьма недешево. И если время от времени она делала международный телефонный звонок, скорее всего, отлучившись в ванную, ее клиенты вряд ли поднимали шум по поводу дополнительного счета.

– Вы можете назвать мне имена девушек, которые работают у вас в гостинице?

Хафез бросил на него непонимающий взгляд.

– Полагаю, вы шутите. «Палас-отель» не поощряет проституцию. Откуда у меня могут быть такие сведения?

– Вы хотите сказать, что закрываете на это глаза.

– Ни на что я глаза не закрываю. Богатые американцы и европейцы приезжают сюда развлекаться. Мы стремимся выполнять любые их пожелания. Вероятно, вы обратили внимание на то, что у нас в вестибюле установлен бассейн, в котором целый день плавает «шармута».

На арабском языке слово «шармута» служит для грубого обозначения шлюхи или проститутки, и Хафез буквально выплюнул его с нескрываемым отвращением. Его профессия требовала от него ублажать фантазии заморских гостей, но он даже не пытался сделать вид, что это доставляет ему удовольствие. Увидев, что Белнэп бросил взгляд на фотографию его жены, Хафез молниеносным движением положил снимок лицом на стол. И дело было вовсе не в том, что он оскорбился; посторонний мужчина не должен видеть лицо его жены. Белнэп вдруг понял, чем объяснялась тень смущения у нее на лице. Эта женщина могла появляться на людях только в парандже. И для нее, и для ее мужа снимок с открытым лицом и неприкрытыми волосами был нарушением закона, чем-то сродни нудистской фотографии. – Мы стираем после вас грязное постельное белье, моем туалеты, убираем грязные выделения ваших женщин в период месячных – да, мы делаем все это, да еще и улыбаемся. Но не просите нас получать от этого удовольствие. Позвольте нам сохранить чувство собственного достоинства хоть в этом.

– Благодарю вас за прочитанную фетву.[28] Но мне нужны фамилии.

– У меня их нет.

– В таком случае имя того, у кого они есть. Ибрагим, вы профессионал. От вашего ока здесь не укроется ничто.

Хафез вздохнул.

– Есть один коридорный, он должен все знать. – Он набрал пятизначный номер внутреннего коммутатора. – Конрад, зайдите ко мне в кабинет.

И снова помощник администратора даже не попытался скрыть свое неодобрение. Несомненно, Конрад был одним из служащих-европейцев, навязанных заокеанскими хозяевами гостиницы. Определенно, Хафез ставил его в один ряд с грязным бельем и использованными гигиеническими прокладками.

Из громкоговорителя послышался голос с ирландским акцентом:

– Уже иду.

Конрад оказался молодым коротышкой, чем-то похожим на невесомых жокеев, с вьющимися рыжими волосами и чересчур поспешной улыбкой.

– Привет, Брам, – бросил он Хафезу, шутливо поднося руку к козырьку своего форменного кепи.

Ибрагим Хафез посчитал ниже своего достоинства обратить внимание на издевку.

– Вы ответите этому джентльмену на все вопросы, – строго приказал он коридорному. – Оставляю вас одних.

Отрывисто кивнув, он вышел.

По мере того как Белнэп задавал вопросы, улыбка Конрада погасала и тотчас же появлялась вновь. Выражение его лица менялось с озадаченного на сочувствующее, с заговорщического на сладострастное, что, на взгляд Белнэпа, было одинаково оскорбительным.

– Итак, друг мой, какая именно киска вам нужна? – наконец спросил Конрад.

– Итальянка, – ответил Белнэп. – Молодая. Смуглая.

– Та-та-та, – промолвил Конрад. – А вы мужчина разборчивый. И знаете, что хотите. Я таких уважаю. – Очевидно, он был сбит с толку участием Хафеза.

– Знаешь кого-нибудь, кто подходит под это описание?

– Ну… – Во взгляде Конрада зажегся расчет. – Если честно, у меня есть именно то, что доктор прописал.

– Когда я смогу с ней увидеться?

Конрад украдкой взглянул на часы.

– Скоро.

– Через час?

– Я смогу это организовать. За небольшие комиссионные. Кстати, если вы собираетесь повеселиться, быть может, вам понадобится «горючее». Могу предложить «экстази», «снежок», «скорость» – что пожелаете.

– Эта девушка сейчас здесь, в гостинице?

– Почему вы об этом спрашиваете? – неуклюже изобразил недоумение Конрад.

Белнэп понял, что ответ на его вопрос положительный.

– В каком номере?

– Если вы хотите развлечься втроем…

Шагнув к коротышке-ирландцу, Белнэп схватил его за воротник и приподнял на несколько дюймов над полом. Он нагнулся прямо к лицу Конрада.

– Назови номер, твою мать! – рявкнул он. – Или я передам тебя в руки египтянам. Ты меня понял?

– Блин! – пробормотал Конрад, начиная понимать, что влип по самые уши.

– Если ты собираешься мешать проведению международного расследования, я советую тебе обзавестись хорошим адвокатом. А когда наши друзья-египтяне предложат тебе приложить к мошонке голые электроды, соглашайся. Потому что альтернатива будет еще хуже.

– Номер тысяча четыреста пятнадцатый, сэр. Четырнадцатый этаж, из главного лифта сразу налево. Я только прошу не впутывать меня в это.

– Ты собираешься позвонить и предупредить их?

– После того, что вы говорили про электроды к мошонке? Вряд ли, приятель. – Натянутый смешок призван был изобразить беззаботность, но эффект получился как раз обратный. – То были волшебные слова. Очень красноречивые.

Белнэп протянул руку.

– Мастер-ключ, – властно потребовал он.

Коридорный неохотно протянул ему карточку-ключ. И тотчас же застыл в профессиональной позе прислуги, словно рассчитывая получить чаевые.

– Электроды к мошонке, – беззвучно изобразил губами Белнэп, проходя мимо него.

Меньше чем через четыре минуты он уже поднялся на четырнадцатый этаж, на две трети высоты главной башни гостиницы, и остановился перед номером 1415. Постояв у двери, Белнэп прислушался, но ничего не услышал. «Палас-отель» был построен по последнему слову техники из лучших материалов. Вставив карточку в щель, Белнэп дождался, когда замигает зеленый огонек, и повернул ручку. За этой дверью он найдет Лючию Дзингаретти, свою единственную ниточку. «Держись, Джаред, – мысленно обратился Белнэп к другу. – Я иду к тебе».

Андреа зашла в контору компании «Гринвич», для того чтобы забрать свои вещи. Но когда она села за свой стол, ей пришла в голову другая мысль. Товарищи по работе расставались с ней с сожалением; едва ли они лишат ее права провести последний день так, как ей хочется.

Было и еще кое-что. У Андреа не выходили из головы загадочные слова безымянного гостя: «Вы очень похожи на свою мать». Что все это значило? Неужели ее начинают терзать подозрения? Быть может, это явилось следствием запоздалой реакции на гибель матери, на которое наложилось свалившееся как снег на голову наследство Банкрофта? Но нет, она не истеричка. Она совсем не такой человек. Вот только теперь Андреа не могла ответить, каким человеком она стала.

«Ты профессионал. Делай то, чему ты обучена». В конечном счете, фонд Банкрофта – такая же организация, некоммерческая корпорация, а у нее огромный опыт внимательно присматриваться ко всевозможным корпорациям, изучать деятельность компаний, как открытых, так и закрытых, проникать за глянец победоносных заверений рекламных проспектов и пресс-релизов. Наверное, неплохо будет приглядеться поближе к фонду Банкрофта.

Устроившись перед терминалом компьютера, подключенного к сети, Андреа принялась копаться в многочисленных запутанных базах данных. Некоммерческая организация, зарегистрированная в Соединенных Штатах, даже закрытая, как фонд Банкрофта, должна действовать в рамках различных постановлений и правил. Согласно федеральному закону, хартия, уставные документы, а также данные о членах высшего руководства являются открытой информацией, доступной для всех.

Проведя два часа, изучая переведенную в цифровой вид документацию, Андреа составила в общих чертах схему фонда Банкрофта, состоящего из множества независимых отделений. Это были, в частности, Управление недвижимости Банкрофта, Благотворительный трест Банкрофта, Семейный трест Банкрофта и так далее, и так далее. Финансовые потоки перетекали по ним, будто по сложной системе труб и вентилей.

Вокруг Андреа на своих рабочих местах напряженно трудились ее коллеги – бывшие коллеги, поправилась она. Сейчас они казались ей похожими на роботов, чего раньше она никогда не замечала: склонившись над столами, бегая пальцами по клавиатурам, разговаривая по телефону, они выполняли сотни задач тремя или четырьмя основными движениями, которые бесконечно повторялись на протяжении всего рабочего дня.

«А чем я отличаюсь от них? – подумала молодая женщина. – Я занимаюсь тем же самым». Вся разница была внутри. Обусловленная тем, что она знала: то, чем она занимается, действительно очень важно.

Мягко заворчал телефон, вторгаясь в размышления Андреа.

– Привет, девочка моя! – слащавый баритон Брента Фарли был настроен на самый обворожительный тон. – Это я.

Ее голос прозвучал холодно, словно ветер над арктической тундрой.

– Чем могу вам помочь?

– Как сегодня у тебя со свободным временем? – как ни в чем не бывало продолжал Брент. – Послушай, мне ужасно неприятно, как у нас с тобой все обернулось. Нам нужно поговорить, ты не против?

– И о чем же нам с тобой говорить? – Поддерживать бесстрастный холод вечной мерзлоты оказалось на удивление легко.

– Слушай, Андреа, не говори так. Знаешь, я тут достал пару билетов на…

– Мне просто любопытно, – оборвала его Андреа. – Почему это ты вдруг ни с того ни с сего решил мне позвонить? Почему именно сейчас?

Брент замялся.

– Почему?.. Почему я тебе звоню? Да так, просто захотелось.

Андреа почувствовала, что он лжет, и ей стало очевидно: новости дошли и до него.

– Ну, как я уже сказал, мне просто показалось, что нам с тобой надо поговорить. Быть может, мы начнем все сначала. Но, как бы то ни было, нам обязательно нужно поговорить.

«Потому что внезапно у „зануды с мелким интеллектом“ оказалось столько денег, сколько тебе не заработать и за всю жизнь?»

– Нам с тобой не о чем говорить, – спокойно промолвила Андреа. – И, слава богу, мы только что поговорили. Прощай, Брент. И, пожалуйста, больше мне не звони.

Она положила трубку, чувствуя радостное возбуждение отмщения и, как это ни странно, усталость.

Подойдя к кофейному автомату, Андреа помахала Уолтеру Саксу, главному компьютерному гению фирмы, который был поглощен горячим спором с помощником по поводу палочек гранолы.[29] Уолтер, блестящая голова, представлял собой классический пример человека, который ленится полностью раскрыть свой потенциал. Удивительно, но он получал удовлетворение от абсолютного безразличия к тому, чем зарабатывает на жизнь. Свое дело он делал хорошо, однако оно требовало от него лишь незначительную часть его способностей, что Сакса полностью устраивало.

– Привет, Уолт, – сказала Андреа. – Работаешь в поте лица или потеешь, делая вид, что работаешь?

Повернув к ней свое вытянутое, прямоугольное лицо, Уолтер усиленно заморгал, словно что-то прилипло к его контактным линзам.

– Поддерживать работу этих систем я могу во сне или одной левой, или, если хорошенько подумать, одной левой во сне. В данном случае «или» включительное, а не исключительное. Я утверждаю, категорически и с полным знанием дела, что подрагивания левой руки спящего Уолтера Сакса будет достаточно. Извини, Андреа, меня сегодня что-то тянет на булевую алгебру. Я виню в этом отравление палочками гранолы. Знаешь ли ты, что палочки гранолы, по сути своей, появились только потому, что нужно было куда-то девать кукурузный сироп? Знаешь ли ты, сколько продуктов, представленных на полках супермаркетов, появились на свет благодаря кукурузному сиропу? – Он снова заморгал, резко, с силой зажмуриваясь, будто очищая лобовое стекло машины от налипшего снега. – Возьмем, к примеру, кетчуп…

– До встречи, Уолт, – бросила Андреа, возвращаясь на свое место с пластиковым стаканчиком кофе.

Она загрузила новые документы, новые оцифрованные архивы. Разобраться в запутанном лабиринте внутренней структуры фонда, напоминающей пчелиные соты, было задачей непростой. Андреа старалась увидеть общую картину, при этом обращая внимание на мелкие детали. Листая федеральные справочники за последнее десятилетие, она вдруг с нескрываемым удивлением узнала, что одно время в основных структурах фонда работала ее мать, Лора Пэрри Банкрофт.

Это было немыслимо! Как могла ее мать, питавшая глубокое отвращение ко всему, что имело хоть какое-то отношение к семье ее мужа, работать в фонде Банкрофта? Вчитавшись в документ внимательнее, Андреа обратила внимание на еще более странный момент. Ее мать уволилась из фонда ровно за день до своей гибели в автокатастрофе.

Дубай, Объединенные Арабские Эмираты

В углу погруженного в полумрак номера в мягком кресле, обитом синим бархатом, сидел мужчина; в свою очередь, верхом на мужчине восседала гибкая девушка. При звуках закрывшейся за Белнэпом двери мужчина – лет под шестьдесят, с гладко выбритой головой, покрасневшей на солнце, светло-седыми волосами на груди и дряблыми грудными мыщцами – выпрямился рывком, сбросил с себя девушку и неловко встал.

– У этой девушки изменились планы! – прорычал Белнэп.

– Какого черта? – Мужчина говорил со шведским акцентом. Судя по всему, он решил, что его подставили и девчонка в сговоре с незваным пришельцем. К такому заключению пришел бы любой состоятельный мужчина, привыкший покупать любовь и не имеющий иллюзий относительно границ человеческой подлости. – Немедленно убирайтесь из моего…

– А почему бы вам не попробовать выставить меня за дверь? – оборвал его Белнэп.

Пожилой мужчина быстро оценил своего соперника: бизнесмен, он привык анализировать меняющуюся ситуацию и соответствующим образом корректировать свои действия. Молниеносно приняв решение, мужчина схватил бумажник и одежду и пулей выскочил из комнаты.

– От меня ты больше не получишь ни одного евро, слышишь? – прошипел он, проходя мимо девушки.

Обернувшись, Белнэп увидел, что девушка уже не лежит, распростертая на полу, а, накинув шелковый халат, стоит, скрестив руки на груди.

– Лючия Дзингаретти? – спросил он.

На лице девушки отразился шок. Она поняла, что отпираться бесполезно.

– Кто вы такой? – спросила она по-английски, с гортанным итальянским акцентом.

Белнэп пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Твои родители понятия ни о чем не имеют, да?

– Откуда вы знаете моих родителей?

– Я говорил с ними не далее как вчера. Они очень беспокоятся о тебе.

– Вы с ними говорили, – мертвым голосом повторила Лючия.

– Ты тоже говорила с ними, по телефону. Но только ты вывалила на них горы лжи. Не такую дочь они себе представляли.

– Что вы знаете о них, что вы знаете обо мне?

– Они хорошие люди. Доверчивые. И такие, как ты, этим пользуются.

– Как вы смеете меня судить! – гневно бросила молодая итальянка. – Все, что я делаю, я делаю ради них!

– Под этим подразумевается и убийство Халила Ансари?

Девушка побледнела. Опустившись в обитое синим бархатом кресло, она тихо промолвила:

– Мне обещали большие деньги. Мои родители вкалывали, как проклятые, всю жизнь, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, и чего они добились к старости? Мне обещали, что, если я сделаю то, что приказали, мои родители будут жить в роскоши до конца дней своих.

– Кто?

– Мне обещали, – с вызовом повторила девушка.

– Несомненно, ты подумала и про себя. Куда тебя должны были отвезти?

– Только не сюда, – едва слышно прошептала девушка. – По крайней мере, говорили мне другое. Человеческому существу так жить нельзя. Это больше подходит животным.

Казалось, она была сбита с толку тем, что ее хозяева не сдержали свое обещание. Однако Белнэпа еще больше озадачивало то, что они вообще оставили ее в живых. Почему они были настолько убеждены, что девчонка будет молчать?

– Это явилось полной неожиданностью? – мягко спросил он.

Молодая итальянка угрюмо кивнула.

– Когда меня переправили в Дубай, это было сделано якобы для того, чтобы я немного «остыла». Оказалась подальше от места событий. Сделано это было ради моей же собственной безопасности. Но когда я попала сюда, мне сказали, что я должна работать. Зарабатывать деньги, чтобы оплачивать свое пребывание. В противном случае меня выгонят на улицу или убьют. У меня не было ни денег, ни документов.

– Тебя держали на положении пленницы.

– На второй же день меня забрали из гостиницы. Отвезли в… magazzino… в бордель. В пригороде Дубая. Сказали, что я должна буду заниматься… этим самым. Клиенты не должны жаловаться. В противном случае… – Девушка осеклась; жертва сексуального порабощения, стремящаяся побороть последствия падения, навязанного ей. – Но меня заверили, что через год я буду вольна идти на все четыре стороны. Сказали: «Лючия, через год ты сама выпишешь себе билет». Обеспеченная до конца жизни. Не только я, но и все мы.

– Ты имеешь в виду своих родителей, – заметил Банкрофт. – Тебе обещали, ты будешь обеспечена до конца жизни. И ты поверила этим людям?

– А почему я не должна была им верить? – с жаром возразила молодая итальянка. – Чему еще мне нужно было верить?

– Приказывая тебе отравить Ансари, никто не предупреждал, что ты станешь высококлассной шлюхой, разве не так?

Ее молчание было слишком красноречивым.

– Один раз тебе уже солгали. Неужели ты думаешь, что сейчас тебе говорят правду?

Лючия Дзингаретти ничего не сказала, но у нее на лице отразилась борьба противоречивых чувств. Белнэп без труда догадался, чтó произошло. Эта болезнь терзает организации со сложной иерархической структурой, каждое отдельное подразделение которых имеет свои собственные нужды. В Дубае красивая девушка оказалась неоценимым подарком для тех, кто ублажал сексуальные запросы богатых гостей. Больше того, в конце концов, она была простой служанкой; вероятно, арабы не сомневались, что такая девчонка обязательно является «шармутой». Впрочем, Лючия, как сама она признала, все равно оказалась не в том положении, чтобы торговаться: ее хозяевам было известно, какое преступление она совершила. Вместо того чтобы сделать заказчиков убийства ее должниками, как Лючия надеялась, ее поступок всецело отдал ее саму в их власть.

– И тем не менее ты по-прежнему выгораживаешь их, тех самых людей, которые заставили тебя так низко опуститься.

– Не вам говорить о том, что такое degradazione.[30] – Надув губы, Лючия Дзингаретти поднялась на ноги. – Не вам.

– Скажи, кто эти люди, – ровным голосом произнес Белнэп.

– Не вам вмешиваться в эти дела.

– Скажи, кто эти люди, – уже более настойчиво повторил он.

– Для того чтобы я, вырвавшись из их хватки, попала в твою? Думаю, я лучше рискну поверить им еще раз. Да, думаю, я рискну поверить им еще раз. Покорнейше благодарю.

– Проклятие, Лючия…

– Что я должна сделать, чтобы вы ушли отсюда? – томно, с придыханием спросила девушка. – Что я могу вам предложить?

Дернув плечами, она скинула халат на пол и осталась стоять совершенно обнаженная. Белнэп чувствовал тепло, исходящее от ее тела, ощущал запах молодой кожи. Ее грудь, хотя и небольшая, была упругой.

– Ты ничего не можешь мне предложить, – с отвращением произнес Белнэп. – Твое тело может заплатить за многое. Но только не в той валюте, которую я принимаю.

– Ну пожалуйста, – проворковала девушка, делая шаг к нему и одной рукой лаская себе грудь.

Ее движения были чувственными, однако стоял за ними лишь инстинкт самосохранения. Ее глаза хищно прищурились, превратившись в щелки, – и вдруг широко раскрылись.

Белнэп увидел красную точку, распустившуюся на лбу Лючии Дзингаретти, за долю секунды до того, как услышал за спиной тихий хлопок. Время стало вязким, тягучим. Прыжком распластавшись на полу, Белнэп перекатился за большую кровать, застеленную покрывалом со складками.

Кто-то выстрелил из пистолета с глушителем.

Заставив Лючию Дзингаретти умолкнуть навеки.

Белнэп моментально вызвал в памяти образы нападавших, увиденных мельком, заставил себя сложить воедино зрительные фрагменты. Их было… двое… мужчины, стоящие в дверях с пистолетами. У обоих коротко остриженные темные волосы. Один, одетый в черную нейлоновую ветровку, с мертвыми глазами акулы-молота, очевидно, был закаленным в боях ветераном, метким стрелком. Далеко не все профессионалы смогут, стреляя из пистолета через всю комнату, попасть точно в голову. В начищенном бронзовом основании торшера Белнэп увидел отражение двух убийц. Они, зайдя в комнату всего на несколько шагов, водили пистолетами из стороны в сторону. Осторожные, слишком осторожные, – на их месте Белнэп вел бы себя не так. По крайней мере один из нападавших должен был бы воспользоваться внезапностью и стремительным рывком пересечь комнату.

Однако по движениям убийц было очевидно одно: они охотились за Белнэпом. Их миссия завершится только тогда, когда и ему в голову будет всажена пуля.

Извиваясь как змея, Белнэп прополз под кроватью и оказался на расстоянии вытянутой руки от одного из нападавших. Молниеносно выбросив вперед руку, согнутую наподобие кошки, он изо всех сил ударил убийцу по ноге.

Рискованный поступок: тем самым Белнэп выдал свое местонахождение.

Нападавший тяжело свалился на пол. Выхватив у него из руки пистолет, Белнэп через мгновение сделал выстрел. Рукопашная схватка в замкнутом помещении подобна моментальным шахматам. Тот, кто остановился, чтобы подумать, проиграл. Главной составляющей успеха является быстрота реакции. Белнэп почувствовал, как ему в лицо брызнули капельки теплой крови. Не важно. Где второй убийца, тот, который занял позицию, чтобы просматривать остальную часть комнаты?

Подхватив убитого за талию, Белнэп рывком приподнял его тело. Как он и ожидал, внезапное движение привлекло лихорадочный огонь. Частые хлопки выстрелов, сделанных непроизвольно, опустошили обойму – и выдали местонахождение стрелявшего. Белнэп установил переводчик огня на своем новоприобретенном пистолете на одиночные выстрелы и выпустил в ответ одну пулю. Сейчас значение имела не интенсивность огня, а его точность. Лучше стрелять реже, чем оказаться застигнутым врасплох с пустой обоймой.

Проникнутый болью крик сообщил, что пуля попала в цель – но не в жизненно важный орган.

Тут послышался звон разбитого стекла, и в комнату с балкона ворвались еще двое. Белнэп перекатил безжизненное тело на себя, укладывая его, словно переметную суму. Он чувствовал исходящее от трупа тепло, ощущал резкий запах пота. Товарищи убитого не могут быть уверены в том, что он мертв, – по крайней мере, сразу они это не поймут; поэтому побоятся в него стрелять.

Это позволит выиграть Белнэпу лишь несколько секунд, однако большего ему сейчас и не требовалось.

Один из новоприбывших, высокий, широкоплечий, мускулистый, в камуфляжной куртке, держал в руках «Хеклер и Кох МП-5», компактный пистолет-пулемет, заслуживший прозвище «Метла». Он обрушил струю пуль на матрас. Если бы под матрасом кто-то прятался, у этого человека не было бы никаких шансов остаться в живых. Разумная предосторожность, мысленно отметил Белнэп, прицельными выстрелами всаживая пули в позвоночник гостям с балкона. Промежуток времени между двумя приглушенными хлопками получился чуть больше секунды. К счастью, оба убийцы были одного роста; Белнэпу практически не пришлось корректировать прицел.

Он услышал, как последний оставшийся в живых нападавший вставил в пистолет новую обойму, – тот, которого он только ранил, о котором он начисто забыл. Проклятие! Непростительная ошибка.

С молниеносной стремительностью Белнэп развернулся и нажал на спусковой крючок, понимая, что исход поединка решится в следующие две десятых секунды. Его последняя пуля пробила убийце горло, и тот, как подкошенный, рухнул на пол. Если бы Белнэп замешкался еще на две десятых секунды, первым бы выстрелил нападавший, и последней жертвой перестрелки в гостиничном номере стал бы не он, а Белнэп.

Пошатываясь, Белнэп поднялся на ноги и обвел взглядом сцену кровавого побоища. Здесь, в номере дорогой гостиницы, лежали трупы четырех сильных, крепких молодых мужчин, откормленных, натренированных, на обучение которых были потрачены значительные средства. И вот они мертвы. Как и красивая девушка, еще девочка; ее работящие родители, обожавшие свою дочь, так и не дождались в жизни праздника, ни одного. Девушка тоже мертва. Живые люди за считаные минуты превратились в бесформенные груды плоти. Если бы это происходило на улице, а не в охлажденном благословенными кондиционерами чреве этого кита из стекла и бетона, над трупами уже кружились бы рои мух. Белнэп только что столкнулся лицом к лицу с четырьмя вооруженными убийцами и остался в живых. Ближний бой – это редкое искусство, и он оказался в нем более опытным, чем его противники. Однако Белнэп не испытывал торжества, не испытывал чувства победы. Он ощущал лишь проникающую до мозга костей пустоту.

«Если мы не будем относиться к смерти с уважением, – нередко говаривал Джаред, – она отплатит нам тем же».

Следующие три минуты Белнэп потратил на то, чтобы обыскать одежду убитых. Он нашел бумажники с фальшивыми документами – на имена, которые легко запоминаются и быстро забываются. Наконец во внутреннем кармане куртки меткого стрелка, сразившего Лючию Дзингаретти, Белнэп обнаружил клочок бумаги. Обрывок узкой ленты, какая рулоном выползает из кассового аппарата. На ней простым шрифтом была отпечатана колонка фамилий.

Сходив в ванную, Белнэп смыл кровь с лица, после чего поспешно покинул гостиницу. Только сев во взятый напрокат в ближайшем отделении агентства «Хертц» джип и отъехав от стоянки, он внимательно изучил список.

Некоторые фамилии были ему знакомы. Корреспондент итальянской газеты «Репубблика», известный своими журналистскими расследованиями, недавно павший от руки наемного убийцы. Судья из Парижа, о чьем убийстве также недавно сообщали газеты. Приговорены к смерти? Большинство остальных фамилий из списка не говорили Белнэпу абсолютно ничего. Правда, одной была Лючия Дзингаретти.

Другой – он сам.

Глава 7

Добираться до штаб-квартиры фонда Банкрофта в Катоне самостоятельно оказалось совсем не то же самое, что ехать в машине с водителем, знающим дорогу. Андреа Банкрофт была рада тому, что обращала внимание на последовательность поворотов, путешествуя на заднем сиденье. И все же пару раз ей пришлось немного поплутать, поэтому дорога заняла больше времени, чем она рассчитывала.

В дверях главного подъезда Андреа вежливо встретила женщина с жесткими медно-рыжими волосами, которая, похоже, была несколько озадачена ее неожиданным появлением.

– Просто приехала провести кое-какие исследования, – объяснила Андреа. – Понимаете, готовлюсь к следующему заседанию попечительского совета. Насколько я помню, на втором этаже у вас весьма внушительная библиотека. – В конце концов, она ведь действительно член попечительского совета. Истинная ее цель заключалась в поисках возможного применения двадцати миллионам долларов, которые выделил ей Поль Банкрофт, однако Андреа рассудила, что лучше никому не говорить про этот неожиданный его поступок. Возможно, кто-то увидит в нем избирательную симпатию. В данный момент молчание казалось Андреа самым мудрым решением. – Кроме того, я хочу вернуть те документы, которые ваш человек привез мне вчера.

– Вы очень обязательны, – холодно улыбнулась женщина. – Это отрадно. Я принесу вам чай.

Один за другим из комнат выходили технические сотрудники фонда, здоровались с Андреа, предлагали ей помощь в том случае, если у нее возникнут какие-нибудь вопросы. Андреа поражалась, как заботливо к ней отнеслись.

Быть может, даже чересчур заботливо? Не стоит ли за желанием помочь в работе стремление проследить за ней? На протяжении первых двух часов Андреа усердно копалась в данных, получая цифры относительно программ здравоохранения в отсталых странах. Она была вынуждена признать, что спектр доступных источников информации производил впечатление и представлены они были соответствующим образом. На полу из темного паркета возвышались изящные, но крепкие шкафы, облицованные шпоном орехового дерева, полки которых были заставлены книгами и объемистыми папками. В одном углу библиотеки Андреа наткнулась на мальчишку со светлыми вьющимися волосами и пухлыми розовыми щеками. Брэндон. У него на коленях лежала кипа книг: толстый труд по естествознанию, работа какого-то русского математика по теории чисел и экземпляр «Критики практического разума» Канта. Не совсем то, что читают тринадцатилетние подростки! Увидев Андреа, Брэндон просиял. Он выглядел уставшим; у него под глазами темнели круги.

– Привет! – улыбнулся он.

– Привет, – ответила Андреа. – Решил запастись легким чтивом?

– Вообще-то да. Вам что-нибудь известно про ланцетовидного печеночного сосальщика? Я тут просто протащился. Это такой крошечный червячок, а жизненный цикл у него – просто дух захватывает.

– Так, дай-ка догадаюсь сама. Каждый день он мотается на работу в Нью-Йорк, и так до самой пенсии, после чего он перебирается в Майами и живет там до тех пор, пока не кончается завод пружины.

– Нет, вы несколько ошиблись. Ланцетовидный сосальщик добивается того, чтобы улитка исторгла его из себя, потом муравей, которому очень нравятся улиточные испражнения, его съедает. Оказавшись у муравья внутри, сосальщик забирается к нему в мозг и, по сути дела, его «лоботомирует», то есть препарирует. Он программирует муравья забраться на вершину травинки, после чего парализует ему челюсти, и муравей так и остается прикованным к травинке, где его рано или поздно съедает овца.

– Гмм. – Андреа скорчила гримасу. – Червячок программирует муравья быть съеденным. Очень любопытно. Наверное, у каждого свои представления о том, как нужно проводить время.

– На самом деле речь идет о борьбе за существование. Понимаете, внутренности овцы – это то самое место, где ланцетовидный сосальщик занимается размножением. Так что, как только овца покакает, мир обогатится миллионами новых сосальщиков. Готовых проникать внутрь муравьев и программировать их на самоуничтожение. Ланцетовидный печеночный сосальщик правит.

– А у меня ум за разум заходит, когда я пытаюсь разобраться с птичками и пчелками, – покачав головой, усмехнулась Андреа.

Через какое-то время, когда молодая женщина ставила обратно на полку коробку с компакт-дисками, на которых была собрана информация о заболеваниях и смертности в странах третьего мира, предоставленная Всемирной организацией здравоохранения, она поймала на себе пристальный взгляд седовласой библиотекарши.

Андреа приветливо улыбнулась. Женщине было лет шестьдесят; выцветшие волосы обрамляли розовое, слегка оплывшее лицо. Определенно, Андреа видела ее первый раз в жизни. На столе перед женщиной лежал лист с наклейками, которые она закрепляла на коробках с дисками.

– Прошу прощения, мэм, – робко промолвила библиотекарша, – но вы напомнили мне одну женщину. – Она замялась. – Лору Банкрофт.

– Это моя мать, – ответила Андреа, чувствуя, как ее лицо заливается краской. – Вы ее знали?

– Ну конечно. Она была очень добрая. Глоток свежего воздуха, я так всегда считала. Она мне очень нравилась. – Судя по произношению, женщина была родом из Мериленда или Вирджинии – в нем чувствовался южный акцент, но очень слабый. – Лора Банкрофт была из тех, кто обращает внимание на окружающих, – вы понимаете, что я хочу сказать? Она обращала внимание на таких, как мы. Для некоторых людей – например для ее мужа – библиотекари и секретари являются чем-то вроде предметов обстановки. Ну вроде, если они исчезнут, будет плохо, но на самом деле их никто не замечает. А ваша мать была другой.

Андреа вспомнила слова мужчины в сером костюме, приезжавшего к ней домой: «Вы очень похожи на свою мать».

– Наверное, я даже не догадывалась, насколько активно мама работала в фонде, – помолчав, сказала она.

– Лора Банкрофт никогда не боялась идти наперекор общему мнению. Как я уже говорила, она обращала внимание на окружающих. И, по-моему, ей очень нравилась ее работа. Настолько, что она не желала получать за нее деньги.

– Вот как.

– К тому же, после того как Рейнольдса вывели из попечительского совета, она могла больше не бояться, что они случайно столкнутся друг с другом на заседаниях.

Андреа присела рядом с библиотекаршей. От пожилой женщины исходила аура искреннего сочувствия.

– Значит, моей матери предложили работать в фонде. Даже несмотря на то что к семейству Банкрофтов она принадлежала только благодаря браку, этого оказалось достаточно, не так ли?

– Знаете, все правила четко прописаны в хартии. Так что с этим никаких вопросов не возникло. Насколько я понимаю, мать ни словом не обмолвилась вам о своей работе в фонде.

– Вы совершенно правы, мэм, – подтвердила Андреа.

– Что меня совсем не удивляет. – Женщина бросила взгляд на лист с наклейками. – Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто мы здесь только и делаем, что сплетничаем, но кое-какие слухи об этом браке до нас доходили. Неудивительно, что мать хотела защитить вас от всей этой суеты – она опасалась, что Рейнольдс просто найдет способ заставить вас возненавидеть себя, как это произошло с ней самой. – Она помолчала. – Извините – знаю, о мертвых нельзя говорить плохо. Но если мы будем молчать, кто скажет правду? Наверное, вы и без меня знаете, что Рейнольдс был тем еще фруктом.

– Кажется, я вас не совсем понимаю. Я имею в виду беспокойство мамы.

Женщина бросила на нее взгляд своих васильково-голубых глаз.

– Иногда, когда у женщины на руках ребенок, она пытается представить разрыв с бывшим супругом полным и окончательным, хотя на самом деле это не так. Ибо в противном случае ей пришлось бы слишком много объяснять. Возникало бы слишком много вопросов. Надежды бы расцветали и рушились. Я сама развелась с мужем, и у меня четверо детей, теперь все они уже взрослые. Так что у меня на это своя точка зрения. На мой взгляд, ваша мать старалась вас защитить.

Андреа сглотнула комок в горле.

– Именно поэтому она в конце концов отказалась от работы в фонде?

Женщина отвела взгляд.

– Кажется, я не совсем понимаю, о чем вы говорите, – помолчав, сказала она. В ее голосе прозвучал легкий холодок, словно Андреа перешагнула какую-то невидимую грань. – Итак, я могу вам чем-нибудь помочь? – Ее лицо приняло профессиональное выражение и словно закрылось, став таким же равнодушным, словно полированная крышка стола.

Торопливо поблагодарив ее, Андреа вернулась в свою кабинку. Однако у нее снова защипало в глазах, а внутри начинало нарастать смутное, гложущее беспокойство. Казалось, угли, тлевшие на протяжении многих лет, внезапно снова вспыхнули.

«Лора Банкрофт никогда не боялась идти наперекор общему мнению». Определенно, просто констатация черты характера. «Лора Банкрофт обращала внимание на окружающих». Но что подразумевалось под этими словами помимо того, что ее мать не задирала нос? Андреа строго выругала себя за манию преследования, за неспособность совладать с собственными чувствами. «Страсти должны оставаться в пределах рассудительности», – сказал Поль Банкрофт. Ей следует научиться подчинять свои чувства жестким требованиям действительности. Но, несмотря на все старания, ей не удавалось полностью избавиться от нахлынувших подозрений. Они были подобны осам, налетевшим на выбравшуюся на природу компанию, маленьким, но настойчивым, и как ни размахивай руками, их все равно не прогнать.

Андреа попыталась сосредоточить внимание на странице ежегодника ВОЗ, но тщетно. Ее мысли постоянно возвращались к фонду Банкрофта. Несомненно, в нем имеются архивы, в которых описана его собственная деятельность, неизмеримо более полные, чем то, что требуется предоставлять по запросу федеральных органов. Если ответы есть, они, возможно, находятся в архивах, в самых древних, где хранятся все документы, имеющие отношение к деятельности фонда.

Выходя из библиотеки, Андреа снова увидела Брэндона. Поймав его взгляд, она почувствовала, как внутри у нее что-то всколыхнулось.

– Знаете, баскетбольного кольца здесь нет, – по-детски хихикнув, сказал он, – а то я обязательно бы вызвал вас на матч один на один.

– Как-нибудь в следующий раз, – ответила Андреа. – Увы, сейчас мне предстоит снова рыться в архивах. В самых скучных, тех, что спрятаны в подвале.

Брэндон кивнул.

– Все добро в ящиках, заперто за решеткой, подобно порнографическим журналам.

– А что ты знаешь о таких вещах? – с притворной строгостью спросила Андреа.

Лицо подростка снова растянулось в радостной улыбке. Хоть, несомненно, и гений, он оставался мальчишкой.

Ящики: действительно, редко используемые архивы, скорее всего, уложены в обычные ящики. Андреа нужно было добраться именно до этих ящиков, и на этот раз ей обязательно потребуется помощь. Однако она не собиралась обращаться к одному из старших сотрудников; лучше воспользоваться услугами какого-нибудь молодого младшего техника. Андреа прошла по коридору мимо автоматической кофеварки и аппарата с питьевой водой и, войдя наугад в один из кабинетов, представилась двадцатилетнему парню, разбиравшему груду почты. Парень, бледный, как луна, с короткими зализанными волосами и темными от никотина ногтями, узнал ее имя. Он уже слышал, что Андреа недавно ввели в попечительский совет, и, похоже, ему было приятно, что она решила потратить часть своего драгоценного времени на знакомство с ним.

– Итак, – после первых любезностей сказала Андреа, – я хочу узнать, не смогли бы вы мне помочь. Если я отвлекаю вас от каких-то важных дел, вы так прямо мне и скажите. Хорошо?

– Я с удовольствием вам помогу, – ответил парень, которого звали Робби.

– Все дело в том, что меня попросили разобраться в кое-каких архивах, понимаете, в документах о деятельности попечительского совета, а я забыла ключ от подвала, – солгала она с изобретательностью, о существовании которой даже не догадывалась. – Мне так неудобно…

– Ну что вы! – чистосердечно успокоил ее парень, радуясь возможности отдохнуть от ножа для вскрытия конвертов. – Ну что вы! Я мог бы… Ну конечно же, я вам помогу! – Он обвел взглядом кабинет. – Не сомневаюсь, у кого-нибудь из этих добрых людей должен быть ключ. – Порывшись в ящиках письменных столов, Робби действительно нашел ключ.

– Какое благословение, что я вас встретила, – сказала Андреа. – Не успеете оглянуться, как я вам его верну.

– Я пойду с вами, – предложил парень. – Так будет проще. – Несомненно, он рассчитывал успеть при этом быстро курнуть.

– Мне очень неловко вас беспокоить… – виновато промолвила Андреа.

Однако она была рада тому, что Робби вызвался ее проводить, потому что вместо главной лестницы, бывшей у всех на виду, он воспользовался узкой черной лестницей, спускавшейся в подвал несколькими крутыми зигзагами. Подвал оказался совсем не похож на то, что принято понимать под этим словом: изящная отделка, легкий запах средства для протирки полированной мебели с ароматом лимона, старой бумаги и даже древнего трубочного табака. Стены обшиты деревянными панелями, полы застелены дорогими широкими уилтширскими ковровыми дорожками. Архив был разделен на две части, одна из которых, как и говорил Брэндон, была отгорожена запертой железной решеткой. Впустив Андреа, Робби поспешил наверх, даже не стараясь скрыть свое стремление утолить никотиновый голод.

Андреа осталась в архиве одна. Перед ней длинными рядами уходили вдаль черные фанерные ящики с условными буквенно-цифровыми обозначениями. Их были сотни, и Андреа понятия не имела, с чего начинать. Открыв ближайший, она перелистала одну из папок. Ксерокопии счетов пятнадцатилетней давности – за ремонт здания, за содержание сада. Поставив ящик на место, Андреа перешла к другой полке. Это было сродни взятию проб почвы. Андреа стала просматривать документы медленно, вчитываясь во все подробности, в надежде наткнуться на какую-то аномалию. Однако ее взгляд ни на чем не задерживался.

В пятом ящике, который открыла Андреа, хранились подробно расписанные счета за телефонные разговоры из штаб-квартиры в Катоне; то же самое оказалось и в следующем ящике. Она стала двигаться дальше и в конце полки наткнулась на ящик, в котором лежали счета за тот период, когда погибла мать. И снова Андреа не нашла ничего необычного, ничего такого, с чем стоило бы ознакомиться более внимательно. Наконец она открыла картонную коробку, в которой лежали телефонные счета за последние полгода. Без всякой задней мысли Андреа взяла список телефонных разговоров за последний месяц и убрала его в сумочку.

Перейдя к другой секции, она открыла один ящик, затем еще один. Ее заинтриговала пара ссылок на какой-то научный центр в Исследовательском треугольнике[31] в штате Северная Каролина. Андреа принялась быстро просматривать содержимое других коробок, останавливаясь на тех, в обозначении которых имелся префикс «ИТ».

Что это за странный центр? Опустившись на корточки, Андреа наугад открыла один из ящиков ИТ с нижней полки. Строчки расходов на второстепенные с виду нужды показали, что финансируется центр очень щедро. Щедрое финансирование – однако на заседании попечительского совета о нем не упоминалось даже вскользь. Что бы это могло быть?

Погруженная в раздумья, Андреа подняла взгляд и вдруг вздрогнула, увидев перед собой широкоплечего крепыша, приезжавшего к ней домой в Карлайл.

Он стоял подбоченившись. Судя по всему, он спустился в подвал только что, – но как он узнал, что она здесь? Несмотря на бешено колотящееся в груди сердце, Андреа решила сохранять ледяное спокойствие. Медленно поднявшись с корточек, она протянула руку.

– Я Андреа Банкрофт, – подчеркнуто раздельно произнесла она. – Как вы, наверное, помните. А вы?.. – Это был ее способ перейти в наступление.

– Пришел сюда, чтобы вам помочь, – кратко ответил мужчина. Андреа показалось, он смотрит сквозь нее. Несомненно, он здесь для того, чтобы присматривать за ней.

– Вы слишком любезны, – ледяным тоном ответила Андреа.

Ее ухищрения, похоже, позабавили его.

– Любезный настолько, насколько это нужно, – заверил ее он.

Наступило долгое молчание. Андреа чувствовала, что у нее нет моральных сил для длительного противостояния. Ей необходимо поговорить с Полем Банкрофтом. У нее есть вопросы. А у него должны быть ответы. Однако известно ли ему самому обо всем том, что происходит в фонде? История знает немало примеров, когда идеалиста бесцеремонно использовали другие, те, кто имел далеко не такие возвышенные цели.

«Андреа, не торопись с выводами».

– Я как раз собиралась поговорить с Полем, – наконец промолвила она в надежде на то, что доверительные отношения с великим человеком станут ее оружием. Она натянуто улыбнулась.

«И, в частности, мы поговорим о том, действительно ли он нуждается в услугах таких, как ты».

– Его нет в городе.

– Знаю, – солгала Андреа. – Я как раз хотела ему позвонить. – Она уже поймала себя на том, что чересчур много оправдывается. Она ни в чем не должна отчитываться перед этим человеком.

– Его нет в городе, – невозмутимо повторил мужчина, – и с ним невозможно связаться. Вам должны были это объяснить.

Андреа попыталась посмотреть ему прямо в холодные глаза, но, к своему сожалению, вынуждена была отвести взгляд.

– И когда он вернется?

– Чтобы успеть на следующее заседание совета.

– Хорошо, – уныло промолвила Андреа. – В любом случае, я уже уходила, – добавила она.

– Если так, позвольте проводить вас до машины, – подчеркнуто официально произнес мужчина.

Больше он не произнес ни слова до самой вымощенной щебнем стоянки, где Андреа оставила свою машину. Там мужчина указал на капли машинного масла под картером двигателя.

– С этим нужно разобраться, – сказал он. Голос его был учтивым, но глаза были похожи на щели бойниц.

– Благодарю вас, обязательно разберусь, – ответила Андреа.

– В машине много чего может сломаться, – продолжал мужчина. – И это может привести к гибели людей. Вы, как никто другой, должны это понимать.

Садясь в машину, Андреа ощутила пробежавшую по телу волну холодной дрожи, как будто ее лизнул аллигатор. «В машине много чего может сломаться». Внешне – обычный дружеский совет.

Однако почему же эти слова прозвучали, словно угроза?

Дубай, Объединенные Арабские Эмираты

– И что тебе удалось установить? – спросил Тодд Белнэп, крепко стиснув сотовый телефон.

– Почти у всех людей из этого списка есть кое-что общее, – ответил Мэтт Гомс. Белнэп чувствовал, что тот прижимает трубку к губам и говорит тихо. – Они умерли. Причем произошло это в течение последних двух недель.

– Убиты?

– Причины смерти самые разные. В некоторых случаях речь идет об откровенном убийстве. Двое покончили с собой. Кто-то погиб в результате несчастного случая. Кто-то умер своей смертью.

– Готов поспорить на большие деньги, все эти люди убиты. Просто в некоторых случаях следы удалось замести лучше. Ну а Джанни?

– Острая сердечная недостаточность. Скончался каких-нибудь несколько минут назад.

– Твою мать… – в сердцах выругался Белнэп.

– Ты перечислил мне все фамилии из списка?

– Абсолютно все, – подтвердил Белнэп, оканчивая связь. Все, кроме одной: Тодд Белнэп.

Что все это значит? Естественно предположить, что во всех этих людях сеть Ансари, точнее, ее новые хозяева видели угрозу для себя. Но какую именно? Быть может, внутри сети зрел заговор? Если так, какое отношение это имело к похищению Джареда Райнхарта, если вообще имело какое-то?

От напряженной работы мысли у Белнэпа разболелась голова. Список. Налицо все признаки зачистки. Как правило, так тщательно наводят порядок перед началом серьезной операции. Вполне вероятно, времени на то, чтобы отыскать Поллукса, у него еще меньше.

А может быть, он уже опоздал.

Белнэпу не давала покоя еще одна мысль. Принимая в расчет очевидную безжалостность тех, кто стоял за всеми этими убийствами, становилось еще более непонятно, почему молодая итальянка не была убита сразу же, еще в Риме. Почему потребовалось ждать появления в Дубае Белнэпа, которое ускорило кровавую развязку? Быть может, девушка представляла для своих хозяев какую-то ценность? Но какую именно? Белнэп не находил этому объяснений. Однако, каким бы мерзким ни было то, с чем пришлось столкнуться в Дубае Лючии Дзингаретти, в этом была и надежда, призрачная, словно струйка дыма, надежда на то, что и Поллуксу тоже сохранили жизнь.

Девушка-итальянка сказала, что ее держали на Марват-роуд, за судостроительными верфями. Белнэп решил съездить туда на взятом напрокат джипе. Вдруг там остаются те, с кем Лючия говорила по душам. А может быть, хозяин заведения располагает какой-либо информацией.

Неожиданно зазвонил телефон, который Белнэп забрал у предводителя отряда убийц. Нажав кнопку, он ответил одним неопределенным полуслогом:

– А?

К его удивлению, звонившей оказалась женщина.

– Алло, это… – Женщина, судя по голосу американка, выжидательно умолкла.

Белнэп ничего не ответил, и через мгновение женщина, пробормотав слова извинения, прервала связь. Что это было? Проверка того, как выполнен заказ на убийство? Или неправильно набранный номер? По определителю Белнэп понял, что это был международный звонок, из Соединенных Штатов. И номер был набран не ошибочно; в этом он был уверен. И снова ему пришлось обратиться за помощью к Гомсу.

– Послушай, Кастор, черт бы тебя побрал, я не нанимался к тебе в подручные, – проворчал тот, когда Белнэп продиктовал ему последовательность цифр. – Ты что, издеваешься надо мной?

– Ну будь другом, помоги, ладно? У меня тут запарка. Без твоей помощи никак не обойтись. Просто пробей этот чертов номер, договорились?

Гомс перезвонил через полминуты.

– Так, слушай, я установил личность этой дамочки и навел о ней кое-какие справки.

– Все шансы, это еще одна принцесса мрака, – угрюмо произнес Белнэп.

– Ну, так или иначе, в миру она известна как Андреа Банкрофт.

Белнэп опешил.

– Банкрофт из тех самых Банкрофтов?

– В самую точку. Совсем недавно стала членом попечительского совета фонда Банкрофта. – Помолчав, Гомс насмешливо добавил: – Ну, как тебе это нравится?

Андреа Банкрофт. Какое отношение имеет она к убийствам? Насколько высокое положение занимает? Известно ли ей что-либо об исчезновении Джареда Райнхарта? Слишком много вопросов, слишком много неопределенностей. Но Белнэп не верил в случайные совпадения. Не может быть и речи о том, что эта женщина просто ошиблась номером. Все указывало на то, что Андреа Банкрофт – очень опасный человек. Или, в крайнем случае, водится с очень опасными людьми.

Белнэп позвонил одному вышедшему в отставку оперативнику. Он не разговаривал с этим человеком уже несколько лет, но это не имело значения. Кодовое имя оперативника было Красный Навахо, и Красный Навахо был перед Белнэпом в долгу.

Через несколько минут впереди показалось здание из шлакоблоков. Находящееся на удалении от дороги, в окружении промышленных сооружений, уныло-серое, оно производило впечатление заброшенного и пустующего. Казалось, под палящими лучами солнца здание буквально вибрировало. Судя по описанию молодой итальянки, это была ночлежка для проституток. Несомненно, на своем веку дом повидал самых разных людей, из самых разных областей жизни. Но ему еще не приходилось видеть никого, похожего на Тодда Белнэпа.

Нажав кнопку отбоя, Андреа Банкрофт набрала следующий из номеров, который наиболее часто встречался в счете за телефонные разговоры. Это оказался питомник растений в Нью-Джерси, чьими услугами, вероятно, пользовались садовники, которые ухаживали за территорией поместья. Молодая женщина вычеркнула строчку. Надо как-то систематизировать поиски; вряд ли она чего-либо добьется, если будет просто набирать номер и ждать, кто ответит. В случае международного звонка ответивший мужчина вообще не сказал ни слова – что, конечно же, было подозрительно, но едва ли можно было назвать информативным. Убрав счет за телефонные разговоры в сумочку, Андреа задумалась. Ей не давала покоя какая-то странная деталь, но она никак не могла за нее ухватиться.

Но что же это такое?

Как ни тяжело было Андреа, она снова пережила болезненные подростковые воспоминания о гибели матери. Полицейский в дверях… принесший скорбное известие. Но только она уже все знала – кто же ей позвонил? С тех пор прошло уже больше десяти лет. Однако Андреа отчетливо вспомнила, что ей позвонили и сообщили о гибели матери. И тут до нее дошло: отчего, когда она услышала грубый, прокуренный голос того сотрудника фонда, который позвонил ей насчет требований безопасности и секретности, у нее заледенела кровь.

Это был тот самый голос, который в ту ночь сказал про гибель матери.

Тогда Андреа решила, что звонили из полиции, – однако полицейский, пришедший к ней домой, удивился, услышав про звонок. Быть может, она ошибается. Быть может, ей это просто мерещится. И тем не менее… в событиях той ночи всегда было что-то такое, что не давало ей покоя, подобно попавшей в глаз ресничке. Андреа сказали, что содержание алкоголя в крови ее матери составляло 0,1 процента – однако та спиртное не употребляла. Когда Андреа сказала это, полицейский учтиво поинтересовался: а разве ее мать в свое время не лечилась от алкоголизма? Да, но, вылечившись, она уже несколько лет капли в рот не брала. Полицейский кивнул, признавшись, что сам в свое время вылечился от алкоголизма. Однако практически все рано или поздно срываются снова. Все возражения Андреа были вежливо, но решительно отброшены, – негодование дочери, не желающей взглянуть правде в глаза.

«Когда это произошло?» – спросила семнадцатилетняя Андреа. Около двадцати минут назад, объяснил полицейский. Нет, возразила Андреа, это произошло раньше – мне звонили по меньшей мере полчаса назад.

Полицейский как-то странно посмотрел на нее. Больше Андреа практически ничего не помнила, потому что остальное было смыто океаном горя.

Надо будет рассказать обо всем Полю Банкрофту. Андреа приняла решение обязательно поговорить с ним. А что, если ему уже все известно? Что, если ему известно гораздо больше, чем он показывает? У нее начинала раскалываться голова.

Проезжая по Старой почтовой дороге, Андреа включила стеклоочиститель. До нее не сразу дошло, что дождя нет, а взор ей затуманивают навернувшиеся на глаза слезы.

«Андреа, так ты только отдаляешься от правды», – строго отчитала себя она. Однако другой голос, тихий, вкрадчивый, возразил: «А может быть, Андреа, ты, наоборот, приближаешься к правде. Может быть, ты к ней приближаешься».

…Ловкие пальцы проворно летали по компьютерной клавиатуре. Эти пальцы знали, какую клавишу нажать; сложные последовательности команд они набирали четко и быстро. Стремительная дробь приглушенных щелчков – и готово сообщение для электронной почты. Еще несколько ударов по клавишам – и сообщение зашифровано, затем отослано на анонимный сервер где-нибудь на Багамских островах, очищено от всех идентификационных кодов, расшифровано и, наконец, переправлено конечному получателю, чей адрес имеет префикс ussenate.gov.[32] Меньше чем через минуту в кабинете одного из сенаторов запищал компьютер. Сообщение поступило адресату, подписанное одним словом.

«Генезис».

Затем были отправлены другие сообщения, разосланы другие инструкции. Цифровые последовательности переводили деньги с одного номерного счета на другой, двигали рычагами, которые, в свою очередь, воздействовали на другие рычаги; дергали за ниточки, которые сами дергали за другие ниточки.

Генезис. Для одних это кодовое имя действительно означало начало. Для других оно означало начало конца.

У Тома Митчелла ныло все тело. Так он чувствовал себя или после напряженных физических упражнений, от чего он уже давно успел отвыкнуть, или после обильного возлияния спиртного. Физических упражнений не было. Далее методом исключения, так? Протерев глаза, Том посмотрел на мусорное ведро рядом с мойкой. Оно было доверху забито пустыми банками из-под пива – «жестянками», как называют их его друзья-австралийцы. Сколько же ящиков он вчера опорожнил? При одной мысли об этом у него разболелась голова. Том перестал думать о вчерашнем, но это не помогло: голова продолжала раскалываться.

Потянуло сквозняком, и с грохотом хлопнула дверь. «Как шоковая граната», – подумал Том. В комнату влетела оса, а ему показалось, у него над головой кружит истребитель времен Второй мировой войны. А когда какое-то время тому назад зазвонил телефон, звонок прозвучал сиреной воздушной тревоги.

Впрочем, наверное, в каком-то смысле это действительно была сирена воздушной тревоги. Позвонил Кастор, и не для того чтобы одолжить пакетик сахара. Не важно. Он не из тех, кому отказывают в просьбе, и Том Митчелл – когда он еще был на оперативной работе, его звали Красным Навахо, – рассудил, что ему следует радоваться возможности отплатить долг. С Ищейкой шутки плохи, это точно. Потому что у Ищейки есть зубы, и укус ее гораздо страшнее лая.

В любом случае, безмятежная идиллия жизни в Нью-Гемпшире все равно убивала Тома. Он просто не создан для спокойной и тихой жизни – и все тут. И нечего надеяться, что выпивка принесет ему то восторженное возбуждение, которым была наполнена его прошлая жизнь.

Это местечко нашла Шейла. Каркасно-брусовый дом, что бы это ни означало, черт побери. Под паркетной доской – широкие деревянные половицы; Шейла вопила от радости так, словно она раскопала гробницу Тутанхамона. А чуть дальше по дороге – убогие щитовые домишки, полуразвалившиеся хибары и трупы сбитых машинами енотов, с облачками мух над каждым. Но за домом достаточно места, чтобы время от времени снимать со стены «Люгер» с оптическим прицелом и стрелять в лесу белок – олицетворявших для Тома вьетконговцев[33] семейства грызунов. Кормушки для птиц предназначались исключительно представителям пернатого царства: древесная крыса, дерзнувшая посягнуть на угощение, рисковала своей жизнью.

Но не в этом заключалась самая трудная сторона «простой жизни». Тридцать лет скитаний по всему земному шару на службе Соединенных Штатов, черт бы ее побрал, Америки – в том числе по целому месяцу даже без радиосвязи, – и Шейла преданно ждала его. Тридцать лет – если совсем точно, тридцать один с половиной. И жена стойко перенесла все это. Она радовалась, когда он возвращался домой, и старательно скрывала огорчение, когда ему приходилось снова уезжать. И вот наконец расплата за все долгие годы терпения: Шейла получила мужа насовсем, в свое полное распоряжение, как и должно быть, так? Они перебрались в собственный домик в сельской глуши, о чем всегда мечтали. Несколько акров зелени, приобретенные почти без долгов. Долгожданный рай, если только летом не обращать внимания на полчища мух.

Шейла вытерпела это чуть больше года. На большее ее не хватило. Вероятно, за это время она видела мужа больше, чем за три предыдущих десятилетия. В чем, по всей видимости, и заключалась главная беда.

Она попыталась все объяснить. Сказала, что так и не смогла привыкнуть делить свое ложе. Она много чего говорила. Восемь акров девственной природы Нью-Гемпшира – а Шейла жаловалась, что ей необходимо свое собственное место. Оба не отличались многословием, но они много проговорили в тот день, когда Шейла уехала в Чапел-Хилл к сестре, подыскавшей ей квартиру в кондоминиуме. Она сказала: «Мне скучно». А он только и смог предложить: «Мы можем провести в дом кабельное телевидение».

Том никак не мог забыть тот взгляд, который после этих слов бросила на него Шейла. В основном проникнутый жалостью. В нем не было гнева, а только разочарование: так смотрят на надоевшую старую собаку, нагадившую дома. С тех пор Шейла звонила ему раз в неделю и разговаривала с ним, словно нянька. Она вела себя как ответственный взрослый человек, проверяющий, что с ребенком все в порядке, что он не впутался ни в какую беду. Сказать по правде, Том чувствовал себя машиной, ржавеющей на подложенных вместо снятых колес шлакоблоках. Картина, распространенная в этих краях.

Достав из кофеварки кувшин, Том наполнил кружку с надписью, которая когда-то казалась ему очень смешной: «С таким телом я не кажусь жирной?» Затем бухнул туда чайную ложку с горкой сахара. Можно ведь не беспокоиться о том, что Шейла бросит на него неодобрительный взгляд, так? Теперь он может сыпать столько сахару, сколько душе угодно. Как гласит девиз штата: «Живи свободным или умри!»

Двигатель пикапа «Додж» завелся легко, но через два часа езды по шоссе кофе превратился в мочу и желудочный сок. Первая проблема была решена двумя остановками на площадках для отдыха; со второй справилась упаковка жевательных таблеток «Тамс». Правда, к этому времени протестующе разнылась задница: вероятно, это было как-то связано с пружинами сиденья. Надо раздобыть специальную подушечку, какими пользуются водители-дальнобойщики, страдающие геморроем.

Тому потребовалось добрых четыре часа, чтобы добраться до Карлайла, штат Коннектикут, и к этому времени настроение у него стало отвратительным. Четыре часа жизни, твою мать, потраченных впустую. Тогда как он мог бы провести их – как? И тем не менее. Четыре часа. «Смотайся быстренько», – сказал Кастор. Четыре часа – ничего себе «быстренько».

Однако сама работа будет проще пустяков. Проехав несколько раз по Эльм-стрит, Том в этом убедился. Полиция Карлайла – это просто шутка. А указанная дамочка проживала в кукольном домике, с Кейп-Кода.[34] Нигде никаких следов сигнализации. Застекленная входная дверь. В окнах простое стекло. Отсутствует кустарник, прижавшийся вплотную к стенам, в котором можно было бы спрятать охранные системы. Том ничуть не удивился бы, узнав, что хозяйка не запирает входную дверь на ключ.

Тем не менее он приехал сюда по делу, а не для развлечений; он профессионал. Без веских причин Кастор не стал бы обременять его поручением. Из чего следовало, что Красному Навахо пришло время действовать.

Том оставил грузовичок на противоположной стороне улицы, в нескольких сотнях ярдов от дома. Когда он наконец вышел из машины, с облегчением покинув зловоние собственных газов и перегарной отрыжки, на нем была одежда рабочего: рубашка в серо-голубую клетку, комбинезон с нагрудным карманом с вышитой надписью «Сервисный центр» и кожаный ремень с инструментами. Самый обычный рабочий – вот как он выглядел со стороны. На такого не обратит внимания никто, кроме того, кто его вызвал. Вдоль Эльм-стрит тянулись аккуратно подстриженные газончики, обсаженные кустарником: красный барбарис, голубой можжевельник, приземистый самшит, акация – все эти растения стали неотъемлемой частью жилых пригородов, протянувшихся вдоль всего Северо-Восточного побережья. Выкрутив шею, Том обвел взглядом дома по обеим сторонам улицы, покуда хватало взгляда. Четыре вида кустарника, четыре типа домов. В Соединенных Штатах – черт бы ее побрал – Америки все четко и строго.

Красный Навахо отметил, что гараж пуст и перед домом машины нет. В окнах никого не видно. Никого нет дома. Подойдя к двери, он позвонил, готовый в том случае, если ему откроют, сделать вид, будто ошибся адресом. Как он и ожидал, дверь ему не открыли. Обойдя дом, Том отыскал то место, где в него входили телефонный и телевизионный кабели. Установить подслушивающее устройство будет что раз плюнуть. Он не собирался использовать что-нибудь из ряда вон выходящее – как и у большинства удалившихся на покой оперативников, у него был припасен целый ящик всевозможных подобных штучек; но устройство было проверенным и надежным. Опустившись на корточки, Красный Навахо достал маленькую пластмассовую коробочку с жидкокристаллическим дисплеем, похожую на обычный мультиметр, и просунул руку под жгут кабелей. Он нащупал небольшой продолговатый предмет, немного похожий на батарейку и очень похожий на устройство перехвата электронных сигналов.

Это еще что за чертовщина?

Том прищурился, зрительно подтверждая то, что сообщило ему осязание. Кто-то его опередил. На телефонную линию уже было установлено устройство подслушивания, причем более современной модели, чем то, которое имелось у него. Проникнув в дом через дверь черного входа – потребовалось пятнадцать секунд орудовать в замочной скважине двумя кусочками жесткой проволоки, не лучшим инструментом, но в данном случае хватило и его, – Том прошелся по комнатам. Обстановка милая, но скромная; жилище женщины, но без обилия цветочков и розовых кружев. С другой стороны, ничто не намекало на то, что это обитель зла.

На профессиональный взгляд Красного Навахо, хороших мест для установки прослушивающей аппаратуры было достаточно. Идеальное место должно удовлетворять двум требованиям. Во-первых, «жучок» должен находиться там, где его не обнаружат; но, кроме того, он должен принимать качественный сигнал. Если засунуть «жучок» в водопроводную трубу, там его никогда не найдут, вот только и подслушать с его помощью ничего не удастся. К тому же нельзя прятать «жучок» в такой вещи, которую могут переставить или выбросить, например в вазу с цветами. Том рассудил, что в этом доме он без труда найдет надежное убежище для полудюжины устройств. Начать он решил с люстры в гостиной – это место было почти идеальным. Взобравшись на стул, Красный Навахо осмотрел внутренний бронзовый круг, по периметру которого торчали плафоны в виде языков пламени. Вот это углубление, через которое проходят провода, не видно с пола, и здесь достаточно места, для того чтобы… Красный Навахо недоуменно заморгал. И снова его уже кто-то опередил. Случайный человек принял бы это за еще один провод, закрытый колпачком. Но Том сразу же понял, что это такое: начать с того, что колпачок был сделан из пористого стекловолокна.

Матерь божья!

В течение следующих пятнадцати минут Красный Навахо определил еще несколько удобных мест для установки «жучков». И каждый раз оказывалось, что «жучок» уже установлен.

К этому времени нервы его были натянуты до предела, и похмелье было тут ни при чем. Получалось, что дом 42 по Эльм-стрит нашпигован акустической аппаратурой, будто звукозаписывающая студия. Тут что-то было не так.

Профессиональные инстинкты Красного Навахо изрядно притупились, и все же они подсказали ему, что следует убираться отсюда как можно скорее. Послушавшись их, он вышел через дверь черного входа и, обогнув дом, оказался на улице. Ему показалось, он заметил что-то краем глаза, – похоже, кто-то следил за ним с соседнего двора? – но когда он обернулся, чтобы присмотреться хорошенько, того, кого он увидел, уже не было. Пройдя полквартала к своему пикапу, он сел за руль и тронулся с места. Кастор сказал, что перезвонит через несколько часов. Что ж, ему предстоит услышать много любопытного.

Кондиционер работал на полную мощность – Том не помнил, что оставлял его включенным, – и он протянул руку к регулятору. Однако приборная панель вдруг оказалась где-то далеко, словно все предметы вытянулись. Полуденное солнце, моргнув, начало гаснуть, из чего следовало, что на него набежала тучка. Но только свет все меркнул и меркнул, хотя ни одной туче не по силам превратить день в ночь, – а это определенно была уже ночь, иссиня-черная. Том подумал было о том, чтобы включить фары, затем у него мелькнула еще одна мысль, что от фар все равно не будет никакого толку, и он успел лишь свернуть с дороги и остановиться на обочине, как странная ночная темнота превратилась в непроницаемый мрак. После чего у Тома не осталось больше никаких мыслей.

Темно-синий седан с тонированными стеклами плавно остановился прямо за пикапом. Из машины вышли двое: оба среднего роста и среднего телосложения, с волосами неопределенного оттенка, остриженными не коротко и не длинно, приятные на вид, если не считать длинных лиц с острыми чертами. Движения их были четкие, эффективные. Случайный человек принял бы их за родных братьев – и не ошибся бы. Один из мужчин поднял капот «Доджа» и вытащил из кондиционера пустой плоский баллон. Другой открыл переднюю левую дверь и, задержав дыхание, вытащил из пикапа безжизненное тело. Его напарнику предстояло перегнать грузовичок в Нью-Гемпшир по адресу, который им сообщили; но сперва он помог перетащить труп в багажник седана. Труп тоже вернется домой и останется там, уложенный в какой-нибудь правдоподобной позе.

– Не забывай, ехать придется часа четыре, – сказал первый мужчина, подхватывая труп под мышки.

– С этим ничего не поделаешь, – ответил его напарник. Вдвоем они уложили труп в багажнике так, чтобы он во время движения не перекатывался из стороны в сторону. Мертвое тело Красного Навахо изогнулось вокруг запасного колеса, словно обнимая его. – В конце концов, сам он был не в том состоянии, чтобы садиться за руль.

Глава 8

«Держись, Поллукс, – мысленно просил Белнэп. – Я иду на помощь».

Но путь этот будет не прямой – по причинам, которые Джаред Райнхарт понимал лучше кого бы то ни было.

– Кратчайшее расстояние между двумя точками, – как-то раз заявил Джаред, – нередко оказывается параболой, переходящей в эллипс, за которым следует гипербола.

Он имел в виду, что в мире разведки и шпионажа надеяться на то, что обходные маневры и окольные пути приведут к цели, следует с таким же успехом, с каким можно рассчитывать на прицельный выстрел из старинного мушкетона. Этими словами Джаред предостерегал своего друга. Впрочем, в настоящий момент выбора у Белнэпа не было.

Невзрачное бурое здание внешне напоминало склад. Оно было обнесено примитивной оградой из колючей проволоки, поставленной только для виду, чтобы отпугивать случайных гостей. Въехав в ворота, Белнэп поставил джип прямо перед зданием. На скрытность в данном случае рассчитывать было нечего, и Белнэп даже не собирался пробовать. Подобный подход красноречиво скажет о том, что ему есть что скрывать, что его позиции уязвимы. На самом же деле было что скрывать тем, с кем ему предстояло иметь дело. Успех Белнэпу должны были принести дерзость и решительный подход.

Выйдя из машины, он тотчас же оказался словно в горниле печи и, начиная потеть, поспешил к ближайшей двери. Не к гаражным воротам на массивных петлях, а к белой металлической двери слева от них. Толкнув дверь, Белнэп вошел в здание, и как только его глаза после ослепительного белого сияния снаружи привыкли к тусклому полумраку внутри, он подумал, что попал в лагерь беженцев.

Помещение напоминало пещеру. На полу в беспорядке были разложены спальные мешки и тонкие матрасы. В дальнем конце – ряд открытых душевых кабинок; из подтекающих кранов капала вода. Сильный запах еды: пакетики с дешевым тушеным мясом местного производства. И повсюду подростки – девочки и мальчики, в большинстве своем невозможно юные. Одни сидели, собравшись в кучки, другие дремали или просто лежали, уставившись перед собой невидящим взором. Национальный состав был поразительно пестрым. Кто-то попал сюда из Таиланда, Бирмы или с Филиппин. Были здесь также арабы, уроженцы Центральной Африки, ребятня из индийских деревушек. Несколько человек, вероятно, были из Восточной Европы.

Увиденное нисколько не удивило Белнэпа, но тем не менее вызвало у него приступ тошноты. Молоденькие девчушки, молодые ребята, которых нужда толкнула в сексуальное рабство. Одних продали собственные родители; другие почитали бы за счастье, если бы у них вообще были родители.

К Белнэпу направился смуглый здоровяк с квадратным подбородком в легкой белой хлопчатобумажной рубашке и джинсах с отрезанными штанинами. На поясе у него висел большой кривой нож в ножнах и рация в чехле. Он шел, чуть прихрамывая. Это, казалось, не более чем надсмотрщик. И это было самым отвратительным: хозяевам заведения не приходилось охранять этих подростков, им были не нужны решетки, запоры и кандалы. И Белнэп не смог бы освободить несчастных детей, даже если бы захотел. Ибо истинными оковами, державшими их, была нищета. Даже если бы подросткам предоставили свободу оказаться на улицах Дубая, они рано или поздно попали бы в другое подобное заведение. Единственным их ходовым товаром была физическая привлекательность; все остальное отражало холодную безжалостную логику рынка.

В нос Белнэпу ударил резкий запах химикалий, в котором тонуло зловоние человеческих выделений: зарешеченные сливные отверстия в полу указывали на то, что помещение регулярно окатывается водой из шлангов и обрабатывается каким-нибудь промышленным дезинфицирующим средством. Свиньи на ферме содержатся в лучших условиях.

Человек с ножом пробормотал Белнэпу что-то непонятное по-арабски. Тот ничего не ответил, и он, подойдя ближе, произнес по-английски с сильным акцентом:

– Вы ошиблись адресом. Вы должны немедленно уходить.

Не вызывало сомнений, что своим главным оружием он считает рацию на поясе – возможность вызвать подмогу.

Не обращая на него внимания, Белнэп продолжал осматриваться по сторонам. Это было настоящее царство Аида, подземный мир, покинуть который суждено было лишь немногим из его обитателей, – по крайней мере, сохранив нетронутой душу. Из нескольких десятков находящихся здесь подростков лишь нескольким, по оценке Белнэпа, уже исполнилось двадцать лет. Зато было немало таких, кому было всего лет двенадцать-тринадцать. И за каждым стояла трагедия повседневной жизни.

Несмотря на жару, Белнэпа пробрала холодная дрожь. У него за плечами жизнь, полная подвигов, он великолепно владеет оружием и преуспел в шпионском ремесле; однако какое это все имеет значение перед лицом подобных ужасов? Перед лицом неумолимой бедности, которая швыряет детей в подобные места, да еще заставляет их испытывать признательность за возможность по крайней мере наполнить желудок? Ибо нет ничего оскорбительнее нужды, нет ничего унизительнее голода.

– Я говорю, вы должны уходить! – повторил здоровяк, дыхнув на Белнэпа зловонием гнилых зубов и чеснока.

От группы угрюмых девочек-подростков донесся какой-то шум, и сторож, обернувшись, бросил на них гневный взгляд. Выхватив нож, он угрожающе помахал им, выкрикивая грязные ругательства на нескольких языках. Судя по всему, девочки нарушили какое-то правило внутреннего распорядка. Затем здоровяк снова повернулся к Белнэпу, сжимая нож.

– Расскажи мне про девушку-итальянку, – строго произнес Белнэп.

На лице толстяка отразилось недоумение. Девушки были для него безликим скотом, он не различал их одну от другой, если только речь не шла о каких-нибудь бросающихся в глаза характеристиках.

– Ты уходи! – взревел он, надвигаясь на Белнэпа.

Он потянулся за рацией на поясе, но Белнэп вырвал ее из его мясистой руки. Затем молниеносным ударом погрузил пальцы правой руки в дряблое горло. Толстяк осел на пол, беспомощно хватаясь за быстро распухающую гортань, и Белнэп тяжелым ботинком с силой ударил его в лицо. Толстяк неподвижно распластался на полу, учащенно дыша, без сознания.

Обернувшись, Белнэп поймал на себе взгляды десятков пар глаз; в них не было ни одобрения, ни осуждения, а лишь любопытство по поводу того, что будет дальше. В этих подростках было что-то от безропотных баранов, и Белнэп ощутил накатившуюся волну отвращения.

Он обратился к девушке, судя по виду, одних лет с Лючией Дзингаретти:

– Ты знаешь девушку-итальянку? По имени Лючия?

Та равнодушно покачала головой. Не отпрянув назад, не глядя ему в глаза. Ей просто хотелось пережить еще один день. Для таких, как она, уже одно это было огромным достижением.

Белнэп спросил другую девушку, и снова ответ был таким же. Этим людям вдолбили, что любые их действия ни к чему не приведут; забыть урок собственной беспомощности было очень нелегко.

Белнэп бродил по помещению до тех пор, пока в окошко, напоминающее узкую щель, не увидел на улице небольшую пристройку из шлакоблоков. Выйдя из главного здания через боковую дверь, он преодолел несколько ярдов по плотной, растрескавшейся земле, поросшей чахлой травой, и оказался в пристройке. Первым делом Белнэп обратил внимание на то, что на двери имелись петли для массивного навесного замка, и замком этим пользовались совсем недавно. Краска на петлях была местами содрана, открывая блестящую сталь. Пока что никаких следов ржавчины, следовательно, царапины свежие.

Толкнув металлическую дверь, Белнэп включил фонарик, всматриваясь в полумрак. Это был самый обычный сарай, который, как правило, делают просто из стальных листов, а не из прочных блоков. Бетонный пол был покрыт слоем пыли, но местами пыль была сметена – еще одно свидетельство того, что сараем недавно пользовались.

Белнэпу потребовалось целых пять минут, пока он наконец увидел это.

Надпись, довольно неприметная, выполненная приблизительно в футе над полом на дальней стене. Опустившись на корточки, Белнэп вчитался в нее, поднеся фонарик чуть ли не вплотную.

Два слова, выведенные красками, небольшими буквами: «POLLUX ADERAT».

В переводе с латыни: «Поллукс был здесь». У Белнэпа перехватило дыхание. Он узнал аккуратный, ровный почерк, несомненно, принадлежащий Джареду, и понял еще кое-что.

Надпись была сделана кровью.

Джаред Райнхарт был здесь – но когда? И, что гораздо важнее, где он сейчас? Вернувшись бегом в основное здание, Белнэп принялся расспрашивать всех, не видел ли кто в последние несколько дней мужчину, высокого американца. Однако ответом ему было лишь безразличное молчание.

Возвращаясь к своему джипу, с волосами, липнувшими от пота ко лбу, Белнэп услышал детский голос.

– Мистер, мистер, подождите! – окликнул его мальчишка.

Обернувшись, Белнэп увидел черноглазого араба лет тринадцати, а то и моложе. Говорил он ломающимся подростковым голосом. Некоторые извращенцы особенно ценят таких.

Белнэп молча выжидательно смотрел на него.

– Вы задавать вопрос о ваш друг? – спросил мальчишка.

– Да, и что?

Мальчишка помолчал, пытливо разглядывая Белнэпа, словно пытаясь проникнуть ему в душу и определить, какая опасность может от него исходить и какую помощь он может предложить.

– Сделка?

– Продолжай.

– Вы везете меня домой в деревня в Оман.

– И?

– Я знаю, куда отвезти ваш друг.

Значит, вот какую сделку предлагал мальчишка: информация в обмен на транспорт. Однако можно ли ему доверять? Если хитроумному мальчишке отчаянно хочется вернуться в родную деревню, он мог запросто выдумать правдоподобный рассказ.

– И куда же?

Мальчишка покачал головой, и его густые черные волосы сверкнули на солнце. По-видимому, глаза его были подведены в угоду клиентам. Но нежное детское лицо горело решимостью, большие глаза оставались серьезными. Сперва необходимо обсудить условия сделки.

– Говори, – сказал Белнэп. – Объясни, почему я должен тебе верить.

Мальчишка, чей рост составлял около четырех футов и шести дюймов, похлопал по капоту джипа.

– Кондиционер у вас имеете?

Белнэп смерил его взглядом. Затем уселся за руль и открыл вторую дверь; мальчишка-араб быстро забрался в машину. Белнэп завел двигатель, и через мгновение на них пахнуло прохладой.

Прижавшись лицом к ближайшему воздуховоду кондиционера, мальчишка улыбнулся ослепительной, белозубой улыбкой.

– Хабиб Альмани – вы знаете этот князек?

– Князек?

– Он сам называет себя «князек». Один господин из Оман. Очень богатый. Большой человек. – Мальчишка развел руки, показывая внушительные габариты этого Альмани. – Он владеет много зданий в Дубай. Владеет магазины. Владеет фирма грузовиков. Владеет верфи. – Он указал на грязно-бурое здание. – Владеет и этим тоже. Никто не знает.

– Но ты знаешь.

– Мой отец должен Альмани деньги. Альмани «бейт», глава племени.

– И твой отец отдал ему тебя.

Мальчишка с жаром покачал головой.

– Мой отец никогда не делает это! Он отказался! Поэтому люди Хабиб Альмани забирают его два ребенка. Вжик, вжик, в темноте, он нас украдает. Что делать моему отец? Он не знает, где мы есть.

– Ну а мой американский друг?

– Я видеть, его привозили сюда с завязанные глаза, в машина Хабиб Альмани. Его фирма грузовиков используют все. Этот дом используют для мальчики и девочки напрокат. Хабиб Альмани помогать всем. Потом высокий американец увозили. Князек знает все, потому что он этим руководить!

– Откуда тебе это известно?

– Мое имя Бааз. Бааз значит «сокол». Сокол много видит. – Мальчишка пристально посмотрел на Белнэпа. – Вы есть американец, поэтому вам это трудно понимать. Но бедный не есть то же самое, что глупый.

– Замечание принято.

Как объяснил мальчишка, дорога предстояла через пустыню, по безлюдным местам. Если Бааз солгал… но, похоже, мальчишка понимал, какие опасности могут поджидать его по пути к заветной награде. Кроме того, в его рассказе были пугающие подробности, которые расставляли многое по местам.

– Возьмите меня с вами, – взмолился он, – и я отведу вас к нему.

В портлендской штаб-квартире корпорации «Софт системз» – расположенной в привольно раскинувшемся городке из красного кирпича и энергосберегающего стекла, который один из обозревателей «Нью-Йорк таймс», пишущий о проблемах архитектуры, назвал «Портлендским постмодерном», – никогда не возникало оснований жаловаться по поводу кофе. Уильям Калп, основатель и исполнительный директор корпорации, любил повторять шутку, что программист – это аппарат для преобразования кофе в компьютерные коды. В духе великой традиции Силиконовой долины[35] прекрасные кофейные автоматы имелись во всех кабинетах, причем напиток варился из смеси отборных дорогих зерен. И все же тот сорт кофе, что пил сам Уильям Калп, был, если так можно выразиться, первым среди равных. Конечно, «Кона» и «Танзанийский тринакс» – это тоже очень неплохо, но Калп пристрастился к сорту «Копи Лувак». Зерна этого кофе стоили по шестьсот долларов за фунт, причем годовой урожай составлял всего около пятисот фунтов, которые все собирались на индонезийском острове Сулавеси. Бóльшую часть раскупали японские ценители кофе. Но и Калп позаботился о том, чтобы регулярно получать партии «Копи Лувак».

Что такого особенного таилось в этих зернах? Калп был без ума от объяснения. Зерна поедаются представителями одного обитающего на деревьях вида сумчатых, неизменно выбирающих только самые спелые ягоды кофе, после чего исторгаются из кишечника целиком, по-прежнему покрытые клейкой растительной пленкой, но подвергшиеся незначительному воздействию пищеварительных ферментов животного. Местные жители собирают испражнения сумчатых и тщательно отмывают бобы, словно намывая золото. В результате получается самый сложный вкус кофе в мире – насыщенный, богатый, чуть перебродивший, с привкусом карамели и едва уловимым намеком на что-то такое, что Калп мог описать только как «аромат джунглей».

И вот сейчас он как раз наслаждался чашкой свежесваренного кофе.

Боб Донелли, начальник аналитического отдела, широкоплечий верзила с внешностью футбольного защитника, каковым он и был в университете, с любопытством наблюдал за шефом. На Донелли была бледно-голубая рубашка с расстегнутым воротником и закатанными рукавами. «Софт системз» поддерживала очень свободные нормы одежды – если в стенах правления корпорации встречался человек в костюме при галстуке, можно было не сомневаться, что это гость, – и сохраняла традиции неформальных взаимоотношений сотрудников, свойственные Силиконовой долине.

– Опять тащишься от своего капучино? – криво усмехнулся Донелли. Они сидели вдвоем в небольшом зале совещаний, примыкающем к личному кабинету Калпа.

– Ты даже не представляешь, какого наслаждения лишаешь себя. – Калп улыбнулся. – Против чего я ровным счетом ничего не имею.

Донелли не принадлежал к «отцам-основателям», как сами они себя называли, – он не был одним из тех шести парней из округа Марин, которые всего каких-нибудь десять лет назад, ковыряясь в гараже с древней электронно-вычислительной машиной «Атари», создали прототип компьютерной мыши. Запатентована была не сама мышь – «периферийное аппаратное средство» – а программное обеспечение, которое оживило ее, позволив создать интерфейс связи пользователя с экраном. И с тех самых пор практически все пакеты программного обеспечения, представленные на рынке, включали в себя полученную по лицензии интеллектуальную собственность, запатентованную Калпом и его товарищами. «Софт системз» разрослась до гигантских размеров. Калп подарил своим родителям солидную долю акций, но те продали их за кругленькую сумму, когда рыночная стоимость акции стала в сто раз выше номинальной. Калп про себя презрительно насмехался над страхами стариков. В ближайшие пять лет акции вырастут еще втрое, и Калп станет миллиардером еще до того, как ему исполнится тридцать пять лет.

Но с годами все его старые товарищи постепенно отделились от «Софт системз». Одни основали свои собственные компании, другие проводили время с дорогими игрушками – быстроходными яхтами и реактивными самолетами. Только Калп продолжал двигаться тем же курсом. Место друзей по гаражу заняли молодые выпускники факультетов делового администрирования, и если не считать отвратительных судебных разбирательств о нарушении антимонопольного законодательства, победа в которых давалась все с большим трудом, «Софт системз» с тех пор лишь уверенно поднималась в гору.

– Итак, как ты смотришь на то, что мы купим «Призматик» с потрохами? – спросил Донелли.

– Ты полагаешь, компания будет приносить прибыль?

Проведя ладонью по коротким рыжеватым волосам, густым и жестким, словно щетина вепря, Донелли покачал головой.

– Исключительно КИП.

На внутреннем жаргоне корпорации за аббревиатурой КИП стояло «купить и похоронить». Когда аналитики «Софт системз» натыкались на компанию, разработавшую новые технологии, которые потенциально могли стать опасными конкурентами, нередко принималось решение приобрести эту компанию вместе со всеми ее патентами просто для того, чтобы закрыть им дорогу на рынок. Модернизация программ «Софт системз» в соответствии с новыми, более эффективными алгоритмами могла оказаться делом слишком дорогим, а рынок, как правило, удовлетворялся и тем, что просто «достаточно хорошо».

– Ты разобрался во всех финансовых вопросах?

Калп отпил еще один маленький глоток богатого, насыщенного напитка. Внешне он был похож на постаревшего школьника: очки в стальной оправе почти не изменились со времени учебы в университете, темно-русые волосы до сих пор не сдали свои позиции ни на миллиметр. Вблизи можно было рассмотреть морщинки вокруг глаз, которые разглаживались только тогда, когда Калп поднимал брови. Однако на самом деле в нем не было ничего мальчишеского и тогда, когда он был мальчишкой. Когда он был подростком, в нем уже было что-то взрослое. И не было ничего удивительного в том, что теперь, став взрослым, он сохранил что-то подростковое. Калпа забавляло, когда те, кто претендовал на доверительно близкие отношения с ним, за глаза называли его Биллом. Для тех, кто действительно знал его хорошо, он всегда был Уильямом. Не Биллом, не Уиллом, не Билли и не Уилли. Только Уильямом. Два слога, разделенные намеком на третий.

– Тут всё, – сказал Донелли. Его стараниями все обилие цифр и показателей уварилось до одной страницы.

Калп требовал от своих сотрудников, чтобы краткая выжимка действительно была краткой выжимкой.

– Мне это нравится, – заметил Калп, ознакомившись с документом. – Равноценный обмен – ты думаешь, они на это пойдут?

– Наша позиция будет гибкой. Если понадобится, мы сделаем более щедрое предложение, а если с нас запросят расплатиться наличными, тут тоже никаких проблем. К тому же я знаком с ангелами-инвесторами «Призматик» – Билли Хоффманом, Лу Парини и другими. Они потребуют рассчитаться с ними немедленно. Если понадобится, прижмут руководство.

– Извините, – в зал вошла Милли Лодж, личная секретарша Калпа. – Срочный звонок.

– Я возьму трубку здесь, – рассеянно промолвил Калп.

Милли молча покачала головой – едва заметное движение, от которого у Калпа внутри все перевернулось.

Взяв чашку с кофе, он прошел в свой кабинет и снял трубку.

– Калп слушает, – внезапно осипшим голосом произнес он.

Прозвучавший в трубке голос оказался до тошноты знакомым. Измененный с помощью электроники, он тотчас же отозвался мурашками, пробежавшими у Калпа по спине. Этот скрежещущий шепот, резкий и бессердечный, обладал властной неумолимостью. Порой Калпу казалось, что так звучал бы голос насекомого, умеющего говорить.

– Пора заплатить церковную десятину, – произнес голос.

Калпа прошиб холодный пот. По опыту он знал, что проследить этот звонок, переправленный через Всемирную паутину, абсолютно невозможно. Он может исходить как с соседнего этажа, так и из избы, затерявшейся в сибирской тайге; нечего даже и думать о том, чтобы это установить.

– Опять деньги для этих чертовых дикарей? – стиснув зубы, процедил Калп.

– Перед нами один любопытный документ, составленный семнадцатого октября, несколько сообщений, отправленных по электронной почте вечером того же дня, еще один внутренний документ от двадцать первого октября и конфиденциальное послание в компанию «Роксвелл компьютинг лимитед». Нам переправить копии в КЦБ?[36] Кроме того, у нас есть документы касательно образования некой оффшорной компании «Улд энтерпрайз» и…

– Достаточно, – прохрипел Калп. – Вы взяли меня за горло.

Малейшая попытка неповиновения и бунта будет беспощадно подавлена. Любого из перечисленных документов будет достаточно, чтобы КЦБ и Министерство юстиции начали новое расследование нарушения антимонопольного законодательства, и последующее за этим юридическое болото засосет миллиарды и проделает существенную брешь в рыночной капитализации корпорации, заделывать которую придется очень долго. На горизонте даже маячила угроза того, что корпорацию придется разделить, разбить на части, и это станет самой большой катастрофой, поскольку отдельные части в совокупности, несомненно, имеют значительно меньшую ценность, чем единое целое. Калпу не нужно было разжевывать все это. Последствия неповиновения были ясны как божий день.

Вот почему он уже не раз был вынужден перечислять через Благотворительный фонд Уильяма и Дженнифер Калпов значительные суммы на лечение тропических заболеваний. На самом деле он бы и глазом не моргнул, если бы однажды весь проклятый африканский континент скрылся под волнами. Однако он руководит огромной империей: на нем лежит бремя ответственности. И ему противостоят могущественные, умные и безжалостные враги. Калп израсходовал чертову прорву денег, пытаясь их выследить, единственным следствием чего явились анонимные атаки на сайты его корпорации.

Его считают полновластным хозяином в своих владениях. Чепуха. Он жертва, черт побери! В конце концов, что ему подвластно? Калп бросил взгляд через стеклянную перегородку на начальника аналитического отдела. На носу у Донелли белел прыщ, маленький гнойник, и Калпу внезапно неудержимо захотелось его выдавить или проколоть булавкой. У него на лице появилась кривая усмешка. «Невозможно представить, что произойдет в этом случае». Калп поймал на себе взгляд Милли Лодж; Милли Лодж, которой известно так много его тайн, которая, и в этом нет сомнений, предана ему до глубины души. Но какими же отвратительными, вонючими духами она пользуется! Калп уже давно собирался сказать ей об этом, но все как-то не подворачивался удобный случай, – он никак не мог придумать достаточно безобидный способ завести об этом разговор, чтобы не оскорбить Милли, ну а сейчас, по прошествии стольких лет, это станет самой настоящей катастрофой. Нате, получайте! Уильям Калп, заложник духов «Жан Тату», или, черт возьми, как там они называются.

А может быть – может быть, сама Милли имеет какое-то отношение к этому мерзкому вымогательству! Калп снова пристально посмотрел на нее, пытаясь представить ее в роли заговорщика. Однако у него ничего не получилось; для этого у Милли недоставало изворотливости. Он продолжал внутренне кипеть. «Вот я, Уильям Калп, номер три в списке пяти сотен „Форбс“,[37] а эти ублюдки держат в кулаке мои яйца! Где же тут справедливость?»

– А Европейская комиссия с подозрением взглянет на ваше предполагаемое приобретение компании «Ложисьель Лилль», – продолжал голос из преисподней, – если ей станет известен проект маркетинговой политики, составленный в…

– Во имя всего святого, скажите, что вам от меня нужно, – обреченно промолвил Калп. Это был рев побежденного зверя. – Скажите, что вам от меня нужно!

Отпив глоток остывшего кофе, он скорчил гримасу. Напиток приобрел какой-то неприятный привкус. Впрочем, кого он хочет обмануть? Кофе стал похож на мочу.

Оман

Линия горизонта была рассечена острыми утесами, которые торчали из болотистой низины, заросшей редкими чахлыми акациями. Вдалеке на севере, скрытый дымкой, поднимался к небу хребет Хаджар. Однополосная дорога, местами запорошенная красноватым песком, сливалась с окружающей пустыней. Наконец, взобравшись на скалистый перевал, дорога спустилась в сухое русло реки, заросшее зеленью. Вдоль ущелья росли финиковые пальмы, пустынный олеандр и кустики жесткой травы.

Время от времени Белнэп позволял себе поддаться очарованию красоты окружающих мест, строгому величию каменистой пустыни. Но тотчас же мысли о Джареде Райнхарте возвращались.

Белнэп не мог стряхнуть с себя ощущение, что он подводит человека, который сам ни разу его не подвел. Человека, который не раз спасал его от верной смерти, который, не раздумывая, вставал на защиту друга. Белнэп прекрасно помнил, как Джаред предостерег его от связи с одной женщиной, с которой он успел сблизиться, – с болгарской эмигранткой, работавшей в Центральном армейском госпитале имени Уолтера Рида. Как выяснилось, ФБР разрабатывало ее, подозревая в шпионаже. Досье, которое показал ему Райнхарт, повергло Белнэпа в ужас. Однако все было бы хуже во много раз, если бы он так и не узнал правду, – как правило, ФБР тщательно оберегает информацию о своих расследованиях даже от дружественных разведывательных ведомств. На профессиональной карьере Белнэпа был бы поставлен крест, возможно, его и следовало наказать за собственную беспечность. Однако Райнхарт не желал и слышать об этом. Чем бы ни занимался Белнэп, он всегда присматривал за ним, как ангел-хранитель и как друг. Когда близкий друг Белнэпа – друг детства погиб в автокатастрофе, Райнхарт приехал издалека в Вермонт на похороны, просто чтобы быть рядом с Белнэпом, чтобы дать ему почувствовать, что он не одинок, что когда он скорбит, Райнхарт также в скорби. Когда любимая девушка Белнэпа была убита в Белфасте террористами, Райнхарт настоял на том, чтобы именно ему доверили сообщить другу это печальное известие. Белнэп помнил, как он старался держать себя в руках, как старался не расплакаться и вдруг, подняв взгляд, увидел, что у самого Райнхарта глаза влажные.

«Спасибо тебе, господи, что у меня есть ты, Джаред, – сказал тогда другу Белнэп. – Потому что, кроме тебя, у меня никого нет».

Ну а теперь? Что у него осталось?

Он подводит своего единственного друга. Да, подводит человека, который ни разу его не подводил.

Джип тряхануло на выбоине дороги, и Белнэп оторвал взгляд от далекой зубчатой стены гор, раскрашенной в различные оттенки желтого и охры – земли и камней. Последний раз заправлялся он два часа назад и сейчас время от времени посматривал на указатель топлива. Впереди показалась россыпь домиков из необожженного кирпича, приютившихся под сенью скалы. В небе над ними парили птицы.

– Соколы! – указал Бааз.

– Такие же, как ты, Бааз, – сказал Белнэп, показывая, что он все понял.

В начале пути мальчишка оживленно болтал, затем он как-то сник, и Белнэпу хотелось убедиться в том, что маленький араб выдержит, столкнувшись с неприятностями. Как только машина выехала из Дубая, Бааз развернул солнцезащитный козырек зеркалом к себе и принялся старательно оттирать с лица грим. Белнэп вручил ему для этой цели свой носовой платок. Теперь, когда грима почти не оставалось, было легче представить мальчишку таким, каким он был до того, как его затащили силой в заведение Хабиба Альмани. Бааз рассказал, что его отец хотел, чтобы он стал имамом, и дед с малых лет учил его текстам из Корана. Этот же самый дед, в молодости купец с побережья, обучил мальчишку английскому языку. Бааз пришел в восторг от радиоприемника на приборной панели и в течение первого получаса поездки с жадностью переключался с одной станции на другую.

У самого подножия скалы, напротив сгрудившихся у русла пересохшей реки глиняных домиков, стоял большой шатер. Его ткань – кремовый шелк – тихо шелестела от легких дуновений ветерка.

– Это то самое место?

– Да, – подтвердил Бааз. В его голосе прозвучало напряжение.

Оманский князек в шатре, в окружении своих придворных. Перед входом вытянулись неровной цепочкой шесть или семь человек в тюрбанах и халатах, с бронзовой от солнечных лучей кожей, стройные, можно даже сказать, тощие. Бааз объяснил, что Альмани навещает родные земли своего племени, и, судя по всему, это действительно было так: князек одаривал местных вождей и старейшин деревни. Такой порядок, освященный веками, восходил к далекому феодальному прошлому Омана.

Войдя в шатер, Белнэп тотчас же обнаружил, что земля застелена шелковыми коврами. Слуга недовольно окликнул его по-арабски, возмущенно размахивая руками. Белнэп сообразил, что ему предлагается снять обувь. «Мне бы твои проблемы», – подумал он.

Бааз говорил, что князек обладает дородным брюшком, но, как оказалось, это было сказано слишком мягко. Альмани расплылся от жира. При росте около пяти футов восьми дюймов он весил не меньше трехсот фунтов. Поэтому ошибиться было невозможно. Князек восседал в плетеном тростниковом кресле, будто на троне. На ковре перед ним лежала груда ярких, дешевых безделушек – судя по всему, подарки для пришедших в гости старейшин. Один из них, облаченный в запыленный муслиновый халат, как раз отходил от Альмани, прижимая к груди сверток золотистой фольги.

– Вы Хабиб Альмани, – без предисловий начал Белнэп.

– Добро пожаловать, дорогой мой сэр, – изящно махнул рукой князек, широко раскрыв глаза. Сверкнули многочисленные перстни с драгоценными камнями, которыми были унизаны его пальцы. На поясе висел «ханджар», кривой парадный кинжал с рукояткой, усыпанной бриллиантами. Говорил Альмани на безупречном английском; казалось, Белнэп заглянул в клуб лондонского высшего света. – Американцы в наших краях – гости нечастые. Просим простить нас за то, что принимаем вас в таком скромном временном жилище. Увы, здесь не Маскат! Так чем же мы обязаны удовольствию видеть вас? – Однако подозрительные маленькие глазки араба никак не вязались с его цветистыми славословиями.

– Я пришел сюда за информацией.

– Вы пришли за информацией к этому скромному оманскому князьку? Вероятно, вы сбились с пути и хотите узнать, в какую сторону ехать? Чтобы попасть на ближайшую… дискотеку? – Издав похотливый смешок, Альмани украдкой бросил вожделенный взгляд на девочку лет тринадцати, забившуюся в угол. – И ты тоже получила бы огромное удовольствие, о бутон розы, проведя вечер на дискотеке, – слащавым тоном обратился он к ней. Затем жирный араб снова повернулся к Белнэпу. – Не сомневаюсь, вы знакомы с арабским гостеприимством. Мы прославились этим на весь мир. Я должен угостить вас лучшими кушаньями и получить от этого наслаждение. Но, как вы сами видите, меня терзает любопытство.

– Я работаю в Государственном департаменте Соединенных Штатов Америки. Скажем так, занимаюсь расследованиями.

Одутловатое лицо Альмани исказилось в едва заметной гримасе.

– Значит, шпион. Очень мило. Снова идет «Большая игра».[38] Как в старые добрые дни Оттоманской империи.

Самозваный князек отпил глоток из серебряной пиалы. Белнэп, находившийся совсем близко, уловил запах спиртного, точнее, виски. Вероятно, дорогого. Не вызывало сомнений, что у Альмани слабость к выпивке. Язык у него не заплетался; наоборот, он говорил со старательной отчетливостью человека, желающего скрыть свое опьянение, что было ничуть не менее красноречиво.

– Недавно к вам попала девушка-итальянка, – сказал Белнэп.

– Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

– Она работала в службе эскорта, которая принадлежит вам.

– Клянусь бородой пророка, вы поразили меня до самого сердца, рассекли меня до самых внутренностей, содрогнули до самого основания, заставили дрожать все мои члены и…

– Не испытывайте мое терпение, – тихим, угрожающим голосом произнес Белнэп.

– О, проклятие, если вам нужна итальянская putta,[39] вы действительно сбились с пути. Я могу предложить вам компенсацию. Могу и хочу. Какую скорость вы предпочитаете? Какой яд у вас самый любимый? Хотите – да, хотите мой розовый бутон? – Альмани махнул на забившуюся в угол девочку. – Берите ее. Разумеется, не насовсем. Но, если так можно выразиться, вы можете взять ее на тест-драйв – и прокатиться в рай!

– Вы вызываете у меня омерзение, – сказал Белнэп.

– Тысяча извинений. Я все понял. Вы предпочитаете другие маршруты. Катаетесь на других машинах. Можете не объяснять. Видите ли, я учился в Итоне, и там все просто помешаны на багги. В этой школе гонки на багги – священный вид спорта, что-то вроде «игры в стенку». Вы знаете, что такое «игра в стенку»? В нее играют только в Итоне. Вам следует как-нибудь посетить Итон в день Святого Андрея, когда устраивается ежегодный матч между школьниками и горожанами. Эта игра весьма похожа на футбол. Весьма похожа. Но в то же время это не футбол. Если я не ошибаюсь, последний гол в матчах в день Святого Андрея был забит аж в далеком 1909 году. Вы не поверите…

– А ты, ублюдок, поверь вот во что, – прорычал Белнэп так, чтобы услышал его один только Альмани. – Если ты не выложишь все начистоту, я вырву тебе руку из сустава!

– Ха, вы не ищете легких путей к удовольствию! – Сквозь снисходительный тон прозвучала неприкрытая насмешка. – С этим мы тоже можем вам помочь. Каким бы огнем ни горел ваш светильник! Каким бы током ни заряжались ваши аккумуляторы! А теперь, если вы просто развернетесь и поедете обратно в Дубай, я смогу обеспечить вас именно тем…

– Всего одним телефонным звонком я вызову пару вертолетов, которые заберут тебя вместе со всей твоей проклятой свитой в одно очень мрачное место, откуда ты, возможно, больше никогда не выйдешь. Всего одним телефонным звонком я…

– Фу, фу, какие ужасы! – Схватив унизанной перстнями рукой пиалу, оманец залпом допил ее содержимое и рыгнул перегаром. – Знаете что? Вы из тех, кого доктор Спунер[40] назвал бы «шустящим блестником».

– Я тебя предупредил.

– Эта девчонка-итальяшка – что в ней такого? Меня попросили об одолжении, только и всего. Не моя чашка чая, это я вам скажу задаром. Просто одному человеку понадобилось убрать ее подальше с людских глаз.

– Одному человеку, связанному с группой Халила Ансари.

Внезапно Хабибу Альмани стало очень неуютно. Махнув рукой и пробормотав несколько гортанных слов по-арабски, князек приказал удалиться всем, кто находился в шатре, в том числе двум верзилам зловещего вида, стоявшим по обе стороны от него, чьи «ханджары» были не просто украшением. Осталась только молчаливая девочка, забившаяся в угол.

– Болтливые языки топят корабли! – проворчал Альмани.

– Кто? – настаивал Белнэп. – Говори, кто?

– Халил Ансари мертв, – угрюмо пробормотал араб. Теперь его голос наполнился страхом; такой человек не отпускает телохранителей по доброй воле. Судя по всему, Альмани очень опасался нежелательных разоблачений.

– Ты думаешь, мне это неизвестно?

– Впрочем, какая теперь разница, черт побери, ведь так? – продолжал пьяный оманец. – В конце концов, на самом деле заправлял делами не Ансари. Новое руководство. Новый маэстро. – Он взмахнул руками, изображая дирижера. – Там-ти-там, там-тамити-тамити-там, – промычал он отрывок какой-то мелодии, которую Белнэп не узнал. – В любом случае, выбора у меня не было. Вам, ребятам из ЦРУ, этого никогда не понять. Вы всегда забираете только нас, пешек, оставляя королей, ферзей, слонов и ладей на поле. – Внезапно его охватила слезливая жалость к самому себе. – Ну что такого я вам сделал?

Белнэп угрожающе шагнул вперед. Альмани, как он рассудил, в свое время был как-то связан с ЦРУ. Вот чем объяснялось его отношение к незнакомому американцу: он отчаянно старался откупиться от него, чтобы упоминания о былых связях не навредили его нынешнему положению. На побережье Персидского залива – достаточно распространенная ситуация среди вождей среднего звена, подобных этому тщеславному князьку.

– Дело не только в молодой итальянке, – продолжал Белнэп. – Расскажи мне про высокого американца. Расскажи мне про Джареда Райнхарта.

Глаза Хабиба Альмани выкатились из орбит, щеки раздулись, словно он собрался свалиться в обморок. Наконец он сбивчиво пробормотал:

– У меня ведь не было выбора, черт возьми, ведь так? Есть такие люди и такие силы, которым просто нельзя сказать: «Изыди!» У меня не было выбора.

Схватив Альмани за мягкую, пухлую руку, Белнэп с силой стиснул ее. Лицо князька исказилось от боли.

– Где он? – настойчиво спросил Белнэп. Нагнувшись так, что их лица оказались в каких-то дюймах друг от друга, он проорал: – Где он?!

– Вы опоздали, – усмехнулся Альмани. – Его здесь нет. Его нет в Эмиратах. Больше нет. Да, он был в Дубае. Его передали мне, чтобы я за ним присматривал и все такое. Но вскоре этого высокого парня усадили на частный самолет, вот и все. Вашего друга увезли отсюда.

– Куда, черт побери?

– Насколько я понимаю, куда-то в Европу. Но вы же знаете, как обстоит дело с частными самолетами. Заполняется полетный план – но ему не всегда следуют, ведь так?

– Я сказал: куда? – Замахнувшись, Белнэп отвесил оманцу затрещину.

Тот по-пьяному повалился с кресла и застыл на четвереньках, учащенно дыша. Судя по всему, он подумал было о том, чтобы вызвать телохранителей, и тотчас же решил не делать этого. Тщеславный, развращенный, Хабиб Альмани не привык к жестокости. Его ярость быстро остыла до оскорбленного достоинства.

– Говорю тебе, – сказал он, – я ничего не знаю, сын собаки и верблюда. О таких вещах не спрашивают, понимаешь?

– Вздор! – Белнэп обхватил руками жирную, мясистую шею Армани. – Похоже, ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Хочешь узнать, чтó я сделаю, если ты не заговоришь? Хочешь попробовать? Хочешь?

Лицо оманца густо покраснело.

– Ты забрался слишком высоко, – закашлявшись, прохрипел он. – Свои двадцать вопросов ты уже задал. Но если ты полагаешь, что я осмелюсь пойти наперекор…

Белнэп с силой ткнул его кулаком в лицо. Костяшки пальцев, пробив дюймы жировой ткани, достали скулу.

– Да ты просто сумасшедший, если думаешь, что я посмею шутить с Генезисом, – тихо прошептал Альмани, и его голос был пропитан искренним ужасом. Сквозь опьянение и напускное жеманство мелькнула искра трезвого рассудка, подобная голосу, донесшемуся со дна колодца. – Ты просто сумасшедший, если собираешься шутить с Генезисом.

Генезис? Вскинув руку, Белнэп ударил оманца локтем в челюсть.

Из уголка рта потекла струйка крови, срывающаяся с мясистой губы, как будто кто-то попытался нарисовать на лице Альмани кривую усмешку.

– Ты напрасно тратишь свои силы, – задыхаясь, выдавил он. Однако вынудили Белнэпа остановиться не слова, а обреченность, прозвучавшая в голосе араба. Обреченность и страх.

– Генезис?

Тяжело дыша, Альмани, несмотря на боль, несмотря на удары, презрительно усмехнулся.

– Он везде, разве ты не знаешь?

– Он?

– Он, она, оно. Вся загвоздка в том, что никто не знает наверняка, за исключением немногих несчастных, у которых есть все основания ругать аллаха за то, что они познакомились с Генезисом. Я говорю «он» просто для удобства. Его щупальца повсюду. Его подручные постоянно находятся среди нас. Возможно, ты один из них.

– О, ты так думаешь? – проворчал Белнэп.

– Сказать по правде, не думаю. Твои поступки слишком прямолинейны, черт возьми. Ты из тех, для кого дважды два всегда четыре. Ты не знаток ухищрений. Ты не ровня Генезису. Впрочем, а про кого можно сказать такое?

– Я ничего не понимаю. Ты испытываешь благоговейный ужас по отношению к человеку, которого никогда не видел?

– То же самое происходило с людьми на протяжении тысячелетий. Однако редко на то бывали такие веские причины. Князек сжалится над тобой. Князек расскажет тебе правдивые факты, глупый, наивный ты невежа. Хочешь, считай это арабским гостеприимством. А хочешь, не считай. Но только не говори, что я тебя не предупреждал. Есть те, кто говорит, будто Генезис – это женщина, дочь одного германского промышленника, которая в семидесятых годах прошлого века связалась с радикалами из группы Баадера-Майнхоффа[41] и «Движением второго июня»,[42] а затем перешла на другую сторону. Иные утверждают, что Генезис для всего мира – знаменитый дирижер, маэстро, разъезжающий по всему свету с концертами, при этом он скрытно руководит своими подчиненными, которые даже не догадываются о его истинной сущности. Одни говорят, что он огромного роста, другие, наоборот, уверяют, что он в буквальном смысле карлик. Мне приходилось слышать, как его называли молодой женщиной небывалой красоты, и мне приходилось слышать, как его называли сморщенной старой каргой. До меня доходили слухи, будто он родился на Корсике, на Мальте, на Маврикии и в других местах на востоке, на западе, на севере и на юге. Кто-то утверждает, что он потомок семьи японских самураев и проводит бóльшую часть времени в буддистском монастыре. Кто-то говорит, что его отец был бедным пастухом в Южной Африке, а затем его усыновила богатая бурская семья, владеющая алмазными копями, которые затем достались ему в наследство. Есть те, кто считает Генезиса китайцем, одно время бывшим доверенным другом Дэн Сяопина. Другие уверяют, что он профессор кафедры востоковедения и Африки в одном из английских университетов, вот только никто не знает, в каком именно. В то же время есть такие…

– Довольно, ты несешь полную чушь.

– Я только хотел сказать, что слухов много, а достоверных фактов нет. Генезис правит в царстве теней, охватившем весь земной шар, однако при этом сам – сама, само – остается невидимым, подобно обратной стороне луны.

– Какого черта?..

– Все это бесконечно выше твоего понимания. Наверное, это выше и моего понимания, однако я хоть это признаю́.

– Ты ведь понимаешь, что мне тебя убить – раз плюнуть, правда? – прорычал Белнэп.

– Да, ты можешь меня убить. Но Генезис способен сделать что-то более страшное. Неизмеримо более жуткое. О, сколько рассказов мне приходилось слышать! От легенд о Генезисе просто так не отмахнешься.

– Сказки, которые рассказывают у костра! – презрительно бросил Белнэп. – Слухи, основанные на предрассудках, – ты это имеешь в виду?

– Эти истории пересказываются шепотом, из уст в уста. Слухи, если тебе так нравится, – но такие слухи, доверять которым у меня есть все основания. Ты говоришь, сказки у костра? Генезис знает кое-какой толк в огне. Позволь рассказать тебе об одном князьке – точнее, члене саудовской королевской семьи. Говорят, однажды посланник Генезиса передал ему одну просьбу. Просьбу самого Генезиса. У глупца хватило ума отказать. Он решил ослушаться Генезиса. – Хабиб Альмани с трудом сглотнул подкативший к горлу комок. Солнечный луч, пробившийся сквозь слой шелка и муслина, блеснул на его лбу, покрытом потом. Пухлые, круглые руки стиснули друг друга. – Бедняга исчез на целую неделю. Затем его обнаружили в мусорном баке в Эр-Рияде.

– Мертвого.

– Хуже, – возразил Альмани. – Живого. Насколько я слышал, он и по сей день жив, находится в больнице в Эр-Рияде. В точности в таком же состоянии, в каком его нашли. – Оманец подался вперед, его взгляд наполнился ужасом. – Понимаешь, когда беднягу обнаружили, он был полностью парализован от шеи и ниже – ему аккуратно перерезали спинной мозг. Язык был ампутирован хирургическим путем. Кроме того, по-видимому, посредством инъекции нейротоксина было вызвано состояние непроходящего блефароспазма. Ты понимаешь? У него парализованы даже веки, навсегда плотно опущенные. Так что он не способен общаться с окружающими, даже просто моргая!

– А в остальном у него с организмом все в порядке?

– И это самое жуткое. Он живет, в полном сознании, совершенно неподвижный, запертый в своем полуночном существовании, и собственное тело является его гробницей… это предостережение всем нам.

– Господи Иисусе, – выдохнул Белнэп.

– Аллах акбар, – подхватил оманец.

Белнэп прищурился.

– Если ты никогда не видел Генезиса, почему ты так уверен, что я – это не он?

Альмани смерил его взглядом.

– А ты мог бы сделать такое?

Выражение лица Белнэпа стало достаточно красноречивым ответом.

– Потом был еще неописуемо красивый кувейтец. Наследник огромного состояния, нажитого на нефти. Дамский угодник. Говорили, он был такой красивый, что при его появлении все присутствующие умолкали. И вот однажды он осмелился пойти наперекор воле Генезиса. Когда его обнаружили – еще живого, все лицо у него было освежевано. Ты понимаешь? Вся кожа с лица была содрана…

– Довольно! – рявкнул американец, останавливая его. – Черт побери, я и так уже выслушал достаточно. Ты хочешь сказать, что Поллукс находится в когтях этого Генезиса?

Хабиб Альмани подчеркнуто пожал плечами.

– А разве все мы не находимся в его когтях? – После чего он опустил голову, спрятал лицо в руки, погружаясь в пучину страха. Извлечь его оттуда было невозможно.

– Проклятие, или ты будешь отвечать на мои вопросы, или я перережу тебе горло, оторву яйца и запихну их в пищевод! Ничего мудреного, но, как я выяснил, обычно хватает и этого. – Достав из кармана нож с выкидным лезвием, Белнэп раскрыл его и приставил к горлу оманца.

Альмани апатично посмотрел на него, не двинувшись с места. Силы покинули его.

– Ответов у меня больше нет, – жалким тоном промолвил он. – О Поллуксе, о Генезисе? Я рассказал тебе все, что знаю.

Белнэп всмотрелся в его лицо. Он понял, что этот человек говорит правду. Больше ничего из него не вытянуть.

Когда Белнэп вышел из шатра, мальчишка с угрюмым видом ждал его рядом с джипом. Блестящие черные волосы Бааза уже начали покрываться пылью, принесенной ветром из пустыни.

– Садись, – буркнул Белнэп.

– Ты должен сделать еще одну вещь, – сказал мальчишка.

Белнэп лишь молча посмотрел на него, вдруг снова почувствовав палящее пекло, поднимающееся волнами от поверхности земли.

– В шатре ты видел девушка, тринадцать лет, ее держит князек?

Белнэп кивнул.

– Молоденькая арабка.

– Ты должен возвращаться и забирать ее, – приказал Бааз, решительно обхватывая плечи руками. – Ты должен забирать ее с нами. – Шумно вздохнув, он поднял взгляд на американца, и впервые его глаза стали влажными. – Она есть моя сестра.

Глава 9

Особняк «Каса де оро», расположенный приблизительно в часе езды от Буэнос-Айреса, представляет собой смесь классической испанской гасиенды и виллы в стиле эпохи Возрождения. Повсюду большие арки, и нет недостатка в мраморе с золотыми прожилками. Сегодня утром гости собрались в дальнем конце строгой, чуть отлогой лужайки, чтобы наблюдать за игрой в поло, которая проходила на примыкающем поле, обнесенном оградой участке земли площадью десять акров. Официанты в смокингах непрерывно обносили гостей фруктовыми напитками и выпечкой. Молодой парень азиатской внешности ухаживал за сморщенным стариком в кресле-каталке с электроприводом. Пожилая женщина, чьи щеки были подтянуты хирургическим путем, а искусственно отбеленные зубы принадлежали чужому рту, рту человека гораздо моложе и крупнее размерами, встречала визгливыми восклицаниями каждую фразу седовласого патриарха.

На игроков в желтых куртках и белых шлемах, с длинными клюшками почти никто не обращал внимания. Лошади, кружась на месте, громко фыркали, и их дыхание в прохладном утреннем воздухе образовывало белые облачка.

Мужчина лет пятидесяти в строгом летнем костюме – белом фраке и ярко-алом шарфе – вдохнул полную грудь воздуха. С поля подуло запахом пота, лошадиного и человеческого. У этого влиятельного бизнесмена, владеющего телекоммуникационными компаниями, которые простирались на весь южноамериканский континент, вошло в привычку оценивать на взгляд любую недвижимость, попавшуюся на глаза. Сейчас он обвел пытливым взглядом виллу и триста акров окружающей зелени. У него не было оснований считать, что Дэнни Муньес, гостеприимный хозяин, намеревается продавать свое поместье; ему не требовалось добавлять виллу к своим многочисленным владениям. Однако он ничего не мог с собой поделать. Это было у него в натуре.

К генералу телекоммуникационных систем приблизился один из официантов – старше остальных, он был приглашен в самую последнюю минуту вместо заболевшего.

– Сэр, не желаете освежить свой коктейль?

Мужчина в белом фраке буркнул что-то неопределенное.

Улыбаясь, официант подлил ему в стакан лимонно-дынного пунша. В лучах утреннего солнца блеснули белесые волоски на тыльной стороне его руки. Затем он зашел за ряд высоких итальянских кипарисов и незаметно вылил остатки пунша на землю. Официант почти успел вернуться на виллу, когда звуки общего смятения – сначала внезапная тишина, затем пронзительные крики – сообщили ему, что бизнесмена хватил удар.

– Ataque del corazón![43] – крикнул кто-то.

«Да, справедливое предположение, – подумал про себя человек, переодетый официантом. – Действительно, со стороны это будет похоже на сердечный приступ. Даже коронер придет к такому же заключению». Официант поспешил позвать на помощь. И правда, почему бы не сделать это, особенно если жертве уже ничем не помочь.

Расстегнув черную нейлоновую сумку, Андреа Банкрофт достала из нее портативный компьютер и положила его на квадратный столик, застеленный одноразовой скатертью. Они с Уолтером Саксом сидели в глубине зала второсортного вегетарианского ресторана Гринвич-Вилледжа. Похоже, Сакс выбрал это заведение только для того, чтобы можно было над ним поиздеваться. Кроме них, в зале никого не было; дежурная официантка время от времени поглядывала на них, убеждаясь, что ее услуги не требуются, и тотчас же снова утыкалась носом в экземпляр «Больших ожиданий» Диккенса в мягком переплете.

– Ты его купила? – спросил Сакс. – Неплохая модель. Однако за те же деньги можно было бы найти что-нибудь получше. Тебе следовало бы сначала посоветоваться со мной.

Уолтер Сакс повадился стричь свои седовато-русые волосы коротко по бокам, оставляя вверху длинными, отчего его вытянутое, угловатое лицо становилось еще более вытянутым и угловатым. От массивного подбородка веяло силой, что как-то не вязалось с узкой грудью. Ягодицы у него были плоскими – Андреа было стыдно за то, что она обратила на это внимание, но она ничего не могла с собой поделать. Уолтер натянул брюки повыше, но они все равно свободно болтались сзади. Словно решив перебороть стереотип компьютерного гения в неизменных очках, он перешел на контактные линзы, но, очевидно, так и не смог полностью к ним привыкнуть. Глаза у него были красные. Быть может, слизистая оболочка у него слишком сухая, а может быть, выпуклость линз была подобрана неправильно. Однако Андреа не собиралась это выяснять.

– Это не мой компьютер.

– Понял, – весело заявил Уолтер. – Укрывательство краденого.

– В каком-то смысле, – подтвердила Андреа.

Уолтер внимательно посмотрел на нее.

– Андреа…

– Я прошу тебя об одном одолжении. На этом компьютере хранятся какие-то файлы, и мне бы хотелось их прочитать. Но только они зашифрованы. Вот в чем проблема. Сколько тебе еще нужно информации?

Почесав подбородок, Уолтер взглянул на молодую женщину с восхищением.

– Как можно меньше, – сказал он. – Ты ведь не делаешь ничего плохого, ведь так?

– Уолтер, ты же меня хорошо знаешь, – слабо улыбнулась Андреа. – Разве я когда-нибудь делала что-нибудь плохое?

– Замечательно. Больше ничего не говори.

Ну как могла она что-либо ему объяснить? Она ничего не могла объяснить себе самой.

Быть может, все ее подозрения беспочвенны. Однако эти красные муравьи продолжали копошиться. И нужно было что-то сделать, чтобы от них избавиться, – или же проследить за ними до их логова. Андреа приняла решение, повинуясь сиюминутному порыву, чего никак нельзя было сказать о том, как осуществила она это решение на практике.

Это был выстрел наобум: Андреа подменила портативный компьютер «Хьюлетт-Паккард», принадлежащий одному из контролеров фонда Банкрофта, идентичным, на котором она предварительно полностью вычистила жесткий диск. Естественным предположением будет сбой диска; данные восстановят с резервных копий, и на этом все закончится. На то, чтобы отключить компьютер от локальной сети, потребовалось меньше десяти секунд. Андреа проделала это, когда владелец отправился обедать в столовую на соседний этаж. Все оказалось проще простого. Если только не считать предательски колотившегося в груди сердца, пока Андреа возвращалась на автостоянку с украденным компьютером в сумке. Она не просто ступила в новый мир; она стала другой Андреа Банкрофт. Она не знала, чтó ей предстоит узнать о фонде Банкрофта. Однако она уже многое узнала о себе, и то, что она узнала, ей совсем не нравилось.

Уолтер уже копался в корневом каталоге компьютера.

– Здесь много всего. В основном файлы данных.

– Начни с самых последних, – попросила Андреа.

– Все они зашифрованы.

– Как я и говорила.

Она подлила себе «напитка безмятежности» – похоже, это был обыкновенный чай с ромашкой, но только в вегетарианском ресторане все блюда имели заковыристые названия. Прикосновение глиняной кружки к губам показалось ей неприятным.

Уолтер перезагрузил компьютер, держа нажатыми несколько клавиш: «Shift», «Alt» и каких-то других, которые Андреа не разглядела. Вместо картинки стандартной загрузки на черном экране появилась одинокая командная строка. Уолтер перешел к работе на машинном уровне. Набрав несколько команд, он посмотрел на экран и кивнул с умным видом.

– Стандартный шифр, – сказал он. – Обычный коммерческий, с асимметричным открытым распределением ключей.[44]

– Вскрыть сложно?

– Проще, чем банку сардин, – отчаянно заморгал Уолтер. – Без консервного ножа, одними ногтями.

– Здорово. Много тебе нужно времени?

– Трудно сказать. Надо будет натравить на ублюдка «Си-плюс-плюс». Подсоединить к моей «Большой Берте». В царстве программного продукта есть несколько очень приличных открывашек. Я загружу с десяток этих файлов и стану швыряться в них всяким дерьмом. Что-то вроде того, как разбить стекло, чтобы отпереть замок входной двери. Я имею в виду, по сути дела, речь идет о том, чтобы подобрать обратный криптоалгоритм и получить рычаг, с помощью которого можно будет вклиниться между двумя 1024-битными случайными числами, приведенными по простому модулю, что и есть самое сложное.

Андреа склонила голову набок.

– Я не поняла ни одного слова из того, что ты сказал.

– В таком случае, наверное, я просто разговариваю сам с собой. Со мной такое уже не впервые.

– Ты просто прелесть.

– Я ведь не попаду по твоей милости в кипяток, правда?

– Ну, разумеется. Я бы ни за что не пошла на такое. Ну, в теплую воду, это да. Может быть, в горячую. Против горячей ты ничего не имеешь, да?

– А ты сама здорово влипла, да, Андреа Банкрофт?

– Что ты хочешь сказать?

Поджав губы, Уолтер прильнул к экрану, по которому сплошным потоком поползли машинные коды.

– Кто сказал, что я обращаюсь к тебе?

Несомненно, его нет в живых. Красный Навахо согласился выполнить просьбу Кастора, и его убили. Только так можно было объяснить то, что он не перезвонил в назначенное время и не ответил на звонки на все свои телефоны. У Белнэпа внутри поднялась волна тошноты, смешанной с яростью. Он поймал себя на том, что мчится с опасной скоростью. Какие у него успехи за сегодняшний день? Больше зла, чем добра? В колонке со знаком «плюс», хотелось надеяться, то, что он отвез Бааза и его сестру домой в деревушку, подобно серой пиявке прилепившуюся к склону розовато-бурой скалы. Уезжая, он слышал радостные крики жителей деревни, и его мысли вернулись к князьку и его безделушкам. Безжалостная эксплуатация. Полное бесправие. Вопиющее пренебрежение человеческой жизнью на этой выжженной солнцем земле, где к любой жизни надо относиться как к чуду. А что будет с двенадцатилетним Баазом? Станет ли он имамом, когда вырастет, как того хочет его дед? Или же его жизнь заберет следующая эпидемия холеры или тифа? Или же он станет жертвой кровавых межплеменных распрей? Кем он станет – террористом или человеком, который заботится о других? Принесет ли зло, с которым столкнулся мальчишка, отравленные плоды в его дальнейшей жизни или же, наоборот, укрепит его решимость творить добро? Ничего определенного сказать нельзя. Мальчишка умен, у него неплохая речь, образован он, несомненно, гораздо лучше большинства жителей деревни. Быть может, ему удастся вырваться из царства мрака, окружающего его. Быть может, его имя прогремит на весь мир – но вот только за добрые или за злые свершения?

Кое-кто заявил бы, что ответ зависит от самого человека, подчеркнув, что знаменитых террористов, как правило, соплеменники считают героями. «Найдутся те, кто назовет террористами нас с тобой», – как-то заметил Джаред. Белнэп пришел в негодование: только потому, что мы творим насилие в отношении злодеев? Джаред покачал головой: «Потому что они считают злодеями нас».

Все в мире относительно. Есть ложь, и есть правда. Есть факты, и есть подделки. «Если тебе дадут монету с двумя аверсами, ты сразу поймешь, что она фальшивая, – как-то сказал Джаред. – Но это еще не все».

«А что еще?» – спросил Белнэп.

Джаред лениво усмехнулся.

«Ты поймешь, что в „орлянку“ надо будет ставить на „орла“.

Мысли Белнэпа вернулись к тому, что рассказал оманец о Генезисе, – к тем немыслимым наказаниям, которым подвергались ослушники. Неужели Джаред находится в руках этого чудовища? Белнэпа передернуло. И как этому человеку удается так тщательно скрывать свою личность, при том обладая такой огромной властью? «Царство теней, охватившее весь земной шар».

Чувствуя прилив желчи, Белнэп остановился на обочине и в третий раз за последний час попытался дозвониться до Гомса; судя по всему, младший оперативный сотрудник находился на совещании, а оставлять для него сообщение Белнэп не хотел. На этот раз Гомс оказался на месте, и когда Белнэп объяснил ему ситуацию – ему не отвечают ни по одному телефону, – молодой офицер тотчас же подтвердил его худшие опасения. Красный Навахо, он же Томас Митчелл, действительно скончался. Это подтвердили полицейские из Веллингтона, штат Нью-Гемпшир, которые ездили к нему домой. Они обнаружили хозяина мертвым. Предположительно, смерть наступила семь часов назад. Причина до сих пор не установлена. Никаких признаков насилия. Вообще никаких следов.

Но только Белнэп понимал, что это он отправил Красного Навахо на гибель.

Это он послал его наблюдать за Андреа Банкрофт, но он недооценил ее безжалостность, ее изворотливость, – а может быть, этими качествами обладают те, кто ее охранял.

И вследствие его ошибки погиб человек.

Гомс, как и просил его Белнэп, предоставил более подробное досье на Андреа Банкрофт. С виду невинные подробности ее жизни, возможно, свидетельствовали лишь о том мастерстве, с каким она заметала следы. Не вызывало сомнений, что речь идет об очень одаренной женщине, имеющей в своем распоряжении огромные средства.

Возможно ли, что она и есть Генезис?

Белнэп скороговоркой продиктовал названия десятка федеральных баз данных.

– Вот что я хочу узнать, – сказал он Гомсу.

На этот раз младший аналитик не возражал. Смерть Красного Навахо не может остаться неотмщенной. Эта женщина предстанет перед правосудием.

Или же Белнэп лично обрушит на нее самое жестокое правосудие.

Часть вторая

Глава 10

Андреа Банкрофт постаралась вздремнуть во время двухчасового перелета из аэропорта имени Кеннеди в международный аэропорт Роли-Дарема в Северной Каролине, однако мысли ее неслись сумасшедшим галопом. Вчера поздно вечером Уолтер Сакс передал ей компьютерный компакт-диск с гигабайтом дешифрованных файлов. Андреа у себя на домашнем компьютере читала их до тех пор, пока у нее не разболелись глаза. Там были текстовые документы, электронные таблицы, бухгалтерские отчеты. После манипуляций Сакса открыть их не составило никакого труда. Однако, для того чтобы разобраться в них должным образом, потребовались время и полная сосредоточенность.

Самую большую загадку Андреа раскопала в архивах финансовых операций: сотни миллионов долларов переводились на счета какого-то безымянного учреждения в Исследовательском треугольнике, причем, если судить по кодам авторизации, разрешение на перевод давал лично доктор Поль Банкрофт. Получалось, что это учреждение, погребенное под десятком юридических завес, пользуется самым щедрым финансированием в рамках всего фонда. Однако, как быстро выяснила Андреа, его не было ни на каких картах. В архивах фонда ей удалось разыскать адрес: дом номер один по Террапин-драйв; вероятно, такой дом действительно можно найти на семи с лишним тысячах акров сосновых лесов, известных как Исследовательский треугольник. Но ни на каких картах он не значился.

Да и сам Исследовательский треугольник представляет собой какую-то аномалию. Его девизом служит «Здесь встречаются лучшие умы со всего света». Однако было неясно, кому он принадлежит. Почтовая служба Соединенных Штатов рассматривает треугольник как город или отдельное муниципальное образование, и хотя власти округа Дарем утверждают, что он частично находится под их юрисдикцией, треугольник не относится ни к одному из окрестных районных управлений. В нем работают одни из самых мощных суперкомпьютеров в мире, там находятся ведущие научно-исследовательские фармацевтические центры, здесь высочайшая концентрация самых светлых голов. Но формально это не компания, открытая или закрытая, а самостоятельная некоммерческая организация. Она была основана больше сорока лет назад одним плутократом, предпочитавшим держаться в тени, – эмигрантом из России, который якобы нажил состояние в текстильной промышленности и приобрел этот огромный участок земли. В лесной глуши скрывались большие научные городки, компании, занимающиеся высокими технологиями, но формально бóльшая часть парка оставалась нетронутой, девственной чащей.

Неужели правда на самом деле еще более запутана? Если бы ей удалось поговорить с Полем Банкрофтом – однако в фонде никто не мог сказать Андреа, когда он вернется, а ждать она больше не могла. Все ее мысли и кошмарные сны теперь крутились вокруг таинственного учреждения в Исследовательском треугольнике. Некий фонд внутри фонда? Если это так, известно ли об этом Полю Банкрофту? А может быть, ее мать случайно узнала обо всем? Слишком много вопросов, слишком много неопределенностей.

И снова Андреа показалось, что тлеющие угли от притока свежего воздуха вновь вспыхнули пламенем. Что-то влекло ее к ним. Подобно тому, как мошка летит на огонь?

Бездействие сводило с ума. Быть может, отправиться одной в Исследовательский треугольник было чистым безумием, однако Андреа чувствовала, что, сидя сложа руки на задворках правды, она также скатывается в безумие, только иного рода. Возможно, простые голые факты заставят раз и навсегда утихнуть ее лихорадочно распалившееся воображение; не исключено, она упустила какое-то безобидное и скучное объяснение. Однако Андреа сознавала, что не найдет успокоения, постоянно ломая голову над раскопанными загадками. Пассивное ожидание не принесет облегчения.

Дом номер один по Террапин-драйв.

Конечно, все дело было в ее настроении, но, приземлившись, Андреа обнаружила, что все вокруг выглядит зловещим, даже надпись «Роли-Дарем», выполненная на здании аэропорта огромными синими буквами. Сам аэропорт, построенный в духе рационального минимализма, неотличимый от сотен других таких же, разбросанных по всей стране, показался ей многоярусными джунглями.

На самом деле, положа руку на сердце, у нее просто расшалились нервы. Андреа подозрительно косилась на всех вокруг. Незаметно для себя она даже заглянула в детскую коляску, убеждаясь, что это не бутафория, которую использует следящий за ней. Младенец радостно загукал, и ей тотчас же стало стыдно. «Андреа, возьми себя в руки».

Она вылетела налегке, всего с одной сумкой, которую взяла с собой в салон и убрала на полку над креслом. Направляясь к выходу из здания аэропорта, Андреа катила перед собой тележку с этой сумкой. У дверей толпилась кучка встречающих с табличками в руках, наслаждающихся прохладой кондиционеров. Андреа договорилась, чтобы в аэропорту ее встретил водитель, но сейчас она не могла найти на табличках свою фамилию. Уже решив воспользоваться такси, она наконец увидела только что вошедшего в аэропорт мужчину с листком бумаги в руках, на котором было написано крупными буквами от руки: «А. Банкрофт». Значит, водитель опоздал на несколько минут. Андреа сделала над собой усилие, прогоняя мелочную раздражительность. Водитель, мужчина с мужественным, красивым лицом и, как обратила внимание Андреа, серыми глазами, кивнув, забрал у нее сумку и направился к темно-синему «Бьюику». Лет сорока с небольшим, грузный, он двигался на удивление легко. Нет, не грузный, поправилась Андреа. Одни накачанные мышцы, наверное, завсегдатай тренажерных залов. Лоб у него был красный, словно недавно ему пришлось много времени провести на солнце.

Андреа назвала адрес гостиницы, «Рэдиссон ИТ», и водитель молча и умело провел «Бьюик» через транспортное столпотворение на стоянке аэропорта. Молодая женщина впервые позволила себе немного расслабиться. Однако мысли, одолевавшие ее, никак нельзя было назвать безмятежными.

Как быстро сладкий сон может превратиться в кошмар! Лора Пэрри Банкрофт. Увидев это имя, аккуратно впечатанное в реестры, Андреа испытала шок, и воспоминание об этом до сих пор сохраняло силу, способную навевать на нее цепенящую грусть. Смерть матери отбросила тень на всю ее жизнь. Однако может ли она доверять своим чувствам, своим подозрениям? Быть может, все это – просто следствие затаенной обиды на мать, лишившую ее любви и заботы? Неужели семейство Банкрофтов действительно серьезно обидело ее – или же она сама делала все назло себе и своей дочери, повинуясь бессильной ярости? Андреа ломала голову, насколько хорошо она понимает собственную мать. Ей хотелось задать матери столько вопросов. Так много вопросов.

Вопросов, на которые мать, наверное, не смогла бы ответить. В той автокатастрофе погибла не только Лора Банкрофт, но и все, связанное с ней. И Андреа, размышляя об этом, испытывала боль, острую боль, которая разливалась по всему ее телу.

Машина запрыгала на ухабах, и Андреа, открыв глаза, впервые огляделась по сторонам. Они находились на узкой пустынной проселочной дороге, и «Бьюик» плавно сворачивал на обочину, сбрасывая скорость…

Тут что-то не так.

Машина резко свернула с обочины и заехала за густые придорожные заросли. Андреа бросило в сторону, и натянувшийся ремень безопасности впился ей в плечо. О господи… это ловушка!

Неужели водитель заранее изучил местность и завез ее в это укромное местечко, понимая, что она спохватится только тогда, когда будет уже слишком поздно?

Взглянув на лицо водителя в зеркале заднего обозрения, Андреа увидела выражение ярости и бесконечной ненависти, от которого у нее перехватило дыхание.

– Возьмите все мои деньги, – взмолилась она.

– Так легко ты не отделаешься, – с ледяным презрением бросил водитель.

Андреа почувствовала прикосновение к шее сосулек страха. Похоже, напрасно она надеялась, что негодяя интересуют только деньги. А силы ему не занимать. В ее же распоряжении есть только надежда на внезапность. И оправданный расчет на то, что ее не воспринимают всерьез.

Что у нее есть тяжелого? Расческа, сотовый телефон, перьевая ручка, подаренная много лет назад матерью, и… и что еще? Приказав себе сосредоточиться, Андреа левой рукой скользнула к щиколотке. Когда она снова подняла взгляд, водитель, развернувшись, лез с переднего сиденья к ней. На какое-то мгновение его руки будут заняты в тесном проходе. Андреа сжалась в комок, стараясь казаться маленькой, покорной, безобидной.

Схватив правой рукой туфлю на острой шпильке, она, пронзительно вскрикнув, внезапно подалась вперед, нанося резкий удар – целясь каблуком в лицо, в глаза незнакомца.

Она почти достигла цели. Когда шпилька была всего в дюйме от его глаз, мужчина перехватил ее запястье стальными пальцами, отводя туфлю в сторону. Не теряя времени на раздумья, Андреа другой рукой ударила его в нос. Она вспомнила, как соседка по комнате в студенческом общежитии, ходившая на занятия самообороны, рассказывала ей, что жертвы нередко боятся ударить нападающего в лицо – и страдают от собственного страха перед агрессивностью. «Выцарапай ему глаза, разбей в кровь нос, сделай ему как можно больнее» – вот к чему сводилось обучение. «Твой самый главный враг – ты сама», – любила повторять Элисон.

Вот как? Вздор! Главный ее враг – этот сукин сын, пытающийся ее убить, который успел отклонить голову, уворачиваясь от второго удара. «Что бы со мной ни сталось, – подумала Андреа, отчаянно отбиваясь и пытаясь нащупать дверную ручку, – по крайней мере, никто не скажет, что я сдалась без боя».

Но нападавший, неудержимый, сильный, похоже, предугадывал наперед каждый ее шаг. Подмяв Андреа под себя, он проревел свой вопрос:

– Почему ты убила Тома Митчелла?

Андреа недоуменно заморгала, но чудовище продолжало засыпать ее непонятными вопросами. Митчелл. Красный Навахо. Какой-то Джеральд – или Джаред? – Райнхарт. Стремительный поток имен, обвинений.

Это было какое-то безумие.

– Как ты его убила, черт побери? – Быстрым движением нападавший сунул руку во внутренний карман куртки и выхватил сверкнувший вороненой сталью пистолет. Он приставил дуло к виску Андреа. – Мне очень хочется пристрелить тебя прямо сейчас, – голосом, пропитанным нескрываемой ненавистью, произнес он. – Попробуй убедить меня не делать этого.

Тодд Белнэп, сверкая глазами, смотрел на свою пленницу. Молодая женщина дралась, словно дикая кошка, и синяки от ее ударов будут чувствоваться еще несколько дней. Однако это было следствием чисто животной ярости; Белнэп не заметил никаких признаков специальной подготовки. Но это лишь одна деталь из целой серии, сбившей его с толку. Главным было то, что женщина, похоже, искренне изумилась, услышав его вопросы. Конечно, она могла быть превосходным актером; исключать такую возможность было нельзя. Возможно, она и есть сам Генезис или один из его приспешников. Однако ничто не говорило в пользу этого предположения.

Не отрывая дуло пистолета от виска молодой женщины, Белнэп пристально всмотрелся в ее лицо. У него в голове, подобно рыбе в мутном пруду, всплыл еще один вопрос. Не получилось ли все чересчур просто? Она купила билет на самолет на свою фамилию, тем самым обеспечив ее занесение в базу данных ФУГА.[45] Затем с помощью своей платиновой кредитной карточки оплатила встречающую машину с водителем. Избавиться от настоящего водителя было проще простого: для этого понадобилось лишь несколько банкнот и рассказ о розыгрыше ко дню рождения. Если эта женщина действительно профессионал, невозможно понять, как могла она быть настолько уверенной в том, что никто не вздумает за нею охотиться. Так что, быть может, она не имеет специальной подготовки – к ее услугам прибегают время от времени, и само ее дилетантство служит лучшим доказательством ее непричастности. А может быть, все это – одна сплошная ошибка. Но в таком случае почему с сотового телефона этой женщины был звонок на телефон предводителя отряда убийц в Дубае?

Женщина пыталась отдышаться. Белнэп отметил, что она довольно привлекательная, даже красивая и, весьма вероятно, в прошлом занималась спортом. А что, если ее использовали как приманку?

Вопросов слишком много. Ему нужны ответы.

– Я хочу задать вам один вопрос, – опередила Белнэпа женщина, выдержав его пристальный взгляд. – Кто вас послал? Вы из фонда Банкрофта?

– Ты никого не проведешь, – огрызнулся оперативник.

Задыхаясь от страха, она жадно глотнула воздух.

– Если вы собираетесь меня убить, полагаю, у меня есть право перед смертью узнать правду. Это ваши люди убили мою мать?

Черт побери, о чем она говорит?

– Вашу мать?

– Лору Пэрри Банкрофт. Она погибла десять лет назад. Считается, в автокатастрофе. Я столько времени верила в это. Но теперь больше не верю.

Белнэп не смог сдержать выражение удивления, разлившееся у него по лицу.

– Кто вы такие? – всхлипнув, спросила женщина. – Что вам нужно?

– О чем вы говорите? – недоуменно произнес Белнэп. Ситуация выходила из-под контроля.

– Вам ведь известно, кто я такая, правда?

– Вы Андреа Банкрофт.

– Совершенно верно. И кто приказал вам меня убить? Это моя последняя просьба, черт побери, хорошо? Как последняя сигарета. Разве у вас, наемных убийц, нет своего кодекса чести? – Она заморгала, прогоняя слезы. – Как в кино, когда говорят: «Поскольку сейчас ты все равно умрешь, я открою тебе…» Ничего больше я не прошу. – Женщина улыбнулась сквозь слезы, однако было очевидно, что она всеми силами старается прогнать обморок.

Белнэп лишь молча покачал головой.

– Я должна знать, – прошептала женщина. – Я должна знать, – повторила она. Набрав полные легкие воздуха, она закричала во весь голос, теперь уже не умоляя, а требуя: – Я должна знать!

Белнэп рассеянно убрал пистолет в кобуру под мышкой.

– Вчера днем один человек из Нью-Гемпшира посетил ваш дом, выполняя мои распоряжения. Еще до захода солнца он был мертв.

– Выполняя ваши распоряжения? – переспросила Андреа, не в силах поверить собственным ушам. – Чего ради вам это понадобилось?

Достав сотовый телефон, отобранный у убитого наемника, Белнэп вызвал список входящих звонков и перезвонил на номер в Соединенных Штатах. Через несколько мгновений в сумочке Андреа пронзительно заверещал ее телефон. Белнэп нажал отбой. Звонок оборвался.

– Этот сотовый телефон принадлежал предводителю отряда наемных убийц. Я встретился с ним в Дубае. Итак, зачем вы ему звонили?

– Зачем я ему звонила? Но я не… – Андреа осеклась. – Я хочу сказать, да, я могла позвонить по этому номеру, но я понятия не имела, кому звоню. – Раскрыв сумочку, она начала было рыться в ней.

– Не так быстро! – рявкнул Белнэп, снова выхватывая пистолет.

Женщина застыла.

– Видите этот сложенный пополам листок?

Заглянув в сумочку, Белнэп левой рукой вытащил лист бумаги и, тряхнув запястьем, развернул его. Список телефонных номеров.

– Так это вам я звонила?

Белнэп лишь покачал головой.

– Я набирала все эти номера, прямо по порядку, – продолжала настаивать женщина. – По крайней мере, первые десятка два. Если не верите, можете посмотреть на моем сотовом перечень исходящих звонков, с датой и временем.

– Зачем вам это понадобилось?

– Я… – И снова она осеклась. – Все это очень сложно.

Белнэп раздельно произнес:

– Так постарайтесь все упростить.

– Постараюсь, но… – Женщина сделала глубокий, неровный вдох. – Я еще чертовски многого до сих пор не знаю. Чертовски много не понимаю.

Взгляд Белнэпа чуть смягчился. «Значит, нас уже двое», – подумал он.

– Не знаю, следует ли мне верить вам, – с опаской произнес он, тем не менее убирая пистолет в кобуру. – Вы позвонили, я ответил, вы не стали со мной говорить и оборвали связь. Начнем с этого места.

– Да, давайте. Кто-то не захотел разговаривать с вами по телефону, и вы отправились на противоположный конец земного шара охотиться за этим человеком. – Андреа посмотрела ему в глаза. – Мне страшно представить себе, как вы поступите с тем несчастным, который займет ваше место на автостоянке.

Не удержавшись, Белнэп рассмеялся вслух.

– Вы меня неправильно поняли.

– Возможно, мы оба ошибаемся, – сказала она.

– И, возможно, – продолжал Белнэп голосом, в который вернулось напряжение, – нам удастся найти способ во всем разобраться.

Женщина медленно покачала головой: выражая этим движением задумчивость, а не отрицание.

– Позвольте вначале четко выяснить следующее. Вы направили человека ко мне домой в Карлайл. Проверить, мм… правильно ли я застелила кровать, так? Извините, я по-прежнему ничего не понимаю.

– Мне нужно было выяснить, имеете ли вы какое-нибудь отношение к похищению Джареда Райнхарта.

– А этот ваш Джаред?..

– Джаред? – Белнэп умолк.

– Видите ли, мне очень трудно уследить за вами без подсказки.

Белнэп нетерпеливо поморщился.

– Знаете что? На самом деле не важно, понимаете ли вы хоть что-нибудь.

– Кому не важно?

– Главное для нас – понять, почему номер этого сотового телефона появился в том счете за телефонные переговоры. И здесь мне не обойтись без вашей помощи.

– Ну, разумеется, – одарила его колючей усмешкой Андреа. Смахнув назад прядь светлых волос, она посмотрела ему в глаза. – Итак, не желаете ли напомнить, какого черта мне должно быть какое-то дело до вашего Джареда?

Белнэп выдержал ее взгляд, чувствуя, как в груди у него вскипает ярость.

– Проклятие!.. – начал было он. Однако женщина права: она понятия не имеет, какие соображения движут им, а он, в свою очередь, понятия не имеет, что беспокоит ее. – Ну хорошо, слушайте. Все это имеет отношение к вопросам национальной безопасности. Речь идет о совершенно секретных сведениях. К сожалению, больше я ничего не могу сказать.

– Вы хотите сказать, у вас есть допуск к сведениям государственной важности, а у меня нет.

– Вы совершенно правы.

– Вы что, принимаете меня за полную дуру?

– Что?

– Вы не ослышались. Вы хотите сказать, что вы тайный агент? Черт побери, предоставьте какие-нибудь доказательства. Если честно, я не верю, что сотрудники американских правоохранительных ведомств действуют подобным образом. Я имею в виду, где ваша команда? Почему вы работаете в одиночку? Максимум, на что я могу согласиться, – вы герой Чарльза Бронсона из очередной серии «Жажды смерти»,[46] в которую я оказалась случайно замешана. С другой стороны, если я ошибаюсь, я с радостью встречусь с вами на вашем рабочем месте в правительственном ведомстве. Все недоразумения уладятся, как только я переговорю с вашим начальством.

Белнэп шумно вздохнул.

– Похоже, мы начали не с той ноги.

– О, вы так думаете? И какую же собственную маленькую оплошность вы имеете в виду? Тот момент, когда вы размахивали пистолетом у меня перед лицом, угрожая вышибить мне мозги? Или тот, когда вы буквально сломали мне ключицу? Почему бы нам не заглянуть в справочник этикета Эми Вандербильт и не проверить, не нарушили ли вы где-нибудь нормы поведения?

– Пожалуйста, выслушайте меня. В настоящий момент я нахожусь не на службе. Это вы правильно вычислили. Но я действительно являюсь оперативным сотрудником одного правительственного ведомства, договорились? Я не надеюсь, что в моих объяснениях будет для вас особый смысл. Мне кое-что о вас известно. Вы обо мне ничего не знаете. Но, может быть, – повторяю, может быть, мы сумеем друг другу помочь.

– Как это мило! Ну, в таком случае все становится на свои места, – с нескрываемым сарказмом промолвила Андреа Банкрофт. – Этот треклятый психопат считает, что мы можем быть полезны друг другу. Откупоривайте бутылку шампанского! – Ее глаза горели гневом.

– Вы правда считаете меня психопатом?

Андреа долго смотрела на него, затем наконец отвела взгляд.

– Нет, – тихо призналась она. – Как это ни странно, не считаю. – Она помолчала. – Ну а вы? Вы действительно считаете, что я имею какое-то отношение к похищению вашего друга?

– Хотите узнать правду?

– Было бы очень неплохо для разнообразия.

– Я думаю, что, скорее всего, не имеете. Но при этом я также думаю, что говорить это со всей определенностью еще слишком рано.

– Человек, который боится поверить. – Горький смешок. – История моей жизни.

– Расскажите мне про этот ваш фонд, – сказал Белнэп. – Чем именно он занимается?

– Чем занимается фонд Банкрофта? Ну как чем… творит добро. Здравоохранение, образование и все такое.

– В таком случае почему вы спросили у меня, работаю ли я в фонде?

– Что? Извините, я никак не могу собраться с мыслями. – Андреа положила ладонь на лоб. – У меня вдруг закружилась голова. Позвольте мне выйти из машины, пройтись немного, подышать свежим воздухом, иначе я отключусь. Информации слишком много, чтобы разобраться в ней быстро.

– Замечательно, – подозрительно произнес Белнэп. – Сходите, прогуляйтесь.

Быть может, женщина говорит правду, но у него оставались серьезные сомнения. Вероятно, она попытается прийти в себя, при этом обдумывая ответный шаг. Белнэп решил присматривать за ней, готовый к любым резким движениям. В то же время ему не хотелось, чтобы Андреа Банкрофт почувствовала себя пленницей: если она говорит правду, а интуиция подсказывала ему, что это по большей части так, возможно, ему потребуется завоевать ее доверие.

Повернувшись к нему спиной, Андреа удалялась, босиком, ровным, размеренным шагом. Но как только она обернулась, Белнэп тотчас же понял по ее лицу: что-то произошло. Мысленно прокрутив то, что он видел и что оставалось скрытым от его взгляда, он вдруг во вспышке озарения все понял. Андреа забрала с собой сумочку; позвонив с сотового телефона по «911», она прошептала призыв о помощи.

– Ну что, едем? – спросил Белнэп.

– Подождите несколько минут, – сказала Андреа. – Понимаете, у меня что-то разболелся живот. Мне пришлось пережить такой стресс. Если ничего не имеете против, я немного посижу.

– Почему я должен иметь что-то против?

Шагнув к ней, Белнэп внезапно резким движением сунул руку в сумочку и достал сотовый телефон. Понажимав кнопки, он вывел на экран список исходящих звонков. Как он и думал: на первой строчке красовались цифры «911». Белнэп швырнул телефон молодой женщине.

– Что, решили вызвать на помощь кавалерию?

Та снова выдержала его взгляд.

– Вы сами сказали, что вам нужна помощь. И я решила пригласить профессионалов. – В ее голосе прозвучала едва заметная дрожь.

Проклятие! Вдалеке – но достаточно близко послышалось завывание сирены патрульной машины.

Белнэп бросил ключи от машины на землю.

– Я что-то сделала не так? – с легкой издевкой спросила Андреа, поворачиваясь к шоссе.

Вой сирены приближался, становясь громче.

Глава 11

Роли, штат Северная Каролина

Наконец, на два часа позже, чем она рассчитывала, Андреа Банкрофт устроилась в гостиницу. «Путешествие из преисподней», – язвительно подумала она.

Она помнила, какое облегчение испытала, услышав звук сирен, помнила, как повернулась к шоссе, а когда обернулась назад, широкоплечего мужчины уже не было. Она не могла поверить своим глазам – она не услышала абсолютно ничего: ни шагов, ни шороха, ни учащенного дыхания. Мгновение назад незнакомец стоял перед ней, и вот его уже не было и в помине. Просто чудеса какие-то! Несомненно, все это объяснялось как-то просто. Например, Андреа обратила внимание на то, что землю покрывали не опавшие листья, а толстый слой сосновых иголок, настолько мягкий, что ступать по нему можно было совершенно бесшумно. Кроме того, незнакомец утверждал, что он «оперативный сотрудник». Быть может, это как раз то, чему их учат.

– Мэм, возьмите вашу кредитную карточку, пожалуйста, – попросила ее дежурная администраторша – вздыбленные золотисто-каштановые волосы, россыпь мелких угрей на щеках.

Забрав карточку, Андреа подписала заполненную анкету. Это был не «Рэдиссон», где она собиралась остановиться, а «Даблтри». Маловероятно, что незнакомец осмелится искать еще одной встречи, – если у него есть хоть капелька ума, он на это ни за что не пойдет, – и все же элементарная предосторожность показалась Андреа не лишней.

Полицейские изобразили стремление помочь, но не вызывало сомнений, что они отнеслись к ее рассказу с определенной долей скептицизма, который только углубился, когда они решили проверить слова Андреа. Она утверждала, что ее должен был встретить водитель с машиной, однако всего за несколько минут парой телефонных звонков было установлено, что «Бьюик» взят напрокат. «Мало того, в агентстве ответили, что машину брали вы сами, мисс Банкрофт».

Далее последовали вопросы, нацеленные на установление ее «отношений» с неизвестным. Ответы Андреа полицейским не слишком понравились. «Вы хотите сказать, он просто исчез?» И как получилось, что она не знает его имени, однако при этом ей известно много странных подробностей о нем? После часа, проведенного в 23-м полицейском участке на Атлантик-авеню, Андреа начало казаться, что она не жертва, а подозреваемая. Полицейские разговаривали с ней с неизменной южной вежливостью, однако она чувствовала, что для них она является какой-то нежелательной аномалией. Они обещали навести справки в агентстве проката. В салоне «Бьюика» поработает дактилоскопист, однако у нее тоже придется взять отпечатки пальцев. Ее будут держать в курсе. Однако было очевидно: полицейские не сомневались, что имеют дело с обыкновенной истеричкой.

Поднявшись на пятый этаж, Андреа подождала, когда коридорный покажет ей номер, после чего отпустила его, дав чаевые. Расстегнув молнию чемодана, она развесила его содержимое в шкафу у двери и повернулась лицом к окну.

Ее сердце пропустило удар, прежде чем она поняла отчего.

Незнакомец. Широкоплечий мужчина с пистолетом. Он находился в номере. Его силуэт четко вырисовывался на фоне окна. Он стоял, скрестив руки на груди.

Андреа понимала, что ей нужно бежать, развернуться и выскочить из номера. Однако незнакомец стоял совершенно неподвижно и, похоже, не собирался ей угрожать. Молодая женщина совладала с собой. Она может подождать еще несколько секунд, не ухудшая свое положение, зато, возможно, ей удастся выяснить что-нибудь ценное.

– Почему вы здесь? – каменным голосом спросила Андреа.

Она могла бы поинтересоваться, каким образом он попал сюда, однако до этого можно было дойти самой. Должно быть, незнакомец ждал ее в номере, спрятавшись за тяжелыми льняными шторами, сдвинутыми в одну сторону. Скорее всего, он обзвонил все крупные гостиницы, выяснил, что она решила остановиться именно здесь, и с помощью какой-нибудь нехитрой уловки получил доступ в ее номер. Впрочем, этот вопрос был не главным. Главным было: почему?

– Я просто решил продолжить с того места, на котором мы остановились, – ответил незнакомец. – Мы так и не представились надлежащим образом. Меня зовут Тодд Белнэп.

Андреа ощутила укол паники. У нее округлились глаза.

– Вы маньяк!

– Что?

– У вас распаленные сексуальные фантазии и…

– Не льстите себе, – презрительно фыркнув, остановил ее незнакомец. – Вы не в моем вкусе.

– В таком случае…

– И вы совершенно не умеете слушать.

– Все это похищение под дулом пистолета было направлено только на то, чтобы сбить меня с толку?

Андреа прищурилась. Странно, однако чувство страха быстро рассеивалось. Она понимала, что может развернуться и бежать; но почему-то у нее не было ощущения непосредственной угрозы. «Подыграй ему немного», – сказала себе Андреа.

– Послушайте, я сожалею, что вызвала полицию, – солгала она.

– Вот как? А я, пожалуй, этому даже рад. – Сочный баритон незнакомца прозвучал спокойно и повелительно. – Ваш поступок мне кое-что рассказал.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сделали именно то, что сделал бы на вашем месте простой бестолковый гражданин, понятия не имеющий о том, что происходит. Я больше не думаю, что вы меня водите за нос. Наоборот, теперь я считаю, что это вас водят за нос.

Андреа молчала, однако мысли ее громко вопили, требуя внимания. Наконец она заговорила:

– Теперь я слушаю. Расскажите мне еще раз, кому принадлежит этот сотовый телефон. Тот, чей номер я узнала из телефонного счета фонда.

– Он принадлежал наемному убийце. Опытному профессионалу.

– Зачем кому-то из сотрудников фонда Банкрофта звонить такому человеку?

– А это вы мне сами расскажите.

– Я не знаю.

– Однако, похоже, новость эта вас не слишком-то удивила.

– Удивила, – возразила Андреа. – Но… не слишком.

– Ну хорошо.

– Вы сказали, что являетесь оперативным сотрудником одного правительственного ведомства. К кому на вашей работе я могу обратиться? – Натянутая улыбка.

– Вам нужны рекомендации?

– Что-то вроде того. С этим есть какие-то проблемы?

Белнэп окинул ее оценивающим взглядом.

– Начнем с того, почему бы мне не позвонить в фонд Банкрофта? И не спросить, чем вы здесь занимаетесь. Если точнее, в Исследовательском треугольнике. В конце концов, первоначально вы забронировали номер в «Рэдиссон ИТ».

– Это было бы совсем некстати, – ответила Андреа.

Холодная усмешка.

– В таком случае ситуация патовая.

– Значит, наш разговор окончен.

– Вот как? – И снова мужчина не двинулся с места. Казалось, он чувствовал, что абсолютная неподвижность – это то единственное, что может заставить Андреа отложить мысли о бегстве. – А на мой взгляд, он еще по-настоящему не начался. За прошедшие пару часов у меня была возможность подумать о нашей встрече начиная с различных исходных точек. Неизвестный угрожает вам пистолетом. Вы спрашиваете у него, прислал ли его фонд Банкрофта. Что это мне говорит? То, что в этой организации есть нечто, вызывающее у вас беспокойство. Нечто такое, что заставляет вас опасаться худшего. Далее, разумно предположить, что именно этим беспокойством, чем бы оно ни было вызвано, объясняется ваша скоропалительная поездка в ИТ. Вы заказали билеты в тот самый день, когда поднялись на борт самолета. Это довольно необычно. Значит, вы что-то ищете, так же как и я.

– Я ищу совсем не то, что ищете вы.

– Возможно, есть связь.

– Может быть, есть, а может быть, и нет.

– До тех пор пока я не узнаю больше, я вынужден с этим согласиться. Но давайте исследуем внимательнее вариант «может быть, есть». – Мужчина указал на ближайшее кресло. – Вы позволите сесть?

– Это какое-то безумие, – пробормотала Андреа. – Я не знаю, кто вы такой на самом деле. Вы просите меня пойти на риск, хотя у меня нет никаких оснований для этого.

– Мой друг Джаред любил повторять: «Бросай кости, иначе ты не в игре». Давайте предположим, что сейчас мы с вами просто разойдемся. И больше никогда в жизни не увидим друг друга. Но при этом мы упустим возможность выяснить правду, которая важна нам обоим. Моя точка зрения такова: упустить шанс – это тоже пойти на риск, причем нередко оказывается, что этот выбор худший.

– Сесть я вам разрешаю, – наконец сказала Андреа, – но вы здесь не останетесь.

– У меня для вас одна неприятная новость, Андреа Банкрофт. Вам здесь тоже лучше не оставаться.

Пара, поселившаяся в расположенном неподалеку «Марриотте», зарегистрировалась не под фамилией Банкрофт и не под фамилией Белнэп. Смежные номера объяснялись не стремлением к интимной близости, а простыми соображениями безопасности. Несмотря на взаимное недоверие, оба признали друг в друге родственную душу, ведущую поиски; разговор следовало продолжить.

Однако его продолжение ясности не принесло. Все надежды на то, что два рассказа дополнят друг друга, подобно соседним элементам мозаики-пазла, быстро испарились. Вместо того чтобы получить ответ, Белнэп и Андреа столкнулись с еще более непостижимой тайной.

Поль Банкрофт. Не он ли является таинственным Генезисом? Из слов Андреа у Белнэпа сложился образ человека, посвятившего свою жизнь служению высшему добру, – а может быть, как раз наоборот. Ресурсы, которыми повелевал Поль Банкрофт, не говоря про его выдающийся ум, делали его бесконечно желанным союзником или бесконечно страшным врагом.

– Значит, под именем Генезис скрывался человек, основавший «Инвер-Брасс», – задумчиво повторил Белнэп.

– Скорее, это что-то вроде титула. Он переходит к тому, кто заправляет всем в настоящий момент.

– «Инвер-Брасс» – значит, кто-то возродил эту организацию?

Андреа молча пожала плечами.

– Возможно ли, что это сделал Поль Банкрофт?

– Думаю, да. Хотя об этой организации он отзывался весьма неодобрительно, особенно когда речь зашла о Генезисе. Впрочем, это ни о чем не говорит.

– Один мой друг любил повторять, что всех святых нужно считать грешниками до тех пор, пока они не докажут свою невиновность, – задумчиво промолвил Белнэп. Он лежал на одной из кроватей.

– Ваш друг цитировал Оруэлла. – Андреа уселась в кресле под старину рядом с секретером под старину. Перед ней лежала россыпь цветных брошюр о событиях в соседних городах Роли, Дареме и Чапел-Хилле. Ей пришлось напрячься, чтобы понять смысл выражения «семейное развлечение». – Я пока что не буду спешить с выводами. Возможно, существует какое-то безобидное объяснение. Быть может, произошла большая ошибка. Может быть… – Она пристально посмотрела на Белнэпа. – Тот человек в Дубае – мне ведь приходится верить вам на слово. Быть может, вы все придумали.

– Зачем мне это?

– А я откуда знаю, черт побери? Я просто перечисляю возможности. Я не собираюсь принимать чью-либо сторону.

– В таком случае вам нужно определиться.

– Определиться? С чем?

– Вы должны принять ту или иную сторону.

Решительно поджатые губы Андреа выражали недовольство.

– Послушайте, уже поздно. Я сейчас пойду в душ. Почему бы вам не заказать ужин в номер? Мы поедим, а затем… затем что-нибудь придумаем. Но, черт побери, если вы собираетесь держать меня на положении пленницы, по крайней мере, выделите мне отдельную камеру.

– Этого не будет. И, поверьте, так лучше для вас. Возможно, вам угрожает опасность.

Она сдвинула брови.

– Во имя всего святого…

– Не беспокойтесь, вашу зубную щетку я не трону.

– Я имела в виду совсем другое, и вы это прекрасно понимаете, – отрезала Андреа.

– Просто для меня предпочтительнее, чтобы вы находились там, где я вас могу видеть.

– Для вас так предпочтительнее? А как насчет того, что предпочтительнее для меня? – Андреа гневно захлопнула за собой дверь в ванную.

Услышав шум душа, Белнэп взял сотовый телефон и позвонил своей давнишней знакомой в бюро технической разведки ОКО. Ее звали Рут Роббинс, и она начинала работать в Государственном департаменте в разведывательно-аналитическом отделе. Именно Белнэп добился ее перевода в более элитарный конклав, каковым являлся Отдел консульских операций. Он ценил Рут за ее ум, рассудительность, интуицию, выходившие за рамки простой способности сопоставлять и сравнивать. В каком-то смысле Белнэп видел в ней родственную душу, несмотря на то что ее стихией была не оперативная работа, а тишь кабинета, царство телеграмм, сообщений и компьютеров. Сейчас Рут было уже под пятьдесят. Не по-женски крупная, она обладала восприимчивостью, вяжущей, словно ведьмина лещина. Она в одиночку воспитывала двух сыновей – ее муж, кадровый военный, погиб на учениях – и материнским оком приглядывала за глупостями преимущественно мужского коллектива, в котором работала.

– Кастор, – обрадовалась Рут, услышав голос Белнэпа. – Слушай, всегда хотела спросить, не в честь ли моторного масла «Кастор-ойл» тебя назвали? – В этой шутке прозвучала теплота. Рут удивилась тому, что он позвонил ей домой, и сразу же поняла, что дело не терпит отлагательств. – Обожди немного, – сказала Рут, и хотя она прикрыла трубку ладонью, Белнэп расслышал, что она воскликнула: – Молодой человек, телевизора с тебя достаточно! Пора маршировать в постель, и никаких разговоров! – Последовала короткая пауза. Затем она снова произнесла в трубку: – Так о чем ты говорил?

Белнэп быстро произнес несколько ключевых слов, несколько указаний на то, с какой головоломкой он столкнулся. Услышав имя Генезис, Рут шумно вздохнула.

– Послушай, Кастор, я не могу говорить об этом по телефону. Да, это имя значится в наших базах данных – и у него есть богатая история. Да, недавно мы перехватили кое-какие слухи о том, что Генезис пробудился после многих лет молчания. Ты знаешь порядки в нашей лавочке – после окончания рабочего дня я не смогу получить никакую информацию, даже если очень захочу. Но как только завтра утром я войду в систему, я сразу же пройдусь по всем источникам. Обсуждать такие вещи по открытой линии я не смогу – вероятно, я уже и так нарушила все мыслимые правила.

– В таком случае нам надо встретиться.

– Я так не думаю. – В голосе Рут прозвучало беспокойство.

– Рут, пожалуйста.

– Если что, по заднице надают мне. Понимаешь, при нынешнем положении дел, если нас с тобой увидят обедающими вместе, меня могут запросто выпереть с работы. И я буду вынуждена разбирать нижнее белье в каком-нибудь из учебных центров.

– Завтра в полдень, – решительно произнес Белнэп.

– Ты что, меня не слышишь?

– В парке Скалистое ущелье. Людное место, совершенно безопасное, договорились? Краткая встреча. Никто ни о чем не узнает. Помнишь ту тропинку на востоке вдоль оврага? Буду ждать тебя там. Не опаздывай.

– Будь ты проклят, Кастор, – промолвила Роббинс, признавая свое поражение.

Белнэп знал, что Рут Роббинс обожает ездить верхом и частенько в обеденный перерыв катается в парке Скалистое ущелье – двух тысячах заросших лесом акров в северо-западной части Вашингтона. Благоразумнее всего будет воспользоваться именно этой ее привычкой: никто не заметит ничего необычного, и Рут, в случае чего, сможет представить честный отчет о своих действиях. Но притом в парке их вряд ли кто-нибудь увидит.

Завтра рано утром надо будет вылететь в аэропорт имени Рональда Рейгана или имени Даллеса; у него будет достаточно времени, чтобы добраться до места. Вытянувшись на кушетке, Белнэп усилием воли приказал себе заснуть; однако отточенная на оперативной работе способность засыпать по приказу мозга в последнее время начинала давать сбои. Он лежал в темноте, не в силах заснуть, вслушиваясь в дыхание лежащей в нескольких футах от него Андреа Банкрофт. Молодая женщина, как и он, притворялась, что спит. Казалось, прошло несколько часов, пока сознание наконец не угасло. Белнэпу снились те, кого он потерял. Иветта, которой он лишился, даже не успев вкусить в полной мере. Луиза, погибшая при взрыве во время операции в Белфасте. У него перед глазами тянулась вереница лиц, всплывших из глубин памяти: друзья и возлюбленные, которые навсегда остались в прошлом. Лишь один человек прошел вместе с ним через все эти годы – Поллукс, неразлучный со своим Кастором.

Джаред Райнхарт, тот, кто ни разу его не подвел. Тот, кого сам Белнэп подводил сейчас своим вынужденным бездействием.

Белнэп представлял своего друга – плененным, страдающим, полным отчаяния, но, хотелось верить, не потерявшим надежду. Поллукс не раз спасал жизнь Кастору, и покуда Кастор дышит, он будет бороться за спасение своего друга. «Держись, Поллукс. Я спешу к тебе на помощь. Возможно, путь у меня впереди извилистый и тернистый, но я во что бы то ни стало дойду до конца».

Утром Белнэп посвятил Андреа в свой замысел.

– Замечательно, – согласилась она. – А я тем временем отправлюсь на поиски Террапин-драйв. Я хочу узнать то, что узнала моя мать.

– Нет никаких свидетельств того, что это как-то взаимосвязано. Вам предстоит блуждать во тьме.

– Ошибаетесь. Я буду блуждать среди бела дня.

– Андреа, у вас нет соответствующей подготовки.

– К такому нигде не готовят. Но из нас двоих только один человек является членом попечительского совета. Только у одного из нас есть законное основание быть там.

– Время сейчас самое неподходящее.

– Значит, я должна подстраиваться под ваш распорядок?

– Я поеду с вами и в случае чего помогу. Договорились?

– Когда?

– Позже.

Пристально посмотрев ему в глаза, Андреа наконец тряхнула головой.

– Хорошо, будем делать по-вашему.

– Я вылетаю девятичасовым рейсом; к вечеру я уже вернусь обратно, – пообещал Белнэп. – А вы до тех пор постарайтесь не впутаться в беду. Закажите обед в номер, ведите себя тихо, и все будет в порядке.

– Поняла.

– Для вас главное – играть по правилам.

– Я сделаю все так, как вы говорите, – заверила его Андреа. – Можете на меня положиться.

«Я сделаю все так, как вы говорите», – обещала этому Тодду Белнэпу Андреа, и он, кажется, ей поверил. По его глазам молодая женщина поняла, что он ни на шаг не отступит от своих приоритетов, что он будет идти к своей цели, не обращая внимания на окружающее. Казалось, самоуверенность этой горы накачанных мышц не имела пределов, однако Андреа не собиралась отступать. В конце концов, речь идет о ее жизни. А он сам кто такой? Его официальный статус совсем непонятен. Может так статься, Белнэпа выгнали из правоохранительных органов за дело. И все же в главном Андреа ему верила. Кто-то из сотрудников фонда Банкрофта звонил очень-очень плохому человеку. Это соответствовало предположению о том, что внутри фонда существует некая обособленная структура, которая действует в соответствии со своими собственными интересами. Главный вопрос заключался в том, известно ли об этом Полю Банкрофту.

Полная решимости, Андреа гнала прочь страхи; а может быть, вчерашняя стычка с Белнэпом в машине полностью иссушила в ее организме жидкость, отвечающую за чувство страха. Одним словом, Андреа ехала во взятом напрокат бордовом «Кугуаре» по дорогам, которыми был исчерчен Исследовательский треугольник, ища улочку с указателем «Террапин-драйв».

Участок земли, занимаемый фондом Банкрофта, имеет площадь больше тысячи акров; спрятать нечто настолько огромное просто невозможно. Невозможно спрятать целую тысячу акров соснового леса… если только она не затерялась среди семи тысяч акров такого же леса.

Это было какое-то безумие! Сначала Андреа проехала по основному шоссе, затем начала петлять по второстепенным дорогам, которые связывали друг с другом различные научно-исследовательские учреждения. Она ездила туда и обратно. Она понимала, что речь не может идти об основных магистралях штата и федеральных автострадах. Южная часть треугольника более развита. Значит, ей, скорее всего, нужен север. Здесь узкие дорожки разбегались в разные стороны, подобно капиллярным сосудам; дорожные указатели встречались лишь изредка. Молодую женщину не покидало ощущение, что она вторглась в частные владения. Она провела за рулем уже несколько часов, однако так никуда и не приехала. Наконец после бесчисленных поворотов, развилок и тупиков Андреа увидела мощенную щебнем дорогу, у которой стоял знак с изображением зеленой черепахи. И не просто черепахи – пресноводной американской черепахи с перепончатыми лапами.[47] Однако последние сомнения рассеяла табличка с надписью: «ВЪЕЗД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН».

Андреа свернула на дорогу. Дорога петляла по вековому лесу; приблизительно через каждые сто ярдов встречались новые таблички с запретами. «Въезд запрещен». «Охота и рыбная ловля запрещены». «Вход в частные владения запрещен». Не заметить эти знаки было невозможно.

Андреа их не замечала. Щебенка вскоре перешла в узкую, извилистую, но вымощенную безукоризненно ровным асфальтом дорогу. Однако вокруг по-прежнему не было ничего, кроме девственного леса. Неужели она ошиблась? Андреа была полна решимости идти до конца. Она сожгла четверть бака горючего, просто катаясь по этой дороге, не обозначенной ни на одной карте, сворачивая наугад в надежде, что рано или поздно по чистой случайности наткнется на нужное место.

И вот, наконец, оно – ошибки быть не могло.

Андреа сразу же увидела в этом здании какие-то знакомые черты; оно было построено в другом стиле, чем штаб-квартира фонда в Катоне, однако проглядывало что-то общее в том, как вписывалось оно в окружающую местность. Приземистое здание из кирпича и стекла, впечатляющее – хотя чем именно, Андреа затруднилась определить. Как и в Катоне, можно находиться совсем близко и не видеть его – несомненно, здание было полностью скрыто от наблюдения сверху. Однако, разглядев его, нельзя было не поразиться его скромному величию. Как и штаб-квартира фонда в Катоне, здание излучало ощущение совершенства, при этом не будучи навязчивым. Оба здания являлись образцами торжественной скромности.

Приглушенный рев мощного двигателя сообщил Андреа, что она здесь не одна. Все зеркало заднего вида заполнил собой громадный черный «Рейндж-ровер». Огромный внедорожник метнулся влево, затем еще один резкий поворот, и он оказался в каких-то дюймах перед машиной Андреа. Увидеть сидящих внутри не было никакой возможности – то ли солнечные лучи падали под таким углом, то ли стекла были тонированными. Так или иначе, но мощный джип вынудил маленький седан свернуть на дорогу, ведущую к зданию из кирпича и стекла. У Андреа бешено заколотилось сердце. С другой стороны, именно этого она и хотела, разве не так?

«Будь осторожен, загадывая желания…»

Она может дать полный газ и… и что? Протаранить громадину, которая весит вдвое больше ее крохотной машины? Эти люди не посмеют ее тронуть, ведь так? Скорее всего, в «Рейндж-ровере» находится охрана; ее просто приняли за нарушителя, правда? Андреа твердила себе все это, до конца не веря своим словам.

Через мгновение из джипа выбрались двое широкоплечих мужчин. Они помогли Андреа выйти из машины – их действия можно было считать знаком вежливости, а можно – принуждением.

– Черт побери, что вы делаете? – в негодовании спросила молодая женщина, решив, что ей лучше отбросить робость и вести себя самоуверенно. – Вы хоть представляете, кто я такая?

Один из верзил смерил ее взглядом, проникнутым чуть ли не восхищением. Андреа поежилась, рассмотрев вблизи его рябое лицо и косматые сросшиеся брови, похожие на крылья летучей мыши.

– Доктор Банкрофт ждет вас, – сказал второй мужчина, мягко, но решительно увлекая ее к двери.

Глава 12

Поль Банкрофт действительно ее ждал.

Не успела за Андреа бесшумно закрыться стеклянная дверь, как он вышел из-за угла, сияя улыбкой, раскинув руки, словно намереваясь заключить молодую женщину в объятия. Но она не сделала ни шагу ему навстречу. Увидев улыбку у него на лице, сморщившую тонкую, гладкую кожу резкими складками, увидев его незатуманенный теплый взгляд, она растерялась, не зная, чему верить.

– Бог мой, Андреа, – воскликнул филантроп, – вы не перестаете меня удивлять!

– Куда вы, туда и я, – сухо ответила Андреа. – Подобно фальшивой монете, я всегда возвращаюсь назад.

– Фальшивых монет не бывает. Бывают только те, которых неправильно поняли. – Поль Банкрофт весело рассмеялся. – Добро пожаловать на факторию.

Андреа всмотрелась в его лицо, ища малейшие признаки гнева или угрозы, но ничего не нашла. Напротив, Поль Банкрофт излучал само добродушие.

– Не знаю, чему больше поражаться: вашему любопытству, вашему упорству, вашей решительности или вашей изобретательности, – одобрительно заметил седовласый ученый.

– Достаточно будет одного любопытства, – осторожно произнесла Андреа. – Все остальное – это лишь следствия.

– Дорогая моя, я вижу в вас потенциал прирожденного лидера. – Взмахом изящной руки с длинными пальцами он отпустил двух крепышей, проводивших молодую женщину до двери. – А в моем возрасте уже пора начинать подыскивать себе преемника.

– По крайней мере, регента, – заметила Андреа.

– Вы хотите сказать, на то время, пока Брэндон еще молод. Понимаете, я до сих пор не потерял надежду на то, что мальчик увлечется семейным делом, однако никаких гарантий нет. Так что, если встречается человек со всеми необходимыми задатками, к нему надо присматриваться внимательно. – В его глазах сверкнули веселые искорки.

У Андреа во рту пересохло.

– Позвольте устроить для вас ознакомительную экскурсию, – любезно предложил Поль Банкрофт. – Право, здесь есть на что посмотреть.

Прошло уже добрых десять лет, решил Тодд Белнэп, с тех пор как Рут Роббинс попыталась убедить его в том, что поездка верхом на лошади – транспортном средстве без рессор и кондиционера – может приносить удовольствие, а не быть чем-то таким, к чему прибегают только в самом крайнем случае. Обратить его в свою веру ей так и не удалось; Белнэп не получил никакого удовольствия от верховой езды, но ему понравилось время, проведенное с нею. Рут выросла в городке Стиллуотер, штат Оклахома, в семье наставника школьной футбольной команды, а в тех местах наставники школьных учебных команд считаются чуть ли не царственными особами. Которых, правда, иногда привязывают к позорному столбу. Мать Рут, уроженка канадского Квебека, преподавала французский язык в другой школе. У Рут были способности к иностранным языкам – сначала с помощью матери она выучила французский, затем другие романские языки, испанский и итальянский. Проведя в четырнадцатилетнем возрасте лето в Баварии, она довольно сносно освоила и немецкий. Рут была без ума от европейского футбола – она любила его не меньше американского, – и во все, что делала, она привносила смесь боевого задора и иронии. Верхом она ездила только в мужском седле; манерность женских седел была не для нее. Люди тянулись к Рут; было в ней что-то такое, что заставляло их раскрываться самым естественным образом. Девочки-подростки делились с ней своими первыми любовными историями, женщины средних лет рассказывали ей о своей семейной жизни, старухи жаловались на финансовые неурядицы. Она могла наговорить дерзостей, но никогда не судила других, и даже самые резкие ее высказывания были проникнуты добротой.

Ровно в полдень Белнэп услышал характерное цоканье копыт по утрамбованной земле. Оторвавшись от крутой стенки оврага, он лениво помахал приближающейся всаднице. Рут с серьезным лицом спешилась и привязала поводья к ветке дерева. В парке было одиннадцать миль дорожек для верховой езды, но это место, вероятно, было из них самым уединенным.

Как-то раз Рут Роббинс пошутила, и весьма метко, что у нее не грудь, а бюст. Толстой ее назвать было нельзя, но она была плотной, в духе первых поселенцев, тех женщин девятнадцатого века, которые, нарожав одиннадцать детей, отправлялись в крытых повозках на Дикий Запад. Даже во внешнем облике Рут было что-то от Старого Запада, хотя Белнэп и не мог определить, что именно. Определенно, она не носила нижние юбки и кринолины.

Спешившись, Рут остановилась перед Белнэпом, однако глядя не на него. Каждый обозревал сектор в сто восемьдесят градусов, высматривая все необычное.

– Начнем по порядку, – без предисловия заговорила Рут. – Сеть Ансари. Достоверно нам известно ровно ноль. Однако непроверенные перехваты указывают на какого-то неизвестного эстонского магната.

– А разве таких много?

– Ты будешь удивлен, – она сухо усмехнулась. – К тому же, быть может, этот еще не попадал под наш микроскоп. Но тут есть своя логика. Советы, покидая окраины своей империи, оставили после себя огромные склады оружия – которое, смею тебя заверить, по большей части не попало в эстонскую армию. – Ветерок, шелестя вершинами дубов и сосен, принес запах сырой глины и конского пота.

– Начнем с того, зачем русским вообще понадобилось запасать арсенал в Эстонии?

Рут повернулась к нему лицом.

– Вспомни географию. Финский залив считался стратегически важным объектом. Все товары, которые доставлялись морем в Санкт-Петербург, Ленинград, как нам привычнее, проходили через этот залив. И на протяжении двухсот с лишним миль с севера его сжимает Финляндия, а с юга – Эстония. Кроме того, Эстония являлась ключом и к Рижскому заливу – и вообще ко всему Балтийскому морю, раз уж об этом зашла речь. Военно-морской флот на Балтике был накрепко связан с Эстонией. Поэтому Советы построили там огромную военно-морскую базу, а советский Военно-морской флот никогда не испытывал недостатка в оружии и военном снаряжении. Вероятно, это объяснялось не столько объективными стратегическими соображениями, сколько личными пристрастиями кремлевского руководства, но когда дело доходило до распределения разного добра, советские моряки всегда получали все самое лучшее.

– Насколько я понял, приватизация эстонского арсенала была осуществлена без лишнего шума. – Взгляд Белнэпа остановился на старом каштане. Могучее дерево медленно душил плющ. Сорняк, словно брезентом, накрывал его ветви.

– Это был откровенный грабеж, совершенный во времена всеобщего хаоса, когда на Востоке многие еще не вполне понимали разницу между капитализмом и воровством.

– Итак, с чем мы имеем дело? Ты хочешь сказать, что Генезис – это эстонский олигарх? Или же речь идет только об одном из его подручных? Какая у нас картинка?

– Я рассказала тебе все, что узнала, а это очень немного. Как ты сам понимаешь, одни намеки и предположения. Как это ни странно, сеть Ансари не сочла нужным прислать нам по почте свой рекламный проспект.

– Как в эту картинку вписывается Генезис?

Рут заметно поморщилась.

– Мой отец в свое время занимался любительской фотографией. Оборудовал в подвале лабораторию. И время от времени кто-нибудь из нас, малышей, врывался туда как раз в тот момент, когда отец проявлял негативы. И все замечательные снимки борьбы за мяч превращались в тени и туман. Отец всыпáл провинившемуся по первое число. А веду я все это к тому, что никакой картинки у нас нет. Есть только тени и туман.

– А я хочу лишь понять, кому мне всыпать по первое число, – настаивал Белнэп. – Рут, расскажи мне про Генезиса.

– Генезис. С этой легендой связано много историй. Видишь, тут не обошлось без мистики. Рассказывают про одного человека, который пошел против Генезиса. За это его в течение двух лет продержали в железном саркофаге, сделанном по форме его тела. Жизнь ему поддерживали внутривенными инъекциями. И все это время бедняга не мог пошевелить никакой частью своего тела больше чем на дюйм. Итог этих двух лет: полная атрофия, значительная потеря мышечных тканей и в результате смерть. Можешь себе такое представить? Тут нужно воображение в духе Эдгара По. Расскажу тебе еще одну историю. Ее передали из нашего афинского отделения. Одной из жертв Генезиса стал член влиятельного семейства греческих судовладельцев. Но рассказ не о нем. А о его матери. Судя по всему, она не могла найти себе места от горя. Считается, время лечит всё, но только не в данном случае. Несчастная хотела увидеть человека, отнявшего жизнь у ее сына, и не желала успокоиться. Ни о чем другом она не говорила.

– Она жаждала отмщения. Это понятно.

– Даже не этого. Она понимала, что не сможет отомстить. Несчастная хотела просто увидеть лицо Генезиса. Взглянуть ему в глаза. Хотела только увидеть, увидеть то, что не видел никто. И она была так настойчива, так непреклонна, что однажды ей пришло известие.

– От Генезиса?

– В этом известии сообщалось, что Генезис услышал о просьбе этой женщины и готов выполнить ее желание. Но при одном условии. Она должна заплатить за возможность его увидеть – заплатить своей жизнью. Таково было условие. Несчастная могла его принять, могла отказаться. Но таково было условие.

Белнэп поежился, и легкий ветерок был тут ни при чем.

– Одним словом, безутешная мать, убитая горем, согласилась, – продолжала Рут. – Согласилась на это условие. Полагаю, ей вручили сотовый телефон, по которому последовательно диктовали инструкции, направлявшие ее из одного уединенного места в другое. Ее тело было обнаружено на следующее утро. Перед смертью женщина засунула в лифчик записку, написанную своей собственной рукой, в которой говорилось что-то о том, будто она действительно увидела «того, увидев которого умирают». Так что все убедились в том, что Генезис сдержал свое слово. И самое странное – по крайней мере, так говорят, что установить причину смерти не удалось. Женщина просто умерла – и всё.

– Не могу в это поверить.

– Склонна с тобой согласиться, – признала аналитик ОКО. – Это подобно легенде. Ходят разные слухи, но никто не может их проверить. А ты меня знаешь. Я не доверяю тому, что не могу проверить.

– На земле и небесах есть много такого…

– Возможно. Возможно. Но я считаю только то, что могу сосчитать. Если в лесу падает дерево и Рут Роббинс не получает из своих источников официального подтверждения этого, тогда для меня это дерево остается стоящим.

Белнэп посмотрел ей в лицо.

– Расскажи мне про «Инвер-Брасс».

Рут Роббинс побледнела. Внезапно ее взгляд стал мертвым.

Белнэпу потребовалось несколько секунд – и появление струйки крови из уголка рта, подобное случайному мазку помады, – чтобы понять, в чем дело. Тело Рут обмякло, но она умерла еще до того, как рухнула на землю.

Алая струйка блеснула в лучах полуденного солнца.

К этому таинственному учреждению в Северной Каролине Поль Банкрофт относился с неприкрытой, торжествующей мальчишеской гордостью. Он властной походкой шел по коридорам, выложенным лакированной плиткой, мимо перегородок из матового стекла. Однако Андреа не переставала гадать, что это за место? Почему филантроп скрывается здесь? Повсюду обилие полок, заставленных папками с документами, компьютерных терминалов. В атмосфере висел приглушенный гул напряженной работы, словно в центре управления полетами НАСА. Неяркое, но ровное освещение напомнило Андреа хранилище редких книг и рукописей. Через равные промежутки встречались лестницы, ведущие вниз: перила из дерева и железа, выложенные плиткой площадки. Несомненно, значительная часть здания располагалась под землей. Мужчины и женщины в деловых костюмах, сидящие за компьютерами, время от времени бросали рассеянный взгляд на проходившую мимо Андреа.

– Скажу без ложной скромности, мне удалось собрать здесь действительно выдающуюся команду аналитиков, – заявил Поль Банкрофт, когда они дошли до центрального зала. Прикрытые жалюзи окна под потолком пропускали в помещение строго дозированное количество света.

– И хорошо их спрятать.

– Да, это действительно весьма уединенное место, – согласился ученый. – Почему – вы поймете, выслушав мои объяснения.

Остановившись, он обвел руками вокруг. За подковообразным столом в окружении полукольца мониторов сидели шесть человек, поглощенных разговором. Один из них, щуплый мужчина с аккуратной черной бородкой, в темно-синем костюме, но без галстука, при приближении Банкрофта встал.

– Какие последние новости из Ла-Паса? – спросил Банкрофт.

– Как раз сейчас мы проводим тщательный анализ, – певучим голосом ответил бородач. У него были изящные, похожие на женские руки.

Андреа оглядела собравшихся за столом, снова чувствуя себя Алисой, попавшей в Зазеркалье.

– Я просто устроил своей племяннице Андреа обзорную экскурсию, – объяснил остальным Поль Банкрофт. Он повернулся к Андреа. – Почти все эти терминалы подключены к мощной системе параллельных процессоров – речь идет не об одном суперкомпьютере «Крэй Экс-ти-3», а о целом помещении, заставленном ими. Вероятно, самый производительный на настоящий день компьютер установлен в Ливерморе, в Национальной лаборатории Министерства энергетики. Следом за ним, говорят, идет система «Блю-Джин» компании «Ай-би-эм» в Йорктауне. Наш, скорее всего, занимает третье место, идя нога в ногу с компьютерами в компании «Сандия»[48] и в Гронингенском университете в Нидерландах. Мы имеем дело с системой компьютеров, способной выполнять сотни терафлопов в секунду – сотни триллионов операций. Возьмем весь объем вычислений, выполненных всеми электронно-вычислительными машинами на Земле за первые полвека современной компьютерной эры, – эта система нарабатывает больше всего за один час. Подобные сверхмощные компьютеры используются для анализа геномов и цепочек ДНК, для предсказания хаотической сейсмической активности, для моделирования процессов, происходящих во время ядерного взрыва, – одним словом, для исследования природных явлений. Наша модель является ничуть не менее сложной. Мы изучаем пласты и каскады событий, влияющих на семь миллиардов жителей нашей планеты.

– О боже, – выдохнула Андреа. – Вы стремитесь добиться максимального блага для максимально большого количества людей – вычисляете формулу счастья.

– Раньше это были пустые слова. На самом деле никто и никогда не предпринимал серьезных попыток ее рассчитать. Количество взаимосвязанных факторов слишком велико. Объемы необходимых вычислений разрастаются в геометрической прогрессии. Однако мы добились определенного прогресса в этом направлении, получили реальные результаты. Величайшие умы человечества мечтали об этом со времен эпохи Просвещения. – У него зажглись глаза. – Мы преобразуем нормы человеческой морали в строгие математические формулы.

Пораженная Андреа молчала.

– Знаете, считается, что объем человеческих знаний удвоился за полторы тысячи лет, прошедших, скажем, от рождения Христа до эпохи Возрождения. За период между эпохой Возрождения и Великой французской революцией он снова удвоился. За век с четвертью от Великой французской революции до появления первого автомобиля, ставшего кульминацией промышленной революции, объем знаний опять удвоился. По нашим оценкам, Андреа, в настоящее время объем человеческих знаний удваивается каждые три года. При этом наши моральные принципы остаются неизменными. Техническое совершенство человека как биологического вида многократно превысило его совершенство в этическом плане. И эта мощная вычислительная техника, к которой мы прибегаем, в каком-то смысле служит нам своеобразным интеллектуальным протезом, средством искусственного расширения наших мыслительных способностей. Но в конечном счете значительно важнее то, что сочетание математических алгоритмов, анализа и компьютерных моделей позволяет нам создать нечто вроде морального протеза. Никто не возражает против того, что НАСА или программа исследования человеческого генома собирают под свои знамена лучшие умы и мощнейшую вычислительную технику, для того чтобы решать определенные технические или биологические задачи, стоящие перед человечеством. Так почему бы нам не позаботиться о благосостоянии нашего вида напрямую? Вот задача, которую мы решаем здесь.

– Но что именно вы имеете в виду? О чем вы говорите?

– Малозначительные вмешательства могут приводить к серьезным последствиям. Мы пытаемся смоделировать цепочку последствий, чтобы оценить результаты нашего вмешательства. Прошу прощения, все это слишком абстрактно, не так ли?

– Можно сказать и так.

Поль Банкрофт бросил на нее взгляд, проникнутый добротой, но твердый.

– Я вынужден положиться на ваше благоразумие. Программа не сможет работать, если ее деятельность обнародовать.

– Ее деятельность… Вы по-прежнему продолжаете говорить загадками.

– А вы, разумеется, относитесь к мерам секретности с подозрительностью, – заметил Поль Банкрофт. – Вообще-то говоря, вы имеете на то все основания. Вам хочется узнать, почему я полностью изолировал эту группу, спрятал ее существование от общественности, в буквальном смысле стер ее с карты. Вам хочется узнать, чтó я скрываю.

Андреа кивнула. У нее в голове роилось множество мыслей, но она понимала, что в данный момент ей лучше говорить как можно меньше.

– Это очень деликатный вопрос, – продолжал Поль Банкрофт. – Но когда я расскажу вам, с чего все началось, надеюсь, вы поймете, почему это так необходимо.

Он пригласил ее в уединенный альков, выходящий на пышный зеленый сад. За окном виднелся бурлящий ручеек, текущий между кустами и цветочными клумбами.

– Необходимо, – повторила Андреа. – Опасное слово.

– Иногда для успешного продвижения благотворительной программы в условиях коррумпированных режимов бывает необходимо установить тех, кто может чинить препятствия, ставить палки в колеса, и заставить их отступить в сторону, возможно, пригрозив публичным разоблачением. Вот так все и началось. – Его мелодичный, полированный голос звучал увещевательно, почти гипнотически. Откинувшись на спинку кожаного кресла с подлокотниками из хромированной стали, Поль Банкрофт устремил взор вдаль. – Это случилось много лет назад. Фонд только что завершил комплекс дорогостоящих работ по водоснабжению в эквадорской провинции Самора-Чинчипе – эта программа должна была обеспечить чистой питьевой водой десятки тысяч крестьян, в основном индейцев-кечуа. И вдруг, как снег на голову, сваливается известие о том, что некий правительственный чиновник, славящийся своей продажностью, решил распорядиться этими землями иначе. Быстро выяснилось, что он собрался продать их одной горнодобывающей компании, которая пообещала ему щедрые отступные.

– Какая мерзость!

– Андреа, я сам бывал в тех краях. Я ходил по больницам, заполненным умирающими детьми, четырех-, пяти-, шестилетними. Они умирали потому, что вынуждены были пить отравленную воду. Я видел заплаканное лицо матери, потерявшей всех своих пятерых детей от болезней, вызванных обитающими в воде паразитами и вредными микробами. И таких матерей были многие тысячи. Десятки тысяч детей болели, теряли силы, умирали. И все это можно было остановить. Предотвратить. Достаточно было приложить определенные усилия. Хотя для некоторых, наверное, это уже слишком много. – Затуманенными влагой глазами Поль Банкрофт посмотрел Андреа в лицо. – Так получилось, что одной нашей сотруднице, следившей за осуществлением программы на месте, в провинции Самора, в руки попала компрометирующая информация на того министра. Она передала эту информацию мне. И я, Андреа, собравшись с духом, принял решение. – Он не отрывал от молодой женщины взгляд своих теплых, чутких глаз, в которых не было ни капли раскаяния. – Я решил использовать эту информацию так, как того ожидала от меня наша сотрудница. Мы вывели из игры продажного министра.

– Не понимаю. Что вы сделали?

Поль Банкрофт неопределенно махнул рукой.

– Шепнули одно словечко. Нужному посреднику. Сделали шаг вперед. Министр отступил назад. И в тот же самый год нам удалось спасти тысячи жизней. – Он помолчал. – Вы бы поступили иначе?

Андреа ответила без колебаний:

– Разве тут можно выбирать?

Седовласый ученый одобрительно кивнул.

– Значит, вы все поняли. Для того чтобы изменять мир, увеличивать общий объем человеческого блага, филантропия должна быть приземленной. Она должна предлагать стратегию реальных действий, а не оставаться на уровне благожелательных разговоров. Собирать стратегическую информацию подобного рода – и, при необходимости, действовать на ее основе выходит за компетенцию обычных сотрудников фонда. Вот почему был образован этот центр, в котором размещается особое отделение.

– О котором никто не знает.

– Никто не должен знать о нем. В противном случае это повлияет на результаты, к которым мы стремимся. Сторонние наблюдатели попытаются предсказать наши поступки – затем предсказать то, что предскажут другие, потом предсказать, чтó по поводу предсказаний других предскажут третьи. И вот тогда объемы вычислений разрастутся, подобно снежному кому. Расплывчатые горизонты возможных последствий окончательно скроются в густом тумане.

– Но что это за отделение? Вы так ничего и не сказали.

– Это группа «Тета». – Пристальный взгляд Поля Банкрофта оставался теплым. – Добро пожаловать в нее. – Он встал. – Помните наш разговор о противоречивых последствиях? О благих делах, приносящих отрицательные результаты. Решением именно этой задачи и заняты собравшиеся здесь люди. Однако происходит это на таком детальном и точном уровне, ничего подобного которому раньше не было. Вы трезвомыслящая молодая женщина, Андреа, но у вас есть сердце. Больше того, именно потому, что у вас есть сердце и голова, вы понимаете, что одно без другого бесполезно. – Своим обликом Банкрофт чем-то напоминал святого: серьезность сочеталась с острой чувствительностью к страданиям других. «Этот человек является олицетворением добра», – подсказывали Андреа все ее чувства. Но тут у нее в памяти прозвучали слова Тодда Белнэпа: «Вас водят за нос».

Пристально посмотрев Банкрофту в глаза, Андреа приняла решение. Возможно, безрассудное, но при том расчетливое.

– Вы говорили о последствиях вмешательств. Какая может быть связь между фондом Банкрофта и главарем незаконного военизированного формирования в ОАЭ? – Она постаралась сохранить свой голос спокойным, хотя сердце гулко колотилось у нее в груди.

Поль Банкрофт изобразил недоумение.

– Извините, я вас не совсем понимаю.

Андреа передала ему ксерокопию последней страницы счета за телефонные переговоры и указала на номер с префиксом 011 974 4, международным кодом Дубая.

– Не спрашивайте, как ко мне это попало. Просто объясните звонки. Потому что я позвонила по этому номеру и, по-моему, попала на сотовый телефон… в общем, я уже говорила кого. Какого-то боевика.

Она сознательно говорила туманно, но против воли голос ее дрогнул. Ей не хотелось рассказывать Банкрофту про Тодда Белнэпа. Пока что не хотелось. Оставалось еще слишком много неопределенностей. Если Поль Банкрофт имеет к этому какое-то отношение, он, скорее всего, сочинит какую-нибудь историю про ошибочно набранный номер. В противном случае он обязательно захочет выяснить правду.

Прищурившись, филантроп посмотрел на номер, затем перевел взгляд на свою родственницу.

– Андреа, не буду спрашивать, как вам стало это известно. Я верю вам и верю вашей интуиции.

Поднявшись с кресла, он оглянулся и жестом подозвал какого-то мужчину в темном костюме.

Не одного из тех, которые сидели за подковообразным столом; этого Андреа видела впервые. Волосы соломенного цвета, загорелое лицо, сломанный нос, скользящая походка.

Банкрофт протянул ему листок с номером международного телефона.

– Скэнлон, проверьте по базе данных этот номер в Дубае. Как только у вас что-нибудь появится, дайте мне знать.

Мужчина, кивнув, молча удалился.

Вернувшись в кресло, Банкрофт вопросительно взглянул на молодую женщину.

– И это все? – спросила Андреа.

– Пока что да. – Он снова смерил ее пытливым взглядом. – До меня дошли слухи, что вы проявили интерес к архивам фонда. Кажется, я понимаю, чем это вызвано. – В его голосе не было ни осуждения, ни даже тени разочарования.

Андреа молчала.

– Это связано с вашей матерью, так?

Она отвела взгляд.

– Оказывается, я так мало знала о ней. И только сейчас начинаю узнавать. О ее роли в фонде. – Андреа помолчала, затем заговорила снова, внимательно следя за выражением лица ученого: – Об обстоятельствах ее гибели.

– Значит, вы узнали, что произошло, – сказал Поль Банкрофт, печально опуская голову.

«Как это разыграть?» Надеясь, что ее лицо не залилось краской, Андреа произнесла с тщательно рассчитанной двусмысленностью:

– Это была страшная трагедия.

Положив руку ей на запястье, Поль Банкрофт отечески сжал его.

– Пожалуйста, Андреа, вы не должны ее винить.

«Винить мать? О чем он говорит?» У Андреа в груди бурлили чувства, наскакивая одно на другое, словно кубики льда в стакане. Она молчала, надеясь на то, что молчание ей поможет.

– Правда в том, – продолжал престарелый ученый, – что все мы в ответе за случившееся.

Глава 13

У Андреа закружилась голова, ей стало дурно.

– Когда мама вышла из попечительского совета… – начала она.

– Совершенно верно. Когда совет проголосовал за ее отставку, никто не предполагал, что она откликнется на это таким образом. А следовало бы догадаться. Даже по прошествии стольких лет я, вспоминая об этом, чувствую, как разрывается у меня сердце. Во время одной вечеринки, устроенной для членов совета фонда, Лора сорвалась с катушек. Напилась в стельку. Меня самого при этом не было, но мне рассказали. Я очень сожалею. Понимаю, слушать такое тяжело.

– Мне очень важно услышать все из ваших уст, – задыхаясь, вымолвила Андреа. – Я должна это услышать.

– Одним словом, вопрос о ее отставке был поставлен на голосование. На мой взгляд, решение было принято чересчур строгое. Лора была человеком невероятно чутким и проницательным. Она так много привносила в работу попечительского совета. А если у нее и были какие-то слабости, то у кого из нас их нет? Однако, судя по всему, требование подать в отставку показалось Лоре неправомерным наказанием. Она расстроилась, пришла в ярость, и кто посмеет ее в этом винить? И она поступила именно так, как и следовало ожидать. У нас в Катоне спиртное держат не за замком. Лора напилась до бесчувствия.

У Андреа трещала голова. Одно время мать горько шутила, называя выпивку «целебным бальзамом». Сколько стаканчиков водки со льдом она опрокинула себе в рот? Но затем мама бросила пить. Завязала. Оставила все это в прошлом. Впрочем, так ли это?

– Как только выяснилось, что Лора взяла ключи от машины и села за руль, следом за ней послали службу охраны. Для того чтобы ее остановить, вернуть назад живой и невредимой. – Его лицо стало убитым. – Но было уже слишком поздно.

Некоторое время они сидели молча. Казалось, Поль Банкрофт понимает, что молодую женщину лучше не торопить, что ей нужно время, чтобы прийти в себя.

Вернулся Скэнлон, загорелый мужчина с соломенными волосами, принесший листок с телефонными номерами.

– Этот номер зарегистрирован на некоего Томаса Хилла Грина-младшего, сэр, – доложил он Банкрофту. – Это пресс-секретарь генерального консульства Соединенных Штатов в Дубае. Сейчас мы наводим о нем справки.

Банкрофт повернулся к своей племяннице.

– Возможно ли такое? – Правильно истолковав ее недоуменный взгляд, он предложил: – Давайте прямо сейчас позвоним по этому номеру, что нам мешает? – Он указал на компактный черный телефонный аппарат на соседнем столике.

Нажав клавишу громкоговорящей связи, Андреа внимательно набрала последовательность цифр. После нескольких секунд треска статического электричества и бульканий послышались гудки телефонной станции.

Затем голос, дружелюбный, бодрый.

– Томми Грин слушает.

– Вам звонят из фонда Банкрофта, – начала Андреа. – Мы бы хотели связаться с пресс-секретарем генерального консульства.

– Вам повезло, – ответил голос. – Я именно тот, кто вам нужен. Чем могу помочь? Насколько я понимаю, вы звоните по поводу конференции по образованию, намеченной на сегодня?

– Прошу прощения, мистер Грин, – поспешно произнесла Андреа. – У меня срочное дело. Я вам перезвоню. – Она нажала на рычажки.

– Наш фонд действительно поддерживает образовательные программы в странах Персидского залива, – осторожно заметил Банкрофт. – Полагаю, этому Грину звонили в связи с нашей работой в Эмиратах. Но, если хотите, я могу заняться этим вопросом внимательнее. Время от времени мы получаем сведения о том, что номера сотовых телефонов «клонируются» всевозможными мошенниками. В основном это делается для того, чтобы перевесить на других счета за свои телефонные разговоры.

Андреа перевела взгляд на бурлящий ручеек.

– Пожалуйста, не стоит беспокоиться.

Она собиралась спросить Поля Банкрофта о безымянном мужчине, который упорно отказывался назвать себя. Однако сейчас, при свете дня, она растерялась, не в силах определить, какими именно своими словами или действиями неизвестный породил в ней беспокойство. Попытавшись мысленно сформулировать свою жалобу, Андреа поймала себя на том, что ей самой все это кажется истерическим бредом. Слова умерли, так и не слетев с ее уст.

– Знайте, вы всегда можете обращаться ко мне с любым вопросом, – сказал ученый. – Спрашивайте меня о чем угодно.

– Благодарю вас, – машинально ответила она.

– Вы чувствуете себя глупо. Перестаньте. Вы поступили так, как на вашем месте поступил бы и я сам. Если вам дают золотую монету, ее нужно попробовать на зуб, проверяя, настоящая ли она. Вы столкнулись с чем-то непонятным. Вам потребовалось узнать дополнительную информацию. И никакие препятствия не смогли вас остановить. Если это было испытание, Андреа, вы его прошли с развернутыми знаменами.

– Испытание. Значит, это было испытание? – не в силах сдержаться, Андреа дала выход вскипевшему гневу.

– Я этого не говорил. – Философ задумчиво поджал губы. – Но нам действительно приходится проходить испытания – каждый день, каждую неделю, каждый год. Мы постоянно сталкиваемся с необходимостью делать выбор, принимать решения. И в конце задачника ответов нет. Вот почему глупость, безразличие, отсутствие любопытства нужно рассматривать как порок. Как разновидность лени. В реальном мире решения всегда принимаются в условиях неопределенности. Знания могут быть лишь частичными. Любое действие влечет за собой последствия. Бездействие также влечет за собой последствия.

– Это как тот трамвай, про который вы рассказывали.

– Десять лет назад я не смог действовать, и мы потеряли очень дорогого человека.

– Мою мать. – Андреа сглотнула подступивший к горлу клубок. – Она знала о?..

– О группе «Тета»? Нет. Но такой человек нам бы очень пригодился. – Глаза ученого зажглись. – Знаю, вы ломаете себе голову, пытаетесь проникнуть в загадку, каковой оказалась для вас эта сторона жизни вашей матери. Но пусть вас не разочаровывает то, что записано в официальных архивах. Ваша мать вносила очень значительный, очень существенный вклад в наше дело, чего не смогут передать никакие сухие документы. Пожалуйста, знайте это. – Банкрофт шумно вздохнул. – Лора. Наверное, я по-своему ее любил. Не поймите меня превратно, между нами не было ничего романтического. Просто она была такой живой, такой полной сил, такой хорошей. Простите меня, мне не следовало беспокоить вас всем этим.

– Я – это не она, – едва слышно промолвила Андреа.

– Разумеется. Однако, впервые увидев вас, я сразу же понял, кто вы такая, потому что узнал в вас Лору. – Его голос дрогнул, и он вынужден был остановиться. Помолчав, он продолжал: – А когда мы ужинали вместе, первое время мне казалось, что я на экране старого телевизора, отключенного от сети, вижу призрачное отражение последнего кадра. Я ощущал присутствие Лоры. Затем все это прошло, и я смог увидеть вас такой, какая вы есть на самом деле.

Андреа безумно захотелось расплакаться, но она решила любой ценой держать себя в руках. Кому верить? Кому доверять? «Я доверяю вашей интуиции», – сказал Поль Банкрофт. Но может ли она сама доверять собственной интуиции?

– Андреа, мне бы хотелось сделать вам одно предложение. Я хочу, чтобы вы вошли в круг моих ближайших помощников в качестве советника. С вашими знаниями и проницательностью – к этому надо также добавить то, что вы дипломированный специалист по экономической истории, – вы идеально подходите для этой сложной и ответственной работы. Вы принесете огромную пользу нам. И всему миру.

– Сомневаюсь.

– Андреа, вы уже обнаружили, что у меня есть чувства. Mirabile dictu.[49] – Изможденная улыбка. – Но в первую очередь я боготворю рассудок. Так что поймите меня правильно: мое предложение основывается исключительно на соображениях рациональной целесообразности. К тому же я уже давно не полный жизненных сил юноша, о чем мне постоянно напоминают собравшиеся здесь светила науки. Я принимаю вас в своих владениях, которые вскоре больше не будут мне принадлежать. Пополнение надо набирать из молодого поколения. Но мы не можем просто дать объявление в газете, вы ведь понимаете. Как я уже говорил, посторонние не должны знать о том, чем мы здесь занимаемся. Даже из числа сотрудников фонда очень немногие в полной мере сознают, какие именно задачи решаются здесь.

– Задачи. Мне нужно узнать больше о том, что здесь происходит.

– И вы обязательно обо всем узнаете. По крайней мере, я на это надеюсь. Но процесс этот последовательный, идти приходится шаг за шагом. Бессмысленно читать курс алгебраической топологии ученику, который еще не освоил начала геометрии. Обучение должно происходить постепенно. Информацию можно усвоить только в том случае, если она преподается в определенном порядке. Здание новых знаний возводится на фундаменте из знаний уже имеющихся. Но я ни о чем не беспокоюсь. Как я уже справедливо замечал, вы учитесь быстро.

– В таком случае не следует ли вам прямо сейчас начать объяснять мне свои взгляды на жизнь? – позволила себе толику сарказма Андреа.

– Нет, Андреа. Потому что они уже являются и вашими взглядами на жизнь. Стратегия Банкрофта – вы уже сформулировали ее так образно, как только это можно сделать.

– У меня такое ощущение, будто я забрела в какие-то незнакомые места. Определенно, это уже не Канзас.[50]

– Послушайте меня, Андреа. Послушайте свои собственные аргументы, послушайте голос разума, звучащий у вас в голове и в сердце. Вы пришли домой.

– Домой? – Андреа полностью овладела собой. – Знаете, вот я вас слушаю, и все прозрачно, как дождевая вода. Каждое ваше слово – это такая же непреложная истина, как то, что дважды два равняется четырем. Но меня не покидают сомнения.

– А я хочу, чтобы вы сомневались. Нам нужны те, кто сомневается и задает непростые вопросы.

– Тайная организация, которая занимается тайной деятельностью. И мне хочется знать, а где границы? Границы того, на что вы не пойдете?

– Ради добра? Поверьте мне, нам приходится постоянно сталкиваться с этой проблемой. Как я уже говорил, все мы непрерывно проходим испытание.

– Ужасно абстрактный ответ.

– На ужасно абстрактный вопрос.

– Так дайте же мне какие-нибудь детали.

Ответ прозвучал мягко, но неумолимо:

– Когда вы будете готовы.

Андреа снова устремила взгляд на бурлящую за стеклом струйку воды, на тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь ветви высоких сосен. Она вдруг подумала, что густая завеса растительности полностью скрывает комплекс с воздуха.

И вообще здесь слишком много такого, что скрыто от посторонних глаз.

В том числе, несомненно, и от нее самой.

Задачи. Деятельность. Вмешательства.

Но и самой Андреа было о чем умалчивать. Рассуждения Поля Банкрофта, вроде бы убедительные, тем не менее пугали ее. Он был не из тех, кто опасается логических выводов из своих собственных предпосылок. И железная логика его взглядов может запросто привести к откровенно противозаконным действиям. А Поль Банкрофт без колебаний возьмет закон в свои руки. Признаёт ли он правила, рожденные вне его собственной сложной системы морали?

– Не буду с вами спорить, – наконец сказала Андреа, принимая решение. Слова Банкрофта убедили ее наполовину; ей надо будет сделать вид, что сомнений осталось гораздо меньше. Единственная надежда узнать больше – чтобы определиться окончательно, в ту или иную сторону, – заключается в том, чтобы проникнуть внутрь. Кто может сказать, какие тайны скрываются в империи Поля Банкрофта? – Послушайте, я пока что не знаю, подойду ли вам, – добавила она.

«Не соглашайся слишком поспешно. Изобрази колебания – пусть он тебя уговаривает».

– В таком случае нам нужно будет узнать, на каком месте вы будете максимально полезны. Личные подходы могут отличаться. И в этом нет ничего страшного – главное, чтобы стратегия Банкрофта оставалась неизменной. Надеюсь, вы, по крайней мере, подумаете над моим предложением?

Андреа было стыдно за то, что она его обманывает. Однако она решила, что, если Поль Банкрофт действительно образец морального совершенства, каковым его все считают, ничего плохого не произойдет.

– Обязательно подумаю.

– Только помните, – продолжал ученый, изогнув брови. – Поступать правильно не всегда легко.

Андреа вспомнила его слова о плохих поступках, приводящих к благим последствиям. Ecrasez l’infame! – Сокруши ужас! Однако она сознавала, что слишком часто попытки сокрушить ужас порождают новый ужас.

– Наверное, больше всего я боюсь разочаровать вас, – солгала Андреа, силясь скрыть дрожь в голосе. – У вас большие надежды в отношении меня. И я не знаю, оправдаю ли я их.

– Но вы готовы попробовать?

Она собралась с духом.

– Да, готова. – Она натянуто улыбнулась.

Банкрофт тоже улыбнулся, однако в выражении его лица было что-то уклончивое и сдержанное. Поверил ли он до конца в разыгранный ею энтузиазм? Ей предстоит быть очень осторожной. Команда Банкрофта пока что ей не доверяет: это можно сказать со всей определенностью. Ей приоткрыли краешек тайны, и тем самым она стала потенциальным союзником – или потенциальным врагом. Она должна самым тщательнейшим образом следить за тем, чтобы ничем не вызвать подозрений.

У нее в памяти всплыло двусмысленное предупреждение безымянного человека из Катоны, и эти слова стали черной тучей, заслонившей солнце: «Вы, как никто другой, должны это понимать».

Глава 14

Вашингтон

Похожие на пергамент щеки Уилла Гаррисона растянулись в гримасе бессильного бешенства.

– Во всем виноват я! – бушевал высокопоставленный сотрудник ОКО. – Мне следовало посадить мерзавца под замок, когда у меня была такая возможность!

Ему попытался мягко возразить Майк Окшотт, заместитель директора по аналитической разведке.

– Ищейка…

– Должна сидеть на цепи! – взревел Гаррисон.

Они находились в кабинете начальника оперативного отдела Гарета Дракера, то и дело бросавшего взгляд на лежащий перед ним листок с донесением. Опытнейший аналитик ОКО убита на прогулке во время своего обеденного перерыва. Одного этого было уже достаточно, для того чтобы повергнуть Дракера в шок. К этому надо было добавить то, что Рут Роббинс была просто симпатична начальнику оперативного отдела как человек. Известие о ее убийстве явилось для него двойным ударом. Дракер взял карандаш, собираясь черкнуть записку, но вместо этого сломал его пополам.

– И это произошло при мне, черт побери! – Его взгляд дико метнулся из стороны в сторону. – Это произошло при мне, черт побери!

– Однако, прошу прощения, что именно все же произошло? – Давая выход своему отчаянию, тощий, как спица, старший аналитик вскочил с кресла, в котором сидел развалившись, и вцепился в нимб своих седеющих волос. Рут Роббинс была одним из столпов его команды; эта утрата принадлежала ему, и на каком-то примитивном, детском уровне Окшотта раздражало то, что Гаррисон предъявляет свои права на его собственную трагедию.

Гаррисон повернулся к нему, словно бык, опуская голову, готовый ринуться на врага.

– Ты сам прекрасно знаешь, черт возьми…

– Да, конечно, знаю, кто убит. – Окшотт поймал на себе взгляд Дракера. – Но я хочу знать, как, зачем, почему…

– Не надо все усложнять без надобности, – проворчал Гаррисон. – Несомненно, Белнэп сорвался с катушки.

– От горя у него помутился рассудок, так? – Окшотт обхватил себя, обвив руками, похожими на паучьи лапы, тощий, как тростник, торс.

– Скорее, он просто помешан на отмщении, – отрезал Гаррисон, раздраженный тем, что его прервали. – И он отправился, черт побери, в мировое турне, чтобы сеять смерть. Сукин сын не отдает отчета в своих действиях, он убивает всех и вся, кто, по его разумению, причастен к исчезновению Райнхарта. Боже всемогущий! Кто может чувствовать себя в безопасности от этого ублюдка?

Похоже, Окшотт продолжал колебаться, но настойчивая ярость Гаррисона обладала собственной убедительной силой.

– Только не ты, – заметил старший аналитик.

– Пусть долбаный козел только попробует! – прорычал Гаррисон.

Гарет Дракер переводил взгляд с одного своего сотрудника на другого, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

– Мы должны отделить домыслы от фактов, – наконец сказал он. У него на лбу задергалась жилка. – Наши следователи до сих пор изучают записи видеокамер наблюдения, установленных у всех входов и выходов парка. Но для того, чтобы определиться наверняка, потребуется время.

– А вот времени-то у нас как раз и нет, – возразил Гаррисон.

– Проклятие! – выругался начальник оперативного отдела, этим резким высказыванием выражая свое согласие. – Лично я считаю, у нас уже достаточно оснований, чтобы дать команду на «изъятие». Я хочу, чтобы Белнэпа доставили сюда и допросили с использованием всех необходимых средств. Но приказа признать «безвозвратно потерянным» не будет. Это нужно понимать всем. Потому что все должно пройти строго по правилам.

– Проклятая комиссия Керка, – пробурчал Гаррисон. – А то мы о ней забыли.

Дракер кивнул.

– Нам надлежит действовать в соответствии с самыми строгими правилами. Как только началась вся эта заварушка, концепцию «безвозвратно потерянных» пришлось спрятать в чулан. Все действия должны осуществляться в рамках закона. Ничего такого, о чем нельзя было бы рассказать на слушаниях перед сенатской комиссией, потому что нужно исходить из предположения…

– Оперативная работа – это не моя епархия, так что тут я вам ничего советовать не буду, – сказал Окшотт. – Но не забывайте, что в нашем ведомстве многие относятся к Кастору с большим уважением.

– Что ты имеешь в виду? – встрепенулся Дракер. – Ты хочешь сказать, что наши оперативники откажутся выполнить официальный приказ?

– Потому что не будут знать, в чем провинился Белнэп, – вставил Окшотт.

Дракер решительно покачал головой.

– Не думаю. По-прежнему парадом командую я.

– Я просто хотел сказать, что действовать придется крайне осторожно, – продолжал Окшотт. – У Белнэпа есть друзья. Друзья предупреждают друг друга о готовящихся неприятностях. Возможно, Белнэпу шепнут словечко. Для многих, особенно из числа молодежи, Белнэп прямо-таки Робин Гуд из легенды. – Он посмотрел на Дракера. – Ну а ты у них вместо шерифа. – Он примирительным жестом поднял свои длинные, тощие руки. – Я просто хочу напомнить, что вы должны учитывать соображения внутренней дисциплины.

– Вот еще одно, что я никак не могу допустить сейчас, когда над нами нависло это чертово сенатское расследование. – Начальник оперативного отдела обреченно уставился в пустоту. – Ты опасаешься, что кто-нибудь из дружков Белнэпа может проболтаться комиссии?

– Я этого не говорил, – начал Окшотт. – Я просто советую быть предельно осторожными.

Дракер нахмурился.

– В таком случае мы оформим это как операцию с особым допуском. Привлечем к ней только избранных. Тогда никто посторонний ни о чем не узнает.

– Белнэп сам не раз занимался подобными операциями, – напомнил Окшотт.

– Вот почему мы задействуем ребят из параллельных структур. Это касается и группы обеспечения. Разные операции, различные степени допуска. Следовательно, никаких утечек.

Окшотт склонил голову набок.

– При таком варианте людские ресурсы окажутся скудными. Выбирать будет особенно не из чего.

– Операция станет поджарой, зато проворной. Возможно, так даже лучше. Нам нужно, чтобы все сработало, как часы. Потому что сукин сын Керк жаждет крови. Это я хорошо понял по сегодняшнему совещанию глав разведывательных ведомств. – Дракер криво усмехнулся. – Кроме того, я уяснил, что впереди нас ждет долгий затяжной спуск, самый серьезный со времен Эдгара Гувера.[51] Если вы тешите себя надеждами, что ФБР раскопает какую-нибудь грязь и вынудит достопочтенного сенатора Беннета Керка угомониться, – продолжайте мечтать и дальше.

– Нынешние федералы – сборище кисейных барышень, – проворчал Гаррисон. – Они не смогут отыскать свою собственную задницу даже с помощью бинокля.

– Никто не говорит, что Керк чист, словно свежевыпавший снег, – продолжал Дракер. – Просто он не такой грязный, как другие. К тому же в движение пришли многие силы.

– Удвойте ваши усилия, и вы получите вдвое больше удовольствия, – с отвращением пробормотал Гаррисон.

Ему можно было не пояснять, что Керк не только возглавлял следственную комиссию Сената, но и руководил независимым комитетом. Своими гневными выступлениями, обличающими злоупотребления и махинации в недрах разведывательного сообщества Соединенных Штатов, а также коммерческих структур и неправительственных организаций, с которыми оно имело дело, он взбудоражил общественное мнение. Работа комиссии получила такой поступательный импульс, что остановить ее было уже нельзя. В разведывательных ведомствах главным вопросом стало выживание в долгосрочном плане. Все сотрудники демонстрировали в последнее время образцовое поведение… или поспешно стирали свидетельства своих прошлых ошибок.

– Ни за что на свете я не поставлю свою подпись ни на одном документе, который не должен попасть в руки Керку, – пробормотал Дракер. – Тут все ясно. – Он снова бросил взгляд на личное дело Рут Роббинс, затем посмотрел на рябое, в красных пятнах лицо Уилла Гаррисона. Последовала долгая пауза. – Даю добро на «изъятие». Операция с особым допуском. И больше ничего.

– Если группа «изъятия» потерпит неудачу, я сам схвачу сукиного сына за шкирку, – угрюмо поклялся Гаррисон. На карту была поставлена его профессиональная честь. Он слегка приподнял подбородок, истолковав молчание Дракера как согласие. – Твои руки, Гарет, останутся чистыми. Я отвечаю за эту ошибку. Если понадобится, я исправлю ее любой ценой.

Исследовательский треугольник, штат Северная Каролина

– Послушай, Поль, можно тебя на минутку? – спросил мужчина с ухоженной черной бородкой.

Поль Банкрофт подошел к подковообразному столу.

– Конечно. В чем дело?

– Мисс Банкрофт…

– Ее проводят до дверей гостиницы.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – продолжал бородач Джордж Коллингвуд.

Как правило, ученый относился к прямой критике очень терпимо. Однако в данном случае речь шла о родственнице. А когда дело доходит до родственных отношений, нужно быть крайне осторожным – даже с Полем Банкрофтом.

– В самое ближайшее время мы все узнаем наверняка, – ответил седовласый философ. – Не надо торопить… процесс акклиматизации. Необходимо двигаться постепенно, шаг за шагом. Как это было и с тобой.

– Из твоих слов следует, речь идет о «промывке мозгов».

– Во имя торжества разума. Разве найдется такой человек, чей мозг не помешает немного прочистить?

– И тебя нисколько не беспокоят все эти наклонности в духе Нэнси Дрю?[52]

– Напротив. У Андреа возникли подозрения, и она воспользовалась возможностью их проверить. Теперь она уже может действовать. Идти дальше, оставив все позади. Это будет хорошим первым шагом на пути к посвящению.

– Посвящению в культ торжества разума. – Коллингвуд произнес эти слова, смакуя. – Что ж, тебе виднее. Просто, на мой взгляд, комиссия Керка нависла над нами грозовой тучей, и всего лишь одного зернышка кристаллизации может оказаться достаточно, чтобы на нас обрушился град. – Он бросил взгляд на досье на сенатора от штата Индиана, которое изучал его коллега.

– Я все понимаю, – невозмутимо промолвил Поль Банкрофт. – И я признаю́, что могу ошибаться в отношении Андреа. Но все же я полон оптимизма.

– Будем надеяться, что оптимизм твой оправдан. – Лицо Коллингвуда исказилось в мимолетной блеклой улыбке.

Угловатая женщина с торчащими дыбом черными волосами нажала на консоли несколько клавиш, и с негромким гулом с нижнего уровня поднялась узкая металлическая коробка, занявшая место рядом с такими же. Женщину звали Джина Трейси, и она была самым младшим сотрудником группы «Тета». Джина положила руку на стеклянную панель в углублении и дождалась, когда идентификационный сканер проверит папиллярный узор ее ладони. Только после этого сбоку открылась крышка, и Джина достала из коробки несколько папок. Эти документы были отпечатаны на бумаге, мгновенно чернеющей под воздействием самого незначительного ультрафиолетового излучения, даже в количестве, испускаемом обычными лампами дневного света. Освещение в штаб-квартире отряда «Тета» пропускалось через тщательно подобранные светофильтры, отсекавшие все электромагнитное излучение с длиной волны меньше, чем у синего цвета. В том случае, если внутренние документы будут выкрадены, они сразу же станут бесполезными, подобно засвеченной негативной фотопленке.

– Мы уже отправили команду в Ла-Пас, – сказала Джина, протягивая папку с материалами о приобретении земельных участков. – Как выяснилось, там орудует один лжеобщественный активист, который устраивает забастовки и всячески тормозит работы. Нам удалось установить, что на самом деле он куплен местным представительством одного французского конгломерата.

– В этом нет ничего удивительного, – кивнув, сказал Поль Банкрофт.

– Мы намереваемся сжечь его дотла – распространить копии его финансовых операций, обнародовать суммы, переведенные на его банковский счет. Все это было проделано невероятно грубо. Его фамилия значится на всех документах. Негодяй будет немедленно дискредитирован. – Джина улыбнулась. – Так тебе и надо, козел. МБМКЛ.[53]

– Замечательно, – одобрительно промолвил Банкрофт.

– Вопрос списания долгов африканских стран оказался более сложным, потому что с чиновниками Европейского Союза хлопот не оберешься. Однако нам удалось выйти на одного бельгийского политика, предпочитающего держаться в тени. Он занимает место в самом низу иерархической пирамиды, но, судя по всему, пользуется неограниченным влиянием на самую верхушку. Умный, целеустремленный, трудолюбивый, он завоевал полное доверие своего руководства. И именно этот бельгиец яростно выступает против любой формы списания долгов странам третьего мира. По идеологическим принципам. У Бергесса есть досье на него. – Джина кивнула на своего соседа – мужчину с резкими чертами лица и очень светлыми, практически бесцветными волосами.

Его звали Джон Бергесс, и перед тем, как прийти в «Тету», он проработал десять лет в частной охранной фирме «Кролл эссошиэйтс» главой аналитического отдела.

– Дело не только в идеологии, – заговорил Бергесс. – Этот бельгиец – холостяк. Детей у него нет. В живых один родственник, страдающий болезнью Альцгеймера. Мы просчитали различные модели. Вывод: необходимо избавить этого человека от страданий – точнее, избавить от его страданий других.

– С этим никаких разногласий? – спросил Банкрофт.

– Обе команды обработали данные независимо друг от друга, – объяснил Коллингвуд, – и пришли к одному и тому же заключению. Просто завтра утром бедняга не проснется, и наш мир станет без него немного лучше. МБМКЛ, так?

– Очень хорошо, – мрачно произнес Банкрофт.

– А что касается того банкира из Индонезии, – продолжал Коллингвуд, – тут у нас полная победа. Вчера вечером ему позвонили, и он только что подал прошение об отставке.

– Аккуратно, – похвалил Банкрофт.

В течение следующего получаса были обсуждены другие вопросы. Упрямый директор угольной шахты в Южной Африке, религиозный активист из индийского штата Гуджарат, телекоммуникационный магнат из Таиланда – все они причиняли окружающим страдания, которых можно было избежать. Одних вынуждали отойти от дел или изменить свое поведение; однако в тех случаях, когда шантаж не срабатывал, в дело вступали элитные бригады устранения, которые, как правило, обставляли свою работу так, чтобы она казалась следствием несчастного случая или естественных причин.

Конечно, крайне редко члены группы «Тета» вынуждены были прибегать к зрелищным спектаклям – как, например, в случае с убийством доктора Мартина Лютера Кинга. Все сходились во мнении, что то была трагическая необходимость, которая, однако, всколыхнула движение борцов за гражданские права. То же самое можно было сказать про организацию катастроф двух космических челноков, следствием чего стало свертывание финансирования бессмысленных и разорительных программ НАСА. Гибель горстки людей означала спасение тысяч жизней, высвобождение миллиардов долларов на более достойные программы.

Однако действовать приходилось осторожно. Хотя модели становились все более совершенными, все понимали, что ни одна из них не может быть полностью непогрешимой, какая бы компьютерная мощь ни стояла за ней.

Наконец Банкрофт и его приближенные перешли к последнему, самому болезненному делу. Речь шла о многоходовой политической комбинации, требующей гибели целой национальной футбольной команды. Один губернатор провинции пригласил в гости к себе в поместье всех игроков сборной – после победы на чемпионате мира три дня назад ставших общенациональными кумирами. По его настоянию они должны будут лететь на его личном самолете, коллекционном раритете времен Второй мировой войны, призванном напоминать о героическом боевом прошлом отца губернатора. Катастрофа самолета, отнявшая жизни молодых парней, любимцев всей страны, на некоторое время повергнет нацию в шок. Но при этом шансы губернатора на президентских выборах, запланированных на следующий день, будут обречены, поскольку простые люди будут винить в трагедии именно его. Это был единственный способ избежать катастрофических последствий выборов и обеспечить успех кандидату-реформатору. Погибнут игроки футбольной сборной; оборвется жизнь нескольких молодых ребят. Такое решение давалось нелегко. Зато для страны в целом наступит время процветания. Хлынувший иностранный капитал приведет к увеличению темпов экономического роста, и будут спасены многие тысячи жизней.

Банкрофт долго молчал. Одобрить подобное решение нелегко. Он остановил взгляд на Германе Либмане, одном из старейших аналитиков группы.

– Что скажешь, Герман? – тихо промолвил философ.

Либман провел рукой по редеющим седым волосам.

– Ты всегда считал меня человеком, который помнит, что далеко не всегда все проходит так, как было запланировано, – язвительно произнес он. – Нет никаких вопросов – губернатор мошенник и подлец. Определенно, плохая новость. С другой стороны, я не могу не вспомнить Ахмада Хасана аль-Бакра.

– Кого? – спросила Трейси.

– Это был настоящий тиран. Свирепый иракский лидер, который в семидесятые годы вместе с другим светским суннитским вождем заправлял в стране. Это было задолго до тебя, Джина. Но Поль хорошо это помнит. Мы долго бились над этой проблемой, и все аналитики сходились в том, что аль-Бакр является худшим из двух зол. Поэтому мы направили в Ирак оперативную группу. Это было в 1976 году. С технической точки зрения операция была выполнена блестяще. Посредством введения химических препаратов у аль-Бакра удалось спровоцировать инфаркт миокарда. Вся власть в стране тотчас же перешла к его напарнику. Саддаму Хусейну.

– Да, не самая успешная из наших операций, – согласился Поль Банкрофт.

– Из моих операций, – настаивал Либман. – Потому что – и Поль слишком вежливый, чтобы напоминать об этом, – именно я активнее всех выступал за устранение аль-Бакра. И все модели подкрепляли мои выводы.

– Это произошло давно, – примирительно промолвил Банкрофт. – С тех пор алгоритмы «Теты» были многократно усовершенствованы. Не говоря о том, что сейчас в нашем распоряжении неизмеримо бóльшие вычислительные мощности. Наша деятельность несовершенна и никогда не была таковой. Но в конечном счете мы делаем наш мир лучше. Тысячи и тысячи людей живут плодотворной, здоровой жизнью, а если бы не «Тета», все они умерли бы в младенчестве. Нашу деятельность можно сравнить с хирургической операцией, Герман, – и тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. На то, чтобы разрезать живую плоть, нужны веские основания. Но иногда само выживание человека зависит от хирургической операции. Приходится удалять злокачественные опухоли, расчищать закупорки сосудов, а иногда просто выяснять, в чем дело. Время от времени люди умирают во время операции. Но гораздо больше людей умирает от того, что им не была оказана хирургическая помощь. – Он повернулся к Бергессу. – Странно – я смотрел финальный матч чемпионата мира. Необыкновенно одухотворенная команда. А когда Родригес забил гол, у него на лице появилось такое выражение… – Ученый печально улыбнулся воспоминанию. – Но мы произвели математические расчеты. Нельзя упустить такую возможность изменить руководство страной, где неумелые и преступные политики разорили целые районы, целые поколения. Возможно, это решение станет одним из самых значительных в этом году.

– И все же давайте еще раз подумаем о двадцати парнях, которые будут находиться на борту того самолета. – Либман не бросал Банкрофту вызов; он понимал, что философ просит его разложить по полочкам не только отдаленные последствия, ради которых все и затевалось, но и то, что произойдет в самое ближайшее время. – Молодых парнях. – Он постучал пальцем по второй странице досье. – У троих есть жены. В том числе и у Родригеса – жена уже родила ему двух девочек и ждет третьего ребенка. Все надеются, что это будет мальчик. И у них есть родители, а у большинства еще и дедушки и бабушки. Для всех этих людей горечь утраты будет непреходящей. Больше того, вся страна погрузится в траур.

– Все эти факторы были тщательно учтены в компьютерных моделях, – тихо промолвил Банкрофт. – Мы ни за что не пошли бы на такое, если бы положительная сторона не была неизмеримо больше. Народ этой бедной страны дождется от нас лучшего решения. Никто и никогда не узнает, что же произошло на самом деле, и уж конечно же никто не узнает, почему это случилось, так что мы никогда не дождемся благодарности. Однако через четыре-пять лет у этих людей уже будут основания нас благодарить.

– МБМКЛ, – тихо, словно молитву, прошептал Бергесс.

– О, не все так плохо. Вот то, что позволит хоть как-то поднять всем настроение, – торжествующим тоном произнес Коллингвуд, поднимая копию обращения к прессе, с которым только что выступило руководство фонда Калпа. – Уильям Калп выделяет средства на новые испытания вакцины от СПИДа в Кении.

– И все лавры достанутся этому ублюдку, – в сердцах произнесла Трейси. – Это так несправедливо.

– Мы здесь работаем не ради лавров, – сурово напомнил Банкрофт. Однако он понимал, что ему не следует придавать слишком большое значение подобным редким циничным срывам; в группе «Тета» работали только законченные идеалисты.

Он повернулся к Либману.

– Вернемся к футбольной сборной. Ты полагаешь, я принял неверное решение?

Либман ответил не сразу. Он покачал головой.

– Напротив, я убежден, что ты принял верное решение. Но именно лучшие решения, самые мудрые, те, которые действительно меняют жизнь к лучшему, и причиняют чаще всего самую острую боль. Ты сам научил меня этому. Ты научил меня многому. И я продолжаю учиться.

– Как и я сам, – сказал доктор Банкрофт. – Знаете, Платон утверждал, что учение по сути своей является запоминанием. Что в моем случае определенно соответствует истине. Потому что очень легко забыть, какими моральными шорами закрыты глаза человечества. Правительства стран проводят политику, которая приводит к смерти десятков тысяч людей, – причем это можно предвидеть, как в случае с ошибочными программами в области здравоохранения. Однако они готовы тратить миллионы на расследование одного-единственного покушения. – Он отвел взгляд в сторону. – Масштабы смертности от СПИДа во всем мире сопоставимы с тем, как если бы ежедневно разбивались по двадцать заполненных пассажирами «Боингов-747», но государственные лидеры даже пальцем не шевелят. Однако смерть какого-нибудь глупого архиепископа может поднять на войну население целой страны. Один ребенок, застрявший в колодце, – и на протяжении нескольких дней к нему приковано внимание всего мира. Однако массовый голод выкашивает население целых областей, но сообщение об этом затмевают выходки какой-то знаменитости.

– Просто поразительно, – кивнула Трейси.

– На самом деле это чудовищно, – заливаясь краской, поправил Банкрофт.

– Самое трогательное во всем этом то, что группа «Тета» вынуждена творить добро втайне, – заметил Коллингвуд, – вместо того чтобы трубить об этом на весь благодарный мир. – Он повернулся к доктору Банкрофту. – Был ли в истории человечества другой такой благодетель, как ты? И это не лесть, а лишь констатация факта. Который подтвердят установленные в подвале компьютеры «Крэй». Я действительно спрашиваю, была ли другая организация, сделавшая человечеству столько добра, сколько и группа «Тета»?

Бергесс разгладил ладонью досье на Беннета Керка.

– Вот почему проблема самосохранения имеет такое значение. Для того чтобы мы могли заниматься тем, чем мы занимаемся, нас нужно оставить в покое. Давайте взглянем правде в глаза. На свете немало тех, кто с радостью выведет нас из игры.

– В некоторых случаях, – спокойным, но неумолимым голосом произнес доктор Банкрофт, – наш долг служения высшему добру требует вывести из игры их.

Глава 15

Вашингтон

Административное здание Харта, расположенное между Конститьюшен-авеню и Второй улицей, предлагает целый миллион квадратных футов помещений, все девять этажей которых отданы Сенату Соединенных Штатов и его аппарату. Число сенаторов остается четко прописанным с самого основания республики – по два от каждого штата; однако число помощников нигде не оговорено, и в настоящее время оно превышает десять тысяч. Выложенный из мрамора решетчатый фасад защищает окна здания от поднимающегося со стороны Атлантики солнца; внутри в просторном атриуме, освещенном естественным светом, красуются «Горы и облака» работы Александра Колдера, монументальное творение из вороненой стали и алюминия. Атриум окружен лифтами и изогнутыми лестницами, а вверху через него перекинуты пешеходные мостики.

Двухуровневый офис, принадлежащий сенатору от штата Индиана Беннету Керку, располагался на седьмом и восьмом этажах. Кабинеты, хотя и очень милые, отнюдь не блистали роскошью: казенные ковры с узорами из цветов, стены приемной, обшитые не орехом, а дубом, обработанным морилкой; однако в целом от них веяло определенным величием власти, заставлявшим почтительно понижать голос. Рабочий кабинет сенатора, более просторный и темный, оставался каким-то безликим: вся обстановка говорила о том, что перешла к сенатору от его предшественников и, в свою очередь, останется его преемникам.

Филипп Саттон, руководитель аппарата сенатора на протяжении уже более десяти лет, смотрел по внутреннему телевидению трансляцию заседания сенатской комиссии в зале, расположенном пятью этажами ниже. Почему-то ему было проще наблюдать за своим боссом по телевизору, особенно в последнее время. Саттон взглянул на часы: сенатор покинул зал заседаний минуту назад и, вероятно, еще через пару минут появится в своем офисе. Выключив маленький телевизор, он поймал в погасшем экране свое отражение: пухлый лысеющий коротышка, внешность не ахти. Обгрызенные до основания ногти. Таких не выберут даже смотрителем живодерни. По самой своей природе Саттон был помощником, а не лидером, и этот факт он принимал без горечи и сожаления. Для того чтобы понять, чего ему не хватает, достаточно было только посмотреть на Беннета Керка – в нем все эти качества были на виду. Как раз в этот момент сенатор вошел в офис – изящная небрежная походка, широкие плечи, узкий, деликатный нос, копна серебристо-седых волос, казалось, излучающих собственный свет.

Умный, трезвомыслящий, вспыльчивый, сенатор Керк не страдал и отсутствием тщеславия. Саттону были прекрасно известны все пороки и изъяны своего босса, но тем не менее это не мешало ему им восхищаться. И дело заключалось не только во внешности; Беннет Керк был целеустремленным и кристально честным. Сам сенатор поморщился бы от этих высокопарных слов, однако подобрать другие было бы очень непросто.

– Фил, ты выглядишь уставшим, – проворчал сенатор Керк, обнимая помощника за плечи. – Больше того, у тебя такой вид, словно ты питаешься тем мусором, который продается в раздаточных автоматах. Ну когда ты поймешь, что гамбургеры никак нельзя считать здоровой пищей?

Саттон внимательно, но, как ему хотелось надеяться, незаметно всмотрелся в лицо своего босса. Он опасался, что сенатор, поймав на себе его взгляд, смутится по поводу своего здоровья, хотя пока что внешние проявления болезни были практически незаметны. Вот уже на протяжении нескольких недель Саттон помогал своему боссу руководить этим грандиозным расследованием, однако основная тяжесть все равно лежала на плечах сенатора. Непосильная тяжесть. Нагрузка была слишком большой даже для здорового человека.

– Не желаете послушать о новых заманчивых предложениях? – спросил Саттон. – Еще никогда такое большое количество народа не горело желанием оказать вам всяческие любезности.

– Не вводи меня в соблазн, мальчик. – Тяжело опустившись в кожаное кресло с высокой спинкой, отвернутое от окон, сенатор достал из кармана брюк маленькую коричневую пластмассовую баночку, открыл ее и проглотил овальную желтую таблетку, не запивая водой.

– Так, давайте-ка посмотрим. Сегодня утром звонил Арчи Глисон – знаете, бывший конгрессмен, теперь ярый лоббист Национальной ассоциации аэрокосмической промышленности. Внезапно у него проснулось острое желание оказать вам финансовую помощь во время следующей избирательной кампании.

– Ох уж эти воротилы военно-промышленного комплекса! Стесняются, прямо как енот, попавший в бак для пищевых отходов.

– О, Глисон изящно намекнул, что, если вы не проявите интереса к его предложению, он обратится с ним к вашим будущим противникам. «Мы просто предлагаем свою помощь», – не переставал повторять он. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе – в конечном счете все сводится к этому.

– Его хозяев беспокоит, какую грязь может раскопать наша комиссия. И какая в этом случае поднимется вонь. Впрочем, нельзя винить их в том, что они пекутся о собственных интересах.

– Как это по-христиански с вашей стороны, – язвительно усмехнулся Саттон. – Другая фирма предложила взять Аманду на должность вице-президента по вопросам корпоративных связей.

Супруга сенатора преподавала английский язык в средней школе; это была еще одна неприкрытая попытка умаслить человека, руководящего сенатским расследованием.

– Могу догадаться, что ответит на это Аманда, – хмыкнул Керк. – По-моему, подобный подход никак не назовешь деликатным.

– И большой оклад. Мне даже назвали примерную цифру.

– Спроси, не возьмут ли вместо нее меня, – весело произнес сенатор.

С самого начала работы комиссии Керка подобные завуалированные угрозы и посулы поступали каждый день.

Беннет Керк был далеко не святой; Саттон морщил нос, наблюдая за тем, как сенатор поддерживает программу производства этилового спирта – политическое одолжение одному влиятельному дельцу агропромышленного сектора, поддержавшему его на предыдущих выборах. Однако он, как и все сотрудники аппарата Сената, понимал требования большой политики. Но в серьезных вопросах Керк предпочитал не лезть в грязь.

А сейчас все его помыслы были сосредоточены на главном призе. И никто из тех, кто пытался на него надавить, не сознавал, что сенатора Керка уже нельзя заставить свернуть с намеченного пути. Беннет Керк поделился вынесенным ему диагнозом только с женой и с ближайшими помощниками.

Никому не нужно знать о том, что у Беннета Керка нашли опухоль лимфатической ткани, причем в самой острой форме, не поддающейся лечению. На момент вынесения диагноза болезнь уже перешла в четвертую, заключительную стадию. Сенатору не суждено дожить до следующих выборов. Так что теперь его волновало только то, что он оставит после себя; причем главным для него было то наследство, которое нельзя купить ни за какие деньги.

Саттон время от времени получал представления о том, какие боли вынужден терпеть его босс: сенатор внезапно морщился, или у него по лицу пробегала мимолетная гримаса. Однако Беннет Керк был полон решимости не обращать внимания ни на какие проявления болезни до тех пор, пока она не прорвет дамбу его выдержки.

– Это еще не все, я правильно понял? – сказал Керк, встретившись взглядом с Саттоном. Он пересел в кресле по-другому, закинул ногу на ногу, пытаясь устроиться поудобнее. Однако никакое положение не давало уюта. Об этом позаботились метастазы костного вещества. – Я же вижу. Ты получил еще одну писульку.

Помолчав, Саттон кивнул.

– Да, еще одно сообщение от Генезиса. Пришло по электронной почте.

– И ты относишься к этому пугалу серьезно?

Старший помощник мрачно кивнул.

– Мы уже говорили об этом. С самых первых сообщений, полученных нами, стало ясно, что этот Генезис имеет доступ к самым различным тайнам, как бы глубоко они ни были захоронены. Согласен, мы имеем дело с весьма аморфной фигурой, но нам действительно нужно относиться к Генезису очень серьезно.

– И что интересного сказал сей сгусток эктоплазмы на этот раз?

Саттон протянул сенатору распечатку последнего сообщения, пришедшего по электронной почте.

– Генезис обещает предоставить нам информацию – в том числе, имена, даты, возможных свидетелей и соучастников. Весьма ценный подарок.

– Ты знаешь мою точку зрения: всегда смотри дареному коню в зубы. Но если конь невидимый, заглянуть ему в рот довольно проблематично, ты не находишь?

– От такого предложения нельзя отмахнуться. Оно слишком заманчивое. Имеет слишком большую ценность. Самим нам ни за что не раздобыть информацию такого рода, какие бы орды следователей мы ни бросали в дело. А так нам предоставляется возможность раскрыть и разоблачить грандиозный заговор, который, судя по всему, начался еще до того, как вы попали в Сенат.

– Или же мы окажемся под проливным дождем в одних рубашках. Я хочу сказать, не исключено, что все это не более чем небывалый розыгрыш.

– Информация очень полная. Слишком много деталей, которые можно проверить – и которые уже проверены.

– Ты же знаешь, что в политике есть правило: всегда проверяй источник информации. Мне не нравится общаться с дýхами. От этого у меня происходит несварение желудка. – Сенатор Керк пристально посмотрел на Саттона. – Я должен знать, кто такой этот Генезис. Намечается ли у нас какой-либо прогресс в его поисках?

Саттон нервно пожал плечами.

– Мы находимся в весьма неловком положении. В нормальной обстановке эту задачу следовало бы переадресовать следственным и шпионским ведомствам. Вот только сейчас деятельность именно этих ведомств вы и изучаете.

Керк выругался себе под нос.

– Готов поспорить, кое-кто из этих ублюдков сам с превеликим удовольствием схватил бы за горло этого Генезиса.

– Ходят слухи, – боязливо заметил глава его администрации, – что Генезис предоставляет возможность взглянуть на него… тем, кто готов заплатить за это своей жизнью. Но таких любопытных встречается совсем немного.

– Господи, надеюсь, ты просто меня разыгрываешь. – Сенатор улыбался, но его глаза оставались серьезными. – А вот Генезис, хочется надеяться, нет.

Уругвай

Похлопав себя по солидному брюшку, Хавьер Соланас допил пиво и, поставив кружку на стол, обвел взглядом присутствующих, приходя к выводу, что еще никогда не был таким счастливым и вообще далеко не каждому из живущих на земле дано испытать подобное счастье.

Его скромное ранчо в окрестностях Пайсанду не представляло из себя ничего необычного; в Уругвае найдутся тысячи более крупных и процветающих. Но Соланас сделал все это своими собственными руками, собрал из трех небольших клочков земли – он, сын пастуха! Нынешние торжества посвящались даже не ему; виновницей была его жена Елена, с которой он прожил уже сорок лет, – именно она праздновала сегодня свой день рождения. Но так было даже лучше. Это означало, что гордость, переполняющая Соланаса, не могла вызвать ничьих завистливых взглядов. Впрочем, самые черные завистники не смогли бы сказать про Елену ничего дурного. Пятеро детей – три девочки и два мальчика, Елена родила и воспитала их, и теперь все они уже взрослые, все обзавелись собственными детьми. Из трех зятьев двое Соланасу по-настоящему нравятся! Ну где еще найдется такой счастливый человек?

Стол был заставлен тарелками и блюдами, наполовину опустевшими. Ломти замечательной уругвайской говядины, зажаренной в полусладком вине и приправленной острым чесночным соусом. Любимое блюдо Хавьера, приготовленное им самим: нежная морсилья дулце, колбаса с кровью, с каштанами и изюмом. Фаршированный сладкий перец, дело рук Елены. Гости с аппетитом отведали всего. Обильно запивая пивом.

И каким светом озарилось милое лицо черноглазой Елены, когда Хавьер вручил ей два билета на самолет! Она всегда мечтала о том, чтобы побывать в Париже, и вот наконец ее мечта осуществится. Они вылетают завтра утром.

– Ну зачем такие расходы! – воскликнула Елена, однако ее сияющее лицо красноречиво говорило: «Как хорошо, что ты это сделал!»

Вот что значит быть настоящим мужчиной: находиться в окружении своих детей, всех возрастов, детей и внуков, иметь возможность накормить их так, что никто не может больше запихнуть в рот и маленький кусочек! Да, неплохо для сына пастуха!

– Предлагаю тост! – перекрывая гомон голосов, воскликнул Хавьер.

– Ты уже произносил семь тостов подряд, – заметила его дочь Эвита.

– Папочка! – заговорила ее старшая сестра Мария. Она кормила младенца, присматривая за ребенком постарше. – У нас закончилось детское питание. Педро обожает морковное пюре.

– У нас закончилось пиво, – подхватил муж Эвиты Хуан.

– И «Пепси» больше не осталось! – воскликнула Эвита.

– Я съезжу за продуктами, – вызвался Хуан.

– На чьей машине? – спросил Хавьер.

– На вашей? – глуповато ответил вопросом на вопрос Хуан.

Хавьер указал на три пустых бутылки из-под пива рядом с тарелкой Хуана.

– Я сам съезжу, – сказал он.

– Не надо, – попыталась остановить его жена.

– Я вернусь через пять минут. Вы ничего не заметите.

Поднявшись из-за стола, Хавьер направился к двери. Когда они с Еленой только поженились, живот у него был плоским, плоским, как пампасы; сейчас же ему приходилось сделать усилие, чтобы увидеть собственные ноги. Елена говорила ему: «Это хорошо, когда хорошего человека много» – но Хавьер подумывал о том, что ему неплохо было бы больше двигаться. Глава семьи имеет свои обязательства. Он должен подавать пример.

Зайдя в выкрашенный зеленой краской гараж – переоборудованный из старого курятника, чего никто бы не сказал, – Хавьер закрыл за собой узкую дверцу и включил свет. После чего нажал кнопку пульта управления воротами.

Ничего не произошло. Он нажал кнопку еще раз. Опять ничего. Придется поднимать створку ворот вручную. Шагнув вперед, Хавьер почувствовал себя как-то странно. Он сделал вдох, еще один. Но сколько он ни дышал, ему никак не удавалось отдышаться.

Свет, моргнув, погас. Хавьеру это показалось странным. Он чувствовал, что сознание его покидает, что он, теряя контроль над своими мышцами, медленно оседает на бетонный пол. Словно со стороны, он увидел себя лежащим неподвижно: свою плоть, кровь, кости. Увидел муху, усевшуюся ему на лоб, других мух, прилетевших следом, чтобы полакомиться им. Почувствовал, что скоро больше ничего не будет чувствовать. Должно быть, это сердечный приступ, так? Или апоплексический удар? Но ему казалось, все произойдет иначе. Хотя он особенно не задумывался над неизбежностью смерти.

Его мысли закружились, стали разбегаться в разные стороны. «Так, значит, вот на что это похоже, – подумал Хавьер. – Жаль, что я не могу вернуться к остальным и рассказать им. На самом деле все не так уж и плохо. Главное – не бояться темноты».

Его сознание испарилось, словно утренняя роса, и мухи слетелись плотным облаком.

Двое мужчин, прячась на краю поля, засеянного пшеницей, наблюдали за происходящим в бинокли.

– Как ты думаешь, он почувствовал боль? – спросил один из них.

– Отравление азотом, пожалуй, один из самых гуманных способов лишить человека жизни, – ответил второй, у которого в таких делах было больше опыта. Он называл себя мистером Смитом, по крайней мере, во время выполнения задания. – Удушье не чувствуется, потому что концентрация углекислого газа в крови не увеличивается. Человек не получает кислород, но не понимает, что с ним происходит. Это можно сравнить с тем, как выключают свет.

– По-моему, человек обязательно должен понимать, что умирает, – возразил первый, высокий мужчина с золотисто-песчаными волосами, называвший себя мистером Джонсом.

– Марко Бродз ничего не успел понять.

– Ты прав, – согласился его напарник. – Пуля большого калибра в голову. У него просто не было времени. На мой взгляд, вот самая гуманная смерть.

– Оба эти способа гуманны. Даже быстродействующие яды можно считать гуманными, по сравнению с тем, что припасла для нас природа. Раковая опухоль, пожирающая внутренности. Так умерла моя мать, и это было ужасно. И даже жуткое крушащее ощущение сердечного приступа – отец рассказывал мне, что испытал во время первого инфаркта. Естественная смерть – скверная штуковина. Честное слово, это гораздо лучше. Так, как действуем мы.

– А как ты догадался, что в гараж пойдет сам Хавьер, а не кто-нибудь другой?

– Что, он позволил бы кому-то другому сесть за руль своего новенького «Фольксвагена»? Такой человек, как сеньор Соланас? Очевидно, ты плохо знаком со здешними обычаями. – Мистер Смит нажал кнопку пульта дистанционного управления, оснащенного мощным передатчиком. В двухстах ярдах от него поднялась створка гаражных ворот.

На то, чтобы заменить воздух в гараже чистым азотом из баллона со сжиженным газом, потребовалось почти полчаса. Теперь же атмосферный воздух восстановит нормальную концентрацию меньше чем за минуту.

Мистер Джонс поднес к глазам бинокль и, подправив резкость, навел его на лежащего на бетонном полу человека. Между ног погибшего расплывалось темное пятно мочи, лицо облепили мухи.

– В смерти нет ничего красивого, – заметил он. – Но вид у него умиротворенный, ты не согласен?

Второй убийца, мистер Смит, взял бинокль и тоже посмотрел на труп.

– Умиротворенный ли у него вид? Трудно сказать. Но, определенно, вид у него мертвый.

Роли, штат Северная Каролина

Белнэп возвращался назад в гостиницу, а у него в голове кружились мысленные образы. Остекленевшие, невидящие глаза Рут, блестящая струйка крови, вытекающая из уголка ее обмякшего рта. Вот она говорила, дышала, думала; и через мгновение уже просто перестала существовать, оставив после себя лишь бесчувственную оболочку. Нет, Рут оставила после себя нечто большее. Двух сыновей, ставших сиротами, и память, которую сохранят об этой замечательной женщине все, кто ее знал. Жизнь ее погасла, когда кто-то нажал на спусковой крючок, посылая точно в цель смертоносную пулю.

Эту пулю выпустил снайпер, судя по всему, с большого расстояния, если учесть ее бесшумное появление, следовательно, проявив незаурядное мастерство. Следующей жертвой мог бы стать сам Белнэп, если бы он не нырнул в кусты, едва сообразив, что произошло. Кто направил снайпера? Почему? Как их выследили? Белнэп пытался мыслить аналитически, но у него в груди бурлила ярость, сомкнувшая щупальца вокруг его окаменевшего сердца. Сколько друзей умерли у него на глазах? А еще была Иветта, которую он так любил: воспоминание о ней Белнэп старался похоронить как можно глубже, словно ядерные отходы, помещенные в капсулу и зарытые в колодец среди пустыни. Тогда вместе с его невестой погибла какая-то частица его самого – мечта о том человеке, каким он мог бы стать. Там, где красота, там смерть.

Белнэп вошел в вестибюль гостиницы «Марриотт» в Роли ровно в четыре часа дня, и Андреа Банкрофт, такая же пунктуальная, уже была на месте. Молодая женщина, устроившись в кресле у стены, пила кофе из белой фарфоровой чашки. Белнэпу хотелось надеяться, что она выполнила его распоряжение и не покидала пределы гостиницы. После того что произошло в Скалистом ущелье, ему приходилось беспокоиться не только о себе, но и о безопасности Андреа Банкрофт.

Повинуясь привычке, Белнэп окинул взором вестибюль – его взгляд скользнул, подобно щетке стеклоочистителя по мокрому ветровому стеклу. И тотчас же у него по спине пробежала холодная дрожь. Тут что-то не так. Предупредить Андреа – значит навлечь на нее опасность; это будет равносильно тому, что повесить на нее мишень на глазах у его врагов. Молодая женщина их не интересует, иначе ее не было бы здесь.

Ему нужно было действовать не рассуждая, действовать быстро, неожиданно, непредсказуемо. «Не оборачивайся: твои враги это предусмотрели. Иди вперед!» Не замедляя шага, Белнэп направился через вестибюль.

Краем глаза он увидел, как Андреа вскочила. Решив, что он ее не заметил, она поспешила следом за ним.

Именно этого и не надо было делать.

Белнэп крутанул головой, отчаянно пытаясь подать Андреа знак взглядом, смотря на нее и в то же время сквозь нее: «Не показывай, что знаешь меня, точно так же как я не показываю, что знаю тебя. Притворись, что мы незнакомы».

Он быстрым шагом, чуть ли не бегом, пересек вестибюль и – вместо того, чтобы остановиться у стойки администратора или пройти к лифтам, – не останавливаясь, толчком распахнул дверь служебного входа в дальнем конце. Он оказался в багажном отделении. Ковровые дорожки в лилиях тотчас же уступили место жесткому линолеуму, бронзовые канделябры сменились трубками ламп дневного света. Вдоль длинного прохода по обе стороны тянулись стеллажи с чемоданами и сумками.

Не замедляя бега, Белнэп мысленно проанализировал, что же явилось сигналом угрозы. Что именно он увидел в вестибюле? Мужчину – ничем не примечательного мужчину лет сорока, в обычном сером костюме, который сидел в кресле с высокой спинкой и читал газету. По диагонали от него, проведенной через воображаемую середину вестибюля, за столиком сидели мужчина и женщина лет тридцати. Белый фарфоровый чайник, две белые чашки. Ничего такого, на что обратил бы внимание непрофессионал. Но Белнэпа насторожило то, что ни мужчина, ни женщина за столиком у двери при его появлении не подняли глаз. Обычная пара отреагировала бы на появление незнакомца по крайней мере мимолетным взглядом. Но у этих двоих такой необходимости не было; они уже зафиксировали приход Белнэпа через стеклянную перегородку рядом с широкими вращающимися дверями. Вместо этого женщина скользнула взглядом по мужчине напротив, который держал газету чуть ниже того, как должен был бы держать, если бы действительно ее читал. И еще подозрительной была обувь. Сорокалетний мужчина с газетой сидел, скрестив ноги в районе щиколоток, так, что были видны подошвы его ботинок, резко контрастирующие с дорогой кожей верха: пористая черная резина, а не кожа. Женщина была одета нарядно – светлая блузка, темная юбка, однако на ногах у нее также были ботинки на толстой резиновой подошве. Старательно нанесенная косметика, забранные в прическу волосы, открывающие шею, изящный наряд: ботинки на толстой подошве были совсем не к месту. Белнэп заметил все это с первого взгляда, интуитивно; гораздо больше времени ушло на то, чтобы разобраться в своих ощущениях, описать их словами. Он узнал этих людей – нет, лично они были ему не знакомы, но он понял, кто они такие, каким ремеслом занимаются. Понял, чему они обучены и кто их учил. А учили их такие люди, как он сам.

Это были враги, но, что гораздо хуже, это были коллеги. Члены группы «изъятия» Отдела консульских операций. Это было очевидно. Профессионалы высочайшего класса, выполняющие приказ. Эти люди не привыкли терпеть неудачу; они всегда добивались своего. Белнэпу самому за долгие годы работы в ОКО не раз приходилось заниматься тем же самым. И операция по «изъятию» неизменно оканчивалась быстрым и безоговорочным успехом. У Белнэпа мелькнула мысль, как его бывшим коллегам удалось узнать, где его ждать, – однако времени на то, чтобы ломать голову над подобными вопросами, у него не было.

В глубине коридора оказалась еще одна дверь с маленьким стеклянным окошком. Толкнув ее, Белнэп попал на кухню. Выстроившиеся вдоль разделочных столов низкорослые повара с бронзовыми лицами и прямыми черными волосами чистили, резали, шинковали, но за шумом струй воды из многочисленных кранов и грохота алюминиевых кастрюль на плитах никто не услышал появления Белнэпа. На тележках высились ряды консервированных овощей в банках размером с небольшие бочонки. Впереди была дверь служебного входа – но за нею наверняка наблюдают. Вместо этого Белнэп повернул к небольшому лифту, который, судя по всему, использовался для подачи заказанных блюд в номера.

За спиной послышался гулкий стук туфель на каблучках: следом за Белнэпом бежала Андреа.

«Вот этого-то как раз и нельзя было делать». Но она не профессионал, она не поняла ничего из того, что пытался передать ей Белнэп.

Еще один звук – щелчок рычажка предохранителя. Из ниши рядом со служебным лифтом вышел невысокий, жилистый мужчина. Он направил на Белнэпа пистолет «М-9».

Проклятие! Просчет допустила не одна только Андреа. Профессионалы умело заняли места, прикрыв все возможные пути отхода. У служебного лифта также дежурил оперативник.

Андреа, догнав Белнэпа, схватила его за руку.

– Черт побери, в чем дело?

Невысокий, жилистый мужчина – стальные глаза на широком, обветренном лице, – шагнул к ним, держа под прицелом обоих.

– Ну, кто твоя подружка?! – рявкнул он.

Андреа ахнула.

– О господи! Этого не может быть. Этого не может быть…

В вестибюле были только три человека. Не пять и не семь. Это означает, что к операции привлекли оперативников, имеющих особый допуск, – закаленных ветеранов, лучших из лучших. В вестибюле были только три человека – это означает, что невысокий, жилистый мужчина с матово-черным пистолетом в руке здесь совсем один. Он сейчас вызовет остальных – но пока что этого не сделал. «Он хочет получить лавры за мою поимку, – подумал Белнэп. – Он хочет дать ясно понять остальным, что в одиночку задержал объект до прибытия остальных».

– Я спросил, кто твоя подружка?! – прорычал оперативник.

Белнэп презрительно фыркнул.

– Моя подружка? За три сотни долларов в час эта сучка готова стать чьей угодно подружкой. Хочешь, она станет твоей.

Белнэп отметил, как в глазах Андреа блеснула искорка понимания. До нее начинало доходить, что к чему.

– Пошел ты к такой-то матери! – вдруг яростно обрушилась на Белнэпа она. – И гони мои деньги, черт бы тебя побрал! – Она с силой ткнула его кулаком в плечо. – Ты что, козел, думаешь, что сможешь уйти, не заплатив? – Она повернулась к мужчине с пистолетом. – А ты какого хрена вылупился? Ты будешь мне помогать или нет? Помоги забрать у него бумажник. Я с тобой поделюсь.

– Ты что, спятила?! – спросил оперативник, сбитый с толку и растерявшийся.

Белнэп заметил, что он потянулся к рации.

– Разве тебя прислал не Берк? – крикнула ему Андреа. – Убери свою долбаную пушку!

– Эй ты, сучка, если ты сделаешь еще хоть шаг, я имплантирую тебе сиськи свинцом! – рявкнул на нее оперативник. – Оба – стойте и не шевелитесь. Больше повторять не буду.

Один человек. Один пистолет. Белнэп встал перед Андреа, заслоняя ее своим телом. Если бы оперативник получил приказ стрелять, он уже давно бы выстрелил. Следовательно, оружием он воспользуется только в крайнем случае. Сунув обе руки в карманы брюк, Белнэп шагнул к человеку с пистолетом в руке.

– Тебе нужен мой бумажник? Что все это значит?

Он увидел в глазах своего противника недоумение. Главным оружием оперативника являются руки; ни один профессионал не свяжет свободу своих движений так, как это сделал Белнэп, засунув руки в карманы. Если бы он приблизился к человеку с пистолетом, держа руки на уровне плеч, тот сразу же заподозрил бы какой-нибудь подвох, сам обученный подобным приемам. Даже с высоко поднятыми руками Белнэп все равно воспринимался бы как источник угрозы. Противник становится гораздо опаснее, когда он приближается на расстояние вытянутой руки.

– Передай этому своему Берку, что, если он хочет получать с клиентов бабки, пусть заставит своих краль вести себя как надо. – Голос Белнэпа звучал убедительно; он обращался к своему противнику как мужчина к мужчине.

– Больше ни шага, черт побери! – Приказ оперативника прозвучал повелительно, однако было очевидно, что он колеблется все больше. И правда, не ошибся ли он с целью?

Белнэп пропустил его слова мимо ушей.

– Ну, сам поставь себя на мое место, – продолжал он, подходя все ближе. Он уже чувствовал исходящий от оперативника запах табака и пота. – Понимаешь, я хочу кое-что рассказать тебе про твоего босса, но только так, чтобы эта сучка ничего не слышала.

Внезапным движением Белнэп сложил туловище пополам, обрушив лоб в лицо своему противнику, затем выхватил у него из руки пистолет. Оперативник, обмякнув, рухнул на пол.

– Андреа, выслушай меня, – быстро заговорил Белнэп. – В вестибюле трое оперативников, и они наверняка тебя засекли. Скорее всего, по крайней мере один из них через пятнадцать секунд будет здесь. Остальные тебя не узнáют. Ты должна будешь сделать все в точности так, как я тебе скажу.

Опустившись на корточки, он обшарил карманы бесчувственного оперативника и нашел полупустую пачку «Мальборо» и одноразовую зажигалку.

Андреа учащенно дышала. Завороженная сумасшествием своего спектакля, она на время забыла про захлестнувший ее ужас. Но Белнэп понимал, что это чувство скоро вернется.

– Возьми вот это, хорошо? – Он протянул молодой женщине сигареты и зажигалку.

Та молча кивнула.

Белнэп продолжал, глядя ей в глаза, словно убеждаясь в том, что она впитывает каждое его слово:

– Выходишь через служебный вход, делаешь вид, что ты сотрудница гостиницы, которая вышла покурить. Отходишь от двери на пять шагов и останавливаешься. Оборачиваешься лицом к гостинице. Открываешь сумочку. Достаешь сигареты. Закуриваешь. Сигарета необходима тебе, как кислород. Затем оглядываешься вокруг, как будто тебе нужно купить еще сигарет. Идешь через автостоянку на улицу. Через квартал к югу стоянка такси. Садишься в такси и едешь в центр Дарема. Старайся держаться людных мест, таких как торговые центры.

– Пожалуйста, – прошептала Андреа, – иди со мной.

Белнэп покачал головой.

– Я не могу воспользоваться этим выходом. Меня здесь ждут.

– Что с тобой будет? Этот человек – он собирался тебя…

В помещении для хранения багажа послышались шаги.

– Ты до смерти хочешь покурить, – тихим, но настойчивым тоном произнес он. – Сигарета тебе нужна как воздух. Иди!

Увидев, как Андреа внутренне напряглась, Белнэп понял, что до нее наконец дошла суть происходящего. Убрав пачку сигарет в сумочку, она, не сказав больше ни слова, скрылась за дверью служебного входа. Белнэп почувствовал, что Андреа, уяснив свою роль, сыграет ее безошибочно. За нее можно больше не беспокоиться. Она в безопасности.

Чего он не мог сказать про себя самого.

Не медля ни секунды, Белнэп ткнул кнопку вызова служебного лифта. Из помещения для хранения багажа донесся шум: кто-то раздвигал чемоданы и сумки. Очевидно, одного оперативника из группы, дежурившей в вестибюле, отрядили проверить все помещения первого этажа. Звук приближался: судя по всему, оперативники, следящие за остальными выходами, доложили, что объект до сих пор не появлялся.

Белнэп нетерпеливо снова ткнул кнопку вызова лифта. Оперативнику потребуется всего несколько мгновений на то, чтобы убедиться, что Белнэп не прячется за чемоданами, а прошел дальше.

Двери открылись, и Белнэп шагнул в кабину лифта. Не раздумывая, он почти наугад нажал кнопку четвертого этажа. Двери рывком закрылись, и кабина пришла в движение.

Белнэп закрыл глаза, успокаивая пульс, и постарался оценить ситуацию. Ему нужно исходить из худшего: его видели заходящим в лифт. В этом случае остальные оперативники кинулись в погоню и поднимаются на четвертый этаж на других лифтах или же просто бегут вверх по лестницам. Выскочив из лифта, Белнэп побежал по коридору, высматривая тележку, в каких горничные развозят свежее постельное белье, и открытую дверь. Он понимал, что у него в запасе есть в лучшем случае несколько секунд.

Открытая дверь. Белнэп ее нашел: в номере делали уборку, подушки и покрывала были сняты с кровати. Горничная в хрустящем накрахмаленном голубом переднике встретила Белнэпа словами «Добрый день, сэр», произнесенными с сильным испанским акцентом. Судя по всему, она приняла его за постояльца гостиницы.

– Уже заканчиваю, – добавила она.

Внезапно горничная вскрикнула, и Белнэп понял, что удача от него отвернулась. Стремительно развернувшись, он увидел, как в номер ворвались двое вооруженных мужчин. Один из них, бесцеремонно выпихнув горничную в коридор, закрыл дверь и встал перед ней.

Окинув оценивающим взглядом двоих оперативников, Белнэп заставил себя дышать ровно. Не те, кто дежурил в вестибюле; больше того, он видел обоих первый раз в жизни. Один из них был чем-то похож на филиппинца, хотя и обладал широкими плечами и накачанной мускулатурой откормленного гражданина Америки. Белнэп решил, что это плод брака, заключенного на одной из военных баз. Второй был более плотным, темнокожим, с выбритой наголо головой, сверкающей, словно полированное черное дерево. Оба держали в руках пистолеты-пулеметы с укороченным стволом. Приклады из полимерных материалов, длинные изогнутые магазины со спусковым крючком, в каждом по тридцать патронов калибра 9 миллиметров. В режиме автоматического огня такое оружие полностью расстреляет весь свой боезапас всего за несколько секунд.

– На пол лицом вниз! – первым заговорил негр. Его голос прозвучал весело и неестественно спокойно. – Руки сложи на затылке. Закинь ногу за ногу. Впрочем, ты сам все прекрасно знаешь. – Казалось, инструктор по вождению объясняет ученику, как плавно отпустить сцепление. – Ну же, выполняй.

Райнхарт всегда пренебрежительно насмехался над Белнэпом, когда тот заводил речь про везение. «А тебе никогда не приходило в голову, что так называемое везение на самом деле заключается лишь в том, чтобы выбраться из задницы, куда тебя засунуло невезение?»

– Я повторю приказание, но только один раз, – снова заговорил негр. И опять его голос был совершенно спокойным.

«Я бы тоже был спокоен, если бы целился из мощного пистолета-пулемета в бедолагу, у которого один только пистолет, да и тот засунут в карман».

– В этом нет необходимости, – заговорил Белнэп. – Говоря как коллега, должен признать, что дело вы обставили неплохо. Однако, если бы мне пришлось анализировать отчет об операции, я, наверное, поднял бы вопрос об оружии. Гостиницы всего мира славятся своими тонкими внутренними стенами. Полагаю, у вас магазины снаряжены стандартными патронами НАТО. Это означает, что одна пуля запросто пробьет с полдюжины стен. У вас переводчики огня стоят на коротких очередях по три патрона? Или на одиночных выстрелах?

Оперативники переглянулись.

– На полностью автоматическом огне, – сказал негр.

– О, видите, как все плохо. – Первая трещина в доспехах: ему ответили. Оперативники убеждены в своей подавляющей огневой мощи, и их уверенность была обоснованной. Единственная надежда Белнэпа заключалась в том, чтобы найти способ обернуть эту уверенность себе на пользу. – Вы не учли проблему пробивной способности пуль.

– Быстро на пол, или я буду стрелять. – Чернокожий оперативник произнес это тоном человека, на счету которого уже столько убитых, что он будет рассматривать это лишь как незначительное неудобство. В то же время гордость не позволила ему переставить переводчик огня своего пистолета-пулемета; он не хотел терять лицо перед напарником.

Группа «изъятия». Белнэп понимал, что его единственный шанс остаться в живых – это сдаться. Однако судьба «изъятых» оперативников решается не в зале суда и не на страницах газет. Если он сейчас подчинится силе, ему, скорее всего, предстоит провести неопределенное количество лет в каком-нибудь секретном заведении в Западной Вирджинии или, еще хуже, в необозначенном ни на одной карте лагере в глухой польской провинции. Белнэп ценил свою жизнь не настолько высоко, чтобы вариант сдаться без сопротивления казался ему особо заманчивым.

– Во-первых, с вашей стороны в высшей степени безответственно использовать автоматическое оружие в обстановке густого сосредоточения мирного населения, – назидательным тоном заговорил Белнэп. – Когда я начинал заниматься этим ремеслом, вы двое еще сосали пустышки, так что, черт побери, выслушайте голос опыта. Автоматический огонь среди этих картонных перегородок? Отчет об операции пишется сам собой. Типичная ошибка новичков: для такого дела нужна тоненькая кисточка из беличьей шерсти, а не валик, черт возьми. – Говоря, он подошел к окну. – Так что позвольте вам немного помочь. Вот здесь у нас окно.

Оперативник, похожий на филиппинца-полукровку, фыркнул.

– О, ты заметил? Но, кажется, постояльцев гостиницы в воздухе нет, правда?

– Проклятие, кто вас учил? – резко спросил Белнэп. – Только, ради бога, не говорите, что это был я. Определенно, ваши поганые рожи мне незнакомы. Итак, прежде чем вам придется объяснять Уиллу Гаррисону, почему вы двое, вооруженные автоматическим оружием, были вынуждены прервать операцию «изъятия» и изрешетить безоружного человека, – он приправил ложь фамилией, которую оперативники должны были знать, – что, как все согласятся, является субоптимальным исходом операции, позвольте задать вам один вопрос. Какова максимальная дальность полета девятимиллиметровой пули?

– Мы не твои ученики, черт побери, – проворчал широкоплечий негр.

– Такие плюшки с высокой начальной скоростью, что у вас в магазинах, способны пролететь больше двух миль. Свыше десяти тысяч футов. Даже если вы переставите переводчик огня на короткие очереди по три выстрела, полагаю, не надо вам объяснять, что третья пуля все равно уйдет в пустоту, через отверстие, пробитое первыми двумя. Итак, давайте присмотримся внимательнее к тому, как пройдет ее траектория. – Повернувшись к оперативникам спиной, Белнэп раздвинул стеклянную дверь, ведущую на узкий балкон.

– Послушай, Денни, – обратился к напарнику откормленный кукурузой азиат, – кажется, я знаю, что напишу в отчете об операции. Объект был устранен вследствие своего невыносимого занудства.

Белнэп не обращал на него внимания.

– Как вы, наверное, уже заметили, мы находимся в густонаселенном застроенном массиве. – Он указал на сверкающее сталью и стеклом административное здание напротив, однако его внимание было приковано к большому открытому бассейну прямо внизу. От соседней оживленной улицы бассейн скрывали густые заросли рододендронов.

Усмехнувшись, негр присел на колено. Его пистолет-пулемет по-прежнему был направлен Белнэпу в грудь, но теперь дуло оказалось чуть задранным вверх.

– Изменить траекторию можно без особого труда, ты не согласен? Так что кончай пороть чушь.

– Тебе следовало бы присмотреться повнимательнее, – невозмутимо продолжал Белнэп. – Следовало бы проделать все то, что делаю я. – Выйдя на балкон, он прикинул расстояние от стены гостиницы до бассейна.

– Этот козел считает, что командует парадом, – издал мерзкий смешок второй оперативник.

– Я просто пытаюсь обучить вас, молокососов, уму-разуму, – сказал Белнэп. – Потому что, Денни, даже если ты будешь стрелять из положения крестьянина, пропалывающего рис, тебе в идеале понадобится, чтобы цель находилась выше. – Словно демонстрируя свои слова, Белнэп снова повернулся к оперативникам спиной и взобрался на стальной парапет высотой четыре фута – вероятно, это определялось какими-то нормативами, исходя из безопасности детей. «А что насчет безопасности взрослых, спасающихся бегством?» Опасно балансируя на тонкой стальной балке, Белнэп прыгнул вперед, вкладывая в это движение всю силу сжатых в пружины ног, – вперед, в пустоту.

Он услышал частый треск выстрелов, подобный разом ожившей бензопиле: автоматический огонь опустошал магазины со скоростью восемьсот выстрелов в минуту, то есть все тридцать патронов были расстреляны чуть больше чем за две секунды. «Раз ты это слышишь, в тебя не попали». Оперативники не смогли предугадать его поступок, и эта заминка позволила Белнэпу выиграть критические мгновения.

Белнэп стремительно несся вниз – однако в свободном падении он чувствовал себя неподвижно; казалось, это земля неслась навстречу, становясь все больше и больше, все ближе и ближе. Вероятно, у него было около трех секунд на то, чтобы принять правильное положение, вытянуть свое тело в острое лезвие, готовое вспороть поверхностное натяжение воды. С такой высоты головой вниз не ныряют. У Белнэпа не было времени, чтобы бросить взгляд вниз: если он просчитался и ударится о бетон, любые его действия бесполезны. Нужно было исходить из предположения, что он упадет именно туда, куда нацелился, – в самую глубокую часть бассейна. Для тела, падающего с высоты двадцати ярдов, вода станет не мягкой и податливой средой: она будет твердой и упругой, и чем большей окажется площадь соприкосновения – чем большей поверхностью он встретится с водой, тем сильнее она его ударит. Еще во время обучения в центре подготовки ОКО Белнэп усвоил основную формулу: форма тела, помноженная на плотность воды, помноженная на квадрат скорости. У него в памяти всплыли слова профессионального ныряльщика: «Это похоже на то, как будто тебе по пяткам бьют двухдюймовой доской». В момент соприкосновения с водой он будет двигаться со скоростью почти сорок миль в час. «Падать совсем несложно, – говорил тот ныряльщик. – Самое сложное – это остановиться».

Со скоростью своего падения Белнэп ничего не мог поделать; не мог он повлиять и на то, что вода больше чем в восемьсот раз плотнее воздуха. Ему оставалось лишь максимально уменьшить площадь соприкосновения – свести ноги вместе, вытянуть носки, поднять руки над головой, прямо, сложив ладони. Белнэп мельком увидел машины на шоссе; хотя они двигались со скоростью не меньше сорока миль в час, ему казалось, что они едва тащатся, застыли на месте. В самое последнее мгновение перед входом в воду он сделал глубокий вдох, наполняя легкие, и приготовился к тому, к чему нельзя было приготовиться.

Ударная волна пробежала по всему его телу, содрогнула весь скелет, позвоночник, все суставы и связки.

Белнэпу казалось, этого не произойдет никогда, однако, парадоксально, это наступило раньше, чем он предполагал. Он сделал все возможное, однако ощутил себя совершенно неподготовленным. После первого шока соприкосновения появились и другие ощущения: чувство прохлады, разливающееся по всему телу, и то, как вода, нанеся первый удар, теперь обхватила его нежной подушкой, словно искупая свою вину, смягчая ему путь ко дну. Затем прохлада сменилась теплом, неуютным теплом, после чего ощущение температуры потонуло в нарастающем удушье. В голове забил тревожный набат: только не делай вдох! Белнэп ощутил под собой твердую поверхность – дно бассейна. Он погрузился еще глубже, полностью сгибая колени, а затем устремился вверх, к поверхности, до которой было четырнадцать футов. И только когда Белнэп смог свободно махнуть рукой перед лицом, убеждаясь в том, что уже вынырнул, он позволил себе вдохнуть свежий воздух. Времени нет! Взобравшись на бортик бассейна, Белнэп перекатился через бетонный парапет.

Он не стал терять секунды на то, чтобы посмотреть вверх на балкон, с которого спрыгнул. Оперативники были вооружены для ближнего боя. Они не были снайперами, их пистолеты-пулеметы не были предназначены для стрельбы по удаленным целям, а рядом с бассейном находилось слишком много случайных людей, что полностью исключало огонь очередями.

С большим трудом Белнэп поднялся на ноги. Вся нижняя часть его тела ныла одним сплошным синяком. Мышцы превратились в безвольное желе, и, не успев выпрямиться, он снова рухнул на землю. Нет! Он не сдастся. По всему телу разлился адреналин, натягивая мышечные волокна, словно закручивая колки на скрипке. Белнэп побежал – он не знал наверняка, смог бы он пойти, но побежать он смог. Он отыскал небольшую брешь в живой изгороди из рододендронов. Промокшая насквозь одежда добавляла по меньшей мере десять фунтов лишнего груза, который ему приходилось нести на себе, и – он осознал это только тогда, когда шагнул прямо под колеса резко метнувшейся в сторону, совершенно беззвучной для него машины, – он оглох: очевидно, вода заполнила слуховые каналы. Ноги его онемели; он не чувствовал под собой асфальт. Место тактильных ощущений заняла боль, впивающаяся в пятки сотнями игл, и волны обжигающего жара.

Однако его не схватили. Пока что не схватили. Он еще не «изъят». Его противники потерпели неудачу.

Белнэп рванул через оживленное шоссе, проверяя пределы двух– и трехсекундных интервалов между машинами, – если бы он споткнулся, задержался на одно лишнее мгновение, ему пришлось бы встретиться с бампером приближающегося грузовика, – затем пересек соседнюю улицу.

Через квартал Белнэп добежал до ряда одноэтажных коттеджей с отдельными гаражами; большинство стояли с темными окнами и закрытыми ставнями, дожидаясь возвращения хозяев с работы. Нырнув в один из гаражей через незапертую дверь, Белнэп вытянулся за стопкой покрышек. Когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел контуры различных садовых машин – бензонасоса для сбора опавшей листвы, мотокультиватора, бороны с зубцами, перепачканными налипшей землей. Свидетельства энтузиазма, накатывающегося порывами. Эти дорогие игрушки, скорее всего, были куплены после долгих изысканий, после консультаций с продавцами и соседями, использованы пару раз, а затем оставлены пылиться. Белнэп вдохнул знакомые запахи гниющей резины покрышек и машинного масла и постарался устроиться поудобнее. Здесь он сможет оставаться до тех пор, пока не высохнет его одежда.

Преследователи понимают, что он теперь может быть где угодно; группе «изъятия» нет смысла ждать его в гостинице, особенно после того, как автоматная очередь привлекла ненужное внимание. Оперативники рассеются по всему городу в поисках ускользнувшего объекта. Белнэпу нужно лишь затаиться в течение ближайших шести часов, в обществе боли, донимавшей его яростными волнами. Однако он ничего не сломал, ничего не порвал. Время залечит ссадины. Прокручивая в памяти случившееся, Белнэп приходил к выводу, что физические мучения уступят место единственному равному им по силе чувству – ярости.

Глава 16

Лос-Анджелес

– Прошу прощения, сэр, – сказал широкоплечий верзила в черном костюме, стоящий за ограждением из обтянутых бархатом цепей перед ультрамодным ночным клубом на бульваре Сансет неподалеку от Ларраби-стрит. Он сочетал обязанности швейцара и вышибалы. – Сегодня вечером в клубе частная вечеринка.

Клуб «Кобра-рум» являлся заведением для самых избранных, и обязанности верзилы заключались в том, чтобы таким оно и оставалось. Завсегдатаями клуба были люди знаменитые и очень богатые. Присутствие случайных людей, зевак и выскочек, быстро создало бы в нем неуютную атмосферу. Бóльшую часть вечера устрашающего вида швейцар повторял с вежливой твердостью вариации на стандартную тему: заведение частное, вход закрыт. Чести быть допущенными удостаивались лишь те, кто проходил критерий его придирчивого взгляда: этих редких счастливчиков швейцар проводил сквозь толпу неудавшихся соискателей, и они были исключением.

– Прошу прощения, мисс, – сказал он. – Сегодня в клубе частное мероприятие. Я не могу вас впустить. – И тотчас же: – Прошу прощения, сэр. Частная вечеринка. Посторонним вход закрыт.

– Но меня ждет друг, – тщетно взывали претенденты на вход, как будто эта мольба уже не повторялась десятки раз за один лишь сегодняшний вечер.

Отрывистое покачивание головой.

– Прошу прощения, сэр.

Крашеная блондинка в коротком платье с глубоким декольте и туфлях от Джимми Чу на головокружительных шпильках сунула руку в крошечную черную сумочку, собираясь задобрить швейцара чаевыми.

– Благодарю вас, мэм, нет, – предупредил ее тот. Несомненно, волосы блондинка выкрасила самостоятельно; дорогой салон обеспечил бы более естественный результат. – Прошу вас отойти в сторону.

Человек, называвший себя мистером Джонсом, с полчаса наблюдал за входом в «Кобра-рум» сквозь тонированное стекло лимузина, стоящего на противоположной стороне за квартал от клуба. Мистер Смит, его напарник, уже подготовил почву? Мистер Джонс сверился с часами. На нем были черные вельветовые брюки-«дудочки» в мелкий рубчик, полосатая хлопчатобумажная рубашка от Гельмута Ланга, шелковая куртка на молнии и черные лакированные штиблеты. Одного этого костюма – типичного повседневного, при этом баснословно дорогого наряда лос-анджелесского прожигателя жизни, – для пропуска в клуб было недостаточно, однако очко в пользу кандидата он принесет. Мистер Джонс попросил водителя остановиться прямо перед входом в «Кобра-рум». Скрыв глаза солнцезащитными очками от «Оклиз», он вышел из лимузина и небрежной походкой направился к двери.

Широко расставленные глаза швейцара придирчиво осмотрели новоприбывшего, не упуская ни одной мелочи. Несомненно, это был трудный случай. Внезапно крашеная блондинка метнулась к мистеру Джонсу.

– Бог мой, вы же Тревор Эйвери! – захлебываясь от восторга, взвизгнула она. – Подруги не поверят, что я видела вас вот так, лицом к лицу! Мы вас просто обожаем! – Она попыталась схватить за руку мужчину в куртке от Гельмута Ланга. – Подождите секундочку. Пожалуйста, ну пожалуйста!

– Мэм, – предостерегающим тоном произнес швейцар.

– Разве вы не смотрите «Венецианский пляж»? – спросила его блондинка, упоминая название телесериала, популярного у подростков.

– Нет, не смотрю, – строго произнес тот.

– Ну пожалуйста, вы не могли бы сфотографировать нас с мистером Эйвери на мой сотовый телефон? Это будет просто жуть как прелестно!

Мистер Джонс повернулся к швейцару.

– Терпеть не могу подобное, – процедил он.

– Сэр, проходите сюда, – поспешно произнес верзила, отцепляя цепочку от бронзового столбика и лучезарно улыбаясь новому гостю. Решение далось просто. – А вам, мадам, – взгляд, способный заморозить говяжью тушу, – лучше отойти в сторону. И побыстрее. Как я уже говорил, в клубе частное мероприятие.

Обиженно надув губы, блондинка удалилась. Раскрыв сумочку, она, скорее всего, ощупала стодолларовую бумажку, полученную от мистера Смита.

Мистер Джонс вошел в клуб. Как только его глаза привыкли к царящему внутри полумраку, он увидел в одной из кабинок знаменитого лос-анджелесского продюсера Эли Литтла. В кроваво-красном свете ламп на стенах его седая шевелюра сияла серебром. Вместе с Литтлом были молодой режиссер, недавно получивший главный приз на международном кинофестивале, исполнительный директор одной крупной киностудии, магнат мира грамзаписи и актриса, снявшаяся в популярном сериале. По слухам, продюсер имел связи с организованной преступностью; однако это делало его лишь еще более обольстительным для голливудской братии, которая с упоительным наслаждением тянулась к любой грязи.

Не привлекая посторонних взглядов, мистер Джонс прошел в противоположный угол зала, чтобы лучше рассмотреть свою цель. Продюсер, обычно окруженный неприступным кордоном охраны, в этом элитном клубе заметно расслабился и успокоился. Он чувствовал себя очень уютно, словно рыба в своем собственном аквариуме.

Эли Литтл даже не догадывался, что в его аквариум только что проникла кровожадная акула.

Нижний Манхэттен, Нью-Йорк

Андреа Банкрофт сидела в дешевой забегаловке, потягивая третью чашку отвратительного кофе, неохотно выплюнутого обшарпанным кофейным автоматом. Молодая женщина не отрывала взгляд от тротуара, уставившись сквозь грязную стеклянную дверь с приклеенным скотчем меню. Сама она ни за что не выбрала бы это место для деловой встречи, однако Тодд Белнэп мыслил иными категориями.

Андреа была выбита из колеи и даже не пыталась это скрыть. Она входила в другой мир. В мир жестокости и обмана, где оружие выхватывали без раздумий и стреляли, чтобы убить. В мир, где человеческая жизнь ничего не стоила, а правда была очень дорогой. Андреа поймала себя на том, что стиснула чашку кофе с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев. «Держись, – постаралась подбодрить себя она. – Держись». Это мир Тодда Белнэпа, и он знает, как себя в нем вести. Но для нее этот мир чужой.

Впрочем, так ли это?

Неопределенность и страх волнами накатывались на Андреа, подобно океанскому прибою, бесконечно терзающему волнолом. Может ли она доверять Белнэпу? Может ли она позволить себе не довериться ему? Она вспоминала, как он встал между ней и человеком с пистолетом, защищая ее своими словами и своими действиями. Однако охотились именно за ним – но почему? Туманные ответы Белнэпа бесили Андреа, но все сводилось к утверждению, будто его подставили. А такую позицию занимают все подозреваемые. У нее нет оснований ему верить. Однако она почему-то ему верила.

А что насчет Поля Банкрофта? Неужели фонд действительно имеет какое-то отношение к этому похищению, которым одержим Белнэп? Поль заверил, что единственная цель группы «Тета» – творить добро. И почему-то Андреа верила и ему тоже.

– Я удивлен, что ты пришла. – Голос Белнэпа.

Обернувшись, Андреа увидела, что он уселся на соседний стул.

– Ты хочешь сказать, после всех тех развлечений, которые мы пережили вместе? – Голос ее был пропитан язвительностью, однако сердце оставалось серьезным.

– Что-то вроде того. – Он пожал плечами. – Давно ты нянчишься с этой чашкой кофе?

– Нянчусь? Я бы сказала, что этот кофе определенно уже не поддается возвращению к жизни. – Андреа отпила еще один глоток. – Я не заметила, как ты вошел.

Белнэп кивнул в дальнюю часть зала, на дверь служебного входа.

– Надеюсь, и никто не заметил.

У него был равнодушный, можно даже сказать, самодовольный голос, однако Андреа чувствовала, что он на взводе: его взгляд метался из стороны в сторону, изучая зал, затем скользнул по улице перед входом и снова вернулся внутрь, пройдясь по остальным столикам. «От взгляда Господа не укроется, как выпала из гнезда крошечная пичужка», – вспомнила Андреа слова старинного спиричуэлса.[54] У нее мелькнула мысль, что крошечная пичужка не укроется и от взгляда Белнэпа.

– То, что случилось в гостинице… извини, я никак не могу собраться с мыслями. – Ей захотелось добавить: «Слава богу, что с тобой все в порядке», но она сдержалась. Сама не зная почему.

– Номер в гостинице был снят на одно из имен, которые я использовал в оперативной работе, – тихим, усталым голосом произнес Белнэп. На нем была оливково-зеленая трикотажная футболка с коротким рукавом, и сквозь тонкую ткань проступали накачанные мышцы. – Под каждое имя заготовлена специальная легенда. Это оберегает от врагов, пришедших из внешнего мира. Но не может защитить от врагов внутри собственного ведомства. Это была команда сотрудников Отдела консульских операций, выполняющая официальный приказ.

Еще один глоток горячей, безвкусной жидкости.

– Тот тип на кухне… я испугалась, что он и вправду меня застрелит. Такие люди, как он… – Осекшись, Андреа покачала головой.

– Оперативник, работающий по программе особого допуска. Особый допуск выше всех обычных степеней секретности. Этот допуск означает, что никаких утечек за пределы круга непосредственных участников не будет. В некоторых случаях во всем правительстве не больше пяти-шести человек посвящены в происходящее.

– В число этих людей входит президент?

– Иногда входит. Иногда нет.

– То есть тебе противостоят костоломы, готовые без колебаний нажать на спусковой крючок. Знаешь, кажется, я начинаю тебе сочувствовать.

Белнэп покачал головой.

– Боюсь, тут ты немного поторопилась. Ты видела кое-кого из этих ребят в деле, и это повергло тебя в ужас.

– Совершенно верно, черт побери, – резко подтвердила Андреа.

– Так вот, факт остается фактом: я сам один из них. Просто сейчас я оказался по ту сторону баррикад.

– Но…

– Тебе лучше узнать всю правду о том, кто я такой. Я занимался тем же самым, чем занимаются они. Я мог быть одним из них.

– Из чего напрашивается очевидный вопрос. Раз твои собственные товарищи тебе не доверяют, почему, черт возьми, я должна тебе верить?

– Я не говорил, что они мне не доверяют. – Взгляд его темно-серых глаз стал чуть ли не простодушным. – Их задача заключалась в том, чтобы скрутить меня и посадить в клетку. Из этого вовсе не следует, что они решили, будто мне нельзя доверять. Наоборот, с их точки зрения, быть может, все объяснялось как раз тем, что мне оказали чересчур большое доверие. Решения принимают не они. И лично против них я ничего не имею. Как я уже сказал, я сам был одним из них. Единственная разница заключается в том, что я, вероятно, выследил бы объект в одиночку. Возможно, и задержал бы в одиночку. И сделал бы все как нужно.

– Выследил бы?

– Именно этим я и занимаюсь, Андреа. Разыскиваю людей. Как правило, тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

– И получается это у тебя хорошо?

– Вероятно, в этом деле я лучший, – сказал Белнэп. В его словах не было ни тени хвастовства. Таким же тоном он назвал бы свой рост или дату рождения.

– Твои коллеги разделяют такую оценку?

Он кивнул.

– Меня прозвали Ищейкой. Как я уже говорил, именно этим я занимаюсь.

Волна дешевых духов объявила о появлении официантки. Клубнично-красные волосы, стройная, если не считать груди, торчащей спелыми дынями; форменная блузка расстегнута до третьей пуговицы.

– Что будете заказывать? – спросила официантка у Белнэпа.

– Бенни на месте?

– Ага.

– Попросите его приготовить ту штуковину, которую он делает из французского батона, набитого ломбардским сливочным сыром, – попросил Белнэп.

– О, это просто фантастика! – восторженно взвизгнула официантка. – Я тоже пробовала. Обязательно попрошу, да?

– Попросите, – подмигнул ей Белнэп. – Две порции.

Затем он понизил голос. Андреа смогла разобрать только то, что речь шла про какого-то типа, с которым ему не хотелось встречаться, и он просил официантку об одолжении.

– Буду смотреть в оба, – тоже вполголоса пообещала та, заговорщически подмигнув. В уголке ее губ сахарной розочкой на торте мелькнул кораллово-красный язычок.

– У тебя просто дар заводить друзей, – заметила Андреа, с удивлением поймав себя на том, что в ее голосе прозвучало раздражение. Не может же она его ревновать, ведь так?

– Времени у нас мало, – сказал Белнэп.

Казалось, его взгляд задержался на удаляющейся официантке, однако когда он повернулся к Андреа, выражение его лица было совершенно серьезным. Она испытала разочарование, сама не зная почему. Андреа тихим голосом изложила все то, что произошло с ней вчера. Мускулистый оперативник слушал ее с непроницаемым лицом. Лишь когда она рассказала ему про телефонный звонок в Дубай, он поднял бровь.

– Итак, как ты можешь это объяснить? – спросила Андреа. – Чем ты докажешь, что ты не мешок с дерьмом?

– Несомненно, речь идет о переадресовке вызова. Если у них есть доступ к компьютерам цифровой системы с интегрированным обслуживанием, это заняло бы чуть больше тридцати секунд. Сколько времени прошло от того, как ты набрала номер телефона, до того, как связь была установлена?

– Больше полуминуты, – признала Андреа. – Господи, я не знаю, что думать. На самом деле у меня нет никаких оснований верить тебе.

– Однако я говорю правду.

– Мне приходится полагаться на твое слово. – Андреа уставилась в чашку с кофе так, словно в мутном напитке скрывалась какая-то тайна. – А то, что Поль Банкрофт рассказал о моей матери, – такое вполне возможно. С рациональной точки зрения, это объяснение гораздо убедительнее прочих альтернатив. И я никак не могу отделаться от мысли, что он сказал мне правду, а я лишь воюю с обломками своего собственного воображения. Я даже не могу сказать, чтó я делаю здесь, с тобой.

Белнэп кивнул.

– Тебя не должно здесь быть. С рациональной точки зрения.

– То есть ты полностью со мной согласен.

– Тебе предоставили убедительные, основательные, хорошо составленные объяснения. Почему бы тебе не поверить им? Поверить всему тому, что тебе сказали, и жить долго и счастливо? Купить роскошную квартиру в Нью-Йорке, о которой ты говорила. Сейчас ты должна была бы разговаривать с дизайнером и выбирать мебель и обои. А вместо этого ты разговариваешь со мной. – Белнэп подался вперед. – Как ты думаешь почему?

Андреа почувствовала, как щиплет ее лицо. Во рту у нее пересохло.

– Потому, – уверенным тоном продолжал Белнэп, – что ты не поверила Полю Банкрофту.

Андреа взяла стакан воды, собираясь отпить глоток. На стол она поставила уже совершенно пустой стакан.

– У нас с тобой есть кое-что общее. Интуитивный нюх на то, что все обстоит благополучно лишь внешне. Тебе предоставили веское, пространное объяснение. Но ты от него почему-то не в восторге. Ты сама не можешь определить, что же здесь не так. Ты лишь уверена, что что-то определенно не так.

– Пожалуйста, не делай вид, будто ты меня прекрасно знаешь.

– Я просто говорю о том, что вижу. Истина нередко не поддается рациональному объяснению. Тебе самой это хорошо известно. Тебе попытались предоставить логическое объяснение тому, что подсознательно тебя мучит. Однако это объяснение тебя до конца не убедило. Потому что в противном случае ты бы не сидела здесь, попивая худший кофе на всем Нижнем Манхэттене.

– Возможно, ты прав, – дрогнувшим голосом подтвердила Андреа. – А может быть, мною просто движет чувство признательности.

– Ты сама понимаешь, что это не так. Начнем с того, что, если бы ты не связалась со мной, тебя вообще не пришлось бы спасать.

Андреа пытливо всмотрелась Белнэпу в лицо, пытаясь представить себе, какое впечатление сложилось бы у нее о нем, если бы они впервые встретились. Она увидела бы мужчину, по-грубому красивого, рослого, широкоплечего и – да, внушающего страх. Его плотные, упругие мышцы были накачаны не в фитнес-центре; эти мышцы предназначались для работы, а не для показа. И было в нем кое-что еще: подчиненный силе воли контроль над собой, который этот человек при желании мог отбросить. Жестокий зверь? Да, в определенном смысле. Но не только. От самой личности Белнэпа веяло какой-то внутренней силой.

– Почему каждый раз, стоит лишь мне начать думать о тебе хорошо, – помолчав, сказала Андреа, – ты тотчас же меня одергиваешь?

– Представь себе озеро, очень глубокое и темное. А ты плывешь на крохотном суденышке. Тебя заверили, что в озере водится лишь безобидная мелкая рыбешка. Но на подсознательном уровне ты в это не веришь. Опасаясь, что в глубине скрывается что-то огромное и страшное.

– Озеро, – задумчиво повторила Андреа. – Как шотландский Инвер-Брасс. Так что же ты думаешь? – спросила она. – Неужели Полю Банкрофту каким-то образом удалось возродить «Инвер-Брасс»? И он и есть таинственный Генезис?

– А ты как полагаешь?

– Я ничего не могу сказать.

– Послушай, ты должна исходить из предположения, что все то, о чем он тебе говорил, – ложь.

– Вот только я не могу заставить себя в это поверить, – вздохнула Андреа. – Это было бы по-своему чересчур прямолинейно, а Поля Банкрофта никак нельзя назвать человеком прямолинейным. На мой взгляд, многое из того, что он мне рассказал, является правдой. Причем мы с тобой неспособны постичь всю эту правду.

– Ты говоришь про человеческое существо из плоти и крови, а не про какое-то древнегреческое божество, – оборвал ее Белнэп.

– Ты не знаешь этого человека.

– Не говори так уверенно. Двадцать пять лет я гонялся по всему земному шару за самыми разными козлами. По сути своей все люди одинаковы.

Андреа убежденно покачала головой.

– Поль Банкрофт не похож на всех тех, с кем тебе приходилось встречаться. Это должно стать твоей отправной точкой.

– Уволь меня. Готов поспорить, брюки он надевает не через голову.

– Очень остроумно, Тодд, – с внезапной горечью промолвила Андреа. Осознав, что она впервые обратилась к Белнэпу по имени, она залилась краской. У нее мелькнула мысль, обратил ли на это внимание он. – Поль Банкрофт – самый выдающийся человек из всех тех, с кем нам с тобой суждено встретиться на этом свете. Работая в Институте перспективных исследований, он запросто общался с известными на весь мир людьми: Куртом Гёделем, Робертом Оппенгеймером, Фрименом Дайсоном[55] и даже Альбертом Эйнштейном, черт побери, – и они относились к нему как к равному. Как к одному из них. – Она остановилась, но только для того, чтобы передохнуть. – Быть может, тебе утешительно низводить всех людей до своего собственного уровня, но ты даже не представляешь, насколько нелепо звучат твои слова, когда ты таким образом рассуждаешь о Поле Банкрофте. – Андреа сама поразилась горячности своей реплики. Наверное, у нее до сих пор теплилась надежда на то, что Банкрофт будет отомщен – что все ее страхи и подозрения окажутся беспочвенными. Однако если это не так и если Белнэп совершает роковую ошибку, недооценивая Поля Банкрофта, его можно уже считать пропавшим.

– Успокойся же, черт побери! – резко произнес Белнэп. – В конце концов, на чьей ты стороне? Ты говоришь так, словно этот Великий мозг уже добрался и до тебя. Судя по всему, он знает, какие кнопки нажимать.

– Пошел ты к черту! – в сердцах ответила Андреа. – Ты услышал хоть что-нибудь из того, что я говорила тебе про группу «Тета»?

– Я услышал все, и у меня мурашки по спине пробежали, хорошо? Это тебя утешает?

– Да, поскольку это позволяет сделать вывод, что ты сохранил хоть какой-то контакт с реальностью.

У Белнэпа потемнело лицо.

– Из твоих слов получается, будто Поль Банкрофт – это прямо-таки какой-то сверхгений, у которого к тому же денег больше, чем у дядюшки Скруджа Макдака,[56] одержимый бредовой идеей улучшить жизнь человечества. Как правило, от таких людей бывает больше вреда, чем от тех, кто изначально настроился творить зло.

Андреа медленно кивнула, несколько успокаиваясь. И действительно, наибольший страх вызывал у нее утопизм доктора Банкрофта. Грубое замечание Белнэпа было недалеко от истины. Великие теории, грандиозные замыслы: они становятся движущей силой истории. Во имя существовавшей только на бумаге утопии тысячи перуанцев пали от рук членов «Сендеро луминосо»;[57] миллионы погибли в трудовых лагерях Кампучии. На счету идеализма жертв не меньше, чем на счету ненависти.

– Не знаю, остановится ли Поль Банкрофт перед чем-нибудь, если решит, что цель оправдывает все, – наконец промолвила Андреа.

– Вот именно, – подтвердил Белнэп. – Мое мнение – Банкрофт переступил черту, причем, вероятно, уже много лет назад. Он совершенствует человеческую расу, определяет судьбы всего человечества. И, как ты только что заметила, он пойдет на все, абсолютно на все, что сочтет оправданным его теорией.

– Но я по-прежнему не верю, что Банкрофт – это Генезис.

– У тебя нет никаких оснований так утверждать.

– Ты думаешь, я ошибаюсь?

– Нет, – признался Белнэп, пробегая взглядом по улице за стеклянной дверью. – Я считаю, ты права. Но я также уверен, что Банкрофт каким-то образом входит в общую картинку. Определенно, между ними есть какая-то связь – он друг или враг, сообщник или мститель, или еще неизвестно кто. Но связь есть. И Джаред Райнхарт каким-то боком тоже впутался в эту сеть. А может быть, и твоя мать.

Молодую женщину передернуло.

– Но если мой дядя не Генезис, тогда кто же скрывается под этим именем?

Белнэп снова обвел взглядом вокруг.

– Я был в Вашингтоне, и одна моя знакомая рассказала кое-что о Генезисе, – медленно произнес он. – Считают, что он может быть эстонцем. Финансовый магнат, наживший преступным путем миллиарды во время приватизации государственной промышленности. Больше того, этому человеку удалось прибрать к рукам значительную часть бывшего советского военного арсенала. Речь идет об одном из крупнейших в мире торговце оружием.

– Торговце оружием? – Это утверждение показалось Андреа ошибочным. Она испугалась, что Белнэп снова принижает противника до своего собственного уровня.

– Мы говорим о человеке, который опутал щупальцами весь мир. О человеке, обладающем огромными возможностями и бесконечным честолюбием, договорились? Этот род деятельности пересекает границы так же беспрепятственно, как парящие в небе птицы, как плавающие в морях рыбы. Разве можно придумать более идеальное положение? Это и есть наш Генезис.

– Ну а группа «Тета»? Быть может, тебе следует спросить у своей знакомой, каким боком сюда входит группа «Тета»?

Белнэп дернул головой, словно получив пощечину.

– Не могу. – Тяжело вздохнув, он объяснил: – Она была убита у меня на глазах.

– О господи, – тихо пробормотала Андреа. – Извини.

– Придет день, и кое-кто очень пожалеет об этом. – Голос Белнэпа был пронизан арктическим холодом.

– Генезис.

Едва уловимый кивок.

– Возможно, группа «Тета» пытается вывести его из игры. Быть может, они хотят объединить свои усилия. Черт побери, кто знает? Так или иначе, я собираюсь выследить мерзавца. Потому что он должен знать, где Джаред Райнхарт. Скорее рано, чем поздно я схвачу чудовище за глотку и стисну руки, и если мне не понравится то, что я услышу, я сверну ему шею, словно цыпленку. – Он положил на стол свои здоровенные ручищи, сгибая пальцы в суставах.

– Скорее, дромеозавру.[58]

– Неважно. Шея есть у любого позвоночного.

– Эстония очень далеко, – заметила Андреа.

– У Генезиса интересы по всему земному шару. Как и у фонда Банкрофта. Это обстоятельство делает их естественными союзниками. Или соперниками.

– Ты полагаешь, у Генезиса есть сообщники в рядах сотрудников фонда?

– Я нахожу это весьма вероятным. Более определенно я смогу ответить, когда вернусь из Эстонии.

– Ты дашь мне знать, да?

– Разумеется, – подтвердил Белнэп. – А до того времени старайся держаться подальше от любых оперативников. От нас одни неприятности.

– Я уже заметила. Но я сама также намереваюсь предпринять кое-какие раскопки. Понимаешь, я переговорила с одним своим знакомым, который работает в Управлении налоговых сборов штата Нью-Йорк.

– У которого, в свою очередь, тоже есть знакомые?

– Как-никак, фонд Банкрофта зарегистрирован в штате Нью-Йорк, и я рассудила, что все бумаги должны проходить через налоговое управление.

Белнэп снова уставился в окно, судя по всему, высматривая, нет ли чего необычного. Заметил ли он что-нибудь?

– Ну и? – спросил он.

– На золотую жилу я не наткнулась. Но мой знакомый сказал, что в архивах хранятся все документы за несколько десятилетий.

– Хранятся где?

– Все архивы находятся в специальном закрытом хранилище в горах неподалеку от Розендейла, штат Нью-Йорк, – объяснила Андреа.

– И что с того? Липовые отчеты составляются сплошь и рядом.

– Бесспорно. Однако все обстоит совсем иначе, когда речь идет о частной организации, которая подвергается тщательным аудиторским проверкам. В архиве хранятся подлинные документы, информация в которых соответствует истине, по крайней мере, в определенной степени. Естественно, всей правды в них не найти. Но, возможно, мне удастся раскопать достаточно сведений, чтобы это стало отправной точкой.

Официантка принесла две тарелки. Особые французские булочки, которые заказал Белнэп.

– Прошу прощения за задержку, – извинилась она. – Бенни пришлось бегать в магазин за ломбардским сыром. Он не хотел вас подвести.

– Бенни меня еще никогда не подводил, – заметил Белнэп.

– Она принимает тебя за фараона, да? – спросила Андреа, когда официантка ушла.

– Да, она считает, что я работаю в каком-то правоохранительном ведомстве, в каком точно – непонятно. Быть может, я федеральный следователь. Я предпочитаю держать ее в неведении. Все дело в том, что в этом заведении к служителям закона относятся с теплотой.

– Потому что им нечего скрывать.

– Или, наоборот, потому что им есть что скрывать.

– Итак, Дуглас обещал помочь мне получить доступ в этот архив в Розендейле.

– О-ох, копание в бумагах.

– Где-то в прошлом фонда обязательно должна быть какая-нибудь трещинка. Зацепка. Ключ. Какая-нибудь слабинка, которой можно воспользоваться. Все, что угодно. Что-нибудь обязательно должно быть.

– Да, так бывает в книгах и кино. А в реальной жизни нередко оказывается, что нет абсолютно ничего. Мне очень неприятно открывать тебе глаза на это. Художественный вымысел – это одно. Жизнь – это совершенно другое.

Андреа покачала головой.

– А я считаю, что наша жизнь определяется вымыслом. В соответствии с которым мы и обустраиваем ее. Ты спросил, кто я такая, я рассказала тебе что-то о себе. Но вымысел изменяется. Я рассказывала тебе про свою мать. Затем мой рассказ стал рассыпаться на части, и вместе с ним начала рассыпаться на части я сама. А у тебя есть история про Джареда Райнхарта, про то, что он для тебя сделал, – и из этой истории вытекает, что ты должен его спасти, даже ценой собственной жизни. И нет ничего, что подтверждало бы этот вымысел.

– Тебе не кажется, что ты слишком много времени провела в учебной аудитории? – Во взгляде Белнэпа к удивлению примешалась капелька веселья. – Своей жизнью я обязан Джареду Райнхарту. И этим все сказано. Не пытайся усложнять дело. – Он строго посмотрел на Андреа. – Попробуй булочку.

– Зачем? Я ее не заказывала. Вот типичное проявление мужского эгоизма. Навязывание своего влияния через еду. – Она заморгала. – Господи, я действительно превращаюсь в капризную студентку.

Внезапно Белнэп напрягся.

– Пора уходить.

– Это еще почему? – возмутилась Андреа. Но тотчас же увидела выражение его лица, и у нее по спине пробежала ледяная дрожь.

– На улице напротив рассыльный службы «Федерал экспресс», – стиснув зубы, процедил Белнэп. – Доставляет заказ.

– Ну и что?

– Время не то. В четыре часа дня у «Федерал экспресс» доставки нет. – Оставив на столе несколько банкнот, он встал. – Следуй за мной.

Заговорщически подмигнув официантке, Белнэп прошел через служебный вход на кухню и вышел на задний дворик, где на крошечной заасфальтированной площадке стояли штабеля ящиков с пустыми стеклянными бутылками. Из дворика они попали в узкий переулок и, протиснувшись мимо мусорных баков, добрались до соседней улицы. В конце квартала Белнэп обернулся. Затем, судя по всему, успокоившись, наклонился, отпирая ключом дверь темно-зеленого «Меркурия».

– Садись, – приказал он.

Через минуту они уже завернули за угол и, немного попетляв, влились в транспортный поток на Западной улице.

– Твоя машина стояла рядом с пожарным гидрантом, – наконец сказала Андреа.

– Знаю.

– Почему ее не оттащили на штрафную стоянку? Или хотя бы не выписали штраф?

– Ты не обратила внимания на книжечку со штрафными квитанциями на приборной панели. А вот муниципальный служащий ее обязательно заметил. Эта книжечка означает, что машина принадлежит полицейскому. То есть с нею лучше не связываться.

– А это действительно полицейская машина?

– Нет, и книжечка с квитанциями ненастоящая. Но добиться нужного результата она помогает. – Белнэп взглянул на Андреа. – Как ты, держишься?

– Со мной все в порядке. И прекрати спрашивать меня об этом.

– Ого! Почему бы тебе не приберечь свои гневные тирады: «Я женщина, услышь мой грозный рык!» для какого-нибудь другого случая? Я и так все уяснил. Ты сильная. Ты неуязвимая. Ты женщина.

– Ну хорошо. У меня от страха душа ушла в пятки. Черт побери, каким образом твоим дружкам удалось?..

– Не думаю, что это были мои дружки. Скорее твои.

– Что?

– Никаких признаков того, что эту сеть закинул ОКО. Больше похоже на обыкновенное наружное наблюдение. Наши ребята использовали бы почтовый грузовик, да не один.

– Так что же ты хочешь сказать?

– Полагаю, после того как ты наведалась в дом номер один по Террапин-драйв, твои коллеги решили за тобой присматривать. Следить за твоими действиями, не вмешиваясь. Чтобы исключить возникновение чрезвычайных ситуаций.

– Но я была очень осторожна, – возразила Андреа. – Я держала ухо востро. Не представляю, как меня можно было выследить.

– Эти люди профессионалы. А ты – нет.

Андреа вспыхнула.

– Извини.

– Ты ни в чем не виновата. Просто живи и учись. Или, точнее, учись и живи. Ты хочешь отправиться в Розендейл, я правильно понял?

– Я собиралась остановиться на ночь в гостинице.

– Я отвезу тебя туда.

– Но туда же ехать больше двух часов, – предупредила она.

Белнэп пожал плечами.

– Ничего страшного, в машине есть радио.

Однако они его так и не включили за все то время, пока ехали на север по скоростной магистрали имени майора Дигана, а затем по шоссе номер 87. Машина была самой неприметной из всего того, что оказалось у Белнэпа под рукой; он заверил Андреа в том, что никто их не преследует, а она убедила себя, что ни у кого нет никаких причин предугадать их действия.

– Вчера нас могли убить, – сказала она после того, как Белнэп подрегулировал зеркало заднего обозрения, казалось, уже в десятый раз. – Глупо, но я никак не могу выбросить это из головы. Мы могли бы умереть.

– Не говори об этом, – мрачно промолвил он.

Андреа посмотрела на него, снова пытаясь разобраться в том, что представляет из себя этот человек. Белнэп словно состоял из сжатых в пружину мускулов и ярости; у него на лице лежала тень отчаяния и гнева. Толстые пальцы, коротко остриженные ногти – этим рукам многое пришлось вытерпеть, но, несомненно, и от них тоже многим досталось. В целом, он казался безнадежно жестоким и прямолинейным, но в то же время… в нем была острая проницательность, чего раньше Андреа не замечала. Он грубый, жесткий, резкий, но при этом умный и ловкий. Как там прозвали его друзья – кажется, Ищейкой? Теперь Андреа это видела. Определенно, в нем была псиная злость.

– Итак, происходит что-либо подобное – ты чувствуешь дыхание смерти, видишь зловещий блеск ее косы. И что же ты думаешь в таких случаях? «О да, мне очень нравится мой образ жизни». Или что-то другое?

Белнэп повернулся к ней лицом.

– Я ничего не думаю.

– Ничего не думаешь.

– Совершенно верно. Вот в чем ключ к успеху оперативного работника. Не забивать голову ненужными мыслями.

Андреа умолкла. В конце концов, Белнэп не претендует на участие в «Алгонкинском круглом столе».[59] Украдкой взглянув на него, она отметила, как натянулась ткань рубашки на рукавах, распираемая бицепсами, как руки, с виду небрежно сжимающие рулевое колесо, кажутся одновременно потрепанными и могучими. Вне всякого сомнения, при виде накачанного оперативника Брент презрительно раздул бы ноздри, однако тот превратил бы Брента в лепешку одним только сильным рукопожатием. При мысли об этом Андреа улыбнулась.

– В чем дело? – спросил Белнэп.

– Да так, ничего, – чересчур поспешно ответила она.

Ну а что думает о ней он? Избалованная девчонка из Коннектикута, влипнувшая по уши во что-то страшное и таинственное? Великовозрастная аспирантка, лишь недавно скинувшая модные туфли?

– Знаешь, – помолчав, снова начала Андреа, – я ведь на самом деле не Банкрофт.

– Ты уже объясняла.

– Моя мать… она хотела защитить меня от всего этого. Ей сделали больно, и она не хотела, чтобы больно сделали мне. Однако в том, чтобы быть одним из Банкрофтов, мама находила и светлые стороны. Вот этого я раньше не понимала. Фонд имел для нее большое значение. Как я жалею, что мы с ней никогда не говорили об этом.

Белнэп кивнул, продолжая хранить молчание.

Андреа рассуждала вслух, и он вряд ли даже воспринимал смысл ее слов, но, похоже, при этом он ничего не имел против. Так или иначе, это было несколько лучше, чем разговаривать с самой собой.

– Поль сказал, что он любил мою мать. «В каком-то смысле», уточнил он. Но я думаю, он действительно ее любил. Она была красивой, но это была не красота фарфоровой куклы. Мама была живой и веселой. Она ни перед кем не склоняла голову. И у нее была сила духа. Правда, были и проблемы.

– Выпивка.

– Но мне кажется, мама действительно оставила это позади. Все началось с Рейнольдса. Но где-то через год после развода она дала себе зарок. И на этом все кончилось. Потом я больше никогда не видела, чтобы мама выпивала. Опять же, с другой стороны, получается, что я никогда не знала ее по-настоящему. Сейчас мне хочется о многом ее спросить… – Почувствовав, что глаза у нее стали влажными, Андреа заморгала, пытаясь прогнать слезы.

Белнэп бросил на нее каменный взгляд.

– Иногда вопросы важнее ответов.

– Послушай, скажи, а тебе когда-нибудь бывало страшно?

Еще один каменный взгляд.

– Я совершенно серьезно.

– Всем животным известно чувство страха, – начал Белнэп. – Возьмем, к примеру, мышь, бурундука, свинью или лисицу. Думают ли они? Понятия не имею. Обладают ли разумом? Полагаю, нет. Смеются ли? Сомневаюсь. Способны ли испытывать радость? Кто знает? Но одно можно сказать наверняка. Всем им знаком страх.

– Да.

– Страх подобен боли. Боль продуктивна, когда предупреждает нас о том, что мы прикоснулись к горячей сковороде или взялись за острый нож. С другой стороны, если она становится хронической, если просто питается сама собой, от нее нет ничего хорошего. Она просто разрушает способность действовать. Страх может спасти жизнь. Но страх может и погубить.

Андреа медленно кивнула.

– Следующий поворот направо, – через некоторое время сказала она.

Через три минуты они подъезжали к гостинице «Клир крик», в которой Андреа забронировала номер. Ощутив укол ужаса, молодая женщина недоуменно заморгала, затем поняла, в чем дело. На стоянке рядом с машиной стоял безымянный верзила из фонда Банкрофта. Ошибиться было невозможно.

О господи, нет! У Андреа бешено заколотилось сердце, в груди вскипели страх и ярость. Она поняла, что ее хотят запугать, и это вызвало чувство негодования.

– Проезжай дальше, – спокойным тоном промолвила Андреа. Да, ей страшно, но она полна решимости. Она не позволит, чтобы ее запугали. Ее мать заслуживает большего. Черт побери, она сама заслуживает большего.

Белнэп подчинился, не мешкая ни мгновения. Лишь когда они вернулись на шоссе, он вопросительно посмотрел на Андреа.

– Мне показалось, я увидела знакомого.

– Пожалуйста, только не говори, что ты забронировала номер на свою фамилию, – быстро выпалил Белнэп.

– Нет, нет, я воспользовалась девичьей фамилией матери. – Не успев произнести эти слова, Андреа ощутила в груди щемящее чувство.

– Как будто это могло сбить их с толку! И еще, вероятно, ты назвала номер своей кредитной карточки.

– О господи, я даже не подумала.

– Черт бы тебя побрал, женщина! – строго произнес Белнэп. – Все это мы уже проходили. Ну когда у тебя появится хоть капля здравого смысла?

Андреа потерла пальцами виски.

– Я нахожусь в одной машине с человеком, который запросто может оказаться опасным врагом государства, с человеком, которого пытаются задержать правоохранительные органы Соединенных Штатов. Где именно во всем этом здравый смысл?

– Молчи. – Голос Белнэпа был похож на низкое ворчание контрабаса.

– Ты требуешь от меня, чтобы я соблюдала патриархальный эдикт молчания? Никогда!

– Хочешь прослушать урок рассудительности? С превеликим удовольствием. Я сожалею о том, что ты связалась со мной. Не сомневаюсь, Симона де Бовуар[60] пришлась бы тебе более кстати, но ее, увы, под рукой не оказалось.

– Симона де Бовуар?

– Это…

– Я знаю, кто она такая. Просто я удивлена, что ты тоже это знаешь.

– Видишь ли, когда я не штудирую инструкцию по применению пистолета-пулемета «ЗИГ-Зауэер»… – Он пожал своими широченными плечами.

– Как бы там ни было. Послушай, я просто… проклятие, я ничего не знаю.

– Вот первая разумная вещь, которую ты сказала за последние несколько часов. – Сунув руку за пояс брюк, Белнэп достал продолговатый предмет. Андреа вздрогнула, и он бросил на нее еще один строгий взгляд. Только тут она сообразила, что это был сотовый телефон.

Тодд Белнэп набрал номер гостиницы «Клир крик».

– Я звоню по поручению мисс Пэрри, – подобострастным, женоподобным голосом произнес он. – Да-да, я знаю, что она еще не поселилась у вас. Она попросила предупредить, что задержится и приедет очень поздно. Около часа ночи. Вы не могли бы оставить за ней номер? Да? Благодарю вас. – Он окончил разговор.

Андреа собралась было спросить у него, зачем он звонил в гостиницу, но затем сама смутно разглядела в этом здравый смысл. Если ее действительно ждут в «Клир крик», пусть лучше этот человек как можно дольше остается там, где ее заведомо не будет.

– Слушай и учись, хорошо?

Андреа с убитым видом покачала головой.

– Я понимаю, что мне нужно к этому привыкать. Но, видит бог, мне этого ужасно не хочется.

Взгляд, который бросил на нее Белнэп, был пропитан чем-то близким к сочувствию. Внезапно машина свернула с шоссе и покатилась по дорожке, в конце которой стоял убогий мотель. Белнэп повернулся к Андреа, и отблеск от неоновой вывески резко высветил его квадратный подбородок и угловатые черты лица, широкую грудь и мозолистые руки, и взгляд, который бóльшую часть времени лишь смутно регистрировал присутствие Андреа, как некоего инструмента, облегчающего его собственное расследование.

– Вот здесь ты проведешь эту ночь.

– Если я подхвачу вшей…

– От вшей можно избавиться. Избавиться от пулевых отверстий гораздо сложнее.

Белнэп провел молодую женщину к длинному столику с пластмассовой крышкой, за которым на табурете сидел дежурный администратор, по виду индус.

– Чем могу вам помочь? – спросил тот, и в голосе его прозвучал сильный акцент хинди.

– Номер на одну ночь, – сказал Белнэп.

– Без проблем.

– Замечательно, – продолжал Белнэп. Он заговорил быстро: – Запишите имя и фамилию: Болдисцар Чсиксшентмихайлий. Диктую по буквам: Б-о-л-д-и-с-ц-а-р Ч-с-и-к-с-ш-е-н-т-м-и-х-а-й-л-и-й.

Индус бросил писать после первых же нескольких букв.

– Прошу прощения, я не успеваю…

Белнэп приветливо улыбнулся.

– Ничего страшного, я к этому уже давно привык. Это венгерское имя. Позвольте, я запишу его сам. Поверьте, сам я наловчился.

Администратор неохотно протянул ему книгу записи постояльцев. Белнэп размашистым почерком вывел в ней имя и фамилию.

– Номер сорок три? – спросил он, увидев на доске за спиной администратора ключ с биркой.

– Да, но я мог бы…

– Не беспокойтесь, – остановил его Белнэп. – Я сам в свое время был управляющим гостиницей. – Достав бумажник, он сделал вид, будто переписывает в соседнюю графу номер водительского удостоверения. Не отрывая ручки от бумаги, он записал также время прибытия, количество постояльцев и номер кредитной карточки, после чего, весело подмигнув, вернул книгу индусу. – Повсюду одно и то же.

– Вижу, – согласился администратор.

– И мы расплатимся наличными. Восемьдесят девять долларов плюс налоги будет девяносто шесть долларов пятьдесят семь центов. Если не возражаете, округлим до сотни. – Белнэп тотчас же отсчитал на стол пять двадцатидолларовых банкнот. – А теперь прошу простить за нашу неподобающую спешку. Моя дорогая жена сейчас лопнет – она не смогла заставить себя воспользоваться сортиром на заправке. Так что если вы дадите нам ключ…

– Ну что вы, что вы, уже даю.

Индус протянул ключ, а Андреа поймала себя на том, что непроизвольно изображает то состояние, которое описал Белнэп.

Через пару минут они уже оказались в номере, одни. За окном слышался гул транспорта на шоссе, подобный шуму ливня, набегающего волнами и отступающего. В номере стоял затхлый запах табачного дыма, чужого лака для волос, химических моющих средств.

– Если бы на мне была шляпа, я бы ее сняла перед тобой, – обратилась к Белнэпу Андреа. – В тебе умер великий художник.

– Скорее Лерой Нейман,[61] чем Леонардо да Винчи. Я хочу сказать, давай не будем преувеличивать.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – продолжала Андреа.

Сделав глубокий вдох, она наконец почувствовала и запахи Белнэпа – аромат жидкого мыла, которым он воспользовался в туалете во время последней остановки, стирального порошка, которым пахла рубашка, – и это почему-то прогнало безликую отчужденность тускло освещенного номера.

– Для наследницы многомиллионного состояния дыра неподходящая, а?

– Я постоянно об этом забываю, – сухо произнесла Андреа. Однако это была правда.

– Так оно и к лучшему, – серьезным тоном промолвил Белнэп. – По крайней мере, на какое-то время. Эти деньги подобны маячку наведения ракет. Если ребята из «Теты» что-либо замыслили, они тотчас же узнают о том, что ты воспользовалась лежащими на твоем счету деньгами, и им станет известно, где именно ты в этот момент находилась. Это совсем не то, что номерной счет в банке в Лихтенштейне. Так что до тех пор, пока все не прояснится, считай свои миллионы радиоактивными.

– Деньги – корень всего зла. Я все поняла.

– Это не шутка, Андреа.

– Я же сказала, я все поняла, – обиженно повторила Андреа, стараясь не смотреть Белнэпу в глаза. – И что дальше? Собираешься ли ты скинуть башмаки со своих уставших ног? Немного отдохнуть перед тем, как снова тронуться в путь?

Белнэп, однако, отнесся к ее приглашению как к чистой воды насмешке.

– Ты именно этого боишься? – Он покачал головой. – Не беспокойся. Я уже ухожу.

«Я имела в виду совсем другое», – подумала Андреа. Но что именно она имела в виду? Знает ли она сама?

Белнэп шагнул за дверь, затем, не закрывая ее, обернулся к Андреа. Его темно-серые глаза стали серьезными.

– Если узнаешь что-нибудь такое, о чем должен знать я, дай знать как только сможешь. Я обещаю сделать то же самое. Договорились?

– Договорились, – убитым голосом повторила Андреа.

Дверь со щелчком закрылась, и она увидела в окно, как Белнэп бежит вприпрыжку к своей машине; они сошлись во мнении, что ей безопаснее будет вызвать утром такси. Она почему-то ощутила горечь утраты. Андреа понимала, что Белнэп человек опасный, несущий за собой неприятности. Однако когда она находилась рядом с ним, ей почему-то было спокойнее. И опять же, Андреа полностью сознавала, что это противоречит здравому смыслу, но ничего не могла с собой поделать.

Израненная плоть, покрытая шрамами, упругие мышцы, казалось, укрывали тело Белнэпа плотной накидкой; его быстрые, настороженные глаза следили, не появится ли откуда-нибудь угроза. Андреа ловила себя на том, что до сих пор задыхается от страха; ему же удалось каким-то образом перебороть страх, научиться обращать его себе на пользу. По крайней мере, ей так казалось. Однако, когда она завтра отправится в архив, самым страшным врагом станет скука. Чего ей бояться? Быть погребенной под тысячами папок бумаги?

«Ложись-ка ты лучше спать, – сказала себе Андреа. – Завтра тебя ждет долгий день».

Из окна она проследила, как задние габаритные огни удаляющейся машины Белнэпа становятся все меньше и меньше. Наконец они превратились в крошечные красные точки, а потом не осталось больше ничего, кроме воспоминаний.

Глава 17

Тодд Белнэп находился на высоте тридцать тысяч футов над Атлантикой, однако мысли его постоянно возвращались к образу Андреа Банкрофт, какой он видел ее, расставаясь с нею в придорожном мотеле. Белнэп понимал, что, весьма вероятно, они больше никогда не увидят друг друга. Их знакомство станет лишь еще одной мимолетной встречей в жизни, состоящей из мимолетных встреч. Хотя, быть может, и более бурной, чем большинство остальных. Отъехав от мотеля, Белнэп не сразу опустил стекло. В салоне ощущался едва уловимый запах Андреа, чуть приправленный ароматом цитрусовых, и он не хотел, чтобы ночной воздух прогнал последние воспоминания о ней. Каким-то образом это помогало ему задвигать подальше чувство подавленности и отчаяния. Белнэп смутно сознавал, что у него в сердце зреет совершенно неуместное и безответное чувство к Андреа Банкрофт. Он был не рад этому чувству; слишком многие из тех, кого он впустил в свою жизнь, погибли. За ним по пятам неотлучной тенью следует насилие, которое с пугающей жестокостью выбирает самых близких его сердцу людей. Отдаленным эхом донесся голос Иветты: «Там, где красота, можно встретить смерть».

Андреа спрашивала у него, испытывает ли он страх; в настоящий момент ему было страшно за нее.

Сон, в конце концов сразивший Белнэпа, не принес облегчения. В подсознании у него толпились образы, туманные, словно призраки, а затем осязаемые, будто реальные ощущения. Он снова оказался в Кали, переживая события десятилетней давности так, словно все это происходило сейчас. Звуки, запахи, зрительные образы. Страх.

Задача операции заключалась в том, чтобы перехватить грузовик, перевозящий оружие картелю колумбийских наркотеррористов. Однако курьеров предупредили о том, что на пути их будет ждать засада. Как выяснилось впоследствии, один из осведомителей играл на обе стороны. Из кузова грузовика внезапно выскочили боевики с ручными пулеметами в руках, поливая шквальным огнем пуль 308-го калибра в стальной оболочке ничего не подозревавших американцев. Оперативники оказались не готовыми к такому обороту событий. Белнэп сидел в обычном небронированном седане – и машина в одно мгновение была изрешечена мощными пулями.

И вдруг, где-то за спиной, Белнэп услышал отчетливый грохот выстрелов из длинноствольной винтовки. Несколько резких щелчков, отделенных один от другого интервалами не больше двух секунд, – и пулеметные очереди оборвались. Ответ Белнэп получил, бросив взгляд в разбитое пулей зеркало заднего вида: все колумбийские боевики валялись на земле. Четверо, перепоясанные патронташами. Все четверо убиты выстрелом в голову.

Никогда еще тишина не была столь желанной.

Белнэп обернулся туда, откуда были сделаны выстрелы из винтовки. Увидел на фоне темнеющего неба силуэт стройного, чуть ли не тощего человека со снайперской винтовкой в руке. На шее стрелявшего болтался бинокль.

Поллукс.

Он приблизился быстрыми, длинными шагами, мгновенно оценил ситуацию и повернулся к своему другу.

– Должен признаться, у меня в горле застряло сердце, – сказал Райнхарт.

– Можешь представить, что испытываю я, – ответил Белнэп, нисколько не стесняясь выразить свою признательность.

– И ты ее тоже видел, да? Поразительно, не так ли? Красногрудая танагра. Я уверен на все сто – черная головка, короткий клюв, восхитительный желтый овал на крыльях. Мне даже удалось разглядеть красную грудку. – Протянув руку, он помог Белнэпу выбраться из машины. – Вижу, мой друг, ты мне не веришь. Ну, я бы тебе ее показал, если бы только наши колумбийские друзья не подняли такой шум. Клянусь, они спугнули всю живность в радиусе целой мили. О чем только они думали?

Белнэп не смог сдержать улыбку.

– Джаред, но что все-таки ты здесь делал?

Впоследствии он узнал, что произошло: вспомогательный отряд ОКО, свернув не на ту дорогу и заблудившись, доложил о задержке в штаб; Райнхарт, следивший за ходом операции из местного консульства, испугался худшего: главный осведомитель ошибся не случайно, он предатель. Однако там, на пустынной дороге, Райнхарт предоставил Белнэпу другое объяснение.

Пожав плечами, он просто сказал:

– А где еще можно встретить в дикой природе красногрудую танагру?

…Белнэп открыл глаза, продираясь сквозь туман дремоты, ощутил струю прохладного воздуха из форсунки над головой, нащупал на поясе ремень безопасности и вспомнил, где находится. Он был на борту самолета, который чартерным рейсом доставлял хор штата Нью-Йорк на международный музыкальный фестиваль в столицу Эстонии Таллин. Тодд Белнэп – нет, теперь он был Тайлером Купером – сопровождал хор в качестве сотрудника Государственного департамента, ответственного за программу культурного обмена. Все устроил Тертий Лидгейт по прозвищу Черепаха, давний приятель и бывший коллега Белнэпа, каким-то боком знакомый с дирижером хора. Лидгейт указал на то, что чартерные рейсы проверяются не так тщательно, как регулярные рейсы международных перевозчиков, – и целую неделю, в течение которой будет проходить ежегодный эстонский фестиваль хоровой музыки, в Таллин будут постоянно прилетать такие чартерные рейсы. Среди участников хора распространили туманные намеки на то, что госдеп, возможно, выделит хору средства в рамках новой программы «Гражданское общество и искусство». Поэтому все должны относиться к Белнэпу как к почетному члену хора. В действительности в его присутствии все робели и вели себя подчеркнуто любезно, что как нельзя лучше устраивало Белнэпа.

Он играл по новым правилам: столкновение в гостинице в Роли, едва не обернувшееся провалом, встряхнуло его, заставив быть предельно осторожным. Отныне больше никаких подлинных документов. Ему пришлось порыться в своих запасниках и достать документы, проследить которые было невозможно. Подобные запасы припрятаны у всех агентов внедрения, каких только знал Белнэп, – и дело заключалось не в том, что они собирались использовать их в корыстных целях или переметнуться к противнику; просто мания преследования являлась профессиональным заболеванием оперативников. «Тайлер Купер» был одной из лучших и наиболее глубоко запрятанных легенд Белнэпа; сегодня именно в этого человека он и превратился.

Белнэп попытался снова заснуть, но, перекрывая гул двигателей, снова послышалось – о боже, опять это адское пение.

У Кальвина Гарта, руководителя хора, на голове была копна огненно-рыжих волос; губы у него были по-женски полные, руки пухлые и изящные, а голос его был высоким и писклявым. Но, что хуже всего, Гарт был прямо-таки одержим стремлением использовать время перелета для новых репетиций.

Когда кое-кто из хористов пробовал возражать, с Гартом случался приступ гневного негодования, который сделал бы честь Беспощадному Паттону[62] и которому позавидовал бы Медведь Брайант.[63]

– Братцы, вы хоть понимаете, что поставлено на кон? – бушевал он, расхаживая по проходу. – Наверное, вы считаете себя ветеранами концертных турне. Париж, Монреаль, Франкфурт, Каир, Рио-де-Жанейро и так далее – мальчики мои, все эти концерты – сущие пустяки. В хоровом искусстве все это – вторая лига. Не более чем разогрев, и только. А вот сейчас – настоящее дело. Пан или пропал. Всего через двадцать четыре часа вас будет слушать весь земной шар! Пройдут годы, и вы поймете, что этот фестиваль, вероятно, был самым знаменательным событием в вашей жизни. То было мгновение, когда вы встали под звуки аккордов свободы и вас услышали. – Его пухлые руки рассекали воздух, выражая то, что не поддается описанию словами. – Положитесь на меня. Вы знаете, что я готов отправиться куда угодно, лишь бы быть в ногу с тем, что происходит в царстве вокального искусства. Так вот, когда речь заходит о хоровом пении, эстонцам нет равных. Хоровое пение для Эстонии – то, что хоккей для Канады, что футбол для Бразилии. Эстонцы – удивительно музыкальная нация. А это значит, ребята, что вам надо постараться. Вот Джамаль знает, о чем я говорю. – Нежный взгляд на тенора с многочисленными косичками и золотым колечком в ухе. – Таллин принимает большие и маленькие хоры из пятидесяти стран мира. Они будут петь вот этим, – Гарт прикоснулся к своей диафрагме, – и вот этим, – он постучал себя по сердцу, – и они выложат все, что у них есть. Но я вам скажу вот что. Дамы и господа, я слышал, на что вы способны. Кое-кто из вас считает, что я одержим стремлением к совершенству. Что ж, поймите следующее: я тиран, потому что мне это небезразлично. Мы прибываем на Олимп хорового пения. И вместе, – у него на лице расплылась блаженная улыбка, – вместе мы будем творить прекрасную музыку. – Гарт выдернул ниточку из своего желто-коричневого пиджака.

Когда Белнэп три часа спустя снова всплыл к реальности, хормейстер продолжал заниматься тем же, отчитывая альты и басы. Юноши и девушки заняли места в салоне в соответствии с тембром своего голоса.

– Ар-ти-куляция, дамы и господа! – взывал Гарт. – Итак, еще раз! В конце концов, это гимн нашего хора, так что он должен звучать идеально!

Внимательно следя за движениями его рук, певцы старательно начали:

Мы объехали весь земной шар, служа гласом свободы.

И хор народов знает, что настало время возрадоваться!

Потому что в сердце каждого человека

Живет свобода…

Суетливый человечек в желто-коричневом пиджаке остановил хор.

– Плохо! Восемьдесят солистов, поющих вместе, это еще не хор. Адам, Мелисса – вы безнадежно портите весь натиск. Этот пассаж должен идти allargando.[64] Мы замедляемся, мы расширяемся, – следите за моей правой рукой. Аманда, что ты кривишь губы? Эдуардо, а ты не следишь за моими руками и несешься вперед, как будто я показываю affretando.[65] Честное слово, ты куда-то торопишься? Эдуардо, через неделю ты вернешься на работу за прилавок в парфюмерном магазине «Сакс» на Пятой авеню – вот тогда и торопись, сколько душе угодно. Но сейчас ты представляешь Соединенные Штаты Америки, я прав? Сейчас ты представляешь хор штата Нью-Йорк. И это не пустые слова. Вы должны гордиться собой. Эдуардо, и твоя приемная родина должна гордиться тобой тоже. Я верю в это.

– Приемная родина? – недоуменный голос с одного из рядов в глубине. – Да я родился в Куинсе!

– И какое потрясающее путешествие тебе пришлось совершить, правда? – невозмутимо продолжал Гарт. – Ты вдохновляешь всех нас. Ну а если ты к тому же научишься вместе со всеми следить за дирижером, скоро тебе предстоит спеть в мировой столице хорового пения. Кстати, нам необходимо еще раз повторить государственный гимн Эстонии «Моя родная земля». Не забыли, это тоже входит в нашу программу.

Он промычал под нос отрывок мелодии. Голос у него был пронзительный, гнусавый и очень неприятный. «Те, кто не может петь, – решил Белнэп, – становятся хормейстерами». Сопрано начали:

Mu isamaa, mu onn ja room,

Kui kaunis oled sa!

Моя родная земля, моя радость, счастье,

Как ты прекрасна и чиста!

Внезапно Белнэп встрепенулся, чувствуя, что у него в груди бешено заколотилось сердце. Именно эту тягучую, похожую на марш мелодию напевал в подпитии тучный оманский князек. Белнэп попытался вспомнить обстоятельства этого. Кажется, речь шла о том, как Ансари начал терять контроль над своей сетью торговли оружием, о новом управлении. Пьяный оманец изображал из себя дирижера. «Новый маэстро» – кажется, он выразился именно так.

Сеть Ансари оказалась в руках эстонца. Причем этот эстонец, если верить Рут Роббинс, уже захватил значительную часть арсенала времен «холодной войны». Генезис? Или всего один из его могущественных сообщников?

«Я иду за тобой, – мрачно подумал Белнэп. – Ищейка взяла твой след».

Прошло еще много времени, прежде чем он снова смог заснуть.

…Когда самолет после девятичасового перелета совершил посадку в аэропорту Таллина, Кальвину Гарту пришлось расталкивать Белнэпа.

– Мы уже приземлились, – сказал он. – А здесь будет самый настоящий сумасшедший дом. Вы сами увидите – ежегодный фестиваль хоровой музыки, который проводится в Эстонии, это, без преувеличения, Олимп хорового пения. Вам известно, что большинство жителей Эстонии поют в хоре? Это у них в крови. Здесь соберутся больше двухсот тысяч певцов, в то время как все население Таллина составляет чуть больше полумиллиона. Так что воистину город будет принадлежать нам. «Мы хор штата Нью-Йорк, и мы несем высоко свое знамя».

Встав вместе с участниками хора в очередь к одной из немногочисленных будок пограничной и таможенной служб, Белнэп увидел, что руководитель хора нисколько не преувеличивал. Вокруг него стояли сотни иностранцев, только что сошедших с загруженных до отказа самолетов. Некоторые сжимали в руках листки с нотами; у всех возбужденно горели глаза. Не вызывало сомнений, что эстонские пограничники не станут придирчиво проверять идущих непрерывным потоком певцов; «Тайлера Купера», якобы участника хора штата Нью-Йорк, пропустили, лишь мельком взглянув на его паспорт.

– Это просто какое-то чудо, – говорил ему Кальвин Гарт, собирая своих питомцев у выхода из аэропорта, – но нам удалось вырвать для вас номер в гостинице. В «Ревеле», неподалеку от морского порта.

– Я вам очень признателен, – сказал Белнэп.

В автобусе из аэропорта до гостиницы Гарт подсел к Белнэпу.

– Мы все поселились в гостинице «Михкли», но там остановились латыши, а они просто убийцы, – в свойственной ему громогласной и возбужденной манере объяснил он. – Я не хочу беспокоиться о том, не сидят ли они, прижав уши к стене, когда мои ребята репетируют. Клянусь, вы даже не представляете себе, на какие подлые уловки готовы пойти эти прибалты. Они запросто подсыплют в чай соль с перцем, если решат, что это поможет им одержать верх в конкурсе. С ними надо держать ухо востро.

Белнэп, то и дело выглядывая в окно, увидел, как фермы с ветряными мельницами уступили место знакомым сооружениям городских окраин: заправочным станциям, огромным цистернам нефтегазохранилищ.

– Какая грязь, – проворчал он.

Впереди показался Старый город Таллина. Скопления красивых домиков с крытыми красной черепицей крышами, шпили и колокольни церквей и старой городской ратуши, синие и красные навесы над входами в кафе. По рельсам, уложенным в брусчатке, прокатил голубой трамвай. У входа в один из баров полоскался британский флаг. Под вывеской «БАР НИМЕТА» на стеклянной двери было выведено затейливым росчерком: «Здесь живет Джек».[66] Слабая попытка нарождающейся англофилии. Один из феноменов развивающихся регионов: ностальгия без памяти.

– Тайлер, вы даже не представляете, – надоедливым гнусавым голосом говорил Гарт, размахивая руками. – Исподнее белье музыки. Мне приходилось слышать такие вещи, от которых вы придете в ужас.

Девушка, сидевшая за ними, встала и пересела к подруге на другой ряд. У Белнэпа мелькнула мысль, не вызвал ли у нее, как и у него, голос Гарта головную боль, особенно после утомительного трансатлантического перелета.

– Неужели? – рассеянно произнес он.

– Право, лучше оставаться в неведении относительно того, на что готовы пойти некоторые из этих людей. Обращаясь к своим ребятам, я вынужден твердить об осторожности. Мне ненавистно то, что я играю роль курицы-наседки, но ставки высоки, понимаете, ставки очень высоки!

Белнэп угрюмо кивнул. В голосе хормейстера было что-то такое, что у него появились подозрения, не разыгрывает ли его Гарт.

– Как я уже говорил, я очень признателен вам, за то что вы меня устроили в гостиницу. Уединение поможет мне лучше осмыслить аспекты нашей программы культурного обмена…

Перед тем как ответить, Гарт оглянулся по сторонам.

– Тертий попросил меня сделать для вас все возможное, – тихо промолвил он. На этот раз его голос прозвучал совершенно иначе, лишившись растянутых гласных, преувеличенного возбуждения, свистящих согласных. Руки Гарта оставались неподвижны, лицо стало непроницаемым. Перемена была просто поразительная.

– Ценю вашу помощь.

Гарт склонился к Белнэпу, словно обращая его внимание на какую-то деталь городского пейзажа.

– Не знаю, каковы ваши планы, и не хочу знать. – И снова тихий, приглушенный голос. – Но имейте в виду два обстоятельства. Эстонская разведка была создана и организована Советами, как вы, наверное, и сами догадались. Сейчас она напоминает часы с пружинным заводом, ключ от которого утерян. Не хватает денег, не хватает людей. Вам следует опасаться ПНБ, Полиции национальной безопасности. Финансируется лучше и более агрессивная, поскольку имеет дело с организованной преступностью. Держитесь от нее подальше.

– Вас понял.

Белнэп задумался. Хормейстер, разъезжающий по всему миру: идеальное прикрытие – но для кого? Лидгейт ни словом не намекнул ни о чем, но у Белнэпа появились кое-какие догадки. Ему было известно о том, что некоторые бывшие разведчики, удаляясь на покой, предлагают свои услуги корпоративным клиентам, помогая фирмам расчищать дорогу к созданию филиалов и дочерних компаний в тех регионах, где главенство закона еще не является абсолютным. Где может пригодиться опыт отставного шпиона, к тому же знакомого с местными реалиями. Руководство разведывательных ведомств закрывало глаза на подобные случаи, если только это не переходило определенные границы.

– Вас понял, – повторил Белнэп.

– Тогда уясните еще вот что. – Голос Гарта оставался тихим; его взгляд стал жестким. – Если вы погорите, ко мне не приходите. Потому что я вас не знаю.

Кивнув, Белнэп отвернулся и снова уставился в окно. На голубом небе не было ни облачка; жители страны, изнывающей по солнечному свету, высыпали на улицу, впитывая столько, сколько могли, как будто его можно запасти впрок и расходовать в течение долгих зимних месяцев. Вокруг были красота, духовность и история. Однако долгие мрачные месяцы превращали страну в идеальный инкубатор для торговцев смертью, для тех, кто процветал во мраке, извлекая прибыль из сочетания двух неистребимых качеств человеческой натуры: насилия и алчности.

Темная комната, освещенная только экраном компьютерного монитора. Тихое постукивание клавиш, откликающихся на ласковое прикосновение ловких пальцев. Потоки букв и цифр текли с клавиатуры на экран и исчезали в криптографических алгоритмах необычайной сложности, прежде чем снова восстановиться где-нибудь в далеких странах. Сообщения отправлялись и принимались. Приказы рассылались и проверялись.

Цифровые распоряжения переводили деньги с одного номерного счета на другой, дергая за ниточки, которые, в свою очередь, должны были дергать за другие ниточки.

В который раз Генезис перевел взгляд на простые обозначения функциональных клавиш. «CTRL» – «КОНТРОЛЬ». «CMD» – «КОМАНДА».

Но также «ALT» – «АЛЬТЕРНАТИВА». И «SHIFT» – «СМЕЩЕНИЕ».

Для того чтобы изменить ход истории, одного нажатия клавиши недостаточно. Но последовательность нажатий – нужных клавиш, в нужное время – запросто может добиться этого.

Лишь время даст возможность убедиться наверняка. Очень большое время. Даже очень-очень большое время.

Быть может, ждать придется целых семьдесят два часа.

Более сорока процентов населения Таллина составляют русские – наследие советской империи. Но русских можно встретить не только среди привилегированных классов – они и в низших слоях общества. Русские в Таллине – это и панкующие юнцы с торчащими дыбом волосами и проколотыми булавкой щеками, это и официанты в ресторанах, и носильщики на вокзалах, это и чиновники, и бизнесмены. Среди них немало бывших аппаратчиков, смотревших на Эстонию как на живописную провинцию, по праву принадлежавшую Российской империи. Можно встретить даже бывших сотрудников КГБ, работавших в Таллине, которые, выйдя на пенсию, решили провести остаток своих дней в Эстонии, предпочтя ее альтернативам. Именно с таким человеком и собирался встретиться Белнэп.

Геннадий Чакветадзе, бывший сотрудник КГБ, родился в Грузии, но еще в детстве переехал жить в Москву. Затем он двадцать лет проработал в таллинском отделении. Начинал Чакветадзе скромным мальчиком на побегушках, как и подобало человеку, проучившемуся два года в провинциальном техникуме и не имевшему связей в номенклатуре. У него было пышущее здоровьем крестьянское лицо: мясистый нос, скулы, потонувшие в пухлых щеках, широко расставленные глаза, подбородок с ямочкой. Но только глупцы судили о нем лишь по безобидному и простодушному внешнему виду. Чакветадзе недолго оставался мальчиком на побегушках.

Когда Белнэп впервые встретился с ним, они находились по разные стороны великого геополитического разлома, известного как «холодная война». Однако даже тогда у великих держав были общие враги: терроризм и различные повстанческие движения, возглавляемые теми, кому был ненавистен существующий мировой порядок. Белнэп искал некоего Пошляка – под этим кодовым именем скрывался советский ученый, специалист в области вооружений, который продавал на черном рынке информацию Ливии и другим незаконным покупателям. Настоящее его имя американцам было неизвестно – только кодовая легенда, но Белнэпу пришла в голову мысль приехать вслед за ливийской делегацией на научную конференцию, которая должна была состояться в курортном городке Палдиски, в тридцати милях к западу от Таллина. Там Белнэп зафиксировал встречу между человеком, которого он по каталогу фотографий опознал как сотрудника ливийского разведывательного ведомства «Мухабарат», и советским физиком по имени Дмитрий Барышников. Во время одного из пленарных заседаний конференции, на котором Барышникову предстояло сделать доклад, Белнэп проник к нему в номер – участников конференции поселили в довольно убогом санатории – и произвел быстрый обыск. Обнаруженного оказалось достаточно для того, чтобы подтвердить подозрения. Однако, когда он покинул номер и шел по коридору, вымощенному янтарно-желтыми и белыми плитками, уложенными в серый цементный раствор, его остановил сотрудник КГБ с крестьянским лицом, на котором застыло выражение усталости, – Геннадий Чакветадзе. Впоследствии Белнэп узнал, что Геннадий мог бы заявиться в санаторий в сопровождении многочисленной группы захвата, но предпочел прийти один, чтобы не производить чересчур устрашающее впечатление. Для Советов Пошляк был источником раздражения: один из своих, переступивший черту и заключающий сделки на стороне, наплевав на приоритеты государственной политики и официальную дипломатию. Вот уже больше двух лет КГБ никак не мог выйти на его след, что было просто невыносимо. Однако самым поразительным было то, как Советам в конце концов удалось раскрыть предателя.

– Имею ли я удовольствие говорить с мистером Ральфом Коганом, научным администратором из Ренсселаэрского технологического института? – обратился к Белнэпу Чакветадзе.

Белнэп недоуменно посмотрел на него.

– Геннадий Иванович Чакветадзе, – представился русский. – Но вы можете называть меня просто Геннадием. – Он улыбнулся. – Конечно, в том случае, если я смогу называть вас Тоддом. Мне кажется, что на самом деле мы с вами коллеги. Если вы сотрудник РТИ, я работаю в Киевской газоперерабатывающей компании. – Чакветадзе обхватил Белнэпа за плечи, тот напрягся. – Могу я выразить вам благодарность? От лица советского народа?

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – ответил Белнэп.

– Приглашаю пройти в кафе и выпить по чашке чаю, – предложил неряшливый сотрудник КГБ. Солидное брюшко распирало пуговицы его дешевого темно-синего пиджака, слишком короткий галстук съехал набок. – Скажите, вам когда-нибудь приходилось охотиться на дикого кабана? У меня на родине, в Грузии, это одно из любимых развлечений. Для охоты на кабана нужны собаки. Двух типов. Ищейки, способные учуять запах кабана и выследить его. Но когда зверь обнаружен, что дальше? Ищейки свое дело сделали, их можно увести. Но что дальше? Вот тогда становятся нужны собаки для травли. Такая собака впивается клыками кабану в рыло и не выпускает его. Вы скажете, для этого нужен меньший талант? Вне всякого сомнения. Но незаменимый.

Они вместе спустились в фойе. Отпираться дальше не было смысла.

– Мы искали Пошляка, но так его и не нашли. Вдруг мы узнаем, что знаменитый мистер Белнэп собирается почтить своим присутствием приморский курорт в Эстонии. Каким образом? От вас, Тодд, у меня нет никаких секретов, кроме своих личных. Вы в этом не виноваты. Нелепую оплошность допустил один из ваших технических сотрудников, который разрабатывал легенду. Он случайно дважды использовал документы на имя Ральфа Когана. Один Ральф Коган в настоящий момент находится в Братиславе. Наше эстонское отделение в недоумении, ваша фотография отсылается наверх, и все встает на свои места. Второй «Ральф Коган» – не кто иной, как Тодд Белнэп, тот самый, которого прозвали Ищейкой. Кого он выслеживает? Может быть, того же самого, кто нужен нам? Мы запасаемся терпением и ждем.

Дойдя до первого этажа, Белнэп решил принять приглашение сотрудника КГБ и попить с ним чай, а заодно и присмотреться к нему внимательнее. Несомненно, Чакветадзе думал о том же самом.

– Одним словом, мы вам очень признательны. Но и у вас теперь будет причина нас благодарить. В конце концов, что вы намеревались сделать с мерзавцем, загнав его в угол? Вы, американцы, очень щепетильны и не любите собственноручно совершать mokrye dela. Однако вам необходимо устранить Пошляка. И вот сейчас эта проблема решена. После завершения работы конференции заблудший физик будет передан в руки советского уголовного правосудия. Вы сделали свое дело, ваши лапы Ищейки чисты. Неприятную работу вы оставляете нам, собакам для травли, так? Вы получили подтверждение того, что Дмитрий Барышников является тем самым Пошляком, да? Если вы ответите положительно, Барышников будет арестован. Итак, какое вы выносите заключение?

Белнэп думал долго, прежде чем ответить…

На протяжении последующих двух десятилетий они с Чакветадзе продолжали время от времени поддерживать связь друг с другом. Белнэпу было известно, что сотрудник КГБ написал отчет об их встрече; он также подозревал, что этот отчет был неполным. Белнэп не сомневался, что когда советская империя распалась и КГБ потерял былую роль, Чакветадзе сохранил свое положение, хотя у него припасено столько масок, что нельзя было сказать наверняка, какой именно он воспользуется. Порой легенда превращалась в реальность: известны случаи, когда сотрудник КГБ, призванный изображать из себя бизнесмена, разрывал со своим ведомством и просто полностью сосредоточивался на карьере в бизнесе. Однако Белнэпу было известно, что сейчас Чакветадзе уже отошел от дел; как-никак, ему было за семьдесят, и сказывалось многолетнее пристрастие к выпивке. Но он также знал, что грузин припас со времен своей прежней работы вещмешок с различными ценностями; так поступали все бывшие сотрудники КГБ, подобно пехотинцам времен Второй мировой войны, возвращавшимся с фронта с оставленным на всякий случай пистолетом.

Дача Чакветадзе стояла на самом берегу озера Улемисте, всего в паре миль к югу от Старого города Таллина. На самом деле о блаженной идиллии речь не шла; неподалеку находился аэропорт, и постоянный гул самолетов заглушал пение птиц. Домик был простой, без излишеств: одноэтажное сооружение, крытое полукруглой черепицей, над которой, подобно рукоятке, возвышалась печная труба из красного кирпича.

Вероятно, чтобы не уронить лицо, Чакветадзе не выказал никакого удивления, услышав голос давнего знакомого.

– Да, да, приезжай, приезжай, – произнес он со славянской говорливостью, которую так и не смогла искоренить присущая эстонцам сдержанность.

Бывший сотрудник КГБ сразу же проводил Белнэпа через дом во внутренний дворик, вымощенный бетоном, где стояли два видавших виды стула с парусиновыми спинками и столик. Тотчас же скрывшись, он вернулся с бутылкой водки и двумя стаканами и без церемоний плеснул по приличной дозе.

– Боюсь, впереди меня ждет долгий день, – осторожно заметил Белнэп.

– Он станет гораздо более долгим, если у тебя в желудке не будет плескаться немного этой огненной воды, – возразил грузин. – Жаль, что ты не приехал раньше. Я бы познакомил тебя со своей женой.

– Она в отъезде?

– Durak, я имел в виду раньше на несколько лет, а не на несколько часов. Раиса умерла два года назад. – Опустившись на стул, он залпом осушил стакан и кивнул на озеро, над которым, подобно пару над тарелкой супа, поднимались струйки тумана. – Видишь вон тот огромный камень посреди озера? Он называется Линдакиви. Согласно эстонским преданиям, великий царь Калев женился на женщине по имени Линда, родившейся из куриного яйца. Когда царь умер, Линда должна была принести ему на могилу большие камни, но один вывалился у нее из передника. Тогда она села на землю и расплакалась. Вот почему озеро называется Улемисте. По-эстонски «слезы».

– И ты в это веришь?

– Во всех народных преданиях есть своя правда, – серьезным тоном ответил Геннадий. – В определенном смысле. Также говорят, что в этом озере живет Улемисте-старший. Если какой-то человек случайно встретится с ним, он обязательно спросит: «Таллин уже готов?» – и надо будет ему ответить: «Нет, предстоит еще очень много дел».

– А что будет, если ответить положительно?

– Тогда Улемисте затопит город. – Грузин весело фыркнул. – Так что, как видишь, dezinformatzia – это старинное эстонское развлечение, уходящее в глубь веков. – Закрыв глаза, он развернулся, подставляя лицо дующему с озера ветерку. Издалека донесся похожий на приглушенное завывание насекомого гул самолета, заходящего на посадку.

– Дезинформация – очень действенное оружие, – согласился Белнэп. – Но я ищу нечто иное.

Геннадий открыл сначала один глаз, затем другой.

– Я не смогу отказать тебе ни в чем, мой старый друг, за исключением того, в чем я вынужден буду тебе отказать.

Белнэп взглянул на часы. Начало было многообещающее.

– Спасибо, moi drug.

– Итак, – русский пристально всмотрелся в лицо Белнэпа, однако улыбка его была искренней, – с какими немыслимыми просьбами ты собираешься ко мне обратиться?

Архив на Биннуотер-роуд в Розендейле, чуть севернее Нью-Палтца, представлял собой старую шахту, переоборудованную под надежно защищенное хранилище. Андреа Банкрофт доехала до места на такси. Снаружи почти ничего не было видно – один только бескрайний ковер из черной пластмассы, слой гидроизоляции, раскинувшийся на песчаном холме. Молодая женщина показала документы охраннику в будке, и стальные ворота поднялись, открывая такси дорогу на стоянку – просторная автостоянка очень странно смотрелась посреди пустыря, поскольку все помещения хранилища располагались под землей. Как уже успела выяснить Андреа, здешние места были в прошлом богаты залежами известняка, особенно ценного низким содержанием марганца, что делало его незаменимым сырьем для производства цемента и бетона. Можно сказать, бóльшая часть современного Манхэттена возведена из ископаемых этого округа. Именно на месте этих «цементных шахт» и было создано Центральное хранилище штата Нью-Йорк. Несмотря на распространенное прозвище «железная гора», на самом деле оно представляло собой подземелье со стенами, обшитыми стальными листами.

На входе в архив охранник тщательно изучил фотографию Андреа на пропуске. Знакомый из Налогового управления штата Нью-Йорк позвонил заблаговременно и договорился о посещении хранилища; Андреа якобы явилась независимым аудитором, приглашенным администрацией штата для проведения одного расследования. У входа за столом из мореного дуба сидел мужчина, похожий на грушу, с глубоко посаженными глазами, широкими, но покатыми плечами и редеющими блестящими черными волосами. На вид ему было лет под сорок. Несмотря на солидный торс, лицо его было на удивление лишено жира: плоские, чуть ли не впалые щеки, натянутая кожа на скулах. Наконец охранник с видимой неохотой протянул Андреа специальную карточку с магнитной полосой.

– Эта карточка открывает все двери и лифты, – объяснил он тоном человека, привыкшего регулярно произносить слова предупреждений. – Она действительна в течение восьми часов, начиная от проставленного времени. Вы должны будете вернуться до истечения этого срока. Во время последующих посещений вам предстоит заполнить этот же самый бланк, после чего вам будет снова выдана перезаряженная карточка. Карточка должна постоянно находиться при вас. – Он постучал по ней длинным ногтем. – Запрятанный в ней маленький проказник автоматически включает свет в той секции, в которой вы работаете. Не забывайте следить за сотрудниками архива, перемещающимися на электрокарах. Они подают звуковой сигнал, как транспортеры в аэропорту. Если услышите сигнал, сразу же отходите в сторону, потому что кары катаются довольно шустро. С другой стороны, если вам самой понадобится колесное средство передвижения, воспользуйтесь внутренним телефоном и сделайте заявку. Номер, буква и остальное. Все понятно? Если вам уже приходилось бывать в подобных хранилищах, процедура вам знакома. Если нет, лучше задавайте вопросы сейчас. – Охранник встал, и Андреа увидела, что он гораздо ниже ростом, чем она полагала.

– Каковы размеры хранилища?

Охранник снова перешел на наставнический тон:

– Протяженность свыше ста тысяч футов, на трех уровнях. Состояние атмосферы непрерывно отслеживается, влажность и содержание углекислого газа регулируются автоматически. Это вам не городская библиотека. Как я уже говорил, постарайтесь не заблудиться и ни в коем случае не теряйте свою карточку. На каждом этаже у лифта есть компьютер, по которому можно уточнить местонахождение нужного вам раздела. Соответствующие уровень, сектор, ряд, полка и позиция обозначаются буквами и цифрами. Я не перестаю повторять, что все это очень просто, надо лишь разобраться в принципах, однако почему-то почти никому это не удается.

– Я очень признательна вам за ваши советы, – слабым голосом произнесла Андреа.

Она догадывалась, что заведение подобного рода должно быть большим, но насколько оно огромное, поняла только тогда, когда вошла в стеклянную кабину лифта и, оглядываясь по сторонам, медленно спустилась на нижний уровень. Хранилище напоминало подземный город, футуристическую концепцию из фильма Фрица Ланга «Мегаполис».[67] Катакомбы компьютерной эпохи. Микропленки, микрофайлы, бумажные папки, магнитные ленты – все устройства хранения информации, известные человеку: вся та информация, которую закон требовал от юридических лиц и муниципальных образований, и много больше. В конечном счете, все попадало именно сюда, аккуратно сортировалось и хранилось в этом огромном кладбище информационного века.

Андреа показалось, что на нее опустился тяжелый полумрак, – возможно, это было следствием тусклого освещения или странного взаимодействия двух обычно противоположных страхов – агорафобии и клаустрофобии, породившего ощущение заточения в бескрайности. «Надо поскорее со всем разобраться», – напомнила себе молодая женщина. Она шла по бесконечному бетонному коридору в направлении, указанном белой линией, мимо выведенных по трафарету светло-голубой краской букв и цифр: «3Л-А: 566–999». Висящая на шее карточка беззвучно предупреждала о ее присутствии, зажигая свет; судя по всему, встроенная в нее микросхема откликалась соответствующим образом на радиосигналы. Воздух под землей был странным, полностью лишенным пыли и более прохладным, чем предполагала Андреа; она уже начинала жалеть о том, что не захватила свитер. Вдоль коридора тянулись огромные стальные полки, уходящие вверх до расположенного на высоте четырнадцати футов потолка. В конце каждого сегмента длиной шесть футов имелась небольшая складная стремянка. Андреа пришла к выводу, что это место на самом деле создавалось под юрких мартышек.

Завернув за угол, она попала в следующий проход; и снова ее напугали люминесцентные лампы, которые, помигав, ожили при ее появлении, откликнувшись на карточку. Ей пришлось проплутать минут пятнадцать, прежде чем она наконец отыскала первую партию нужных документов. Затем еще час ушел на то, чтобы в конце концов наткнуться на нечто, похожее на торчащую ниточку.

Данные о перечислении денег за границу. Мало кто смог бы разобраться в этом финансовом лабиринте, но Андреа знала свое дело. Когда какая-то организация переводит значительную сумму американских долларов в иностранную валюту, чтобы совершить какое-нибудь крупное приобретение или выплату за рубежом, как правило, она предварительно возводит «ограды», предпринимает определенные меры безопасности, чтобы защититься от нежелательных колебаний обменного курса. Время от времени к подобной тактике прибегал и фонд Банкрофта.

Почему? Обычные процедуры приобретения недвижимости или земельных участков используют стандартные международные протоколы, в соответствии с которыми работают все крупнейшие мировые финансовые учреждения. А эти финансовые «ограды» позволяли предположить, что речь шла о крупных вливаниях наличности. С какой целью? В современной экономике значительные суммы наличными намекают на то, что дело не совсем законно. Взятки? Или что-то совершенно иное?

Андреа начинала чувствовать себя индейцем-следопытом. Она еще не видела скрывающегося в лесу зверя, но уже обнаружила несколько сломанных веточек, отпечаток лапы, клочок шерсти и поняла, где он прошел.

В ста футах над ней мужчина с глубоко посаженными глазами набрал на клавиатуре номер карточки женщины, и на многоэкранном мониторе перед ним появилось изображение, поступающее от расположенных рядом с ней телекамер. Несколькими щелчками клавиши мыши он увеличил разрешение, затем развернул изображение так, чтобы стало возможно прочитать страницу печатного текста. Фонд Банкрофта. Распоряжения на подобный случай были четкими. Возможно, ничего страшного не произошло. Вероятно, эта красотка – одна из своих; в конце концов, фамилия ее Банкрофт. Однако ему платят не за то, чтобы он думал. «Эй, Кевин, вот за что ты получаешь крутые бабки». Ну хорошо, может быть, и не такие уж крутые, но по сравнению с жалкими подачками от Управления архивов штата Нью-Йорк просто чертовски щедрые. Охранник снял трубку и протянул палец к кнопкам набора номера. Затем, подумав, он положил трубку на рычажки. Лучше не оставлять на работе никаких следов. Достав сотовый телефон, охранник набрал нужный номер.

Вечером того же дня Белнэпу неожиданно еще раз пригодилась его легенда. В резиденции президента Эстонии был устроен прием по случаю международного фестиваля хоровой музыки. И хор штата Нью-Йорк был одним из коллективов, которым предстояло выступить на благотворительном концерте после приема. Для всех министров эстонского правительства присутствие на приеме будет обязательным. Смутный план, начинавший вызревать в голове Белнэпа, приобрел четкие очертания.

Вялый от недостатка сна и обильного обеда из жареной свинины с рисом, Белнэп сел одним из последних в автобус, который должен был доставить участников хора к месту назначения, во дворец Кадриорг на улице Вайзенберги в северной части города. Он уселся рядом со светловолосым парнем со щенячьими глазами и широкой эластичной улыбкой, который бесконечно повторял фразу «нежный, словно стихи, прочный, словно сталь», подчеркивая звуки «т» обильным брызганьем слюной. За ними два альта распевали: «Как ты прекрасна и чиста».

У Белнэпа была приколота к груди та же самая карточка участника хора штата Нью-Йорк, что и у всех остальных. Он сосредоточился на том, чтобы влиться в общую массу, приняв то же самое немного изумленное, немного зачарованное выражение, какое не сходило с лиц других хористов, и не забывая широко улыбаться по каждому поводу.

Парк Кадриорг, подобно большинству эстонских достопримечательностей, является наследием Петра Великого: величие России на заре становления Российской империи. Впоследствии многие павильоны были превращены в музеи и концертные залы, но главное здание дворца осталось официальной резиденцией президента страны и использовалось для проведения мероприятий государственного значения – каковым, вне всякого сомнения, следовало считать международный фестиваль хоровой музыки. Большое здание было двухэтажным – два ряда окон, фантазии белых пилястров на красном камне в духе барокко. Чуть выше находился президентский дворец, выстроенный в схожем, но чуть упрощенном стиле в 1938 году, – когда над Европой сгущался мрак, Эстонии казалось, что впереди забрезжил новый рассвет. Только что принятая после четырехлетней диктатуры конституция провозглашала гарантии демократических свобод; ей не суждено было продержаться и одного года. Отчаянные попытки прибалтийских государств сохранить нейтралитет оказались тщетными. Это здание являлось святилищем несбывшихся надежд; вероятно, подумал Белнэп, именно поэтому оно и было таким красивым.

Перед дворцом установили временные палатки, где происходило то, что в Эстонии считается обеспечением мер безопасности. Белнэп увидел, как Кальвин Гарт общается с одетым в синий мундир сотрудником службы безопасности, показывая ему какие-то документы. Удовлетворившись, охранник махнул рукой, пропуская участников хора. Белнэп, влившись в поток остальных певцов, позаботился о том, чтобы его карточка была на виду. Хотя он был минимум на десять лет старше других участников хора, у него на лице витала та же самая блаженная улыбка, и ему удалось беспрепятственно пройти во дворец.

Фойе было роскошно украшено затейливой лепниной, не уступавшей скульптуре. Переглянувшись с юношами и девушками из хора, Белнэп притворился, что изумлен красотой, как и они. Он с облегчением отметил, что банкетный зал, где должен состояться прием, уже полон народу. Подойдя к стене, Белнэп сделал вид, будто любуется портретом императрицы Екатерины, а сам тем временем незаметно снял с пиджака карточку. Это было самым сложным: попав во дворец одним человеком, он мгновенно превратился в другого.

И не просто в другого. Теперь Белнэп стал Роджером Деламейном, управляющим директором компании «Гринелл интернешнал». Заменив на своем лице слащавую улыбку высокомерной подозрительностью, он быстро огляделся вокруг. Хотя он предварительно и изучил фотографии министров эстонского правительства, ему требовалось какое-то время, чтобы расставить все по своим местам. Президента страны Белнэп узнал безошибочно: косматые брови и шевелюра серебристо-седых волос. Он представлял собой образец главы государства, мудрого, прекрасно образованного человека, обладающего даром делать высокопарные заявления. Президент Эстонии пожимал руки с отточенным мастерством, хотя настоящее искусство, как теперь заметил Белнэп, заключалось в его способности отрываться от собеседника, – ибо ему приходилось отходить от одного гостя, чтобы поздороваться с другим, быстро произнести несколько вежливых фраз, не допуская возможности завязать длинную беседу, и переходить к следующему. Белнэп подошел ближе. Пустые вопросы воспринимались как остроумные шутки, вызывая почтительные смешки, или, в зависимости от тона, как серьезные суждения, которые президент, несомненно, примет близко к сердцу. Рукопожатие, встреча взглядами, улыбка, расставание. Рукопожатие, встреча взглядами, улыбка, расставание. Это был настоящий виртуоз своего дела: эстонский парламент не ошибся, избрав его на высокий пост.

Премьер-министр, подобно большинству членов кабинета, был в темно-синем костюме. Не обладая способностями президента, он постоянно кивал с преувеличенным воодушевлением, завязнув в разговоре с полной женщиной – судя по всему, какой-то знаменитостью мира музыки, – отчаянными взглядами посылая сигналы бедствия своим помощникам. Министр культуры, грузный мужчина с черными бровями, пространно беседовал с группой иностранцев, судя по всему, рассказывая им анекдот или какой-нибудь веселый случай, потому что он то и дело срывался на громкий смех. Заместитель министра торговли, тот, кто был нужен Белнэпу, держался совершенно иначе. В руке бокал с ломтиком лимона на кромке, в котором, вероятно, напиток не крепче сельтерской воды. Маленькие глазки, спрятанные под широким, нависающим лбом. Заместитель министра не говорил, а лишь молча кивал, не задерживаясь долго ни с кем.

Заместителя министра звали Андрюс Пярт, и, по оценкам Чакветадзе, Белнэпу стоило познакомиться с ним ближе. Эстония очень маленькая. Андрюс Пярт, как заверил Белнэпа Чакветадзе, имеет контакты со всеми значительными фигурами эстонского частного сектора, в том числе и теми, кто действует в теневой сфере. В этом крошечном прибалтийском государстве невозможно заниматься крупным бизнесом, не пользуясь покровительством кого-нибудь из высокопоставленных членов правительства. Андрюсу Пярту известны все основные игроки; он должен знать того человека, которого разыскивает Белнэп. И действительно, едва только увидев заместителя министра, оперативник убедился в этом. «Нос Ищейки», – мысленно отметил он.

Теперь подошел черед самого сложного. Белнэп двинулся сквозь толпу гостей, переходя от группы к группе по дорогому ковру, лежащему на еще более дорогом паркете, и наконец оказался в нескольких шагах от заместителя министра. Выражение его лица резко контрастировало с непременными признательными улыбками гостей подобных приемов; было видно, что этот человек находится здесь по делу. Для политика открыто заискивающая улыбка является сигналом немедленно развернуться и уйти. Но элементарная вежливость была обязательна. На лице Белнэпа, обратившегося к заместителю министра, появилась натянутая, осторожная улыбка.

– Если не ошибаюсь, достопочтенный Андрюс Пярт, – сказал он. У него было пресное, неопределенное произношение человека, который выучил английский как иностранный язык, но в самом престижном учебном заведении.

– Совершенно верно, – с непроницаемым выражением подтвердил заместитель министра. Однако от Белнэпа не укрылось, что Пярт заинтригован. На этом приеме собрались люди, далекие от эстонской политики, и проницательный взгляд Белнэпа не вязался с образом завсегдатая светских тусовок.

– Странно, что мы с вами еще ни разу не встречались, – тщательно взвешивая слова, продолжал Белнэп. Еще одна наживка, призванная продлить интерес собеседника: это заявление подразумевало, что у них могли бы быть причины встретиться. На лице Пярта появился отблеск любопытства, несомненно, впервые за весь вечер. – Меня попросили это исправить.

– Вот как? – Полускрытые нависшими веками глаза эстонца оставались непроницаемыми. – И почему же?

– Прошу прощения. – Лишь теперь Белнэп протянул руку, причем сделал он это величественным жестом. – Роджер Деламейн.

Заместитель министра обвел взглядом зал.

– Из компании «Гринелл интернешнал», – многозначительно добавил Белнэп. Он назвал себя именем человека, который действительно являлся управляющим директором «Гринелл»; Пярт при желании сможет без труда разыскать в Интернете его биографию, но без фотографии.

– «Гринелл интернешнал», – повторил эстонец, бросив на Белнэпа взгляд, говоривший целые тома, правда, на иностранном языке. – Вот как. Значит, вы намереваетесь основать музыкальное отделение, да? – Мимолетная усмешка, похожая на тик. – Вероятно, вас интересует военная музыка?

– На самом деле это мое страстное увлечение, – сказал Белнэп, обводя рукой вокруг. – Эстонские традиции хорового пения. Я не мог упустить такого случая.

– Это наполняет нас чувством гордости, – механически ответил Пярт.

– Но я являюсь приверженцем и других эстонских традиций, – быстро добавил Белнэп. – К сожалению, здесь я нахожусь не только в связи со своими личными пристрастиями. Надеюсь, вы понимаете. Мой приезд в Таллин связан с характером деятельности нашей компании. Совершенно неожиданно возникли непредсказуемые потребности. Все произошло стремительно, и руководство компании, включая меня, делает все возможное, чтобы решить проблему.

– Был бы рад оказаться вам полезным.

Улыбка Белнэпа стала чуть ли не нежной.

– Возможно, вы сможете принести мне пользу.

После двух часов чтения мелкого шрифта глаза у Андреа горели и чесались, в голове начинало гудеть. Борясь с усталостью, молодая женщина записала на листе бумаги несколько колонок цифр и дат. Быть может, в этом есть какой-то смысл. Здесь приходилось полагаться на интуицию, отложив дальнейшие изыскания на то время, когда она вернется на планету Земля. Взглянув на часы, Андреа вдруг решила просмотреть архивы за апрель того года, когда погибла ее мать. Самый страшный месяц. По крайней мере, самый страшный для нее.

В архивах фонда не было ничего, что имело хоть какое-то отношение к той давней трагедии. Прислонившись к стеллажу, Андреа рассеянно уставилась на ряды черных пластмассовых коробок на полке напротив, погруженная в свои мысли. Краем глаза заметив какое-то движение, она обернулась и увидела приближающийся на полной скорости электрокар. «Разве они не должны предупреждать сигналом о своем появлении?» – недовольно подумала Андреа. Чувствуя приток адреналина, она отступила в сторону, освобождая дорогу.

Однако кар вильнул следом за ней, словно – но это же невозможно! – водитель намеренно хотел на нее наехать. Андреа вскрикнула, увидев, что на голове у водителя кара мотоциклетный шлем с опущенным тонированным стеклом. Вместо лица она увидела лишь свое отражение, и образ собственного ужаса заставил ее очнуться. В самый последний момент Андреа подпрыгнула вверх, уцепилась за полку и, собрав все силы, подтянулась, уходя от столкновения. Боже милосердный!

Промчавшись мимо, кар резко затормозил. Сидевший в нем мужчина быстро соскочил на пол. Спрыгнув вниз, Андреа добежала до конца ряда стеллажей, повернула влево и нырнула в следующий длинный коридор. Лабиринт полок надежно ее спрячет, ведь так? Добежав до очередного коридора, молодая женщина несколько раз повернула наугад, углубляясь в бескрайнее, тускло освещенное хитросплетение стеллажей. Она бежала, высоко вскидывая колени, и ее туфли на пенополиуретановой подошве поскрипывали лишь изредка. Наконец, задыхаясь, Андреа обессиленно опустилась на пол рядом с колонной секции «К», ряда «Л», и тотчас же – проклятие! – под потолком вспыхнула люминесцентная лампа, заливая секцию ярким светом. С таким же успехом она могла бы закрепить на голове поисковый маячок. Карточка-пропуск зажигает свет там, куда ее приносят. Вслушавшись, Андреа различила тихое завывание электрокара: мужчина в шлеме ехал следом за ней.

Затем послышались шаги, футах в двадцати. Значит, тут есть еще кто-то. Осторожно выглянув из-за стеллажа, Андреа мельком увидела другого мужчину, одетого в камуфляжную форму, судя по всему, вооруженного. И он здесь не для того, чтобы ей помочь. Андреа было очень нелегко свыкнуться с этой мыслью: всю ее жизнь вооруженные люди – как правило, полицейские – были на ее стороне. Заботились о ней, оберегали ее. Андреа понимала, что далеко не всем доводится испытать подобное, однако ей выпало это сомнительное удовольствие. Карточка. Схватив ее, Андреа дернула за шнурок. Карточка ей враг. С ней нужно как можно скорее расстаться. Или, быть может, ее удастся как-нибудь обратить себе на пользу?

Резко рванув с места, Андреа добежала до конца ряда и, петляя, преодолела еще несколько секций. Теперь она находилась где-то в ряду «П». Андреа спрятала карточку-пропуск в коробке с документами и, как только вспыхнули люминесцентные лампы, забралась на самую верхнюю полку и оказалась среди длинных рядов круглых железных банок, в каких хранятся катушки с кинопленкой или магнитной лентой. Она доползла до конца ряда, где лампы не горели. Удалось ли ей двигаться достаточно бесшумно? Андреа распласталась на верхней полке, невидимая – или так ей хотелось верить. Затем она отодвинула одну тяжелую банку, чтобы видеть происходящее на полу, в двенадцати футах под ней.

Первым подоспел мужчина в камуфляже. Не увидев молодую женщину, он быстро заглянул в соседние проходы, затем с разочарованным видом вернулся в освещенную секцию и осмотрел полки, пытаясь найти или Андреа, или ее карточку. Убедившись в тщетности своих усилий, мужчина достал рацию.

– Сучка сняла карточку, – произнес он скрежещущим голосом. – Очень рискованная стратегия, черт побери. «Тета» уже дала разрешение ее убить?

Разговаривая, он шел по проходу вдоль ряда «П», приближаясь к Андреа. Главное – это правильно рассчитать время. Подняв обеими руками тяжелую железную банку, Андреа ждала, когда скрытая в полумраке фигура окажется прямо под ней. И вот – сейчас! – она бросила банку.

Послышался сдавленный крик. Высунувшись, Андреа увидела, что мужчина лежит распростертый на полу, а банка валяется у него на голове.

«О господи, Андреа, что ты сделала? О господи!»

Она ощутила волну накатившейся тошноты и отвращения. Этот мир был для нее чужим. Это не она, она так не поступает.

Но если нападавшие ошибочно решили, что она не станет защищаться всеми фибрами своего существа, они глубоко ошиблись. «Есть ли у нас разрешение ее убить?» Эти слова вернулись дуновением арктического воздуха.

В груди Андреа заколотил кулак ярости. «Нет, козел, а вот у меня оно есть!»

Она соскочила вниз, повиснув на полке на руках, словно ребенок на турнике, и спрыгнула на пол, прямо на неподвижное тело. В кобуре на поясе лежало оружие. Бока плоские, без выступающего барабана, так что это, вероятно, пистолет, а не револьвер. Схватив, Андреа в свете далеких люминесцентных ламп его изучила.

Ей еще никогда в жизни не приходилось держать в руках оружие. Трудно ли будет выстрелить из него? Она знает, каким концом направлять пистолет на цель, и для начала это уже неплохо, правда? В музыкальных видеоклипах певцы-рэперы любят держать пистолет боком, хотя Андреа представить себе не могла, как это способно сказаться на траектории полета пули. В кино ей бесчисленное количество раз приходилось видеть, как оружие не стреляет, потому что его забыли снять с предохранителя. А у этого пистолета предохранитель есть? И вообще, начнем с того, заряжен ли он?

Проклятие! На рукоятке нет таблички с краткой инструкцией по использованию, к тому же у Андреа все равно не было бы времени ее прочитать. Честно говоря, она понятия не имела, что произойдет, если она нажмет на спусковой крючок. Быть может, ничего. Быть может, сначала пистолет необходимо взвести или как там это называется. Но, быть может, тот тип уже полностью приготовил его к стрельбе.

Или одно, или другое. Не исключено, что от пистолета ей будет больше зла, чем пользы. Тип в шлеме с черным стеклом увидит, что она тщетно нажимает на спусковой крючок, и спокойно расправится с ней. Присев на корточки у края стеллажа, Андреа сжалась в комок, наблюдая за тем, как мужчина в шлеме несется к ней в электрокаре.

Затем он ее удивил. Выйдя из кара, мужчина в шлеме приблизился к колонне и… куда он пропал?

Прошло полминуты; по-прежнему никаких его следов. Забравшись на нижнюю полку, Андреа, как могла, спряталась среди ящиков с документами и стала слушать.

Наконец она услышала шаги и осторожно высунула голову. У нее внутри все оборвалось: мужчина в шлеме ее нашел. Он медленно приближался к ней. Андреа оставалась совершенно неподвижной, чувствуя себя как лягушка, которая не знает, что ее заметили.

– Ну же, иди к папочке, – сказал мужчина, медленно приближаясь к ней. В его руке было какое-то черное пластмассовое устройство, на кончике которого зловеще плясала электрическая дуга. Что-то вроде шокового пистолета. Мужчина швырнул Андреа пластмассовые наручники. – На, возьми, надень себе на руки. Тебе же так будет лучше.

Андреа по-прежнему сидела не шелохнувшись.

– Ты ведь знаешь, что я тебя вижу, – чуть ли не игривым тоном продолжал мужчина в шлеме. – Здесь больше никого нет. Только мы с тобой. И я никуда не тороплюсь. – У него в руке потрескивал голубыми искрами шоковый пистолет. Второй рукой мужчина расстегнул кожаный ремень и начал растирать себе промежность. – Эй, малышка, босс говорит, это самое большое наслаждение. – Он приблизился еще на несколько шагов. – Ты, сучка, почему бы тебе не доставить мне сегодня максимум наслаждения?

Не раздумывая, Андреа нажала на спусковой крючок. Громкий звук выстрела ее оглушил и напугал. Мужчина в шлеме остановился, но не упал на пол, не издал никаких звуков. Неужели она промахнулась?

Андреа снова нажала на спусковой крючок, потом еще раз. Третья пуля разбила стекло на шлеме, и наконец мужчина, отлетев назад, свалился на пол.

Спустившись на пол, Андреа распрямила ватные ноги и подошла к застреленному человеку. Она его узнала, узнала сросшиеся брови, похожие на крылья летучей мыши, лицо, покрытое красными пятнами. Это был один из тех, кто остановил ее машину в Исследовательском треугольнике. «Есть ли у нас разрешение ее убить?» По всему телу молодой женщины пробежала дрожь. Вдруг она увидела безжизненные глаза лежащего у ее ног мужчины и согнулась пополам. Ее вырвало; горячее, едкое содержимое желудка выплеснулось изо рта убитому на лицо, и когда Андреа это увидела, ее вырвало снова.

…На плечо эстонскому министру легла мясистая рука.

– Андрюс! – протрубил чересчур жизнерадостный голос. Грузный, шумный мужчина с черной тенью щетины на щеках. В его дыхании чувствовался запах популярной в Эстонии анисовой водки. – Пойдем, познакомишься со Стефанией Бергер. Она из звукозаписывающей компании «Полиграм». Очень заинтересована в перспективе открыть в Таллине студию. А может быть, даже и региональный отдел продаж. – Из уважения к англоязычному собеседнику он обратился к заместителю министра по-английски.

Повернувшись к Белнэпу, Андрюс Пярт виновато улыбнулся.

– Как жаль, вам следовало предупредить меня о своем приезде в Эстонию.

– Мои коллеги, напротив, считают это счастливым совпадением. То, что я оказался в Таллине в момент кризиса. Я имею в виду, счастливым для нас. – Он понизил голос. – А может быть, и для вас тоже?

Заместитель министра бросил на него взгляд, в котором любопытство смешивалось с беспокойством.

– Я скоро вернусь, мистер…

– Деламейн, – подсказал Белнэп.

Он отошел к длинному столу, накрытому кружевной скатертью, за которым официанты торопливо удовлетворяли заказы на напитки и закуски, но продолжал краем глаза наблюдать за Андрюсом Пяртом. Заместитель министра выслушал оживленно говорящую женщину, отвечая вежливыми кивками и ослепительной улыбкой, открывающей искусственные зубы. Затем он потрепал по плечу шумного толстяка, судя по всему, бизнесмена, одного из спонсоров этого мероприятия, и показал жестом, что разговор еще будет продолжен. Однако Белнэп отметил, что Пярт вернулся к нему не сразу. Вместо этого он, достав сотовый телефон, скрылся в соседнем помещении. Возвратился заместитель министра через несколько минут, несомненно, в более приподнятом настроении, чем раньше.

– Роже Деламэн, – сказал он, произнося имя и фамилию на французский манер, – благодарю вас за терпение.

Значит, Пярт навел справки, по крайней мере, попросил помощника проверить фамилию и ее отношение к международной компании «Гринелл интернешнал», занимающейся проблемами обеспечения безопасности.

– Я ничего не имею против обоих вариантов, – ответил Белнэп. – Когда мне приходится общаться с англоязычными людьми, я произношу свою фамилию одним образом, а мне было известно, что вы говорите по-английски. Имея дело с французами, я произношу ее по-французски. Я привык адаптироваться к внешним условиям, как и наша компания. У каждого из наших клиентов свои требования. Для защиты нефтеперерабатывающего комбината нужны одни навыки. Если же речь идет о дворце президента, необходимо показать совершенно другое лицо. Увы, обстановка в мире так неспокойна, и спрос на наши услуги постоянно растет.

– Говорят, ценой свободы является непрерывная бдительность.

– Практически то же самое мы сказали руководству горнодобывающей компании «Купрекс», когда оно, проснувшись однажды, обнаружило, что меднорудным шахтам компании угрожают сеющие смерть и разрушения повстанцы, руководимые так называемой Армией сопротивления всевышнего. Непрерывная бдительность, а также двенадцать миллионов долларов плюс прямые расходы – вот какова цена свободы, выраженная в ежегодных затратах.

– Не сомневаюсь, сделка была выгодна обеим сторонам. – Заместитель министра схватил крошечный бутерброд с одного из серебряных подносов, которые, казалось, сами собой парили в воздухе над толпой.

– Вот почему, если быть откровенным, я хочу поговорить с вами. Надеюсь, вы понимаете, что мы разговариваем с вами неофициально, да? Здесь я нахожусь в качестве частного лица, а не как представитель своей компании.

– Мы с вами находимся на приеме, едим крошечные кусочки ветчины на треугольных тостах. Разве можно придумать более неофициальную обстановку?

– Я знал, что мы с вами поладим, – заговорщическим тоном произнес Белнэп. – Видите ли, мы изыскиваем способ выполнить заказ на поставку значительной партии стрелкового оружия.

– Не сомневаюсь, у «Гринелл» имеются свои постоянные поставщики. – Пярт решил внимательно присмотреться к наживке.

– Постоянные поставщики не всегда могут удовлетворить неожиданные заказы. Кое-кто обвиняет меня в том, что я склонен к преуменьшению. Мне же больше нравится считать себя излишне скрупулезным. Говоря «значительная партия», я имел в виду, что нам предстоит… полностью снарядить пять тысяч человек.

Заместитель министра заморгал.

– Общая численность эстонских вооруженных сил составляет пятнадцать тысяч человек.

– В таком случае вы понимаете, с какой проблемой мы столкнулись.

– И этим людям предстоит охранять что – коммуникации, шахты? – Черные брови недоверчиво взметнулись вверх.

На любопытный, пристальный взгляд Белнэп ответил непроницаемым.

– Министр Пярт, если вы когда-либо доверите мне секрет, вы будете твердо знать, что я его никогда не разглашу. Я имею в виду и нашу компанию, и себя лично. В ремесле безопасности невозможно преуспеть, не заслужив репутацию надежного партнера, умеющего хранить чужие тайны. Я понимаю, что у вас имеются определенные вопросы. Надеюсь, вы не подумаете обо мне плохо, если я откажусь на них ответить.

Заместитель министра бросил на него жесткий взгляд, через несколько секунд смягчившийся до чего-то, похожего на одобрение.

– Мне бы очень хотелось привить эти же самые добродетели своим согражданам. К моему величайшему сожалению, в отличие от вас, Роже, они не умеют держать язык за зубами. – Оглянувшись вокруг, Андрюс Пярт убедился, что их никто не слышит, и продолжал: – Однако вы почему-то предположили, что я могу вам чем-либо помочь.

– Мне дали понять, что вы можете посодействовать заключению столь необходимой для нас сделки. Вряд ли нужно добавлять, что все заинтересованные стороны не останутся внакладе.

От Белнэпа не укрылось выражение алчности, мелькнувшее на лице заместителя министра. Подобно наркотику, это чувство разлилось по его жилам, сделав более торопливой его речь.

– Вы говорили, вам требуется значительная партия.

– Значительная, – подтвердил Белнэп. Андрюс Пярт хочет получить гарантии по поводу своих комиссионных. – Из чего следует значительный гонорар… посреднику.

– Конечно, страна наша маленькая. – Решив испытать его, Пярт потянул леску.

– Маленькая, но богатая традициями, как мне кажется. Если же я ошибаюсь, если у вас нет продавца, которого мы ищем, скажите об этом сразу же. Мы поищем в другом месте. Мне бы очень не хотелось напрасно отнимать у вас время. – Перевод: не отнимай напрасно время у меня.

Заместитель министра помахал высокой, тощей знаменитости в противоположном конце зала. Он уже слишком много времени провел в обществе директора «Гринелл»; это может показаться подозрительным, что будет совсем некстати.

– Роже, я искренне хочу вам помочь. Очень хочу. Позвольте мне подумать несколько минут. Я скоро к вам вернусь.

С этими словами эстонец нырнул в толпу хормейстеров и ценителей музыки. До Белнэпа донеслось восторженное восклицание Пярта: «Подарочный набор компакт-дисков с записью выступлений лучших участников фестиваля – какая превосходная мысль!»

Внезапно общий гул начал затихать. На сцене в дальнем конце зала появился хор штата Нью-Йорк. Растянув рот в улыбке от уха до уха, баритоны щелкнули пальцами и запели. После нескольких тактов в зале наступила полная тишина, и стало возможно разобрать слова:

Ибо нигде во всем мире

Не найти другого места,

Такого горячо любимого.

Дорогая моя родина!

Кто-то тронул Белнэпа за плечо, и он, обернувшись, увидел за спиной заместителя министра Пярта.

– Наш государственный гимн, – с застывшей на лице улыбкой прошептал тот.

– Наверное, вы очень гордитесь, – ответил Белнэп.

Министр упрекнул его сквозь стиснутые зубы:

– Не оскорбляйте меня!

– Ну что вы! Я вовсе не желал вас обидеть. Всему виной нетерпение. Мы можем перейти к делу?

Кивнув, заместитель министра жестом указал на дверь в глубине зала. Говорить они будут там, подальше от посторонних глаз.

– Прошу прощения, – тихим, доверительным голосом начал эстонец. – Все это так неожиданно. И необычно.

– Таковым этот заказ явился и для нас, – согласился Белнэп. У заместителя министра все еще игривое настроение; пора усилить давление. – Кажется, я непреднамеренно причинил вам массу беспокойства. Мы можем обратиться и к другим каналам, и, вероятно, так мы и сделаем. Благодарю вас за то, что уделили мне время. – Отрывистый кивок.

– Вы меня неправильно поняли, – остановил его Пярт. В голосе заместителя министра прозвучала тень настойчивости, но паники не было. Он понял, что директор «Гринелл» сейчас делает то, к чему прибегают все бизнесмены: угрожает уходом, чтобы ускорить развитие событий. – Право, я хотел бы вам помочь. Больше того, полагаю, я смог бы вам помочь.

– Вы мастерски владеете сослагательным наклонением, – недовольно промолвил Белнэп. – И все же я опасаюсь, что мы напрасно отнимаем друг у друга время. – За этими словами читалось невысказанное: «Теперь уже ты должен думать о том, как меня вернуть».

– Роже, в нашем разговоре вы уже упоминали про доверие и умение хранить тайну. Как вы правильно заметили, в вашем ремесле эти качества являются ключевыми. Точно так же в моем деле главным качеством является осторожность. И тут вы должны меня извинить. Мне уже нередко приходилось благодарить судьбу за это.

Из банкетного зала донеслась разложенная на три голоса гармония:

Навеки благослави и владей!

Великие твои деяния…

– Быть может, нам обоим нужно пойти на компромисс и чуть поступиться своими незыблемыми принципами. Вы спрашивали меня о наших постоянных поставщиках. Не сомневаюсь, что такой человек, как вы, держащий руку на пульсе мировых событий, понимает, что в нашем деле, как и во всех других, случаются внезапные потрясения. Уверен, до вас доходили слухи о смерти Халила Ансари. – Произнося это имя, Белнэп пытливо всмотрелся в лицо эстонца. – Не сомневаюсь, вы понимаете, что налаженная сеть распределения развалилась, а для того, чтобы наладить новую, требуется время.

Андрюсу Пярту стало не по себе; он достаточно разбирался в том, о чем говорил Белнэп, и понимал, что не подобает запросто обсуждать такие проблемы – особенно ему, профессиональному политику. Ему нужно было копнуть глубже, чтобы убедиться в своих предположениях; при этом он не хотел копать слишком глубоко, чтобы не запачкать руки. Вот что сейчас напряженно просчитывал в своих мыслях заместитель министра Пярт.

Белнэп взвешивал каждое свое слово.

– Мне известно, что у вас хороший вкус. Как мне сказали, ваш загородный дом в Паслепя – это просто маленькое чудо.

– На самом деле домик довольно скромный, но моей жене он очень нравится.

– В таком случае ей будет приятно вдвойне, если вы купите дом вдвое больше.

Долгий, задумчивый взгляд: этот человек разрывался между алчностью и сомнением.

– Впрочем, о чем я говорю. – Еще один рывок лески, чтобы крючок надежно сел. – Беседа с вами доставила мне огромное наслаждение. Но, повторяю, вероятно, пришла пора искать где-нибудь в другом месте. Как вы… осторожно напомнили мне, Эстония очень маленькая страна. Если не ошибаюсь, тем самым вы хотели сказать, что в маленьком пруду не поймаешь крупную рыбу. – Снова отрывистый кивок, и на этот раз Белнэп действительно направился к двери в зал, откуда доносился стройный хор: «Дорогая моя родина!»

Тишину разорвал гул аплодисментов, чуть приглушенных вследствие того, что многие хлопали только одной рукой, сжимая в другой бокал, салфетки или бутерброды.

Белнэпу на плечо легла рука, у его уха прозвучал шепот.

– Компания «Эстотек», – сказал заместитель министра. – Улица Равала-Пюйэсте.

– Это я мог бы узнать из телефонного справочника.

– Уверяю вас, истинный характер деятельности этой компании держится в строжайшей тайне. Полагаюсь на ваше слово, что вы никому это не раскроете.

– Разумеется, – заверил его Белнэп.

– Главным лицом в «Эстотеке» является некий Ланхэм.

– Ланхэм? Для эстонца фамилия странная.

– Но не такая уж странная для американца.

Для американца. Белнэп настороженно прищурился.

– Полагаю, вы сможете удовлетворить свои потребности, – продолжал Пярт. – Эстония и правда маленький пруд. Но в нем можно встретить весьма крупную рыбу.

– Очень впечатляюще, – ледяным голосом промолвил Белнэп. – Я говорю про вашу родину. Должен ли я буду сослаться этому Ланхэму на вас?

Заместителя министра внезапно охватило беспокойство.

– Иногда самые близкие отношения лучше поддерживать на некотором расстоянии, – заявил он. – Скажу вам прямо: лично я с этим человеком никогда не встречался. – Андрюс Пярт напрягся, словно силясь унять дрожь. – И у меня нет ни малейшего желания с ним повстречаться.

Глава 18

Деловой район Таллина почти не упоминается в туристических путеводителях, однако многие считают именно его настоящим сердцем города. В свою очередь, сердцем делового района является то самое административное здание, в котором разместилось правление компании «Эстотек», – двадцатиэтажная башня, заключенная в оболочку из зеркального стекла. Находящаяся на удалении целой мили от Старого города, она зато расположена по соседству с такими современными вехами Таллина, как Олимпийский стадион и торговый центр «Стокманн», не говоря уже про киноконцертный зал «Кока-кола» и залитый неоном ночной клуб «Голливуд». Словом, деловой район выглядит в точности так же, как деловой район любого другого европейского и американского города, поэтому бизнесмены всего мира чувствуют себя здесь уютно. Кафе, рестораны и гостиницы предлагают доступ к высокоскоростному Интернету. «Мы шагаем в ногу со временем, как и вы!» – кричит все вокруг, однако в вопле этом слышится отчаяние, что заставляет относиться к нему с изрядным сомнением.

Несмотря на поздний час, ночной клуб «Бонни и Клайд» был ярко освещен – Белнэп с усмешкой отметил еще одну особенность Таллина: все ночные клубы упрямо именовали себя «ночными клубами». Непосредственно рядом с устремившимся ввысь административным зданием размещался автосалон «Ауди» и «Фольксвагена»: несомненно, местные жители гордились тем, что им удалось создать посреди делового района нечто напоминающее торгово-развлекательный центр.

Высокая, массивная башня была погружена в темноту. Четкими белыми прямоугольниками проступали отделанные нержавеющей сталью фасады. Переброшенное по воздуху в любой из пятисот городов, здание смотрелось бы на своем месте. Выйдя из такси, Белнэп отправился дальше пешком. На тот случай, если за ним наблюдают, он сделал свою походку чуть заплетающейся: его примут за подвыпившего иностранца, который пытается отыскать свою гостиницу.

Нужный адрес помог ему найти Геннадий Чакветадзе. Даже отойдя от дел, бывший сотрудник КГБ сохранил щупальца влияния. Ему достаточно было сделать лишь несколько звонков в муниципальные архивы.

«Истинный характер деятельности этой компании держится в строжайшей тайне», – сказал Андрюс Пярт, и заместитель министра ничуть не преувеличивал. Как удалось установить, компания «Эстотек» была зарегистрирована в офшорной зоне; в официальных документах перечислялись только те активы, которыми она владела в Эстонии, а таковые были ничтожны. Компания не занималась никакой деятельностью и не имела значительных активов; она снимала помещения на десятом этаже административной башни в деловом районе, регулярно платила все налоги и была во всех остальных отношениях самым настоящим призраком. Короче говоря, подставная фирма, устроенная таким образом, чтобы не требовалось раскрывать характер деятельности ее офшорных филиалов.

Белнэп был озадачен.

– Геннадий, а разве компании не должны предоставлять список своих сотрудников и акционеров? – спросил он у Чакветадзе.

Того, похоже, этот вопрос развеселил.

– В цивилизованном мире – разумеется. Но в Эстонии финансовые кодексы и положения основ экономической безопасности составлялись олигархами. Тебя это позабавит: в качестве держателя основного пакета акций указан не конкретный человек, а название другой компании. А кто акционер этой другой компании? Мог бы и не спрашивать. Разумеется, наш «Эстотек». Прямо-таки сюжет из работ М.К. Эшера,[68] ты не находишь? И в Эстонии все это считается совершенно законным. – Удалившийся на покой сотрудник КГБ фыркнул. Для него все это являлось источником утешения.

Белнэп запахнул плотнее полы пиджака, защищаясь от порывов ветра, терзающих ущелье из стекла и бетона в центре Таллина. Темнота была ему на руку; ночью зеркальное стекло становится прозрачным. Однако предстояло еще оценить меры безопасности в административном здании. На углах башни на высоте нескольких метров были установлены видеокамеры наблюдения, передававшие охранникам изображение тротуара перед входом и крытой стоянки в виде раковины моллюска, которую здание делило с соседним. Однако что может быть сосредоточено внутри? Точно можно было сказать одно: эта ночь – лучшая возможность незаметно проникнуть в контору «Эстотека». Завтра заместителю министра может прийти в голову связаться с представителем компании и предупредить о своем разговоре с управляющим директором «Гринелл»; в этом случае высока вероятность того, что обман будет обнаружен, и меры безопасности усилят. Но сейчас Андрюс Пярт ничего не предпримет; он слушает скучный благотворительный концерт с участием лучших хоров мира. Пожимает руки и улыбается. Мечтая о новом загородном доме и размышляя, как можно будет объяснить это приобретение своим друзьям и коллегам по работе.

Перейдя на противоположную сторону улицы, Белнэп достал небольшой плоский полевой бинокль и поднес его к глазам, стараясь рассмотреть в вестибюле здания дежурного охранника. Сначала он ничего не увидел. Затем разглядел… струйку дыма, поднимающуюся рядом с колонной. Да, в вестибюле находится охранник. Он курит. И, судя по виду, его одолела смертельная скука.

Американец быстро взглянул на свое отражение в зеркальном стекле. Темный костюм как нельзя лучше соответствовал предстоящей роли; черный кожаный портфель – за содержимое которого надо было благодарить Геннадия – выглядел чуть более пухлым, чем обычные портфели служащих, но в остальном не привлекал к себе внимания. Собравшись с духом, Белнэп подошел к дверям и мельком показал удостоверение, всем своим видом демонстрируя готовность войти.

Охранник бросил на него сонный взгляд и нажал кнопку, отпирающую входную дверь. У него уже вырисовывалось брюшко, которым к тридцати годам обзаводится большинство эстонских мужчин, – следствие национального пристрастия к свинине, салу, оладьям и картошке. Сделав последнюю затяжку, охранник выбросил окурок и вернулся на свое место за гранитной стойкой.

– «СЕ-Майнс», – объяснил Белнэп. – Эстонское отделение. Одиннадцатый этаж.

Охранник тупо кивнул. Белнэп без труда прочитал его мысли. Перед ним иностранец, но Таллин кишит иностранцами. Несомненно, для компании «СЕ-Майнс», занимающейся исследованиями в области медицины, посетители в столь поздний час были большой редкостью, но Чакветадзе предварительно позвонил начальнику охраны и предупредил его на своем эстонском с русским акцентом, что в оборудовании произошел сбой и необходимо срочное присутствие техника.

– Вы приходиль починять? – на сбивчивом английском спросил охранник.

– Датчики указывают на неисправность змеевика охлаждения в устройстве хранения биологического материала. Покой нам только снится, так? – с уверенной усмешкой промолвил Белнэп.

На лице охранника появилось озадаченное выражение. Судя по всему, его познаний в английском оказалось явно недостаточно. Но общий ход его мыслей не вызывал сомнений: в его служебные обязанности не входит чинить препятствия состоятельному иностранцу. После продолжительной паузы он наконец предложил посетителю расписаться в журнале, ткнул большим пальцем в сторону лифтов и закурил новую сигарету.

Белнэп, в свою очередь, почувствовал, как уровень возбуждения поднимается вместе с кабиной лифта. Впереди было самое сложное.

Исследовательский треугольник, штат Северная Каролина

Заправив выбившийся локон черных волос за ухо, Джина Трейси обратилась к остальным:

– Произошла ошибка. Весьма досадная. Судя по всему, ребята, которых мы направили в Южную Америку, устранили не того Хавьера Соланаса. Вы можете в это поверить? – Южная Америка находилась так далеко от лакированных полов и матового стекла штаб-квартиры группы «Тета», однако именно здесь принимались решения, определяющие судьбу континента. Иногда Трейси чувствовала себя сотрудницей центра управления полетами, руководящей действиями зондов, летящих к далеким планетам. – Им предстояло ликвидировать торгового представителя эквадорского правительства. – Она сверилась со срочным сообщением, мигающим на экране компьютерного монитора. – Вместо этого они убрали какого-то безобидного уругвайского крестьянина, его полного тезку. Проклятие!

Наступила неловкая тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шумом системы кондиционирования воздуха.

– О господи, – наконец пробормотал Герман Либман, тряся толстыми складками кожи на шее.

– А эти ребята считаются у нас лучшими из лучших, – продолжала Трейси. – Только положительные отзывы. Быть может, нам следовало пригласить кого-нибудь из местных. Понимаете, обратиться к местным талантам, да?

– Подобные ошибки неизбежны, – протрубил Джордж Коллингвуд, теребя себя за бородку.

Жесткие, вьющиеся волосы были аккуратно подстрижены. Кто-то однажды заметил, что бородка Коллингвуда напоминает волосяной покров, окружающий влагалище, и Трейси улыбалась, вспоминая эти слова. Улыбнулась она и сейчас.

Коллингвуд склонил голову набок.

– Ты находишь это смешным?

– В духе черной комедии, – поспешила заверить его Джина.

Она встретилась взглядом с водянистыми, бледными глазами Джона Бергесса.

– У тебя есть какие-нибудь предложения? – спросил тот. Проникающий сквозь стеклянную крышу рассеянный дневной свет выхватил четкие следы от расчески в его светло-соломенных волосах.

– Нам нужно хорошенько подумать о том, как предотвратить повторение подобного, – сказала Трейси. – Я терпеть не могу, когда такое происходит.

– Все мы разделяем твои чувства, – промолвил Коллингвуд.

– Мне надо научиться подходить к этому с философской точки зрения, – сказала Трейси. Она понимала, что кто-то, возможно, считает их бездушными технократами, однако на самом деле они очень любят свою работу и им приходится перебарывать себя, чтобы не принимать неудачу слишком близко к сердцу. – Джордж прав. Время от времени мы будем обязательно спотыкаться. Но нельзя зацикливаться на своих неудачах – в этом случае можно упустить из виду общую картину. Так сказал бы Поль. – Молодая женщина повернулась к ученому. – Правда?

– Я сожалею о случившемся, – ответил Поль Банкрофт. – Очень сожалею. Мы ошибались в прошлом и неизбежно будем ошибаться в будущем. И все же следует утешаться сознанием того, что процент ошибок никогда не выходил за пределы границ, установленных нами как приемлемые, – при этом он непрерывно снижается. Это очень отрадная тенденция.

– И все же… – недовольно проворчал Либман.

– Для нас важно определить место этих просчетов в контексте общего успеха, – продолжал Банкрофт, – и смотреть вперед, а не назад. Как ты верно заметила, Джина, нам нужно учиться на своих ошибках и находить дополнительные меры защиты, которые предохранят нас от подобных ошибок в будущем. Расчет риска позволяет получить лишь асимптотическую кривую. Из чего следует, что всегда остается место для совершенствования.

– Как вы полагаете, нам следует направить в Эквадор наших ребят, чтобы убрать нужного типа? – спросил Бергесс.

– Об этом на время лучше забыть, – возразил Коллингвуд. – Совпадение будет слишком большим. Я имею в виду тот маловероятный случай, что кто-то отслеживает смерть людей по имени Хавьер Соланас. Тем не менее анализ потенциального риска покажет, что пока что лучше воздержаться от каких-либо действий. Что у нас еще интересного?

– Не сомневаюсь, все уже слышали про женщину из северных районов Нигерии, которую забили камнями насмерть, – сказала Трейси. – Судя по всему, деревенский суд посчитал ее виновной в прелюбодеянии. Я хочу сказать, это же настоящее Cредневековье!

Поль Банкрофт нахмурился.

– Надеюсь, вы не забыли взглянуть на общую картинку, – сказал он. – Можно подождать подтверждения от наших ученых мужей, но я предсказываю, что это событие, широко освещенное в средствах массовой информации, окажет в высшей степени благоприятные последствия на снижение скорости распространения ВИЧ. Мы снова становимся свидетелями синдрома «ребенка в колодце». Мировые средства массовой информации сосредоточивают внимание на одной женщине со скорбным взглядом и ребенком на руках. Проникновенный образ мадонны с младенцем. Однако средневековые законы этих неграмотных мулл, вероятно, предотвратят тысячи случаев заболевания СПИДом. То есть спасут тысячи людей от долгой, мучительной, болезненной смерти.

Коллингвуд кивнул.

– Для этого не нужно иметь особых мозгов, – подхватил он, поворачиваясь к Трейси. – Как ты думаешь, почему в мусульманских странах такой низкий уровень распространения ВИЧ? Когда половая распущенность находится под запретом и сурово карается, скорость распространения венерических заболеваний резко снижается. Взгляни на карту. В Сенегале один из самых низких процентов распространения ВИЧ во всей экваториальной Африке. Девяносто два процента населения страны составляют мусульмане. А теперь посмотри на его соседку, Гвинею-Бисау, в которой относительное количество мусульман вдвое ниже, чем в Сенегале, – а уровень распространения ВИЧ в пять раз выше. Так что в конечном счете это средневековое варварство – на общее благо.

– Еще в континентальном секторе что-нибудь есть? – спросил Банкрофт.

Бергесс изучил электронный список на экране монитора.

– Ну, что насчет министра горнодобывающей промышленности и энергетики Нигера? По-моему, он чинит препятствия важным программам помощи.

– Мы же это уже обсуждали, не забыли? – обеспокоенно спросила Джина Трейси. – Слишком много побочных эффектов. Нам пришлось отказаться от мысли найти кардинальное решение.

– Все это напоминает мне какую-то плохую пьесу, – сказал Коллингвуд. – Все утро я встречался с разными шишками.

– Можно подвести итог? Я сделаю это несколькими широкими мазками. – Бергесс помолчал, собираясь с мыслями. – Во-первых, министр Оквендо – слишком влиятельная фигура у себя в стране. Во-вторых, его место, скорее всего, займет Махамаду, министр финансов. Что нас полностью устроило бы, но сразу же возникает вопрос, а кто, в свою очередь, займет место Махамаду? Если его сменит Санну, все замечательно. Однако с таким же успехом преемником Махамаду может стать Сейни. И в конечном счете все станет только хуже. Вместо того чтобы устранять самого министра горнодобывающей промышленности и энергетики, возможно, лучше устранить Диори, его заместителя, отвечающего за интересующие нас вопросы. А наиболее вероятный преемник Диори – человек вялый и добродушный, как позволяют судить имеющиеся у нас данные. Его отец в свое время прославился тем, что расхищал государственные средства, но, как следствие, у его сына денег достаточно, и он работает в правительстве не ради них.

– Весьма любопытно, – задумчиво промолвил доктор Банкрофт. – Похоже, этот самый Диори и есть лучший в стратегическом плане выбор. Но давайте сначала поинтересуемся мнением наших ученых из второй команды; пусть они проверят наши расчеты. Независимая оценка всегда имеет большое значение, как мы выяснили на собственном горьком опыте. – Он бросил на Либмана взгляд, красноречиво свидетельствующий об общих прошлых ошибках.

– На то, чтобы просчитать новую модель, потребуется несколько дней, – предупредил Бергесс.

– В такой стране, как Нигер, с относительно малочисленной правящей элитой самые незначительные вариации на входе могут привести к существенным последствиям на выходе. Лучше перестраховаться, чтобы впоследствии не сожалеть о допущенных ошибках.

– С этим никто не спорит, – согласился Либман, подпирая подбородок руками в пятнах, говорящих о проблемах с печенью.

– Вот и хорошо. – Банкрофт бросил на Бергесса мрачный взгляд.

– А теперь займемся вопросом поглощения сети Ансари, – продолжал Либман. – Надеюсь, мы не напрасно потратили столько усилий, прибирая ее к своим рукам.

– Ты шутишь? Это будет один из самых гениальных ходов Поля, – сказал Коллингвуд. – Разумеется, какое-то время уйдет на решение организационных вопросов – то же самое происходит в случае обычного приобретения другой компании. Однако есть все основания предполагать, что в итоге мы сможем получить просто неоценимую информацию о клиентуре. А знания – это…

– Это сила творить добро, – закончил за него Банкрофт. – Все, что мы узнаём, идет на пользу великому делу.

– Совершенно верно, – с жаром закивал Коллингвуд. – Мир тонет в оружии. В настоящее время оно попадает к тому, кто готов выложить за него больше всех. Что хуже, нередко обе стороны в гражданской войне оказываются вооруженными до зубов. Вот уже тридцать лет это продолжается в Анголе. Абсолютно нерациональный подход. А теперь мы сможем направлять оружие тем странам и группировкам, которые должны его получить. Мы сможем усмирить провинции, в которых десятилетия бушует пожар междоусобицы, поскольку они получали достаточно оружия, чтобы продолжать войну, но недостаточно, чтобы одержать в ней победу. Это всегда самое страшное.

– Наш анализ геополитической обстановки не оставляет в этом никаких сомнений. В таких гражданских войнах, в которых не идет речь о полном истреблении какой-то группы населения, – сказал Банкрофт, – быстрая и решительная победа одной из сторон с гуманитарной точки зрения практически всегда предпочтительнее, чем бесконечное затягивание конфликта.

– Причем не важно, какой именно из сторон. Завязнуть в болоте взаимных обид и выяснений вопроса, кто начал первым, было бы большой ошибкой. А теперь у нас появляется возможность просчитать все данные, выбрать победителя и гарантированно обеспечить оптимальный результат. Только подумайте, каким безумием со стороны сети Ансари была поддержка этих горных племен в Бирме. Стрелковое оружие, списанная артиллерия, оплаченные деньгами, вырученными от продажи наркотиков. На протяжении многих лет это позволяло повстанцам вести войну с официальным правительством Мьянмы. Как будто у них имелась хоть какая-то надежда на успех! Все это было только во вред. Во вред горцам, во вред стране. Никому не нравятся репрессивные авторитарные режимы, однако затяжной вооруженный конфликт еще хуже. Затем, как только военные стабилизируют положение в стране, нам можно начинать работать с их режимом, заставляя его соблюдать гражданские права и заботиться о нуждах мирного населения.

– Ты хочешь сказать, те посредники, через которых повстанцы получали оружие от Ансари, переметнутся на другую сторону? – спросил Либман.

– Кто может разбираться в припрятанных арсеналах племен ва и каренни лучше их бывших поставщиков? Кому, как не им, знать принципы организации вооруженных отрядов повстанцев? Мы предоставим мьянманским генералам ключевую разведывательную информацию – и первоклассное оружие стандарта НАТО. Ключом к победе станет подавляющее превосходство в силах. И не успеем мы оглянуться, как на многострадальную землю Бирмы придет мир. В глобальной перспективе век народно-освободительных движений подходит к концу.

– Если только речь не идет о таком движении, которое поддерживаем мы сами, – поправил Либман.

– Свержение режима в результате открытого вооруженного противостояния всегда следует рассматривать в самую последнюю очередь, – истово закивал Коллингвуд. – Но если дело доходит до этого – что ж, это тоже решение. И мы еще далеко не полностью установили контроль над основными сетями поставки оружия. Разумеется, получив в свои руки организацию Ансари, группа «Тета» добилась и более непосредственной выгоды. В конце концов, тем, кто творит добро, тоже приходится себя защищать. – Он повернулся к Банкрофту. – Ты ведь согласен с этим, не так ли?

– Иглы дикобраза, – подтвердил Банкрофт.

– Если возникает угроза нашей безопасности, не важно, дома или за границей, мы решительно ее устраняем.

– Всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами, – согласился стареющий ученый.

Переглянувшись с Бергессом и Трейси, Коллингвуд вздохнул, собираясь с духом.

– В таком случае, Поль, нам необходимо поговорить об Андреа.

– Понимаю.

– Поль, ты принимаешь ситуацию слишком близко к сердцу. Прости за резкое высказывание. Но нам нужно принять какое-то решение. И пусть этим занимаются профессионалы. Твоя племянница превратилась для нас в головную боль. Отправившись в Розендейл, она переступила черту. Ты надеялся, что она прислушается к голосу разума. Теперь не вызывает сомнений, что ты ее переоценил.

– Или, напротив, недооценил. – В голосе Банкрофта прозвучали какие-то новые завуалированные нотки.

– Ты судил о ней предвзято.

– Вы всегда стараетесь увидеть в людях лучшее, – подхватила Трейси. – Что просто замечательно в качестве исходной предпосылки. Но вы также учили нас никогда не упорствовать в своих убеждениях и менять их перед лицом новых фактов.

В рассеянном дневном свете лицо Банкрофта внезапно стало выглядеть на много лет старше, чем обычно.

– Вы хотите, чтобы я перепоручил кому-то другому дело, связанное со своей родственницей, с моей племянницей?

– Вот именно, вы должны поступить так как раз потому, что она ваша родственница, – настаивала Трейси.

Банкрофт устремил взор вдаль.

– Не знаю, что сказать.

Показалось ли это Джине, или его голос действительно дрогнул? Когда философ обернулся к остальным, его лицо было пепельно-серым.

– В таком случае ничего не говори, – осторожно произнес Бергесс тоном, в котором прозвучали уважение и сочувствие. – Ты нас хорошо обучил. Позволь нам взять на себя часть ответственности. Предоставь это дело нам.

– Как ты всегда говоришь, – добавил Коллингвуд, – творить правое дело не всегда легко.

– Утихомиривать проклятую комиссию Керка тоже будет непросто, – вставила Трейси.

– Ты слишком молода, чтобы помнить слушания комиссии Черча, – заговорил самый пожилой из собравшихся за столом, Герман Либман. – Но мы с Полем ничего не забыли. В мире все развивается циклически.

– Как сезон муссонов, – тяжело промолвил Коллингвуд. – И историческая перспектива как-то мало утешает, когда оказываешься на пути урагана.

– Справедливо подмечено, – согласился Банкрофт. Он прищурился. – Знание – сила. Видит бог, мы перевернули немало камней в прошлом сенатора. И каких копошащихся тварей мы под ними обнаружили?

Повернувшись к Джону Бергессу, Коллингвуд взглядом предложил ему взять на себя обязанность сказать правду.

– Почти никаких, – грустно усмехнулся Бергесс, бывший следователь «Кролл эссошиэйтс». – Нам для наших целей необходимо что-нибудь крупное, а мы пока что ничего такого не нашли. Если честно, того, что у нас есть, не хватит даже на первую полосу заштатной провинциальной газетенки. Услуги основным финансовым спонсорам? Положим. Но все в рамках того, что в политике именуется «работой на благо избирателей». Грязные деньги? Ничего определенного; Керк четырежды избирался на свой пост, причем ему противостояли серьезные соперники, располагавшие достаточными средствами. Один из них больше десяти лет назад уже пытался обвинить в этом Керка, но все оказалось настолько запутано, что юридические эксперты так и не смогли определиться, был ли нарушен закон. Отдельные взносы от компаний, мажоритарные пакеты акций которых принадлежали КАЛПЕНФОНДГОССЛУЖ, Калифорнийскому пенсионному фонду государственных служащих. Если две компании в действительности являются подразделениями одной фирмы, размеры пожертвований превысили разрешенные законом суммы. – Слабая усмешка. – Один журналист спросил об этом Беннета Керка на пресс-конференции. Тот ответил: «Прошу прощения, вы не могли бы повторить еще раз?» И все разразились хохотом. На этом скандал закончился. Что-нибудь еще? Возможно, двадцать лет назад у Керка была интимная связь с официанткой из Рино, но та начисто отрицает подобное, но даже если бы и не отрицала, сомневаюсь, что газетчики ухватились бы за такое. Они сами приделали Керку нимб. В настоящий момент, для того чтобы хоть как-то пошатнуть его позиции, необходимо доказать, что он по меньшей мере совершал развратные действия в отношении всех до одного мальчиков Гарлемского детского хора.

– Купить Керка также не получится, – своим писклявым голосом подхватил Коллингвуд. – Я хочу сказать, вам уже известно о состоянии его здоровья. Керк хранит все в тайне, но если информация и всплывет, она лишь принесет ему волну общественного сочувствия. Он же тем временем устремил взор в вечность. Он понимает, что смерть не позволит ему еще раз баллотироваться в сенаторы, но у него пока достаточно времени и сил, чтобы наворотить нам горы неприятностей.

– Это подобно эффекту Самсона,[69] – добавил Бергесс. – От болезни Керка нам нет никакой пользы. У него хватит сил, чтобы повалить колонны и обрушить весь треклятый храм.

– Ты говоришь, что знание – это сила. – Коллингвуд бросил на Банкрофта многозначительный взгляд. – Вся беда, разумеется, заключается в том, что комиссия Керка все знает. Сенатору каким-то образом удалось получить информацию, которая просто не должна была попасть к нему в руки. Вот что превращает его в угрозу всему нашему делу.

– И у нас до сих пор нет никаких мыслей по поводу того, как это могло произойти? – Взгляд Банкрофта был внимательным, но лишенным беспокойства.

Коллингвуд пожал плечами.

Джина Трейси нетерпеливо встрепенулась.

– Я так и не могу взять в толк, почему бы нам просто не устранить сенатора Керка. Ускорить неизбежное. Вырвать колючку из нашей ступни.

Банкрофт угрюмо покачал головой.

– Очевидно, ты просто не думала об этом.

– Ты можешь представить себе, какая буря внимания поднимется? – с осуждением взглянул на Джину Коллингвуд. – Возможно, это даже окажется опаснее, чем сама комиссия.

– Но мы же группа «Тета», черт побери! – настаивала черноволосая женщина. – Именно с этой буквы начинается слово «танатос». – Она бросила взгляд на Бергесса. – По-гречески «смерть», правильно?

– Мне это хорошо известно, Джина, – устало промолвил Бергесс. – Но все те методики расчета риска, действующие по всему миру, применимы и здесь.

Трейси с мольбой посмотрела на Банкрофта.

– Но можем же мы предпринять хоть что-нибудь…

– Можешь не сомневаться, я не допущу, чтобы работу группы «Тета» пустил под откос какой-то любитель кукурузы из Индианы, – заверил ее Банкрофт. – Это я обещаю. Группа «Тета» во что бы то ни стало останется на острие благотворительности.

– Экстремальная филантропия, – грустно усмехнулся Бергесс. – Подобно экстремальным видам спорта.

– Пожалуйста, не шути над делом всей моей жизни, – тихо промолвил Банкрофт, однако взгляд его был полон строгого осуждения.

Наступившую тишину нарушили встревоженные голоса из центра связи, расположенного этажом ниже. Взбежавший по винтовой лестнице мужчина с тестообразным лицом бросил на собравшихся мрачный взгляд.

– Пришло еще одно сообщение от Генезиса.

– Еще одно? – упавшим голосом переспросила Трейси.

Сотрудник центра связи вручил Полю Банкрофту лист бумаги.

– Ребята внизу отнеслись к этому серьезно, – объяснил он остальным.

Мельком взглянув на сообщение, Банкрофт широко раскрыл глаза и, не сказав ни слова, передал листок бумаги Коллингвуду.

– Мне это не нравится, – тихо промолвил Коллингвуд, даже не пытаясь скрыть свое беспокойство. – Поль, а что думаешь ты?

На лице философа застыло сосредоточенное выражение. Посторонний человек, не заметив на нем ни тени страха, решил бы, что Банкрофт просто задумался; однако те, кто знал его близко, понимали, что приближается серьезный кризис.

– Что ж, друзья мои, получается, что нам предстоит решать более существенные проблемы, – наконец заговорил Банкрофт. – Генезис поднял угрозы на новый уровень.

– Мы будем действовать в соответствии с протоколом перебазирования, – сказал Коллингвуд, перечитывая сообщение. – На какое-то время вся деятельность здесь приостанавливается. Мы перебираемся в одно из запасных мест. Предлагаю тот центр, что находится неподалеку от Батлера, штат Пенсильвания. Мы сможем совершить это, не останавливая работу, всего за одну ночь.

– Мне невыносима мысль, что нам приходится уносить ноги, спасаясь бегством, – вздохнул Либман.

– Герман, это ненадолго, – успокоил его Банкрофт. – Не стоит обращать внимание на кратковременные неудобства, на которые мы идем ради обеспечения долгосрочной безопасности.

– Однако почему это происходит именно сейчас? – спросил Либман.

– Когда мы полностью приберем к рукам сеть Ансари, – объяснил пожилому аналитику Бергесс, – остановить нас будет уже просто невозможно. Сейчас у нас переходный период, то есть мы уязвимы. Пройдя через все это, мы станем непобедимыми.

– Весь мир превратится в наш террариум, – подхватил Коллингвуд.

Либман по-прежнему сомневался.

– Но позволить Генезису…

– В первый раз «Инвер-Брасс» погиб вследствие того, что переоценил свои силы. – Голос Банкрофта зачаровывал своей решительностью. К ученому вернулись уверенность в собственных силах и властность. – Генезис готов повторить эту ошибку. Нам лишь необходимо продержаться несколько дней. Генезис будет уничтожен.

Либман не разделял оптимизм своего шефа.

– Или же будем уничтожены мы.

– Ты что, стал сомневаться, подобно апостолу Фоме в Гефсиманском саду? Я потерял твое доверие? – Лицо Банкрофта оставалось непроницаемым.

– В больших вопросах ты никогда не ошибался, – ответил уязвленный Либман.

– Благодарю за это признание, – ледяным голосом произнес Банкрофт.

Либман не сразу решился заговорить вновь, но десятилетия дружбы и преданности заставили его обратиться к великому человеку с полной откровенностью. Он откашлялся, прочищая горло.

– Но, Поль, когда-нибудь все случается в первый раз.

Когда кабина лифта, пискнув, остановилась на одиннадцатом этаже, Белнэп вышел в коридор, сохраняя для видеокамер наблюдения, которые могли быть установлены здесь, все то же слегка пресыщенное выражение человека, утомленного долгим перелетом. Компания «Эстотек» находилась этажом ниже; одиннадцатый был полностью отведен «СЕ-Майнсу». Как объяснил Геннадий Чакветадзе, «СЕ-Майнс» представлял собой фармацевтическую компанию, которая специализировалась на исследованиях в области так называемых биомаркеров. Целью была разработка методики проведения анализов – например, простого анализа крови, которые могли бы позволить отказаться от проведении хирургической биопсии при диагностике некоторых видов раковых заболеваний. Компания хвалилась тем, что действует в «стратегическом партнерстве с промышленностью, академической наукой и правительством». Много партнеров – много карманов, откуда черпать средства.

Белнэп остановил свой выбор на одном из трех маленьких кабинетов, расположенных на этаже. Сделал он это потому, что здесь, судя по всему, проводились лишь второстепенные работы, и, следовательно, меры безопасности были минимальными. У него на пути стояла лишь обшитая железом дверь с узкой полоской стекла, армированного стальной сеткой.

Убедившись, что камер наблюдения в коридоре нет, Белнэп вставил в замочную скважину узкий ключ, надавив на самый кончик, чтобы максимально повысить чувствительность. Затем он засунул в скважину до конца гребенчатую отмычку и потянул ее к себе, по очереди нажимая на все сувальды. Ничего. Как и опасался Белнэп, в замке использовался двусторонний ключ. Перевернув отмычку, он прошелся по нижним сувальдам. Только через несколько минут напряженной, мучительной сосредоточенности язычок замка убрался и дверь распахнулась.

Никакой сигнализации. Как и предполагал Белнэп, помещения, где хранились финансовые и юридические документы компании, полагались лишь на общую охранную систему здания. Здесь нет ничего, что заинтересовало бы простых воров. Обычных мер безопасности более чем достаточно.

Белнэп закрыл за собой дверь. Кабинет был тускло освещен люминесцентными полосками, вделанными во внутренние стены, – дежурным освещением, которое требуют нормы безопасности во всем мире. Дав глазам привыкнуть к полумраку, Белнэп осторожно обошел помещение, водя по сторонам лучом фонарика. Обычные столы с компьютерами, на полу серый ковер с узором из крупных ромбов. После нескольких минут исследований Белнэп остановился на розетках на полу, к которым были подключены телефон и компьютер. Как и в большинстве административных зданий, построенных за последние десять лет, в пространстве под полом было спрятано переплетение многочисленных оптоволоконных и коаксиальных кабелей. Повсюду получили распространение так называемые ковровые плитки размером два на два фута, и Белнэп ничуть не удивился, обнаружив их здесь: половое покрытие легко поднималось, открывая доступ к проходящим внизу проводам. Улегшись животом на пол, Белнэп поднял плитку, ближайшую к розеткам. Внизу под ней оказалась стальная решетка, а под решеткой – провода. Но какую толщину имеют межэтажные перекрытия? Достав из чемоданчика гвоздодер, Белнэп принялся быстро и тихо поднимать плитки пола.

Затем он просунул вниз маленький световод. Другим концом световод был подключен к цифровой видеокамере; на плоском видоискателе появилось мерцающее изображение. Световод, подающий стандартный сигнал РСА, имел в диаметре всего четверть дюйма и позволял получить изображение с углом шестьдесят градусов. Он представлял собой четыре ярда оптоволоконного кабеля в черной оплетке, подключенного к черной коробочке с электронной начинкой, в которой световые импульсы от тысяч крохотных волокон преобразовывались в единое изображение. Маленькая ксеноновая лампочка на конце обеспечивала освещение головы «змеи», ползущей под полом. Белнэп проталкивал кабель дальше и дальше, обходя вокруг препятствий, до тех пор пока не достиг белой ребристой поверхности. Вентиляционная решетка в потолке предыдущего этажа.

Белнэп нажал кнопку на черной коробочке; из той же самой оплетки, в которую был заключен световод, выдвинулся полый бур из закаленной стали. Бур начал быстро вращаться. Это было похоже на сверление с помощью булавки. Наконец Белнэп, маневрируя световодом, добился того, чтобы его кончик высунулся из только что проделанного отверстия.

Сначала весь экран был затянут раздражающим муаром; Белнэп подрегулировал настройки так, чтобы появилось четкое изображение пола кабинета штаб-квартиры «Эстотека». С виду обычный офис: прямоугольные столы, черные стулья с овальными сиденьями и спинками, обычный набор принтеров, компьютеров, телефонов и стеллажей с папками. Белнэп снова подрегулировал головку световода, вращая ею в разные стороны, пока наконец не увидел то, что искал.

Контактные выключатели, спрятанные в углубления сверху дверных косяков, заметить которые может только натренированный глаз. Инфракрасные детекторы, реагирующие на движение: маленькие пластмассовые коробочки, установленные в самых оживленных местах – в проходах между рядами столов, вдоль окон. Эти детекторы, включающиеся после того, как двери кабинета запирались на ночь, представляли собой первую задачу, которую предстояло решить Белнэпу.

Модель эта была ему знакома. Пассивные устройства, способные улавливать разницу температур. Как только в охраняемую зону попадает источник инфракрасного излучения, устройство обнаруживает его, разрывается электрическая цепь и срабатывает сигнализация.

Белнэп снова внимательно посмотрел на датчики. С виду обычные электрические выключатели; непосвященный взгляд не обнаружит ничего подозрительного. Объектив с линзой Френеля, пропускающей инфракрасное излучение через специальный фильтр. Датчик имеет два приемных элемента, что позволяет корректировать сигналы, поступающие от солнечного света, вибрации или неизбежных перепадов температуры. Все эти факторы воздействуют на оба пироэлектрических элемента одновременно; перемещающееся тело вызовет срабатывание сначала одного из них, затем другого.

У Белнэпа не было никакой возможности спуститься вниз, не заставив сработать сигнализацию. Но он и не собирался это делать.

Белнэп быстро выкрутил шестнадцать шурупов, которые удерживали на месте стальную пластину, являвшуюся частью прочного черного пола. Наконец ему удалось приподнять двухметровый стальной уголок, открывая уложенное в углубление сплетение проводов. Требование универсальности обеспечивало также и наличие многочисленных пустот. Вскоре на полу лежала кучка половых плиток, уголков и решеток.

Несколькими решительными движениями пассатижей Белнэп освободил пространство, затем опустил в образовавшееся отверстие свой чемоданчик, провалившийся на несколько футов вниз. После этого Белнэп сам протиснулся между проводами и добрался до вентиляционного короба и прочных трубок системы поддержания влажности. Освещая темноту лучом фонарика, он прополз в тесном пространстве между перекрытиями и наконец оказался в нескольких дюймах над потолочными плитами предыдущего этажа. Чтобы не провалиться вниз, ему пришлось ухватиться за электрические кабели. Белнэп осторожно спустился на обратную сторону подвесного потолка и, равномерно распределяя вес своего тела растянулся на тонкой металлической решетке, собранной из угольников, крестовин и крепежной проволоки. Конструкция была сделана с учетом того, чтобы выдерживать вес человека, поскольку здесь время от времени приходилось работать ремонтникам. Напротив, потолочные панели, сделанные из пористых минеральных плит, обеспечивали звукоизоляцию, но не держали нагрузку. Если бы Белнэп встал на одну из них, то обязательно провалился бы вниз.

Опустившись на корточки, он частично извлек из рамки одну из панелей метр на метр, служившую потолком в кабинете штаб-квартиры «Эстотека», и открыл кожаный чемоданчик. Следующий этап проникновения должны были выполнить грызуны. Белнэп достал из чемоданчика пронзительно пищащий и извивающийся брезентовый мешочек и развязал веревку. Он перевернул мешочек, и его содержимое – четыре белые крысы – проскользнуло в отверстие, образованное снятой потолочной панелью, и полетело на пол, до которого было девять футов. Белнэп сразу же поставил панель на место и стал наблюдать с помощью видеокамеры, оснащенной крошечным световодом.

На крошечном экране было видно, как маленькие зверьки бегают по комнате, перепуганные и сбитые с толку. Затем Белнэп направил объектив на ближайший датчик, реагирующий на движение. Тусклый зеленый огонек под квадратной линзой Френеля вспыхнул тревожным красным светом.

Сработала система сигнализации.

Взгляд Белнэпа заметался между циферблатом часов и маленьким цифровым видоискателем. Прошло сорок пять секунд, и наконец последовала реакция. Появился охранник в коричневой форме с эмблемой «Эстотека», с маленьким пистолетом в одной руке и большим фонарем в другой. Остановившись в дверях, он оглянулся вокруг. Прошло некоторое время, прежде чем его внимание привлекли писк и мелькнувший комок белой шерсти. Причина и следствие. Сначала сработал датчик, затем появилась крыса, – а теперь показалась и вторая. Охранник пробормотал какое-то слово, судя по всему ругательство, хотя и на незнакомом Белнэпу языке. Он вспомнил, что где-то слышал, будто эстонский язык чрезвычайно богат ругательными выражениями. В течение последних нескольких часов крысы не ели ничего, кроме зерен кофе, облитых шоколадом: накачанные кофеином, они стали еще шустрее, чем обычно. Подопытные животные, прожившие всю свою жизнь в стенах лаборатории, крысы были лишены мастерства прятаться, которым в совершенстве владеют их живущие в дикой природе родственники.

По полу пробежала еще одна крыса; охранник прыгнул следом за ней, тщетно пытаясь раздавить животное своим башмаком на толстой подошве. Белнэпу вспомнились малыши, бегающие за голубями в городских парках: так близко, и в то же время не догнать.

Следующая часть требовала точного расчета времени. Достав из туго завязанного мешочка последнюю крысу, Белнэп приподнял угол потолочной панели и просунул в щель мордочку животного. Крыса послушно запищала, словно ошалевшая. Отмотав кусок веревки, Белнэп завязал узел на задней лапке грызуна, после чего протолкнул вопящее существо в узкую щель. Крыса принялась отчаянно извиваться, молотя передними лапками по воздуху, а Белнэп с силой сжал ей хвост, чтобы она пищала погромче.

Быстро развернувшись, охранник увидел торчащую из-за сдвинутой потолочной плиты крошечную белую мордочку. На сером, мясистом лице эстонца появилось выражение ложного озарения: грызуны, вероятно, подопытные животные из лаборатории медицинской компании, расположенной на следующем этаже, проникли через потолок.

– Kurat! Ema keppija! Kuradi munn![70]

Стремительный поток гневных ругательств на незнакомом языке: однако раздражение и недовольство, прозвучавшие в голосе охранника, не вызывали сомнений. Но тревоги и беспокойства не было. Эстонец решил, что грызуны не относятся к проблеме нарушения безопасности. Скрывшись на пару минут, он появился снова. Белнэпу были прекрасно известны стандартные меры безопасности: охранник, судя по всему, бегал отключать систему центрального оповещения. Такая двухступенчатая защита применяется в том случае, когда в дополнение к электронной аппаратуре охрану объекта осуществляют живые люди. Сначала сигнализация предупреждает охранника, которому дается минут пять на то, чтобы выяснить причину случившегося. Если он приходит к выводу, что срабатывание сигнализации было ложным – а так оказывается в девяноста процентов случаев, – он отключает систему оповещения, не пропуская сигнал тревоги дальше. В противном случае о срабатывании сигнализации станет известно на центральном посту. И вот сейчас охранник поступил как настоящий профессионал. Установив причину ложного срабатывания сигнализации, он временно отключил датчики этого сектора, решив подежурить здесь лично. Появление грызунов не представляет угрозы безопасности. Представителей санэпидемстанции можно будет вызвать и завтра утром.

Кроме того, Белнэп выяснил, что ночное дежурство несет только один охранник. Если бы был второй, первый обязательно вызвал бы его, даже только для того, чтобы тот просто поглазел, отвлекся от нудного однообразия.

Охранник оказался прямо под ним. Похоже, это была еще одна жертва эстонской национальной кухни. Однако двигался охранник с поразительным проворством. В течение нескольких секунд он разглядывал бешено извивающегося грызуна. Затем решил подпрыгнуть и ударить крысу пистолетом – при этом охранник оказался в каких-то дюймах от Белнэпа, который, полностью подняв потолочную панель, зажал в правой руке тяжелый гаечный ключ, готовый нанести внезапный удар. Все произошло словно в замедленной съемке. Подпрыгнувший охранник, на мгновение зависнув в воздухе, вдруг увидел, как над головой у него поднялась целая панель, и разглядел в полумраке за ней человека. На какую-то долю секунды они скрестились взглядами: на лице охранника промелькнули удивление, отчаяние и пугающее предчувствие неизбежного, и тотчас же тяжелый ключ с глухим стуком обрушился ему на затылок, лишая его чувств. Оглушенный охранник, обмякнув, свалился на застеленный ковром пол.

Сбросив чемоданчик вниз, Белнэп спустился сам, повис на крестовине, раскачался, спрыгнул на стол, стоявший в двух ярдах в стороне, и уже с него соскочил на пол. Первым делом он изучил модель ближайшего детектора. Если он правильно помнит заводские установки, детектор переведен в режим пятиминутного ожидания. Из этих пяти минут две уже истекли.

Отточенными до автоматизма движениями Белнэп снял с детектора белую пластмассовую крышку. Если бы он имел дело с системой старого образца, достаточно было просто загородить чем-нибудь линзу отключенного детектора, например куском картона, и тем самым вывести его из строя, когда питание будет включено снова. Однако новые системы были оснащены устройством обнаружения блокировки оптического сигнала; заметив перед линзой препятствие, такой детектор поднимет тревогу. Поэтому Белнэп достал крошечную отвертку и принялся за работу. Открутив винтики в углах, он снял пластину с микросхемами компаратора и усилителя сигнала. Под ней проходили четыре тонких провода. Два провода подводили к устройству питание: на изоляции имелась маркировка «+12 В». Белнэпу были нужны два других провода. Зачистив изоляцию, он замкнул провода вместе. После чего собрал детектор. Затем Белнэп занялся двумя остальными детекторами, проделав с ними те же самые манипуляции. Как только устройства получат команду перейти в рабочий режим, они обнаружат нормальное напряжение питания, однако сами датчики работать больше не будут.

Архивы! Геннадий приблизительно объяснил, чтó надо искать. Но сначала нужно определить, где искать. Если, конечно, архивы вообще здесь есть.

На детекторах замигали маленькие светодиоды, сигнализируя о том, что система сигнализации снова включена. Волнуясь, Белнэп провел рукой перед одним из датчиков, установленным на стене. На устройстве продолжал мирно гореть зеленый огонек. Отключение прошло успешно.

Архивы, которые были нужны Белнэпу, вероятно, находились в запертом помещении без окон в глубине здания. Осторожно приблизившись к двери, Белнэп внимательно ее осмотрел. Если у него и были какие-то сомнения, они тотчас же испарились при виде мощного арсенала систем сигнализации, охраняющих помещение. В первую очередь речь шла о резиновом коврике перед дверью. Сначала Белнэп решил, что коврик просто оберегает ковровое покрытие от колес тяжелых тележек. Однако пристальное изучение показало, что в коврике спрятаны датчики, реагирующие на давление. Между двумя слоями пластика были протянуты полоски металлических контактов, разделенные через равные промежутки кусочками пористого материала. Если наступить на коврик, металлические полоски соприкоснутся, замыкая контакт. Приподняв участок коврового покрытия непосредственно рядом с ковриком, Белнэп посветил фонариком и обнаружил два тоненьких провода. Перекусив один из них, он отключил датчики коврика.

Гораздо более хитроумным устройством был контактный выключатель, спрятанный в углубление в двери, подобный тому, который защищал наружную дверь. Магнит, установленный в верхней части двери, удерживал в замкнутом состоянии контакты выключателя, закрепленного на дверном косяке напротив. Стоит только магнит убрать, в отсутствие магнитного поля контакты разомкнутся, разрывая цепь сигнализации. Белнэп пододвинул к двери стул и взобрался на него. Погладив кончиками пальцев гладкую крашеную металлическую поверхность дверного косяка, он нащупал едва заметную шероховатость и, постучав по ней ногтем, убедился, что в этом месте тонкая стальная пластина, закрывающая пустоту, сменяется сплошным металлом. Достав из чемоданчика пузырек с ацетоном, Белнэп обильно смочил им это место, после чего без труда счистил растворенную краску отверткой и обнажил головки потайных винтов, с помощью которых выключатель был закреплен на косяке. Устройство было мастерски спрятано под слоем шпаклевки, уплотнителя и краски. Однако теперь оно оказалось на виду.

Осторожно сняв стальную пластину, закрывавшую устройство сигнализации, Белнэп увидел крошечный геркон, два контакта из пружинистого металла, заключенные в герметически запаянную стеклянную ампулу, замкнутые в поле закрепленного на двери магнита. Достав пассатижи, он аккуратно раздавил ампулу и крепко сжал контакты, затем обмотал их изолентой, скрепляя вместе. Белнэп собрался было заняться дверным замком, но вдруг остановился. Он удовлетворился, обезвредив первый обнаруженный датчик. А что, если таких датчиков несколько? Белнэп продолжил ощупывать косяк, постукивая ногтем. И действительно, он обнаружил и второй датчик.

Проклятие! Белнэп выругал богов и себя самого, утешаясь лишь тем, что спасительная мысль продолжить поиски пришла вовремя. Ну как он мог оказаться таким беспечным? Четкими и уверенными движениями Белнэп отключил второй датчик, после чего осмотрел до конца весь косяк и лишь затем, достав гребенчатую отмычку, принялся за работу.

Пять минут спустя дверь распахнулась, открыв небольшое помещение футов пятнадцать на пятнадцать, заставленное шкафами. В противоположной стене имелась еще одна дверь. Возможно, за ней находится другая комната; а может быть, эта дверь просто ведет на лестницу.

Белнэп посмотрел на часы. Пока что все прошло без сучка и задоринки, однако мысль эта его не успокоила, а, наоборот, насторожила. Излишняя самоуверенность может оказаться роковой; в действительности ни одна операция не проходит абсолютно гладко. Когда все идет слишком хорошо, начинаешь гадать, когда же на голову обрушится молот.

Запоры на стальных шкафах закрывались одним замком, который недолго продержался перед сосредоточенным вниманием Белнэпа. Выдвинув ящики, Белнэп достал стопку папок и начал их перелистывать. Прошло несколько минут, и его захлестнуло отчаяние: в этом он не специалист, он не знает, чтó надо искать. Эх, если бы здесь была Андреа, она помогла бы расшифровать эту китайскую грамоту. Открывая наугад одну папку за другой, Белнэп наконец наткнулся на ту, которая была подписана: «Р. С. Ланхэм».

Папка оказалась пустой. Ничего не значащее имя, пустая папка – казалось, это был тупик, похоронивший все надежды. Ищейка гонялась за своим собственным хвостом.

После двадцати минут изучения документов Белнэп поймал себя на том, что борется с накатывающейся волнами скукой. Да, здесь нужна Андреа Банкрофт: корпоративная документация – это как раз ее стихия. Однако Белнэп усилием воли заставил себя продолжать листать документы, пробегая их взглядом. Лишь добравшись до папки с пометкой «КОПИИ», он наконец нашел то, что искал. Это была отчетность какой-то офшорной компании, и Белнэп проскочил их так быстро, что не сразу узнал то самое имя. Имя известного человека, а не безликого подставного лица. Он перечитал еще раз: никакой ошибки. Действительно, речь шла о Никосе Ставросе.

Белнэп тихо произнес это имя вслух. Оно было ему хорошо известно – это был крупный магнат, грек-киприот. Никос Ставрос вел замкнутый образ жизни, однако перечень принадлежащих ему активов был впечатляющим.

И, как теперь убедился Белнэп, в их число входили сорок девять процентов акций компании «Эстотек».

Неужели Ставрос и есть Генезис? Скрывающийся под вымышленной фамилией Ланхэм? Но Андрюс Пярт говорил, что этот Ланхэм – американец. В таком случае он тот самый, кому принадлежит вторая половина компании, – и, кстати, чем именно владеет «Эстотек»? Белнэп вчитывался в страничку, озаглавленную: «Партнерство», пытаясь разобраться, что все это может значить. Вскочив на ноги, он дернул ручку внутренней двери – которая, слава богу, оказалась незапертой. Белнэп щелкнул выключателем и, когда лампы дневного света, мигнув, ожили, увидел новые ряды черных шкафов. Прошло десять минут, и он начал постигать запутанную суть этого в значительной степени скрытого под водой айсберга, название которому было «Эстотек».

Через одиннадцать минут в коридоре послышались шаги охранников.

Выскочив из внутренней комнаты, словно перепуганный заяц из норы, Белнэп с замиранием сердца запоздало увидел знакомый датчик сигнализации на косяке двери. Рукоятка повернулась, дверь распахнулась. Но Белнэп даже не подозревал, что она также оборудована независимой системой сигнализации. Бесшумной. Даже в эстонском языке крепких выражений не хватило бы, для того чтобы полностью передать ту бессильную ярость, с которой обрушился на себя Белнэп.

Не прошло и секунды, как он оказался лицом к лицу с четырьмя вооруженными охранниками, нисколько не похожими на рыхлого толстяка в вестибюле и нерасторопного ночного дежурного в коричневой форме. Это были профессионалы. Каждый держал в руке пистолет.

Приказания выплеснулись на Белнэпа на нескольких языках. Он понял английское «Ни с места!», понял, что ему предлагается поднять руки вверх.

Понял, что игра окончена.

К нему шагнул тот из охранников, который владел английским. У него было угловатое лицо со сморщенной пергаментной кожей. Его взгляд сразу же остановился на папках, вывалившихся из шкафов.

На лице охранника растянулась торжествующая ухмылка.

– Мы получили сообщение о том, что к нам забрались крысы, – по-английски с легким акцентом произнес он. – И вот теперь мы поймали крысу, которая как раз грызла наш сыр.

Обернувшись, он обратился к самому молодому из троих своих товарищей, парню лет двадцати с коротко остриженными русыми волосами и руками с вздувшимися узлами мышц и толстыми венами, что говорило о его пристрастии к культуризму. Предводитель произнес несколько слов на каком-то славянском языке; Белнэп разобрал лишь распространенную сербскую фамилию Дракулович – судя по всему, это была фамилия парня.

– Архивы корпораций – это у меня такое своеобразное хобби, – упавшим голосом начал Белнэп.

Он обратил внимание, что владеющий английским предводитель вооружен «Гюрзой СР-1», пистолетом российского производства, пуля из которого без труда пробивает бронежилет. Больше того, пуля со стальным сердечником пройдет через шестьдесят слоев кевлара и не срикошетирует, так как вся ее энергия уйдет в то, чтобы пробивать. Сквозь человеческое тело эта пуля пройдет, словно камешек через воздух.

– Послушайте, все совсем не так, как вы думаете, – добавил Белнэп.

Без предупреждения предводитель наотмашь ударил его по лицу рукояткой пистолета.

Белнэпу показалось, что его лягнул мул. Он решил притвориться, будто удар оказался сильнее, чем на самом деле, – это не потребовало от него особых усилий. Он отлетел назад, беспомощно взмахнув руками, и успел увидеть на лице у предводителя презрительную усмешку. Тот ни на мгновение не купился на его игру. Обрушился второй, карающий удар – на ту же самую скулу, как поступил бы профессионал. Белнэп с трудом поднялся на ноги, хотя колени у него дрожали. Интуиция подсказывала ему, что сейчас не время оказывать сопротивление. Предводитель просто хочет продемонстрировать свою власть и не собирается избивать его до бесчувствия. В конце концов, надо же им будет допросить пленника.

– Не двигайся, – голос предводителя был похож на скрежет гравия. – Стой, как манекен.

Белнэп молча кивнул.

Один из охранников что-то насмешливо заметил парню со светлыми волосами. Опять Белнэп не смог разобрать ничего, кроме имени Павел – так звали парня. Парень, приблизившись к Белнэпу, обыскал его, убеждаясь, что у него нет оружия. Обнаружив в заднем кармане брюк стальную рулетку, он достал ее и отшвырнул в сторону.

– Ну а теперь выкладывай, что ты здесь делаешь? – Предводитель говорил тоном человека, который надеется столкнуться с неповиновением, чтобы появился повод наказать.

Белнэп молчал, лихорадочно соображая.

Предводитель с угловатым лицом шагнул вперед. Белнэп ощутил исходящий у него изо рта кислый запах.

– Ты что, глухой? – спросил предводитель. Издевательство над жертвой, прелюдия к страстно желаемому насилию.

Повинуясь внезапному порыву, Белнэп резко повернулся к молодому парню, пытаясь встретиться с ним взглядом.

– Павел! – воскликнул он, и в голосе его прозвучала мольба, смешанная с раздражением. – Ну скажи же им!

Старший охранник прищурился. У него на лице отобразились недоумение и подозрение. Павел был изумлен, сбит с толку. Но Белнэп не отрывал взгляд от его лица.

– Ты же мне обещал, Павел! Ты же обещал, что ничего этого не будет!

Широкоплечий предводитель искоса подозрительно взглянул на русого культуриста. У парня под левым глазом задергалась жилка. Свидетельство напряжения. Это было неизбежно – но и подозрительно.

Павел пробормотал что-то, но Белнэп понял смысл его слов и без перевода: что-то вроде «понятия не имею, о чем он говорит».

– О, ну пожалуйста! – негодующе взорвался Белнэп.

Ему вспомнился совет Джареда Райнхарта: «Подозрение, дорогой Кастор, подобно реке: единственный способ избежать ее течения заключается в том, чтобы направить поток воды в другую сторону». Это воспоминание придало Белнэпу силы. Он расправил плечи, выдвинул вперед подбородок, изображая не столько страх, сколько недовольство.

Голос предводителя наполнился угрозой – хотя было трудно определить, к кому она обращена.

– Ты знаешь этого человека? – спросил он Белнэпа.

– Дракуловича? – бросил тот. – Я думал, что знаю. Как выяснилось, я ошибался. – Он бросил яростный взгляд на молодого парня. – Ах ты, дерьмо собачье! Какую игру ты затеял? Неужели ты полагаешь, что мой босс тебе это простит?

Белнэп лихорадочно импровизировал, набрасывая сценарий, который заинтриговал бы охранников, оставаясь загадкой. Сейчас ему просто нужно было выиграть время.

Павел Дракулович принялся с жаром отрицать, но Белнэп лишь театрально закатил глаза. Гнев молодого парня был искренним, но он говорил, защищаясь, поэтому его возмущение казалось фальшивым. Белнэп отметил, что двое остальных охранников осторожно отодвинулись от него. Дракулович превратился в неизвестную величину; никому не хотелось иметь с ним никаких отношений, по крайней мере, до тех пор, пока вопрос не прояснится и не будет восстановлена истина.

Парень продолжал отпираться до тех пор, пока предводитель не оборвал его одной короткой, резкой фразой, заставив замолчать. И снова Белнэп понял общий смысл: «Ни слова больше. С этим мы разберемся позже».

Белнэп вскинул голову. Пора упомянуть другое имя, посеять большее смятение.

– Я просто хочу сказать, ребята, что Ланхэм будет вами очень недоволен. Последний раз я оказываю ему услугу.

Черноглазый предводитель встрепенулся.

– Что ты сказал?

Набрав полную грудь воздуха, Белнэп медленно сделал выдох, судорожно соображая.

Р. С. Ланхэм. Если верить Андрюсу Пярту, американец. За инициалом «Р» может стоять Рональд, Ричард, Рори, Ральф. Однако наиболее вероятным является имя Роберт; в Соединенных Штатах оно одно из самых распространенных. Близкие знакомые могут называть Роберта Робом или Бертом, или еще каким-нибудь уменьшительным именем, но если от исхода лотереи зависит многое, безопаснее всего поставить на Боба.

– Поверьте мне, – сказал Белнэп, – если вы знаете Боба Ланхэма так же хорошо, как я, вы должны понимать, что с ним шутки плохи.

Черноглазый предводитель с любопытством взглянул на него, затем, достав маленькое переговорное устройство, нажал кнопку и произнес несколько слов. Повернувшись к Белнэпу, он усмехнулся:

– Босс скоро будет здесь.

Босс. Не Никос Ставрос. Значит, второй владелец. Истинный хозяин. Человек, который скрывается за фамилией Ланхэм.

Андрюс Пярт: «Лично я с этим человеком никогда не встречался. И у меня нет ни малейшего желания с ним повстречаться».

Предводитель обратился тихим голосом к русому парню, успокаивая его. Быстрый взгляд искоса, брошенный на Белнэпа. Охранники ему не верили. И все же черноглазый предводитель отобрал у Дракуловича пистолет и положил его к себе в карман. Пока что парню был дан испытательный срок. Эта мера предосторожности была совершенно естественная. Дракулович притулился на табурете в углу комнаты, подавленный, покорившийся своей участи, не имеющий больше сил спорить.

Белнэп окинул взглядом остальных охранников, увидел оружие наготове у них в руках, равнодушный профессионализм на лицах. Его мысли заметались. «Отсюда надо выбираться». Обязательно должен найтись какой-нибудь выход.

Шаги в коридоре. Босс. Быстрая речь по-эстонски, но, как показалось Белнэпу, с американским акцентом.

Наружная дверь снова распахнулась, и в сопровождении двух светловолосых телохранителей с оружием в руках в комнату вошел человек, заправлявший «Эстотеком».

Его крашеные черные волосы блеснули в свете люминесцентных ламп. Лицо было изрыто черными глубокими оспинами. Глаза сверкали двумя злобными каплями черного янтаря. Тонкие, жестокие губы напоминали затянувшийся порез.

Белнэп не мог оторвать взгляд от шрама длиной в два дюйма, изгибавшегося на лбу вошедшего, подобно второй левой брови. Ему показалось, земля уходит у него из-под ног. У него закружилась голова. Должно быть, это ему мерещится.

Белнэп зажмурился и снова открыл глаза. Этого не может быть!

Однако это было так. Таинственный магнат, живущий в Эстонии, человек, прибравший к рукам сеть Ансари, был хорошо знаком Белнэпу. Они уже встречались друг с другом, много лет назад, в квартире на Карл-Маркс-аллее в Восточном Берлине.

Картины прошлого нахлынули на Белнэпа, вызывая приступ тошноты. Дорогой турецкий ковер на полу. Зеркало в раме из черного дерева, массивный письменный стол в стиле бидермайер. Черные глаза человека, два зловещих черных дула ружья у него в руках.

Ричард Лагнер.

Этот человек был убит в тот день. Белнэп видел его смерть своими собственными глазами. Однако сейчас он стоял перед ним, живой и невредимый.

– Это невозможно! – помимо воли воскликнул Белнэп.

Чуть расширившиеся зрачки хищных глаз стоящего перед ним человека лишь подтвердили его догадку.

– Ты готов поставить на это свою жизнь? – с до жути знакомым гнусавым скрежетом спросил Лагнер. В левой руке он держал большой пистолет.

– Но ты же умер у меня на глазах!

Глава 19

– Я умер у тебя на глазах, не так ли? – Язык Лагнера, похожий на язычок ящерицы, мелькнул по губе, словно охотясь на муху. – Значит, будет справедливо, если ты умрешь на глазах у меня. Но только на этот раз никаких театральных эффектов. Видите ли, с возрастом я стал ярым поклонником реализма. Я стал мудрее. В отличие от вас, мистер Белнэп. Во время нашей предыдущей встречи ты был зеленым юнцом. Правда, ты и тогда уже пытался показать свои зубки. – Сухой, неприятный смешок.

Белнэп с трудом втянул в легкие воздух. Ему было знакомо оружие, которое держал в руках Лагнер. Вороненая сталь, матово-черная пластмасса цевья, длинный ствол. «Штейр СПП» калибра девять миллиметров. По сути дела, маленькая автоматическая винтовка.

– И вот по прошествии стольких лет, – продолжал Лагнер, – боюсь, ты растерял невинное обаяние молодости и лишь загрубел. Зачерствел и загрубел. – Он шагнул к Белнэпу. – Глубокие поры на коже лица, вены, проступающие сквозь кожу, резко выпирающие скулы – со временем все лишь становится грубее. С каждым годом душа сжимается все больше, и остается голая плоть. Меньше духовного, больше телесного.

– Я ничего… я ничего не понимаю.

– Не слишком привлекательный результат четырех миллиардов лет эволюции, ты не согласен? – Ричард Лагнер бросил взгляд на вооруженных телохранителей. – Господа, прошу вас обратить внимание на выражение обреченности в глазах этого человека. – Он повернулся к Белнэпу. – Ты похож на зверя, попавшего в ловушку. Сначала животное – норка или лисица, песец или горностай – сражается, словно одержимое. Пытается перегрызть стальные прутья клетки, бросается на них своим телом, извивается, воет, мечется. Проходит день, но охотник, поставивший ловушку, так и не появляется. Животное мечется по клетке, потом затихает. Снова мечется и снова затихает. Проходит еще один день, затем еще. Животное слабеет от нехватки воды. Забивается в угол клетки. И ждет смерти. Появляется охотник. Но животное рассталось с надеждой. Оно открывает глаза. И больше не вырывается. Потому что оно уже свыклось с мыслью о смерти. Даже если охотник отпустит животное на свободу, оно само уже приговорило себя к смерти. Признало свое поражение. И обратного пути больше нет.

– Ты пришел, для того чтобы меня освободить?

Лицо Лагнера скривилось в садистской ухмылке.

– Я пришел, для того чтобы освободить твой дух. Смерть является неизбежным уделом каждого человека. И я лишь хочу помочь тебе поскорее достичь конечной цели. Помочь тебе не сможет никто. Твое начальство, как мне стало известно, от тебя отвернулось. Твои бывшие товарищи считают тебя отступником. К кому тебе остается обратиться – к одному любящему показную шумиху сенатору со Среднего Запада? К призрачному страшилищу, которого никто не видел? К господу богу, быть может? Скорее, к сатане. – Резкий смешок. – Пришло время оставить все эти ребячества и с достоинством взглянуть в глаза судьбе. – Лагнер повернулся к предводителю охранников. – Этому господину будет позволено покинуть пределы здания.

Охранник удивленно поднял брови.

– В мешке для переноски трупов. – Похожий на щель рот Лагнера растянулся в зловещей усмешке.

– На самом деле мешков для трупов следовало бы захватить побольше, – невозмутимо произнес Белнэп.

– Если хочешь, мы с радостью засунем тебя в два мешка.

Белнэп заставил себя рассмеяться – громко, беззаботно.

– Мне очень приятно, что ты оценил мою шутку.

– Если ты считаешь это шуткой, ты отчасти прав, – презрительно фыркнул Белнэп. – Вот только смеяться над этой шуткой придется нам всем. Должен признаться, по собственной воле я бы не выбрал вас в попутчики в свое последнее путешествие. Но, наверное, в таких вопросах обычно выбирать не приходится. Я не покину это здание живым. Согласен. Но я забыл упомянуть об одной маленькой подробности: никто не покинет это здание живым. Да, трипероксид триацетон – замечательная штуковина. Рванет так – мало не покажется. – Широченная улыбка, которой позавидовали бы хористы Кальвина Гарта.

– Как мне надоело выслушивать твою ложь, – промолвил Лагнер, и на его похожем на шрам рте застыла недовольная гримаса. – Как все это неизобретательно.

– Скоро сам во всем убедишься. Я заложил здесь мощный заряд триацетона. С часовым механизмом. Я надеялся, что к этому времени уже буду далеко. Но, увы, меня задержали обстоятельства. Ну а теперь судьба разыграет свою последнюю карту. – Опустив руку, Белнэп взглянул на часы. – Так что в этом есть хоть какое-то утешение. Я знаю, что мне суждено погибнуть. Но и ты тоже умрешь. Из чего следует, что я умру с определенным чувством удовлетворения. Если я заберу тебя с собой, можно будет считать, что жизнь была прожита не зря.

– Меня оскорбляет даже не то, что ты лжешь, а то, что ты делаешь это так грубо. Ну ты бы хоть постарался чуть-чуть.

– Тебе хочется думать, будто я лгу, так как твое тщеславие не терпит мысли о том, что ты шагнул в ловушку. – Голос Белнэпа наполнился безумным торжеством. – Ха! Неужели ты хоть на мгновение решил, что я не знал про этот датчик системы сигнализации? Ты что, принимаешь меня за безмозглого дилетанта, рябая твоя рожа?

– Ты никого не обманешь, – упрямо промолвил Лагнер.

– Похоже, ты не понимаешь вот что: мне все равно. – Белнэп говорил с веселостью висельника. – Я ни в чем не хочу тебя убеждать. Я просто предупредил. По старой дружбе. Чтобы ты все понял. Я хочу, чтобы ты, умирая, знал, кто за этим стоит.

– Ну а если я сейчас уйду отсюда? Это я спрашиваю просто так, чтобы тебе подыграть.

Белнэп заговорил медленно, отчетливо, старательно выговаривая согласные:

– Лифт уже вернулся на первый этаж. Шестьдесят секунд на то, чтобы выйти отсюда, еще не меньше тридцати – чтобы дождаться лифта. Извини. Времени не хватит, особенно если учесть, что ты хромаешь. Вот охранники – что ж, они здесь лишние. Только как бесплатное приложение. Потому что на самом деле все это касается лишь нас с тобой. Но ты можешь не беспокоиться; не думаю, что они понимают английский настолько хорошо. Так что можешь не опасаться, что они сбегут, спасая свои шкуры. А если они действительно до конца преданы своему боссу, они сами захотят превратиться в пыль вместе с тобой. Подобно тому, как в Индии жена бросается в погребальный костер своего мужа. Эстонские сати.[71] Только сейчас речь идет о трипероксиде триацетоне: нектаре бога-громовержца. Ты чувствуешь запах? Он чем-то похож на аромат жидкости для снятия лака с ногтей. Впрочем, ты и сам все знаешь. Ты ведь чувствуешь запах, правда? – Белнэп шагнул к Лагнеру. – Может, нам отсчитывать оставшиеся секунды вслух?

Слушая Белнэпа, Лагнер продолжал буравить его взглядом. Однако белокурый телохранитель, стоявший слева от него, побледнел, как полотно. Белнэп помахал ему рукой, словно прощаясь, и тот внезапно сорвался с места. Второй телохранитель последовал было за ним, но Лагнер молниеносным движением выстрелил ему в лицо. Грохот выстрела «Штейра» в замкнутом помещении прозвучал оглушительно громко, но, как это ни странно, отголосков не было. Остальные в оцепенении уставились на Лагнера.

Сейчас! Пока второй телохранитель в ужасе таращился на окровавленное лицо убитого, Белнэп выкрутил ему руку, вырывая пистолет. Он дал две короткие очереди, завалив коренастого охранника и второго светловолосого телохранителя. Лагнер стремительно развернулся, вскидывая «Штейр», но Белнэп успел нырнуть за один из массивных стальных шкафов. Пуля пробила тонкий лист железа, но, потеряв скорость, преодолевая толщу бумаги, завязла в противоположной стенке. Белнэп увидел на полу свою рулетку. «Чтобы можно было снять мерку для гроба».

Думай! Русоволосый парень с накачанными, жилистыми руками сейчас наверняка пытается достать свое оружие – скорее всего, он навалился на предводителя и лезет к нему в карман. Представь это зрительно! Высунув руку за шкаф, Белнэп вслепую дважды нажал на спусковой крючок. Казалось, его выстрелы не были направлены в цель, однако им руководил мысленный образ распростертого тела, предположение о том, где может находиться русоволосый парень. Пронзительный крик сообщил Белнэпу о том, что по крайней мере одна его пуля нашла цель. Парень учащенно дышал, словно раненое животное, и хриплый присвист показывал, что воздух через пулевое отверстие наполняет плевральную полость, заставляя легкие сжиматься.

Оставался Лагнер. Несомненно, он хитрее остальных. Белнэп постарался успокоить мечущиеся мысли. «А как бы на его месте поступил я?» Он сам не стал бы рисковать, проявляя чрезмерную агрессивность; вместо этого он перешел бы к обороне, вероятно, присел бы на корточки, чтобы представлять собой меньшую цель. Его задачей было бы выбраться из комнаты и запереть дверь, чтобы – если исходить из предположения, что сообщение о заложенной взрывчатке оказалось ложью, – чтобы можно было расправиться с противником не спеша, на своих условиях. Он бы бесшумно пополз к двери – он уже давно сделал бы это. Кроме того, вероятно, он попытался бы отвлечь внимание противника, направить его по ложному следу.

Тянулись секунды, подобные часам. Услышав шум слева от себя, Белнэп едва подавил желание развернуться в ту сторону и выстрелить. Но нет, этот звук произвел не человек; скорее всего, Лагнер скатал бумажный шарик и бросил его в противоположный угол комнаты, чтобы сбить противника с толку, а сам тем временем…

Белнэп резко выпрямился и, не глядя, не говоря уж о том, чтобы прицелиться, выстрелил в сторону двери, направив пистолет вниз, словно пытаясь поразить кошку. И тотчас же снова нырнул за стальные шкафы, мысленно прокручивая увиденное. Он оказался прав: Лагнер находился именно там, где он и предполагал! Но попал ли он? Не было ни крика, ни вздоха.

После нескольких мгновений тишины послышался спокойный, ровный голос Лагнера:

– Игрок из тебя никудышный! Невозможно обыграть Банкомета.

Это был голос человека, полностью владеющего ситуацией. Однако почему Лагнер выдал себя? По своей натуре он изворотливый лжец. У Белнэпа в груди затрепетала смутная догадка. Голос Лагнера прозвучал слишком спокойно, слишком повелительно. Он ранен, возможно, смертельно. И его игра заключается лишь в том, чтобы выманить Белнэпа на открытое место. Послышался шаг, затем еще один. Шаги были медленные, тяжелые – шаги умирающего. Умирающего, который держит в руке пистолет.

Выдвинув из рулетки полоску стальной ленты, Белнэп надел на нее свою черную вязаную шапку и чуть приподнял ее над шкафом. Это был старый трюк – шапка или каска на палке, призванная вызвать на себя огонь снайпера.

Однако Лагнер был слишком умен, чтобы пойматься на эту уловку, – на что и рассчитывал Белнэп. Сейчас его противник целится из пистолета влево, ожидая, что он стремительно выскочит из-за укрытия. Вместо этого Белнэп подпрыгнул вверх, словно чертенок из табакерки, показавшись всего в футе от грубой приманки. Лагнер, как он и ожидал, целился влево и вниз. Нажимая на спусковой крючок «Гюрзы», Белнэп успел увидеть, как на злорадном, ухмыляющемся лице Лагнера мелькнуло другое выражение. Выражение, выдававшее чувство, которое торговец смертью часто внушал другим, но почти никогда не испытывал сам: ужас.

– Здесь я мечу банк, – сказал Белнэп.

– Будь ты проклят…

Первая пуля попала Лагнеру в горло, перебив гортань и оборвав его последние слова. Кусок свинца в стальной оболочке без труда прошел сквозь живую плоть и пробил обшитую сталью дверь за ним; ударная волна превратила ткани вокруг раны в кровавое месиво. На белой краске двери появилось ярко-алое пятно хлестнувшей артериальной крови. Вторая пуля, нацеленная чуть выше, поразила Лагнера в лицо, попав чуть ниже носа. Пробив в тканях и кости третью ноздрю, она невидимой гидравлической волной обрушилась в область носоглотки, сокрушая клетки продолговатого мозга и мозжечка. На профессиональном жаргоне это называется «гидростатическим шоком», и результат его воздействия на центральную нервную систему мгновенен и необратим.

Десять минут спустя Белнэп быстрым шагом удалялся от административного здания по пустынным ночным тротуарам эстонской столицы. Он приехал в Таллин для того, чтобы уменьшить неопределенность, раскрыть неизвестные величины. Вместо этого неопределенность только увеличилась, неизвестных величин стало больше.

Никос Ставрос. Какую роль играет он во всем этом?

Ричард Лагнер, он же Ланхэм. Неужели именно он и был таинственным Генезисом? Или всего лишь одной из его пешек? И что в действительности случилось в тот роковой день осенью 1987 года, когда Белнэп и Райнхарт впервые встретились в квартире Лагнера на Карл-Маркс-аллее?

С определенностью сказать можно только одно: все то, что произошло тогда в Восточном Берлине, на самом деле было не тем, чем казалось. Подстроил ли Лагнер этот трюк в одиночку?

Белнэп сглотнул подступивший к горлу клубок. Купился ли на обман Джаред Райнхарт, как тогда купился он сам? Или же Джаред – эта мысль обожгла Белнэпа едкой кислотой – сам принимал участие в этой мистификации? Его действия казались тогда простыми и беззаботными: он внезапно появился в решающий момент, но для чего? Для того, чтобы спасти жизнь Белнэпу? Или чтобы помочь Лагнеру бежать, разыграв спектакль, который обеспечил отказ от дальнейшей охоты?

Мостовая уходила из-под ног Белнэпа. Его захлестнула новая волна головокружения.

Его лучший друг. Его самый верный союзник.

Джаред Райнхарт.

Белнэп старался убедить себя, что это пронизывающий ледяной ветер виноват в том, что у него стали влажными глаза. Ему хотелось думать о чем угодно, кроме того, о чем он был вынужден думать.

Были ли другие случаи, когда Джаред Райнхарт его обманывал? Как часто Белнэпу приходилось сталкиваться с ложью и почему?

Или жертвами были они оба?

Джаред Райнхарт. Поллукс для своего Кастора. Незыблемая скала. Единственный человек на земле, на которого можно было положиться. Единственный человек, который никогда не подводил. Белнэп буквально видел его сейчас перед собой. Сдержанная теплота, острый ум, неотразимое сочетание хитрой отчужденности, решительной преданности, невозмутимого равновесия. Друг в беде и в радости. Товарищ по оружию. Ангел-хранитель.

На Белнэпа нахлынули стремительно сменяющие друг друга образы. Перестрелка в комнате на Карл-Маркс-аллее, столкновение в пригороде Кали – далеко не один раз своевременное вмешательство Джареда оказывалось решающим. «Рассуждай трезво», – одернул себя Белнэп.

Райнхарт герой, спаситель, друг.

Или лжец, махинатор, участник какого-то страшного заговора, выходящего за рамки воображения.

Так кто же он на самом деле? «Рассуждай трезво».

И тут Белнэп вспомнил нечто, в чем сам он не так давно пытался убедить Андреа Банкрофт. «Истина нередко не поддается рациональному объяснению».

Ему захотелось рухнуть на колени, исторгнуть содержимое своего желудка, захотелось зажать уши руками и заорать, обращаясь к небесам. Однако всей этой роскоши Белнэп был лишен. Вместо этого он вернулся в домик Геннадия Чакветадзе на берегу озера, заставил себя принять за правду то, что говорили ему органы чувств, попытаться найти ответы на стоящие перед ним вопросы. Ему казалось, он вынужден глотать битое стекло.

Кто же такой на самом деле Джаред Райнхарт?

Часть третья

Глава 20

Перелет из Таллина на Кипр, в международный аэропорт Ларнаки, прошел без происшествий; гроза разыгралась перед этим. Кальвин Гарт был не в восторге, когда Белнэп сообщил ему о том, что должен воспользоваться чартерным самолетом: потребовалось составлять полетные планы, решать вопросы горючего и обслуживания. Однако в конце концов он сдался. Очко в пользу школьной дружбы. Геннадий Чакветадзе, изрядно поворчав, согласился заняться бумагами. У него сохранились связи в Министерстве транспорта Эстонии; невозможное было сделано возможным.

Гораздо более черные грозовые тучи сопровождали разговор по телефону с Андреа Банкрофт.

– Я не хочу говорить об этом сейчас, – ответила она, когда Белнэп попросил рассказать о посещении архива в Розендейле. – Кое-что у меня есть, но я пока что не до конца с этим разобралась. – В ее голосе прозвучало что-то внушающее беспокойство, отголоски скрытой травмы.

Белнэп подумал было о том, чтобы рассказать молодой женщине о Джареде, поделиться своими опасениями, но в конце концов решил промолчать. Это его проблема; он не хотел втягивать в нее Андреа. Однако Белнэп рассказал ей о Никосе Ставросе, понимая, что здесь окажется полезным ее опыт анализа финансовой документации. Положив трубку, Андреа перезвонила через десять минут и представила Белнэпу краткую выжимку об активах Ставроса и его последних деловых начинаниях, сделанную на основе открытых материалов.

И снова Белнэпа встревожила болезненная хрупкость, прозвучавшая в ее голосе.

– Вернемся к архивам в Розендейле, – снова начал он. – Скажи мне по крайней мере вот что: у фонда Банкрофта есть какие-нибудь программы в Эстонии?

– В начале девяностых было что-то связанное с дошкольным образованием и предродовым уходом. Больше ничего.

– Так подозрительно мало?

– Ничего подозрительного тут нет. В соседних Латвии и Литве все обстоит так же. Извини.

– Больше ты ни на чем не споткнулась?

– Я же говорила, что еще не до конца разобралась с этим… – На этот раз ее голос действительно дрогнул, в этом не было сомнений.

– Андреа, что произошло?

– Просто я… мне обязательно нужно с тобой увидеться.

– Я скоро вернусь.

– Завтра. Ты сказал, что летишь на Кипр, так? В Ларнаку. Из аэропорта имени Кеннеди туда есть прямой рейс.

– Андреа, ты не представляешь себе, с каким риском это связано.

– Я буду осторожна. И до этого я была очень осторожна. Воспользовавшись своей кредитной карточкой, я забронировала самолет из Ньюарка в Сан-Франциско, исходя из того, что за мной могут следить. Затем я попросила подругу заказать два билета на рейс до Парижа, из Кеннеди в Орли, уже на свою карточку. Моя фамилия будет в списке пассажиров, но не в финансовых документах. Это дает мне возможность оказаться у терминала международных вылетов как раз тогда, когда будет посадка на рейс до Ларнаки. На самолете обязательно должны быть свободные места. За сорок минут до вылета я подойду к регистрации с паспортом и наличными и куплю билет. Людям постоянно приходится вылетать в самую последнюю минуту – умер кто-либо из родственников, срочная деловая встреча. – Андреа помолчала. – Я просто хочу сказать, что все продумала и у меня должно получиться. И от своего решения я не отступлю.

– Черт побери, Андреа, это опасно. – Белнэп грустно подумал, что, если его подозрения относительно Джареда Райнхарта верны, для него на всей земле не осталось безопасного места. – И в первую очередь тебе нельзя лететь в Ларнаку. Ты очутишься в совершенно чуждой среде.

– Скажи, а какую среду мне считать своей. Скажи, где я буду в безопасности. Потому что мне бы хотелось это узнать. – Судя по голосу, молодая женщина была на грани слез. – Нравится тебе или нет, я вылетаю, чтобы встретиться с тобой.

– Пожалуйста, Андреа, – возразил Белнэп, – будь рассудительна. – Не те слова, и для нее, и для него.

– Увидимся завтра днем, – сказала Андреа, и он услышал в ее голосе решимость.

Перспектива встречи с Андреа обрадовала и испугала Белнэпа. Она дилетант, а Ларнака – его Ларнака запросто может превратиться в поле смерти, особенно если ему предстоит столкнуться с Генезисом. При мысли о том, что с молодой женщиной что-то случится, у Белнэпа по спине пробежала ледяная дрожь. «Кастор, если бы я не был уверен в обратном, я бы сказал, что ты приносишь несчастье».

Откинувшись в кресле, Белнэп беспомощно наблюдал за тем, как в его сознании бурлят водовороты и перекаты.

Никос Ставрос. В своих редких общениях с прессой он говорил о том, что сразу после средней школы пошел моряком в торговый флот Кипра. Отец Ставроса, по его словам, был рыбаком, которому приходилось напряженно трудиться всю свою жизнь. Ставрос красочно описывал рыбную ловлю в безлунную ночь, когда они опускали к поверхности воды пятисотваттную лампочку, завлекая в сети косяки макрели. При этом он как-то предпочитал не упоминать о том, что его отец был владельцем самой крупной рыболовецкой флотилии на Кипре. Не заострял он внимание и на том, что его собственная компания «Ставрос мэритайм» основной доход получала от транспортировки сырой нефти для крупнейших нефтяных компаний. От конкурентов, обладавших более многочисленным флотом, Ставроса отличал его дар предвидеть то место, где в данный момент нефть оказывалась нужнее всего. Его танкеры способны были принять на борт двадцать пять миллионов баррелей сырой нефти; но стоимость груза сильно колебалась в зависимости от изменения цен на мировых рынках нефти, определяемых причудами стран ОПЕК. Все сходились в том, что Ставрос с небывалой проницательностью предсказывал эти хаотические колебания; росту его состояния способствовало качество, которым обладают самые прожженные дельцы с Уолл-стрит. Стоимость его активов оставалась неизвестной; считалось, что щупальца его империи простираются повсюду, скрываясь за частоколом подставных закрытых компаний. Напрашивался вопрос: чем именно владеет Никос Ставрос?

«Если ты ошибался насчет Джареда Райнхарта, в чем еще ты ошибался?» Этот вопрос не давал Белнэпу покоя. Быть может, весь его жизненный путь на самом деле представляет собой блуждание по лабиринту обмана, подчиненное чужой воле. Ему казалось, что его доверие к самому себе безнадежно подорвано. Все последнее время единственным чувством у него в душе была ярость, обращенная на похитителей Джареда; он столько претерпел ради друга, больше того, если бы понадобилось, он бы без колебаний отдал за него свою жизнь.

А что теперь?

Не исключено, что сам Джаред Райнхарт и является таинственным Генезисом. Разве он не оказывался всегда в нужном месте? Хитрость, проницательность, мастерское владение искусством обмана – все эти качества, которыми обладает Джаред, делают его идеальным кандидатом на эту роль. Он неоднократно отказывался от предложений оставить оперативную работу и уйти на повышение, поскольку это ограничило бы его мобильность, лишило возможности беспрепятственно разъезжать по всему миру. Создавая при этом скрытое от посторонних глаз царство страха.

Царство страха, которое расползлось на весь земной шар. Однако его создатель оставался в тени; никто его не знает, никто его не видел, даже мельком. Подобно обратной стороне Луны.

Способен ли Райнхарт на такое чудовищное преступление? От одной этой мысли у Белнэпа внутри все переворачивалось. Однако исключить такую возможность он не мог.

Белнэп пребывал в этом беспокойном состоянии, одержимый мечущимися, подобно пылевой буре, мыслями, до тех пор пока не услышался гидравлический вой выпускающихся шасси. Он прилетел.

Республика Кипр, площадью с треть штата Массачусетс, вызывала такой нездоровый интерес держав, боровшихся за свое влияние в ней, что в 1974 году остров был разделен на две части. Кипр находится гораздо ближе к Бейруту, чем к Афинам, и не только в географическом отношении. В то время как на севере острова хозяйничали сепаратисты, ориентированные на Турцию, на юге грекам-киприотам удалось создать зону относительного процветания, которая подпитывалась туризмом, банковским обслуживанием и судоходством. Республика Кипр, по сути дела, вассал материковой Греции, имела шесть великолепных портов и обладала торговым флотом из почти тысячи больших контейнеровозов, не считая еще тысячу судов, плавающих под флагами других государств. Если учесть, что на острове было также расположено двадцать международных аэропортов, неудивительно, что он превратился в основной перевалочный пункт на пути следования героина из Турции в Европу. Соответственно, связанная с торговлей наркотиками деятельность по отмыванию денег осуществлялась здесь чуть ли не в открытую. Остров был излюбленным местом отдыха американских туристов; не менее регулярно сюда наведывались и сотрудники американского Управления по борьбе с наркотиками.

Ларнака получила свое название по греческому слову, обозначающему «саркофаг», – то есть в честь смерти. Это один из наименее привлекательных городов на всем Кипре. В беспорядочном лабиринте узких улочек с трудом разбираются даже коренные жители – но и они не успевают уследить за постоянными переименованиями. Трущобы в северных районах города заполонили иммигранты из Ливана. Вокруг простираются голые, бесплодные земли. Улицы пестрят вывесками местных подражаний всемирно известных сетей быстрого питания «Макдоналдс» и «Пицца-хат». В целом Ларнака обладает очарованием провинциального городка из американской глубинки, перенесенного в пустыню. Местные пляжи отпугивают отдыхающих обилием песчаных мушек. Однако длинные причалы облеплены дорогими яхтами и грузовыми судами, многие из которых являются собственностью легендарного судовладельца Никоса Ставроса.

После долгой задержки к самолету подкатили алюминиевый трап, дверь открылась, и Белнэп вышел в безоблачное утро. Паспортный контроль прошел поверхностно. Белнэп не осмелился снова воспользоваться паспортом на имя Тайлера Купера; ему пришлось положиться на документы, которыми его снабдил Геннадий Чакветадзе. Бывший сотрудник КГБ заверил его, что документы совершенно чистые, и пока что Белнэп убеждался в том, что это действительно так. Поездка на такси до города заняла пятнадцать минут. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы удостовериться, что он не подцепил нежелательных попутчиков.

Белнэпу приходилось делать над собой усилие, чтобы не щуриться на ослепительном кипрском солнце, в лучах которого все вокруг казалось неестественно ярким. Даже непривлекательный город словно расцвел живыми красками. До прибытия рейса, на котором должна была прилететь Андреа, оставалось семь часов. Бóльшая часть этого времени будет потрачена на изучение обители Никоса Ставроса.

Не следят ли за ним? Практически с абсолютной определенностью – нет, заключил Белнэп. Целый час он провел, неожиданно ныряя в магазинчики и лавки в старом турецком квартале; дважды он сменил облик, переодевшись сначала в дешевый наряд местного покроя, затем снова вернувшись к ансамблю западного туриста из клетчатой рубашки и парусиновых брюк.

Имевшийся у Белнэпа адрес, дом номер 500 по Лефкара-авеню, оказался одновременно точным и на удивление неинформативным. В конце концов он установил, что Никосу Ставросу принадлежит склон холма и примыкающий пляж на самой окраине Ларнаки. Выходящий на море особняк представлял собой самую настоящую цитадель. Высокие неприступные стены, опутанные сверху колючей проволокой, через каждые десять ярдов камеры видеонаблюдения; даже со стороны моря цепочка буйков указывала на такие меры предосторожности, как защитные сети. Конечно, особняк можно было поразить сброшенной с воздуха бомбой. Но в остальном проникнуть в него было крайне трудно.

С каменистой вершины соседнего холма, заросшей чахлым кустарником, Белнэпу открылась изумрудная зелень лужайки, ухоженной заботливым садовником. Сам особняк представлял собой огромное трехэтажное здание в левантийском стиле, с белыми отштукатуренными стенами, затейливыми балкончиками и коньками на крыше. В нескольких местах от него отходили пристройки, так что в плане оно напоминало гигантскую морскую звезду или причудливо сложенную фигурку оригами. Окружающий участок земли имел площадь не меньше сорока акров. В непосредственной близости к особняку находились цветочные клумбы, остриженные декоративные кусты, тенистая аллея стройных кипарисов. В бинокль Белнэп рассмотрел вспомогательные постройки: конюшни, бассейн, теннисный корт. Еще он увидел несколько похожих на хижины, приземистых сооружений, размещенных за линией горизонтального уступа, так что они были не видны из особняка: несомненно, псарни для сторожевых псов. Мощные челюсти, не уступающие смертоносным пулям, помогают охранять поместье ночью. По периметру расхаживали охранники в форме; максимально увеличив разрешение бинокля, Белнэп рассмотрел, что они вооружены автоматическими винтовками.

С чувством подавленности он опустил бинокль. Ему вспомнились слова Геннадия про собак-ищеек и собак для травли. Неужели он взялся за дело, которое ему не по зубам? Превысил пределы своих способностей? Даже если не брать в расчет технические средства наблюдения, магната-судовладельца защищает целая армейская бригада. Белнэп ощутил прилив отчаяния.

«Ситуация безнадежная, но не серьезная» – так любил повторять Джаред Райнхарт. При воспоминании о голосе Джареда Белнэп ощутил что-то близкое к физической боли, похожее на едкую отрыжку. Этого не может быть. Это правда. Этого не может быть. Это правда. Вращающийся соленоид сомнения и убежденности, переменный ток признания и отрицания пожирал силы Белнэпа, не давая ему сосредоточиться.

Начнем с того, зачем вообще он здесь? На протяжении последних девяти дней он был поглощен желанием спасти Джареда Райнхарта – или отомстить за него. Им двигало убеждение, которое вчера вечером рассыпалось в прах. Теперь ищейка гналась за чем-то другим, за чем-то твердым, нерушимым, жизненно важным. Он должен был найти истину.

Голос Андреа: «Скажи мне, что это безопасно».

Царство страха, которое расползлось на весь земной шар.

Спокойствия нет нигде. Спокойствия нигде не будет. До тех пор, пока Белнэп не создаст его сам. Или не погибнет, добиваясь этого.

Солнце сверкало бриллиантом – полдень на Средиземном море, чистое безоблачное небо было такое голубое, какое оно бывает только на Средиземноморье, – однако Белнэпу казалось, что на землю опустился непроницаемый мрак. Он всегда гордился своей способностью раскрывать любой обман, однако бóльшую часть жизни прожил жертвой чудовищного обмана. У него внутри все сжалось и ныло. Быть может, настала пора признать бесплодность всех своих усилий. И позволить Генезису и дальше творить свои черные дела?

Боль породила обновленное чувство решимости. Да, охрана поместья Ставроса сверхсовершенная. Но по крайней мере одно слабое место в ней есть. Вихрящийся туман уступил место кристально чистой прозрачности, в которой прозвучала еще одна фраза Джареда: «Когда пути внутрь нет, попробуй воспользоваться входной дверью».

Полчаса спустя Белнэп подъехал к воротам поместья на взятом напрокат «Лендровере». Охраннику с каменным лицом он сказал пару слов, которые затем были переданы по цепочке все дальше и дальше. Наконец самого Белнэпа и его машину тщательно обыскали, после чего дали знак проезжать. Он поставил машину там, где ему указали: на вымощенной гравием площадке под тенью навеса, такой же аккуратной и разровненной граблями, как и японский песчаный сад. У дверей особняка Белнэп повторил свои слова слуге во фраке. Они были простыми и могущественными: «Передайте господину Ставросу, что меня прислал Генезис».

И снова эти слова возымели свое действие. Слуга, худощавый мужчина лет шестидесяти с желтоватым лицом и мешками под глазами, не предложил Белнэпу выпить, не произнес никаких любезностей. По-английски он говорил с едва уловимым левантийским акцентом, однако движения его были четкими и сдержанными, чуть ли не чопорными – вероятно, еще одно наследие колониального прошлого. Потолок в прихожей был отделан красным деревом; стены были обшиты деревом дуба.

– Господин Ставрос примет вас в библиотеке, – сообщил Белнэпу слуга.

Когда он отворачивался, Белнэп успел мельком заметить под мышкой черного фрака вороненую сталь маленького «люгера».

Библиотека встретила его не столько книжными полками, сколько новым обилием полированного дуба. Под потолком искрилась огромная хрустальная люстра, казалось, попавшая сюда из венецианского дворца, – впрочем, быть может, так оно и было. Пока что все здесь оказалось таким, как и ожидал увидеть Белнэп, от мебели эпохи Регентства до второстепенных полотен старых мастеров.

Однако сказать подобное про Никоса Ставроса он бы не мог. Белнэп мысленно представлял себе широкоплечего здоровяка с квадратным подбородком, проницательным взглядом и крепким рукопожатием – типичного греческого судовладельца, научившегося ценить прекрасное, но при необходимости не стесняющегося грубой суматохи грузового причала.

Напротив, человечек, вскочивший при его появлении и протянувший вялую, липкую от пота руку, внешне выглядел невыразительно. Его водянистый взгляд рассеянно блуждал. Телосложение было щуплым – впалая грудь, тощие запястья, тонкие мальчишеские спицы лодыжек. Редеющие, практически бесцветные волосы росли безвольными клочками, распластавшимися на просвечивающем черепе.

– Никос Ставрос? – Белнэп окинул проницательным взглядом стоящего перед ним человека.

Ставрос поковырялся в ухе мизинцем с длинным ногтем.

– Кай, можешь нас оставить, – обратился он к поджарому слуге. – Мы побеседуем наедине. Все в порядке. – Однако его голос не вязался со словами. Очевидно, этот человек был перепуган до смерти.

– Итак, чем могу вам помочь? – спросил греческий судовладелец Белнэпа. – Я говорю совсем как продавец, да? – Издав короткий сухой смешок, он возбужденно облизнул губы. – Но будем серьезны. Вся моя карьера основана на сотрудничестве. – Ставрос сплел руки, чтобы унять дрожь.

Обернувшись, Белнэп увидел, что слуга стоит на пороге библиотеки.

Дверь тихо закрылась; изнутри она была обита мягкой кожей в якобианском стиле.

Белнэп решительно шагнул к Ставросу, и тот как-то весь съежился.

Однако он впустил его к себе. Почему? Очевидно, потому, что у него не было выбора. Он не посмел пробудить гнев Генезиса.

– Сотрудничество сотрудничеству рознь, – угрюмо произнес Белнэп.

– Понимаю, – пробормотал окончательно сбитый с толку Ставрос. Человек несказанно богатый, он буквально трясся от страха. Белнэп был просто поражен. – Я всегда открыт к сотрудничеству.

– К сотрудничеству, – оперативник прищурился, – с нашими врагами.

– Нет! – вскрикнул Ставрос. – Только не это! Ни за что на свете!

– Решения принимаются на стратегическом уровне. Относительно того, какие активы приобрести. Какие отделения следует закрыть. От каких связей необходимо воздержаться. – Угрозы Белнэпа были смутные, туманные; он стремился окончательно сбить с толку и запугать своего собеседника.

Ставрос судорожно затряс головой.

– Не сомневаюсь, выбор сделан правильно.

Белнэп пропустил его слова мимо ушей.

– Давайте поговорим о компании «Эстотек», – сказал он. Хотя ему приходилось продвигаться на ощупь, он не мог показать даже намека на неуверенность и колебания. Он бросал пробный шар, спрашивал то, что хотел узнать, затем при необходимости на ходу вносил коррективы.

– «Эстотек», – повторил Ставрос, сглотнув комок в горле. – Похоже на название противозачаточного средства. – Сдавленный смешок. И снова магнат нервно облизнул пересохшие губы. В левом уголке его рта навернулась капелька слюны. Не вызывало сомнений, что этот человек переживает глубочайший стресс.

Белнэп с угрожающим видом приблизился к греческому судовладельцу еще на шаг.

– Ты находишь это смешным? Ты полагаешь, я пришел к тебе на званый ужин? – Протянув руку, Белнэп схватил Ставроса за воротник белой шелковой рубашки, рывком привлекая его к себе. В его движениях сквозили бездонные запасы необузданной ярости.

– Прошу прощения, – растерянно пробормотал Ставрос. – Итак, что вы хотите узнать?

– Собираешься ли ты влачить остаток своего существования в невыносимой боли, лишенный возможности двигаться, изуродованный до тошноты?

– Так, дайте-ка подумать. – Ставрос судорожно закашлял. Он поднял к Белнэпу свое раскрасневшееся лицо. – «Эстотек». Это подставная компания, не так ли? По сути дела, голая оболочка. Именно так мы ведем наши дела. Но ведь вам это хорошо известно.

– Сейчас мы обсуждаем не объемы моих знаний. А твое поведение.

– Хорошо-хорошо, я все понимаю. – Повернувшись к небольшому бару, заставленному бутылками, он дрожащей рукой наполнил себе стакан. – Где мои манеры? – спохватился он. – Мне давно следовало бы угостить вас. – Он протянул тяжелый хрустальный стакан Белнэпу.

Тот взял стакан и сразу же выплеснул его содержимое Ставросу в лицо. Крепкий напиток обжег киприоту глаза, и тот заморгал, прогоняя слезы. Белнэп вел себя вызывающе; однако он интуитивно чувствовал, что ему сейчас нужно проверить, до каких пределов он может дойти. Оскорблять так богатейшего магната может позволить себе лишь тот, у кого за спиной стоит небывалая сила.

– Ну зачем вы так? – промямлил киприот голосом, полным безропотной покорности.

– Заткни свою пасть, треклятая колбаса из дерьма, – прорычал Белнэп. – Теперь от тебя больше вреда, чем пользы.

Ставрос заморгал.

– Вы прибыли от…

– Я к тебе прямиком от Ланхэма.

– Ничего не понимаю.

– Заключен союз. Совершена сделка. И теперь ты один из нас.

Ставрос открыл было рот, но не смог издать ни звука.

– Не лги, – грохотал Белнэп. – Ты совершил ошибку. Поплыл по течению.

– Пожалуйста, поверьте, я ровным счетом ничего им не сказал, черт побери! Клянусь!

Так, кажется, это уже что-то.

– Кому?

– Эти следователи ничего от меня не узнали. Я им ничего не выдал.

– Объясни подробнее.

– Тут объяснять нечего…

– Проклятие, что ты скрываешь?

– Да говорю же вам, они ушли ни с чем, эти вашингтонские ублюдки в коричневых костюмах. Со мной был тот адвокат, которого порекомендовал Лагнер. Джон Мактаггерт, так? Можете у него спросить. Эти болваны из комиссии Керка подняли страшный шум, как вы правильно догадались. Но мы отгородились каменной стеной.

– Вот только это была не единственная ваша встреча, не так ли?

– Единственная, клянусь! – Писк, пронизанный страхом и негодованием. – Вы должны мне верить.

– Ты хочешь учить нас, как нам себя вести?

– Нет! Я вовсе не имел это в виду! Не поймите меня превратно…

– Опять ты мне указываешь!

«Выведи его из равновесия».

– Пожалуйста, я понятия не имею, откуда комиссия Керка проведала об этом, но я точно знаю, что не от меня. Черт возьми, ну разве я мог проболтаться? Какой мне в этом смысл? Моя задница первой окажется под ударом. Мне угрожали лишить регистрации мой флот, если я отнесусь без должного почтения к представителям Конгресса Соединенных Штатов. В ответ я напомнил, что являюсь гражданином Кипра! Тогда со мной заговорили про одну из моих американских дочерних компаний. Эти следователи сами ни хрена не знали, и я им так и сказал.

– Да, твоя задница первой окажется под ударом, – подтвердил Белнэп. – Именно так эти ублюдки из Вашингтона берут пробу дерьма. Выкладывай все начистоту. Так будет лучше. Просто нам хочется услышать это от тебя.

– Вы все неправильно поняли. Я крепко зажал рот. Послушайте, я ведь киприот, а мы знаем толк в подобных делах. Если ничто не войдет внутрь, ничто и не выйдет наружу. Я был похож на барабан. Ради всего святого – Мактаггерт сможет за меня поручиться. Вы должны… пожалуйста, верьте мне.

Белнэп надолго умолк.

– По большому счету, неважно, верю ли тебе я. – Он понизил свой голос до зловещего шепота. – Главное, верит ли тебе Генезис.

Услышав это слово, судовладелец побелел, как полотно.

Белнэп продолжал, повинуясь интуиции, играя на первобытном чувстве страха. Как ясно дал понять тучный оманский князек, могущество Генезиса в значительной степени обусловлено тем, что никто не знает, кто он такой и кто может быть у него в услужении.

– Пожалуйста! – взмолился киприот, беспокойно оглядываясь по сторонам. – Мне нужно сходить в туалет, – выдавил он. – Я сейчас вернусь. – Он метнулся в соседнюю комнату и выскочил за дверь.

Что задумал Ставрос? Только не позвать на помощь – он мог бы предупредить слугу, нажав на кнопку. Значит, что-то другое.

Внезапно Белнэпа осенило. Ставрос звонит своему партнеру в Таллин.

Судовладелец вернулся через минуту. Он как-то странно взглянул на Белнэпа; казалось, распустился целый букет сомнений, подобно пустынному растению после живительного дождя.

– Ричард Лагнер… – начал было Ставрос.

– Умер, – закончил за него Белнэп. – Совершенно верно. Видишь ли, он вздумал пересмотреть условия сделки с Генезисом. Пусть это будет тебе уроком.

Бледное, словно кусок телятины, лицо Ставроса побелело еще больше. Он застыл на месте, в белой шелковой рубашке с пятном от виски и еще двумя темными пятнами от пота под мышками. Не выдержав пристального взгляда Белнэпа, судовладелец поежился.

– Он… он…

– Ему повезло. Все произошло быстро. Чего нельзя будет сказать про тебя. Всего хорошего. – Бросив перед уходом взгляд испепеляющего презрения, Белнэп закрыл за собой массивную дверь. Мимолетное торжество тотчас же растворилось в водовороте неопределенности – к которой примешивалась одна проверенная истина: раненый зверь всегда самый опасный.

Белнэп ехал в «Лендровере» по прибрежной дороге, петляющей между песчаными дюнами. Мысли его носились вихрем. Встреча со Ставросом открыла ему массу информации, причем такой, о какой сам Ставрос не мог и догадываться; однако Белнэп еще не мог полностью постичь ее смысл. Не вызывало сомнений одно: для Никоса Ставроса Генезис был врагом, внушающим безотчетный страх, – врагом, которого нужно ублажать и задабривать, но все равно врагом. Лагнер был не подручным Генезиса, а его противником. Это явилось неожиданностью. Удастся ли найти способ стравить врагов друг с другом?

Белнэп вынужден был признаться себе, хотя и с неохотой, что с радостью примет помощь Андреа Банкрофт, ее опыт… без которого ему сейчас, возможно, не обойтись. Но не только опыт. Также и ее – что? Острый ум. Умение видеть вещи в перспективе. Способность анализировать и сопоставлять противоречивые мысли и факты. Но было и кое-что другое, ведь так? С каким упорством ни пытался Белнэп отговорить Андреа от приезда сюда, втайне он был рад, что она настояла на своем. Они договорились встретиться в гостинице «Ливадхиотис» на улице Николау Россу. Если самолет прилетит вовремя, Андреа будет там через час.

В зеркало заднего вида Белнэп увидел, как по узкой горной дороге, ведущей только к особняку Никоса Ставроса, спускается машина. Неужели это едет сам Ставрос? Машина свернула к большому причалу, и Белнэп последовал за ней, держась на почтительном расстоянии. Сквозь редкие сосны он увидел, как из машины вышел кто-то, не Ставрос, и сильным, уверенным шагом направился к берегу. Белнэп подъехал ближе.

Высокий и худой, мужчина двигался с пружинящей силой, словно горная кошка. Переговорив с охранником в будке, он развернулся и жестом указал на свою машину. Белнэп почувствовал, как внутри у него все оборвалось.

Нет, этого не может быть!

Короткие темные волосы, изящные длинные руки и ноги, глаза, скрытые за темными стеклами солнцезащитных очков, – но Белнэпу были знакомы эти глаза, знаком их серо-зеленоватый взгляд, проникающий в душу, потому что ему был знаком этот человек.

Джаред Райнхарт.

Его друг. Или враг. Кто же? Он должен это выяснить.

Не раздумывая ни секунды, Белнэп выскочил из машины и побежал – понесся, полетел.

– Джаред! – крикнул он. – Джа-ред!

Высокий мужчина обернулся, и Белнэп увидел у него в глазах простой и неприкрытый страх.

Джаред рванулся прочь так, словно от этого зависела его жизнь.

– Пожалуйста, остановись! – кричал ему вдогонку Белнэп. – Нам нужно поговорить!

Эта фраза была явным нелепым преуменьшением. Однако в груди у Белнэпа бурлили такие чувства – из которых далеко не последнее место занимала надежда на то, что вопреки всему Райнхарт все объяснит, вернет смысл в его жизнь, залепит тонкие трещины строгой логикой и трезвой рассудительностью, присущими ему. «Ну пожалуйста, остановись!» Однако Райнхарт бежал вдоль причала так, словно Белнэп представлял для него смертельную угрозу. Выскочив на длинный пирс, он быстро помчался от берега, едва касаясь дощатого настила. Белнэп, жадно ловя ртом воздух, бежал следом. Он позволил себе немного отстать. Пирс, уходящий в море. «Ради всего святого, ну куда может с него деться Поллукс?»

Ответ на этот глупый вопрос последовал через какое-то мгновение, когда Джаред спрыгнул в причаленную к пирсу моторную лодку. В соответствии с требованиями всех причалов, ключ торчал в замке зажигания, и через секунду Райнхарт на полной скорости уже мчался по зеленой глади бухты Ларнака.

Нет! Последние двести часов Белнэп искал этого человека. И теперь, когда он его увидел, он не собирался сдаваться.

Повинуясь безотчетному порыву, Белнэп прыгнул в маленький катер «Рива акварма», изящный, словно спортивный автомобиль, с каютой из темного полированного дерева и корпусом из углепластика. Отвязав конец, которым катер был привязан к кнехту на пирсе, Белнэп поднял крышку люка над двигателем и повернул ключ. Стартер провернулся один раз, и двигатель заворчал.

Панель управления также напоминала приборную панель старинного спортивного автомобиля: большие круглые циферблаты приборов, вставленные в темное полированное дерево, со светло-голубыми надписями на черном фоне; белый штурвал с хромированными спицами. Белнэп нажал до отказа рычаг газа. Ворчание перешло в рев, сопровождаемый плеском воды, вспененной гребными винтами. Оранжевая стрелка датчика давления масла рывками поползла к красной зоне, амперметр зашкалило. Двигатель набрал обороты, и нос катера приподнялся над водой. Но где же Райнхарт?

Белнэп всмотрелся сквозь повисшие в воздухе брызги, щурясь от ослепительного солнца, отражающегося от поверхности воды; ему показалось, он смотрит в инфракрасный прицел на человека, зажигающего сигарету. Очень ярко. С берега море казалось обманчиво спокойным; на самом деле волнение было сильным. Вода вздымалась и опускалась, словно грудь морского чудовища, пытающегося отдышаться, и чем дальше от берега, тем волны были выше. Впереди и справа Белнэп увидел Поллукса, чья гибкая, худая фигура возвышалась над корпусом лодки. Судя по поднявшемуся перед носом буруну и бурлящей воде за кормой, Райнхарт собирался совершить какой-то маневр. Белнэп держал рычаг газа нажатым до отказа. Все сводилось к чистой физике. Лодка Райнхарта «Галя» имеет большее водоизмещение. Огромные винты поднимали за кормой белую пену. Его «Галя» крупнее, и на ней более мощный двигатель; однако движется она медленнее. По сравнению с катером Белнэпа это был многотонный трейлер, пытающийся уйти от юркого седана. «Рива акварма» вспорола гребень очередной волны, обдав Белнэпа фонтаном брызг. Сейчас катер находился милях в полутора от берега. Райнхарт направил свою «Галю» по дуге, тем самым облегчая задачу преследователя.

Белнэп стиснул рукоятку управления; сердце бешено колотилось у него в груди. Расстояние до «Гали» все сокращалось, сокращалось.

Теперь он уже видел профиль лица Райнхарта, высокие скулы, запавшие глаза.

«Не беги от меня!»

– Джаред! – что есть силы завопил он.

Райнхарт ничего не ответил, даже не обернулся. Услышал ли он его крик за ревом двигателя и гулом воды?

– Джаред, пожалуйста, остановись!

Однако Райнхарт продолжал стоять прямо и неподвижно, устремив взор вперед.

– Ну почему, Джаред, почему?! – Вырвавшиеся у Белнэпа из груди слова были подобны реву штормового моря.

Гул двигателя «Гали» стал громче и вдруг потонул в другом звуке, поглотившем все: низком гудке корабельной сирены.

В то же самое мгновение Джаред что-то сделал у «Гали», и катер, задрав нос, быстро устремился вперед, отрываясь от «Рива аквармы».

Со стороны моря, от бухты Акротири, расположенной к западу, приближался большой корабль. Огромный сухогруз, плавающий под либерийским флагом; казалось, не заметить такого мастодонта было невозможно, однако Белнэп до сих пор не видел его черный корпус, сливающийся с линией горизонта. Поллукс направил «Галю» прямо к носу сухогруза. Это же безумие! Приблизиться к морскому гиганту будет самоубийством. Высокая волна заслонила Белнэпу вид, и у него мелькнула мысль, не задумал ли Джаред действительно покончить с собой. Но тотчас же его катер поднялся на гребень волны, и он понял, чтó задумал Райнхарт.

Никаких обломков кораблекрушения. Вообще ничего. Замысел Джареду удался: проскочив перед самым носом сухогруза, он спрятался за его огромной черной тушей.

Прекрасно сознавая границы своего опыта управления водными судами, Белнэп не стал приближаться к либерийскому кораблю. Вместо этого он направил свой катер вдоль сухогруза, чтобы получить возможность заглянуть за его корпус. Стоя в кабине, Белнэп резко выкрутил похожий на рулевое колесо штурвал вправо, всматриваясь сквозь забрызганное водой ветровое стекло.

Наконец катер оказался в той точке, откуда открывался вид за грузовое судно. Либерийский мастодонт мог перевозить в своих трюмах все, что угодно: руду или удобрения, апельсиновый сок или горючее. Водоизмещением не меньше сорока тысяч тонн, сухогруз имел в длину по крайней мере пятьсот футов. Белнэп наконец смог заглянуть за него. Всмотревшись в водную гладь, которая сверкала и переливалась на солнце, подобно пескам пустыни, он ощутил в груди леденящий холод.

Джаред Райнхарт, его друг, его враг, бесследно исчез.

Белнэп возвращался к причалу. Волнение у него в душе соответствовало беспокойному морю. Начать с того, был ли Райнхарт вообще похищен? Или все это тоже было тщательно подстроенным обманом?

Возвратились мучительные сомнения. Мысль о том, что лучший друг, родственная душа, да, Поллукс для своего Кастора, – предатель, причем предал не только его одного, была подобна острому ножу, вонзившемуся в сердце. В тысячный раз Белнэп тщетно пытался найти какое-нибудь другое объяснение. У него перед глазами стояло мельком увиденное лицо Джареда, объятое ужасом: лицо человека, для которого он, Белнэп, представляет угрозу. Но почему? Потому что ему удалось раскрыть обман – или существует какая-то иная причина? Эти вопросы накатывались на Белнэпа неудержимой волной, вызывая тошноту, схожую с морской болезнью.

Во всем этом бурлящем водовороте оставалось единственное утешение: сознание того, что Андреа здесь, рядом. Об этом сообщили Белнэпу стрелки часов. В своей работе в ОКО он был практически постоянно обречен на одиночество. Вот почему, в частности, Поллукс был ему так дорог. Оперативным агентам не удается пустить корни, и тем, кто не может привыкнуть к одиночеству, в конце концов приходится уходить. Но можно терпеть какое-то условие, не принимая его сердцем; и вот теперь, более чем когда-либо, Белнэп жаждал получить отсрочку, передышку. Он снова взглянул на часы.

Андреа уже должна находиться в номере и ждать его. Совсем скоро он больше не будет один.

Направляясь в «Лендровере» к гостинице «Ливадхиотис», расположенной на улице Николау Россу, Белнэп вынужден был постоянно делать над собой усилие, чтобы следить за дорогой, за сигналами светофоров, за другими машинами. Его скорость определялась не дорожными знаками, а тем, что установили как нормальную скорость другие водители; то есть ехал он гораздо быстрее. Гостиницу Белнэп выбрал не за удобства, а за близость к основным транспортным магистралям. Шоссе было заполнено грузовиками, которые ехали в сторону аэропорта и обратно. Белнэп обратил внимание на желтый с красным микроавтобус службы доставки «Ди-эйч-эл», водитель которого, высунув в открытое окно волосатую руку, словно поддерживал крышу. Вот попалась зелено-белая автоцистерна, перевозящая жидкий пропан. Впереди тащилась бетономешалка с медленно вращающимся барабаном. Белый фургон без окон с логотипом службы доставки продуктов «Скай кафе».

Снова сверившись с часами, Белнэп ощутил на затылке мурашки. Напрасно он разрешил Андреа приехать; ему следовало бы отговаривать ее более настойчиво. Ему это не удалось, потому что молодая женщина уже приняла решение. А может быть, все дело было в том, что он подсознательно ждал ее приезда?

Перед гостиницей «Ливадхиотис» красовался бетонный постамент с выложенным кирпичом названием. На флагштоках над постаментом трепетали флаги девяти государств, судя по всему, выбранные наугад, чтобы придать гостинице какое-то подобие международного статуса. Над первым, служебным, этажом поднимались три ряда скругленных сверху окон. Каждый номер располагал своей собственной крохотной кухонькой, что превращало его в «апартаменты», и в гостинице царил устойчивый запах старых губок, свойственный дешевому жилью в жарких странах. Вошедшего Белнэпа встретил громким приветствием мужчина в моторизованном кресле-каталке. Его блестящее лицо, покрытое паутиной жилок, напомнило Белнэпу листья какого-то тропического растения. Мускулистые руки оканчивались узловатыми пальцами. Затуманенный взгляд инвалида был полон вороватой агрессивности.

Однако Белнэп слишком спешил, чтобы обращать внимание на скривленный рот администратора-калеки. Забрав ключ – по старинной европейской традиции снабженный «грушей» с номером, который вешался на доску, когда постоялец покидал гостиницу, – он поднялся на второй этаж, в номер, снятый сегодня утром. Крохотная кабинка лифта едва ползла вверх; в коридоре царил полумрак. Белнэп вспомнил, что лампами управляет таймер: еще один метод экономии. В номере запах старых губок стал еще сильнее. Белнэп закрыл за собой дверь. Когда он увидел на полу рядом с дешевым вещевым шкафом сумки Андреа, у него в груди затрепетало радостное облегчение. Молодая женщина появлялась в его мыслях гораздо чаще, чем можно было бы объяснить одними только общими поисками. Ее аромат, ее волосы, ее нежная, прозрачная кожа: даже перелетев через Атлантику, Белнэп не смог оставить все это позади.

– Андреа! – окликнул он.

Дверь в ванную приоткрыта, но там темно. Где же она? Вероятно, отправилась выпить чашечку кофе в одно из кафе по соседству – и привыкнуть к смене часовых поясов. Кровать была смята, словно Андреа ложилась, намереваясь вздремнуть. Вдруг у Белнэпа гулко заколотилось сердце, быстрее, чем его сознание зарегистрировало страшную мысль. На маленьком столике у кровати лежал сложенный листок бумаги. Записка.

Схватив, Белнэп быстро ее прочитал, и его поразил разряд страха и ярости. Он заставил себя перечитать записку, медленно и внимательно. Его желудок сжался в крошечный, тугой комок.

Ощущение опасности только выросло. Записка была написана карандашом, на бланке гостиницы. Оба этих обстоятельства сведут на нет все попытки провести криминалистическую экспертизу. Да и словами записка нисколько не напоминала предостережение похитителей. «Мы забрали твои вещи. Желаем приятно провести время». Но кровь в жилах у Белнэпа застыла, когда он прочитал подпись: «ГЕНЕЗИС».

Глава 21

Боже милосердный! Неужели появление Джареда Райнхарта было частью коварного плана, направленного на то, чтобы отвлечь внимание Белнэпа от похищения? Охвативший его ужас быстро уступил место ярости – ярости, обращенной в первую очередь на самого себя. Это он виноват в том, что с Андреа произошло такое. Однако он не мог позволить себе отдаться стиснувшим грудь страданиям, упиваться чувством собственной вины – ради нее.

«Шевели мозгами, черт побери!» Он должен был думать.

Похищение было совершено недавно – следовательно, на счету каждая минута. Элементарный подсчет: чем больше времени пройдет после похищения, тем меньше вероятность спасти Андреа.

Остров Кипр десятилетиями оставался прóклятым, разрываемый междоусобной враждой, распрями, коррупцией и кровавыми конфликтами. Однако, в конечном счете, это был остров. Белнэп смутно чувствовал, что это обстоятельство должно стать решающим. Первостепенная задача похитителей Андреа заключается в том, чтобы вывезти ее с острова. Порт Ларнаки на Кипре далеко не самый оживленный, зато здесь самый крупный на острове международный аэропорт. «Как бы поступил ты?» Белнэп стиснул стальными пальцами голову, пытаясь поставить себя на место похитителей. Решающее значение имеет быстрота. У Белнэпа в груди крепла уверенность: похитители усыпят Андреа и бесчувственную загрузят в самолет. Он шумно втянул носом воздух. Сквозь затхлый запах плесени и табачного дыма все еще чувствовался аромат духов Андреа, тонкие нотки цитрусовых и бергамота. Она находилась здесь совсем недавно. Она до сих пор на острове. Ему нужно положиться на свою догадку и действовать, решительно, без промедления.

Белнэп закрыл глаза, и вдруг его осенило. Фургон «Скай кафе» без окон: ему было не место на дороге, ведущей в аэропорт. Полуфабрикаты и готовые блюда развозятся по аэропортам рано утром, до того как начинаются регулярные вылеты. Однако этот фургон двигался в направлении аэропорта во второй половине дня. Этого быть не могло, как не могло быть и того рассыльного «Федерал экспресс» напротив кафе на Манхэттене. Белнэп вспомнил, как по спине у него пробежали мурашки: подсознательно рассудок отметил аномалию. И вот теперь ему в тело впились иглы тревоги.

Андреа находилась в том фургоне.

Международный аэропорт Ларнаки расположен всего в нескольких милях к западу от города. Ему необходимо как можно скорее попасть туда. Несколько секунд могут оказаться решающими. Нельзя терять ни мгновения.

Белнэп сбежал по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, и промчался через пустынный вестибюль. Как он и ожидал, инвалида в механическом кресле-каталке и след простыл. Вскочив в «Лендровер», Белнэп завел двигатель, еще не захлопнув дверь. Визжа покрышками, он повернул на дорогу, ведущую в аэропорт, и, не обращая внимания на знак, ограничивающий максимальную скорость восьмьюдесятью километрами в час, понесся вперед, лавируя между медленно ползущими машинами. Аэропорт Ларнаки славится соотношением частных самолетов и регулярных рейсов, более высоким, чем в любом другом международном аэропорту в мире. Именно это обстоятельство и подсказало Белнэпу ответ на терзавший его вопрос. Промчавшись мимо раскинувшегося завода по опреснению воды, мимо синих цистерн и белых труб промышленных перегонных кубов, он свернул к въезду в аэропорт и, обогнув здание центра управления полетами, подъехал к высокому прямоугольному сооружению из тонированного стекла и ржаво-бурого камня с надписью, выполненной угловатыми синими буквами: «ЛАРНАКА». Аэропорт обслуживал тридцать регулярных международных рейсов и тридцать чартерных вылетов, но Белнэпа все это не интересовало. Ему нужно было проехать мимо основного здания аэровокзала к четвертому терминалу. Взвизгнув тормозами, «Лендровер» остановился перед небольшим зданием, и Белнэп, выскочив из машины, бросился внутрь. Его кроссовки с резиновыми подошвами, к счастью, не скользили по чрезмерно отполированным бежевым и красным каменным плитам пола. Он пробежал мимо обязательных магазинов беспошлинной торговли со словами «duty» и «free», разделенными эмблемой аэропорта в виде пирамидки, мимо рядов всевозможных бутылок, искрящихся под светом ледяных люминесцентных ламп, и завернул за ряд колонн, выложенных маленькой квадратной голубой плиткой. Терминал промелькнул расплывшимся пятном стоек регистрации и подъездов. Скучающие охранники вяло бросали вдогонку предостережения, ибо в аэропорту бегущий, словно сумасшедший, человек воспринимался как пассажир, опаздывающий на свой рейс. Выглянув сквозь стеклянную стену зала ожидания, Белнэп увидел на рулежной дорожке «Гольфстрим Г-550». Несомненно, частный самолет, однако способный совершить дальний перелет. На хвосте небольшой, но узнаваемый логотип компании «Ставрос мэритайм» – на желтом фоне три сплетенных кольца вокруг звезды. Двигатели уже работали; самолет был готов вырулить на взлетно-посадочную полосу и подняться в воздух.

Андреа находится на борту. Эта мысль ударила Белнэпа с силой определенности.

Развернувшись, он метнулся вдоль одной из голубых колонн и налетел на охранника в форме.

– Прошу прощения! – воскликнул Белнэп, подкрепляя свои слова жестами.

Охранник был недоволен, но он прекрасно понимал, как опасно портить отношения с важными персонами, пользующимися услугами этого терминала. Найдя утешение в родном языке, охранник в сердцах выругал американца по-гречески. Он не заметил, что лишился своей рации, маленькой черной коробочки, висевшей на ремне.

Белнэп подошел к одному из телефонов-автоматов, расположенных напротив стоек регистрации. Набрав номер аэропорта, он попросил соединить с диспетчерской полетов. Когда ему наконец ответили, Белнэп тихим, утробным голосом произнес:

– На борту самолета, который стоит у четвертого терминала, находится бомба. Фугасный заряд. Взрыватель подключен к альтиметру. Ждите дальнейших сообщений. – С этими словами он положил трубку.

Затем Белнэп сделал еще два звонка, в отделение американского Управления по борьбе с наркотиками в Никосии, столице Кипра, оставшейся в настоящее время последней столицей в мире, разделенной на две части. Тщательно манипулируя кодовыми словами и профессиональными сокращениями, он передал свое важное сообщение. На борту «Гольфстрима», который готов вот-вот вылететь из международного аэропорта Ларнаки, находится большой груз турецкого героина, конечной целью которого должны стать Соединенные Штаты.

Белнэп не мог сказать, кто откликнется быстрее, американское УБН или кипрское Управление по борьбе с терроризмом, однако и первое, и второе ведомства немедленно запретили частному самолету подниматься в воздух. Хотя отделение УБН находилось в столице, Белнэп знал, что несколько сотрудников постоянно дежурят в аэропорту Ларнаки. Сколько времени потребуется на то, чтобы они начали действовать? Достав носовой платок, Белнэп незаметно вытер телефонную трубку.

Он посмотрел на «Гольфстрим»; потоки горячего воздуха из сопел, видимые только по искажению предметов, находившихся позади, ослабли. Летчик получил команду заглушить двигатели. Прошло две минуты. Три минуты. К самолету быстро подкатил фургон со складным трапом на крыше, к которому тотчас же присоединился второй. Затем подъехал грузовик с кузовом, крытым брезентом, откуда начали выпрыгивать кипрские солдаты. Последней примчалась машина, из которой вышли, судя по одежде, сотрудники американского УБН. Власти Кипра обещали Соединенным Штатам полное содействие в вопросах борьбы с оборотом наркотиков, за что островное государство получало от Америки щедрую военную и финансовую помощь. По крайней мере, внешне Кипр стремился выполнить свои обязательства.

Подбежав к стальной двери, ведущей на взлетно-посадочную полосу, Белнэп мельком показал охраннику свое удостоверение, залитое в пластик.

– УБН, – бросил он на ходу и, ткнув пальцем в суету вокруг «Гольфстрима», толкнул дверь и поспешил к самолету, окруженному сотрудниками правоохранительных ведомств.

Казалось, меньше всего на свете они сейчас обрадовались бы появлению постороннего, однако Белнэп по собственному опыту знал, насколько просто проникнуть в столпотворение сотрудников различных ведомств. Это все равно что заявиться незваным гостем на свадьбу: все будут принимать тебя за приглашенного со стороны второй семьи. К тому же никто не заподозрит присутствия овцы среди сборища волков; обилие вооруженных сотрудников правоохранительных органов в форме, казалось, обеспечивало надежную защиту от посторонних.

Белнэп подошел к одному из тех, кого он определил как сотрудника УБН.

– Бауэрс, из госдепа, – представился он.

Из чего следовало: сотрудник Государственного департамента США, или оперативный работник американского разведывательного ведомства, прикрывающийся дипломатическим паспортом. Впрочем, не имело значения, какое заключение сделает тот, к кому обратился Белнэп. На сотруднике УБН была рубашка цвета хаки с круглой нашивкой на плече, вверху которой было написано: «Министерство юстиции США», а внизу изгибалась строчка «Управление по борьбе с наркотиками». В центре красовалось стилизованное изображение орла, парящего в голубом небе над зеленой землей. Шеврон под нашивкой показывал, что это старший агент.

– Вы знаете, что эта «птичка» принадлежит Никосу Ставросу? – спросил Белнэп.

Пожав плечами, американец молча кивнул на другого сотрудника УБН, судя по всему, своего начальника.

– Бауэрс, – повторил Белнэп. – Из госдепа. Мы получили уведомление одновременно с вами. В два тридцать пять. – Это было межведомственное обозначение экстренного вызова. – Я здесь только для того, чтобы наблюдать.

– Макджи. Киприоты поднялись на борт самолета минуту назад. – У американца были зализанные светлые волосы, маленькие оттопыренные уши и красная полоса, проходящая по лбу, щекам и носу – так обгорает на солнце человек, которому приходится много стоять на улице. – Они получили сообщение о взрывчатке, взрыватель якобы подсоединен к альтиметру.

Из кабины донесся лай. К открытой двери уже был прикреплен раздвижной трап.

– А нас предупредили о транзитной партии героина. – Белнэп держался отчужденно, со скучающим видом. Он знал, что дружелюбие и словоохотливость обязательно вызовут подозрение. Многие сотрудники службы собственной безопасности выдавали себя своим чересчур общительным поведением.

– Скорее всего, речь идет о нескольких килограммах собачьего дерьма, – по-южному растягивая слова, произнес светловолосый американец. – Но мы ведь все равно должны проверить, ведь так? – Выжидательный взгляд.

– Сами проверяйте, – проворчал Белнэп. – Я не собираюсь торчать здесь весь день. Кстати, вы уже получили данные о том, кому принадлежит самолет?

Сотрудник УБН колебался слишком долго.

– Пока что нет.

– Пока что нет? – удивленно посмотрел на него Белнэп. – Если бы мне вздумалось пускать задницей дым, я бы засунул в нее «косячок».

Светловолосый американец рассмеялся.

– Ну, это ведь ни для кого не секрет, ведь так?

– Я хочу только узнать, подтвердили ли вам, что самолет принадлежит Ставросу? Что насчет летчика?

– Летчик также является штатным сотрудником Ставроса, – ответил человек из УБН. – А вот и он сам.

В сопровождении двух вооруженных до зубов кипрских полицейских на алюминиевом трапе появился летчик, громко выражающий свое недовольство.

Достав рацию, Белнэп проговорил в нее:

– Говорит Бауэрс. Получено подтверждение, что летчик принадлежит Ставросу.

Небольшой спектакль для Макджи.

Светловолосый сотрудник УБН обменялся несколькими фразами с кипрским полицейским, после чего снова повернулся к Белнэпу.

– Никаких наркотиков пока нет. Зато есть накачанный наркотиками пассажир.

Подняв взгляд, Белнэп увидел, как два могучих кипрских полицейских чуть ли не волоком тащат маленькую обмякшую женскую фигуру.

Это была Андреа.

Хвала господу! Молодая женщина смотрела вокруг невидящим взором, ноги под ней подгибались, но в остальном, похоже, она была невредима. Никаких следов насилия. Все указывало на отравление опиумом. Полностью одурманенное сознание и потеря физических сил, однако все это быстро лечится.

Летчик, которого отвели к зеленому армейскому грузовику, изображал недоумение и полное неведение. Однако Белнэп не сомневался, что он действовал по приказу Никоса Ставроса.

Никоса Ставроса – который, в свою очередь, сам, несомненно, выполнял чей-то приказ.

– Любопытно, кто это такая, – заметил Макджи, смерив взглядом полубесчувственную Андреа.

– Вы не знаете? А вот мы знаем. Американка, из Коннектикута. Мы первые получили на нее наводку, так что она наша. А летчика можете забирать себе.

– Вечно вы лезете первыми, – проворчал Макджи. По сути дела, это было согласие.

Ничего ему не ответив, Белнэп снова заговорил в рацию:

– Забираю девчонку. Потом мы ее передадим ребятам из УБН в Никосии. – Он помолчал, делая вид, что слушает ответ через наушник. – Ничего страшного, – добавил он. – Покажем ребятам из УБН, что мы тоже знаем свое дело. Да, кстати, возможно, нам понадобится врач.

Воспользовавшись общим смятением, Белнэп подошел к Андреа и забрал ее у кипрских полицейских, четким профессиональным движением подхватив под оба локтя. Остальные сотрудники УБН, в случае чего, жаловаться будут Макджи, ну а киприоты получили приказ во всем подчиняться американцам.

– Я с вами свяжусь, как только заполню форму Ф-83, – бросил светловолосому Макджи Белнэп. – Компьютер сразу же выложит все несоответствия.

По его голосу никак нельзя было бы сказать, что он напрягает силы: по сути дела, ему приходилось поддерживать вес тела Андреа. Развернувшись, Белнэп подвел молодую женщину к одному из электрокаров, на которых подъехали к самолету кипрские полицейские. Водитель, киприот с тупым выражением лица, судя по всему, привык выполнять приказы, не раздумывая. Белнэп усадил Андреа на заднюю скамейку, сел рядом и отдал водителю краткие, внятные распоряжения.

Обернувшись, водитель посмотрел на Белнэпа, и если он хотел найти на его гранитном лице полномочия отдавать приказ, несомненно, он их нашел. Электрокар тронулся с места.

Белнэп пощупал пульс Андреа, который оказался слишком слабым. Дыхание ее было неглубоким, но ровным. Молодую женщину усыпили; ее не отравили.

Белнэп приказал водителю подъехать к своему черному «Лендроверу», затем, призвав его на помощь, перенес Андреа на заднее сиденье. После чего отпустил небрежным жестом.

Наконец оставшись с Андреа один на один, Белнэп изучил ее сузившиеся зрачки. Молодая женщина издавала звуки, тихие и нечеткие, нечто среднее между бессвязным лепетом и всхлипываниями. Опять же, свидетельство отравления опиумом. Быстро отъехав от аэропорта, Белнэп снял номер в первом же мотеле, попавшемся на глаза, – в отвратительном одноэтажном сооружении из шлакоблоков, выкрашенных в ядовитый горчичный цвет, неумелое подражание американским собратьям. Он отнес Андреа в номер и снова пощупал ее пульс. Никакого улучшения. Никаких признаков того, что она начала приходить в себя.

Белнэп уложил молодую женщину на узкую кровать и прошелся пальцами по трикотажной блузке. Его подозрения подтвердились. Под левой грудью у Андреа был закреплен «Дюрагезикс» – кусок пластыря, пропитанный раствором фентанила для подкожного введения. Этот пластырь, предназначенный для облегчения страданий онкологических больных и других, мучащихся постоянными острыми болями, непрерывно выделяет в кровь мощный синтезированный препарат опиума, со скоростью пятьдесят миллиграммов в час. Учитывая то, в каком состоянии находилась Андреа, таких пластырей было не меньше двух; они скрытно препятствовали возвращению сознания. Белнэп продолжал поиски, стесняясь необходимости так вольно ощупывать тело молодой женщины. Наконец он отыскал второй пластырь на бедре и отлепил и его. Больше ничего нет?

Рисковать Белнэп не мог. Он полностью раздел Андреа, в том числе снял с нее и нижнее белье, и пристально осмотрел ее обнаженное тело.

На левом бедре он нашел маленький темный синяк, овал подкожной гематомы. Присмотревшись внимательнее, Белнэп разглядел след от укола, словно молодой женщине торопливо воткнули шприц с толстой иглой. Наверное, именно так было сломлено сопротивление Андреа, когда ее похищали из номера в «Ливадхиотисе», – инъекцией быстродействующего снотворного. Значит, она оказала сопротивление; обычно уколы в это место не делают. «Ты не упростила подонкам задачу, да?» – с восхищением подумал Белнэп.

Он продолжил осмотр. Еще два пластыря с препаратом подкожного действия были спрятаны в складки ягодиц. В сочетании четыре «Дюрагезикса» должны были полностью подавлять сознание Андреа; в то же время доза была несмертельная.

Кто это сделал?

Остатки фентанила будут продолжать рассасываться из кожных покровов и после удаления пластырей. Наполнив ванну горячей водой, Белнэп усадил в нее молодую женщину и принялся оттирать мылом те места, где были приклеены пластыри. Его движения были сильными, но нежными. В использовании «Дюрагезикса», для того чтобы надолго лишить пленника способности к сопротивлению, не было ничего нового. Но Белнэпу страшно было подумать о том, что могло быть припасено для Андреа. Он вспомнил рассказ про того несчастного, которому Генезис в течение двух лет внутривенными вливаниями поддерживал жизнь, при этом полностью лишив возможности двигаться, поместив в стальной ящик. Рут Роббинс назвала это воображением в духе Эдгара По. Белнэпа передернуло.

Через час Андреа начала понемногу приходить в себя. Ее лепет постепенно становился все более похож на связную речь. Из ее кратких, отрывистых фраз Белнэп понял, что молодая женщина не помнит почти ничего из того, что с ней произошло, после того как вошла в номер. Он был нисколько не удивлен. Сильный наркотик вызвал ретроградную амнезию, стерев в памяти события, непосредственно предшествовавшие похищению, а также то, что произошло после. Сейчас Андреа хотела лишь спать. Весь ее организм жаждал сна, чтобы исторгнуть из себя отраву.

Белнэп знал, что его противники, столкнувшись с представителями различных государственных ведомств, на время перешли к обороне. Следовательно, пока что Андреа ничего не угрожает.

Чего никак нельзя было сказать про Никоса Ставроса. Оставив молодую женщину мирно спящей на узкой кровати, Белнэп сел в «Лендровер» и помчался назад к поместью Ставроса. Петляющая дорога, ведущая к нему, была такой же, какой он ее запомнил, но, подъехав к воротам, Белнэп с изумлением увидел, что они распахнуты настежь.

Около особняка, сверкающего в лучах заходящего солнца черепичной крышей, стояли три полицейские машины. Лицо слуги Кая было пепельно-серым. Рядом с кипрскими полицейскими стоял человек, знакомый Белнэпу по аэропорту. Макджи.

Подъехав к крыльцу на своем черном «Лендровере», Белнэп кивнул сотруднику УБН и прошел в дом.

Там, в библиотеке, находились изрешеченные пулями останки Никоса Ставроса. Мертвым он казался еще более крохотным, чем был в жизни; конечности его словно стали еще более тощими. Повсюду вокруг была кровь. В открытых глазах застыл безжизненный взгляд.

Белнэп осмотрелся вокруг. Изящная деревянная обивка стен была покрыта пулевыми отверстиями. Подобрав с пола бесформенный кусок свинца, пробивший деревянную спинку кресла, Белнэп подержал его на ладони, оценивая вес и размеры. Это были не стандартные боеприпасы армейского образца; такими пулями с медной оболочкой и полым наконечником пользуются оперативные сотрудники разведывательных ведомств Соединенных Штатов. Такие всегда любил сам Белнэп. Казалось, кто-то поставил перед собой задачу свалить на него вину за это преступление.

В открытое окно в прихожей Белнэп услышал, как Макджи разговаривает по сотовому телефону со своим начальством. В основном перечисление технических деталей о местонахождении, о характере выстрелов. Затем сотрудник УБН добавил тихим голосом:

– Он здесь. – Пауза. – Нет, я видел его фотографию, и я уверяю вас, что он сейчас находится здесь.

Белнэп вышел из особняка и направился к «Лендроверу». Макджи шагнул к нему, приветливо помахав рукой, с широкой улыбкой на лице.

– Послушайте, – сказал он, – вот как раз с вами я и хотел поговорить. – Его голос был дружелюбным, вежливым.

Подбежав к машине, Белнэп вскочил за руль и рванул с места.

В зеркало заднего вида он увидел, что полицейские, стоящие перед особняком, находятся в смятении. Они свяжутся с начальством и выяснят, как им быть дальше – бросаться ли в погоню? Но когда поступит приказ начать преследование, будет уже слишком поздно.

У Белнэпа перед глазами мелькнуло перепуганное лицо Никоса Ставроса, каким он его видел, посетив особняк сегодня утром. Казалось, магнат решил, что к нему в гости пожаловала сама смерть.

Неужели он был прав?

Глава 22

Амарилло, штат Техас

– Эта штуковина продолжает записывать? – широко улыбнулся здоровяк техасец.

Он не жалел сил, пространно защищая себя от многочисленных критиков, и его очень радовало, что этот журналист – откуда он, из «Форбс» или из «Форчун»? – не прерывал поток его излияний. Вся стена у него за спиной была завешана фотографиями: он на охоте, он на рыбалке, он катается на горных лыжах. Заключенная в рамку обложка отраслевого журнала провозглашала его «флибустьером говядины».

– Не беспокойтесь, – ответил бородатый мужчина, сидящий в кресле для посетителей, пододвинутом к массивному письменному столу из красного дерева. – Я всегда ношу с собой запасные батарейки.

– Потому что, если я разговорюсь, остановить меня трудно.

– Полагаю, исполнительному директору одного из крупнейших производителей мяса в стране есть о чем рассказать.

Глаза журналиста сверкнули за очками в толстой оправе; он непринужденно улыбнулся. Техасец мысленно отметил, что этот человек совсем не похож на всех тех представителей прессы, с которыми ему приходилось иметь дело.

– Что ж, как любил повторять мой папаша, истина – штука красноречивая. А что касается этих слухов насчет злоупотреблений средствами пенсионного фонда сотрудников – это не более чем слухи. Мои предложения нацелены на благо всех акционеров. Я хочу сказать вот что: займитесь арифметикой. Разве акционеры тоже не люди, а? Среди них множество тетушек, засидевшихся в старых девах, и одиноких старушек. Вы когда-нибудь слышали, чтобы эти прослойки общества беспокоились об интересах акционеров?

Мужчина с диктофоном истово закивал.

– И нашим читателям будет очень интересно услышать про это. Но пока на улице еще не совсем стемнело, мне бы хотелось, чтобы наш фотограф сделал несколько снимков. Вы ничего не имеете против?

Улыбка, делающая честь стоматологу техасца.

– Ведите его сюда. Могу сказать, слева в профиль я получаюсь лучше всего.

Журналист вышел из углового кабинета техасца и тотчас же вернулся со своим напарником, мужчиной мощного телосложения, с квадратной головой и короткими русыми волосами, в которых не сразу можно было узнать парик. Фотограф принес с собой сумку с оборудованием и треногу в чехле.

Исполнительный директор протянул руку.

– Авери Хаскин, – представился он. – Впрочем, вам это известно. Я как раз говорил вашему коллеге Джонсу, что слева в профиль я получаюсь лучше всего.

– Моя фамилия Смит, – сказал фотограф. – И я сделаю все быстро, как только смогу. Вы ничего не имеете против того, чтобы я снял вас вот так, сидящим за письменным столом?

– Тут вы босс, – сказал Хаскин. – Впрочем, подождите, – босс здесь я.

– А вы шутник, – заметил Смит. Подойдя сзади к исполнительному директору компании «Говядина Хаскина», он открыл чехол и вместо треноги достал из него пневматическое ружье.

Обернувшись, техасец увидел, что держит в руках так называемый фотограф, и его улыбка тотчас же погасла.

– Какого черта…

– О, вижу, вы узнали эту вещицу. Впрочем, этого следовало ожидать, не так ли? Кажется, именно с ее помощью на ваших скотобойнях убивают коров, я не ошибся?

– Проклятие…

– Если вы двинетесь с места, это будет большой ошибкой, – ледяным голосом оборвал его Смит. – Разумеется, может быть, ошибкой будет не двинуться с места.

– Послушайте меня. Вы, ребята, активисты движения за права животных? Вы должны понимать, что моя смерть ни черта не изменит.

– Это позволит спасти пенсионные накопления пятнадцати тысяч рабочих и служащих вашей компании, – веселым голосом произнес Джонс, перебирая пальцами растительность на лице – волокна искусственной шерсти на подложке, приклеенные к коже. – Их пятнадцать тысяч, а вы один. Займитесь арифметикой, а?

– Но мне очень понравилось, что вы приняли нас за борцов за права животных, – вставил Смит. – Естественное предположение, когда с главой компании по производству говядины расправляются тем самым инструментом, которым несчастные коровы профессионально истребляются на его скотобойнях. По крайней мере, мы на это рассчитывали. Это определенно направит расследование по ложному следу.

– Помнишь того политика, которого мы прихлопнули в прошлом году в Калмыкии? – переглянулся со Смитом Джонс. – Правительство даже приглашало токсиколога из Австрии. В конце концов никто так и не смог понять, в чем дело. Было решено, что речь действительно идет об отравлении морепродуктами.

– Готов поспорить, наш приятель Авери не уделяет достаточного внимания дарам моря, – сказал Смит. – Авери, вы не завещали свои органы на трансплантацию?

– Что? – У техасца на лбу выступили крупные градинки пота. – Что вы сказали?

– Уже завещал, – напомнил напарнику Джонс. – Вот уже неделя, как я заполнил от его имени все необходимые документы.

– Что ж, в таком случае за дело, – сказал Смит, настраивая шоковое ружье. – Воистину, гром среди ясного неба, да? Для торговца говядиной очень забавный способ расстаться с жизнью.

– Вы находите это смешным? О господи, пожалуйста, господи…

– На самом деле когда-нибудь мы действительно оглянемся назад, вспомним это и посмеемся от всего сердца, – сказал мужчина с шоковым ружьем в руках. Он поймал на себе взгляд Джонса.

– Посмеемся? Да вы спятили! – Голос Авери Хаскина был наполнен изумлением и яростью.

– О, вас я не имел в виду, – сказал Смит, посылая Хаскину в мозг мощный электрический разряд.

Сознание покинуло техасца мгновенно и безвозвратно, однако мост головного мозга и продолговатый мозг, отвечающие за дыхание и работу сердца, остались нетронутыми. В больнице электрокардиограмма подтвердит, что головной мозг Авери Хаскина мертв. После чего начнется сбор урожая донорских органов.

«Туша высшей категории», – подумал Смит. Замечательная судьба для флибустьера говядины.

Нью-Йорк

Как говорил опыт Белнэпа, все большие города окружены промышленными пустошами, и Нью-Йорк не был исключением. По обе стороны вдоль дороги тянулись огромные резервуары с природным газом и заводские корпуса из красного кирпича, внушительные, но заброшенные, скелеты вымерших мастодонтов ушедшей индустриальной эры. Постепенно заводы сменились складами, находящимися в различной стадии запустения, а затем пошли мрачные кварталы недостроенных жилых домов. Появились следы человеческого обитания: дренажные канавы, заваленные упаковками из-под продуктов, взятых на вынос в ресторанах быстрого обслуживания, асфальт, искрящийся зелеными и бурыми брызгами стеклянных осколков – шрапнель алкоголизма. «Если ты не бездомный, сейчас ты уже должен быть дома», – грустно подумал Белнэп. Резко выкрутив рулевое колесо взятой напрокат машины, он выскочил на встречную полосу и тотчас же вернулся обратно: такими бросками и торможениями он не давал себе заснуть.

Андреа, дремавшая рядом, зевнула и раскрыла глаза.

– Как ты поживаешь? – спросил Белнэп. Она ответила не сразу. Он нежно потрепал ее по руке. – Все в порядке?

– У меня в ушах все еще стоит звон, – улыбнулась Андреа. – Никак не могу отойти от перелета.

Они прилетели из Ларнаки в аэропорт имени Кеннеди прямым рейсом, но не на пассажирском самолете. Вместо этого они устроились в лишенном окон грузовом салоне транспортного самолета службы доставки «Ди-эйч-эл»; Белнэп уже много лет был знаком с первым пилотом. По сути дела, они летели зайцами. Чартерный «ДС-8» вернулся в Таллин, и Белнэп не знал, какие еще фамилии добавлены в список подозрительных лиц, за перемещениями которых регулярными пассажирскими рейсами нужно следить. Перелет транспортным самолетом позволил решить несколько неотложных проблем. И все же грузовой отсек не предназначен для создания удобств пассажирам. На задней переборке пилотской кабины имелись откидные сиденья, предназначенные для вспомогательных членов экипажа, однако звукоизоляция и отопление оставляли желать лучшего.

– Прошу прощения за доставленные неудобства, – сказал Белнэп. – И все же альтернатива, по-моему, была значительно хуже.

– Я не жалуюсь. По крайней мере, меня больше не рвет.

– Твой организм старался как можно скорее вывести фентанил.

– Просто мне очень стыдно, что это происходило у тебя на глазах. Никакой романтики.

– Ублюдки могли тебя убить или того хуже.

– Верно. Нужно не забыть отправить тебе открытку со словами благодарности. Так или иначе, теперь ты выслушал все мои тайны. Наверное, я рта не закрывала, да?

– Это помогло провести время. – Его глаза улыбались.

– Я до сих пор чувствую себя выжатой.

– Четыре пластыря «Дюрагезикса». Этого хватило бы, чтобы усыпить слона.

– Четыре, значит.

– Я же тебе говорил. Два на ягодицах, один на плече, один на бедре. И все источали в твою кровеносную систему сильнодействующий наркотик, и плюс еще отвратительный синяк на другом бедре, на который смотреть страшно.

– Скажи, как ты отдирал с меня пластырь? – Андреа густо покраснела.

– А ты как думаешь? Медсестры под рукой не оказалось.

– Картинка ясна.

– Респираторная депрессия организму на пользу никак не идет, договорились? Что я должен был делать?

– Да я не жалуюсь. Господи, я так тебе признательна.

– Ты чего-то стесняешься. А это глупо.

– Сама знаю. Знаю, что глупо. Просто это чуть больше… чем я обычно позволяю при первом свидании. Я имею в виду раздевание.

Уставившись на дорогу перед собой, Белнэп промолчал. Через некоторое время он спросил:

– Ты по-прежнему ничего не помнишь о похищении?

– Я помню, как прилетела в Ларнаку, помню, как приехала в ту гостиницу на улице Николау Россу. А дальше сплошной черный туман. Наверное, это следствие наркотиков. Длинная мутная полоса, лишь изредка перемежаемая более или менее отчетливыми образами. Быть может, мне это почудилось, но у меня в памяти осталось, как ты меня держишь. На протяжении нескольких часов.

Белнэп пожал плечами.

– Наверное, я до смерти перепугался.

– За меня?

– В чем нет ничего хорошего, сестренка. Хороший оперативник не должен быть ни к кому привязан, – проворчал он. И вдруг к его горлу подкатил клубок воспоминаний. – Так не переставал повторять Джаред.

– Ты полагаешь, Ставрос догадывался, что его ждет?

– Трудно сказать. Ставрос дергал за нитки, но при этом он был в цепких руках своих собственных кукловодов, которые манипулировали им самим. И на этот раз, похоже, они дернули за нитку слишком резко.

– Посчитав, что от Ставроса исходит угроза.

– Мы с тобой ходили по лезвию ножа, – заметил Белнэп. – Нам на голову должен был свалиться рояль.

– Ну а я рылась в архивах фабрики по производству пианино.

Белнэп в который раз бросил взгляд в зеркало заднего вида, изучая поток машин. Интуиция подскажет, если за ними увяжется «хвост». Он посмотрел на женщину на обочине, которая склонилась, собирая в сумку пустые алюминиевые банки. Наблюдатель? Нет, решил Белнэп, это настоящая бездомная. Для того чтобы добиться таких грязных, спутанных волос, их нужно не мыть по меньшей мере несколько недель.

– Ты рассказала мне о том, что произошло в Розендейле. Пусть это больше не терзает твою душу.

– Этот мой поступок… человек меняется? – Голос Андреа прозвучал едва слышно.

– Только в том случае, если сам позволяет себе измениться.

Она зажмурилась.

– Когда это произошло, мне казалось, я проваливаюсь в ад. Как будто я пересекла черту, попала туда, откуда нет возврата. Но после того, что случилось со мной в Ларнаке, я больше так не чувствую. Потому что мы столкнулись со злом, которое не придерживается никаких из известных мне правил. – Андреа открыла глаза, и в них сверкнул вызов. – Теперь я думаю, что попаду в ад только в том случае, если меня туда притащат силком. А я буду кричать и лягаться ногами.

Белнэп угрюмо посмотрел на нее. «Ты убила двух человек, – подумал он. – Двух человек, намеревавшихся убить тебя. Добро пожаловать в наш клуб».

– Ты сделала то, что должна была сделать. Не больше и не меньше, – сказал он. – Эти люди считали тебя слабой. Они ошиблись. И слава богу.

Белнэп понимал, что они ранены, ранены оба, хотя их глубокие раны внешне не видны. При этом он понимал также, что, если потратить время на лечение этих ран, это может привести к роковым последствиям. Замедлять поступательное движение нельзя; время для врачевания еще придет, но позже.

– И что сейчас? – спросила Андреа. – Что мы видим перед собой?

– Паутину, черт бы ее побрал. – Развернувшись на дорожной развязке, Белнэп попал на автостраду И-95, ведущую на юг. – А знаешь, что бывает, когда натыкаешься на огромную паутину? Где-то рядом затаился большой, жирный паук. – Повернувшись к молодой женщине, он посмотрел ей в лицо. У нее под глазами желтыми синяками набухли мешки. Она была истощена до предела. Но Белнэп не нашел остекленевшего от страха взгляда, который появляется у большинства людей после сильной душевной травмы. Андреа пришлось пройти через испытание, ломающее многих. Однако ее оно не сломало.

– Ты по-прежнему злишься на меня за то, что я прилетела на Кипр? – В лучах утреннего солнца ее карие глаза блеснули теплом.

– Злюсь и радуюсь. Я был там, крутился вокруг поместья Ставроса, там был полдень, ослепительно сияло солнце. Но тебя там не было. И для меня солнечный полдень казался мраком безлунной ночи. Вокруг была сплошная темнота.

– Темнота в полдень, – задумчиво произнесла Андреа. Она слабо улыбнулась. – Это может стать хорошим названием для романа, ты не находишь?

– Извини?

– Не бери в голову. Неуклюжая шутка. Итак, каков твой план?

– Вернуться к тому, о чем ты только что говорила. Наши враги чувствуют угрозу. Однако на самом деле мы им ничем не угрожаем. Гораздо больше они боятся чего-то другого. Или кого-то другого. Никос Ставрос боялся – но не меня. Он боялся того, чьим посланцем, как он считал, я являюсь: Генезиса. Но он также боялся сенатора Керка, комиссию Керка. У него в сознании одно переплелось с другим.

– Неужели Генезис осуществляет свою деятельность и через комиссию Керка? – спросила Андреа. – Я просто пытаюсь связать воедино разрозненные кусочки. – Она покачала головой. – Господи, сенатор Соединенных Штатов на побегушках у обезумевшего маньяка? Вот это да!

– На самом деле я не думаю, чтобы комиссия Керка была на побегушках у кого бы то ни было. Быть может, Генезис просто использует сенатора. Действует через него. Быть может, снабжает его информацией.

– То есть сенатор орудие в его руках? Но это же безумие!

Перестроившись в другой ряд, Белнэп увеличил скорость, проверяя, не повторит ли его маневр какая-нибудь другая машина.

– Я хочу сказать, что сенатор Керк является одним из ключевых игроков. Быть может, сам того не сознавая. Я вспоминаю слова Лагнера. Он упомянул про какого-то сенатора со Среднего Запада, любящего показную шумиху. И у меня возникли мысли, не использует ли Генезис комиссию Керка в своих собственных целях.

– Он, она, оно… – Андреа снова повернулась к Белнэпу лицом. – Именно поэтому мы и едем в Вашингтон?

– Рад, что у тебя хватает внимания читать дорожные указатели.

– Меня начинает охватывать та самая дрожь, которую испытал библейский пророк Даниил, оказавшись во рву со львами. Ты уверен, что так будет безопасно?

– Напротив. Я уверен, что это сопряжено с огромным риском. А ты хотела бы, чтобы я залег в тину?

– Нет, черт побери, – без колебаний ответила она. – Я хочу добиться правды. Я ведь не создана для жизни в вечном страхе, да? Просто не создана, и все тут. Отсиживаться в глухой пещере – это не мой стиль.

– И не мой. Знаешь, из тебя вышел бы потрясающий сотрудник спецслужб. Жалованье у нас небольшое, зато можно не беспокоиться о штрафах за неправильную парковку. – Взгляд Белнэпа снова метнулся к зеркалу заднего вида. По-прежнему никаких признаков слежки. Автострада И-95 является самым загруженным транспортным коридором на всем Северо-Востоке. И сама по себе эта бурлящая деятельность служила надежной защитой.

– Завербуйся в армию и посмотри весь мир. – Андреа потянулась. – У нас есть какая-нибудь отправная точка? Давай пройдемся по всему еще один раз. Считаем ли мы, что Поль Банкрофт и есть Генезис?

– А ты как полагаешь?

– Поль Банкрофт – блестящий человек, мыслитель, идеалист; я искренне верю в это. Но он также в высшей степени опасный человек. – Она медленно покачала головой. – И делает его чудовищем собственная исключительность. Моим родственником движет не тщеславие. Не жажда личной власти или денег.

– Я бы сказал, он пытается навязать свои моральные принципы всему миру…

– Но разве любой из нас не сделал бы то же самое, если бы представилась такая возможность? Вспомни слова Уинстона Смита:[72] «Свобода – это свобода говорить, что дважды два равно четырем. Если разрешено это, все остальное последует само собой».

– Дважды два равно четырем. Так что тут все чисто.

– Неужели? Является ли свободой возможность принимать то, что считаю правдой я? Является ли свободой возможность делать то, что я считаю правильным? Я хочу сказать, только представь себе, какими могут быть последствия. На свете множество людей, уверенных в правоте своих моральных принципов так же, как и в том, что дважды два равно четырем. А что, если они ошибаются?

– Нельзя постоянно сомневаться в себе. Иногда, Андреа, в споре нужно отстаивать свою позицию.

– Да, Тодд, нельзя постоянно сомневаться в себе. С этим я согласна. Но если мою свободу определяет кто-то другой, я бы предпочла, чтобы это был человек, не убежденный на все сто в собственной правоте. Неуверенность тоже может быть благом. Я имею в виду не безответственность и нерешительность, а сознание того, что ты тоже можешь ошибаться. Неуверенность заставляет помнить о том, что твои суждения не являются окончательными и могут быть пересмотрены.

– Ты племянница великого мыслителя и сама говоришь мудрено. Быть может, ты и есть Генезис.

Молодая женщина фыркнула.

– Ну, пожалуйста!

– Если предположить, что это не Джаред Райнхарт, – упавшим голосом добавил Белнэп.

– Ты действительно считаешь, что это может быть он? – Андреа устремила взгляд на ленту шоссе, которая разматывалась перед ними бесконечной серой рекой.

– Возможно.

– Когда ты рассказывал, как Джаред убегал от тебя, какое у него было выражение лица, – я вспомнила слова Поля Банкрофта. Он как-то сказал, что здравый смысл заключается не в том, чтобы видеть то, что находится у тебя перед глазами. Главное – видеть то, что перед глазами у кого-то другого.

– К чему ты клонишь?

– Я говорю про Генезиса. Ты полагаешь, что им, возможно, является Джаред Райнхарт. – Она повернулась к нему. – Может быть, Джаред Райнхарт думает то же самое про тебя.

Гостиница «Комфорт-инн», расположенная на Тринадцатой улице в центре Вашингтона, встретила их привычным желто-зеленым крыльцом, выступающим из стен из красного кирпича. Белнэп забронировал номер в дальней части здания. Двухместный. Номер оказался маленьким и темным: все окна выходили на кирпичные стены. Именно к этому и стремился Белнэп. И снова анонимность обеспечивала безопасность. Они поужинали в ресторане быстрого обслуживания, после чего Андреа, перед тем как подниматься в номер на ночь, заглянула в интернет-кафе. Решение поселиться в одном номере не обсуждалось; все произошло само собой. Ни Белнэп, ни Андреа не хотели разлучаться – особенно после того, что им пришлось пережить.

Белнэп чувствовал, что Андреа что-то беспокоит, и он продолжал внимательно наблюдать за ней, пытаясь найти малейшие трещинки запоздалой реакции на психологическую травму.

– Ты хочешь поговорить о Розендейле? – наконец спросил он, после того как вечером они почистили зубы. Ему хотелось дать Андреа понять, что эта дверь открыта; он не собирался ее заставлять входить в эту дверь.

– Есть то… что там произошло, – запинаясь, промолвила молодая женщина. – И есть то, что мне удалось там узнать.

– Да, – просто подтвердил Белнэп.

– Я хочу рассказать о том, что мне удалось узнать.

– С радостью выслушаю тебя.

Она порывисто кивнула. От Белнэпа не укрылось, что ей пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки.

– Ты должен понимать – в мире финансовой безопасности есть то, что мы называем голыми данными. Именно этим я и занималась в «Гринвиче».

Даже в желтоватом свечении дешевой лампы она казалась очень красивой.

– Я могу рассчитывать на папку с глянцевой обложкой?

Андреа слабо улыбнулась, но ее глаза оставались серьезными.

– Я нашла общий рисунок выплат. Причем это происходит по всему земному шару. Временной интервал позволяет предположить связь с манипуляциями выборов.

– Подтасовка результатов? Продвижение своих кандидатов?

– Все улики косвенные, но, полагаю, речь идет именно об этом. Что-то вроде того, что судьбу Partido por la Democracia[73] нельзя доверить в руки простых граждан.

– Андреа, не так быстро. Растолкуй мне все подробно.

– Вопросы у меня возникли, когда я наткнулась на данные о конвертации крупных сумм валюты. Детали не важны. Главное то, что фонд Банкрофта в различное время перекачивал в иностранные банки миллионы долларов. В Грецию, на Филиппины, в Непал и даже в Гану. Так вот, как оказалось, страны и время выбирались не случайно. В каждом случае это совпадало с крутыми изменениями в высшей власти. В 1956 году миллионы долларов были конвертированы в финскую марку, и сразу же вслед за этим Финляндия получила нового президента. Причем победа была одержана преимуществом всего в два голоса. Но победитель оставался у власти на протяжении последующих двадцати пяти лет. Судя по характеру конвертации иены, Либерально-демократическая партия Японии также получала щедрые пожертвования от фонда. Выборы органов местной власти различных уровней способствовали консолидации партии перед лицом парламентских выборов, и, судя по всему, исход их был в значительной степени определен деньгами фонда Банкрофта. Ну а Чили, 1964 год, избрание Эдуардо Фрея Монтальво? В тот год фонд резко усилил свое присутствие в чилийском песо.

– И как тебе удалось все это установить?

– В основном обнаружив свидетельства многочисленных операций по конвертации валют. Фонд переводил десятки миллионов долларов в местную валюту, а в те времена он был далеко не так богат, как сейчас. Аналогично в 1969 году наблюдается крупное вливание в ганское седи. Я проверила официальные отчеты фонда, и никаких крупных программ в Гане в то время не проводилось. Однако приблизительно в это самое время глава Прогрессивной партии Кофи А. Бусия занял пост премьер-министра. Не сомневаюсь, Поль Банкрофт был очарован этим человеком.

Белнэп взглянул на Андреа.

– И что такого сделал этот Бусия?

– Начнем с того, кто такой он был. Этот человек защитил докторскую диссертацию в Оксфордском университете, работал профессором социологии в университете Лейдена в Голландии. Готова поспорить, люди Банкрофта были убеждены, что это как раз тот, кто нужен, космополит, преданный идеалам общего блага. Однако, судя по всему, Бусия разочаровал тех, кто сделал на него ставку, потому что два года спустя он был смещен со своего поста. А еще через два года умер.

– И ты считаешь, что фонд Банкрофта…

– Быть может, поскольку дело происходило в Западной Африке и никто не заострял на этом внимание, к этому вопросу отнеслись спустя рукава. Я смогла проследить несколько крупных операций по переводу денег, совершенных в марте 1969 года. По моим прикидкам получается, Банкрофт купил для Бусия Гану за двадцать миллионов долларов. А теперь, похоже, то же самое хотят провернуть в Венесуэле. Фонд подобен айсбергу. На виду лишь небольшая его часть. А в основном его деятельность скрыта под водой. Мне удалось установить, что фонд Банкрофта, по сути дела, контролирует Национальное движение за демократию. Тем временем официальные данные свидетельствуют о пожертвованиях различным венесуэльским политическим группировкам. – Достав листок бумаги, Андреа показала его Белнэпу.

Фонд «Время народа» – 64 000 долл.

Институт печати и общества, Венесуэла – 44 500 долл.

Общественная группа «Центр общественных действий» – 65 000 долл.

Крестьянская ассоциация – 58 000 долл.

Гражданская ассоциация содействия правосудию – 14 412 долл.

Гражданская ассоциация альтернативной справедливости – 14 107 долл.

Белнэп мельком взглянул на справку. Судя по всему, Андреа скачала ее из Всемирной паутины и распечатала в интернет-кафе.

– Мелочь на булавки, – проворчал он. – Гроши.

– Но это только официальные пожертвования. На них лишь покупаются имена главных действующих лиц. Если верить данным о переводе валютных средств, на самом деле речь идет о суммах, в сто раз больших.

– Господи! Они покупают новое правительство страны.

– Потому что народ недостаточно умен, чтобы решать самому. По крайней мере, так это видится Банкрофту. – Она покачала головой. – И бóльшая часть этих махинаций осуществляется через компьютерные сети. У меня есть один знакомый, Уолтер Сакс, в компьютерах ему нет равных. Он работает в том самом инвестиционном фонде, в котором работала и я. Со своими причудами, но голова блестящая.

– Ты хочешь сказать, компьютерный гений работает в инвестиционном фонде?

– Сама понимаю, что это странно. Уолт окончил Массачусетский технологический институт одним из лучших на курсе. Для него работа в инвестиционном фонде – это своеобразная форма безделья. Все, что от него требуют, он делает левой ногой. Следовательно, весь рабочий день он может плевать в потолок. Уолт гений, начисто лишенный честолюбия.

– Андреа, ты должна быть очень разборчива в том, с кем разговариваешь, кому доверяешь, – резко произнес Белнэп. – Не только ради себя, но и ради этих людей.

– Понимаю. – Она вздохнула. – Просто все это так выматывает. Информации обилие, а мы по-прежнему ничего не знаем. Группа «Тета». Генезис. Поль Банкрофт. Джаред Райнхарт. Рим. Таллин. Торговля оружием. Политические махинации. У меня создается ощущение, будто мы разглядываем щупальца, но до сих пор так и не можем сказать, кто этот осьминог.

Они еще несколько минут тщетно бились с тем, что им было известно. Физическая усталость, моральное истощение затуманивало сознание облаками черного дыма, и по обоюдному согласию они решили оставить бесплодные попытки. Белнэп выбрал кровать у окна. Общий номер, разные кровати: в этом была интимность, но было и расстояние. Оба чувствовали, что так будет лучше.

Сон должен был прийти без труда, однако ждать его пришлось долго. Белнэп несколько раз просыпался среди ночи, увидев перед глазами ненавистное лицо Ричарда Лагнера. В другие моменты ему являлся образ Джареда Райнхарта, мерцающий неземным сиянием, бродящий по задворкам рассудка Белнэпа.

«Я всегда буду рядом с тобой», – сказал Райнхарт на похоронах жены Белнэпа.

«Знай, друг мой: я всегда буду с тобой», – сказал он по телефону через несколько часов после того, как Белнэп услышал о гибели Луизы в Белфасте.

В этой жизни, в которой не было ничего постоянного, Джаред Райнхарт оставался единственной константой. Его холодная рассудительность, его бесконечная преданность, его быстрый, хитрый ум. Он был другом, соратником, путеводной звездой. Как только в нем появлялась необходимость, он возникал словно из ниоткуда, будто повинуясь шестому чувству.

Но так ли это на самом деле? Если Белнэп ошибался, доверяя Джареду, кому еще можно доверять? Если он так ошибался в своем лучшем друге, может ли он доверять себе самому? Эти вопросы терзали Белнэпа холодной, острой сталью. Целый час он крутился в постели, сминая липкое от пота белье, уставившись в потолок.

Издалека доносился шум машин, а совсем рядом слышалось дыхание Андреа. Сначала оно было глубоким, размеренным. Затем участилось, стало сбивчивым. Молодая женщина вскрикнула во сне, давая выход внутренней боли, а когда Белнэп склонился над ней, вскинула руки, словно защищаясь от невидимых врагов.

Он ласково прикоснулся к ее щеке.

– Андреа.

Ее веки, задрожав, открылись; Андреа уставилась на него, объятая ужасом. Она дышала так, словно долго бежала.

– Все хорошо, – успокоил ее Белнэп. – Тебе приснился кошмар.

– Кошмар, – повторила она, не в силах стряхнуть с себя страшный сон.

– Теперь ты уже проснулась. Я с тобой. Все будет хорошо. – Тусклый свет – отсветы уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи, обрисовали ее скулы, нежную кожу, губы.

Ее взгляд сосредоточился. Молодая женщина постаралась ухватиться за утешительную ложь.

– Пожалуйста, – прошептала она, – пожалуйста, обними меня. – В ее тихом голосе прозвучал приказ.

Смахнув с подушки влажные волосы Андреа, Белнэп обвил ее руками. Ее тело показалось ему хрупким, но упругим. Теплым и дарящим тепло.

– Андреа, – прошептал Белнэп, глубоко дыша, словно опьяненный ее благоуханием, теплом, самим присутствием. Лицо Андреа сияло, будто фарфор.

– Он ведь еще не закончился, да? – спросила она. – Кошмар?

Белнэп привлек ее к себе, и она прильнула к нему, подчиняясь сначала страху, а затем какому-то другому чувству, чему-то, похожему на нежность.

Он опустил свою голову на подушку.

– Андреа, – снова прошептал он.

Она прижалась губами к его губам, заключая его в свои объятия, и их тела переплелись, сливаясь воедино, извиваясь и вздрагивая. Тем самым они бросали вызов насилию и смерти, с которыми столкнулись, создавали что-то положительное среди отрицания, говорили «да» в мире, наполненном сплошным «нет».

Глава 23

Никто так не жаждет известности, как новоиспеченный сенатор. Вот почему сенатор Кеннет Кахилл, новичок от Небраски, оказался идеальной кандидатурой. Несомненно, во время избирательной кампании его имя не покидало страницы местных изданий; но теперь, когда выборы остались позади, он и его помощники сходили с ума в опустившемся на них куполе тишины. Те, кто стремится занять высокую выборную должность, редко получают удовольствие от тишины.

Гамбит оказался по-детски прост. Когда «Джон Майлс» из «Ассошэйтед пресс» позвонил сенатору в кабинет с просьбой дать ему интервью по поводу его «ключевого вклада» в реализацию программы совершенствования ирригационной системы штата – полмиллиона долларов на реконструкцию очистных сооружений в Литтлтоне и создание сети сбора дождевой воды в округе Джефферсон, – Кахилл ответил именно так, как и предполагал Белнэп. Его помощники буквально напросились тотчас же прислать за ним машину.

Надо добавить, что инкогнито свое Белнэп выбирал не наугад. Он знал, что корреспондентов «Ассошиэйтед пресс», как правило, не знают в лицо, и в качестве дополнительной меры предосторожности дал понять, что сам он не из вашингтонского бюро агентства, так что для помощников Кахилла он должен быть незнаком. В АП почти четыре тысячи сотрудников, работающих более чем в двухстах пятидесяти бюро; представиться корреспондентом АП – это все равно что сказать, что ты из Нью-Йорка. Даже собрат-журналист и тот, скорее всего, не узнает коллегу. Впрочем, в кабинете Кахилла никто и не будет придирчиво проверять личность журналиста. Для новоизбранного сенатора любое упоминание в средствах массовой информации является глотком кислорода, и Кахилл, самый молодой член благородного собрания под названием Сенат Соединенных Штатов, задыхался без внимания прессы. «Майлс» договорился об интервью на три часа дня.

Белнэп появился в вестибюле здания Харта за пять минут до назначенного часа. У него на шее на желтом шнурке болталась толстая пластиковая карточка с магнитной полоской. Над именем Джона Майлса красовалось слово «ПРЕССА», выведенное большими прописными буквами. Внизу код, подтверждающий работу в информационном агентстве, гражданство и цветная фотография. Сработано все было добротно. Охранник на входе, с маленьким, помятым лицом, несмотря на подозрительный, чуть раскосый взгляд, оказался не опаснее щенка, только что оторванного от материнской груди. Скользнув взором по Белнэпу, он попросил его записать свое имя в книгу посетителей и махнул рукой, пропуская его. Белнэп, помимо костюма и галстука, для этого визита надел очки в роговой оправе. Его чемоданчик, беспрепятственно прокатившийся через металлодетектор, досматривать не стали.

Белнэп сразу же попал в толчею завсегдатаев здания Харта: всевозможных лоббистов, сотрудников аппарата Сената, журналистов и курьеров. Найдя лифт, он поднялся на седьмой этаж.

Выйдя из лифта, Белнэп позвонил пресс-секретарю сенатора от Небраски и предупредил, что ему пришлось задержаться: предыдущее интервью оказалось более долгим, материал – более сложным, чем он предполагал. Он приедет, как только освободится.

Затем Белнэп повернул налево и прошел по длинному коридору без окон до приемной внушительного кабинета, принадлежащего сенатору Керку, человеку, обладавшему всем тем, чего недоставало Кахиллу, и использующему это с максимальной эффективностью. Белнэп знал, что Керк должен быть на месте; час назад закончилось заседание комиссии, следующее должно было начаться через сорок пять минут.

– Я пришел к сенатору Керку, – обратился он к закаленной невзгодами блондинке за столиком у входа. Одетая в строгий темно-зеленый пиджак и блузку с закрытой шеей, она выглядела скорее не как солдат преторианской гвардии, а как воспитательница детского сада: волосы, выкрашенные до медово-желтого оттенка, ничего черного, ничего ледяного, что, однако, не делало ее менее грозной.

– Боюсь, у сенатора в распорядке дня свободного времени нет. Как вас представить?

Белнэп колебался. Ну почему это оказалось таким сложным? «Следуй плану, – строго одернул себя он. – Бросай кости, иначе ты не в игре».

– Меня зовут, – сказал он, с трудом сглотнув комок в горле, – Тодд Белнэп.

– Тодд Белнэп, – повторила секретарша. Для нее это имя ничего не значило. – Боюсь, сенатор человек очень занятой, но если вам хочется попытаться выкроить в его расписании свободную минутку, я бы вам посоветовала…

– Я хочу, чтобы вы передали сенатору несколько слов. Назовите ему мое имя. Скажите ему – полагаю, это не выйдет из стен кабинета, – что я являюсь высокопоставленным сотрудником Отдела консульских операций. И скажите, что я хочу поговорить о Генезисе.

Похоже, женщина была сбита с толку. Кто перед ней – религиозный фанатик или человек, желающий раскрыть тайны разведывательной службы?

– Разумеется, я передам сенатору ваши слова, – неуверенно промолвила секретарша.

Указав на ряд потертых коричневых кожаных кресел вдоль стены рядом с входной дверью, она дождалась, когда Белнэп сядет, после чего сняла трубку внутреннего коммутатора и произнесла несколько фраз тихим голосом. Белнэп не сомневался, что она разговаривает не с самим сенатором, а с его старшим помощником. Все было так, как он ожидал. Затем секретарша, обернувшись, бросила взгляд на закрытую дверь, отделявшую приемную от рабочих кабинетов сенатора.

Меньше чем через минуту из этой двери торопливо вышел невысокий лысый мужчина с обгрызенными ногтями. На его лице, белом, словно рыбье брюхо, застыла легкая, небрежная улыбка; лишь подергивающаяся под глазом жилка выдавала внутреннее напряжение, которое он пытался скрыть с таким трудом.

– Я Филипп Саттон, – представился мужчина. – Глава аппарата сенатора Керка. Чем мы можем вам помочь? – Он говорил тихим голосом.

– Вам известно, кто я такой?

– Тодд Беллер, кажется? Или Беллхорн – как вы представились Анне?

– Не будем терять время – ни мое, ни ваше. – В голосе оперативника не было укора – лишь спокойное желание внести ясность. – Вы только что у себя в кабинете проверили меня по компьютеру – иначе вы не стали бы со мной разговаривать. Не сомневаюсь, вы запросили информацию из базы данных Государственного департамента. И что вы там обнаружили?

На щеке Саттона задергалась другая жилка. Он ответил не сразу.

– Вам ведь известно, не так ли, что сенатор находится под защитой Секретной службы?

– Рад это слышать.

– Вследствие природы слушаний комиссии к нам приходили разные угрозы. – Саттон больше не улыбался.

– Входя в здание, я прошел через металлоискатель. Если хотите, можете меня обыскать.

В глазах Саттона сверкнуло недоверие.

– Однако нет никаких свидетельств того, что вы вошли в это здание, – резко промолвил он.

– А вы бы предпочли, чтобы они были?

Помощник сенатора долго смотрел ему в глаза.

– Не знаю.

– Сенатор примет меня?

– Не могу сказать.

– Вы имеете в виду, что еще не решили.

– Да, – ответил Саттон, и его блеклые глаза наполнились тревогой. – Именно это я имею в виду.

– Если вы уверены, что нам не о чем говорить, так и скажите. И больше вы меня никогда не увидите. Но только вы совершите ошибку.

Еще одна долгая пауза.

– Послушайте, почему бы вам не пройти со мной? Мы поговорим у меня в кабинете. – И более громким голосом он добавил: – Видите ли, многие ошибочно толкуют взгляды сенатора на поддержку производителей сельскохозяйственной продукции. Буду рад прояснить это заблуждение.

…Система анализа лиц посетителей была установлена в здании Харта без большой помпы – и даже больше того, без какого-либо официального уведомления. Она до сих пор считалась экспериментальной, хотя тесты показывали точность в районе девяноста процентов. Видеокамеры наблюдения были подключены к компьютерным базам данных; поступающая информация обрабатывалась сложным алгоритмом распознавания. Каждая камера в режиме низкого разрешения быстро идентифицировала появление объекта, напоминающего голову, после чего автоматически переключалась в режим высокого разрешения. Если лицо оказывалось обращено к объективу камеры под углом хотя бы тридцать пять градусов, изображение обрабатывалось – поворачивалось и увеличивалось до необходимого масштаба, чтобы сравнить его с имеющейся базой данных. Преобразованное видеоизображение передавалось восьмидесятичетырехбитным кодом – своеобразным отпечатком лица, основанным на шестнадцати ключевых точках, и сравнивалось с сотнями тысяч образцов. Система была способна обрабатывать за десять секунд до десяти миллионов лиц, причем результат каждого сравнения оценивался числовым значением. Если это значение оказывалось достаточно высоким, принималось решение о предварительном совпадении, и камера слежения переключалась в режим наивысшего разрешения. Если и в этом случае совпадение подтверждалось, следовало извещение оператора. Только после этого человек сравнивал два образа, дополняя математическое сравнение черт лица обычным человеческим суждением.

Именно это и происходило сейчас; аналитики прокрутили видеозапись и сравнили ее с фотографией. Сомнений быть не могло. Компьютер не смогли ввести в заблуждение очки и растительность на лице; он анализировал данные, которые практически невозможно изменить: нос, глаза, лоб. Форма подбородка, расстояние между зрачками – эти параметры нельзя изменить с помощью парика или накладных усов.

– Совпадение полное, – сказал обрюзгший оператор, проводивший бóльшую часть дня в темном помещении, пожирая кукурузные хлопья, ритмичными движениями отправляя их в рот. Он был в гавайской рубашке и мешковатых брюках.

– В таком случае щелкай на красный квадрат, и все.

– И все будут уведомлены?

– Уведомлены будут все те, кто должен быть уведомлен. Все зависит от того, кто этот тип. Например, обычно оказывается достаточно местных охранников и вашингтонской полиции. Но иногда ЦРУ или ФБР просто хотят быть в курсе – скажем, речь идет о каком-нибудь иностранце, и в этом случае определенно нельзя предупреждать объект о том, что он раскрыт. Пусть поступают так, как хотят. Решать не нам.

– Тогда я щелкаю на красный квадрат. – Отправив очередную порцию хлопьев в рот, оператор уставился на экран.

– Просто щелкни на красный квадрат. Здорово, правда? Щелкни, и всем остальным займутся другие.

Мужчина, сидящий в седане «Стратус», допил кофе и сжал бумажный стаканчик с синими буквами, стилизованными под греческий алфавит, гласящими: «Нам приятно дарить вам радость». Смяв стаканчик в бесформенный комок, он засунул его между сиденьями. Он всегда старался как можно больше насорить во взятых напрокат машинах, иногда даже посыпал сиденья пеплом или песком. В этом случае агентство проката было вынуждено тщательно пылесосить салон, стирая все следы его пребывания.

Мужчина проследил за тем, как женщина вышла из мотеля, отметив про себя явное несоответствие: такая богатая с виду «птичка» выходит из такого убогого гнезда. На женщине не было косметики, и одежду свою она, казалось, выбрала так, чтобы скрыть, а не подчеркнуть фигуру, и все же не вызвало сомнений, что она хороша собой. Джастин Кольберт помимо воли усмехнулся. Однако об этом не может быть и речи. Нельзя смешивать работу и удовольствие. Как правило, нельзя.

Впрочем, характер работы в данном случае был особенный. Сложность поднималась на более высокий уровень. Осечек быть не должно. Больше не должно.

Вот почему направили лучшего. Вот почему направили Джастина Кольберта.

Опустив стекло в двери, мужчина высунул руку с картой.

– Мэм, – окликнул он женщину, – мне очень неловко вас беспокоить, но я пытаюсь вернуться на шоссе номер 495, и у меня никак не получается… – Беспомощное пожатие плечами.

Встревоженно обернувшись по сторонам, женщина тем не менее не смогла устоять перед обаянием Джастина. Она подошла к машине.

– Вам нужно выехать на Шестьдесят шестую улицу, – сказала она. – Это в двух кварталах к северу.

– А в какой стороне у нас север? – спросил Джастин. Время действовать: их никто не видит. Его запястье скользнуло по руке женщины.

– Ой! – вскрикнула та.

– Я задел вас ремешком от часов – извините.

Женщина как-то странно взглянула на него: вспышка недоумения, сменившегося подозрением, которое наконец уступило место ступору, параличу и потере сознания.

«Мне приятно подарить тебе радость», – мысленно улыбнулся Джастин.

Не успела женщина упасть, как он уже выскочил из машины и подхватил ее под локти. Через четыре секунды он уложил бесчувственную женщину в багажник седана и мягко захлопнул крышку. Пластиковый коврик защитит ткань обивки багажника от различных жидких продуктов жизнедеятельности. Пять минут спустя Джастин уже ехал по шоссе Вашингтон – Балтимор. Где-то через час надо будет проверить, как себя чувствует пленница, но в багажнике достаточно воздуха, чтобы она не задохнулась до конца пути.

Андреа Банкрофт ценнее живая, чем мертвая. По крайней мере, в настоящий момент.

Глава 24

На седьмом этаже здания Харта за столом друг напротив друга сидели двое мужчин, и каждый пытался оценить своего визави.

Альтернативы не было. Глава администрации сенатора Керка хотел понять, можно ли доверять Белнэпу. Но он не мог знать, как сильно самого Белнэпа мучит вопрос, можно ли доверять Керку. Оперативник просмотрел «Нексис»,[74] ознакомился со всеми биографическими материалами, пытаясь создать мысленный образ. Лишенный доступа к архивам ОКО, он был как без рук. Установить ему удалось лишь следующее. Беннет Керк родился в Саут-Бенде в семье преуспевающего фермера. В школе он был членом ученического совета, играл в хоккей и футбол, затем учился в престижном университете Пердью, защитил диссертацию по юриспруденции в Чикагском университете, проработал какое-то время в канцелярии федерального окружного судьи, затем вернулся в Индиану и устроился преподавателем в юридический колледж в Саут-Бенде. Через четыре года Керк был избран секретарем штата Индиана, затем вице-губернатором, после чего выдвинул свою кандидатуру в Сенат. С самого своего избрания он активно включился в работу, был членом комиссий по банковскому делу, жилищному строительству и проблемам городов, подкомитета по международной торговле и финансам, комиссии по вооруженным силам и с начала своего последнего срока возглавил комиссию по контролю над разведывательными органами.

Имелись ли в предыдущей карьере Керка какие-нибудь указания на то, с каким рвением он возьмется за сенатское расследование? Все поиски Белнэпа оказались тщетными. Подобно большинству сенаторов со Среднего Запада, Керк поддерживал законопроекты, направленные на стимулирование применения этилового спирта вместо бензина, – этиловый спирт вырабатывался из кукурузы, следовательно, обеспечивался рынок сбыта продукции обширных кукурузных полей региона. Но помимо неизбежной заботы об интересах избирателей и любезностей в отношении спонсоров предвыборной кампании, послужной список Керка был умеренным, прагматичным. Быть может, вначале он чересчур поспешно шел на уступки, добиваясь превращения своих устремлений в законы. Однако постепенно, работая во все более поляризованном законодательном органе, Керк поднялся до уровня настоящего государственного деятеля. Не было никаких свидетельств богатства неизвестного происхождения. В конце концов Белнэп решил положиться на то, что подсказывало ему нутро. Этот человек – не мошенник, не преступник. Он тот, кем кажется со стороны. Конечно, это был риск, но Белнэп был готов на него пойти. Кроме того, если бы имелось какое-нибудь насильственное решение – потайная дверь, открывающая доступ к комиссии Керка, – несомненно, кто-нибудь уже воспользовался бы им.

Вот почему Тодд Белнэп решил сделать то единственное, что оставалось в его силах: сказать правду. И снова ему предстояло проскользнуть незамеченным через парадный вход.

Филипп Саттон подался вперед, склоняясь над письменным столом, заваленным бумагами.

– Пока что все, что вы сказали, соответствует истине – я проверил. Вы утверждаете, что начальство решило выставить вас за дверь. По документам вы числитесь отправленным в отпуск. Все остальное – дата вербовки, продолжительность службы – прямо в точку.

– Ничего удивительно в этом нет, – согласился Белнэп. – Конечно, вы можете сказать, что я замыслил какую-то махинацию. Однако в действительности я просто рассудил, что, если скажу вам правду, истинную правду, которую легко проверить, вы мне начнете хоть немного верить.

По одутловатому лицу Саттона расползлась улыбка.

– Вы говорите об искренности? Я работаю в политике. У нас к этому грязному, подлому трюку прибегают лишь в крайнем случае.

– Отчаянные ситуации требуют отчаянных мер, – сказал Белнэп. – Ваши поиски не обнаружили в архивах никаких упоминаний про «административное изъятие»?

Выражение лица Саттона стало красноречивым ответом на этот вопрос.

– Вам известно, что это такое, не так ли?

– Могу догадаться. И это также является частью вашей стратегии полной откровенности?

– Вы правильно поняли.

Саттон позволил бесследно испариться своему профессиональному благодушию. Его взгляд стал проницательным, сверлящим насквозь.

– Расскажите мне о Генезисе.

– С радостью, если позволит сенатор, – хитро усмехнулся Белнэп.

Встав из-за стола, Саттон прошел в конец коридора, для человека своих габаритов ступая на удивление легко. Быстро вернувшись, он подал Белнэпу знак следовать за собой.

– Сенатор Керк сейчас примет вас.

В конце короткого коридора, в который выходило несколько дверей, находился кабинет Беннета Керка. Просторное помещение, занимавшее два уровня, было обставлено массивной деревянной мебелью, несомненно, сохранившейся еще с Позолоченного века,[75] и, в отличие от кабинетов технического персонала, разделено перегородкой. Сквозь легкие занавески сочился мягкий солнечный свет.

Сенатор Беннет Керк, высокий, долговязый, с характерной гривой седых волос, уже встал, встречая Белнэпа. Он окинул посетителя быстрым, проницательным взором опытного политика. Белнэп чувствовал, как серые глаза Керка всматриваются в его лицо, пытливые, оценивающие, внимательные. Затем они смягчились, в них даже появился блеск одобрения. Рукопожатие сенатора было крепким, но не показным.

– Рад, что вы смогли меня принять, сенатор, – сказал Белнэп. Ему показалось, что вблизи лицо сенатора кажется осунувшимся – это была не столько сама усталость, сколько усилия ее скрыть.

– О чем вы хотите мне поведать, мистер Белнэп? Я весь превратился в слух. Ну, конечно, остался еще и рот.

Белнэп улыбнулся, помимо воли очарованный простыми манерами сенатора. На мгновение он даже забыл о том, насколько серьезной является его миссия.

– Давайте не будем друг друга обманывать. Генезис был моим «сезамом». Ключевым словом, которое позволило мне войти в эту дверь.

– Боюсь, я понятия не имею, о чем вы говорите.

– У нас нет времени на это, – оборвал его Белнэп. – Я здесь не для того, чтобы играть в бирюльки.

Взгляд Керка стал настороженным.

– В таком случае давайте взглянем на карты, которые у вас на руках.

– Замечательно. У меня есть основания полагать, что некто, известный под кодовым именем Генезис, представляет угрозу всему миру. Этот Генезис – опять же, что бы ни скрывалось за этим именем, – представляет прямую угрозу лично вам. И другим людям. Вы должны остерегаться, как бы этот человек не использовал вас в своих корыстных целях.

Сенатор и глава его администрации переглянулись. В этом обмене взглядами проскользнуло безошибочное «говорил я тебе», но Белнэп не смог определить, кто, что и кому говорил.

– Продолжайте, – натянутым тоном произнес политик. – Что вам о нем известно?

Выпрямившись в кресле, Белнэп пересказал все то, что слышал.

Через несколько минут сенатор Керк его остановил.

– По-моему, все это не более чем досужие домыслы, вы не согласны?

– Если бы вы так считали, то не приняли бы меня.

– Сказать по правде, мы тоже слышали эти рассказы – по крайней мере, какие-то из них. Информация очень скудная.

– Согласен.

– Но вы сказали, Генезис угрожал непосредственно вам. Каким образом?

Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Шумно вздохнув, Белнэп вкратце рассказал о том, что произошло на Кипре.

– Я рассчитываю на то, что наш разговор не выйдет за пределы этих стен, – закончил он.

– Об этом можно было бы не говорить.

– И все же лучше об этом сказать.

– Я вас понимаю, – сердечно улыбнулся Беннет Керк, однако его глаза остались серьезными. – Скажите, что вам известно об этом Генезисе?

– Последнее время я только и делаю, что говорю, – осторожно промолвил Белнэп. – А что вам о нем известно?

Керк повернулся к своему помощнику.

– Ну, Фил, что ты думаешь? Пожалуй, нам пора распахнуть наши кимоно? – Слова были задиристыми, но в голосе сквозила тревога.

Саттон пожал плечами.

– Хотели бы вы узнать имя, адрес и номер карточки социального страхования Генезиса? – спросил сенатор.

Белнэп изумленно уставился на него.

– Да.

– И мы бы тоже хотели. – Сенатор, импозантный, обаятельный, и его одутловатый, растрепанный глава администрации снова переглянулись. – Белнэп, нутро мне подсказывает, что вы честный малый. Однако в вашем личном деле указано, что вы отстранены от работы. То есть формально это означает, что вы лишены допуска к секретам.

– Вы знали об этом еще до начала нашего разговора.

– Вы сами только что сказали: все это не должно покинуть этих стен. Конечно, вы можете взывать ко мне как к главе сенатской комиссии. Я же буду взывать к вам как к человеку и как к американскому гражданину. Я могу? – Он умолк.

– Отвечу откровенностью на откровенность. Если честно, сенатор, у меня в голове столько государственных секретов, что все разговоры о допуске являются бюрократической чушью. Не будем заострять на этом внимание, но я сам являюсь одним из этих секретов. Всю свою работу в ОКО я занимался программами с особым допуском.

Саттон искоса взглянул на сенатора.

– Это вы верно подметили, – сказал он Белнэпу.

– Суть дела такова, – начал Керк. – Все сообщения от Генезиса приходят нам по электронной почте. Проследить их абсолютно невозможно, или, по крайней мере, так мне говорят. Есть подпись, есть информация, нередко неполная, а порой и совсем обрывочная. Но я никогда не делал упор на этого Генезиса. Вы спрашиваете, не использует ли он меня. Как я могу ответить на этот вопрос? По сути дела, он играет роль доверенного осведомителя – но только обладающего самой невероятной информацией о самых невероятных событиях. Конечно, нельзя исключать вероятность дезинформации, но мы всё проверяем и перепроверяем. Информация или достоверна, или нет. Другие предположения? Сведение счетов? Несомненно. Каждое расследование подпитывается грязью, которую люди ради своих корыстных целей выплескивают на своих врагов. Так что ничего нового здесь нет. И откровения Генезиса, с точки зрения общественной значимости, не становятся менее ценными. – С сухой, твердой логикой этих слов спорить было трудно.

– Вас нисколько не беспокоит, что вы не имеете понятия о том, кто является вашим главным осведомителем?

– Разумеется, беспокоит, – проворчал Саттон. – Но это не главное. Нельзя заказать то, чего нет в меню.

– Значит, вы нисколько не боитесь, что вам, возможно, приходится иметь дело с самим дьяволом.

– С дьяволом, которого не знаешь? – Саттон поднял брови. – По-моему, вы чересчур драматизируете ситуацию. Постарайтесь выразиться определеннее.

– Замечательно, – поджал губы Белнэп. – Вам не приходило в голову, что за именем Генезис может скрываться Поль Банкрофт?

Сенатор и глава его администрации снова переглянулись.

– Если вы действительно так считаете, – сказал Керк, – вы страшно ошибаетесь.

– Вы спутали кота с мышью, – добавил Саттон. – Генезис является смертельным врагом Банкрофта.

Белнэп помолчал.

– Вам известно о деятельности группы «Тета»? – наконец наугад спросил он, окончательно сбитый с толку.

– Значит, вы знаете и об этом, – поколебавшись, сказал сенатор. – Пока что мы имеем лишь самую общую картинку. Однако Генезис собирает информацию. Надеюсь, через несколько дней у нас уже будет достаточно данных, для того чтобы начать действовать.

– С такой могущественной организацией, как фонд Банкрофта, шутки плохи, – объяснил Саттон. – К тому же в общественном сознании у него очень благоприятный образ. Так что размахивать мечом можно, только надев прочные латы.

– Я все понимаю.

– Рад, что хоть один из нас что-то понимает, – усмехнулся сенатор Керк.

Последовала еще одна пауза. Обеим сторонам хотелось раскрыть как можно меньше, при этом узнав как можно больше: равновесие было очень шатким.

– Вы сказали, что проследить сообщения, пришедшие по электронной почте, невозможно, – начал Белнэп.

Ему ответил Саттон:

– Совершенно верно. И, пожалуйста, не думайте, будто мы не прилагали усилий, – поверьте, мы перепробовали все возможные методы. Сообщение проходит через анонимный сервер – специальное устройство, которое очищает его от всех идентификационных кодов, от всех заголовков и префиксов, добавленных провайдерами, и так далее. Проследить его дальше невозможно. Защита осуществлена на высшем уровне.

– Покажите, – коротко произнес Белнэп.

– Показать что? Сообщение, поступившее от Генезиса? – Саттон пожал плечами. – Какой бы ни была в прошлом ваша степень допуска, работа комиссии содержится в строжайшем секрете. Можно сказать, окружена воздухонепроницаемым чехлом. Ладно, образец я вам распечатаю. Но вы ни черта из него не узнаете. – Встав, он подошел к компьютеру на столе сенатора, ввел пароль, набрал несколько команд, и через минуту из лазерного принтера с жужжанием выполз лист бумаги. Саттон протянул его Белнэпу.

Тот взглянул на практически чистый лист.

1.222.3.01.2.33.04

105. ATM2-0.XR2.NYC1.ALTER.NET (146.188.177.158) 164 ms

123 ms 142 ms

Кому: Bennet_Kirk@ussenate.gov

От кого: genesis

Финансовая информация касательно вышеупомянутого объекта поступит в конце недели.

ГЕНЕЗИС

– Этот парень не из болтливых, – проворчал Белнэп.

– Вы знаете, что такое СМТП?[76] – спросил Саттон. – Я тоже не знал, пока не началось все это. Но с тех пор я кое-чего нахватался.

– Для меня все это китайская грамота, – улыбнулся сенатор, отходя к окну.

Саттон откашлялся, прочищая горло.

– Это что-то вроде электронной почтовой службы, – пустился в объяснения толстяк с рыхлым лицом. – Точнее, соответствующее программное обеспечение. Как правило, оно передает адрес отправителя. Однако в данном случае, судя по всему, сообщение было переправлено через какой-то анонимный сервер на Карибских островах, и на этом можно ставить точку. Откуда оно поступило на сервер? Можно только гадать. Все эти цифры можно засунуть хоть под электронный микроскоп, черт побери. Все равно от них не будет никакого толку. Информативная содержательность этого документа абсолютно минимальна.

Сложив листок бумаги, Белнэп убрал его в карман.

– В таком случае вы не будете возражать против того, что я захвачу его с собой.

– Пусть это будет жестом доброй воли, – сказал Саттон. – На нас произвела благоприятное впечатление ваша искренность. Или ваше отчаяние, порожденное безысходностью. Называйте это как хотите.

На самом деле это было не совсем так; Белнэп понимал, что Саттону не меньше его хочется установить личность таинственного осведомителя.

Белнэп повернулся к сенатору Керку.

– Можно задать вам один вопрос? Как все это началось? Я имею в виду комиссию Керка – которая катится вниз, разрастаясь, словно снежный ком. Работа адская и очень грязная. Зачем вам все это нужно?

– Вы хотите сказать, все это никак не похоже на то, чему посвящает свои силы стареющий политик, готовясь уйти со сцены? – На иссеченном возрастом лице заиграла улыбка. – Да, я обычный Цинциннат[77] из Саут-Бенда, не так ли? Политики постоянно твердят о служении родине. Это риторика: служение обществу. Однако не все из нас лгут, – или, по крайней мере, кое-кто иногда все же говорит правду. В Конгресс в основном попадают очень честолюбивые люди. Они идут во власть, потому что любят одерживать победы, причем любят делать это на глазах у многих зрителей. Сразу же после окончания средней школы эти люди начинают искать другие способы добиться этого, помимо того чтобы возглавить студенческий совет или проявить себя на футбольном поле. Все они отличаются нетерпением и не желают ждать, склонив голову, на протяжении десяти или даже пятнадцати лет, что необходимо для действительно серьезных успехов в бизнесе или в финансах. Поэтому они попадают сюда. Однако место меняет человека, Белнэп. Точнее, может изменить.

– Во многих случаях в худшую сторону.

– Несомненно, во многих случаях происходит именно так. – Сенатор неуютно поежился в кресле, и Белнэпу показалось, он увидел у него на лице мелькнувшую гримасу боли. – Однако то, чем мы занимаемся, и в конечном счете то, кем мы являемся, определяется не столько личными качествами, сколько обстоятельствами. Я не всегда разделял эту точку зрения. Однако сейчас я думаю именно так. Уинстон Черчилль был великий человек. Он обязательно проявил бы свои огромные таланты, каким бы ни был ход истории. Но великим Черчилль стал потому, что его призвали к этому обстоятельства, потребовавшие от него того, чем он обладал в достаточной степени. Германию Черчилль оценил правильно. А вот Индию – нет; он так и не смог понять, что жители британских колоний хотят стать полноправными гражданами Британской империи. И та самая целеустремленность, которая спасла его от политики умиротворения и выжидания в одном случае, не позволила ему пойти на справедливые и разумные компромиссы и уступки в другом. Но прошу меня простить. Кажется, я начал произносить речь, да?

– Получается это у вас хорошо.

– Профессиональная болезнь, вот что это такое. Послушайте, можно спорить, является ли реформа разведывательных служб моей Германией или моей Индией, – и я понимаю, что сэру Уинстону я даже в подметки не гожусь. Но вы согласитесь, что здесь назрела серьезная проблема. Многие из тех, кто осуществлял надзор за деятельностью разведслужб, опускали руки, сживались с разведывательным сообществом, переставали видеть его больные места. Со мной этого не произошло. Чем больше я видел, тем большее это порождало беспокойство. Потому что эта древесина, с виду такая прочная, подточена короедами и поражена гнилью. Можно красить и перекрашивать дом, но если не приподнять половицы, не заглянуть под обивку стен, не проверить каждую сваю, решение будет лишь поверхностным и сама проблема останется.

– И все же почему именно вы? – не унимался Белнэп.

Саттон также выжидательно посмотрел на сенатора, судя по всему, гадая, как ответит его босс.

Беннет Керк улыбался, однако его глаза оставались серьезными.

– Если не я, то кто?

Выйдя из кабинета сенатора, Белнэп был уже на полпути к лифтам, когда вдруг заметил что-то неладное. Но что именно? Он сам не смог бы сказать: это чувство находилось ниже уровня осознанных знаний.

Здание Харта выстроено вокруг центрального атриума, своеобразного внутреннего дворика, со всех сторон окруженного шахтами лифтов. Выходя из кабинета Керка, Белнэп успел мельком заметить движущуюся кабину, однако внимание его привлекло не это. Чуткие кончики пальцев способны нащупать малейшую неровность на гладкой поверхности; и опытный оперативный работник, прошедший соответствующую подготовку, обладает такой же обостренной чувствительностью. Четверо одетых в форму бойцов Национальной гвардии в вестибюле, где раньше их было только двое. Люди, стоящие на разных этажах у перил, выходящих на атриум, – на первый взгляд обычные посетители, но при более внимательном рассмотрении – оперативники в штатском. Чересчур свободный пиджак, слишком бдительный взгляд, нарочито естественное поведение – зевака любуется стеклянной кабиной лифта, но уж очень долго, чтобы это было естественным.

Белнэпа захлестнула волна холодного страха. Его взгляд остановился на двух мужчинах, тоже в штатском, которые, толкнув вращающуюся дверь главного входа, вошли в вестибюль. Их походка красноречиво говорила о военной выправке: сами не замечая того, они шли в ногу. Мужчины не показали документы дежурному охраннику, не направились к лифтам. Это были не посетители; эти люди занимали заранее условленные позиции.

То есть сети. Еще не расставленные до конца.

Неужели сенатор Керк или глава его администрации все-таки подали сигнал тревоги? Белнэп не мог в это поверить. Ни тот, ни другой своим поведением не выдали ни капли напряжения или настороженного ожидания. То же самое можно было сказать и про всех, кто находился в кабинете Керка. Должно найтись какое-то другое объяснение. Разумнее всего предположить, что его опознали; однако, несомненно, его настоящее местонахождение неизвестно тем, кто пришел его задержать. Следовательно, засекли его в вестибюле. Известно только то, что он находится в здании. Но где именно, никто не знает. Единственная надежда выскользнуть из сетей заключается в том, чтобы сыграть на этом обстоятельстве.

И как можно быстрее – ситуация уже была не в пользу Белнэпа и стремительно ухудшалась с каждой минутой. Он представил свое местонахождение словно на фотографии, сделанной с воздуха. Седьмой этаж здания Сената. На севере, за Ц-стрит, обширная автостоянка. На юге – клин административных зданий, отсеченный Мериленд-авеню. На западе – большой парк и комплекс внушительных правительственных зданий. На востоке застройка становится невысокой, перемежающейся жилыми домами и магазинами. «Эх, если бы можно было нацепить на спину ранец с реактивным двигателем и улететь…»

Белнэп изучил другие варианты. А что, если спровоцировать общую эвакуацию находящихся в здании, нажав сигнал пожарной тревоги, позвонив с сообщением о заложенной бомбе, устроив пожар в мусорном ведре, а затем попытаться затеряться в охваченной паникой толпе? Но именно к этому ответному ходу обязательно подготовились его враги. Все пожарные выходы, несомненно, охраняются снаружи; введена в действие процедура безопасности, которая не позволит подать общий сигнал тревоги. Сотрудники безопасности перед тем, как начать эвакуацию, доведут до конца расследование.

Однако нельзя было сказать, что Белнэп оказался совершенно не готов к такому развитию событий. Развернувшись, он направился к мужскому и женскому туалетам: как обычно, пол был обозначен пиктограммами из кружка и треугольника. Запершись в кабинке, Белнэп открыл чемоданчик и быстро переоделся в комплект аккуратно сложенной военной формы, которую он захватил с собой. Очки и костюм отправились в чемоданчик. Из кабинки Белнэп вышел одетый в стандартный камуфляжный мундир бойца Национальной гвардии. Его присутствие в правительственном здании покажется совершенно естественным. Брюки и куртка в серо-зелено-бурых пятнах были настоящими; нужно приглядеться, чтобы обнаружить, что на ногах у него не высокие армейские ботинки на шнуровке, а более дешевая, более легкая обувь. Волосы у него также чересчур длинны, однако и это рассмотреть с первого взгляда не удалось бы.

Следовательно, оставался лишь чемоданчик, от которого необходимо было избавиться. Когда Белнэп был в наряде делового человека, чемоданчик дополнял маскарад. Теперь же чемоданчик был совершенно не к месту. Выйдя из кабинки, Белнэп быстро прошел к выходу, старательно отворачиваясь от ряда зеркал над раковинами, и дошел до большого круглого мусорного бака у двери в коридор. Оглянувшись вокруг, он убедился, что никто не смотрит, и бросил чемоданчик в бак, после чего прикрыл его сверху кусками коричневых бумажных полотенец. В ближайшее время чемоданчик не обнаружат.

Затем Белнэп вышел в коридор, старательно изображая неспешный шаг: походку человека, который находится при исполнении служебных обязанностей, у всех на виду, и никуда не торопится. Он стал спускаться по западной лестнице, вдоль стены, примыкающей к зданию Дерскена. Эта лестница, хотя и лишенная модернистского величия полукруглых лестниц, поднимающихся из атриума, была широкой, что обуславливалось требованиями пожарной безопасности. На четвертом этаже дежурил еще один охранник. Светлокожий негр, обритый наголо, что не скрывало расплывающейся со лба огромной лысины. В кобуре на ремне у негра был пистолет; на плече висела полуавтоматическая винтовка «М-16-А2» с пластмассовым прикладом. Белнэп обратил внимание на то, что негр установил переводчик огня на короткие очереди: по три выстрела на каждое нажатие спускового крючка. При стрельбе на близких расстояниях трех выстрелов будет более чем достаточно.

Белнэп отрывисто кивнул негру, взглянув ему прямо в глаза, но не напрашиваясь на разговор, что было бы катастрофой. Повинуясь внезапному порыву, он достал портативную рацию в прочном пластмассовом корпусе, внешне похожую на стандартную армейского образца, и заговорил в пустоту:

– Быстро прошелся по шестому этажу, нашего друга нигде нет, – тоном скучающего профессионала произнес Белнэп. Прочитав нашивку с номером части у негра на груди, он снова заговорил в рацию: – Мы работаем согласованно с 171-Б? У меня создается ощущение, что сюда понагнали слишком много всякого народа. Настоящее столпотворение.

«Понимай это как хочешь», – подумал Белнэп, спускаясь по следующему пролету. Еще немного, и вот последняя лестница, ведущая на первый этаж, доступ на которую перегораживала дверь, закрытая на железный засов.

Дверь пожарного выхода. Незапертая. Но поставленная на сигнализацию. Прямоугольная красная с белыми буквами табличка предупреждала: «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД. ДЕРЖАТЬ ЗАКРЫТЫМ. НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ». И чуть ниже другая табличка: «ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ТОЛЬКО В ЭКСТРЕННОМ СЛУЧАЕ. СРАБОТАЕТ СИГНАЛИЗАЦИЯ».

Проклятие! Отчаяние изнутри заколотило Белнэпу в грудь. Развернувшись, он вышел в коридор. Продвигаясь сквозь толпу, Белнэп насчитал троих, а может быть, даже четверых оперативников в штатском. Никто не задерживал на нем взгляд; он был у всех на виду, но никто не обращал на него внимания. Его камуфляжная форма действительно служила надежной маскировкой, хотя обеспечивала она не скрытность, а ложное ощущение чего-то привычного.

Открылись двери лифта, и в кабину устремились люди. Это был шанс: и снова подчиняясь сиюминутному порыву, Белнэп шагнул в лифт за мгновение до того, как двери закрылись.

Стоящая рядом с ним молодая женщина тихим голосом продолжала разговор со своей подругой:

– И я тогда ему говорю: «Если ты действительно так считаешь, то зачем нам с тобой встречаться?»

– Неужели! – воскликнула подруга.

Пожилой мужчина, судя по всему адвокат, обсуждал со своим молодым помощником что-то, что нужно было «остановить, не дав пойти на уступки».

Белнэп ощущал на себе взгляды простых работников аппарата Сената и посетителей. Он также чувствовал, что по крайней мере один из тех, кто находится в кабине лифта, лишь прикрывается штатской одеждой. Это был рослый широкоплечий мужчина, с оттопыренными руками, говорившими о накачанной мускулатуре культуриста. У него были коротко остриженные рыжие волосы и красное лицо, так что при беглом взгляде он казался лысым. Судя по всему, рубашку, которая на нем надета, ему приходилось носить редко: воротник не сходился на толстой, бычьей шее, и, несмотря на галстук, верхняя пуговица расстегнута. Мужчина – несомненно, собрат-оперативник – стоял, уставившись прямо перед собой. Его челюсти двигались в равномерном медленном ритме: он жевал резинку. Белнэп видел расплывчатое отражение его лица в нержавеющей стали дверей лифта. Он стоял у него за спиной, опустив голову: ему было известно, что лифты подключены к системе видеонаблюдения и в каждой кабине на потолке закреплена камера с широкоугольным объективом. Он должен был тщательно следить за тем, чтобы не повернуться к ней лицом.

Белнэп мысленно представил себе вестибюль, пытаясь восстановить в памяти его расположение. Как далеко от лифта расположены двери главного входа? Шагах в тридцати, чуть больше или чуть меньше. Возможно, ему удастся до них дойти.

Вслушиваясь в обрывки приглушенных разговоров, Белнэп отсчитывал последние секунды, заставляя себя сохранять спокойствие. Наконец раздался электронный звонок. Маленький светодиод на панели с кнопками этажей сменил красный свет, говоривший о спуске, на зеленый, указывающий на подъем.

Двери плавно раскрылись, и все вышли на полированные каменные плиты вестибюля здания Харта. Весь спуск занял не больше пятнадцати секунд; у Белнэпа в жизни бывали дни, пробегавшие быстрее.

Белнэп задержался на мгновение, пропуская всех. Лучше не давать мускулистому оперативнику возможность еще раз задержать на нем свой взгляд. Достаточно мимолетной мысли, тени сомнения – волосы, ботинки, мелкие неточности в форме, само присутствие Белнэпа в лифте – и игра будет окончена. Но рыжеволосый мужчина занял место у телефона-автомата напротив; не оставалось выхода, кроме как пройти мимо него.

Белнэп не замедлил шаг, тихо постукивая ботинками на резиновой подошве по каменным плитам пола, глядя прямо перед собой, словно направляясь в противоположное крыло. Все выходящие из здания подвергаются тщательному осмотру. Свои намерения он будет скрывать до самого последнего момента.

Белнэп прошел пятнадцать шагов. Восемнадцать шагов. Прошел мимо пары оперативников в штатском, защищенный своей бесстыдно бросающейся в глаза формой. И вдруг какой-то мужчина в коричневом костюме крикнул:

– Это он!

Он уверенно указал на Белнэпа.

– Где? – воскликнул другой оперативник.

– Который? – крикнул охранник у входа, сжимая винтовку.

Белнэп присоединился к общему хору.

– Где? – воскликнул он, выкручивая голову в сторону, как будто мужчина в коричневом костюме указал не на него, а на кого-то другого, стоявшего у него за спиной. – Где? – повторил Белнэп.

Эта примитивная, незамысловатая уловка позволит ему выиграть лишь какие-то секунды. Однако он будет доволен и этим. До охранника у входа оставалось всего несколько ярдов. Ослепленные ведомственной самоуверенностью, спецслужбы практически наверняка не поставили охрану здания в известность относительно проводимой операции. Белнэпу можно попытаться сыграть на этом. Он приблизился к охраннику с приплюснутым лицом и глазами, скрытыми тяжелыми веками.

– У нас чрезвычайная ситуация, – сказал Белнэп. Развернувшись, он указал на мужчину в коричневом костюме. – Как этот человек сюда попал? – с вызовом спросил он.

Охранник строго смерил взглядом оперативника в коричневом костюме, делая вид, будто полностью владеет ситуацией. Прошло уже семь секунд с того момента, как Белнэп «погорел». Оружия у него не было – он не смог бы его пронести через металлоискатель, – поэтому единственная его надежда заключалась в том, чтобы посеять как можно большее смятение. В учебниках тактики методика подобных действий описана в разделе «Манипулирование общественным поведением». Проблема заключалась в том, что многие из противников Белнэпа обучались по тем же самым наставлениям. Мужчина в коричневом костюме действовал быстро и расторопно; уловки Белнэпа его нисколько не смутили. Украдкой взглянув на него, Белнэп увидел, что оперативник выхватил пистолет, несомненно, спрятанный под свободным пиджаком. Изящная игра намерений: если Белнэп, увидев у него в руке оружие, откажется подчиниться, оперативник получит полное право стрелять на поражение. Однако Белнэп обязательно должен знать о существовании пистолета. Обернувшись к охраннику в будке у входа, глядя ему в лицо, Белнэп направился к оперативнику в коричневом костюме – тому самому, который держал его под прицелом своего пистолета. В настоящий момент главным оружием Белнэпа являлось именно то, что он безоружен: неправомерное применение оружия на глазах многочисленных свидетелей обернется большими проблемами даже для сотрудника «специальной» службы.

Наконец Белнэп повернулся к оперативнику.

– В чем дело, дружище? – обиженным тоном произнес он.

– Держи руки так, чтобы я их видел, – приказал тот.

Он подал знак кому-то у Белнэпа за спиной. Обернувшись, Белнэп увидел рыжеволосого мужчину из лифта. Тот приближался быстрым шагом. Трое охранников в форме держали винтовки на изготовку, однако на лицах у них было написано недоумение. События развивались очень стремительно, причем все было настолько запутанными, что они до сих пор не могли понять, кто же их цель. Поднять руки означало бы тотчас же разрешить все сомнения; Белнэп решил этого не делать.

Он мысленно проиграл геометрическую задачу. Двое оперативников. Трое вооруженных охранников. Еще один охранник в форме у входа, безоружный. С десяток посторонних, в основном посетителей, которые уже начинали замечать что-то неладное, хотя пока что дальше этого их знания не распространялись.

Белнэп расправил плечи и положил руки на бедра. Это была воинственная поза, однако в ней не было ничего угрожающего: его руки были пустыми, без оружия, не сжатыми в кулаки. Ноги он расставил на ширине плеч. Эта поза означала: «командую я». Полицейских учат принимать ее, чтобы одним своим видом подавлять нарушителя.

Разумеется, это была ложь. У Белнэпа не было никакой власти. Как следствие, его поза, не будучи угрожающей, лишь сбивала с толку. Сторонние наблюдатели – в том числе трое охранников – видели не преступника, которого задерживают служители закона. Они видели человека в форме, отдававшего приказ оперативнику в коричневом пиджаке. Эта картина противоречила логике, и одно это уже помешает им уверенно откликнуться на стремительно меняющуюся ситуацию – а именно это и требовалось Белнэпу.

Белнэп приблизился еще на один шаг к мужчине в коричневом костюме, глядя ему прямо в глаза, не обращая внимания на направленный на него пистолет. Он слышал шаги мускулистого рыжеволосого оперативника, который быстро сокращал расстояние, приближаясь к нему сзади. «Ошибка», – мысленно отметил Белнэп. Это означало, что все трое оказались на одной прямой и, гораздо важнее, что пистолет 357-го калибра, который рыжеволосый оперативник наверняка уже держал в руке, был совершенно бесполезен – по крайней мере, на какое-то время. Пуля с высокой начальной скоростью, направленная в Белнэпа, прошьет его насквозь и поразит оперативника в коричневом костюме. Белнэп понимал, что, по крайней мере, в течение нескольких секунд ему можно не бояться рыжеволосого. Белнэп сделал еще один шаг к мужчине в коричневом костюме, который, как он и предполагал, не двинулся с места: вооруженный человек не посмеет признать свою слабость, отступая. Теперь они находились в двух шагах друг от друга, а может быть, и ближе.

– Я сказал, в чем дело? – с язвительностью, от которой сейчас не было никакого толка, повторил Белнэп.

При этом он отклонил плечи назад, выдвинул бедра вперед, изображая высокомерное негодование. Дуло пистолета оперативника в коричневом костюме, крупнокалиберный «беретта-кугуар», вжалось Белнэпу в упругий живот. В обойме восемь патронов, понял Белнэп, потому что она на полдюйма выступала снизу из рукоятки. Оперативник мог выстрелить в него в любое мгновение. Но Белнэп не дал ему повода – к тому же девятимиллиметровая пуля, пройдя сквозь мягкие ткани живота, наверняка поразит его рыжеволосого напарника.

Быстро сжимающееся окошко относительной безопасности. Внезапно Белнэп согнулся пополам, со всей силы обрушив лоб в лицо своему противнику, ломая ему переносицу. Белнэп знал, что лишь тонкий, пористый слой краниальной кости отделяет носовые пазухи от головного мозга; сильнейший удар распространится через решетчатую кость и достигнет твердой мозговой оболочки.

– Стой, ни с места! – взревел рыжеволосый оперативник, видя, как его товарищ в коричневом костюме осел на пол. Белнэп услышал характерный щелчок затвора: в патронник был дослан патрон.

Следующие три-четыре секунды будут такими же решающими, как и предшествующие. Увидев на губах упавшего оперативника блестящую бесцветную жидкость, Белнэп понял, что это спинномозговая жидкость. Отныне никто больше не будет считать Белнэпа безобидным; оставаться дальше без оружия не имело смысла. Повалившись вперед, Белнэп растянулся на лежащем на полу человеке, словно поверженный невидимой силой, и выхватил из обмякших пальцев «беретту». Перекатываясь через бок, он вытащил из пистолета обойму и спрятал ее в карман. Когда Белнэп поднял взгляд на рыжеволосого культуриста, «беретта» уже была у него в руке.

Патовая ситуация: двое застыли друг напротив друга с оружием наготове. Белнэп одним плавным движением поднялся на ноги.

– Мексиканская дуэль, – сказал он.

Посетители в вестибюле испуганно притихли: последние шесть секунд ясно дали понять, что речь идет не о простом недоразумении. Повинуясь животному инстинкту, мужчины и женщины в страхе попятились назад или, наоборот, неподвижно застыли на месте.

– Предлагаю хорошенько подумать! – рявкнул оперативник.

Двенадцать секунд, тринадцать секунд, четырнадцать секунд.

Белнэп бросил взгляд на одного из охранников, находившихся перед ним.

– Задержите этого человека! – крикнул он.

Оперативники получили ориентировку на человека, которого нужно было задержать; охранникам же было лишь приказано оказывать всяческое содействие. Но кому? До тех пор пока в этом не будет полной ясности, их автоматическое оружие останется бесполезным.

– В чем-то ты прав, – обратился к оперативнику Белнэп. – Проверим, быстрая ли у тебя реакция. На, лови!

С этими словами он бросил «беретту» мускулистому оперативнику, который отреагировал именно так, как и ожидал Белнэп. Опустив правую руку с пистолетом, он левой поймал «беретту». Открылось окошко продолжительностью в полторы секунды. Подобно кобре, делающей бросок, Белнэп схватил второй пистолет за длинный ствол и выдернул его из руки оперативника. Теперь этот пистолет, «глок» калибра 357, оказался у него. В мгновение ока Белнэп спрятал пистолет в карман куртки, так, что его стало не видно, но из него можно было выстрелить.

Рыжеволосый оперативник недоуменно заморгал. Он неуверенно направил на Белнэпа «беретту». Белнэп отдал ему свое оружие, затем отнял его собственное: в этом не было смысла. У оперативника хватило ума ощутить тревогу.

Белнэп обратился к нему тихим, уверенным голосом:

– Слушай меня очень внимательно. В точности выполняй все мои распоряжения, и с тобой ничего не случится.

– Тебе что, нужны очки? – властно воскликнул оперативник, размахивая пистолетом. – Козел, не хочешь загадать предсмертное желание?

– А тебе не кажется, что «беретта» чересчур легкая? – одарил его мимолетной усмешкой Белнэп.

Красное лицо оперативника заметно побледнело.

– Теперь ты понял, что оказался в полной заднице, или ты еще ждешь монаршего уведомления? Если я сейчас нажму на спусковой крючок, кусочек свинца с визгом пройдет через твой живот. Ты видишь дуло, выступающее сквозь ткань, видишь, куда направлен пистолет. Так вот, полагаю, ты потратил много времени, работая над своим телом. А сейчас достаточно будет доли секунды недовольства с моей стороны, и ты проведешь в центре реабилитации два, а то и три года. Какие патроны ты заряжал в обойму сегодня утром? Готов поспорить, «гидрошок», эти мерзкие разрывные пули с полым наконечником? В любом случае, можешь представить себе, как одна из них пройдет через твое тело, разрывая внутренние органы и раздирая нервные окончания. – Белнэп говорил мягким, утешительным тоном. – Полагаю, ты хочешь сберечь свое тело в целости и сохранности. И у тебя есть такая возможность. – Он властно посмотрел своему противнику в глаза. – Выведи меня отсюда. Со стороны будет видно, что ты целишься мне в голову, а руки у меня скованы под одеждой наручниками, как у военнопленных. Сейчас ты крикнешь, громко, так, чтобы услышали все, что ты меня задержал, что я в твоих руках. После чего выведешь меня из здания, не отставая ни на шаг.

– Да ты просто спятил! – прорычал оперативник. Однако, что характерно, голос он не повысил.

– Хочешь совет? Если в этом «глоке» обычные пули с твердой оболочкой, получи одну в живот. Тебе назначат приличную пенсию, а если повезет, спинной мозг и важные нервные узлы останутся незадеты. Ну а если ты зарядил свой пистолет разрывными пулями с высоким останавливающим действием? – По молчанию оперативника Белнэп понял, что так оно и есть. – В таком случае весь остаток жизни ты будешь мучиться вопросом, почему не поступил благоразумно. Решай сейчас. Или решение за тебя приму я.

Рыжеволосый оперативник судорожно вздохнул.

– Я его взял! – крикнул он охранникам. – Я его задержал. Освободите дорогу! – Еще один глоток воздуха. Со стороны тошнотворный страх у него на лице читался как нетерпение. – Черт побери, я сказал: освободите дорогу!

Роль Белнэпа, в свою очередь, требовала от него выглядеть подавленным и сломленным. Далось это на удивление легко.

Пятачок перед зданием промелькнул расплывшимся пятном лиц. Звучали резкие слова команд. Белнэп шел, потупив взор, лишь изредка бросая взгляд на расставленные барьеры, на угрюмых охранников, державших его под прицелом автоматических винтовок.

Рыжеволосый оперативник играл свою роль безукоризненно, отчасти потому, что ему требовалось лишь изображать профессионала, каковым он и являлся. Все заняло очень мало времени. Меньше шестидесяти секунд. Когда рыжеволосый оперативник – Диллер, как кто-то его окликнул, – подвел Белнэпа к своей машине, все самое сложное осталось позади.

Следуя отрывистым распоряжениям, которые Белнэп отдавал ему с заднего сиденья, оперативник завел двигатель и рванул с места, прежде чем остальные охранники успели их догнать. Когда машина остановилась на светофоре на пересечении с Мериленд-авеню, Белнэп ударил его рукояткой пистолета в висок. После этого, выскочив из машины, быстро дошел до станции метро, расположенной в сотне футов. Скоро подоспеют остальные преследователи, но отрыва будет более чем достаточно. Белнэп знал, как исчезнуть. Спустившись в метро, он шагнул в тамбур между вагонами. Под ритмичные толчки состава, стараясь сохранить равновесие, он стащил с себя куртку и отбросил ее в тоннель. Затем с помощью острого перочинного ножа распорол форменные брюки, следя за тем, чтобы не разрезать ткань под ними и сохранить содержимое карманов.

Заходил в состав метро боец Национальной гвардии, достаточно распространенное зрелище в общественном транспорте. В соседний вагон вышел мужчина, одетый в зеленую футболку и нейлоновые спортивные брюки, – сторонник здорового образа жизни, зрелище еще более распространенное.

Пока поезд несся по подземным рельсам, Белнэп ощупал сложенный листок бумаги, спрятанный в правом кармане.

Генезис. «Что ж, бегать ты умеешь, – подумал он. – Посмотрим, умеешь ли ты прятаться».

Глава 25

«Ответь на звонок, – уже в который раз мысленно молил Белнэп. – Пожалуйста, ответь на звонок». Ниточка, связывавшая их, была очень тонкой. У Андреа был номер его сотового телефона, у него был номер ее телефона. Но Белнэп уже почти добрался до Филадельфии. Им нужно будет выбрать для встречи безопасное место. Отдел консульских операций не успокоится до тех пор, пока не задержит своего бывшего сотрудника.

«Ответь же наконец!»

Белнэп хотел сказать Андреа так много. Направляясь на север по автостраде номер 95, он мысленно постоянно возвращался к своему бегству из здания Харта. Он был на волосок от гибели. Его нисколько не удивило сообщение по радио про «отработку мер безопасности», проведенную в некоторых правительственных зданиях. «Посетители здания Сената были поражены, став случайными зрителями совместных учений, проведенных подразделениями Национальной гвардии и специальных служб, – радостным голосом заключил диктор, добавив со смехом: – Можно сказать, они были застигнуты врасплох». «Еще одна официальная ложь, одна из тысяч подобных, – весело подумал Белнэп, – с готовностью принятая и исторгнутая безвольной четвертой властью».

Свернув на стоянку, он нажал кнопку повтора, снова вызывая номер Андреа. Наконец равномерный электронный писк оборвался; послышался щелчок, обозначивший установление соединение.

– Андреа! – воскликнул Белнэп. – Я так беспокоился!

– Для беспокойства нет причин. – Ему ответил мужской, незнакомый голос.

Белнэпу показалось, он что проглотил кусок льда.

– Кто это?

– Мы присматриваем за Андреа. – Акцент неопределенный: не английский, не американский, но и не иностранный.

– Что вы с ней сделали, черт побери?

– Ничего. Пока что ничего.

Неужели снова! Нервные окончания пронзительно вопили.

Как им удалось ее отыскать? За ними никто не следил – Белнэп был в этом уверен. Не было даже попыток следить…

Потому что в этом не было необходимости.

У Белнэпа перед глазами мелькнул странный синяк на бедре у Андреа, твердая красная гематома, след от укола, и он выругал себя за то, что не придал этому значения. Похитители были слишком опытными, чтобы делать укол в таком месте, как бы ни сопротивлялась Андреа; к тому же для инъекции жидкости игла такого большого диаметра была им не нужна.

Объяснение должно было броситься ему в глаза. Похитители имплантировали что-то в подкожный слой. Скорее всего, микропередатчик. По сути дела, миниатюрный целеуказатель.

– Говори же! – взмолился Белнэп. – Что вам надо?

– Ты допустил оплошность. Генезис решил, что настала пора вмешаться. Ты начал ему мешать. Как и девчонка.

– Скажи, что она еще жива!

– Она еще жива. Но скоро будет жалеть об этом. Нам потребуется всего несколько дней, чтобы вытянуть из нее все, что ей известно.

На заднем плане прозвучал другой голос.

– Тодд! Тодд! – Женский голос, пронизанный ужасом.

Голос Андреа.

Внезапно крики оборвались.

– Если вы хоть пальцем ее тронете, помоги мне боже, – прорычал Белнэп, – я вас…

– Довольно пустых угроз. Ты никогда не найдешь Генезиса. Так что ты никогда не найдешь девчонку. Я предлагаю тебе отправиться в какое-нибудь тихое местечко и задуматься над собственным высокомерием. Например, к одному надгробию на берегу реки Анакостия. Вероятно, ты считаешь, что тебе просто не везет в любви. Но помните, мистер Белнэп: человек сам является творцом своего счастья.

– Кто вы такие? – Белнэпу казалось, у него в груди надули воздушный шарик. Ему стало больно дышать. – Что вам нужно?

Сухой, равнодушный смешок.

– Приучить ищейку слушаться хозяина.

– Что?

– Возможно, мы еще свяжемся с тобой, чтобы отдать новые распоряжения.

– Послушайте, – тяжело дыша, заговорил Белнэп. – Я вас обязательно разыщу. Я вас затравлю. И вам придется ответить за каждое свое действие. Помните об этом.

– Колченогая шавка снова тявкает пустые угрозы. Ты так ничего и не понял. Это мир Генезиса. И ты живешь в нем в таком, какой он есть. – Пауза. – По крайней мере, живешь сейчас.

С этими словами похититель Андреа окончил разговор.

Открыв глаза, Андреа уставилась в белое молоко. Голова у нее гудела. Во рту пересохло. Глаза слипались.

Где она?

Она видела перед собой лишь сплошное белое молоко. Прошло много времени, прежде чем белизна стала казаться не столько сказочным облаком, сколько поверхностью чего-то реального, твердого и неприступного. Где она?

Она находилась в Вашингтоне, вышла из дома, чтобы зайти в местное кафе, а затем… ну а сейчас? Андреа попыталась разобраться в том, что ее окружало.

Белый потолок со спрятанными в углублениях лампами дневного света, которые отбрасывали равномерное мертвенно-холодное сияние. Пол в четырех футах под кроватью – судя по всему, больничной койкой, на которой она крепко спала, одурманенная снотворным. Ей захотелось встать с кровати, но как это делается? Андреа старательно повторила в мыслях, после чего осуществила сложную последовательность движений, необходимых для совершения этого маневра: переместиться, повернуться набок, вытянуть ноги. Это действие, совершаемое ежедневно не задумываясь, теперь показалось ей деликатной процедурой, потребовавшей полной сосредоточенности. Андреа вспомнила, как в детстве брала уроки верховой езды, училась слезать с лошади, – и это легкое, непринужденное движение начиналось как полдюжины команд. У нее травмирован мозг? Скорее, остаточные последствия наркотика, не полностью выведенного из организма. Андреа чувствовала полное истощение. Ей хотелось отказаться от борьбы, признать себя побежденной.

Она никогда не признает себя побежденной.

Встав с кровати, Андреа опустилась на колени и исследовала пол. На ней была больничная сорочка с завязками на спине; босыми ногами она чувствовала половицы. Пол состоял из деревянных досок, но очень толстых, какими обшивают борт корабля, обработанных каким-то твердым белым покрытием. Андреа постучала по нему пяткой: тихий, глухой звук; судя по всему, под деревом бетонная стяжка. Она осмотрела стены. Похоже, они были из того же материала, покрытые тем же самым белым веществом. Это вещество напоминало эпоксидную краску, которая используется в судостроении и для покраски полов в заводских помещениях. Застывая, она образует плотную, твердую поверхность. Процарапать такую было бы непросто даже с помощью отвертки. А у Андреа в распоряжении были одни только ногти.

«Андреа, возьми себя в руки». Запертая дверь, петли снаружи, с маленьким окошком вверху, закрытым створкой. На потолке рядом с ней – еще один осветительный прибор, простой люминесцентный кружок, обеспечивающий то, что вся комната была залита равномерным светом. Мера безопасности или же метод психологического устрашения?

Куда ее отвезли?

Квадратное помещение имело размеры футов двадцать на двадцать. В маленькой нише размещалась мойка со старой чугунной эмалированной раковиной и шкафчиком из нержавеющей стали, какие Андреа видела в кино про тюрьму. Она изучила койку. Простая рама из металлических уголков. Ножки на колесиках, зафиксированных тормозами. Несколько отверстий, судя по всему, предназначенных для подвода трубочек для внутривенных вливаний. Значит, это действительно больничная койка.

Вдруг за дверью послышался шум: створка, закрывавшая узкое окошко, сдвинулась в сторону. В похожем на щель отверстии показались глаза мужчины. Андреа увидела, как дверь отворилась, увидела охранника, державшего ключ в замочной скважине, повернувшего рукоятку из нержавеющей стали, увидела за дверью простые стены коридора из красного кирпича. Она напомнила себе, что любая мелочь может оказаться важной.

Как только охранник отпустил подпружиненную рукоятку, та с металлическим стуком вернулась в горизонтальное положение. Андреа не слишком-то разбиралась в замках, но не вызывало сомнений, что этот представляет из себя устройство повышенной надежности: даже если заключенному и удастся каким-то образом отпереть замок изнутри отмычкой, дверь все равно не откроется без нажатия на рукоятку. Оба запора должны подвергнуться одновременному воздействию, преодолевающему давление пружин.

У охранника было бледное лицо с расплющенным носом, слабый подбородок с ямочкой и широко расставленные немигающие бледно-зеленые глаза, которые напомнили Андреа щуку. Одет он был в военную форму оливкового цвета, перепоясанную широким ремнем.

– Встать к дальней стене, – приказал охранник, держа руку на черном пластмассовом устройстве – по-видимому, шоковом пистолете. Его речь напоминала говор южанина, прожившего слишком долго на севере.

Подчинившись, Андреа отошла к стене напротив двери. Быстро заглянув под койку, охранник прошел в комнату и тщательно ее осмотрел.

– Ну хорошо, – наконец сказал он. – Отсюда вы все равно ни хрена не выберетесь, так что сделайте одолжение, не поднимайте ненужный шум и ничего не ломайте.

– Где я нахожусь? Кто вы такой? – Андреа заговорила впервые с тех пор, как очнулась от сна. Голос ее оказался более ровным и уверенным, чем она думала.

Охранник лишь молча покачал головой. Его взгляд наполнился насмешливым презрением.

– Я получу смену одежды?

– С этим, наверное, никаких проблем не будет, – сказал охранник. Значит, командует не он; есть и другие, чьи приказы он выполняет. – Хотя, на самом деле, зачем?

– Вы хотите сказать, что через день-два все равно меня отпустите? – Андреа попыталась разглядеть время у него на часах.

– Разумеется. Вы покинете это место. Так или иначе. – Охранник ухмыльнулся. – Так что, мэм, советую вам помириться с господом богом.

– Пожалуйста, – сказала она, – скажите, как вас зовут. – Если ей удастся установить с охранником хоть какой-нибудь контакт, не исключено, что она сможет что-то выведать у него или хотя бы заставить его смотреть на нее не как на бездушную вещь.

– Мэм, мы не в клубе знакомств, – отрезал охранник, уставившись на Андреа своими щучьими глазками. – Это я уж вам, так и быть, открою.

Усевшись на койку, Андреа стиснула рукой одеяло.

– Вы уж извините за качество постельного белья, – ухмыльнулся охранник. – Прочный нейлон, внешние швы отделаны толстым кантом, – такое белье называется «бельем для самоубийц». Но у нас под рукой больше ничего не оказалось.

– Откуда вы? Я хочу сказать, где вы родились? – Еще одна попытка. Андреа не собиралась сдаваться без боя.

На лице охранника медленно расплылась усмешка.

– Я понимаю, к чему вы клоните. Пусть я родом с Юга, но это вовсе не означает, что я тупой. Один из нас через пару часов вернется со жратвой.

– Пожалуйста…

– А теперь заткни свою пасть. – Улыбнувшись с притворной учтивостью, охранник снял кепку. – Мэм, один лишь профессионализм останавливает меня от того, чтобы оттрахать тебя до полусмерти, а может быть, и чуточку дальше. – Он снова надел кепку. – Всего хорошего, мэм.

Он направился к выходу.

– И сколько же у вас времени? – окликнула его Андреа.

– На самом деле вы хотите узнать, сколько времени у вас, не так ли? – ответил охранник. – Совсем немного.

Стараясь говорить как можно жизнерадостней, Белнэп позвонил приятелю Андреа Уолтеру Саксу, с которым она работала в паевом инвестиционном фонде. Главным было не напугать компьютерного гения. Андреа ему доверяла. Белнэп также был вынужден ему довериться.

Белнэп согласился встретиться с Саксом там, где предложил тот, – как оказалось, это была экологическая вегетарианская столовая в Гринвич-Вилледже, штат Коннектикут. Судя по скудному количеству посетителей, обслуживание здесь оставляло желать лучшего. Устроившись в дальнем углу зала, Белнэп стал ждать мужчину в зеленом льняном пиджаке.

Наконец он увидел, как в столовую вошел высокий мужчина с вытянутым угловатым лицом. Его чуть тронутые сединой волосы были на висках коротко острижены, открывая белесую кожу. У Сакса была впалая грудь и туловище, казавшееся слишком маленьким по сравнению с остальным телом. Белнэп помахал ему рукой, и он подсел к нему за столик, на стул напротив. Глаза у Сакса были красные и остекленевшие, словно он накурился марихуаны, хотя «травкой» от него не пахло.

– Я Уолт, – представился он.

– Тодд, – сказал Белнэп.

– Итак, – начал Уолтер Сакс, сплетая пальцы, – продолжение игры в шпионов. Неожиданная встреча с незнакомым человеком. Кстати, а что с Андреа?

– С ней все замечательно. Я обратился к вам, поскольку знаю, что она вам в значительной степени доверяет.

Подошедшая официантка поставила поднос.

– Это вам от нашего заведения, – сказала она. – Фирменное блюдо. Булочки с начинкой из плодов рожкового дерева.

– А что такое рожковое дерево? – обратился к Белнэпу Сакс. Быть может, он хотел растопить лед.

– Не могу сказать, – ответил Белнэп, сдерживая нетерпение.

Уолтер перевел взгляд на официантку.

– Знаете, я всегда хотел узнать, что такое рожковое дерево?

Та, одетая в футболку из небеленой хлопчатобумажной ткани и мешковатые брюки из грубого льна, радостно улыбнулась.

– На самом деле используется кора рожкового дерева. Она не содержит жиров, богата растительной клетчаткой, не вызывает аллергии, содержит большое количество белков и не содержит щавелевой кислоты. А на вкус ее не отличить от шоколада.

– Нет, неправда, – недоверчиво посмотрел на нее Сакс.

– Ну, что-то общее есть. Многие предпочитают кору рожкового дерева настоящему шоколаду.

– Назовите хотя бы одного.

– Говорят, это самое полезное для здоровья вещество, созданное природой.

– Кто это говорит?

– Так говорят, и остановимся на этом, хорошо? – Улыбка словно застыла у официантки на лице.

Сакс постучал пальцем по одному из лозунгов, напечатанных курсивом на карточке с меню.

– Вот здесь написано: «Спрашивать – значит расти».

– Дайте ему чашку успокоительной «кава-кавы», – сказал Белнэп. У него в груди росло чувство отчаяния и паники, но ему ни в коем случае нельзя было пугать компьютерщика, настраивать его против себя.

– На самом деле я лучше выпью «напиток безмятежности». – Сакс потеребил мочку уха, в которой когда-то висела серьга, но теперь оставался лишь маленький шрам.

– И мне того же самого, – попросил официантку Белнэп.

– Итак, где Андреа? – повторил Уолтер. – Надеюсь, вы обратились ко мне не потому, что у вас в компьютере полетел жесткий диск.

– Вы говорили кому-нибудь, куда направляетесь, – о том, что вы встречаетесь со мной? – спросил Белнэп.

– Инструкции на этот счет были самые четкие, дружище Тодд.

– То есть ваш ответ «нет»?

– Мой ответ «нет». Состояние логического вентиля: открыт.

Достав из нагрудного кармана сложенный листок бумаги, полученный от сенатора Керка, Белнэп, не сказав ни слова, протянул его Саксу.

Не разворачивая листок, компьютерный гений потряс им в воздухе.

– Чума! – воскликнул он. – Вы тайком стибрили это, засунув себе в задницу, да?

Убийственный взгляд, брошенный на него Белнэпом, отскочил, как от стены горох.

– Вижу, мы напрасно теряем время, – сказал оперативник. – Прошу прощения за беспокойство. – Помолчав, он добавил: – Просто дело это… неотложное.

Развернув листок, компьютерщик взглянул на него и произнес торжественным тоном:

– Угощайтесь булочкой с корой рожкового дерева.

– Это сообщение получено по электронной почте. Код источника вам что-нибудь говорит?

– У меня есть теория относительно того, что булочки с корой рожкового дерева не любит никто, – продолжал Сакс. – Хотя, не исключено, я делаю чересчур поспешные выводы. Не надо забывать о еще не родившихся поколениях.

– Уолт, пожалуйста, не отвлекайтесь. Это тупик, да?

Компьютерщик фыркнул.

– Как бы выразиться получше? Это глухая стена в конце тупика, находящегося в слепом мешке, который засунут еще в один тупик. – Достав механический карандаш, он обвел последовательность цифр. – Тупиковее тупиков не бывает. Вы знаете, что такое анонимный сервер?

– Только в самых общих чертах. Широкими мазками. Быть может, вы могли бы рассказать больше.

Уолтер долго молча смотрел на него.

– Электронная почта во многом похожа на почту обычную. Письмо переходит из одного почтового отделения в другое, быть может, попадает в большой сортировочный центр, затем отправляется в почтовое отделение получателя. В среднем одно сообщение делает по пути от отправителя к адресату от пятнадцати до двадцати остановок. И всюду, куда оно попадает, оно оставляет частицу себя, словно хлебные крошки, и, в свою очередь, получает код, подобный штемпелю визы, говорящий о том, что письмо здесь было. Скажем, вы находитесь в Копенгагене и через сеть Эй-Ти-энд-Ти хотите отправить сообщение в Стокгольм. Ваше электронное письмо скачет туда и сюда и в какой-то момент, возможно, проходит через Шомберг, штат Иллинойс, и только потом попадает в другие сети и в конце концов оказывается на компьютере вашего друга в Швеции. Что занимает всего несколько секунд.

– Получается, это очень сложный процесс, – заметил Белнэп.

– На самом деле это я еще упрощаю. Потому что одно сообщение пересылается не как единое целое. Система раздирает его на части – на множество маленьких пакетиков, потому что для того, чтобы носиться по сплетению труб, все они должны иметь определенные размеры. Помните, ежедневно система переправляет миллиарды сообщений. Так вот, каждому пакетику присваивается особый идентификационный номер, чтобы на приемном конце их можно было снова сшить вместе. Далее, подавляющему большинству людей неинтересно видеть все эти заголовки, поэтому программы работы с электронной почтой, как правило, их не выводят. Но они поступают вместе с сообщением. Для того чтобы их увидеть, нужна программа просмотра исходных кодов. И тогда для каждого сообщения можно будет получить его подробный маршрут.

– Насколько хорошо защищена эта система?

– При использовании стандартного провайдера Интернета? Хакеры любят шутить, что за аббревиатурой СПИ скрывается «система подсматривания интернета». Это наименее защищенный вид связи из всех, когда-либо существовавших: без шифрования каждое сообщение, отправленное по электронной почте, можно считать почтовой открыткой. Вы за мной следите? – Разговаривая, Уолтер разломал булочку на куски, затем принялся крошить куски на еще более мелкие кусочки. – Кроме того, не надо забывать про тот факт, что каждый компьютер имеет свою неповторимую цифровую подпись, идентификационный номер базовой системы ввода-вывода БИОС, точно так же, как у каждой машины есть единственный в своем роде VIN, идентификационный номер транспортного средства. Поэтому установление адреса интернет-провайдера – это еще только начало. Существует множество поисковых программ, которые автоматически просматривают потоки информации, высматривая в них определенные последовательности знаков. Широкой общественности неизвестно о большинстве технологий поиска и выявления, которые применяются правительственными ведомствами, ну а версии, работающие в частном секторе, многократно мощнее. Я имею в виду, если человек крутой программист, на кого он будет работать – на Агентство национальной безопасности,[78] за зарплату, исчисляющуюся пятизначной цифрой в год? Ну пожа-алуйста! Когда повсюду рыщут вербовщики из «Майкрософта» и «Оракл», разъезжающие на «Порше» и предлагающие большие бабки, пакеты акций и бесплатный капучино.

– Но вы только что говорили о системной безопасности…

– Да, есть поисковые программы. Понимаете, если копнуть поглубже, все системы электронной почты работают одинаково. Сообщения передаются в соответствии с алгоритмом СМТП, а серверы управляются ПОП – протоколом отделения почты. Однако лучшие анонимные серверы подобны шапке-невидимке.

– Шапке-невидимке, – повторил Белнэп. – На самом деле речь идет о некой фирме, которая автоматически отрезает от сообщений заголовки и отсылает их дальше, я правильно понял?

– Не-ет, это только одна сторона дела. – Решительное покачивание головой. – Одним простым обрезанием проблему не решить. Потому что в этом случае «Большой брат»[79] сможет просто отслеживать поток входящей информации. А если все свести к простому шифрованию – что ж, в этом АНБ хоть что-то смыслит, ведь так? Поэтому эффективный анонимный сервер должен иметь в своем распоряжении целую сеть. Пользователь отправляет сообщение с помощью какой-нибудь программы вроде «Миксмастер», которая его потрошит и пересылает несколькими порциями с задержками во времени. Скажем, все гласные буквы отсылаются через семь секунд после того, как отправлены согласные, так что они прибудут различными пачками. После этого отправляется другое сообщение с инструкциями по обратному преобразованию. В этом случае следить за входящим потоком становится невозможно. Второй вопрос: а как обеспечить функцию ответа? Оторвать заголовок нетрудно, это все равно что замазать на конверте обратный адрес. А вот сохранить обратный путь, при этом сделав так, чтобы больше никто не мог его обнаружить, – это уже искусство.

– И анонимные серверы способны это делать?

– Ну, вот этот способен, – подтвердил Сакс. В его голосе прозвучало восхищение профессионала. Он постучал пальцем по последней группе цифр. – Это сообщение было переправлено через «Привекс», один из лучших в данном ремесле. Несколько лет назад один русский компьютерщик основал его на Доминике. Это Малые Антильские острова, Карибское море.

– Я знаю, где находится Доминика, – натянуто промолвил Белнэп. – Настоящий рай для тех, кто не хочет платить налоги.

– Который к тому же обслуживается большим жирным оптоволоконным кабелем, проложенным по дну океана. Серверов там тьма. Конечно, меньше, чем у нас здесь, но в Соединенных Штатах анонимный сервер найти нереально. Никто не хочет связываться с нашими жесткими законами.

– Так как же проследить это сообщение? – спросил Белнэп.

– Я же только что объяснил, – обиженно сказал Сакс. – Проследить его нельзя. Невозможно. На пути огромный шлагбаум с надписью «Привекс». «Привекс» прячет адрес отправителя за своим адресом. Дальше дороги нет. Вход категорически воспрещен.

– О, ну не надо, Уолт. Андреа рассказывала о ваших талантах, – произнес Белнэп тоном, каким уговаривают капризного ребенка. – Не сомневаюсь, вы сможете что-нибудь придумать.

– Вы так и не сказали мне, где она. – В голосе Сакса прозвучало беспокойство.

Белнэп подался вперед.

– Вы как раз собирались объяснить, каким образом собираетесь взломать «Привекс».

– Вы хотите услышать от меня, что феи существуют, а Санта-Клаус в рождественскую ночь шерудит в камине? Я бы с радостью вам это сказал. Возможно, это правда. То есть я очень сильно в этом сомневаюсь, но полной, абсолютной, всегалактической уверенности у меня нет. На свете мало того, в чем я полностью, абсолютно, всегалактически уверен. Однако в данном случае это именно так. «Привекс» обрабатывает многие миллионы сообщений. И пока что еще никому не удалось пробить его систему защиты. Никому. Ни одного раза. Если бы такое произошло, об этом сразу стало бы известно. А ведь над этим бились лучшие умы. Они запускали мудреные статистические программы, следящие за входящими и исходящими потоками, запускали навороченные алгоритмы. Так что забудьте об этом. «Привекс» следит за тем, чтобы каждое сообщение было расщеплено и перемешано, став статистически неотличимым от всех остальных. Этот сервер применяет программируемую ротацию адресов, выделенные линии, алгоритмы шифрования. Я хочу сказать, его услугами пользуются правительственные ведомства, черт побери! Это не шутки.

Белнэп молчал. Ему было не по силам следить за деталями рассуждений Сакса. Однако где-то в подсознании у него забрезжила мысль, подобная светящейся рыбке, скрывающейся в глубоководной пещере.

– Вы сказали, «Привекс» находится на Доминике.

– Да, собственно сервер.

– И вскрыть его невозможно.

– Абсолютно.

– Замечательно, – после долгой паузы сказал Белнэп. – В таком случае мы его взломаем.

– Вы меня совсем не слушаете. Я же только что вам объяснил, что его нельзя ни вскрыть, ни взломать. Никаких свободных концов. Еще никто и никогда не вскрывал абонентов «Привекса». Это самая настоящая виртуальная крепость.

– Вот почему нам нужно проникнуть в нее.

– Как я уже сказал…

– Я имею в виду физически. Попасть в это заведение.

– Физически… – Сакс озадаченно умолк. – Я вас не совсем понимаю.

Белнэп нисколько не удивился. Они с Уолтером Саксом обитали в диаметрально противоположных мирах. Белнэп жил в мире реальных вещей, реальных людей, реальных объектов; Сакс обосновался в водовороте электронных процессов, потоков нулей и единиц: это был мир виртуальных действий, виртуальных объектов. Для того чтобы найти Андреа Банкрофт, им было нужно объединить свои усилия.

– Возможно, «Привекс» действительно является виртуальной крепостью, – сказал оперативник. – В том же смысле, в каком кора рожкового дерева является виртуальным шоколадом. Но где-то на Доминике есть бункер, в котором крутится множество магнитных дисков, правильно?

– Ну да, естественно.

– Вот и хорошо.

– Но, знаете ли, эти люди вряд ли оставят входную дверь открытой и позволят посторонним заглядывать к ним без приглашения.

– А вам когда-нибудь приходилось слышать о незаконном проникновении?

– Ну да, конечно. Этим и занимаются хакеры. Они перелезают через стены, вскрывают виртуальные замки, отсасывают коды доступа и устанавливают системы цифрового наблюдения. Это происходит в каждом интернет-кафе.

– Не стройте из себя дурачка. – Белнэп с огромным трудом сдержался, чтобы не хлопнуть ладонью по крышке шатающегося столика.

– Если учесть, что я окончил Массачусетский технологический первым на курсе и до сих пор работаю простым техником в инвестиционном фонде, многие скажут, что я и есть самый настоящий дурачок! – презрительно фыркнул Сакс.

– Предположим, кто-то переправит вас прямиком на этот остров, в само здание «Привекса». Там где-нибудь на серверах, в архивах данных должна быть копия этого сообщения, со всеми заголовками и префиксами?

– Все зависит от того, когда оно было отправлено, – сказал Сакс. – Как правило, все файлы, имеющие возраст больше семидесяти двух часов, автоматически уничтожаются. Трое суток – это окно для ответа. В течение такого интервала сервер обязан хранить копию оригинала, для того чтобы обрабатывать ответы. Вероятно, устройство хранения имеет размер в многие терабайты.

Белнэп откинулся на спинку стула.

– Знаешь что, Уолт? Что-то ты выглядишь слишком бледным. Тебе не помешало бы немного солнца. Наверное, ты слишком много времени проводишь за компьютерными играми. Такими, где за каждого убитого врага дают дополнительную жизнь.

– Если постоянно не практиковаться, результата не будет, – подтвердил Уолт.

– Солнечные Карибы зовут тебя, – сказал Белнэп.

– Да вы с ума сошли, – воскликнул Сакс, – если хотя бы на минуту вообразили, что я ввяжусь в такое! Как вы думаете, сколько внутренних и международных законов придется при этом нарушить? Да вы собьетесь, считая такие огромные числа!

– А разве ты не хочешь, чтобы у тебя появилась возможность рассказать своим внукам что-нибудь особенное? – хитро улыбнулся Белнэп. Ему были хорошо знакомы такие люди, как Уолтер Сакс; он понимал, что возражения компьютерщика адресованы в первую очередь самому себе. – Готов поспорить, тебя на работе уже ждет список испорченных файлов. Опусти голову, Уолт, и, может быть, скоро твоя фирма в знак благодарности включит тебя в бесплатную стоматологическую программу. Зачем спасать мир, когда можно будет бесплатно вылечить зубы?

– Готов поспорить, на Доминику даже рейсов прямых нет. – Уолт осекся. – Да что говорить об этом? Это просто безумие. Мне в моей жизни такого не надо. – Уставившись на последнюю уцелевшую серо-бурую булочку, забытую на глиняной тарелке, он ткнул пальцем в раскрошившиеся останки другой. – А это будет… опасно?

– Уолт, будь со мной откровенен, – сказал оперативник. – Ты хочешь услышать от меня «нет» или «да»?

– Не важно, что вы ответите, – упрямо произнес компьютерный гений, – потому что я на это не соглашусь. Я даже думать об этом не буду.

– А жаль. Потому что мне очень нужно найти человека, отправившего это сообщение.

– Это еще почему?

– По многим причинам. – Пристально посмотрев на компьютерщика, Белнэп принял решение. – И вот одна из них, – продолжал он, стараясь сохранить голос спокойным. – Я солгал, сказав, что с Андреа все в порядке.

– Что вы хотите этим сказать?

– У нее серьезные неприятности. Ее похитили. И, вероятно, это единственный способ ее вернуть. – Это признание или навсегда отпугнет Сакса, или обеспечит полную его поддержку. «Брось кости, или ты не в игре».

– О господи… – Искреннее беспокойство сражалось со страхом и инстинктом самосохранения. И без того покрасневшие глаза Сакса стали еще более красными. – Значит, все это не шутки.

– Уолт, – сказал Белнэп, – тебе нужно сделать выбор. Я могу сказать только то, что ты нужен Андреа.

– Итак, расклад у нас следующий, да? Вы распутываете весь этот клубок, возвращаете Андреа, и все заканчивается благополучно? – Он взял дрожащими пальцами булочку, но тотчас же положил ее обратно на тарелку.

– Все зависит от тебя, – сказал Белнэп. – Ты в игре?

Заведение Роланда Макгрудера на пятом этаже здания на Сорок четвертой западной улице – в свое время этот район Нью-Йорка именовался «Адской кухней», пока наконец агентства недвижимости не решили, что в названии «Клинтон», когда дело доходит до продажи квартир, есть свои преимущества, – оказалось неприбранным и заваленным всяким хламом, словно из уважения к тесной каморке за сценой, где он творил свои театральные чудеса. Как нередко извинялся перед друзьями Макгрудер, в конце концов, он ведь не постановщик декораций.

Самое почетное место занимал медальон премии «Тони»[80] за лучший грим в театральной постановке. Рядом на специальном столике стояла подписанная фотография блистательной Норы Норвуд по прозвищу Сногсшибательная, самого выдающегося человека, на взгляд Роланда, после Этель Мерман.[81] «Моему дорогому Роланду, – вывела Норвуд своим круглым почерком с завитушками, – который помогает мне выглядеть так, как я себя чувствую. Бесконечная тебе благодарность!» Еще одна фотография Элейн Стритч[82] с таким же экспансивным автографом. Это было неписаным правилом актеров старой школы: будь в хороших отношениях с гримером, и на сцене ты всегда будешь выглядеть великолепно. Однако многие молодые дивы были просто невыносимы: надменные, холодные, даже грубые, они обращались с Роландом как с уборщиком, вооруженным с метлой. Именно поэтому он перестал работать в кино.

Как поется в одной старой песенке, нет других таких людей, как актеры. Однако Роланд работал и с другими людьми, которые вовсе не были актерами. Эти люди не оставляли своих фотографий с автографами. Наоборот, они заставляли Роланда подписывать договоры о неразглашении, пугающие самыми страшными последствиями. Но у них были другие средства выразить свою признательность, и в первую очередь щедрыми выплатами, непомерно высокими за то небольшое время, которое они у него отнимали. Началось все много лет назад, когда Роланда попросили дать несколько уроков мастерства грима сотрудникам разведслужб, объяснив им основы искусства перевоплощения. Хотя Роланд умел держать язык за зубами, его имя быстро распространилось среди разведывательных ведомств. С тех пор время от времени к нему заявлялся неожиданный клиент со странными просьбами, подкрепленными пухлым конвертом с наличными. Среди этих людей даже встречались отошедшие от дел.

Как, например, этот тип, которому Роланд помогал сейчас. Шесть футов роста, правильные черты лица, серые глаза. На профессиональный взгляд Роланда, чистый лист бумаги.

– С помощью воска и накладок можно будет увеличить верхние десны и задрать верхнюю губу, – объяснил Роланд. – Конечно, жалко так уродовать такого симпатичного мужчину, как вы. Но лицо при этом изменится до неузнаваемости. Как насчет голубых глаз?

Посетитель показал ему паспорт на имя Генри Джайлса, в котором было указано, что у обладателя паспорта глаза карие.

– Будем во всем придерживаться сценария, – объяснил он.

– Что ж, значит, глаза будут карими. Без проблем. Могу нанести вокруг глаз тонкий слой потрескавшегося латекса – выглядит естественно, но определенно здорово старит. Еще можно будет поработать над уголками губ. Быть может, чуть увеличить нос. Но надо знать меру, не переусердствовать. Вы ведь не хотите, чтобы окружающие восторгались работой вашего гримера, я прав?

– Я хочу, чтобы никто не задерживал на мне взгляд, – подтвердил посетитель.

– Добиться этого будет проще, если вы станете избегать прямого солнечного света, – предостерег Роланд. – Очень трудно создать такие накладки на кожу, которые выглядели бы одинаково естественно в различном освещении. – Он еще раз внимательно осмотрел лицо клиента. – Я также собираюсь немного изменить вам прикус. Наложить стоматологический цемент очень просто, но только не ждите, что им можно будет грызть орехи. И еще вам придется следить за собой во время разговора.

– Всегда слежу.

– В вашем ремесле, полагаю, без этого никак не обойтись.

Посетитель подмигнул.

– Вы отличный парень, Макгрудер. Я вам очень признателен, и уже не в первый раз.

– Вы очень любезны. Но не надо слов благодарности. Я просто делаю то, за что мне платят. – Роланд радостно улыбнулся. – Кажется, говорят, что счастье – это когда делаешь то, что хочешь. Или когда хочешь делать то, что должен? Я никогда не мог это запомнить. Как, впрочем, и вообще что бы то ни было. – Он положил в микроволновую печь два кусочка стоматологического цемента. – Еще немного, и все будет закончено, – заверил он клиента.

– Я ценю ваши старания.

– Как я уже сказал, я делаю то, за что мне платят.

Час спустя после ухода посетителя Макгрудер приготовил себе коктейль из водки с клюквой и сделал еще кое-что такое, за что ему платили. Он набрал номер, и где-то в Вашингтоне зазвонил телефон. Роланд узнал голос ответившего.

– Вы просили меня известить вас, если наш человек ко мне заглянет, верно? – Роланд отпил большой глоток коктейля. – Так вот, представьте себе, я только что закончил с ним работать. Итак, что вы хотите знать?

Глава 26

Скрежет отодвигаемого запора. Тот же самый охранник, положивший одну руку на рукоятку, другой рукой поворачивая ключ в замочной скважине, распахнул массивную дверь на петлях. Не дожидаясь приказания, Андреа Банкрофт отошла к дальней стене. Однако на этот раз охранник пришел не один. Следом за ним шагнул другой мужчина, старше, выше ростом, более худощавый. Они вполголоса обменялись друг с другом несколькими словами, и охранник, выйдя, расположился за дверью.

Высокий мужчина, приблизившись к Андреа, окинул ее оценивающим взглядом. Молодая женщина отметила, что в его движениях, несмотря на внушительный рост, сквозит кошачья гибкость. Мужчина был элегантный, в чем-то даже слишком; его серо-зеленые глаза, казалось, сверлили Андреа насквозь.

– В архиве в Розендейле убиты двое! – рявкнул он. – Вы там были. Что там произошло?

– По-моему, вы сами все знаете, – ответила Андреа.

– Что вы с ними сделали? – Его голос, хотя и громкий, оставался бесстрастным; теперь мужчина уже не смотрел на нее. – Мы хотим знать ответ.

– Скажите, где я нахожусь, – с вызовом произнесла Андреа. – Черт побери…

Высокорослый мужчина обвел взглядом стены камеры, словно ища что-то.

– Зачем вы летали на Кипр? – спросил он. Однако вопрос, казалось, был обращен не к молодой женщине. – Хранить молчание нет смысла. – Внезапно он откинул одеяло, ощупывая плотную ткань на внешних швах.

– Какого черта вы…

Мужчина обернулся к ней. Теперь у него на лице была написана тревога. Он поднес к губам палец, подавая отчаянный сигнал.

– Если вы не согласитесь помочь этим людям, – снова заговорил он, не глядя Андреа в лицо, – у них не будет никаких причин сохранять вам жизнь. Они не отличаются особым терпением. Решайте сами, что для вас лучше. Лично я советую вам ответить на все вопросы.

Значит, он обращается вовсе не к ней. Он говорит для каких-то невидимых слушателей.

Длинные пальцы мужчины внезапно выдернули проводок, мастерски спрятанный в шов. Несколькими умелыми движениями он вытащил почти ярд тонкой серебристой проволоки. В конце находилось маленькое шарообразное устройство, спрятанное в углу одеяла.

– Замечательно, – просиял мужчина. – А теперь садитесь и говорите. Я сразу же пойму, если вы будете лгать. Видите ли, мне о вас известно почти все.

Он с силой стиснул черный пластмассовый шарик, и послышался треск.

Повернувшись к Андреа, мужчина заговорил тихо и быстро:

– Времени у нас мало. Когда запись прекратится, решат, что произошел сбой. Но есть вероятность, что кто-нибудь догадается обо всем раньше.

– Кто вы такой?

Мужчина посмотрел ей в глаза. У него на лице застыл страх.

– Пленник, как и вы.

– Я ничего не понимаю.

– Я обещал, что смогу вытащить из вас все. Сказал, что мне известны все ваши слабые места и я смогу ими воспользоваться. Только поэтому нас и свели вместе.

– Но почему…

– Вероятно, все дело в том, кто такая вы и кто такой я. У нас с вами есть кое-что общее. – Он затравленно оглянулся вокруг. – Понимаете, я друг Тодда.

Андреа широко раскрыла глаза.

– О господи, вы – Джаред Райнхарт.

Вашингтон

Уилл Гаррисон, сидевший у себя в кабинете, пришел в бешенство. Предупреждение появилось на экране его компьютера, полученное из родственного ведомства и мгновенно переданное по локальной сети ОКО. Подтверждение пришло быстро. Фамилия, полученная от осведомителя в Нью-Йорке, была добавлена в контрольные списки ФУГА, и вот теперь поступил сигнал. Некий Генри Джайлс зашевелился.

«Готов поспорить, дружище Тодд, ты не ожидал, что на этот раз мы выйдем на тебя так быстро».

Однако когда Гаррисон сообщил эту новость Гарету Дракеру, тот отнесся к ней совершенно без энтузиазма. Его глаза за прямоугольными стеклами очков без оправы беспокойно забегали. Начальник оперативного отдела стоял лицом к жалюзи, вырисовываясь щуплым силуэтом на фоне лучей клонящегося к горизонту солнца, и, похоже, старательно избегал встретиться взглядом с Гаррисоном.

– Уилл, надвигается настоящий потоп дерьма, – объяснил Дракер, шумно втянув носом воздух. – И я даже не могу сказать, чье это дерьмо.

– Проклятие, тем более в такой момент мы не можем облажаться! – взорвался Гаррисон. – Нам нужно нанести удар, и немедленно!

– Все дело в этой долбаной комиссии Керка, – вздохнул Дракер. – Мне и так уже прижали яйца по поводу шумихи в здании Харта. Уилл, иногда лучше не высовываться, а забиться в щель и молчать в тряпочку. Мое политическое чутье подсказывает, что, если мы провалим еще одну операцию, отвечать за это нам придется на протяжении двенадцати последующих месяцев.

– Значит, ты не собираешься посылать группу «изъятия»?

– Я должен подумать. Окшотт говорит, что ребята Керка прониклись теплыми чувствами к нашему изгою. Ходят слухи, что он был принят на высшем уровне, а у Окшотта хорошие связи с парнями с Капитолийского холма. Если хочешь, поговори с ним сам.

– Пошел Окшотт к такой-то матери! – бушевал Гаррисон. – При чем тут комиссия Керка? Кастор их чем-то прижал? Или притворился большой шишкой, у которой в загашнике целая прорва компромата?

Начальник оперативного отдела поджал губы.

– Не знаю. Но, предположим, Белнэп убедил этих треклятых следователей, что у него действительно что-то есть. И вот появляемся мы и хватаем его за задницу. Как это будет выглядеть со стороны?

– Как это будет выглядеть со стороны? А как будет выглядеть со стороны, если мы позволим этому сорвавшемуся с цепи псу и дальше сеять хаос? Он стал опасен, и ты понимаешь это не хуже меня. Ты читал отчет о том, что произошло в Ларнаке. Ублюдок зверски расправился с видным бизнесменом, к чьим конфиденциальным услугам мы не раз прибегали. Белнэп стал неуправляемым, он одержим бешенством и манией преследования – он представляет угрозу для окружающих. Не забудь, Рут Роббинс была убита всего четыре дня назад, черт побери!

– Наши следователи утверждают, что Кастор тут ни при чем. Рут пала от пули снайпера, а Белнэп не снайпер. Да и в Ларнаке все гораздо сложнее, чем мы думали. А тем временем возникли весьма любопытные вопросы относительно Поллукса. Возможно, нас здесь ждут сюрпризы. Похоже, в этой истории жизни полно черных дыр, и мы понятия не имеем, что в них. Но мне почему-то кажется, что речь идет не о простой паре шаров для гольфа.

– Проклятие! Эти шавки так и норовят сбиться со следа. Гоняются за навозом деревянных лошадок с карусели. Я сыт по горло этим долбаным культом Кастора. Юнцы, у которых вместо мозгов дерьмо, отказываются видеть то, что у них перед глазами, и пытаются придумать какое-то свое объяснение. Вроде этого малыша Гомса. Его нужно вышвырнуть отсюда ко всем чертям или отправить в долбаную Молдавию!

– Ты имеешь в виду младшего аналитика Гомса? Да, он действительно задавал кое-какие вопросы. Но не он один. Поверь мне, тут что-то нечисто. Тут что-то не в порядке.

– Вот с этим я не спорю. Тут что-то не в порядке.

«И так будет до тех пор, пока я сам этим не займусь!»

Несколько успокоившись, Гаррисон прошел до конца коридора и, приоткрыв дверь, заглянул в кабинет одного из заместителей начальника оперативного отдела.

Коренастый темноволосый мужчина с некрасивым, одутловатым лицом поднял взгляд. Его фамилия была О’Брайен; с самого начала своей работы в ОКО он пользовался покровительством Гаррисона. Письменный стол О’Брайена был заставлен семейными фотографиями в рамках; на подставке стоял карманный компьютер, принесенный на рабочее место в нарушение правил. В О’Брайене не было ничего приятного, ничего опрятного, но Гаррисон знал, что на него можно положиться.

– В чем дело, Уилл?

– Как ребятишки, Дэнни? – Гаррисон помолчал, вспоминая, как зовут детей О’Брайена. – Как Бет, Лейн? Все в порядке?

– У них все в порядке. Что случилось, Уилл?

– Мне нужно заказать самолет.

– Так закажи.

– Мне нужно, чтобы это сделал ты. Необходимо, чтобы все проходило по особой статье.

– То есть ты не хочешь ставить свою подпись под разрешением.

– Ты правильно понял.

О’Брайен сглотнул комок в горле.

– А у меня из-за этого не будет неприятностей?

– Ты слишком беспокоишься.

– Как говорят юристы, ответ не по существу.

– Знаешь, Дэнни, у нас нет времени играть в бирюльки. Операция уже идет.

– Это как-то связано с Кастором?

О’Брайен был туговат, но не глуп.

– Видишь ли, Дэнни, – спокойным тоном промолвил Гаррисон, – мы уже пробовали посылать группы, не так ли? На этот раз мы разыграем все по-другому. Один оперативник высшего класса, подобный одной прицельно выпущенной стреле.

– Кто? – спросил О’Брайен. – Кто будет пассажиром?

Пергаментные щеки Гаррисона растянулись в усмешке.

– Я.

Он вовсе не собирался кичиться собственной незаменимостью. После тщательного размышления Гаррисон пришел к выводу, что у него одного шансы схватить Белнэпа действительно гораздо выше. Опытному оперативнику значительно проще обнаружить группу из нескольких человек, кроме того, возможны проблемы с координацией действий. Вдобавок к этому Гаррисон вспомнил, как сам Белнэп однажды в одиночку задержал преступника, сознавая, что прибытие группы захвата, как он сам выразился, «спугнет зайца». Так что сейчас колебания Дракера только на пользу.

– Ты? – широко раскрыл глаза О’Брайен. – Уилл, можно задать тебе один вопрос? В свое время ты был легендарным оперативником – это всем известно. Но с тех пор прошло много лет, ты поднялся на самую вершину дерева. Неужели нельзя послать кого-нибудь другого? Пусть он сделает все, что необходимо. Я хочу сказать, за каким хреном нужна высокая должность, если она не дает возможности спокойно сидеть в своем кабинете?

Гаррисон презрительно фыркнул.

– Сам знаешь пословицу: если хочешь, чтобы дело было сделано правильно, лучше сделай его сам.

– Определенно, теперь такие, как ты, больше не рождаются, – покачал головой О’Брайен. – Что, впрочем, может быть, и к лучшему. Итак, ты отправляешься… с полным снаряжением?

Гаррисон кивнул.

– На месте что-нибудь нужно подготовить?

– Хороший солдат, Дэнни, все свое всегда носит с собой.

– Ты говоришь так, словно отправляешься на войну.

– Я отправляюсь побеждать, Дэнни.

Вчера в Вашингтоне они были близки, очень близки к цели, и если бы Гаррисон лично присутствовал на месте, все было бы завершено. Сукин сын Кастор хитер, но ему еще никогда не удавалось переиграть Гаррисона. Гаррисон проработал в этом ремесле так долго, что выучил все уловки, трюки и приемы, какие только когда-либо были изобретены. Таких, как Белнэп, не «изымают». Имея дело с таким клиентом, единственный способ убедиться наверняка, что он больше никогда ничего не натворит, это всадить ему пулю в голову. Написать «КОНЕЦ», а не «ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ». Повесть окончена, и возвращаться к ней не имеет смысла. Никаких продолжений и вторых серий. На войне как на войне.

– Куда?

– На Доминику. Это в пятидесяти километрах к югу от Гваделупы. Я должен быть в воздухе уже через час. Шевелись, малыш.

– И что такого на Доминике? – О'Брайен уже снял трубку телефона.

– Не знаю, – пробормотал Гаррисон, не столько отвечая ему, сколько разговаривая сам с собой. – Но могу предположить.

Джаред Райнхарт подсел к Андреа.

– Мне хотелось бы объяснить вам так много.

– Где мы находимся?

– Хотите узнать мое предположение? Заброшенный монастырь где-то в сельских районах штата Нью-Йорк. Место уединенное, тихое. Но достаточно близкое к Монреалю и Нью-Йорку.

– Я никак не могу избавиться от ощущения, что это кошмарный сон и я вот-вот проснусь.

– В чем-то вы действительно правы, – согласился Райнхарт. – Это действительно кошмар. Послушайте, у нас нет времени. Нам нужно поговорить о Генезисе. Тодд ведь вышел на след, так?

Андреа кивнула.

– Мне нужно знать, что именно ему удалось установить. Где, по его предположениям, скрывается Генезис?

Андреа сглотнула комок в горле, стараясь собраться с мыслями.

– Последнее, что мне известно о Белнэпе, – он отправлялся на встречу с сенатором Керком.

– Да, нам это известно. Но у него должны были быть какие-то мысли, подозрения. Чутье ищейки. Пожалуйста, Андреа, подумайте хорошенько. Это жизненно важно. Не сомневаюсь, Тодд вам что-то говорил.

– Он не оставлял камня на камне. Проверял все возможности. Он даже подозревал вас в том, что вы и есть Генезис.

Райнхарт изумился, даже обиделся.

– Или это Поль Банкрофт, или… но, по-моему, Белнэп понимал, что это кто-то такой, кого мы не знаем. Мне кажется, в конце концов он решил, что это какой-то совершенно незнакомый человек.

– Пользы от этого заключения никакой. Вы должны собраться с мыслями. Тодд ведь вам доверял, правда?

– Мы с ним доверяли друг другу.

– В таком случае он обязательно должен был обмолвиться хоть словом.

– Вы хотите сказать, он знал, но пытался скрыть от меня? Нет, все совсем не так. – Пристально посмотрев в глаза Райнхарту, Андреа ощутила в груди щемящее чувство. – В противном случае Белнэп не отправился бы к сенатору Керку.

«Да, нам это известно».

Однако кто такие эти «мы», и что им известно?

– Джаред, – начала Андреа, – прошу меня простить, но я не совсем понимаю.

– Они могут вернуться в любую минуту, – одернул ее Райнхарт. – Пожалуйста, соберитесь с мыслями.

– Вас держит заложником Генезис?

– О чем это вы?

Андреа все поняла.

– Это ведь они, другие, хотят узнать про Генезиса, не так ли? А вы им помогаете.

– Да вы с ума сошли!

Да, она поняла все правильно.

– Или вы пытаетесь выяснить, кто идет за вами по следу? Оценить угрозу – кажется, это так называется?

Внезапно она бросилась на Райнхарта, но тот стальными руками перехватил ей запястья и грубо швырнул ее на пол. Больно ударившись, Андреа медленно поднялась на ноги.

Райнхарт стоял перед ней, глядя на нее с неприкрытой ненавистью. От притворного страха не осталось и следа; вместо этого его лицо было искажено злобой.

– А ты женщина красивая, – наконец сказал Райнхарт. – Приношу извинения за не слишком лестное освещение.

– Подозреваю, это меньшее, о чем мне следует беспокоиться.

Улыбка пантеры.

– Это ты верно подметила. – Глядя на него, Андреа почему-то вспомнила фигуру с полотна Понторомо или какого-то другого флорентийского живописца шестнадцатого века. Немного натянутый, со свернутой в тугую пружину внутренней силой. – С другой стороны, всем нам нужно играть свою роль. А у тебя роль решающая.

Андреа показалось, что своим гипнотическим взглядом Райнхарт вытягивает из нее душу.

– Пожалуйста, садись. – Он указал на койку. – И просто, чтобы у тебя в голове не возникало никаких глупых мыслей, будь добра, помни, помни постоянно, что я профессионал. – Подобно фокуснику, Райнхарт неизвестно откуда достал небольшой стилет. – Если бы мне захотелось, я бы мог воткнуть вот это тебе в затылок, между вторым и третьим позвонком. Ты бы ничего не почувствовала. Все дело в Fingerspitzengefül,[83] как сказали бы немцы. Пусть тебя не вводит в заблуждение то обстоятельство, что пояс у меня не увешан оружием. В этом нет необходимости. – На мгновение его глаза превратились в два луча, проникнутых бесконечной злобой. Но он тотчас же моргнул, и его лицо снова приняло выражение обманчивой любезности.

– Должна признать, я вам сначала поверила.

– Попробовать стоило. Несомненно, Тодд взял тебя в свои помощники. – Он снова улыбнулся кошачьей улыбкой: острые зубы и никакого тепла. – У него всегда была слабость к умным женщинам. Однако, очевидно, для нас ты никакой информационной ценности не представляешь. И тут нет ничего удивительного.

– Неужели Тодд представляет для вас такую большую угрозу? И я тоже?

– В целом я бы сказал, что мы не откликаемся на угрозы. Мы сами их создаем. А затем воплощаем в жизнь. И сейчас это происходит чаще, чем когда бы то ни было до этого. Сеть Ансари, один из крупнейших в мире подпольных каналов поставки оружия, теперь принадлежит нам. Никос Ставрос играл важную роль в тайной транспортировке оружия, и отныне «Ставрос мэритайм» также находится в наших руках. Как и десяток других оптовых торговцев вооружением и боеприпасами. Я знаю, что ты разбираешься в подобных делах. В деловом мире подобный процесс называется «венчурным инвестированием».

– Венчурное инвестирование. Стратегия, которая заключается в поглощении множества мелких фирм, занимающихся выпуском продукции одной и той же категории, с целью создания игрока, доминирующего на рынке. Да, разумеется, мне известно, что такое венчурное инвестирование. Группа «Гринвич» осуществляла финансовую поддержку нескольких подобных процессов.

– Никто не мог предположить, что то же самое можно осуществить в теневой экономике, на так называемом черном рынке. Надеюсь, мы доказали обратное. И это, конечно же, означает, что мы станем еще более могущественными, чем прежде.

– Кто это «мы», приятель?

– Я полагаю, ты сама догадаешься.

– Группа «Тета».

– Ты назвала только зернышко, центр кристаллизации. – Еще одна усмешка, лишенная веселья. – Ты хоть представляешь себе, на пороге чего мы стоим?

– Я понимаю то, что вы по всему миру манипулируете выборами.

– На самом деле это только побочная линия. В любом случае, лишь в считаных странах выборы решают хоть что-то. Во всем остальном мире оружие определяет гораздо больше, чем избирательная урна. Вот почему нам пришлось действовать именно так. И в настоящий момент доступность революционного насилия находится под нашим эффективным контролем. Неправительственные военизированные формирования теперь могут получать оружие только через нас. Мы способны обеспечить стабильность режимов, которые в противном случае были бы свергнуты. И, наоборот, мы способны менять режимы, которые, если бы не наше вмешательство, еще долго цеплялись бы за власть. Таким образом, как ты понимаешь, мы вступаем в совершенно новую стадию деятельности. Поднимаемся над уровнем отдельных наций и государств. Вскоре станет ясно, что мы построили, по сути дела, нашу собственную Лигу Наций.

Андреа заглянула в прозрачные глаза Райнхарта, полные решимости.

– Но зачем все это? Какова ваша цель?

– Андреа, не притворяйся глупенькой. По-моему, ты все прекрасно понимаешь.

– Я понимаю, что вы и есть Генезис. Это я понимаю. Вот почему вы хотели выяснить, сможет ли Тодд вас выследить.

Серо-зеленые глаза Джареда Райнхарта широко раскрылись.

– Ты действительно полагаешь, что я и есть Генезис? Ну что ты. Ну что ты, Андреа. – Возбуждаясь, он повысил голос. – Генезис в нашем мире является силой исключительно отрицательной. Генезис несет разрушения.

Захлестнутая водоворотом мыслей, Андреа попыталась разобраться в словах Райнхарта. «Генезис. Твой враг». Наконец она заговорила, тихо, доверительно:

– А вы его боитесь.

– Я боюсь пришествия хаоса и разрушения. Как и всякий трезвомыслящий человек. Приспешники Генезиса повсюду, он постоянно вербует наемников и сообщников…

– Вы его боитесь.

– Уверяю тебя, это Генезис трус. Именно поэтому никому не дано его увидеть.

– В таком случае как же он вербует сторонников? Как он действует?

– В наш век информационных технологий – все это детская забава. Генезис проверяет так называемые защищенные интернет-странички обмена мнениями, выискивая солдат удачи, с которыми также связывается через Всемирную паутину. Оплату за услуги Генезис переводит в электронном виде; таким же образом он нанимает осведомителей, которые подготавливают для него самую разнообразную информацию. А поскольку никому не известно, кто работает на Генезиса, а кто нет, разрастается всеобщая мания преследования. Все делалось очень изощренно. – В голосе Райнхарта прозвучало негодование, смешанное с восхищением. – Генезис подобен пауку, сидящему в центре своей паутины. Время от времени одна из ниточек паутины блеснет на солнце, и мы ее видим. Но сам Генезис тщательно скрывает свое лицо. Однако у него нет никакой позитивной программы. Он, она, оно – нацелены лишь на то, чтобы нас разрушить.

– Потому что Генезис хочет занять ваше место?

– Возможно. Еще немного – и мы все узнаем. Потому что над этой проблемой работают лучшие из лучших. – Райнхарт позволил себе улыбнуться. – Когда все закончится, о Генезисе будут вспоминать лишь как о досадной рытвине на дороге.

– И все-таки чего вы добиваетесь?

– Как будто ты не знаешь. Твой дядюшка утверждал, что ты способная ученица. Он даже воображал, что ты со временем станешь играть в нашей организации заметную роль.

– Поль Банкрофт…

– Ну разумеется. В конце концов, это он создал группу «Тета».

Андреа почувствовала, как внутри у нее все переворачивается.

– И вот теперь вы собираетесь обзавестись собственной армией. Вы хоть понимаете, насколько это чудовищно?

– Чудовищно? Меня поражает, что ты так ничему и не научилась от своего собственного дядюшки. Все наши действия направлены на общее благо человечества. В нашем коррумпированном мире группа «Тета» борется за чистый идеализм.

Андреа испытала дрожь, вспомнив строчки из Манилия, процитированные Полем Банкрофтом: «Перешагнуть через пределы понимания и стать повелителем вселенной».

– На самом деле я не понимаю, – сказала она, – почему мы ведем этот разговор. Почему вы все еще здесь?

– Считай меня сентиментальным дураком. Но мне хотелось познакомиться с тобой, прежде чем… – Райнхарт отвел взгляд. – Не вызывает сомнений, что Тодд Белнэп тебя обожает. И меня просто охватило любопытство. Я захотел узнать, что ты за человек. Поговорить с тобой свободно, откровенно, так, чтобы и ты чувствовала, что разговариваешь со мной свободно и откровенно. – Он помолчал. – Ты мне не поверишь, но Тодд по-своему мне очень дорог. Я люблю его, как родного брата.

– Вы правы, – сказала Андреа. – Я вам не верю.

– Как родного брата. Что в моем случае, согласен, является довольно спорным комплиментом, учитывая то неприятное обстоятельство, что я убил своего родного брата. Больше того, своего полного близнеца. Но самое неловкое тут то, что я даже не могу вспомнить почему. Разумеется, я тогда был еще совсем ребенком. Впрочем, я отвлекаюсь.

– Вы больной, – дрожащим голосом промолвила Андреа.

– Вообще-то я полон сил и здоровья. Но я понимаю, что ты хочешь сказать. Да, я действительно… отличаюсь от большинства людей.

– Если бы Тодд узнал, какова ваша истинная сущность…

– Он знал одну сторону меня. Человек – создание в высшей степени сложное, Андреа. Я очень усердно трудился над тем, чтобы создать и поддерживать дружбу с Белнэпом, и если для этого требовалось устранять препятствия, отвлекающие его, я за этим следил.

«Устранять препятствия, отвлекающие его».

– Вы держали Тодда в полной изоляции, – тихо произнесла Андреа. – Не давали ему обрести равновесие. А когда кто-то подходил слишком близко, когда у Тодда завязывались с этим человеком действительно прочные отношения, вы… его устраняли. Но в минуту скорби вы всегда оказывались рядом, чтобы утешить Тодда, не так ли? – Ее голос стал громче, наполнился силой. – Он считал вас своим единственным другом. А вы все это время манипулировали им, убивали тех, кого он любил, выводили его из равновесия. Столько раз вы спасали ему жизнь – но на самом деле все это также было подстроено, правда? Этот человек готов был ради вас на все. А вы только и делали, что предавали его.

– И тем не менее, Андреа, Тодд был мне очень дорог, – тихо ответил Райнхарт. – Определенно, я им восхищался. Он обладал – обладает необычайным дарованием. На свете нет никого, кого Тодд не сможет выследить, если на это настроится.

– Вот почему вы в первую очередь и ухватились за него, не так ли? Тодд рассказывал мне про то, что случилось много лет назад в Восточном Берлине. И что это было – «двухходовка»?[84]

– А ты действительно умна. Ну а тогда произошло вот что. Я как раз завербовал Лагнера. Я понимал, что такой человек может быть нам очень полезен, и я оказался прав. В то же время становилось все более очевидно, что талант этого молодого мистера Белнэпа разыскивать людей превосходит талант Лагнера прятаться. Единственный шанс для Лагнера заключался в том, чтобы обмануть ищейку, убедить ее: охота завершилась полным успехом. Лагнеру требовалось получить заслуживающее доверие свидетельство о смерти, и в результате нашего тщательно поставленного спектакля он его получил.

– Ну а вы сами получили кое-что получше. Верность и преданность ищейки. Сильные стороны человеческой натуры, которые вы превратили в слабости.

Райнхарт кивнул, едва заметно усмехнувшись.

– Я человек рассудительный. Такой редкий талант, каким обладает Тодд, лучше иметь на своей стороне.

– И вы позаботились об этом, еще когда он был лишь начинающим оперативником. Признавая, что он обладает способностями, вызывающими у вас зависть. Способностями, которые вы хотели использовать в собственных целях.

– Дорогая, ты читаешь меня словно раскрытую книгу.

– Ну да, «Полный бардак».[85] – Отвращение захлестнуло ее обжигающей волной. – Как вы только можете жить на земле?

– Андреа, не суди меня. – Райнхарт надолго умолк. – Странно – я разговариваю с тобой о том, о чем мне всегда хотелось как-нибудь поговорить с Белнэпом. Не думаю, что он смог бы меня понять, – тут у вас много общего. И все же попробуй, Андреа. Попробуй. Нельзя автоматически считать уродом каждого человека, чем-то не похожего на других. Много лет назад я обратился к услугам одного психолога. Очень уважаемого специалиста. Договорился с ним о продолжительном приеме.

– Что-то мне не верится. Вы не из тех, кто обращается к психологам.

– Я тогда был еще совсем молодым. Как говорится, все еще искал себя. Вот так я оказался в уютном кабинете на Вест-Энд-авеню, на Манхэттене, выворачивая свою душу наизнанку. Мы поговорили абсолютно обо всем. Меня беспокоила одна особенность моей натуры – точнее, меня как раз беспокоило то, что это меня нисколько не беспокоило, хотя я знал, что должно было бы беспокоить. Наверное, Андреа, лучше всего это выразить так: я родился без морального компаса. Я осознал это еще в детстве. Конечно, не сразу. Об этом своем недостатке я узнал так же, как узнают о дальтонизме. Вдруг выясняется, что другие видят отличие там, где для тебя все выглядит одинаково.

– Вы чудовище…

Райнхарт не обращал на нее внимания.

– Помню, когда у нашей любимицы-лабрадора родились щенки, мне показалось, что их для нее слишком много, и я позаимствовал одного для своих опытов. Вспоров ему брюхо острым скальпелем, я был просто зачарован тем, что увидел. Помню, я позвал брата, горя желанием показать ему, что я обнаружил: маленькие кишки напоминали дождевых червей, а печень выглядела в точности, как печень цыпленка. Я не получил от этого никакого садистского наслаждения – для меня это было лишь вопросом отвлеченного любопытства. Однако, когда брат увидел, что я сделал, он посмотрел на меня как на какого-то страшного урода, как на чудовище. С ужасом и отвращением. Но я просто не мог его понять. – Голос Райнхарта стал отрешенным. – Понимать я стал гораздо позже. Но не чувствовать. Другие люди действуют, без раздумий повинуясь моральным инстинктам. У меня этого никогда не было. Мне пришлось выучить эти правила, подобно тому, как учат правила этикета, и скрывать от окружающих те случаи, когда я эти правила нарушал. Как, например, смерть брата, якобы сбитого на улице машиной, водитель которой скрылся. Наверное, именно то, что я научился скрывать эту сторону своего характера, в конечном счете и привело меня в разведку: притворство, обман стали для меня второй натурой.

Андреа с трудом боролась с приступом тошноты.

– И вы рассказали все это психологу?

Райнхарт кивнул.

– Он оказался весьма проницательным. Наконец он сказал: «Что ж, боюсь, наше время подошло к концу». После чего, исключительно в качестве меры предосторожности, я задушил его прямо за столом своим галстуком. И вот сейчас я задаюсь вопросом: знал ли я, что убью его, когда шел на прием? Наверное, знал, на подсознательном уровне, потому что с самого начала тщательно следил за тем, чтобы не оставить в кабинете отпечатков пальцев. О приеме я договорился, назвавшись вымышленным именем, и так далее. И, понимая это, даже на подсознательном уровне, несомненно, я смог разговаривать с психологом так откровенно.

– Как сейчас со мной, – едва слышно выдохнула Андреа.

– Кажется, мы понимаем друг друга, – в голосе Райнхарта прозвучало участие.

– И, однако, вы утверждаете, что служите добру. Что группа «Тета» служит добру. Неужели вы полагаете, что кто-нибудь всерьез отнесется к рассуждениям социально опасного типа?

– Разве это не парадокс? – Райнхарт стоял напротив койки, прислонившись к стене. У него на лице застыло внимательное, но в то же время отчужденное выражение. – Понимаешь, вот как доктор Банкрофт изменил мою жизнь. Потому что, с интеллектуальной точки зрения, я очень хотел посвятить свою жизнь служению добру. Хотел творить что-то хорошее. Однако мне было трудно увидеть цель. Простые люди, казалось, действуют, подчиняясь такому сложному переплетению различных соображений, что мне порой никак не удавалось предугадывать их обстоятельно обоснованные суждения. Я отчаянно нуждался в проводнике, который укажет мне простой и ясный путь к добру. И как раз тогда я познакомился с работами доктора Поля Банкрофта.

Андреа молча смотрела на него.

– Вот человек, чья жизнь подчинена простому до гениальности алгоритму: четкий, понятный аршин, объективное мерило, – продолжал Райнхарт. – Доктор Банкрофт показал мне, что мораль в конечном счете вовсе не является каким-то субъективным восприятием. Что на самом деле речь идет о том, чтобы своими действиями приносить максимальную пользу. И что чувства нередко заставляют людей сбиваться с пути. – Голос Райнхарта наполнился воодушевлением, глаза загорелись. – Не могу тебе передать, как меня пленил такой подход – и это только еще больше усилилось, когда я встретился с самим великим человеком. Никогда не забуду то, что он мне однажды сказал: «Сравни себя с человеком, который отказывается сдирать живьем кожу с взятых наугад людей, потому что ему омерзительна сама эта мысль. На самом деле им движет лишь мораль отвращения. Напротив, если от этого откажешься ты, за твоим решением будут стоять задействованные аксиомы и принципы. И чье достижение является более высоким с точки зрения этики?» Эти слова явились для меня настоящим даром. Однако самый главный дар заключался в жесткой системе моральных принципов, установленной доктором Банкрофтом. В предложенной им строгой формуле счастья.

– Как вы можете об этом говорить!

– Потерявший управление трамвай. Ты ведь помнишь эту задачу, да? Если перевести стрелки, трамвай пойдет по другому пути и убьет одного человека вместо пяти.

– Помню, – натянуто произнесла Андреа.

– И это будет правильно. Тут не может быть никаких сомнений. «Ну а теперь, – продолжал доктор Банкрофт, – представь себя хирургом, специалистом по пересадке органов. Отняв жизнь у незнакомого человека и использовав его органы, ты сможешь спасти жизнь пятерым своим пациентам». Какая с точки зрения логики разница между этими двумя ситуациями? Да никакой. Абсолютно никакой, Андреа.

– По крайней мере, никакой разницы не видите вы.

– Логика кристально чистая. И как только принять ее сердцем, все вокруг изменится. Старые предрассудки исчезнут. Доктор Банкрофт оказался самым великим, самым благородным ученым, с которым мне посчастливилось встретиться. Его философия перевернула мир. И, определенно, она перевернула мой мир. Она позволила мне действительно посвятить свою жизнь служению высшему благу. Предоставила мне алгоритм, который смог заменить недостающее качество, – при этом он оказался лучше, стал чем-то вроде более совершенного биоэлектронного глаза. Доктор Банкрофт объяснил, что творить добро не всегда легко. Для этого надо работать. А Тодд, не сомневаюсь, рассказал тебе, что я просто жаден до работы.

– Поль говорил мне… – Андреа осеклась. – Он говорил, что важна жизнь каждого человека. А как же насчет моей? Как же насчет моей, черт побери?

– Ну же, Андреа, ты сама должна понимать. Учитывая то, как много тебе известно о нашей деятельности, необходимо принять соответствующие меры. Но твоя жизнь очень важна, как будет важна и твоя смерть. – Голос Райнхарта стал чуть ли не нежным.

– Моя смерть, – глухо повторила Андреа.

– Всем живым существам на нашей Земле суждено рано или поздно умереть, – сказал Райнхарт. – И тебе это прекрасно известно. Люди говорят об убийстве, словно о какой-то мистической мерзости, тогда как на самом деле это по сути своей лишь вопрос распределения очередности.

– Вопрос распределения очередности…

– Кстати, раз уж об этом зашла речь, у тебя первая группа крови, так?

Андреа молча кивнула.

– Замечательно, – обрадовался Райнхарт. – Универсальный донор. Гепатитом, СПИДом, сифилисом, малярией и другими заболеваниями, передающимися через кровь, ты не болела? – Глаза василиска сверлили молодую женщину насквозь.

– Нет, – прошептала она.

– Надеюсь, ты хорошо питалась. Очень важно сохранить все внутренние органы здоровыми, поддерживать уровень железа и все такое. Полагаю, ты понимаешь, почему тебе не ввели снотворное – мы не хотели воздействовать на твой организм препаратами, которые оказывают неблагоприятное воздействие на центральную нервную систему. Это очень нежелательно для акцепторов. Одним словом, передо мной стоит совершенно здоровая женщина. С твоей помощью мы сможем спасти полдюжины жизней. Кроме крови, я имею в виду печень, сердце, две почки, две роговицы глаз, поджелудочную железу, два великолепных легких и, не сомневаюсь, целый набор кровеносных сосудов. Так хорошо, что ты не куришь.

Андреа пришлось приложить все силы, чтобы совладать с приступом тошноты.

– Береги себя, – сказал Райнхарт, направляясь к двери.

– Сам береги себя, извращенный ублюдок, – прохрипела Андреа. Только ярость, одна только ярость не позволила ей потерять самообладание. – Кажется, ты сам говорил, что Тодд Белнэп сможет найти любого, если поставит себе такую цель?

– Совершенно верно. – Улыбнувшись, Райнхарт постучал в обитую железом дверь. – Именно на это я и рассчитываю.

Глава 27

Содружество Доминика, сморщенный овал суши, расположенный между Мартиникой и Гваделупой, в прошлом было британской колонией, за что теперь ему приходится расплачиваться отвратительной кухней. Однако это искупается другими плюсами. Доминика относительно поздно пришла в индустрию офшорных зон – закон номер 10, регулирующий деятельность международных компаний, был принят только в 1996 году, – однако быстро снискала себе репутацию надежного партнера, умеющего держать язык за зубами. Как полностью суверенное государство, она не подчиняется ни американским, ни европейским правилам. Закон номер 10 определял любое разглашение информации частного характера как уголовное преступление. Нет никакого контроля за перемещением финансовых средств; законодательство запрещает наблюдение за деловой активностью. Имеющий тридцать миль в длину и вдвое меньше в ширину остров отличается густыми лесами, зелеными долинами и живописными водопадами, а также сильно изрезанной береговой линией. Хотя общая численность населения Доминики составляет всего около семидесяти тысяч человек, бóльшая часть которых проживает в столице Розо, сети электроснабжения и связи устроены на необычайно высоком уровне. Экологи регулярно жалуются на многочисленные антенны, установленные на вершинах гор в главных лесных заповедниках. Туристов раздражают сигнальные лампы. Для них эти знаки современной эпохи являются осквернением любовно лелеянной иллюзии уединенных райских кущ.

Никаких таких иллюзий у Белнэпа не было. Не было у него и настроения восторгаться тропической роскошью острова. Сразу же после прилета они с Уолтом Саксом направились в похожее на сарай сооружение, расположенное в трехстах ярдах от «Мелвилл-холла», главного аэропорта Доминики. Ярко-желтая вывеска указывала, что здесь находится агентство проката машин.

– Меня зовут Генри Джайлс, – представился Белнэп. – Я заказывал у вас полноприводный внедорожник.

Он снял накладки с десен, но рот у него все еще болел.

– Полноприводный сломался, дружище, – мелодично, нараспев ответил сидящий за столом мужчина. – Попал в аварию на карнавале, еще в прошлом январе. И с тех пор так и стоит сломанный.

– И часто вы предлагаете клиентам неисправные машины? – заговорил Сакс. После длительного перелета он пребывал в отвратительном настроении.

– Должно быть, произошла накладка. Понимаете, иногда на звонки отвечает моя жена. А она сама не своя после урагана 1976 года.

Присмотревшись внимательнее, Белнэп разглядел, что мужчина значительно старше, чем показался ему на первый взгляд. Кожа его была черной, как гуталин; выбритая наголо голова блестела в тропической жаре. В целом вид у него был какой-то зловещий.

– Так что же вы можете мне предложить, мой друг?

– У меня есть «Мазда». Привод только на два колеса, как вы скажете, вот только я не уверен, что работают всегда оба.

– А вы сами на чем ездите?

– Я, да? Вон на том джипе. – Он произнес «джипе» как «жжипе».

– Сколько будет стоить взять его напрокат?

Негр неодобрительно присвистнул щербатым ртом.

– Но это моя тачка.

– Сколько будет стоить, чтобы она стала моей?

Старик негр заставил Белнэпа расстаться с двумя сотнями американских долларов, прежде чем протянул ему ключи от джипа.

– Итак, куда вы направляетесь? – спросил он, убирая деньги в карман. – Что вы хотите посмотреть на нашем райском острове?

Белнэп пожал плечами.

– Мне всегда хотелось посмотреть Кипящее озеро.

Кипящее озеро, геотермальная аномалия, заполненная водой фумарола,[86] являлось одной из самых известных достопримечательностей Доминики.

– В таком случае вам повезло. Видите ли, оно не всегда кипит. В прошлом году так, только пар поднимался. Но в этом году вода – сущий кипяток. Так что будьте осторожны, приближаясь к берегу.

Когда они выехали на дорогу, ведущую на юг к Розо, и без того отвратительное настроение Уолта стало еще хуже.

– Слушай, твои шпионские игры точно отправят меня на тот свет, – скулил он. – Ты-то хоть можешь постоять за себя.

Белнэп посмотрел на него, но ничего не ответил.

Крышу машины хлестали ветки фруктовых деревьев; сквозь толстые, словно навощенные, листья проглядывали лимоны, бананы, плоды гуавы. Начисто лишенный рессор джип подчеркивал каждую выбоину на дороге. Такого обилия зелени вокруг Белнэпу еще никогда не приходилось видеть.

– Знаешь что? – обиженно произнес Уолт. – Я начинаю думать, что у тебя неправильная контрольная емкость загрузочного ПЗУ.

– Полагаю, в тех краях, откуда ты, это очень обидная фраза, – пробурчал Белнэп.

– А все-таки куда мы направляемся?

– В долину Отчаяния, – ответил Белнэп.

– Ты шутишь.

– Взгляни на карту.

– Ты не шутишь, – вздохнул Сакс.

Десятичасовой перелет – в Сан-Хуане им пришлось пересесть на маленький турбовинтовой самолет – вымотал обоих до предела.

– Но ведь «Привекс» находится в Розо, – чопорно напомнил Сакс.

– Ошибаешься. Там только почтовый ящик. А собственно заведение расположено на склоне горы чуть выше деревушки Морн-Проспер.

– Как тебе удалось это узнать?

– Уолт, друг мой, именно этим я и занимаюсь по жизни. Ищу. «Привекс» размещается на подветренном склоне горы, потому что одних щедрых оптоволоконных кабелей ему для работы недостаточно. Там установлен целый лес спутниковых тарелок, сосущих с неба сигналы Всемирной паутины.

– Но каким образом…

– Потому что туда осуществляется доставка. Все эти серверы, компьютеры, сетевые разветвители и переключатели – все кирпичики сложной информационной архитектуры – нужно время от времени заменять. Они работают не вечно.

– Понял. Поэтому, когда какая-нибудь фирма получает заказ на новый сервер «Коннектрикс», кто-то должен будет доставить его непосредственно на фирму. В телекоммуникациях это называется проблемой «последней мили».

– На самом деле у них установлены серверы «Сиско». Какие-то штуковины, под названием «Катализатор-6500».

– Но откуда…

– Откуда я узнал, что «Привекс» его заказал? А я и не знал этого. Поэтому мне пришлось самому его заказать. Я позвонил в одну из ведущих компаний, занимающихся поставками сетевого оборудования, сказал, что звоню с Доминики, назвал номер почтового ящика и попытался разместить заказ на всякое компьютерное барахло общей суммой в полмиллиона долларов. Получил выход на «Сиско». Если вкратце, я выяснил, что для доставки товара на Доминику приходится арендовать вертолет у одной транспортной компании. Тогда я позвонил в эту транспортную компанию.

– И уже там узнал точное местонахождение.

– Если вкратце, – повторил Белнэп.

– Невероятно.

– Как я уже говорил, именно этим я и занимаюсь по жизни.

– Итак, где же находится это место?

– Высоко в горах над долиной Розо.

– Вот для чего тебе понадобился джип, – заметил Уолт. – Чтобы подняться в горы.

– Мы пойдем пешком. Так будет безопаснее. Незнакомый джип, появившийся в глухой деревне, привлечет ненужное внимание. Что существенно усложнит задачу проникнуть в комплекс незаметно.

– Я так понял, что о вертолете вообще не идет речь. Матерь божья! Это путешествие проходит совсем не так, как говорилось в рекламном проспекте.

– О развлекательном круизе придется забыть, – отрезал Белнэп. – Извини. Когда все закончится, можешь потребовать компенсацию за моральный ущерб.

– А, черт! Слушай, если я чего-нибудь перекушу и приму душ, настроение у меня улучшится.

– Тебе придется потерпеть, – сказал Белнэп. – У нас нет времени.

– Ты шутишь. – Уолт провел рукой по своим седеющим волосам. Его покрасневшие глаза слезились. Он украдкой взглянул на Белнэпа. – Нет, ты… не шутишь.

Двадцать минут спустя Белнэп спрятал джип в рощице анноны; плотные колючие листья надежно замаскировали машину.

– Дальше пойдем пешком.

Они ступили на мягкую, губчатую землю, и влажный, жаркий воздух словно окатил их горячей водой.

Белнэп еще раз взглянул на часы. Времени действительно в обрез: на карту поставлена жизнь Андреа. Генезис может в любой момент расправиться с ней.

Если уже не расправился.

У Белнэпа в груди все сжалось; он не хотел даже рассматривать такую возможность. Ему нужно держать себя в руках.

Зачем Генезис похитил Андреа? Вероятно, ей что-то известно, какая-то мелочь, о значении которой она сама даже не подозревает. А может быть – эта мысль вселяла надежду, – похищение Андреа свидетельствует об отчаянии, охватившем таинственного противника Белнэпа. И все же где она сейчас? Какую участь уготовил ей Генезис? Белнэп гнал прочь кошмарные сценарии, которыми прославился Генезис. Ему нужно приложить все силы, чтобы оставаться в настоящем. И без того следующие несколько часов окажутся бесконечно трудными.

Шаг за шагом ставить одну ногу впереди другой.

Местами земля была заболоченная, местами скользкая; по мере их продвижения вперед уклон становился все более крутым. Из вулканических трещин сочился пар, наполняющий воздух сильным запахом серы. Тропинку то и дело преграждали свисающие лианы. Высоко в небо устремлялись стофутовые эвкалипты, своими переплетенными ветвями образуя сплошной полог, почти не пропускающий солнечный свет. Белнэп и Сакс шли, старательно глядя себе под ноги. Вдруг Уолт вскрикнул. Стремительно обернувшись, Белнэп увидел огромную лягушку, восседающую на пне, покрытом шкуркой светящегося зеленого мха.

– Местные жители называют их «горными цыплятами», – объяснил Белнэп. – Они считаются изысканным деликатесом.

– Если я увижу такое чудовище на тарелке, то обязательно подам жалобу на ресторан. – Они прошли еще только треть пути, а Уолт уже задыхался. – Я так и не могу понять, почему мы не поднялись вверх на машине, – проворчал он.

– А ты не хочешь, чтобы о нашем появлении возвестил герольд с трубой? Я же объяснял, что главное – добраться до места незамеченными. Если бы мы ехали по дороге на джипе, наше продвижение отслеживали бы с десяток электронных часовых.

Через десять минут Сакс взмолился, прося устроить передышку. Белнэп согласился на трехминутный привал, однако по своим собственным причинам. На протяжении последних нескольких сотен ярдов его не покидало ощущение, что за ними следят. По всей вероятности, это были лишь звуки вспугнутых обитателей тропического леса. Однако если на самом деле речь шла о человеческих шагах вдалеке, услышать их будет легче, если на протяжении нескольких минут они будут полностью неподвижны.

Белнэп ничего не услышал – что, однако, не смогло полностью рассеять его тревоги. Если за ними действительно следят, опытный преследователь постарается идти с ними в ногу и оставаться неподвижным, когда они неподвижны. Нет, черт побери, это просто померещилось.

– Смотри под ноги, берегись змей, – предостерег Сакса Белнэп, когда они продолжили путь.

– Я вижу только ящериц и мушек-поденок, – учащенно дыша, пробормотал Сакс. – Причем ящериц явно недостаточно, чтобы разобраться с мушками.

– Если задуматься, это хорошо и для ящериц, и для мушек.

– То есть плохо приходится одним только людям, – задыхаясь, выдавил компьютерщик. Помолчав, он добавил: – Я тут размышлял о том, что ты мне рассказал о Генезисе.

– Надеюсь.

– Да нет, я имел в виду, что никто этого типа никогда не видел, что он-она-оно общается только электронными средствами. Получается, мы имеем дело с каким-то аватаром.

– С аватаром? Это что-то из индуизма, я прав?

– Ну, родом это понятие действительно оттуда. Понимаешь, Кришну является аватаром, воплощением Вишну, развитой душой, взявшей себе физический облик, чтобы учить менее развитые души. Однако сейчас те, кто играет в компьютерные игры, использует это понятие для обозначения своего синтетического интерактивного «я».

– Чего?

– Понимаешь, сейчас существуют различные многопользовательские компьютерные игры, среди которых есть невероятно сложные. Любой человек, в каком бы месте земного шара он ни находился, может зарегистрироваться в системе и вступить в игру. Для этого он создает свой интернет-образ, подчиненный себе. Что-то вроде виртуального двойника.

– Подобно сценическому имени?

– Ну, это только начало. Потому что образы эти бывают очень сложными, детально проработанными, со своей историей и репутацией, и все это влияет на стратегию, которую вынуждены применять против них другие игроки. Ты удивишься, узнав, насколько совершенны современные компьютерные игры, идущие в режиме реального времени.

– Постараюсь взять это на заметку, – усмехнулся Белнэп, – на тот случай, если стану полным калекой, прикованным к инвалидному креслу. А так, должен сказать, и в реальном мире хватает интересных вещей.

– Реальности придают слишком большое значение, – сказал Сакс, все еще пытаясь отдышаться.

– Возможно. Но если не относиться к ней с должным уважением, можно сильно обжечься.

– Ты хочешь сказать, что нам по пути встретится то самое Кипящее озеро?

– Если честно, оно здесь неподалеку, – подтвердил Белнэп. – И это не шутка. Бывали случаи, когда люди серьезно ошпаривались в его водах, даже погибали. Температура порой поднимается до очень высоких значений. Поверь, это не горячая ванна, черт побери.

– А я-то хотел окунуться, немного освежиться в прохладной воде, – огорченно произнес Сакс.

Было уже за полночь, когда они услышали колокольный звон и поняли, что наконец дошли до деревни. Вдалеке пенилась белая вода, узкая лента водопада высотой почти триста футов. Ветерок принес хоть какую-то прохладу. Они уселись на плоский камень. Вверху букетом цветов с другой планеты сверкало в лунном свете созвездие больших спутниковых тарелок.

– Значит, они установили свою сеть, работающую через спутники, – задумчиво промолвил Сакс. – Самый настоящий частный Интернет. Это самое современное сетевое оборудование от компании «Хьюз системз».

Само здание оказалось приземистым, вытянутым строением из шлакоблоков и бетона, выкрашенным в тускло-зеленый цвет, чтобы на расстоянии сливаться с окружающей листвой. Вблизи, однако, оно напоминало бензозаправку, взгромоздившуюся на вершину горы. Мощеная площадка стоянки, окруженная недавно посаженными кустиками, тощими и чахлыми в сравнении с дикой растительностью. Вверх по склону к небольшому зданию без окон, в котором, вероятно, находилась подстанция, извивались змеями толстые силовые кабели и телефонные линии. Несомненно, где-то рядом должен быть и резервный дизель-генератор.

– Как ты думаешь, какие здесь меры безопасности? – Саксу не удалось скрыть в своем голосе дрожь.

– Мне удалось составить о ней довольно точное представление, – ответил Белнэп.

– Колючая проволока под напряжением?

– Только не в таких джунглях. Здесь слишком много диких животных. Виверры, игуаны, дикие собаки – получится не охранная ограда, а шашлычница, черт побери. По этой же причине не может быть защитной сигнализации по периметру. Она срабатывала бы по три раза в час.

– Так что же там, сторож с ружьем?

– Нет. Те, кто заправляет этим заведением, верят только в совершенство высоких технологий. Они наверняка полагаются на самый навороченный датчик, реагирующий на движение, – о чем не может быть и речи, если держать ночного охранника. Вся беда с ночным охранником в том, что он может напиться, заснуть, клюнуть на взятку, но все эти проблемы никак не могут задеть технологическое решение. Так думают эти люди.

– И я думал бы так же, – сказал Сакс. – Я бы установил какую-нибудь систему, которая в случае незаконного проникновения осуществляла бы автоматическое стирание информации. И как с такой разобраться?

– В этом заведении масса чувствительного оборудования, которое выделяет много тепла. Следовательно, оно должно быть оснащено мощной системой вентиляции и охлаждения. – Белнэп указал на алюминиевую трубу на крыше, прикрытую большим грибком с вертикальной решеткой. – Окон здесь нет. Сам убедись. Над самой дверью установлен наружный блок кондиционера с вентилятором, через который засасывается холодный воздух. – Он ткнул рукой вверх. – А второй конец вентиляционной системы там – именно через него выходит теплый воздух. А чтобы сопротивление было минимальным, трубы должны быть большого диаметра. Итак, мы забираемся на крышу, отвинчиваем решетку и пробираемся внутрь.

– И вот тут-то сработает сигнализация.

– Ты правильно понял.

– Что, если следовать стандартным правилам безопасности, – предостерег Сакс, – секунд через пятнадцать должно будет перевести все оборудование в режим автоматического уничтожения информации. Все файлы будут стерты. Такое заведение, как «Привекс», скорее потеряет информацию, чем допустит ее утечку.

– Из чего следует, что нам нужно работать быстро. Мы должны отключить мозг до того, как он запустит программу самоуничтожения. Вот в чем ключ. Ребята, заправляющие всем этим, живут в городе. Им понадобится не меньше получаса, чтобы сюда добраться. Так что нам потребуется перехитрить лишь машины.

– Но как? Там, где нужна безрассудная храбрость, я – пас.

– Тебе нужно будет лишь ждать, когда я открою дверь, после чего просто пройти внутрь.

– А как ты это сделаешь?

– Смотри и учись, – буркнул Белнэп.

Он достал из рюкзака веревочную лестницу и металлическую трубку длиной два фута. Раздвинув телескопическую трубку – при этом она стала длинней в несколько раз, – Белнэп повернул ее так, чтобы на конце раскрылись две лапы наподобие якорных. Окинув взглядом плоскую крышу, он нашел место, где вдоль самого края проходила белая труба, и, размахнувшись, забросил туда телескопическую трубку. С глухим звоном лапы зацепились за трубу; нейлоновая лестница раскрылась длинным черным платком. Белнэп подергал за нее, проверяя, что якорь держится надежно, и быстро взобрался на крышу.

Оказавшись наверху, он присел на корточки перед вентиляционной решеткой и отверткой выкрутил четыре винта в углах, после чего осторожно уложил решетку на крышу. Из широкого алюминиевого воздуховода пахнуло затхлостью. Вентилятор был такой мощный, что даже здесь чувствовалось движение воздуха.

Белнэп просунул голову в отверстие, подтянувшись, перевалился через край и пополз по трубе, отталкиваясь руками и ногами, словно ящерица. Через несколько ярдов его окружили мертвая тишина и полное отсутствие света. Он слышал лишь свое собственное дыхание, многократно усиленное в замкнутом пространстве трубы. Белнэп полз вниз в кромешной темноте, извиваясь и подтягиваясь на руках, фут за футом, с трудом преодолевая изгибы. Его дыхание звучало все громче и громче. Наконец он оказался висящим вниз головой и, не обращая внимания на стучащую в висках кровь, быстро скользнул по трубе несколько ярдов.

И вдруг труба неожиданно стала ýже. Белнэп вытянул руки вперед, стараясь найти опору, но тщетно. Металлическая поверхность оказалась скользкой, словно покрытой слоем смазки. Слишком поздно Белнэп сообразил, что стык соединял два воздуховода разных диаметров. Он сделал вдох и обнаружил, что тесная труба не позволяет ему полностью расправить грудную клетку. Дышать стало трудно. На него стала медленно наползать клаустрофобия. Белнэп прополз еще несколько футов, теперь уже вертикально вниз. До этого он опасался, что ему придется приложить все усилия, замедляя скорость спуска. Теперь же стенки трубы сдавливали ему грудь. Он вынужден был напрягать силы, чтобы продвигаться дальше. Сотовый телефон в нагрудном кармане рубашки больно впился в ребра. Белнэп попытался его достать, но телефон выскользнул у него из руки, полетел вниз и с грохотом разбился о какую-то невидимую твердую поверхность.

Приведет ли это к срабатыванию датчика? Судя по всему, этого не произошло; предмет оказался слишком маленьким. Проблема же Белнэпа заключалась в том, что он был слишком большой. По сути дела, он попал в ловушку.

Ловушка.

В первую очередь, ему нельзя было поддаться панике. Однако на задворках его сознания уже начинали маячить самые разные мысли – например, открыты или закрыты у него глаза, чтó в кромешной темноте совершенно одинаково. Белнэп напомнил себе, что до конца трубы не может быть больше двенадцати футов. Его мозг принялся лихорадочно работать. Сакс – простой человек, к тому же довольно оторванный от реального мира. Если Белнэп застрянет в трубе, он понятия не будет иметь, как вызволить его отсюда. И всю ночь простоит перед запертой дверью. И еще неизвестно, какая судьба будет его ждать, когда незваного гостя обнаружат громилы-охранники, нанятые «Привексом».

И во всем виноват он один, черт побери, – операция осуществлялась наобум, отчаяние пересилило осторожность. Он составил план поспешно, отбросив в сторону свою хваленую дотошность. Не предусмотрел запасных путей. Проклятие!

Охвативший его страх заставил работать потовые железы. У него мелькнула смутная мысль, что пот станет смазкой, облегчая продвижение по алюминиевой трубе. Очень смешно. Белнэп сделал глубокий выдох, максимально уменьшая размеры грудной клетки, и, извиваясь, пополз дальше, словно змея или червяк, за счет движения всех своих суставов, в том числе пальцев. Наконец он жадно глотнул воздух – и снова почувствовал, как лист металла сдавил ему ребра. Если нет пути вперед, может быть, лучше попробовать вернуться назад? Белнэп чувствовал себя в склепе, погребенным заживо.

У него в голове, затуманенной запоздалым сожалением, метались мысли о сотне других способов проникнуть внутрь. Он хрипел, дыхание вырывалось сдавленным свистом, сами альвеолы, казалось, разбухли от гормонов стресса. В детстве у него бывали приступы астмы, и он запомнил на всю жизнь, что это такое. Кажется, ты пробежал со всех ног стометровку, после чего тебя заставили дышать через соломинку. Воздух есть, но его недостаточно, и почему-то так даже хуже, чем если бы его вообще не было. Вот уже несколько десятилетий Белнэп не испытывал подобных ощущений, однако именно так он чувствовал себя сейчас.

Проклятие!

Извиваясь всем телом, он прополз еще один ярд, покрытый липким потом, чувствуя, как гулко стучит в висках кровь, ощущая нарастающее давление на грудь. «Попался, голубчик». И тут его вытянутая вперед рука на что-то наткнулась. Решетка. На противоположном конце воздуховода. Белнэп надавил на нее и почувствовал, что она подалась. Чуть-чуть, однако этого хватило, чтобы он воспрянул духом. Он с силой ударил по решетке запястьем – и услышал, что она с грохотом упала на пол.

А через мгновение послышался громкий, пронзительный писк.

О черт – детектор сработал, а он все еще торчит в этой проклятой металлической трубе, при каждом новом движении безжалостно обдирая об ее поверхность бедра. Сигнал тревоги, ритмичный, бездумный, неустанный, с каждым писком становился чуть громче. Еще немного, и писк перейдет в сплошной вой, и заработают системы безопасности. Целый миллион электронных сообщений будет стерт. И долгий путь сюда окажется напрасным. Будет уничтожена последняя ниточка.

Белнэп закричал бы, давая выход отчаянию, если бы смог набрать в легкие достаточно воздуха.

Андреа Банкрофт поежилась, вспоминая хищный взгляд Джареда Райнхарта, то, с какой стремительностью он переходил от одного образа к другому, причем все эти образы оставались под его жестким контролем. Его дар обманывать был пугающим. Однако еще более страшным было то, что увидела Андреа, мельком разглядев его истинную сущность. Для Райнхарта Белнэп был орудием, но не только: у него возникла какая-то нездоровая привязанность к человеку, которым он так ловко манипулировал. При этом, не вызывало сомнений, Райнхарт, как и они с Тоддом, панически боялся Генезиса.

Какова истинная причина этого? С какой целью ее держат здесь?

Андреа Банкрофт принялась машинально расхаживать по комнате – животное в клетке, – стараясь всеми силами раздуть в груди тлеющую искорку надежды. «Пессимизм ума, оптимизм воли» – таково было жизненное кредо учителя испанского языка, преподававшего в университете, старого вояки, почитавшего коммунистов и республиканцев. Андреа вспомнила отрывок из испанского поэта Рафаэля Гарсия Адевы, чьи стихи ей пришлось переводить:

El corazón es un prisionero en el pecho,

encerrado en una jaula de costillas.

La mente es una prisionera en el cráneo,

encerrada detrаs de placas de hueso…[87]

Она вспомнила эти строчки, но они не принесли облегчения. По крайней мере, настоящему пленнику известно, где находится его тюрьма. Она же понятия не имела, где оказалась. Действительно в сельских районах штата Нью-Йорк? Вполне возможно. Правда, Андреа знала, что это не настоящая тюрьма; Райнхарт назвал ее «монастырем», и ей показалось, что это не просто шутка. В заброшенном монастыре должно быть много келий, подобных этой, которые легко переоборудовать в тюремную камеру, чтобы выход стал физически невозможен. Может быть, Тодд на ее месте и придумал бы что-нибудь. Но она не Тодд. Для нее задача выбраться отсюда не имеет решений.

Физически невозможен. Однако тюрьма состоит не из одних стен и дверей. В ней есть и люди, а там, где есть люди, всегда существует возможность чего-нибудь неожиданного. Андреа вспомнила щучий взгляд тюремщика: «Один лишь профессионализм останавливает меня от того, чтобы оттрахать тебя до полусмерти, а может быть, и чуточку дальше». Ее взгляд, помимо воли, вернулся к лампе дневного света над дверью. Омерзительное бездушное сияние вызывало у нее в памяти комнату допросов.

Тюрьма, которая не была таковой. И действительно, кое в чем чувствовалось, что комната переоборудована в тюремную камеру наспех, с использованием подручных материалов. Хотя тумбочка мойки была стандартного тюремного образца, сама древняя раковина оставалась обычной. До лампы под потолком можно дотронуться рукой – в тюремной камере ее бы закрыли металлической сеткой. При желании узник смог бы покончить с собой – опять же, по меркам обычной тюрьмы это немыслимо. Охранник, принесший ей «пожевать», – здоровяк с волосатыми руками, бронзовым от загара лбом и черной густой коротко остриженной бородкой – поставил еду не на обычный пластмассовый поднос, какие используются в заведениях общественного питания, а на кусок плотной фольги, в которую заворачивают замороженные продукты в супермаркетах. Андреа вымыла фольгу, просто чтобы хоть чем-нибудь занять себя; несомненно, охранник ее заберет во время следующего прихода.

Андреа решила наполнить раковину водой; заткнув сливное отверстие резиновой пробкой, она выкрутила до отказа оба крана. Из крана хлынула бурая от ржавчины струя, свидетельство того, что им долго не пользовались. Дожидаясь, когда раковина наполнится, Андреа присела на койку, рассеянно теребя плотную фольгу, чтобы дать выход внутреннему напряжению. Ее взгляд снова притянуло к яркой люминесцентной лампе над дверью.

Андреа подошла к ней. Круглая светящаяся трубка, подключенная к сети переменного тока. Электричество носится, как одержимое, по проводам, но никуда не девается. «Оно тоже заперто здесь, как в тюрьме». Это была первая мысль Андреа.

Затем она перевела взгляд на зажатую в руке полоску фольги, и ей в голову пришла другая мысль.

«Мне шестьдесят три года, черт побери, – размышлял Уилл Гаррисон, – а мастерство оперативной работы острое, как никогда». Он оставил «Тойоту Лендкрузер» в деревне, за винным магазинчиком с витриной из помутневшего на солнце плексигласа. Вот уже больше десяти лет Гаррисон капли в рот не брал – черт возьми, сейчас, наверное, он находится в лучшей физической форме, чем тогда. Оглядевшись по сторонам, он начал подниматься вверх по склону.

По дороге сюда Гаррисон внимательно изучил снимки Доминики, полученные со спутников НАСА, увеличенные до такого разрешения, что можно было разглядеть кроны отдельных пальм и сигнальные огни на антеннах. С высоты птичьего полета отыскать здание «Привекса» не составило никакого труда. В это небольшое строение, похожее на бункер, со всех сторон сходились толстые кабели в черной оплетке; чуть выше толпилась кучка серебристых тарелок спутниковой связи.

Проклятие, в дерзости Кастору не откажешь! Гаррисон вынужден был это признать, наблюдая, как чертов ублюдок взбирается на крышу здания. Кастор собирается вскрыть пасхальное яйцо Фаберже гвоздодером, черт побери. Просто поразительно. Но почему мы сами не дошли до этого?

Гаррисон затаился за зарослями карибского пеннисетума, огромные листья которого, прозванные «слоновьими ушами», были усыпаны капельками вечерней росы, сверкающими, словно драгоценные камни. Теперь оставалось только ждать. В качестве дополнительной страховки он захватил с собой сильнодействующее лекарство «Мотрин», однако пока что колени даже не начали болеть. Белнэп находится в здании. Вскоре он из него выйдет. Но далеко он не уйдет. В тот самый момент, когда Тодд Белнэп будет праздновать победу, чувствуя себя в полной безопасности, уверенный в том, что никому не известно, что он здесь, когда внимание его будет ослаблено… именно в этот момент с Ищейкой будет покончено.

Гаррисон потянулся, расслабляя затекшие члены. Приклад снайперской винтовки «Баррет М-98» упирался ему в плечо. Винтовка, раскрашенная камуфлирующими зелеными и бурыми пятнами, оснащена интегрированным глушителем; в обойме патроны с дозвуковой пулей. Сочетание этих двух факторов означало, что на расстоянии сто метров звук выстрела не будет слышен. В молодости Гаррисон неоднократно завоевывал награды по стрельбе. Однако истинное мастерство снайпера заключается в том, чтобы выбрать позицию, откуда поразить цель можно без всякого труда, и Гаррисону это удалось. Отсюда выстрел сможет сделать и десятилетний мальчишка.

Разобравшись с Белнэпом, можно будет даже потратить день на то, чтобы полюбоваться красотами острова. Говорят, Кипящее озеро стóит посмотреть.

Взглянув на часы, Гаррисон прильнул к окуляру оптического прицела и стал ждать.

Теперь уже ждать оставалось недолго.

Собрав все силы, чтобы совладать с разлившейся по всему телу паникой, Белнэп исторг из легких последнюю унцию воздуха, обвил пальцами края воздуховода, где была закреплена решетка, и подтянулся вперед. Сначала его голова, затем туловище скользнули наружу под болезненно-неестественным углом, и он рухнул на жесткий пол, судорожно пытаясь отдышаться.

Он проник внутрь.

Под нарастающие звуки отвратительного писка Белнэп заставил себя подняться на ноги и огляделся вокруг. Помещение было наполнено тусклым серебристым светом сотен маленьких жидкокристаллических экранов. До запуска программы автоматического уничтожения 15 секунд. Белнэп бросился к огромному железному ящику, похожему на громадный морозильник, – писк исходил именно из него, – и отыскал за ним сетевой кабель. Кабель оказался толстым, как змея, и Белнэпу пришлось приложить значительное усилие, чтобы выдернуть его из розетки на стене.

После непродолжительной паузы писк возобновился.

О господи, – вне всякого сомнения, аварийный аккумулятор, чьей мощности хватит, для того чтобы выполнить программу автоматического стирания.

Сколько секунд осталось в запасе? Шесть? Пять?

Белнэп проследил за вторым концом сетевого кабеля и обнаружил, что он выходит из плоской стальной коробки размером с чугунную болванку, лежащей рядом с исполинским сетевым сервером. Писк стал просто оглушительным. Белнэп схватил кабель, выдергивая из розетки еще одну вилку, – отсоединяя систему от резервного аккумулятора.

Писк оборвался.

Благословенная тишина. Пошатываясь на ватных ногах, Белнэп шагнул к двери. Отодвинув четыре засова, державших стальную дверь, он распахнул ее и тихо свистнул.

Сакс тотчас же заскочил внутрь.

– Боже милосердный! – воскликнул он. – Да здесь вычислительной техники больше, чем во всем Министерстве обороны Соединенных Штатов! Эх, как бы мне хотелось немного повозиться со всем этим.

– Уолт, мы сюда пришли не в игры играть. Нам нужно отыскать треклятую электронную иголку в электронном стогу сена. Так что доставай свою лупу. Мне нужен, если можно так выразиться, цифровой отпечаток пальца. Я даже соглашусь на частичный. Но с пустыми руками я отсюда не уйду.

Уолт бродил по помещению, оглядывая высокие стойки с серверами и коммутаторами, коробками, похожими на проигрыватели видеодисков, но соединенные между собой сотнями тоненьких ярких проводов.

Наконец он застыл, задумчиво глядя на большой черный кондиционер.

– Изменение планов, – сказал компьютерный гений.

– Говори, – вопросительно посмотрел на него Белнэп.

– У тебя в рюкзаке места много?

– Уолт, ты импровизируешь?

– А что, с этим какие-то проблемы?

– Да нет, – ответил Белнэп. – Пока что это единственная искорка надежды.

Сакс провел ладонью по коротко остриженным волосам на виске.

– У меня перед глазами система памяти объемом пять терабайт. Дай мне минуту, и я скину копию всей этой хреновины на магнитную ленту.

– Уолт, ты гений! – воскликнул Белнэп.

– Как будто я этого не знаю, – ответил Сакс.

Уилл Гаррисон рассеянно прихлопнул москита. По пути сюда он принял таблетку малярина, которую пришлось проглотить всухую. Однако он не помнил, сколько времени будет длиться антималярийный эффект. Уставившись в оптический прицел, Гаррисон передвинул винтовку на сошке так, чтобы красная точка оказалась в самом центре двери, через которую должен будет выйти Тодд Белнэп.

«Если хочешь, чтобы дело было сделано правильно, – мысленно повторил он, – лучше сделай его сам». Истинная правда.

Сладких тебе снов, «Генри Джайлс». Прощай, Кастор. До свидания, Белнэп. Вдруг Гаррисону показалось, что где-то позади раздался хруст сломанной веточки, раздавленной ногой. Но этого ведь не может быть, так?

Это никак не может быть Белнэп – он ведь все еще внутри, как и тот дилетант, которого он притащил с собой. А кому еще известно о том, что он здесь? Белнэп прибыл на Доминику один, без отряда прикрытия.

Гаррисон обернулся. Ничего. Абсолютно ничего.

Его палец снова лег на спусковую скобу, и тут сзади опять послышался какой-то звук. Гаррисон попытался оглянуться.

Внезапно его горло оказалось стиснуто обжигающей узкой полоской, вгрызающейся в плоть. Ему показалось, что голова вот-вот лопнет от избытка крови.

Наконец Гаррисону удалось увидеть нападавшего.

– Ты!.. – прохрипел он, но это слово замерло у него в горле. А затем ночная темнота сменилась настоящим, непроницаемым мраком, означавшим угасание сознания.

– Глупый кролик, – пробормотал Джаред Райнхарт, сматывая удавку из хирургической нити на одну из деревянных рукояток. Древнее приспособление, которое не смогли усовершенствовать новые технологии.

Удавка даже не была влажной от крови. Дилетанты частенько прибегают к помощи тончайшей стальной проволоки. Однако настоящая удавка не врезается в плоть; она пережимает сонную артерию и внутреннюю и внешнюю шейные вены, не позволяя крови поступать в мозг и выходить обратно. При правильном использовании «мокрое дело» делается без мокроты. Как это произошло сейчас: единственной жидкостью стала моча, выступившая темным пятном на брюках пожилого оперативника.

Райнхарт долго тащил труп вниз. Его шаги тонули в жужжании миллионов мошек и каменных мух и в кваканье маленьких древесных лягушек. Наконец он добрался до полосы красных вулканических отложений. Сняв с Гаррисона одежду, Райнхарт аккуратно сложил ее, убрал в полиэтиленовый пакет для мусора и засунул в свой рюкзак. Конечно, можно было бы просто спрятать труп в тропических зарослях, но был вариант получше.

Вскоре зловоние сернистых испарений стало невыносимым; растительность, редея, постепенно сменилась скользким ковром из лишайников, мха и травы. Тут и там из трещин и лужиц грязи выбивались струйки пара, сверкавшие серебром в лунном свете.

Через десять минут, при свете полумесяца, пробивающегося через рваные облака, Райнхарт, заглянув через валун, увидел молочно-белый круг воды, скрытой слоем пара. Это и было Кипящее озеро. Подняв труп – даже в скудном освещении представлявший собой неприятное зрелище, со сморщенной старческой кожей, вздувшимися венами, жесткой щеткой седеющих волос, – Райнхарт перевалил его через черный кусок вулканической пемзы. Съехав по крутой стенке, труп плюхнулся в бурлящую, пузырящуюся воду.

Поварившись несколько часов в горячем растворе, насыщенном едкими серными парáми, мягкие ткани отделятся от скелета. Кости и зубы опустятся на дно озера, имеющего глубину свыше двухсот футов. В такой горячей воде аквалангисты работать не смогут, даже если у властей появятся основания осмотреть дно озера, в чем Райнхарт сомневался. Он был доволен своей работой. Весьма изобретательный способ заставить ребят из ОКО ломать головы.

Раскрыв сотовый телефон, Райнхарт позвонил на номер в Соединенных Штатах. Связь была кристально чистой.

– Все идет по графику, – сказал он. Помолчав, он выслушал своего собеседника и заговорил снова: – Что с Уиллом Гаррисоном? Никаких проблем. Скажем так: он нашел для себя одно очень теплое местечко.

Глава 28

Из-под двери камеры вытекала лужица. Заметив ее, недовольный охранник поспешил отпереть замок. Вставив ключ в замочную скважину, он повернул рукоятку и шагнул внутрь.

«Сучка устроила настоящий потоп!» Эта мысль не была самой последней, мелькнувшей в голове у охранника; однако она стала одной из последних. У него еще хватило времени удивиться тому, что его рука не просто держит рукоятку, но судорожно в нее вцепилась. Еще он успел заметить полоску скрученной фольги, намотанную на внутреннюю рукоятку и уходящую куда-то вверх, куда, он не смог разглядеть. Охранник понял, что лужица на полу натекла из крана мойки, и даже заметил синюю надпись на бумажном пакетике из-под соли, плавающем в луже, в которую он наступил. Все эти ощущения нахлынули разом, подобно перепуганной толпе, бросившейся к выходу; он не смог бы сказать, которое из них пришло первым, а которое – последним.

Но осталось еще много того, о чем охранник подумать не успел. Он не задумался о том, что электрического тока силой в одну десятую ампера будет достаточно, чтобы наступил спазм сердца. Не обратил внимания на то, что в комнате стало темнее, чем обычно, поскольку лампа над дверью была разбита. Обжигающая, конвульсивная боль, разлившаяся по всему его телу, по руке, груди, ногам, быстро очистила его от сознания. Следовательно, он не смог увидеть, что его обмякшее тело не позволило двери закрыться; не смог почувствовать, как пленница перепрыгнула через него, не смог услышать ее легких шагов, стремительно удалявшихся по монастырскому коридору.

Ступни Андреа едва касались каменных плит пола. Она беззвучно передвигалась большими мягкими шагами. Пока что на ее стороне элемент внезапности; однако долго так не продлится. У молодой женщины не было времени обращать внимание на необычные помещения, по которым она двигалась. Круглые колонны и своды над головой, напоминающие древние часовни. Камень, массивные балки перекрытий, плиты на полу. На стене полустертая позолота надписи, выполненной, похоже, славянскими буквами. Наверху бородатое лицо на иконе. Значит, это православный монастырь, но охранники явно американцы. И что это ей дает?

В глубине длинного коридора мужчина в военной форме оливкового цвета. Подняв взгляд, он мгновенно оценил ситуацию и потянулся к оружию на поясе. Андреа нырнула в боковой проход. Однако оказалось, что это лишь ризница. Тупик.

Впрочем, тупик ли?

Андреа закрыла за собой дверь, но в комнате не стало темнее. В углу высилась груда беспорядочно сваленных тяжелых деревянных скамей, и Андреа, вскарабкавшись на нее, увидела узкую щель, ведущую в другое помещение, вымощенное каменными плитами. Прыгнув вперед, она обрушила груду скамей, но ей удалось ухватиться за каменный выступ. Подтянувшись, она протиснулась в щель, вероятно, служившую для вентиляции.

Над головой, футах в двадцати находился арочный свод; справа тянулась высокая кирпичная стенка, слишком высокая, чтобы перелезть через нее, однако Андреа чувствовала лицом движение воздуха, слышала вдалеке крики птиц, шорох листвы. Она бросилась в ту сторону, откуда ярче всего пробивался дневной свет. Она уже завернула за угол, ее легкие расправились, наполняясь воздухом, тело стало невесомым, накачанное адреналином и надеждой, как вдруг она налетела со всего разбега на мужчину, появившегося из ниоткуда и преградившего ей дорогу. Не удержавшись на ногах, Андреа упала на твердый пол.

Мужчина, остановившийся над ней, тяжело дышал.

– Какая мать, такая и дочь, – пытаясь отдышаться, сказал он.

Андреа сразу же его узнала: тот заблудившийся водитель с картой, попросивший ее помочь. Ее похититель. Седеющие вьющиеся локоны, глаза, сверкающие пластмассовыми бусинками глаз плюшевой игрушки, маленький рот и безвольный подбородок с ямочкой.

– Не прикасайся ко мне! – откашливаясь, воскликнула Андреа.

– Видишь ли, твоя мамаша также не пожелала участвовать в нашей работе. Она не хотела умирать, никак не могла понять, что это будет на благо всем. В конце концов нам пришлось вколоть ей этиловый спирт прямо в паховую артерию. Осталось крошечное пятнышко от иглы.

– Ты убил мою мать!

– Ты говоришь это таким тоном, как будто я сделал что-то предосудительное, – фыркнул мужчина.

Без предупреждения Андреа выбросила вперед левую ногу, пытаясь оторваться от каменного пола. Мужчина отреагировал быстро, и Андреа получила в живот удар ногой. Она снова рухнула на пол, задыхаясь, а он локтем захватил ей шею сзади, вжимая колено в спину, обвивая правой ногой ей лодыжки.

– Одно движение – и я ломаю тебе позвоночник. Очень болезненная смерть.

Вены на шее у Андреа растянулись так, что, казалось, готовы были вот-вот порваться.

– Пожалуйста, – выдавила она, – я все поняла. Я сделаю все, как скажете.

Подняв на ноги, мужчина рывком развернул ее к себе. У него в руке был пистолет. Андреа бросила быстрый взгляд. Пистолет был черный. Его дуло – еще чернее.

– Наваский! – рявкнул мужчина в маленькую рацию. – Поднимайся на палубу.

Со сдерживаемой злостью повел Андреа по коридору. В глубине появился охранник с восково-бледной кожей и щучьими глазами – судя по всему, этот самый Наваский.

– Сукин сын! – протянул он, выхватывая шоковый пистолет.

– Если точнее, сучья дочь, – поправил его первый мужчина.

– Джею это не понравится.

– А может быть, Джею и не нужно ни о чем узнавать. Ускорим развитие событий, отправим сучку в состояние комы прямо сейчас. По крайней мере, сама она на нас не пожалуется.

Мужчины схватили Андреа за руки. Она вырывалась изо всех сил, но они держали ее железной хваткой.

– А она с норовом, – заметил Наваский, южанин. – Слушай, Джастин, ты у нас большой специалист по этой части. Скажи, если она превратится в овощ, смазка у нее будет выделяться?

– Секс регулируется спинным мозгом, – ответил второй. – Для этого вовсе не нужно работающей коры головного мозга. Так что мой ответ – да, если мы все будем делать правильно.

Собрав все силы, Андреа снова попыталась вырваться. Тщетно. Абсолютно тщетно.

– Эй, а ты что здесь делаешь? – вдруг спросил тот, кто стоял слева от Андреа, по имени Джастин, обращаясь еще к одному мужчине, появившемуся в конце коридора. – Кажется, ты работаешь в фонде.

– Получил ваш сигнал бедствия, – ответил тот. Показав маленькую рацию, похожую на те, что были у охранников, он убрал ее в карман брюк. – Новые правила.

– Оперативно сработано, – с облегчением произнес южанин.

Всмотревшись в лицо новоприбывшего, Андреа почувствовала, как охвативший ее ужас разрастается. В двадцати ярдах от нее стоял широкоплечий мужчина в ладно скроенном сером костюме. Тот безымянный здоровяк, что приезжал к ней домой в Карлайл и с тех пор, похоже, неотступно следовал за нею по пятам. Тот громила, который советовал ей молчать своими неприкрытыми двусмысленными угрозами.

Почувствовав, что в присутствии третьего вооруженного человека двое охранников ослабили хватку, Андреа, повинуясь внезапному порыву, снова дернулась вперед. На этот раз ей удалось вырваться, и она побежала прямо на безымянного громилу, потому что больше бежать было некуда. Словно в замедленной съемке, она увидела, как мужчина в сером костюме выхватил из-под пиджака большой револьвер и поднял руку. «Пусть уж лучше быстрая смерть», – мелькнуло у нее в голове.

Андреа, словно зверек, завороженный коброй, не могла оторвать взгляд от черного дула, до которого теперь было каких-нибудь пятнадцать футов. Мужчина в сером костюме нажал на спусковой крючок дважды, и она увидела, как из дула вырвались бело-голубые языки пламени.

И в то же самое мгновение она разглядела в глазах стрелявшего спокойную уверенность мастера, не знающего, что такое промах.

Йельский университет, третий по возрасту в Соединенных Штатах, был основан в 1701 году, однако бóльшая часть зданий, в том числе знаменитые здания колледжей в псевдоготическом стиле, образ которых и ассоциируется в первую очередь с университетом, была выстроена меньше ста лет назад. Новые здания, в которых размещаются научно-исследовательские отделения и лаборатории, располагаются по внешнему периметру самых древних построек так называемого Старого студенческого городка, подобно кольцу пригородов классического европейского города. Поэтому факультет вычислительной техники гордится тем, что размещается в здании девятнадцатого века, каким бы кардинальным перестройкам оно ни подверглось внутри. Корпус Артура К. Ватсона представляет собой здание из красного кирпича с фасадами, украшенными арками, олицетворением честолюбия и величия викторианской эпохи. Он располагается напротив кладбища Гроув-стрит, и кое-кто находит, что в облике корпуса Артура К. Ватсона есть что-то от гробницы.

Белнэп же, стоя вместе с Уолтером Саксом перед входом в здание, ощущал необъяснимую тревогу. И снова его не покидало смутное чувство того, что за ними следят. Но кто? Его чутье вступило в противоречие с опытом оперативника: если бы за ними действительно следили, он давно должен был это обнаружить. Несомненно, профессиональная осторожность уже достигла границ мании преследования.

– Повтори, как зовут твоего друга, – настороженно произнес Белнэп.

Сакс вздохнул.

– Стюарт Первис.

– И напомни, откуда ты его знаешь.

– Мы с ним вместе учились, а теперь он доцент факультета вычислительной техники.

– И ты действительно ему доверяешь? Он опаздывает уже на пятнадцать минут. Ты уверен, что он сейчас не звонит в университетскую охрану?

Сакс заморгал.

– На первом курсе Стью отбил у меня девчонку. На втором, в свою очередь, девчонку отбил у него я. Мы решили, что квиты. Он отличный парень. Его мамаша в шестидесятых занималась промышленным дизайном. Балки и фермы, но только с изгибами и выпуклостями. Просто поразительно. Представь себе Изгибающуюся арку[88] в исполнении Джорджии О’Киф.[89]

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Сакс похлопал ладонью по нейлоновому рюкзачку.

– Чувак, отталкиваться надо от того, что мы имеем дело с магнитной лентой громаднейшего объема. На которой хранится целый океан информации, понятно? И от обычного долбаного компьютера «Делл» тут толку не будет. Стью же, напротив, помогал устанавливать у себя на факультете ядро «Беовульфа». А это что-то вроде двухсот шестидесяти центральных процессоров, бесшовно соединенных в одну огромную параллельную архитектуру. Это уже сила. И нам нужно ее запрячь. – Компьютерщик встрепенулся. – А вот и Стью. – Он помахал рукой. – Привет, Стью! – крикнул он мужчине в свободной белой рубахе, черных джинсах и кожаных сандалиях.

Мужчина, на вид лет под сорок, обернулся и помахал в ответ. Толстая черная оправа его очков была писком моды или, наоборот, верхом безвкусия, в зависимости от того, с какой степенью иронии относился к ним их обладатель. Стюарт Первис улыбнулся своему старому другу, продемонстрировав кусок зеленого салата, прилипшего к верхним резцам. Значит, верх безвкусия.

Стюарт Первис провел гостей через просторный холл к закрытой стальной двери в глубине здания. За ней оказалась лестница, ведущая в подвал, где находились главные компьютеры факультета. Белнэп обратил внимание на красноватую сыпь на затылке доцента; подбородок и верхняя губа Первиса, хоть и гладко выбритые, темнели зеленовато-черными полосами, говорящими о густой растительности.

– Знаешь, дружище, когда ты попросил меня оказать тебе одну услугу, я сначала решил, что ты хочешь устроиться к нам на работу и ждешь от меня рекомендации, – сказал будущий академик. – Но, как я понимаю, на самом деле ты хочешь пальнуть из нашей «Большой Берты». Сам знаешь, иду я на это в нарушение всех правил. Если об этом проведает главный системный администратор… подожди-ка, а ведь я и есть главный системный администратор. Здесь у нас бесконечный цикл. Или, быть может, вложенная в себя функция, подобно распределенной авторегрессии. Слушай, ты знаешь этот анекдот про Билла Гейтса и экранную заставку?

Сакс закатил глаза.

– Знаю, Стью, а ты сам только что испортил всю его соль, озвучив его последнюю фразу.

– Проклятие! – выругался Первис. Он шел по бетонному полу, как-то странно подпрыгивая, и только теперь Белнэп догадался, что вместо одной ноги у него протез. – Итак, Умник Уолт, сколько там у тебя терабайтов? – Он повернулся к Белнэпу. – Умником его прозвали еще на первом курсе, – пояснил Первис.

Сакс просиял.

– Потому что я чертовски хорошо выуживал у наших кралей номера телефонов.

Первис бросил на друга презрительный взгляд.

– Номер телефона? Ну, пожалуйста! В лучшем случае ему удавалось добиться внимания женщины-робота. – Вновь повернувшись к Белнэпу, он громко шмыгнул носом. – Ну а о том, чтобы скачать серийный номер, речи вообще не шло.

Подвал корпуса Ватсона напоминал огромную пещеру, равномерно освещенную рассеянным светом люминесцентных ламп, размещенных таким образом, чтобы уменьшить блики на компьютерных мониторах. Окинув взглядом бесконечные шкафы из нержавеющей стали, Белнэп подумал, что это очень напоминает морг. Тысячи крохотных вентиляторов, охлаждавших мощные микросхемы, создавали фон белого шума.

Первис знал, куда идти: по центральному проходу до середины, затем направо.

– Полагаю, у тебя четырехмиллиметровая цифровая линейная лента, – неожиданно деловым тоном справился он у Сакса.

– Ну, супер-ЦЛЛ.

– Суперлента тоже пойдет. Сами мы предпочитаем «Ультрум-960», но «Квантум» тоже достаточно надежная.

Сакс достал из рюкзачка тяжелые бобины, и Первис установил их на устройство автозагрузки, похожее на допотопный видеомагнитофон. Он нажал кнопку, и магнитная лента с пронзительным писком пришла в движение.

– Первый шаг, – объяснил Первис, – заключается в реконструкции. Мы перенесем информацию на носитель прямого доступа. То есть на жесткий диск. – Он говорил исключительно для Белнэпа. – Используя алгоритм, исправляющий ошибки, который я сам написал.

– Из чего следует, что всяких «жучков» в нем больше, чем полезных функций, – сострил Сакс.

– Уолт, ты так ничего и не понял. Эти «жучки» и есть полезные функции. – Очевидно, ссылка на какой-то давнишний спор. – Ого, вот тебе на! – вдруг воскликнул Первис. – Что мы тут имеем, полную базу данных Статистического управления Соединенных Штатов? Кажется, теперь я понимаю, почему тебе пришлось прибегнуть к суперленте.

– Наверное, эта информация появилась на ленте во время транспортировки, – хитро усмехнулся Сакс. – Другими словами, возможно увеличение объема данных вследствие шифрования.

– А ты по-прежнему не ищешь легких путей, да, Уолт? – Выдвинув полочку с клавиатурой, Первис забегал по ней пальцами. Экран заполнился цифрами, затем цифры сменились зазубренными кривыми осциллограмм. – Матерь божья! Понимаете, сейчас мы запустили программу статистического опробования, распределяющую шифртекст в соответствии с определенными частотами, свойственными различным криптосистемам. – Он бросил взгляд на Белнэпа. – Обыкновенный статистический анализ. Прочитать текст мы не сможем, но, по крайней мере, поймем, на каком он языке. – Снова повернувшись к экрану, доцент пробормотал себе под нос: – Ну же, иди к папочке… Так, очень хорошо. Теперь я тебя чувствую. – Он посмотрел на Сакса. – Лента начинается с ключа длиной шестьдесят четыре бита. Сама информация защищена блочным шифром. Обыкновенный параметрический алгоритм. Опускаем правую ногу, поднимаем левую, делаем фокус-покус и разворачиваемся. Точнее, на самом деле мы осуществляем побитное логическое сложение и перестановку переменных. И дело в шляпе. Точнее, пока что еще в коробке из-под шляпы. Но именно тут в дело вступает ядро «Беовульф». Должен сказать, то, что я вижу, производит на меня впечатление. На самом деле система безопасности просто замечательная. Даже феноменальная. Взломать ее нельзя… если, конечно, не стибрить резервную копию.

– Можно я введу параметры поиска? – спросил Уолт.

– Мы работаем в «Прологе». Но, если хочешь, можно переключиться на «Питон». Ты все еще убежденный сторонник «Питона»?

– Сам знаешь.

Пожав плечами, Первис встал, освобождая место.

– Чувствуй себя как дома.

Усевшись за клавиатуру, Сакс быстро застучал по клавишам.

– Понимаете, это чем-то похоже на подледную рыбалку, – тоном умудренного учителя объяснил Белнэпу Первис. – Заглянуть в глубь воды нельзя, поэтому неясно, что делать. Надо просверлить лунку, забросить наживку и ждать, когда рыба придет сама.

– Твои глупые сравнения никого не интересуют, Стью, – проворчал Уолт. – Нам нужны ответы.

– Но такова жизнь, разве не так? Все мы являемся в этот мир, желая получить ответы. Но нам приходится довольствоваться глупыми сравнениями. – Он уставился на экран через плечо Сакса. – И… клюнуло! Точнее, клюнуло несколько тысяч раз, если мыслить категориями двоичных знаков.[90]

– Ускорить это никак нельзя? – нетерпеливо спросил Белнэп.

– Вы шутите? Эта система несется вперед, словно гепард, наглотавшийся анаболиков. Ощутите перегрузку!

– Можно распечатать этот файл? – спросил Сакс.

Первис презрительно фыркнул.

– Что, на бумаге? Это же прошлый век, Уолт. Разве ты не слышал про электронную отчетность?

– Кажется, это напоминание я смял, не успев прочитать.

– Замечательно, мистер пещерный человек. Думаю, у нас еще остались монахи-переписчики.

– Наверное, ты и задницу вытираешь виртуальной бумагой, – проворчал Сакс.

– Ну хорошо, хорошо. Сейчас распечатаем все на лазерном принтере, поклонник Иоганна Гутенберга. – Первис почесал красную от раздражения шею, перешел к другой консоли и набрал с клавиатуры команду. Стоящий рядом огромный полиграфический принтер, зажужжав, выдал одинокий лист бумаги.

– Это то, что нам нужно? – спросил Белнэп.

Это было то же самое сообщение, которое ему передал глава администрации сенатора Керка, но только с более длинным заголовком.

– Похоже, кто-то постарался замести за собой следы, – заметил Первис.

– Надо проверить весь путь этого сообщения, – нетерпеливо проговорил Сакс. – И тоже его распечатать.

– Это что-то вроде цифрового гидролокатора, – объяснил Белнэпу Первис. – Знаете, как в кино про подводные лодки. Или, точнее, вроде почтового голубя, летящего по длинному тоннелю. Он долетает до конца, затем возвращается обратно и рассказывает, чтó видел по дороге, поскольку на самом деле это не столько почтовый голубь, сколько говорящий попугай!

– Стью, – рявкнул Сакс, – моего друга не интересуют твои мудрые разглагольствования! Нам нужны цифры.

Вскоре из принтера выползли еще три листа бумаги.

– Ого, – заметил Первис, изучая первый лист. – Итак, мы имеем дело с пакетами длиной тридцать восемь байт, каждый из которых совершил тридцать скачков. О, и где они только не побывали! – Он обвел карандашом несколько последовательностей цифр. – А побывали они в Региональной академической сети Перта, вот код AS 7571. Затем они завернули в главный сетевой узел Канберры в Квинсленде, остановились в Рио-де-Жанейро в Бразилии, посетили Чили, навестили Чешскую республику, затем Данию, Францию, Германию, снова Чехию, заглянули в Исландию – братцы, у меня начинает кружиться голова! Определенно, кто-то играл в кошки-мышки.

– Чем больше скачков, чем больше посредников, тем сложнее идти по следу, – сказал Сакс.

– Так, вот этот код мне незнаком. – Первис набрал последовательность цифр. – Ага, сеть «Муготого» в Японии! Далее какая-то никому не известная «Эли-кат» в Киргизии! Удивительно, что этот путешественник нигде не подцепил понос.

Сакс схватил последнюю страницу распечатки, и у него зажглись глаза. Для Белнэпа все это выглядело такими же непонятными строчками цифр и букв:

>hurroute (8.20.4.7) 2 ms * *

>mersey (8.20.62.10) 3 ms 3 ms 2 ms

>efw (184.196.110.1) 11 ms 4 ms 4 ms

>ign-gw (15.212.14.225) 6 ms 5 ms 6 ms

>port1br1-8-5-1.pt.uk.ibm.net (152.158.23.250) 34 ms 62 ms

>port1br3-80-1-0.pt.uk.ibm.net (152.158.23.27) 267 ms 171 ms

>nyor1sr2-10-8-0.ny.us.ibm.net (165.87.28.117) 144 ms 117 ms

>nyor1ar1-8-7.ny.us.ibm.net (165.87.140.60) 146 ms 124 ms

>nyc-uunet.ny.us.ibm.net (165.87.220.13) 161 ms 134 ms 143 ms

>10 105.ATM2-0.XR2.NYC1.ALTER.NET (126.188.177.158) 164 ms

– И что это нам дает, Уолт? – спросил Белнэп сдавленным от нетерпения голосом. – Где, черт побери, скрывается этот Генезис?

Сакс заморгал.

– Отправная точка должна быть здесь, но… я хочу сказать, это определенно штат Нью-Йорк. Стью, будь добр, проверь код интернет-провайдера отправителя.

– Говорят, лучше двигаться, полным надежды, чем прибыть в конечную точку, – сказал Первис. – Помнишь ту мою бывшую подружку, которая всегда сначала читала две последние страницы романа, чтобы узнать, чем все закончится? Она находила это очень утешительным.

– Стью, черт бы тебя побрал!

– А, – вздохнул Первис. Мощный компьютер выдал ответ. – Это всего в нескольких часах отсюда. Округ Бедфорд.

– Именно там находится Катона, – тихо промолвил Белнэп. – Но это же бессмысленно.

Однако, говоря это, он вспомнил слова, услышанные в кабинете сенатора Керка: Генезису удалось проникнуть в фонд Банкрофта. Неужели ему удалось проникнуть так глубоко, что он оказался в святая святых фонда?

– Разве этого недостаточно? – презрительно фыркнул Первис. – Черт побери, да у нас есть еще и серийный номер БИОС. По сути дела, номерной знак компьютера. Больше уже ничего нельзя узнать.

– Он прав, Тодд, – сказал Сакс. – Это предел точности.

– Можно мне вернуть «Беовульф» в работу? – зевнул Первис. – В медицинском центре в Нью-Хейвене и так все от злости с ума посходили. Сам знаешь, без нас они не могут изучать свои томограммы.

– Катона, – задумчиво произнес Белнэп, обращаясь к Саксу. Его захлестнула пугающая смесь надежды, отчаяния, нетерпения. – Больше из этого номерного знака ничего вытянуть нельзя? Мне нужно конкретное местонахождение этого компьютера.

– Слушай, – предложил Сакс, – я останусь здесь и попробую покопаться в базах данных производителей компьютеров, посмотрю, может быть, мне удастся что-нибудь разузнать. А ты тем временем отправляйся туда. – Он повернулся к Первису. – Дай ему портативный компьютер с беспроводным Интернетом.

– Уолт, черт побери, у нас здесь не Армия спасения.

– Дай, я тебе говорю. Не бойся, он вернет его в целости и сохранности.

Обреченно вздохнув, Первис отсоединил от локальной сети один из компьютеров.

– Только не качай на него из Интернета порнуху, – предупредил он Белнэпа. – Мы это сразу просечем.

– Надеюсь, мы с тобой еще встретимся, – сказал на прощание Белнэпу Сакс. – Как только у меня появится что-нибудь существенное, я тебе позвоню.

– Ты отличный парень, Уолтер Сакс, – с искренней теплотой произнес оперативник. Вдруг он поморщился, удивляясь собственной забывчивости. – Проклятие! Чуть было не забыл – свой сотовый телефон я разбил на Доминике.

Сакс кивнул.

– Возьми мой, – сказал он, протягивая маленькую «Нокиа». – И береги себя. – Серьезная улыбка. – В той игре, что ведете вы, призовых жизней не дают.

– Возможно, потому что это не игра, – угрюмо согласился Белнэп.

Увидев бело-голубое пламя, вырвавшееся из дула револьвера, Андреа в ужасе вскрикнула. Оглушительно-громкие выстрелы раскатами отразились от каменных стен. Мужчина спокойно убрал револьвер в кобуру; несмотря на солидные размеры, оружие бесследно исчезло под ладно скроенным пиджаком, не оставив бросающейся в глаза выпуклости.

Андреа Банкрофт не могла прийти в себя от изумления. Она все еще жива. И невредима. Это была какая-то бессмыслица. Развернувшись, молодая женщина увидела обмякшие, безжизненные тела двоих охранников, схвативших ее. У обоих на лбу появилось по маленькой черной дырочке, похожей на третий глаз.

– Я ничего не понимаю, – выдохнула Андреа.

– Это уже не моя проблема, – произнес мужчина. Его лицо оставалось официально-строгим, серьезным. – Полученные мною инструкции лишь требуют забрать вас отсюда.

– Куда?

Могучие плечи чуть подались вверх.

– Туда, куда вы пожелаете.

Мужчина уже развернулся и направился прочь. Андреа проследовала за ним до низкой калитки, а затем спустилась по широкой каменной лестнице на просторную лужайку с коротко остриженной травой. В нескольких сотнях ярдов находилось что-то вроде баскетбольной площадки, которая на самом деле предназначалась для посадки вертолетов. На ней застыли четыре винтокрылые машины, судя по виду, списанных армейских моделей. Андреа ускорила шаг, стараясь не отстать от безымянного мужчины.

– Где мы находимся?

– Милях в десяти к северу от Ричфилд-Спрингса. Милях в пяти к югу от Мохаука.

– Где это?

– Окраина штата Нью-Йорк. Городок под названием Джерихо. Около десяти лет назад группа «Тета» выкупила это место у православной церкви. Монахов оставалось слишком мало для такого просторного монастыря. Обычная история.

Он помог Андреа подняться в кабину маленького вертолета, пристегнул ее ремнем, протянул наушники. На борту вертолета белыми буквами по синему фону была выведена по трафарету надпись: «РОБИНЗОН» и, судя по всему, порядковый номер: «Р-44». Сознание Андреа выхватывало эти ненужные мелочи.

– Послушайте, – начала она. – Я совершенно сбита с толку… – Ее охватила дрожь. – Моя мать…

– Была необычная женщина. – Протянув руку, мужчина крепко стиснул Андреа запястье. – Однажды я обещал ей, что буду оберегать вас. Обеих. Вот только ее я подвел. Когда я был ей нужен, меня не оказалось рядом. – Его голос едва заметно дрогнул. – Я не мог допустить, чтобы это повторилось.

Андреа заморгала, пытаясь понять смысл его слов.

– Вы сказали, что получили инструкции, – вдруг спохватилась она. – Чьи? Кто их вам дал?

Мужчина посмотрел ей прямо в глаза.

– Генезис. Кто же еще?

– Но фонд Банкрофта…

– Скажем так: я получил более заманчивое предложение.

– Я ничего не понимаю, – повторила Андреа.

– Так держать, – проворчал мужчина, запуская двигатель. Над головой зашлепали, оживая, лопасти несущего винта. – Итак, – крикнул мужчина, – куда?

Варианта было всего два. Можно попытаться спрятаться от Поля Банкрофта, и можно сразиться с ним. Можно отправиться в Катону, и можно отправиться как можно дальше от нее. Андреа не знала, что будет лучше. Но она чувствовала, что устала бегать, устала скрываться. Решение далось быстро.

– У вас хватит горючего, чтобы долететь до округа Бедфорд? – спросила она.

– И вернуться назад, – заверил ее мужчина.

– Назад я не вернусь, – сказала Андреа.

Серьезное лицо на мгновение растянулось в улыбке, похожей на пробежавшую по льду трещинку.

– Опять же, так держать.

Еще одна взятая напрокат машина. Еще одна мощеная дорога. Шоссе за лобовым стеклом мелькало бесконечной полосой бетона, украшенной лишь редкими трещинами, залитыми битумом, и помятым, ржавым ограждением на крутых поворотах. По обеим сторонам крутыми берегами реки поднимались стены выемки, проделанной в сланце взрывами. Эта дорога приведет его туда, куда он должен попасть. Эта дорога – последнее расстояние, которое отделяет его от цели. Враг и друг. Как и Генезис?

Белнэп проехал поворот на Норуок, штат Коннектикут, когда зазвонил сотовый телефон. Это был Сакс со свежей информацией.

– Я сделал все так, как ты сказал, – дрожащим от нетерпения голосом сообщил компьютерщик. – Позвонил в потребительскую службу компании «Хюлетт-Паккард». Представился сотрудником фирмы, ремонтирующей компьютеры. Зачитал серийный номер БИОС, и его пропустили через данные о продажах. Покупателем был фонд Банкрофта. Но ведь в этом нет ничего удивительного, правда?

Белнэпу показалось, что его горло посыпали пеплом.

– Наверное, нет, – сказал он. Однако что это означает? То, что Поль Банкрофт все-таки и является Генезисом? Или только то, что Генезису удалось проникнуть в самое сердце фонда? – Отлично сработано, Уолт. Слушай, у тебя есть личный адрес электронной почты сенатора Керка, так?

– Разумеется. Он же указан как получатель.

– Во-первых, я хочу, чтобы сенатор Керк отправил с этого адреса одно сообщение.

– Ты хочешь сказать, это я должен отправить сообщение от имени сенатора Керка.

– Ты правильно понял. Скажи, что ты в целях сохранения конфиденциальности воспользовался программой-маскиратором.

– Я воспользуюсь виртуальной сетью.

– Замечательно. Скажи, что через полтора часа Генезис должен ждать в Интернете, в виртуальной гостиной. Спроси, почему некто по имени Тодд Белнэп пришел к сенатору с вопросами о Генезисе.

– Я все понял, – послышался в трубке возбужденный голос Сакса. – Ты хочешь, так сказать, сохранить Генезиса на линии. Хочешь, чтобы он сидел перед своим компьютером, верно? В «мясном пространстве».

– Ты сказал, в «мясном пространстве»?

– Да, – проворчал Сакс. – Так у нас называют реальный мир. – Он помолчал. – Ты думаешь, у тебя получится?

– Не знаю. Я знаю лишь то, что должно получиться.

– Дружище, есть такая пословица: надежда – это не план.

– Совершенно верно, – мрачно ответил Белнэп. – Но другого плана у нас нет.

Средний Манхэттен

Мистер Смит был озадачен и, хотя он всегда гордился своей невозмутимостью, даже несколько раздосадован. Инструкции, поступившие на его портативный компьютер, оказались непривычно скудными. Как правило, он получал полное досье на жертву. Однако на этот раз в приказе содержались лишь место и самые общие внешние данные.

Неужели ему больше не доверяют самому находить лучший способ решения задачи? А может быть, в результате какой-то кадровой перетряски, о которой он еще не слышал, сменился его куратор? Изменится ли общая процедура работы?

Неважно. Мистер Смит, сидевший в летнем кафе в Брайант-парке, отпил еще один глоток капучино. Сначала он выполнит задание и только потом выскажет свое недовольство. В конце концов, он ведь профессионал.

«Сядьте за столик, ближайший к углу Шестой авеню и Сорок второй улицы, – гласили полученные им инструкции. – Цель появится у невысокой каменной стенки, которая проходит через парк и отделяет зону отдыха от зданий Нью-Йоркской публичной библиотеки». Ему предстояло воспользоваться ручкой.

Мужчина появился точно в назначенное время: рост шесть футов, поджарый, с соломенными волосами, как его и описали.

Решив присмотреться к цели внимательнее, мистер Смит неспешной походкой направился к стенке, изображая праздного прохожего. Объект, обернувшись, посмотрел ему прямо в лицо.

Мистер Смит заморгал. Этот человек был ему хорошо знаком.

Очень хорошо.

– О, мистер Джонс, – сказал он. – Весьма удивлен нашей встречей.

– Дорогой мистер Смит, – обратился к нему светловолосый коллега, – означает ли это, что мы с вами получили пересекающиеся задания?

Мистер Смит замялся.

– Это-то и есть самое отвратительное. Должен признаться, вы и есть мое задание.

– Я? – Мистер Джонс был удивлен. Но, похоже, не слишком.

– Я должен сделать соответствующий вывод. Имя мне не было названо. Но ты полностью подходишь под все указанные приметы.

Мистера Смита предупредили, что его целью должен стать человек, чья личность стала известна комиссии Керка. Как произошел этот сбой, ему не сообщили. Неужели мистер Джонс допустил какую-то ошибку? В любом случае соображения безопасности требовали немедленного устранения «погоревшего», разоблаченного агента.

– Знаешь, что самое странное, – сказал мистер Джонс, – ты полностью подходишь под все приметы моего задания. Мне сказали, речь идет об одном из своих, раскрывшем себя. Но тебе ведь не надо объяснять, как надлежит поступить в этом случае в соответствии с протоколом безопасности.

– Ты не думаешь, что произошла какая-то ошибка? – дружелюбно покачал головой мистер Смит.

– Какая-то канцелярская крыса случайно впечатала фамилию агента в графу, предназначенную для жертвы, – невозмутимым тоном промолвил мужчина с соломенными волосами. – И вот уже человека нет. А виной всему простая описка.

Мистер Смит вынужден был согласиться, что такая возможность не исключена. Однако, учитывая высочайший уровень секретности и тщательную подготовку операции, определенно, вероятной ее считать было нельзя. А он профессионал.

– Что ж, друг мой, – сказал мистер Смит. – Мы с тобой обязательно докопаемся до истины. Позволь показать тебе инструкции, которые пришли на мой портативный компьютер.

Он сунул руку в нагрудный карман, но достал оттуда не компьютер, а предмет, напоминающий ручку в стальном корпусе. Мистер Смит нажал на колпачок, и с тихим щелчком из ручки вылетела крошечная иголка.

Мистер Джонс опустил взгляд вниз.

– Напрасно ты так поступил, – сказал он, извлекая иголку из груди и передавая ее мистеру Смиту. – Насколько я понимаю, это яд хиронекс.

– Боюсь, ты совершенно прав, – подтвердил мистер Смит. – Я очень сожалею. Могу сказать, что еще несколько минут ты ничего не будешь чувствовать. Но ты знаешь, что противоядия не существует. Как только яд попал в кровь, начался необратимый процесс.

– Проклятие, – пробормотал мистер Джонс тоном, каким обычно высказываются по поводу сломанного ногтя.

– Ты принимаешь все с небывалым достоинством, – растроганно произнес мистер Смит. – Не могу передать, как я сожалею по поводу случившегося. Пожалуйста, поверь мне.

– Я тебе верю, – сказал мистер Джонс. – Потому что я тоже сожалею.

– Ты… сожалеешь…

Только сейчас мистер Смит вдруг поймал себя на том, что в течение последних нескольких минут обливается пóтом, хотя раньше с ним ничего подобного не случалось. Солнечный свет начинал резать ему глаза, расширенные зрачки никак не могли сузиться. И нарастало чувство головокружения. Налицо все симптомы антихолинергической реакции, характерной для отравления многими ядами.

– Капучино? – задыхаясь, выдавил мистер Смит.

Мистер Джонс кивнул.

– Ты же знаешь, что я всегда довожу дело до конца. Я очень сожалею.

– Я так понимаю тебя…

– И никакого противоядия нет. Это денатурированная производная яда цигуатеры.

– Того самого, которым мы воспользовались в прошлом году в Калмыкии?

– Совершенно верно.

– О господи…

– Поверь мне, если и удастся каким-то образом спасти тебе жизнь, ты сильно об этом пожалеешь. Яд оказывает необратимое действие на центральную нервную систему. Так что в лучшем случае ты превратишься в беспомощного, дергающегося калеку, подключенного к аппарату искусственного дыхания. Согласись, это не жизнь.

– Что ж, в таком случае…

Мистер Смит ощущал приливы жара и холода, словно его попеременно бросали в раскаленное горнило и в ледяную пустыню. Что касается мистера Джонса, он почувствовал, что лицо у него начинает застывать – первый признак стремительно распространяющегося омертвения тканей.

– Ты не находишь, в этом есть какая-то странная интимная близость, – сказал мистер Джонс, хватаясь за ограждение, чтобы устоять на ногах.

– В том, что мы стали убийцами друг друга?

– Ну да. Хотя, разумеется, я бы подобрал какое-нибудь другое слово.

– Нам нужен толковый словарь, – заметил мистер Смит. – Или… энциклопедия.

– Не исключено, что мы с тобой стали жертвами чьей-то глупой шутки, – сказал мистер Джонс. – Хотя лично я не вижу здесь ничего веселого. Должен признаться… мне плохо.

Мистер Джонс сполз на землю. У него непроизвольно задрожали и задергались веки. Конечности начали судорожно трястись и подергиваться.

Мистер Смит опустился рядом с ним на булыжную дорожку.

– И мне тоже, – с присвистом произнес он.

Яркий свет больше его не раздражал, и у него даже мелькнула мысль, не начинается ли выздоровление. Однако на самом деле причина этого заключалась в другом. Свет перестал беспокоить мистера Смита, потому что он оказался плотно укутан в покрывало темноты. Он ничего не чувствовал, ничего не слышал, ничего не ощущал. Абсолютно ничего.

У него оставалось лишь чувство отсутствия. А затем не осталось и этого.

Глава 29

Катона, штат Нью-Йорк

Съехав на обочину незадолго до поворота к комплексу фонда Банкрофта, Белнэп прошел оставшуюся часть пути пешком, перелез через каменную стену и в вечерних сумерках приблизился к зданию штаб-квартиры. У него возникло ощущение, будто он в лесных зарослях наткнулся на замаскированный пассажирский авиалайнер: то не было видно ничего, и вдруг прямо перед ним оказалось нечто такое громадное, что он не сразу понял, как не смог увидеть этого прежде. Сегодня было воскресенье, выходной день. Формально здесь никто не живет. Но полагаться на это нельзя. И где Андреа? Ее держат в плену прямо здесь?

Белнэп присел на корточки у древней липы, растущей у дорожки ярдах в тридцати от здания, и, сверившись с часами, раскрыл портативный компьютер, которым его снабдил доцент Йельского университета. Следуя инструкциям, полученным от Сакса, он зашел в виртуальную гостиную, интернет-страничку, предназначенную для обмена мнениями в реальном времени. Сакс сделал то, что от него требовалось, и Генезис, уступая просьбе сенатора, согласился встретиться с ним в виртуальной гостиной, хотя и воспользовавшись маскирующей системой. И вот подошел назначенный срок. Белнэпу казалось, портативный компьютер работает невыносимо медленно; однако дело свое он делал.

«Возникли вопросы относительно вашей связи с Банкрофтом», – набрал Белнэп.

Тихий писк, и в рамке внизу экрана появилась строчка:

«Сенатор, ваша задача, говоря вашими собственными словами, заключается в том, чтобы „установить гниль и удалить ее“. Я же могу лишь направить вас в нужную сторону».

Белнэп набрал: «Я должен знать, не запятнана ли ваша информация тем методом, которым вы ее добыли».

Ответ пришел через несколько секунд:

«На юридическом языке это называется „плодом отравленного дерева“. Улики, которые я вам предоставляю, должны лишь направлять вас в вашем расследовании. Вы должны подготовить свои собственные обличительные доказательства».

«Но какой ваш личный интерес во всем этом?» – набрал вопрос Белнэп, после чего сделал короткую перебежку по направлению к зданию.

«Мой интерес заключается в том, чтобы положить конец этому чудовищному заговору. И только в ваших силах его остановить».

Еще один быстрый рывок вперед, затем Белнэп набрал: «Однако ваше имя вселяет ужас по всему миру».

«Мое имя – да. Однако моя сила основана именно на том, что меня не существует».

Сжимая в руках портативный компьютер, Белнэп с гулко колотящимся сердцем приблизился к главному входу в штаб-квартиру фонда. Он попытался что-либо рассмотреть за матовым стеклом двери. Дверь оказалась незапертой, и Белнэп вошел в темный, пустынный вестибюль, в котором пахло лимонным маслом и старым деревом. Он сразу же услышал негромкую музыку. Струнные, орган, голоса – что-то в стиле барокко. Набрав и отослав еще один вопрос, Белнэп стал бесшумно красться в том направлении, откуда доносилась музыка. Безукоризненно подогнанные друг к другу половицы, застеленные персидской ковровой дорожкой, не скрипели и не стонали. Дверь в небольшой кабинет, где звучала музыка, оказалась распахнутой настежь. Белнэп увидел высокую спинку кресла, обрисованную на фоне свечения большого компьютерного монитора.

Ему показалось, что громкие удары его сердца разносятся по всему зданию.

Тихое постукивание клавиш, и через несколько секунд на экране компьютера Белнэпа появилась новая строчка:

«Общее благо можно получать только поочередно. Ибо каждый отдельный человек имеет такую же ценность, как и все люди вместе».

У Белнэпа волосы на затылке встали дыбом. Он находится в одной комнате с Генезисом.

Этот злой гений, подчинивший себе весь мир, управляющий людьми, словно марионетками, сидит всего в каких-нибудь двадцати шагах от него.

Из проигрывателя компакт-дисков, стоящего на книжной полке, послышались трубные голоса флейт, затем богатое меццо-сопрано затянуло печальную литургию. Бах, решил Белнэп. Одна из его месс? У него всплыли смутные воспоминания об одной пасхальной службе, на которой он присутствовал, и вместе с ними пришло название: «Страсти по святому Матфею». Положив компьютер на стол, Белнэп бесшумно достал из-за пазухи пистолет.

Наконец он нарушил молчание:

– Говорят, тот, кто тебя увидит, умрет. – Белнэп навел пистолет на спинку высокого кресла. – Мне бы хотелось проверить на себе это утверждение.

– Это все страшилки для детей, – ответил Генезис. Его голос… не был голосом взрослого. – Сказки. Вы для этого уже слишком старый.

Сидящий в кресле медленно развернулся лицом к Белнэпу.

Это был мальчишка. Соломенные волосы, образующие копну кудрей, румяные щеки. Худой, в футболке и шортах, ноги и руки еще не начали покрываться волосами.

Мальчишка. Сколько ему лет, двенадцать, тринадцать?

– Ты и есть Генезис? – изумленно выдавил Белнэп.

Мальчишка улыбнулся.

– Только не говори моему отцу. Очень прошу.

– Ты и есть Генезис. – На этот раз уже не вопрос, а утверждение. Казалось, комната медленно закружилась, словно карусель в парке развлечений.

– Да, Генезис – это моя виртуальная сущность. – Голос, уже не детский дискант, еще не стал взрослым баритоном. – А вы, полагаю, Тодд Белнэп.

Белнэп молча кивнул, не в силах обрести дар речи. Поймав себя на том, что у него отвисла челюсть, он напомнил себе, что нужно не забывать дышать.

– Можете звать меня Брэндоном.

Брэндон Банкрофт. Не отец. Сын.

– Хотите «Спрайта»? – предложил мальчишка. – Нет? А я, пожалуй, выпью.

Глава 30

– Где вас высадить? – услышала Андреа в наушниках голос безымянного мужчины; рев двигателя вертолета не позволял общаться напрямую. – Предлагаю на выбор несколько вертолетных площадок. Дом? Штаб-квартира?

– Дом, – решительно произнесла Андреа. Она встретится со своим дядей лицом к лицу, встретится с ним там, где он живет.

Поднятый несущими лопастями вихрь примял подстриженную траву и заставил качаться деревья, окружающие площадку. Едва ощутив, как стальные полозья ударились о землю, молодая женщина выбралась из вертолета. Как только безымянный мужчина снова поднялся в воздух, она побежала по вымощенной дорожке, перепрыгнула через каменную ограду, словно через гимнастического коня, продралась сквозь небольшую рощицу и устремилась к дому Поля Банкрофта. Запах старого дерева и старинных ковров был таким же, каким она его помнила. Входная дверь оказалась незапертой, и Андреа взбежала вверх по лестнице. Кабинет философа был пуст. В спальне она увидела незаправленную кровать. Казалось, Поль Банкрофт уже приготовился ложиться спать, но его срочно вызвали. Очевидно было только то, что его нет дома.

– Где Андреа? – В голос Белнэпа вернулась сила, ему удалось собраться с мыслями.

– А я думал, это вы будете Андреа. Она должна быть здесь с минуты на минуту. Она замечательная женщина, правда?

– Да, – подтвердил Белнэп. И снова комната начала медленно кружиться.

– Что-то вы побледнели. Вам точно не хочется глотнуть «Спрайта»?

– Со мной все в порядке.

Брэндон кивнул.

– Я много о вас наслышан. – Мальчишка смущенно отвел взор. – С Андреа собирались поступить очень плохо. Но один из моих людей, проникших внутрь фонда, вычислил, где ее держат. Вывез ее на вертолете. Она пожелала лететь сюда.

Андреа… в безопасности? Но можно ли верить этим словам или, точнее, тому, кто их произнес? В душе Белнэпа вихрем бурлили тревога и облегчение.

– Вы любите Баха? – спросил мальчишка.

– Это произведение мне нравится, – ответил Белнэп.

– Я люблю разную музыку. Но эта вещь всегда берет меня за душу. – Отвернувшись к клавиатуре, мальчишка ввел с клавиатуры несколько команд. Белнэп не мог оторвать взгляд от худеньких детских лопаток, проступающих сквозь тонкую хлопчатобумажную ткань. – Главы двадцать шестая и двадцать седьмая Евангелия от Матфея. – Он нажал кнопку на пульте дистанционного управления, и музыка стала тише. – «А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или́, или́! ламá савахфани́? то есть: Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?»

Белнэп бросил на него растерянный взгляд.

– Не беспокойтесь, я вовсе не мню себя новым мессией, – сказал Брэндон. – Иисус, повзрослев, узнал, что его отец – бог. Я же узнал, что мой отец играет в бога. В этом ведь большая разница, а?

– В бога или в дьявола. Трудно сказать.

– Трудно ли? – Брэндон посмотрел ему в глаза. – Говорят, самая дьявольская вещь, какую только сделал дьявол, это то, что сумел убедить людей, будто он не существует, – сказал Банкрофт-младший. – Если же, наоборот, собираешься мериться с дьяволом силой, этот принцип необходимо перевернуть вверх ногами.

– Убедить людей в том, что вымышленный образ действительно существует, – промолвил Белнэп, постепенно начиная понимать правду. – И все эти россказни – на самом деле это лишь способ укрепить свой авторитет в качестве Генезиса, не так ли?

– Ну да, разумеется. Вам когда-нибудь приходилось играть в многопользовательские компьютерные игры? Игрок создает некую аватару, своего виртуального двойника, а затем определяет его путь в жизни. Теперь вы уже немного разбираетесь во всем этом, я прав? Я хочу сказать, это ведь вы сейчас выдавали себя за сенатора Керка, точно? Я так и думал.

Значит, Генезис – это всего лишь электронная легенда, не больше – но и не меньше. Вместе с прозрением пришло благоговейное уважение. Легенда, облаченная в рассказы, слухи, сказки, распространяющиеся через Интернет и по старинке, от человека к человеку.

– Но ведь это еще не все, ведь так? – спросил Белнэп, рассуждая вслух. – В качестве Генезиса ты имел возможность переводить деньги с одного счета на другой. Нанимать людей, которые тебя никогда в глаза не видели, рассылать инструкции, отслеживать их выполнение, расплачиваться с исполнителями. Перед тобой открывались самые широкие возможности. Но какая у тебя была цель?

Брэндон ответил не сразу.

– Я люблю своего отца. Я хочу сказать, он ведь мне родной человек, так?

– Но он не только твой отец.

Мальчишка убито кивнул.

– Отец сотворил нечто большее, чем он сам. Нечто… страшное. – Последнее слово Брэндон произнес шепотом.

– Твой отец считает, что принцип максимального блага для максимального количества людей оправдывает абсолютно любой поступок, – сказал Белнэп.

– Да.

– А ты сам как думаешь?

– Я считаю, что жизнь каждого человека является священной. Не подумайте, я вовсе не пацифист. Одно дело – убить человека, защищаясь. Но нельзя отнимать чужие жизни, руководствуясь абстрактными вычислениями. Убийство нельзя оправдать с помощью калькулятора.

– Значит, ты вот уже несколько месяцев режиссировал события через помощников, которые тебя никогда не видели, переводил финансовые средства, рассылал приказы, отслеживал результаты – и все это со стороны, в цифровом виде, не оставляя следов. Только для того, чтобы положить конец группе «Тета»?

– Операция стоимостью многие миллиарды долларов.

– «Инвер-Брасс» в квадрате, – сказал Белнэп. – Ты выбрал имя Генезис, зная, что оно вселит ужас в твоего старика. А комиссия Керка открыла перед тобой небывалые возможности. Позволила тебе заручиться поддержкой правительства Соединенных Штатов в деле искоренения «Теты». Ты собирал информацию о деятельности группы и пересылал ее следователям комиссии.

– Ничего другого я не смог придумать, – признался мальчишка. Белнэп отметил, что в нем странным образом сочетаются самоуверенность и хрупкость. – О, не примите это на свой счет, но вы не могли бы убрать пистолет? У меня по этому поводу пунктик. Не люблю, когда на меня направляют оружие.

Белнэп начисто забыл о том, что держит в руке пистолет.

– Извини, – спохватился он. – Дурные манеры. – Положив пистолет на полукруглый столик у двери, он прошел в глубь комнаты. – Твой отец знает о том, как ты относишься к «Тете»?

– Ему не нравится, что я читаю Канта, не говоря уже о Библии. Отец сознает, что наши мнения расходятся, но, понимаете, на него не подействуют никакие аргументы. Это трудно объяснить. Я уже говорил вам, мистер Белнэп, я люблю своего отца. Но… – Брэндон осекся.

– Ты посчитал своей обязанностью его остановить, – голос Белнэпа смягчился. – Потому что, кроме тебя, сделать это не мог никто. Одним словом, ты играешь с отцом в виртуальные шахматы.

– Только в этих шахматах за каждой пешкой стоят человеческие жизни.

– Ты прав.

– На самом деле сначала я надеялся, что будет достаточно одних угроз.

– Угроз разоблачить группу «Тета» комиссии Керка.

– Правильно. Однако это оказалось не так. Тогда я начал составлять подробный отчет о деятельности «Теты», так сказать, цифровое досье. Это было очень непросто. Но я довел работу до конца. В моем файле собраны сведения обо всех до одного корнях, о всех ветках.

– Ты говоришь, что уже закончил составлять досье.

Мальчишка кивнул.

– То есть всего несколькими нажатиями клавиш ты можешь разослать его всем до одного членам комиссии Керка. И чудовище, затаившееся во мраке, окажется на ярком свету.

Брэндон снова кивнул.

– Пришла пора это сделать, разве не так?

Генезис – тринадцатилетный мальчишка. Белнэп предпринял над собой усилие, стараясь совладать с головокружением, сосредоточиться.

– В таком случае Джаред Райнхарт работает на твоего отца. Он не имеет к Генезису никакого отношения.

– Райнхарт? О господи, нет. Насколько я о нем наслышан, это очень страшный тип. Я рад, что наши пути никогда не пересекались.

Из дверей донесся голос, шелковистый, холодный, властный:

– До сегодняшнего дня.

Глава 31

Стремительно развернувшись, Белнэп увидел высокого, долговязого мужчину, который когда-то был его лучшим другом. Поллуксом для него, Кастора. Вырисованный силуэтом на фоне дверного проема, Джаред Райнхарт казался необычайно худым, а пистолет 45-го калибра у него в руке – необычайно огромным.

– В такие моменты я жалею о том, что не ношу шляпу, – обратился к Белнэпу долговязый оперативник. – Тогда я мог бы снять ее перед тобой.

– Джаред… – хрипло выдавил Белнэп.

– Право, ты превзошел самого себя, – продолжал Райнхарт. – Ты был просто восхитителен. Поразителен. Я не сомневался в тебе. И вот все твои труды завершены. Остальное я беру на себя. – Он презрительно посмотрел на мальчишку. – Твой отец будет здесь с минуты на минуту, – его лицо исказила ледяная усмешка.

– Что я наделал! – ахнул Белнэп, чувствуя, как сердце пускается бешеным галопом. – Боже всемогущий, что я наделал!..

– Ты сделал то, что, кроме тебя, не смог сделать никто. Браво – и я говорю искренне, Тодд. Вся трудная работа выпала на твою долю. А что касается меня – что ж, я снова старый почтенный джентльмен в бриджах. Это известно всем охотникам. Для того чтобы поймать лисицу, нужно идти за ищейкой. Должен сказать, мы даже не подозревали, где прячется наша лиса. Сами бы мы не дошли до этого и за миллион лет. Однако теперь все встает на свои места.

– Ты использовал меня. Все это время ты…

– Я знал, мой добрый друг, что ты меня не подведешь. У меня глаз на настоящий талант. Я с самого начала понял, что ты представляешь из себя нечто выдающееся. Бюрократы из «Туманного дна»[91] тебе страшно завидовали. Многие из них не представляли себе, как к тебе относиться. Но я знал. Я всегда тобой восхищался.

Обхаживал с самого начала. С 1987 года, с Восточного Берлина.

И снова Белнэп обнаружил, что слова застревают у него в горле.

– И все это время ты…

– Знал, из чего ты слеплен. Знал, на что способен. Лучше кого бы то ни было. Вместе мы всегда были непобедимы. Ничто не могло нас остановить, если я ставил какую-то цель. Мне хочется думать о случившемся как о нашем величайшем триумфе, а не просто как о последней победе.

– Ты натравил меня. Оставил приманку и пустил меня по следу. – Это болезненное открытие бушевало в душе Белнэпа тропическим циклоном. – Ты послал меня в погоню за Генезисом, потому что только так и надеялся его найти.

Приманка. Одно откровение накатывалось на Белнэпа за другим, поражая его в самое сердце, и даже воздух, казалось, превратился в липкую, обжигающую массу. Молодая итальянка. Оманский князек. Сколько их было? И все они, сами не ведая того, участвовали в хитроумном гамбите Райнхарта. Поддерживать иллюзию можно только в том случае, если поручительством ей служит реальность; участники игры не подозревали о замыслах гроссмейстера. И в том числе сам Кастор.

Осознание истины, словно тисками, сдавило Белнэпу череп. Когда в Таллине он раскрыл всю правду о Лагнере, предателе, ставшем торговцем оружием, иллюзия о Поллуксе дала трещину. Поэтому, чтобы ищейка и дальше шла по следу Генезиса, была внесена небольшая поправка: теперь приманкой стала Андреа. О господи!

В дьявольском замысле Райнхарта были задействованы все качества, благодаря которым Белнэп оставался человеком: любовь, верность, преданность.

«И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя».[92]

Чувствуя, как по всему его естеству разливаются ярость и ненависть, порожденные предательством Райнхарта, Белнэп на мгновение пожалел о том, что не может вырвать с корнем саму способность испытывать человеческие чувства. Но нет! Он не превратится в чудовище: стать таким человеком, как Райнхарт, значило уступить своей Немезиде эту победу.

– Вот смотрю я на тебя сейчас, – тихо промолвил Белнэп, – и мне кажется, будто впервые тебя вижу.

– Ты говоришь это с таким неодобрением. Ты на меня злишься? – произнес Райнхарт чуть ли не обиженно. В руке оперативника блеснул тяжелый пистолет. – Разве ты не понимаешь, что у группы «Тета» в данном случае не было выбора? Над самим нашим существованием нависла смертельная опасность, и, нет нужды повторять, все наши попытки установить ее источник оказались тщетными.

– Ты был козырным тузом «Теты», – сказал Белнэп. Он буквально слышал стук костяшек домино, длинной чередой падающих одна за другой. – Сотрудник американской разведки с высшей степенью допуска, способный передавать государственные секреты Соединенных Штатов. А тем временем, если «Тете» требовалось кого-то разыскать, ты что, фабриковал какое-нибудь правдоподобное объяснение, которое становилось оправданием операции ОКО? Все это время я полагал, что ты меня прикрываешь. – Подобно веществу, стиснутому огромным давлением, из груди Белнэпа вырывалась ярость. – А на самом деле ты вонзил мне нож в спину. Переметнулся к врагу, проклятый предатель!

– Наивно рассуждать о делении на друзей и врагов. На самом деле я стремился сблизить наши усилия. Если так можно сказать, объединить наши ведомства. Зачем вставлять друг другу палки в колеса? Группа «Тета», Отдел консульских операций – мы с Полем согласились, что в рациональном мире они должны работать вместе, подобно двум рукам одного тела. – Райнхарт мельком взглянул на мальчишку. – Кстати, не буду тебя обманывать. Я был просто сражен наповал, узнав, кто такой Генезис. Не просто одаренный ребенок, а самый настоящий блудный сын.[93] Предатель, сидящий за одним столом. Близкий человек, оказавшийся незнакомцем. Кто мог такое представить?

«Близкий человек, оказавшийся незнакомцем». Белнэп не мог оторвать взгляд от Райнхарта. Мастер обмана. Виртуоз манипуляций. Какая часть жизни самого Белнэпа оказалась подчинена дирижерской палочке Райнхарта? Однако нельзя было отвлекаться на личную драму. Ставки были слишком большими. Украдкой взглянув на свой пистолет, который он оставил на полукруглом столике у входа, Белнэп мысленно выругал себя. Не было и речи о том, чтобы им воспользоваться; Райнхарт находился к пистолету ближе, чем он сам. А малейшее движение в ту сторону немедленно вызовет подозрение.

– Заходите сюда, – окликнул Райнхарт кого-то в коридоре, и в кабинет вошел Поль Банкрофт.

Судя по виду, его подняли с постели, и он успел только натянуть брюки и рубашку. В правой руке философ сжимал маленький револьвер.

– Познакомьтесь со своей Немезидой, – сказал Райнхарт. – И с нашей.

Престарелый ученый, опешив, уставился на мальчишку.

– Мой сын… – наконец выдохнул он.

– Я сожалею, – чуть ли не с нежностью промолвил Райнхарт. – Священное Писание начинается с Бытия, с Генезиса, а заканчивается Откровением. И вот это наше откровение.

С обезумевшим взглядом старик обернулся к Райнхарту.

– Несомненно, произошла какая-то ошибка. Этого не может быть!

– Однако, – настаивал Райнхарт, – это все объясняет, разве вы сами не видите? Это объясняет, каким образом в руки Генезиса попали наши самые секретные материалы. Это объясняет, почему…

– Брэндон, это правда? – взорвался Банкрофт. – Брэндон, скажи мне, это правда?

Мальчишка молча кивнул.

– Ну как ты мог так поступить со мной? – эти слова вырвались у отца диким завыванием, полным бессильной ярости. – Ну как ты мог решиться уничтожить дело всей моей жизни? Мы столько трудились, пытаясь сделать наш мир хоть немного лучше, – а ты готов затоптать все это в грязь? Чтобы повернуть ход истории вспять? Неужели ты настолько ненавидишь человечество? Неужели ты настолько ненавидишь меня?

– Папа, я тебя люблю, – тихо промолвил Брэндон. – Дело не в этом.

Джаред Райнхарт кашлянул, прочищая горло.

– Сейчас не время сюсюкаться. Совершенно ясно, чтó мы должны сделать.

– Пожалуйста, Джаред! – вырвалось у седовласого ученого. – Пожалуйста, дай нам объясниться!

– Нет, – бесстрастно промолвил оперативник. – Всего несколькими нажатиями клавиш ваш сын мог отправить комиссии Керка информацию, которая уничтожила бы нас, полностью и необратимо. Уничтожила бы все то, созданию чего вы посвятили всю свою жизнь. Теперь ваши действия должны подчиняться вашим моральным принципам.

– Но…

Голос Райнхарта наполнился ледяной стужей.

– Если же вы сейчас не последуете своим собственным моральным принципам, значит, вся ваша жизнь была одной сплошной ложью. Максимальное благо для максимального количества людей – вы сами всегда говорили, что от этой цели нельзя отступать ни в коем случае. Помните, чему вы нас учили? «Какое волшебство скрывается в местоимении „мой“?» Да, Генезис – ваш сын, но это всего лишь одна человеческая жизнь. Ради дела всей вашей жизни, ради блага всего человечества вы должны ее отнять.

Поль Банкрофт поднял маленький револьвер. Его рука заметно дрожала.

– Или, если хотите, это сделаю я, – предложил Райнхарт.

Брэндон, продолжавший сидеть в кресле, повернулся и посмотрел в глаза отцу. Его взгляд был проникнут любовью, решимостью и разочарованием.

– Твой путь, не мой, о Господи, каким бы темным он ни был, – дрожащим, ломающимся дискантом запел мальчишка. У него по щеке покатилась слеза. Однако Белнэп почувствовал, что он скорбит не по себе, а по своему отцу.

– Он хочет сказать, что никто не имеет права играть в бога, – сказал Белнэп, пристально глядя на философа.

Заносчивость и самоуверенность извратили идеализм Поля Банкрофта, превратив его в нечто чудовищное. В конечном счете оказалось, что он вовсе не бог, а человек – человек, это не вызывало сомнений, любящий своего сына больше всего на свете.

Сломленный, сраженный, парализованный горем, Поль Банкрофт повернулся к Райнхарту.

– Поверь мне, он прислушается к голосу разума. И в конечном счете проникнется разумом. – Затем он продолжал, обращаясь к сыну, возбужденно, страстно: – Дитя мое, ты говоришь, что каждая жизнь является священной. Но это язык религии, а не разума. Мы же говорим, что каждая жизнь имеет цену. Каждую жизнь нужно принимать в расчет. И поэтому нельзя бояться считать. Считать жизни, которые можно спасти. Подсчитывать положительные последствия болезненных действий. Ты же прекрасно это понимаешь, ведь так? – Ученый говорил быстро, истово, защищая свою точку зрения от могучего скептицизма, которым был наполнен взгляд мальчишки. – Всю свою жизнь я посвятил служению человечеству. Старался усовершенствовать наш мир. Потому что именно ты, мой сын, и есть будущее.

Брэндон лишь медленно покачал головой. Поль Банкрофт продолжил:

– Есть те, кто не хочет рожать детей, чтобы тем не пришлось жить в нашем неспокойном мире. На моем веку мир пережил страшные войны, геноцид, концентрационные лагеря, голод, порожденный человеком, чудовищные зверства, терроризм, – десятки миллионов жизней были загублены вследствие человеческой нерациональности. Двадцатый век был призван стать величайшим в истории человечества, однако он оказался столетием небывалой жестокости. Не такой мир я хочу оставить тебе в наследство, мой дорогой, мой самый дорогой сын. И разве я в этом не прав?

– Пожалуйста, отец… – начал было мальчишка.

– Должен же ты это понимать, – с затуманенным взором продолжал Банкрофт. – Сын мой, мой единственный, прекрасный сын! Все, что мы делаем, оправдано с точки зрения логики и морали. Нашей целью никогда не была власть во имя власти. Мы стремились нести пользу людям. Не смотри на действия группы «Тета» как на нечто изолированное, оторванное. Постарайся увидеть в них часть великого целого. И как только это произойдет, ты сможешь постичь стоящий за всем бесконечный альтруизм. Группа «Тета» – это альтруизм в действии. – Банкрофт умолк, чтобы передохнуть. – Да, иногда приходится нести боль, проливать кровь. Но то же самое можно сказать и про хирургию. Неужели хирургам надо запретить заниматься своим ремеслом только ради того, чтобы избежать краткосрочных страданий, которые они причиняют? В таком случае почему…

– Вы напрасно теряете время, – резко оборвал его Райнхарт. – При всем своем уважении к вам должен напомнить, что у нас здесь сейчас не семинар.

– Отец, – тихо промолвил Брэндон, – неужели ты действительно готов оправдать боль одного человека счастьем другого?

– Послушай меня…

– Правда – это очень важно. Ты лжешь людям, манипулируешь ими по собственному усмотрению, так как считаешь, что это в их же собственных интересах. Однако решать это не тебе. Своей ложью ты что-то отнимаешь у людей. Обращаешься с ними лишь как со средством достижения некой цели. Никто не давал тебе такого права, папа. Если только ты не господь бог, ты должен постоянно принимать во внимание, что можешь ошибаться. Что твои теории могут оказаться ложными. «Не чего Я хочу, а чего Ты».[94] Слова Христа на кресте.

Райнхарт снова многозначительно кашлянул.

– Каждая человеческая жизнь является священной, – повторил Брэндон.

– Пожалуйста, дитя мое… – попытался было начать снова Поль Банкрофт.

– Я очень тебя люблю, папа, – остановил его Брэндон. Его глаза наполнились спокойствием. – Но есть то, что не вправе решать ни один человек. Есть поступки, которые не имеет права совершить ни одно существо, считающее себя человеком.

Престарелый философ снова торопливо заговорил:

– Брэндон, ты меня не слушаешь…

– Я только хочу сказать, а что, если ты ошибаешься?

У Поля Банкрофта заблестели глаза.

– Брэндон, пожалуйста!

Но голос мальчишки оставался чистым и спокойным.

– А что, если ты всегда ошибался?

– Сын мой, пожалуйста…

– Ну же, не тяните, – вмешался Райнхарт. Бросив на Банкрофта стальной взгляд, он махнул пистолетом. Его глаза были сухими. Как всегда, он оставался деловым и решительным. Его собственное выживание зависело от устранения Генезиса. – Поль, именно этого требует ваша логика. Пристрелите мальчишку. Или это сделаю я. Вы меня понимаете?

– Я тебя понимаю, – тихим, дрожащим голосом выдавил доктор Банкрофт. Он моргнул, прогоняя слезы, крепче стиснул револьвер, повернул руку на двадцать градусов вправо и выстрелил.

На белой рубашке Райнхарта, в нескольких дюймах под горлом, расцвело красное пятно.

Широко раскрыв глаза, Райнхарт мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в ответ. Он был профессионал; пуля попала Полю Банкрофту в лоб, и смерть наступила мгновенно. Престарелый ученый, обмякнув, свалился на ковер.

Мальчишка сдавленно вскрикнул. Его лицо, белое, как полотно, исказилось от страданий. Райнхарт повернулся к нему. Из дула огромного пистолета 45-го калибра вилась струйка дыма.

– Я ненавижу себя за то, что сделал это, – сказал долговязый оперативник. – А такое со мной случается нечасто. – В его голосе прозвучало слабое бульканье, и Белнэп догадался, что легкие Райнхарта медленно наполняются кровью. Оставалось еще секунд пятнадцать-двадцать, после чего наступит смерть от удушья. – Я отнял его жизнь во имя его идей. Он бы меня понял. А теперь я должен сделать то, что он не смог.

Пока Райнхарт говорил, Белнэп метнулся к Брэндону, прикрывая его своим телом.

– Все кончено, черт побери! – крикнул он.

В коридоре послышались шаги.

Райнхарт покачал головой.

– Тодд, ты думаешь, я не смогу тебя убить? Надо бросить кости, или ты не в игре.

Его остекленевший взгляд никак не мог сфокусироваться, движения стали дергаными и нескоординированными. Райнхарт выстрелил. Белнэп ощутил обжигающий удар в грудь, чуть ниже ключицы. Только надетый под рубашку кевларовый бронежилет остановил пулю, однако и ему не удалось защитить от энергии удара. Несколько дюймов выше – и пуля оказалась бы смертельной. Интуиция кричала, требуя пригнуться или бежать. Однако Белнэп не мог это сделать, не подставив мальчишку под выстрелы.

– Отлично, Тодд. Ты подготовился. Мой ученик.

Белнэп протянул руку за спину, удерживая мальчишку на месте, заслоняя его своим телом.

– Ты умираешь, Джаред. И сам это прекрасно понимаешь. Все кончено. – Он посмотрел Райнхарту прямо в глаза, стараясь связаться с ним на каком-то непосредственном уровне, рассудок с рассудком, удерживая бывшего друга взглядом, словно крюком.

– Говорят, тот, кто увидел лицо Генезиса, обязательно умрет, – дрогнувшим голосом произнес Джаред, по-прежнему держа пистолет направленным на Белнэпа. – Так что, можно сказать, я был предупрежден. Как и ты.

– Ты уже труп, Джаред, – сказал Белнэп.

– Да? Что ж, как я всегда говорил, пусть враги гадают.

Вдруг Белнэп почувствовал, что Брэндон метнулся в сторону, и Райнхарту теперь приходилось решать, с какой целью расправиться в первую очередь.

Внезапно раздался женский голос. Голос Андреа.

– Райнхарт! – хрипло крикнула она.

Остановившись в дверях, молодая женщина схватила со столика пистолет Белнэпа и прицелилась в долговязого оперативника. Пистолет был снят с предохранителя; достаточно было только нажать на спусковой крючок.

Джаред оглянулся.

– Ты!.. – пробормотал он. Это слово вырвалось у него, как стон, как скрежет гвоздя, выдираемого из толстой доски.

– Какая у тебя группа крови, Райнхарт? – Свой вопрос Андреа подчеркнула грохотом пистолета, дернувшегося у нее в руке. Пуля попала высокому мужчине в грудь, где через мгновение появился алый ручеек.

Белнэп лихорадочно переводил взгляд с Андреа на Райнхарта. «Ты не мог бы просто умереть? – беззвучно взывал он к своему бывшему другу. – Заклинаю тебя, ты не мог бы просто умереть?»

Краем глаза Белнэп заметил, что Брэндон, забившись в угол, уселся на пол, обхватил колени руками и уронил голову. Его лицо было спрятано в тени. Только подрагивающие плечи указывали на то, что мальчишка плачет.

Невероятно, но Райнхарт оставался стоять на ногах.

– Ты стреляешь как девчонка, – презрительно бросил он, затем снова повернулся к Белнэпу. – Она тебе совсем не подходит, – доверительно сообщил он. Ему приходилось делать усилие, чтобы говорить. Его легкие непрерывно наполнялись жидкостью; голос пропитался хрипящим бульканьем. – Все твои женщины тебе совсем не подходили.

Андреа нажала на спусковой крючок еще раз, затем еще. На компьютерный экран брызнула кровь.

Райнхарт, по-прежнему пристально глядя на Белнэпа, начал снова поднимать пистолет, но тот выскользнул у него из руки. Из уголка рта потекла струйка крови. Дважды кашлянув, Райнхарт жадно глотнул воздух, пошатываясь на ногах. Он начинал быстро терять контроль над своими мышцами. Белнэпу была знакома эта картина: перед ним был человек, который медленно захлебывался собственной кровью.

– Кастор… – с громким присвистом выдавил Райнхарт.

Затем, за мгновение до того, как рухнуть на пол, он шагнул вперед, протягивая к Белнэпу руки, словно собираясь его задушить – или обнять.

Эпилог

Прошел год, и Андреа вынуждена была признать, что за это время многое переменилось. Быть может, мир в целом и не стал другим, но вот ее мир определенно изменился. Она приняла решения, удивившие не только Белнэпа, но и ее саму; однако теперь, оглядываясь назад, она видела, что решения эти – правильные и неизбежные. Хотя свободного времени, чтобы размышлять над всем этим, у нее теперь было гораздо меньше, чем ей хотелось бы. Андреа обнаружила, что быть директором фонда Банкрофта невозможно, не отдаваясь этому целиком. Эта работа требовала от нее всех сил – по крайней мере, если Андреа хотела выполнять ее так, как считала нужным.

Исправить чудовищные преступления, совершенные группой «Тета», было невозможно. Однако, как согласилась Андреа со своим мужем, сам фонд действительно играл неоценимую роль, и после удаления злокачественной опухоли его значение во всем мире должно было стать еще большим. Другое решение родилось в ходе встреч с сенатором Керком, незадолго до его смерти. Они с Тоддом несколько раз откровенно беседовали с ним, и общение с этим незаурядным человеком дало Андреа многое. В конечном счете было принято решение сохранить все случившееся в строжайшей тайне. В противном случае несмываемое пятно легло бы на все неправительственные и благотворительные организации в мире; в геополитическом масштабе это могло бы привести к тысячам непредсказуемых последствий. Результатом таких откровений стали бы годы, а то и десятилетия подозрительности, вражды, необоснованных обвинений. Оставшиеся в живых руководители «Теты», те, которым не удалось бесследно исчезнуть, были переданы в руки специального следственного отдела Министерства юстиции; в интересах национальной безопасности судебные процессы над ними состоялись в обстановке высочайшей секретности…

Взгляд Андреа остановился на фотографиях, стоявших у нее на письменном столе. Два человека, которые за последний год заняли главное место в ее жизни. Она виделась с ними сегодня утром, уходя на работу. Они даже успели несколько минут поиграть в баскетбол. Брэндон стремительно рос. В свои четырнадцать лет он превратился, казалось, в сплошные острые углы – локти, колени, вытянувшиеся, худые руки и ноги.

– Так, внимание, все смотрим на площадку, – произнес голосом спортивного комментатора мальчишка, устремившись галопом к щиту. Черные кроссовки под щуплыми лодыжками казались не по размеру большими. – Будьте свидетелями неподражаемых движений Брэндона Банкрофта! Вот он бросает! И мяч в корзине! – Мяч, прокатившись по кольцу, свалился в сторону. – И снова Брэндон поторопился, выдав желаемое за действительное!

Его футболка была кое-где тронута пятнами пота; Тодд вспотел гораздо сильнее.

– Если бы не мой застарелый перелом голени, – сказал Тодд, подхватывая мяч.

Пару раз стукнув им об пол, он отклонился назад, замахиваясь, и отправил мяч в корзину. Легкий шелест нейлоновой сетки по пупырчатой резине мяча: Брэндон окрестил этот звук «музыкой сферы».

Андреа, стоявшая у живой изгороди, покачала головой.

– Тодд, побереги свои оправдания на тот случай, когда промахнешься.

Ощущая лицом теплые лучи утреннего солнца, она подумала, что не только солнце согревает ее сейчас, когда она наблюдает за игрой.

– Эй, не стесняйся, покажи свои штучки, – предложил Брэндон. – Ну всего минуту-другую, хорошо?

– Но только предупреждаю, мисс: чтобы на площадке никаких туфель на шпильках, – добавил Тодд. Его лицо лучилось лаской и весельем.

– Однако, как только ты натянешь кроссовки, между командами Брэндона и Тодда начнется яростная борьба за право получить тебя в свои ряды.

Голос Брэндона стал более низким, более звучным. Даже брови у него по сравнению с прошлым годом чуть потемнели и стали гуще. Затем мальчишка улыбнулся – и улыбка его, по крайней мере, совсем не изменилась. На взгляд Андреа, эта улыбка являлась одним из чудес природы.

«Пусть это всегда остается с тобой». Немая молитва. Наблюдая за Брэндоном и Тоддом, Андреа думала, что у этой молитвы есть все шансы сбыться.

– Очень приятно, когда за тебя разгорается такой спор, однако я вынуждена взять отвод. – Молодая женщина отвернулась, смущаясь своего счастья. – Все дело в том, что меня уже ждут. Ребята, вам придется обойтись без меня, хорошо?

Ее муж обхватил взмокшей от пота рукой щуплое плечо Брэндона.

– Об этом не беспокойся, – сказал он, чуть запыхавшись. – Можешь заниматься мировыми проблемами.

Брэндон кивнул.

– А мы уж как-нибудь разберемся.

Время близилось к вечеру. Андреа провела три совещания по проблемам стратегии фонда и встретилась с двумя представителями местной администрации. В настоящий момент руководитель программы докладывал ей последние данные относительно последних инициатив фонда в области здравоохранения, выдвинутых в Южной Америке. Андреа, сидя за столом в своем кабинете, одобрительно кивала.

Ее взгляд снова непроизвольно притянуло к стоящим на столе фотографиям, и вдруг она увидела свое собственное отражение в хромированной рамке. По сравнению с прошлым годом, она стала другим человеком; для этого не нужно было смотреть в зеркало. Это чувствовалось уже по тому, как к ней относились окружающие. Теперь она излучала авторитет и уверенность в себе человека, нашедшего свое место в жизни. И ей было бесконечно отрадно использовать средства фонда на то, чтобы делать мир чуточку лучше – причем делать это законным путем. Только так, как это и можно делать, – в этом заключалась непреклонная позиция Андреа. Она гордилась тем, что вся деятельность фонда является абсолютно прозрачной. Фонд Банкрофта ничего не скрывал, потому что скрывать было нечего.

– Программа, осуществленная в Уругвае, явилась моделью, – говорил директор южноамериканского отделения. – Ожидается, что другие фонды и неправительственные организации изучат нашу работу и постараются ее продолжить.

На круглом лице этого седовласого, чуть ссутулившегося мужчины, скрытом очками, застыло усталое выражение человека, которому за двадцать лет работы в фонде пришлось вдоволь насмотреться на страдания и боль. Однако он также был свидетелем того, как страдания и боль облегчались.

– Очень надеюсь, – сказала Андреа. – В данном случае копирование – это как раз то, что нам нужно, потому что отдача многократно повышается. Главное, чтобы эти регионы не списывались преждевременно со счетов. Их еще можно изменить. Изменить к лучшему.

Что произошло и с нею самой.

Ее муж и приемный сын также изменились. Какими бы несхожими ни были Тодд и Брэндон, между ними возникла прочная дружба, чего даже не могла предвидеть Андреа. Брэндон в каком-то смысле расстался с детством, Тодд, наоборот, потерял часть мужественности, и это на время сделало их собратьями по горю. Однако тут было нечто большее. Разумеется, в интеллектуальном плане угнаться за Брэндоном невозможно, однако он существенно повзрослел и в эмоциональном плане – стал более чутким, более проницательным, что позволило ему разглядеть в Тодде нечто такое, что оставалось скрыто от большинства людей. Мальчишка увидел уязвимость Тодда, его горячее стремление заботиться о ком-нибудь, и он откликнулся на это своей собственной уязвимостью и горячим стремлением ощутить заботу. Мальчишка обрел отца; мужчина обрел сына.

А сама Андреа обрела семью.

– Новости из Гайаны не такие утешительные, – осторожно произнес директор программы.

Он имел в виду план всеобщей вакцинации, которую фонд пытался осуществить в сельских районах страны. Андреа уделяла этому особое внимание. Всего месяц назад она побывала в Гайане. У нее в памяти были свежи образы нищих деревень индейцев-араваков на побережье реки Морука. Видеть, как все население деревни выкашивает эпидемия, которую в наши дни можно было бы предотвратить, – это наполняло сердце Андреа горем и гневом.

– Я ничего не понимаю, – сказала Андреа. – Все детали тщательно проработаны. – Программа должна была стать классическим примером того, как можно решать проблемы общественного здравоохранения даже в самых отсталых регионах.

– Программа обладает необычайным потенциалом, миссис, – ответил директор. – Ваше посещение страны вселило надежду.

– Я вряд ли смогу когда-нибудь забыть то, что увидела в прошлом месяце, – сказала Андреа.

– К несчастью, министр внутренних дел только что отозвал у нас разрешение продолжать работы. Он угрожает депортировать всех нанятых нами медицинских сотрудников. Больше того, он запретил делать прививки.

– Я не могу поверить собственным ушам, – изумилась Андреа. – Этому же не может быть никаких оправданий…

– Вы совершенно правы, – угрюмо подтвердил седовласый мужчина. – Никаких оправданий. Существует только одно объяснение. Видите ли, индейцы, спасением чьих жизней мы занимаемся, в большинстве своем поддерживают опозиционную политическую партию.

– Вы в этом уверены? – с отвращением спросила Андреа.

– Об этом нам прямо заявили наши союзники в администрации. – Маленькие глазки директора программы наполнились скорбью. – Это просто возмутительно. Тысячи людей умрут только потому, что этого человека пугает демократия. А сам он коррумпирован настолько, что негде ставить клеймо. И это не просто слухи. Мы говорили с теми, у кого имеются документальные подтверждения перевода денежных средств на счета министра в зарубежных банках.

– Вот как.

– Могу я предложить хотя бы рассмотреть возможность того, чтобы воздать ублюдку по заслугам? Дать ему понять, что мы можем доказать его продажность, и это поставит крест на его политической карьере. Конечно, без вашего согласия мы никогда не пойдем на такое. – Директор программы выждал паузу. – Что скажете, миссис Банкрофт?

Андреа молчала. У нее перед глазами стояла одна картина, увиденная во время той поездки. Молодая индианка – длинные, блестящие черные волосы, затравленные, горящие глаза, – нянчит младенца. Медсестра, сопровождавшая Андреа во время визита в больницу в Санта-Розе, шепнула ей на ухо, что ребенок несколько минут назад умер от дифтерии, однако пока что еще ни у кого не хватило духа сказать об этом матери.

Глаза Андреа наполнились слезами. В этот момент индианка подняла взгляд и, увидев выражение ее лица, поняла, чтó ей сказали. Ее ребенка больше нет в живых. Из груди матери вырвался сдавленный стон, проникнутый бесконечным страданием.

– Я очень сожалею, – тихим, печальным голосом продолжал директор программы. – Мне известно, как вы относитесь к таким вещам. Поверьте, я разделяю ваши взгляды. Но, черт побери, мы могли бы принести столько пользы всему региону…

– Других путей нет?

– Если бы… – решительно покачал головой он. Увидев лицо Андреа, директор ощутил надежду, и у него зажглись глаза. – Вы же знаете, каков этот мир. Творить добро не всегда просто. – Он выжидательно посмотрел на нее.

– Совершенно верно, – едва слышно произнесла Андреа, стараясь перебороть себя. – Ну, хорошо. Действуйте. Одно-единственное исключение, но… это надо сделать.

Примечания

1

Хозяйки (нем.).

2

Келлер, Хелен Адамс – американская писательница, общественный деятель, выступала за права инвалидов. В раннем детстве, переболев менингитом, полностью лишилась зрения и слуха. (Здесь и далее прим. пер.)

3

Мне надо говорить по-итальянски (искаж. итал.).

4

Комнате допросов (итал.).

5

Следи за ним! (итал.)

6

GPS – Global Positioning System, глобальная система позиционирования, позволяющая с помощью спутников точно определить местонахождение объекта на земле, на море, в воздухе и даже в космосе.

7

Фи-бета-каппа – братство студентов и выпускников американских вузов.

8

Моро Альдо – премьер-министр Италии, в 1978 году похищен неизвестными и убит, преступление не раскрыто до сих пор.

9

«Потрепать»: подвергнуть исследованию на полиграфе – детекторе лжи.

10

14 апреля 1865 года в театре Форда актер труппы Джон Бут смертельно ранил президента США А. Линкольна.

11

Очень интимно (фр.).

12

Кастор и Поллукс – в древнегреческой мифологии диоскуры, сыновья Зевса и Леды, неразлучные герои-близнецы смертный Кастор и бессмертный Полидевк (у римлян Поллукс).

13

Комиссия Конгресса под председательством Черча в 1975 году занималась расследованием незаконной деятельности ЦРУ, после чего деятельность разведывательного ведомства стала гораздо более открытой.

14

Трамп Дональд – крупнейший делец на нью-йоркском рынке недвижимости, владелец нескольких небоскребов.

15

Аппалачия (Аппалачский регион) – глухие горные районы на южных склонах Аппалачей, в течение долгого времени находившиеся в тяжелом экономическом положении из-за сильной зависимости от добычи здесь угля. В 1965 году была создана специальная комиссия с целью перестройки экономики и улучшения условий жизни жителей региона.

16

Бентам Иеремия – английский социолог, юрист, родоначальник одного из направлений в английской философии – утилитаризма.

17

Маршалл Альфред – английский экономист, основатель Кембриджской школы вульгарной политической экономии. Пытался распространить учение Дарвина на область общественных отношений, пропагандировал идею плавного развития капиталистической экономики.

18

Пигу Артур Сесил – английский экономист, ученик и последователь А. Маршалла.

19

Медаль Филдса – самая престижная награда по математике, являлась в этой области знаний эквивалентом Нобелевской премии.

20

Институт перспективных исследований – научно-исследовательский центр в г. Принстоне, штат Нью-Джерси, открыт в 1933 году, имеет два отделения: Школу математики (включает широкий спектр исследований от зоологии до теоретической физики) и Школу исторических исследований (подразумевает исследования в любой области науки, где может применяться исторический метод).

21

Гёдель Курт – выдающийся австрийский математик, с 1940 года работал в США.

22

Нейман Джон (Янош) фон – выдающийся американский математик и кибернетик.

23

В кругу семьи (фр.).

24

Евангелие от Иоанна, 9:4.

25

Кинг Мартин Лютер – деятель негритянского движения в США, один из руководителей борьбы за гражданские права негров. В 1968 году убит расистами.

26

Черт побери! (итал.)

27

Умма – исламское теократическое государство.

28

Фетва – суждение, высказанное уважаемым мусульманским богословом, как правило, теологического характера.

29

Гранола – подслащенная овсянка с орехами и изюмом.

30

Деградация (итал.).

31

Исследовательский треугольник – район в центральной части штата Северная Каролина, в округе Дарем, между университетскими городками университета Дьюка, университета штата Северная Каролина и университета Северной Каролины. Создан в 1959 году с целью привлечения в регион новых промышленных предприятий. Более половины из 40 тыс. сотрудников компаний района работают в транснациональных корпорациях.

32

Адрес электронной почты Сената США.

33

Так американцы называли южновьетнамских повстанцев, получавших поддержку вооруженных сил ДРВ во время войны во Вьетнаме.

34

Вид коттеджа, типичного для курортного района Кейп-Код в XVIII – начале XIX века, одноэтажное деревянное здание под двускатной крышей с массивной каминной трубой посредине и полуподвалом.

35

Название района на северо-западе штата Калифорния к югу от Сан-Франциско, где сосредоточено производство высокотехнологичной электронной и компьютерной аппаратуры.

36

КЦБ – Комиссия по ценным бумагам, создана актом Конгресса США в 1934 году для предотвращения биржевых крахов, подобных обвалу 1929 года, вызвавшему Великую депрессию. Следит за соблюдением и вводит правила торговли на биржах США.

37

«Форбс» – журнал деловых кругов, освещающий вопросы менеджмента и определяющий критерии наиболее эффективного ведения бизнеса. Публикует список «Форбс-500», в котором перечисляются 500 крупнейших американских компаний.

38

Так называлось противостояние России и Англии на Ближнем Востоке и в Средней Азии в XIX веке.

39

Шлюха (итал.).

40

Спунер Уильям Арчибальд – доцент Оксфордского университета, прославился своими оговорками, в которых непреднамеренно менял местами буквы.

41

Группа Баадера-Майнхоффа – террористическая группировка марксистского толка, известная также как «Фракция Красной Армии», действовала с конца 60-х годов по 1977 год в Западной Германии.

42

«Движение второго июня» – левацкая террористическая группировка анархистского толка, действовала в середине 70-х годов в Западной Германии.

43

Сердечный приступ! (исп.)

44

Криптографический алгоритм с открытым распределением ключей используется для установления закрытого соединения между двумя абонентами. Применить его для шифрования информации, хранящейся в архиве, невозможно.

45

ФУГА – Федеральное управление гражданской авиации, ведомство в составе Министерства транспорта, в чьи задачи входит контроль за коммерческим и иным использованием воздушного пространства США.

46

Имеется в виду фильм «Жажда смерти» и его многочисленные продолжения, главный герой которых в исполнении актера Чарльза Бронсона – простой человек, вынужденный в одиночку воевать с преступным миром.

47

По-английски – terrapin.

48

«Сандия» – государственная корпорация, выполняет заказы управления национальной ядерной безопасности Министерства энергетики США, занимается проблемами ядерного оружия, атомной энергетики и национальной безопасности.

49

Просто удивительно (лат.).

50

Ссылка на знаменитую фразу из фильма «Волшебник из страны Оз», снятого по одноименной книге Л. Фрэнка Баума (знакомой российским читателям по пересказу «Волшебник Изумрудного города» А. Волкова). Эти слова девочка Дороти произносит, открыв дверь и выглянув из домика, унесенного ураганом в Волшебную страну.

51

Гувер Джон Эдгар – американский государственный деятель, сотрудник ФБР, его бессменный директор на протяжении 48 лет с 1924 по 1972 год. Под его руководством ФБР превратилось в одну из наиболее влиятельных государственных служб США.

52

Героиня многочисленных детективных романов, писавшихся различными авторами под одним псевдонимом – Каролина Кин.

53

МБМКЛ – аббревиатура «Теты» для обозначения своей главной задачи: «максимальное благо для максимального количества людей».

54

Духовные песни американских негров, важнейший жанр их музыкального фольклора.

55

Дайсон Фримен – выдающийся английский физик и математик, с 1957 года работает в США.

56

Персонаж диснеевских мультфильмов про утенка Дональда, скряга-миллионер.

57

«Сендеро луминосо» («Светлый путь») – перуанская террористическая группировка маоистского толка, основанная в 1981 году.

58

Дромеозавр – хищный динозавр размером с индейку, передвигался на двух лапах. Прославился после выхода фильма «Парк Юрского периода».

59

Группа писателей, критиков и актеров, собиравшихся в 1920-х годах за круглым столом в баре гостиницы «Алгонкин» в Нью-Йорке. Прославилась меткими, хлесткими высказываниями по злободневным проблемам.

60

Де Бовуар Симона – французская писательница, философ.

61

Нейман Лерой – известный американский художник, прославился работами, изображающими спортсменов и спортивные состязания.

62

Паттон Джордж Смит-младший – видный американский военный деятель, генерал, участвовал в Первой и Второй мировых войнах.

63

Брайант Поль Уильям, по прозвищу Медведь – известный тренер американского футбола, отличался крутым нравом.

64

С замедлением (итал.).

65

С ускорением (итал.).

66

Непереводимая игра слов: Union Jack – официальное прозвище государственного флага Великобритании.

67

Имеется в виду урбанистическая антиутопия австрийского режиссера Ф. Ланга, самый дорогой фильм эпохи немого кино.

68

Эшер Мориц Корнелиус – нидерландский художник, график, прославился работами, изображающими несуществующие геометрические объекты.

69

Самсон – библейский персонаж, обладал нечеловеческой силой. Филистимляне обманом взяли его в плен и ослепили, но он сдвинул две колонны и обрушил свод храма, уничтожив при этом великое множество своих врагов.

70

Черт! Твою мать! Долбаный хрен! (эстонск.)

71

Обычай в индуизме, согласно которому жена добровольно восходит на погребальный костер своего мужа.

72

Герой романа Оруэлла «1984».

73

Партия за демократию (исп.).

74

«Лексис-Нексис» – обширная компьютерная база данных, состоит из двух частей, «Лексис», содержащей информацию юридического характера, и «Нексис», посвященной вопросам финансов и бизнеса.

75

Позолоченный век – саркастическое название периода с Гражданской войны приблизительно до начала 80-х годов XIX века, для которого были характерны быстрое обогащение некоторых слоев населения, коррупция в сфере политики и бизнеса и легкомысленные нравы.

76

SMTP, Simple Mail Transfer Protocol – простой протокол пересылки электронной почты, используется в Интернете для маршрутеризации корреспонденции.

77

Аллюзия на уважительное прозвище «американский Цинциннат», которым был удостоен первый президент Дж. Вашингтон, считавшийся, как и римский полководец Цинциннат, образцом скромности, доблести и верности гражданскому долгу.

78

Агентство национальной безопасности (АНБ) – ведомство в составе Министерства обороны США, занимается защитой правительственной и военной связи и компьютерных систем, а также электронным наблюдением.

79

Авторитарная власть, которая следит за каждым действием «маленького человека» (по антиутопии Дж. Оруэлла «1984»).

80

Премия «Тони» – высшая награда за достижения в области театрального искусства, присуждается ежегодно по нескольким номинациям.

81

Американская актриса, певица, играла на сцене и снималась в многочисленных мюзиклах.

82

Американская актриса театра и кино, певица, ветеран сцены.

83

Чувствительности пальцев (нем.).

84

На биржевом жаргоне – покупка пакета акций с одновременной продажей такого же пакета по более высокой цене.

85

Документальная повесть о расследовании серии жестоких убийств, совершенных в 1969 году членами секты, организованной рок-музыкантом Чарльзом Мэнсоном. Книга написана Винсентом Бульози, полицейским, руководившим расследованием.

86

Фумаролы – небольшие отверстия и трещинки в кратере, на склонах и у подножия вулкана, по которым поднимаются струи горячих газов, выделяющиеся из магмы.

87

Сердце является пленником в груди,

запертое в грудной клетке.

Мозг является пленником черепа,

запертый за костяными пластинами (исп.).

88

Абстрактная композиция, установленная в 1981 году на Федерал-Плаза в Нью-Йорке и после долгих споров разобранная в 1989 году.

89

О'Киф Джорджия – американская художница, автор абстрактных произведений, символика которой навеяна миром природы.

90

Непереводимая игра слов: английское слово bite – «клевать» – созвучно слову byte – «байт».

91

«Туманное дно» – полуофициальное прозвище Государственного департамента США.

92

Евангелие от Матфея, 18:9.

93

Непереводимая игра слов: по-английски prodigy значит «одаренность», а prodigal son – «блудный сын»

94

Евангелие от Марка, 14:36.

Content

Роберт Ладлэм
Стратегия Банкрофта

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть третья

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания