Анри Труайя

Балерина из Санкт-Петербурга

I

Боюсь, что разочарую любителей хронологии, ведь началом своей жизни считаю не 8 августа 1876 года, когда я появилась на свет, а тот прекрасный сентябрьский вечер 1885-го, когда мой батюшка представил меня, дрожащую и онемевшую, тому, в чьей власти было мое будущее. Они были знакомы довольно долго, но отнюдь не были похожи друг на друга – сходными были разве что высокий рост, милые морщины на лице, седеющие волосы да живой взгляд. Но батюшка мой начисто выбривал щеки, а верхнюю губу его украшали тонкие, подкрученные кверху усики с заостренными кончиками, тогда как у Мариуса Петипа была короткая ухоженная бородка с проседью – мне казалось, что она добавляла ему представительности. Они были ровесниками – шестьдесят три почтенных года стукнуло Мариусу Петипа и столько же – моему батюшке, а мне было всего только девять; но, по правде сказать, не столько разница между желторотым моим отрочеством и их умудренной старостью приводила меня в оцепенение, сколько авторитет того славного мужа, который принимал нас в своем пышном кабинете в Императорском театральном училище в Санкт-Петербурге. То, что мне удалось выведать про него и там и сям, произвело бы впечатление на любую охочую до светских сплетен мадемуазель. Я же была всего-навсего ребенком и горела желанием больше им не быть. Из разговоров взрослых я узнала, что знаменитейший Мариус Петипа родом из Марселя, прибыл в Россию лет тридцать восемь назад, уже стяжав блистательную славу танцовщика во Франции, Бельгии и Испании; что и прежде своего первого ангажемента в Петербурге он шагал от триумфа к триумфу; что он пользовался большим уважением у самого Государя Императора, что весь двор был без ума от его выступлений на сцене, равно как и его постановок, и что, будучи назначенным на важную должность профессора Императорского театрального училища, а затем директора балетного отделения, он обладал властью воспитывать русских танцовщиков и танцовщиц, способных бросить вызов иноземным звездам, наезжающим с гастролями в столицу. Престиж чародея Петипа рос из года в год, и многие проницательные, но не обладающие тугими кошельками родители почитали большой честью видеть свою дочь среди учениц великого маэстро петербургской сцены. Будучи слишком юной, чтобы увидеть какой-нибудь из его балетов, я восхищалась им, доверяя мнению других. Впрочем, я знала назубок перечень его творений и имена балерин, выступавших в этих спектаклях, ибо в нашем семействе сценическая жизнь была неисчерпаемым источником разговоров. Отец мой, Иван Павлович Арбатов, был знаменитым мимом в эпоху моего рождения, а матушка, Ирина Арбатова, – опереточной певицей и, говорят, имела недурной успех в спектаклях «Талисман» и «Дочь мадам Анго». Сраженная чахоткой, она угасла, когда мне не исполнилось и шести. Но благодаря ей до самого последнего ее вздоха, как и благодаря моему отцу, я купалась в атмосфере соблазнительных канканов и легких интрижек кулис. Еще ни разу в жизни не выйдя на подмостки, я уже пребывала частью театральной публики. Проживи моя матушка чуть дольше, я, может быть, по ее примеру увлеклась бы пением. И поныне в моих ушах звучит мамино выводящее вокализы контральто – она любила упражняться перед гримировочным столиком. Едва научившись лепетать свои первые слова, я уже пробовала, в подражание ей, изображать разные мины на лице и мурлыкать куплеты, глядя на себя в зеркало. Но пела я из рук вон дурно, и родительница от души смеялась над моими фальшивыми нотами и ужимками. Проживи дольше, она, конечно же, научила бы меня азам своего искусства – увы, Господь не дал! Ее безвременный уход окончательно спутал мои отношения с музыкой – все, что напоминало о прошлом, причиняло мне боль. Что до батюшки, то он и вовсе был сломлен: то ли бунтуя против жестокости судьбы, то ли с тоски по ушедшей благоверной, а только взял да сдружился с бутылкой. Его пьяные загулы сопровождались проявлениями буйства, погребальными стонами, а то и потерями памяти. Такое падение, конечно, не могло укрыться от глаз артистической среды, и батюшку моего больше не приглашали даже на самые скромные провинциальные гастроли. Вынужденная праздность и нужда побудили батюшку на отчаянный шаг – явиться на поклон к Мариусу Петипа. В мечтах своих отец уже видел меня достигшей успеха там, где его постигла неудача. Я знала, что, отчаявшись удержать семейство на плаву, он возлагал большие надежды на меня, и одна мысль об этом парализовала меня на месте.

Началом нашему визиту послужили слащавые любезные разговоры. У батюшки моего был угодливый вид заискивающего попрошайки, а у Мариуса Петипа – разом покровительственный и презрительный, что меня тут же немало обеспокоило. Маэстро устремил на меня холодный изучающий взгляд, словно я была рождественской гусыней, вывешенной в мясной лавке. Сказать по совести, я его сразу возненавидела. Изучив меня анфас, он с ворчанием обошел вокруг меня, вернулся к своему столу, уселся в кресло, погладил бородку, подкрутил двумя пальцами кончики усов и изрек:

– Любезный мой, что-то больно бледная и больно чахлая она, твоя Людмила!

Я никогда не считала себя прекрасней утренней зари, но это замечание, брошенное французом, привело меня в ярость. Я подняла голову и, ни слова не говоря, обдала его презрительным взглядом – но, смутившись собственной бравадой, мигом опустила глаза. И вот уже папенька спешит ко мне на выручку.

– Так это всего лишь внешность, – поспешно пробормотал он. – Зато какая у нее страсть к танцу!

Откуда он это взял? Я разом отвернулась, чтобы Петипа не прочел на моем лице обратного.

– Страсть к танцу! – воскликнул маэстро. – Перед испытанием все так говорят. А после трое из четверых меняются во мнении. Слишком уж кажется суровым!

В голосе француза звучали поющие интонации, определить которые я не могла никак и лишь позже узнала, что это акцент, свойственный югу Франции. В ту пору в России все сколько-нибудь достойные личности считали большой честью бегло изъясняться по-французски. Матушка моя достигла совершенства в этом языке, выступая во французских оперетках; порою они с отцом вели завзятые споры по-французски – ради забавы, но еще и затем, чтобы их не понимала наша служанка Аннушка. Между тем Мариус Петипа продолжал настойчиво выспрашивать:

– Так ты говоришь, у нее любовь к танцу? А имеет ли она хоть какие-нибудь о том понятия?

– Да, да! – вскричал мой батюшка. – Мама учила ее, когда она была совсем крохотной…

Еще одна ложь!

– Очень жаль, – отрезал Петипа и скорчил гримасу.

– Почему?

– Потому что я предпочитаю начинать с чистого листа!

Мой батюшка тут же нашелся:

– Да это были всего лишь общие указания. Самая малость, которую можно ожидать от женской грации!

– Ну хорошо, хорошо! – сказал Петипа, смеясь. – Увидим все, когда наступит время. А пока я не могу ничего обещать. Я запишу Людмилу на медицинский осмотр. Потом устроим ей небольшое испытание на пригодность. И только тогда будем знать, сможет ли она посещать регулярные занятия в балетной школе или ей следует отдать предпочтение иному поприщу. Сам видишь, я счастлив буду доставить тебе удовольствие, но малейшего снисхождения от меня не жди. Я слишком люблю свое ремесло, чтобы деликатничать, и знаю, что ты меня поймешь!

– Да, конечно, – пробормотал отец с выражением сомнения. – Полагаюсь на абсолютную искренность с вашей стороны!

От меня не укрылось, что батюшка мой величал своего собеседника на «вы», тогда как тот ему откровенно тыкал. Петипа похлопал его по плечу и рассеянно добавил с выражением сочувствия:

– Не терзайся, милый мой! Приведи Людмилу завтра утром ровно в десять часов. Я приглашу врача из школы. И если девочку сочтут годной по здоровью, я запишу ее на приготовительный курс Ольги Стасовой. Это великолепная наставница начинающих. Она позаботится о твоем милом кузнечике!

Когда же он был искренен? Когда хмурил брови и в голосе его звучала суровость или когда мазал медом, чтобы заглушить горечь абсента?

Получив из уст маэстро титул кузнечика, когда сама воображала себя скорее быстрокрылой стрекозой, я из вежливости натянула на лицо улыбку. Улыбнулся и отец – мне показалось, что он на седьмом небе от счастья. Но это лишь усугубило мою досаду.

Домой я вернулась раздосадованная на Петипа – уж слишком высокомерно он обращался с нами, как будто мы приходили к нему клянчить медный грошик. Но батюшка мой торжествовал.

– L’affaire est dans le sac![1] – выкрикнул он по-французски, едва захлопнув за мной дверь квартиры.

В этот вечер он пребывал в таком волнении, что в продолжение всего нашего с ним ужина тет-а-тет без удержу пил как бочка. Как всегда, прислуживала нам за столом старушка Аннушка, моя бывшая кормилица. И вдруг отец – глаза кроличьи, нижняя губа отвисла, – хлопнув залпом пятый по счету стакан водки, поставил стакан на стол и обратился ко мне со скорбной речью. Он начал с жалобы на отсутствие средств для оплаты моего обучения и даже для существования нас обоих, и вот поэтому обстоятельства принуждают его рассчитывать на меня – пожалуй, только я смогла бы вытянуть семью из беды.

– Если Мариус Петипа займется тобой и сделает из тебя великую балерину – тогда прощай заботы и нужда! – проворчал он. – А иначе конец. Ты видишь, что стоит на кону… Все зависит от тебя. Трудись прилежно, слушайся его во всем – и мы спасены! Я знаю, что благодаря мне и моему прошлому комедийного актера он к тебе настроен благосклонно… Но этого недостаточно… И он недвусмысленно дал нам это понять… Не жди от него снисхождения! Не жди!

В ходе этой патетической речи он налил себе до краев шестой стакан, вылакал и с легким стуком поставил на стол. Язык у него заплетался. Взгляд помутнел. Он начал икать и вдруг ударился в слезы, повторяя мамино имя, точно литанию.

– Ирина, Иришенька… На кого ты нас покинула? Без тебя я и шагу не могу ступить. Я б хотел уснуть и больше не проснуться. Попроси Господа там, на небесах, чтобы Петипа взял ее к себе! Господь поймет тебя… Сделай это ради нас! Там, в небесной выси, тебе это будет легче, чем нам, на грешной земле!..

Мне было жаль отца. Ему и самому было немного стыдно, потому что его слезные ламентации, которые он произносил, конечно, на родном языке, были понятны Аннушке. Желая пресечь эти жалобные речи, я крепко обняла его и поддержала за руку, когда он вставал из-за стола.

– Вот несчастье-то, Господи Иисусе! – проворчала Аннушка. – Да еще при дочери! Господь отвернулся от нас, бедных грешников!

Аннушка вздохнула полной грудью и отвела отца к нему в комнату. Я помогла ей уложить его в постель. Бедная моя кормилица все повторяла:

– Вот несчастье-то! Вот несчастье-то!

– Не обращай внимания! – воскликнула я. – Тебе не понять: у него большое сердце, которое рвется из груди наружу!

– Скорее, у него брюхо как бездонная бочка, – строго сказала Аннушка. – С большого отчаяния человек обыкновенно выбирает из двух утешений – либо молитва, либо водка. Он предпочел хмельное – вижу, как тебе больно, моя крошка!

Едва улегшись, отец тут же почил глубоким сном; я же последовала за Аннушкой на кухню, чтобы помочь ей вымыть и убрать посуду. Потом, как обычно, склонила колени перед старинной семейной иконой и обратилась к Богородице с молитвою о здравии моего отца и о моем спокойном сне, мысленно добавив еще несколько слов к Пречистой деве, чтобы она явилась этой ночью к мосье Петипа и под покровом его блаженного сна умолила принять маленькую Люду Арбатову в Императорскую школу танца. Аннушке хотелось уложить меня в постель; я отказалась наотрез – ведь я уже не была дитятей. Все же я почувствовала себя утешенной, когда, перед тем как уйти, наша милая служанка осенила меня крестом, как это делала моя покойная мать и как иногда делал отец, когда бывал трезв. Нечего и говорить, что этой ночью сон мой не был покоен: я все танцевала до умопомрачения, слышала гром рукоплесканий и благодарила Мариуса Петипа, который сделал меня звездою Мариинской труппы…

* * *

Утро вернуло меня к состоянию реальности. Батюшка мой отряхнул с себя похмелье, я – остатки волшебного сна. Протрезвевши, примирившись друг с другом, мы зашагали по направлению к Императорской балетной школе. Я знала, что несколько минут спустя нам предстоит расставание на пороге этого славного учебного заведения. Если меня примут в число учениц Ольги Стасовой, под высокое покровительство Мариуса Петипа, моя судьба будет вершиться из года в год в этих прославленных стенах. Школа танца при Императорских театрах находится в непосредственном ведении Его Величества. Дирекция хлопочет о юных пансионерах и пансионерках с утра до вечера. Помимо танцевальных курсов в программу обучения включены занятия по русскому и французскому языкам, математике, всеобщей истории, географии и истории искусства. Одежда, предметы для школьных занятий, еда, медицинское обслуживание – все оплачивается из царской казны. Позже, становясь профессионалами, учащимся назначается жалованье, сумма которого зависит от вклада, привнесенного в дело хореографии. Среди них титулованный балетмейстер Мариус Петипа выбирает исполнителей ролей в спектаклях, которые ставит на столичных сценах. Все зависит от этого всеведущего и вездесущего француза, а также от директора Императорских театров Ивана Всеволожского, которого моя родительница представляла мне как человека сведущего и со вкусом, но при всем том услужливого царедворца. Итак, отныне роль отца в моей жизни отходит к другим – теперь управлять моей судьбой суждено Ивану Всеволожскому и Мариусу Петипа. Что ж, для батюшки моего привычное дело – уходить от ответственности. Это, говорит он, его житейский опыт и философия. А я так думаю, что это – забота о собственном покое, а то и просто врожденная трусость. Как поставить ему это в укор? Ведь он мой родитель. Я обязана ему всем. Не за край ли его сюртука я цеплялась, оказавшись с глазу на глаз с главной персоной Императорской балетной школы?…И вот в утреннем тумане передо мною открылась Театральная улица – широкая, пустая и холодная, как мое будущее.

* * *

На пороге училища отец обнял меня и пожелал удачи. Он попытался изобразить на лице молодцеватую уверенность, хотя я догадывалась, что он был обеспокоен не меньше моего. Мне вдруг показалось, что я вторично стала сиротой. Я кинулась ему на шею. Он же ласково, но твердо отстранил меня:

– Ступай! Забудь про меня! Забудь.

– Но ведь это невозможно! – вскрикнула я.

– Возможно! Вот увидишь! Ты не должна больше думать ни о чем другом, кроме танца!

– Разве танец в состоянии заменить мне папу, маму и дом родной?

– Думаю, что да! – ответил родитель в приступе тоски. – Отныне твой дом – здесь!

Он ущипнул меня за мочку уха, повернулся на каблуках и удалился, тяжело ступая. Я проводила его взглядом. На моих глазах он дважды пошатнулся. Значит, явно принял на грудь, несмотря на утренний час, чтобы набраться куражу и довести меня до училища. Подавленная торжественным фасадом здания, я не знала теперь, вхожу ли во дворец или в тюрьму. Когда я переступила порог, то услышала звуки фортепьяно, отмерявшие ритм какому-то незримому танцевальному экзерсису. Мне казалось, что под звуки этой завлекательной мелодийки весело подпрыгивал весь дом. Покачивая головкой в ритм, я улыбнулась в пустоту и позабыла моего бедного батюшку-пьянчужку, который, пошатываясь, возвращался к себе в жилище, где его ждали одиночество, водка и воспоминания о моей бедной матушке.

II

Школьный врач признал меня годной к требующему силы и выдержки обучению искусству танца. Теперь предстоял вступительный экзамен перед комиссией, возглавляемой Мариусом Петипа. Вместе со мною испытание проходили еще четыре девочки. Командовала парадом сама госпожа Стасова – нам было предложено шагать в такт, прыгать, кружиться и бегать под аккомпанемент рояля, чтобы мы явили очам многоуважаемого жюри нашу природную грацию. В процессе прохождения испытания у меня сложилось впечатление, что Мариус Петипа проявляет ко мне любопытство, а движения мои забавляют его. Когда мы наконец остановились, едва-едва дыша, г-жа Стасова сухо велела нам подождать результата в соседней комнате. Явившись четверть часа спустя, она объявила, что из всей группы испытание прошла я одна. Остальные могли одеваться и уходить. Пока удрученные неудачей соперницы корчили гримасы, г-жа Стасова известила меня, что ввиду благоприятного мнения комиссии я буду принята в приготовительный класс на годичный испытательный срок, по истечении которого мои педагоги смогут принять окончательное решение, суждено ли мне быть зачисленной в Императорскую школу танца в качестве пансионерки. Если да, то мне останется только подтверждать своим талантом и прилежанием надежды, которые возлагает на меня дирекция. Она также сказала мне, что за послушание учащихся по выходе из стен училища неизменно ждет заслуженное вознаграждение. По ее словам, танцовщицы, приглашаемые в труппы императорских театров, состоят двадцать лет на службе, по истечении коих получают пенсион и право заключать контракты в других местах. Вещая мне обо всех этих обязанностях и привилегиях, она была исполнена такой чопорности, что мои радость и гордость уже начали сменяться паникой; мне казалось, что моя вчерашняя беззаботность очутилась под угрозой, что на плечи мои обрушится военная дисциплина и что меня ожидают не театральные кулисы, а некое подобие армейских казарм. Лицо госпожи Стасовой, сходное с лошадиным, и мстительный взгляд подчеркивали строгость ее речей. Меня внезапно осенила мысль написать батюшке письмо с мольбою забрать меня домой. Пока я писала в своем воображении отчаянные строчки, ко мне пришли проститься не принятые в школу девочки. Они вздыхали, шмыгали носом, что-то бурчали, и было ясно, как они завидуют моей удаче. Когда девочки шагнули за порог, Стасова сперва убедилась в том, что они удалились, а затем обернулась ко мне, переменившись в лице, на котором теперь сияла улыбка.

– Ну, вот мы и остались вдвоем, – сказала она. – Им грустно, бедняжкам! Что сделаешь, таков закон артистического мира! А вы, Людмила, полагаю, счастливы?

Мне недостало мужества признаться ей в своем смятении.

– Да, да, конечно! – пролепетала я.

– Мосье Петипа находит немало грации в ваших движениях. Заверяю вас в этом, поскольку обыкновенно-то он скуп на комплименты!

Эти простые слова перевернули меня всю. Тоска в груди исчезла, утонув под волнами ликования. Конечно, меня по-прежнему тревожила перспектива со дня на день разлучиться с родительским домом и окунуться в неведомый, а возможно, что и враждебный мир. Но в то же время мысль о том, что меня столь высоко оценил Мариус Петипа, наполняла меня лестной гордостью, несколько заглушившей горечь от расставания с отцом. Да вот и он сам: беспокоясь о результате, он ожидал меня в маленьком зале, предназначенном для посетителей. Пришел, не известив об этом, дабы не беспокоить меня перед выходом пред очи многоуважаемой комиссии. Когда мы встретились, он в страстном порыве обнял меня, и я была так рада скрасить ему преклонные дни доброй новостью, что почувствовала себя совершенно счастливою впервые с тех самых пор, когда судьба отняла у меня родительницу. Тем не менее отец, как ни поздравлял меня, все же пытался умерить мой восторг.

– Дело еще не выиграно! – повторял он. – Все тяготы еще впереди! Стисни зубы, дорогая моя…

– Будь уверен, – ответила дражайшая дщерь. – Как я высоко ни прыгну, а всегда твердо стану на ноги!

На гребне этой экзальтации я не могла понять, кто из нас двоих потихонечку сходит с ума.

* * *

По правде говоря, к повседневной школьной дисциплине я привыкла куда быстрее, чем думала. Строго расписанный по часам режим отвлекал меня от мыслей о неудобствах моего нового существования. Я едва могла перевести дыхание между двумя занятиями, так что пожаловаться на судьбу или даже предаться неким тайным мечтаниям было вовсе недосуг. Ровно в восемь часов утра густой звон колокола сотрясал весь дортуар. У каждой пансионерки была своя кровать, отделенная от соседних легкими завесями, и над каждой кроватью непременно висела икона. Надзирательница, которая задолго до того была уже на ногах, тормошила нас, вытаскивала одну за другою из теплых кроваток и бдительно следила за нашими омовениями. В умывальной комнате находился огромный старинный медный, похожий на карусель, сосуд с кранами; под этими кранами, обнаженные до пояса, мы умывались ледяною во всякое время года водой, а надзирательница, блюстительница нравов и личной гигиены, еще и подвергала скрупулезной инспекции наши зубы, уши, шеи, ступни и руки. Затем, вычищенные до блеска, точно кастрюльки у доброй хозяйки, одетые в форменные коричневые платья с белым воротником, заплетя в косички волосы, мы собирались на общую молитву, которую вслух нараспев читала одна из девочек перед иконой, возле которой красной звездочкой мерцала лампадка. Но вот отзвучали святые слова, и мы, построившись в пары, направлялись в столовую, где нас ожидали кипящий чай и маленькие мягкие хлебцы со свежим маслом, а иногда и с вареньем. Мы вкушали наш завтрак, стараясь растянуть удовольствие, под безразличным взглядом Императора Александра III и Императрицы Марии Федоровны, чьи портреты висели в глубине зала, украшая стену. За этими краткими мгновениями расслабления следовали пытка и упоение уроком танца.

По правде говоря, я одновременно ожидала этого ежедневного мучения и проклинала его. Самым тяжелым для меня было учиться вставать на пуанты. Вставая на вертикально вытянутые пальцы, я стискивала зубы, чтобы не завопить, так как боль пронзала мои кости до лодыжек и до икр. Потом изо дня в день я открывала для себя, что эта противоестественная поза становится мне все более привычной и что я уже могу с легкостью и точностью сделать на пуантах несколько па. Каждую победу, одержанную над страданиями, я ощущала как реванш, который сближал меня с великими представительницами ремесла. Экзерсисы, которые я поначалу ненавидела, теперь казались мне вполне терпимыми, если не сказать благотворными. Я знала, я инстинктивно чувствовала, что эти первые испытания в конечном счете приведут меня в рай – на театральные подмостки. Запыхавшаяся и сияющая, я любила глядеться в большое, во всю стену зеркало – в ряду учениц, одетых в одни и те же тюники, выполняющих одни и те же движения – рука на палке, ноги ритмично взлетают вверх и опускаются в прежнее положение. Устремив на нас свой непреклонный взор, госпожа Стасова отбивает ритм тросточкой по паркету. Подле нее – сгорбленный пианист-концертмейстер с бородкой и в очках, силящийся вложить в свои аккорды толику сантимента. Госпожа Стасова хоть и русская, но команды отдает по-французски, ибо этот язык и в ту пору был и ныне остается универсальным языком балета.

– Plié! Battement! Demi-plié! – командует она шероховатым голосом. И мы повинуемся ей, несмотря на боль, пронзающую нам фаланги пальцев ног, – нас более всего пугает мысль: вдруг не понравимся нашей мучительнице. Придет время, и мы узнаем, что такое fuetté, enchaînement, arabesque[2]… От групповых экзерсисов переходим к индивидуальным. Но, как я ни старалась быть прилежной, госпожа Стасова постоянно казалась недовольной… Высота, с которой она бросала взгляд на наши усилия, была соразмерна с тем уровнем совершенства, которого она от нас ожидала. Порою детская душа моя бунтовала, и тогда я говорила себе, что этой женщине доставляет садистическое удовольствие заставлять мои колени, мои ступни, мои руки и все мое тело делать упражнения, которые раздирали их по частям и которые тем не менее надо было делать. Когда я, осмелясь, пошла на авантюру – попросила несколько секунд передышки, чтобы дать отдохнуть моим ноющим членам, она разозлилась:

– Если вы сдаетесь при первых признаках усталости и боли, то вы не будете достойны взойти на сцену! Вы должны знать, чего желаете! Если вы стремитесь стать танцовщицей, вам нужно отныне подчинить себя железной дисциплине. Чем больше вы претерпите боли, тем ближе подступите к желанной цели. Побейтесь об заклад против самой себя, что преуспеете – вот это важно!

В один прекрасный день я, расхрабрившись, показала ей подозрительные пятна, выступившие на моих танцевальных туфлях. Я стерла пальцы ног в кровь, которая в конце концов просочилась сквозь ткань. Вместо того, чтобы выбранить меня, наставница заявила энергическим тоном:

– Браво, Людмила! Вот увидите, жертва ремеслу будет не напрасной!

Назавтра она научила меня прикладывать к пальцам ног холодные компрессы, чтобы облегчить страдания. Эта неожиданная cнис-ходительность воодушевила меня. Мне так захотелось иметь «стальные пальцы», как выражалась сама госпожа Стасова, что вскоре я стала даже сожалеть, что уроки танца ограничивались одним часом в день – все остальное время занимали курсы русского и французского языков, арифметики, истории, географии… Вскоре мне стали надоедать даже чинные прогулки парами в школьном саду; я с нетерпением ждала, когда же снова окажусь у палки возле огромного зеркала во всю стену и до ушей моих долетят бодрые звуки музыки, исполняемые старым пианистом-концертмейстером и размечаемые приказами и постукиванием тросточки «госпожи Стасовой». И вот я снова в балетном классе – в воздухе пахнет пылью, потом и канифолью. Безразмерное зеркало безжалостно отражает мои мельчайшие погрешности, но мне кажется, что я замечаю в нем и свой прогресс в искусстве дивном, которое, без моего ведома, становилось для меня второй религией. Я ощутила себя новообращенною в эту неоспоримую искрометную и требовательную веру. Готовая все принести ей в жертву, я в то же время ожидала, что все воздастся мне сторицей.

Я не забывала ни на мгновение, что пока еще была всего лишь на испытательном сроке, и сгорала от нетерпенья и тоски, считая дни до главного испытания, по итогам которого меня должны были либо окончательно зачислить ученицей Императорского театрального училища, либо изгнать как ни на что не годную. Теперь молитвы мои были только об успешном прохождении экзамена по итогам испытательного года. Снизойдет ли Бог до моих страстных молений или же моему маленькому таланту дебютантки удастся убедить многоуважаемую комиссию и без всяких рекомендаций с неба? Узнав вердикт, которого я так ожидала, я едва не упала в обморок от радости. Стены репетиционного зала качались у меня перед глазами. Мне приходилось держаться за плечо моего партнера, чтобы не упасть. Удивившись этой внезапно охватившей меня слабости, один из экзаменаторов наклонился к Мариусу Петипа и сказал ему столь внятно, что я расслышала каждое слово, несмотря на гудение в ушах:

– Не слишком ли она впечатлительна при выступлении на сцене?

– Танцовщица не может быть слишком впечатлительной, если она достаточно владеет техникой, чтобы управлять своими чувствами, выражая их! – ответил Мариус Петипа. – Вспомните изумительную Екатерину Телешову[3], не казалось ли порою, что она на грани срыва, тогда как она смаковала свой триумф и готовила следующую вариацию?

Оба расхохотались, и я поняла, что вопрос о моем приеме решен окончательно. Благодаря Мариусу Петипа. Я и сегодня, вспоминая этот безумный день, мысленно благодарю eго, как если бы мое прилежание и детская обольстительность ничего не значили для коллегиального решения и, не будь его, я бы даже не родилась для танца!

На следующий же день после испытания для меня началась новая жизнь, пусть и в тех же стенах и среди тех же лиц. Конечно, не изменились ни школьная дисциплина, ни экзерсисы у палки. Но я выросла на целую голову. Отныне мой путь был прочерчен этап за этапом, у меня теперь были все основания мечтать о настоящей балеринской судьбе, подразумевающей, конечно, много труда, за который обязательно воздастся славой. Время от времени Мариус Петипа наведывался к нам в класс. Эти редкие визиты каждый раз повергали меня в состояние транса, к которому примешивались беспокойство, надежда и преданность. Когда я танцевала для него, то чувствовала, что предлагаю ему лучшее, на что способна. А он всегда смотрел на меня тем ироничным и отеческим взором, который так нравился мне. Я и не воображала себе большего счастья, чем слышать слова, порою срывавшиеся с его уст: «Хорошо! Продолжай в том же духе, и мы сделаем из тебя вторую Марию Тальони!» Строгая мадам Стасова скукоживалась в его присутствии, становясь незначительной, словно какая-нибудь мокрица. Когда он покидал зал, я снова погружалась во мглу безвестности, но тут же расцветала вновь, когда он опять приходил поглядеть на нашу работу. Мне даже казалось, что между ним, маститым хореографом, и мною, жалкой ученицей Императорской школы второго года обучения, существовал некий сговор, в который больше никто еще не был посвящен. А впрочем, не я одна, но иные из моих подруг также находили в нем шарм, несмотря на морщины и посеребренную бородку. Что ж, бывает, что талант и слава делают убеленного сединами мужа навеки самым прельстительным мужчиной для сердец юных отроковиц.

Hу, а учащимися в нашей школе юношами я не интересовалась вовсе.

Их было сорок, тогда как нас, будущих танцовщиц – около шестидесяти. Вполне естественно, каждый пол вел отдельную от противоположного жизнь, а контакты между ними происходили под бдительным надзором. Мы помещались в антресолях, отроки – этажом выше; мы и в столовую, и на прогулки ходили в разное время, а во время совместных уроков нам было строжайше запрещено болтать и даже обмениваться взглядами при исполнении фигур, коим нас обучали наставники. Это не мешало большей части моих подруг иметь «безмолвный флирт» с кем-нибудь из учеников, проживающих выше этажом. По вечерам мои соученицы шепотом болтали о своих тайных победах, а мне было забавно наблюдать за этим соперничеством, из коего я сама себя добровольно исключила. Схоронившись в уголке дортуара, они с жаром расспрашивали друг друга, обменивались самым сокровенным и изобретали таинственные сигналы для связи с избранниками своих сердец. Ради благопристойности в школе было принято обращение на «вы» даже среди подруг по классу, и разговоры моих переволновавшихся соучениц складывались примерно так: «Заметили ли вы, какое смешное выражение было у Сержа во время нашего па-де-де? Он пожирал меня глазами! Вот увидите, со дня на день он переступит грань и получит щипка!» Или же: «У меня складывается впечатление, ма шер, что вы охладели к Косте. Кого вы теперь обожаете?» Потому что в конце концов большинству из этих юных прелестниц непременно нужно было кого-нибудь «обожать». Как только в дортуаре гасли лампы и надзирательница удалялась к себе за занавеску, на другом конце спальни начиналось перешептывание между влюбленными отроковицами, становясь все настойчивее. Кроме того, каждая пансионерка имела свою «люмицу», как правило, из старших классов – «маленькую маму», как мы ее называли, которая приходила посидеть на краешке кровати да поболтать несколько минут на сон грядущий. Помню, что одиннадцати лет – то есть на третьем году по поступлении в школу, у меня была «маленькой мамой» очаровательная Татьяна Власова, тремя годами старше меня, которая была без ума от некоего Василия Бурбакова, долговязого нескладного парня чуть старше себя. Он вот-вот должен был закончить курс учебы и благодаря своим хорошим результатам получил приглашение, начиная с октября месяца, в балетную труппу московского Большого театра, который, как и Мариинский и Александринский, находился в ведении дирекции Императорских театров. Послушать Татьяну, она была в отчаянии от предстоящей разлуки со своим галантным рыцарем, хотя они и поговорить-то друг с другом как следует не могли.

– Вы понимаете, Людочка, – причитала она, – чем больше молчишь о любви, тем больше возрастает чувство. Все поэты только о том и поют! Не потому ли так крепки наши с Василием чувства, что мы так никогда и не признались в ниx друг другу? И вот теперь его переводят в Москву – и все погибло, все рухнуло!

– Да, это, конечно, ужасно, – ответила я без большого в том убеждения.

– А вы… вы-то кого обожаете? – неожиданно спросила она. Застигнутая врасплох, я на мгновение заколебалась, но тут же обронила кончиками губ:

– Никого!

– В это невозможно поверить! Сколько же вам лет?

– Скоро двенадцать!

– В эти годы пробуждается сердце… Я в эти годы уже начала обожать! Но, может быть, вы просто холодна, как льдышка…

Меня это оскорбительное подозрение точно кнутом хлестнуло.

– Я не льдышка! – с негодованием пробормотала я. – Напротив… Я обжигаю всякого, к кому приближаюсь… Или, лучше сказать, я сама горю для них.

– Ну, а теперь для кого вы горите?

Я отыскала в полутьме взгляд Татьяны и произнесла на одном дыхании:

– Для мосье Мариуса Петипа!

Татьяна вздрогнула и чуть не упала на мою постель, на которой сидела.

– Это невозможно! – пробормотала она.

– Отчего же?

– Да оттого… что он стар!

Это был вызов, на который я не могла не дать ответ. Я почувствовала, как в моей спине прорастают крылья. Я внезапно сделалась мятежным ангелом.

– Это ничего не меняет! – ответила я. – Может быть, я его так обожаю именно потому, что он не юн!

Милосердная, как и положено «маленькой маме», Татьяна попыталась меня вразумить:

– Берегитесь, Людмила! Эта красивая мечта заведет вас в никуда! Очевидно, мосье Петипа еще красивый мужчина, но вам-то нет еще и двенадцати!

– Не ваша печаль мне о том напоминать!

– А если даже так… Бедняжка!.. Поразмыслите хорошенько! Мосье Петипа женат, он преданно любит свою жену… У него уже взрослые дети! У вас не сложится жизнь с ним, помяните мое слово!

– Так ведь вовсе не обязательно с кем-то жить и целовать кого-то, чтобы посвятить ему свою жизнь! – заявила я.

Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь… Я испугалась, что мои слова услышит весь дортуар, а может быть, и сама надзирательница. Но в спальне по-прежнему стояла гробовая тишина, и у меня отлегло от сердца.

– У вас, конечно, есть и другие мотивы, о которых мне не хочется знать. Все сентиментальные безумства достойны уважения! – заключила Татьяна, крепко обняв меня. – Помолчим об этом…

Еще какой-то миг мы побыли в объятиях друг друга; затем Татьяна отправилась к себе в постель, находившуюся в противоположном конце дортуара, а я свернулась клубочком в своей. Удивляясь, как это я могла поведать Татьяне о своих чувствах к Мариусу Петипа, я тем не менее ничуть не сожалела об этом. Я даже почувствовала, что это признание сбросило c души моей камень: с этой минуты я твердо знала, что самый важный в моей жизни персонаж – этот марселец с элегантной бородкой и живым взглядом, этот бог сцены, которого все ученицы нашей школы, даже выпускного класса, обожали не иначе как с трепетом. Я бессознательно сравнивала его с отцом – но тот был злоcчacтным комедиантом, топившим горе в вине, а герой моих мыслей был любимчиком всего Санкт-Петербурга. Я горевала о первом и восхищалась вторым. И засыпала с утопающей уверенностью, что была вдвойне права, посвящая свою жизнь танцу, а свое сердце – Мариусу Петипа.

III

Изо дня в день я все более предавалась хореографической экзальтации. Чем больше играла во мне амбиция сравниться с самыми знаменитыми европейскими балеринами, тем больше я теряла интерес ко всему, что не относилось к танцу. В моих глазах чарующий иллюзорный сценический мир и был доподлинным, настоящим миром, тогда как тот, что простирался за стенами балетной школы, со всеми его пошлостями и очевидностями, был не более чем миром ирреальным. Подвергая свое тело каждое утро методическим истязаниям экзерсисами, я требовала от него все новых подвигов, приближавших меня к безупречному мастерству. Голова моя, сердце и мускулы постоянно пребывали в поиске совершенства; работа у станка была для меня самоизнурением и молитвою одновременно. Я поздравляла себя с тем, что могла правильно исполнять арабески и аттитюды, гордилась своей прекрасной элевацией[4], мечтала достичь виртуозности какой-нибудь звезды, знаменитой тем, что может исполнять четыре раза за спектакль три тура на пуантах, или заграничной знаменитости, лихо крутящей тридцать два фуэте[5] подряд, не переставая улыбаться публике. Правда, если цель моя оставалась неизменною, то педагоги менялись от года к году, от класса к классу. Из рук мадам Стасовой я перешла в не менее чуткие руки Льва Иванова, Христиана Иогансона, Павла Гердта, не упоминая уже о других, не столь именитых наставниках, но хотя каждый из них имел свою методику преподавания, все они в большей или меньшей степени повиновались директивам Мариуса Петипа.

Великий маэстро теперь уже регулярно наведывался к нам на занятия, констатируя наш прогресс и указывая на недочеты. Его появления я каждый раз ожидала с нетерпением и в то же время боязливо. Чем старше классом я становилась, тем больше ощущала потребность в его наблюдении и суждении. Конечно же, это была жажда одобрения сродни той, которую благочестивые души испытывают к своему исповеднику. И в том и в другом случае – поиск поддержки свыше, но в еще большей степени – желание достичь посредством суровой дисциплины определенной цели, ибо я жаждала добиться пластического совершенства точно так же, как алчут достичь совершенства духовного благочестивые души. А впрочем, может быть, союз этих двух целей, на взгляд противоречивых, формирует единый лучезарный союз мысли и плоти? Не хочу показаться нескромной, но, хотя на меня порою нападала неуверенность, я ни разу не удостоилась от маэстро нелестного замечания. Его отеческие покачивания головой и снисходительные гримасы помогали мне обрести уверенность в себе до его следующего визита.

Вполне естественно, время от времени пансионерки получали разрешение повидаться с семьей – обыкновенно по воскресеньям. Ну, а с кем мне было еще повидаться, кроме родного отца? Но наши встречи всякий раз заканчивались разочарованием. Он говорил мне о людях, которых я не знала, а я пыталась заинтересовать его хореографическими представлениями, которые он был не в состоянии понять. Сами того не осознавая, мы становились чуждыми друг другу. Вместо того, чтобы соединить, танец разделял нас. После каждого свидания с отцом я возвращалась в Театральное училище с таким же облегчением, с каким изгнанник возвращается на родную землю.

Впрочем, бывали в моем замкнутом в четырех стенах школы бытии события еще более волнующие, чем даже визиты к нам в класс Мариуса Петипа, дающие мне возможность продемонстрировать ему мои достижения. Каждая из учениц горела желанием принять участие, пусть и в качестве фигурантки, в каком-нибудь спектакле на императорской сцене. Мне вскоре должно было стукнуть тринадцать, когда я была назначена вместе с пятью моими одноклассницами для краткого выхода на сцену в балете Людвига Минкуса «Дон Кихот», хореографом которого был Мариус Петипа. Мне оказывалась честь представлять символических ангелочков, этаких воздушных купидонов, неожиданно возникающих в саду Дульцинеи. Это будет моим сценическим крещением! От репетиции к репетиции голова моя переполнялась гордостью, а сердце сжималось со страху. Забывая об исключительной ничтожности своей роли, я воображала себе то как публика горячо рукоплещет мне стоя, то как я удираю в кулисы, преследуемая насмешками и свистками раздраженной толпы. В последние три ночи перед своим восхождением на театральный престол я едва могла сомкнуть глаза. В назначенный день надзирательница собрала нас и ровно в шесть часов усадила в большой крытый экипаж, который отвез нас в Александринский театр. Вообще-то театр находился в такой близости от училища, что нам ничего бы не стоило дойти пешком. Но таков был извечно заведенный порядок, что нас держали почти что за монахинь… Еще одна новость: в первый раз в жизни мое место было не в зале, среди зрителей, а на сцене, среди тех, чье ремесло – развлекать и очаровывать публику. Эта внезапная перемена местоположения явилась мне как знак решительного перелома в моем жизненном пути. Перейдя по другую сторону рампы, я была уже не той. Теперь мне достаточно было бросить взгляд на своих товарок, чтобы догадаться по их горделивому виду, что они разделяют мое веселое настроение, слегка окрашенное страхом. Когда нас отвели в общую артистическую уборную, гримерша причесала нас, как посчитала нужным, и наложила на наши щеки немного румян. Затем костюмерша принесла нам костюмы. Правда, нам уже приходилось облачаться в них, а также держать в руках аксессуары на последних репетициях, но сейчас мне казалось, что я открываю их в новом освещении. Это были короткие тюники из серебристой ткани, с прозрачными крылышками за спиною. Я находила этот костюм, при всей его странности, идущим мне к лицу, но сожалела, что приходилось держать в руках в качестве атрибута моей власти картонный лук со стрелами, – опасалась, что он будет стеснять мои движения.

Но, как только я выпорхнула на сцену, окруженная другими маленькими херувимчиками, мои опасения улетучились. Бросив взгляд в темную нору партера, наполненную скоплением лиц, я почувствовала в своей груди биение утоленной любви. Поглощаемая сотнями алчных взглядов, я почувствовала себя обнаженной и торжествующей одновременно. Это произошло на втором этапе, когда я вместе с другими купидончиками исполняла те элементарные па, которые нам были поручены. По окончании вариации на нас обрушился гул рукоплесканий, доставивший мне самое опьяняющее и самое эгоистическое удовольствие, которое я когда-либо знала. Потрясенная этим откровением, я вместе с другими купидончиками упорхнула со сцены – жаль было только оставлять другим, настоящим балеринам счастье слушать рукоплескания еще более бурные, чем те, которых удостоились мы. Когда я вернулась в кулисы, мне казалось, что у меня были настоящие крылья за спиною. Когда спектакль закончился, нас снова вызвали на сцену – приветствовать публику, стоя у самого задника, я снова услышала громовые аплодисменты. В этот миг я поняла, что от сегоднешнего дня мне никуда не уйти. Конечно, я знала, что этот оглушительный восторг адресован прежде всего первым танцовщицам и первым танцовщикам, но я вкушала честь пусть скромного, но участия в их апофеозе. Петипа был доволен нами: поздравив сперва звезд, он поблагодарил кордебалет, в том числе и шестерых купидончиков, за достойный вклад в успех спектакля. Покидая нашу артистическую, он отозвал меня в сторонку и прошептал:

– Браво, Людмила! Никогда не расслабляйся! Я убежден, что тебя ждет прекрасное будущее!

Я была так потрясена, что не знала, что и ответить. Ослепленная слезами радости, я пробормотала в ответ:

– Обещаю вам… Я не дам слабины… Спасибо, спасибо…

Тут я прочла во взглядах других амурчиков такое завистливое презрение, будто я у них что-то украла. Ничего не расслышав, они обо всем догадались. Моя «маленькая мама» Татьяна Власова, покровительница моих дебютов, и та пробурчала кисловатым тоном:

– Ну что ж, по-моему, твоя стрела Амура попала прямо в цель!

Эта ремарка вызвала общий смех. Я притворилась, что меня это тоже позабавило. По правде сказать, я была скорее смущена, чем польщена. К счастью, разговор на этом и закончился, и я возвратилась на грешную землю. Конечно, назавтра пришлось вместо серебристой тюники амурчика облачиться в повседневную школьную форму. Но и в неброском коричневом платье я уже не была прежней – пусть для других я оставалась все той же безымянной ученицей, но в мыслях я своею властью зажигала огни рампы, пробуждала оркестр, уснувший в своей оркестровой яме, зачаровывала толпы, накручивая без усилий не тридцать два, а целых тридцать четыре фуэте… Теперь я пребывала в уверенности, что балетная школа не то что не была тюрьмой, но стала – по крайней мере для меня – преддверием славы. Мне доставляло удовольствие размышлять о том, что я – любимая ученица Мариуса Петипа. Эта иллюзия была столь сильной, что я частенько забывала, сколько мне лет, и злилась, что дни рождения случаются так редко.

Конечно, я и в дальнейшем участвовала во многочисленных спектаклях – и не только в Александринке и Мариинке, но в летнюю пору еще и в спектаклях в Царском Селе и в Петергофе; но даже эти выходы в гала-представлениях для важных особ не вызывали во мне такого опьянения, как те шалости Купидона, истерзавшего сердце Рыцарю печального образа; я всe ждала нового, еще большего потрясения – оно не приходило, и это только подхлестывало меня. Это нетерпение, заодно с прилежанием, сделали свое дело: уже в мае 1889 года я посчитала себя готовой к выпускному экзамену[6]! И я получила возможность продемонстрировать все, на что способна, перед ареопагом знатоков… Да, это был чистый успех! Председательствовавший Мариус Петипа поздравил меня на глазах моих не столь удачливых учениц и подчеркнул тот факт, что годы учебы оказались для меня тем более плодотворными, что, обретая технику, достойную самых великих имен, мне удалось сохранить свою grâce naturelle[7].

Итак, со дня на день моя почти что монашеская жизнь в Театральном училище должна была закончиться. Еще немного, и я вырвусь из опекающей тени монастыря, где нас будил густой звон колокола, в суматоху нового мира, полного соблазнов, где сама моя свобода заключала в себе угрозу. Я подпишу контракт с дирекцией Императорских театров – точнее говоря, подпись под документом начертает мой отец, а я, как несовершеннолетняя, осторожненько нацарапаю свое имечко под его каллиграфически четким автографом.

Получая вполне достойное жалованье, я, конечно, предпочла бы нанять уютную квартиру только для себя; но отец рассчитывал на меня, борясь за жизнь посреди своих скорбей, слабостей и долгов. Могла ли я бросить его на произвол судьбы, отказавшись быть рядом с ним? Teм более что меня – скажу об этом прямо, без утайки – несколько страшила мысль о том, чтобы остаться наедине с собою. И я согласилась вернуться к нему, в нашу скромную квартиру на Полтавской улице, где прошло мое не слишком уж безоблачное детство. Старая кормилица моя, Аннушка, приняла меня, как будто я заново явилась в свет и своим вторым рождением осветила небогатое жилище. Свои балетные туфли я уложила в шкаф, где обитал мой давний утешитель в детских обидах – плюшевый мишка с оторванным ухом и изъеденной молью мордой. Сосуществование на одной полке мечтаний моего нежного возраста и свидетельств триумфа моего отрочества символизировали в моих мыслях неукротимую страсть к покорению вершин.

В первые месяцы, проведенные рядом с отцом, я убедилась, до какой стадии ущербности он докатился за те годы, что я провела в стенах Театрального училища. Он пил по-прежнему, но становился все менее стойким к воздействию алкоголя; его хмельные бредни, за которыми следовали продолжительные периоды уныния, усиливали во мне сознание моей ответственности и в то же время бессилия. Чередуя отвращение с жалостью, я не могла найти утешения даже в обществе Аннушки, c таким же бессилием взиравшей на то, как спивался с круга этот некогда талантливый человек, уделом которого были теперь старость и безволие. Одна лишь любовь к танцу да моральная привязанность к Maриусу Петипа (не ему ли я обещала быть достойной доверия, которое он мне постоянно выказывал?) удерживали меня от отчаяния.

Стремясь к совершенству на избранном поприще, я и через годы после окончания Театрального училища регулярно посещала класс даровитого педагога Энрико Чеккетти[8]. Ежедневные упражнения у палки на время отвлекали меня от грустных мыслей о родителе. Подвергая члены своего тела изо дня в день все более строгим требованиям хореографии, я получала возможность изменить свою жизнь, свою среду, свою судьбу, свое положение, наконец, я не ведала иного желания, кроме как развиваться, вечер за вечером, у огней рампы, под звуки музыки, каждая нота которой находит отзыв в движениях моего тела. Когда порою мерзости и пошлости жизни приводили меня на грань отчаяния, я повторяла фразу маэстро Петипа: «Браво, Людмила! Никогда не расслабляйся! Я убежден, что тебя ждет прекрасное будущее!» Было ли это с моей стороны чудовищным эгоизмом? Не думаю. Пытаясь скрасить серость повседневности, батюшка мой прикладывался к бутылке, я же выкладывалась на сцене.

Вскоре после того, как я получила диплом об окончании Театрального училища, дирекция Императорских театров поручила мне три небольшие роли в спектакле «Спящая красавица». В первом акте я выступала в партии феи Кандид, во втором – изображала Маркизу, а в последнем – Красную Шапочку, пытающуюся обхитрить злого Волка. Ну, а главную партию – принцессы Авроры – танцевала итальянская прима-балерина Карлотта Брианца, о достоинствах которой говорил весь Петербург. Изысканная фантазия Мариуса Петипа являлась в каждой сочиненной им балетной фигуре. Едва начались репетиции, я загоралась от самой мысли, что я занята, пусть и на вторых ролях, в таком великолепном спектакле. Возвращаясь по вечерам к себе домой после репетиций, за которыми наблюдал сам французский маэстро, я твердила, что, даже если сломаю ногу после того, как единственный раз станцую перед публикой в этой чудесной «Спящей красавице», то и тогда у меня не будет права сетовать на судьбу, потому что и этот неполный час, что я проведу на сцене, озарит всю мою оставшуюся жизнь.

Исполненный бравуры эпизод из третьего акта – танец Красной Шапочки и Серого Волка – был отделан Мариусом Петипа с редкой изысканностью; на фоне могучих прыжков партнера юная женственная грация танцовщицы представала особо утонченной. По мере приближения даты спектакля я все более проникалась бесхитростною нежностью своей героини; игра в прятки между детскою чистотою Красной Шапочки и хитростью злого Волка, алчущего свежей плоти, меня до того забавляла, что я видела в ней наглядную иллюстрацию иных любовных приключений, слухи о которых доходили до меня в школе. Впрочем, что касалось вашей покорной слуги, то мальчики-одногодки ничуть не соблазняли меня, как и прежде, они интересовали меня потому, что выходили со мною на сцену в па-де-де либо в четверке, но не более того. Пока иные из моих подруг влюблялись в какого-нибудь из танцовщиков, чтобы иметь причину для мечтаний и страданий, я была поглощена исключительно мыслями о своей работе и о мосье Петипа, который был ее воплощением. Маэстро присутствовал на всех репетициях «Спящей красавицы»; его непреклонность в отношении нас диктовалась его всепоглощающею страстью к танцу. Он не спускал нам ни малейшей ошибки в положении ног или наклоне головы, заставлял раз за разом повторять па, которое казалось ему исполненным наспех, сам вскакивал на подмостки, чтобы продемонстрировать нам те или иные жесты рук или движения с покачиванием корпуса, которые могли ускользнуть от нашего внимания. Несмотря на возраст маэстро, его тело оставалось по-прежнему гибким. Наблюдая, как он управляет нашей труппой, я прониклась чувством, что он моделирует наши аттитюды, вдохновляясь той же волей, какой вдохновляется ваятель, который лепит из глины.

Время от времени к нам в театр наведывался сам Петр Ильич Чайковский и, усевшись в первый ряд партера, внимательно и безмолвно наблюдал за ходом репетиции. Он производил на меня впечатление, и не только благодаря своему громадному таланту, но и благодаря легенде, которая окутывала его имя в течение стольких лет. Седеющий, с короткой бородкой и пылкостью во взгляде, он выказывал столько же нервозности в манере держаться, сколько строгой элегантности в манере одеваться. В своем черном, наглухо застегнутом сюртуке, при накрахмаленном воротничке и аккуратно завязанном галстуке он походил бы на какого-нибудь высокопоставленного функционера, если бы глаза его порою не озарялись мистическим сиянием, которое, впрочем, тут же сменялось выражением взгляда загнанного в ловушку зверя. Я знала, что на своем шестом десятке он находился на вершине славы и от концерта к концерту по всей Европе опьянялся рукоплесканиями и меланхолией. В театральных кулисах перешептывались о «странностях» его интимной жизни, кое о каких вещах, о коих «не пристало говорить», и о том, что он выпивает, дабы забыть про все про это. Я задавалась вопросом, какого же еще утешения он ищет, ибо он, по-моему, достиг всяческого мыслимого и немыслимого счастья. Но то, что он, если верить любителям сплетен, имел некую склонность к хмельному, пробуждало во мне сочувствие: в этой слабости истинного гения я словно видела извинение жалкому существованию своего отца, топившего в рюмке печаль-тоску. Кстати, от меня не укрылось, что во время наших репетиций красивое, но озабоченное лицо Чайковского светлело и на нем возникало чувство облегчения – словно его околдовывала не только сочиненная им музыка, но и пластическое воплощение, которое мы сообщали ей. Наш язык столь точно соответствовал его языку, что он порою бил в ладоши после той или иной ловко выполненной вариации. Когда, искусно выстроив enchaînement, возвращался в зал Мариус Петипа, оба великих маэстро предавались тихим перешептываниям, прерываемым восклицаниями и смехом. Они были точно два старых лицедея, счастливых при виде удавшегося фарса. По всему было заметно, что согласие между ними выходило за рамки взаимного уважения, становясь неким веселым сговором. Колдуя над спектаклем, они пребывали в таком взаимопонимании, что, украдкою бросая на них взгляды, я порою путалась, кто из них сочинил музыку, а кто приспосабливал ее к действу на театральных подмостках.

* * *

Генеральная репетиция состоялась 2 января 1890 года. То там, то здесь носились слухи, что сам Государь Император Александр III с семейством изволит почтить событие своим присутствием. Такая перспектива подогрела во мне амбицию показать себя на высоте, достойной столь знаменательного события, и в то же время вселила в меня страх, что я окажусь технически не способной к этому. Еще задолго до поднятия занавеса все мы – от примы-балерины до последней девчушки из кордебалета – пребывали в состоянии транса. Из одной ложи в другую слышались все те же перешептывания:

– Вы действительно убеждены, что Государь изволит пожаловать?

– А то как же! Мне об этом только что сказал господин Петипа!

– Иван Всеволожский так не считает. По его словам, Его Величество в последнюю минуту может прислать вместо себя Великого князя Николая Александровича…

– Ну и что ж из этого? Это наш царевич… Рано или поздно он будет нашим Государем!

– Да, но он еще не стал им. Вот почему я предпочел бы, чтобы сам Государь оказал спектаклю честь своим присутствием! Да гляньте… Так и есть! Это Он! Он! Спасибо тебе, Боже…

Да, это действительно был обожаемый Государь! Когда он появился в зале, оркестр торжествующе грянул «Боже, Царя храни», от чего смолкли последние шептания. Находясь за занавесом, вся наша труппа слушала гимн, стоя навытяжку. Когда вновь воцарилась тишина, я слышала, как сердце мое колотится втрое чаще обычного. Первые такты музыки Чайковского удивили меня, как будто я слышала их в первый раз. Хоть я сотни раз репетировала самые простые фигуры моих танцев, я находилась под впечатлением, что у меня все вылетело вон из головы и что мне все придется сымпровизировать. Когда настал мой черед выходить на сцену, я истово «перекрестила грудь» и, будучи на грани остолбенения от эмоций, шагнула навстречу огням рампы… И тут же все мои волнения как рукой сняло! Не знаю, как это получилось, но я чувствовала себя на сцене как рыба в воде! Словно я сама написала ноты, которые командовали моими движениями. Мне казалось, что сквозь застилавшую мои глаза дымку я различала в глубине зала, в увенчанной двуглавым орлом Императорской ложе самого Государя, Императрицу и нескольких лиц в пышных мундирах. Да, там находились самые великие имена России – и моей задачей было развлекать их. Вот будет позор, если сорву пируэт или потеряю равновесие при выполнении арабеска! Но, танцуя партию феи Кандид, я держалась с уверенностью. И то сказать, не Государю, не членам Августейшей семьи посвящала я эту элегантную вариацию – одному лишь Мариусу Петипа, который, устроившись у себя в уголке позади занавеса, приглядывался к каждому из моих жестов с требовательностью, которую я, впрочем, почитала благосклонной. Его мнение было для меня куда важнее, чем мнение Императора. Последний властвовал одною лишь Россией, а первый властвовал танцем! Россия имеет границы, а у Танца их нет! Конечно, все это смутно перемешалось в моей голове, и тем не менее я была убеждена, что не заблуждаюсь в иерархии ценностей. Даже аплодисменты, приветствовавшие мой выход на сцену, не тронули меня так, как слова, которые прошептал мне вслед великий марселец, когда я спешила к себе в артистическую, чтобы сменить наряд феи на костюм Красной Шапочки. Когда же, переодевшись, я вновь пробегала мимо него, возвращаясь на сцену, он добавил:

– Если танец с Волком пройдет столь же успешно – обещаю тебе большую роль в следующем балете!

Мысль о таком продвижении наэлектризовала меня. Я с таким прилежанием изображала обезоруживающую наивность Красной Шапочки перед посягательствами Серого Волка, что по завершении номера удостоилась самой лестной овации. Вся Императорская ложа била в ладоши! После генеральной репетиции труппа в полном составе вышла приветствовать публику со всею учтивостью и почтительностью. Нас вызывали на поклоны шесть раз!

Император, Императрица и Его Высочество Великий князь Николай Александрович лично явились поздравить нас. Мы собрались в фойе, куда доступ остальной публике был закрыт. Александр III показался мне еще старше, задумчивее и благодушнее, чем на официальном портрете, который украшал нашу столовую в Театральном училище. Рослый, широкогрудый, с рыжеватой бородой, по которой пробегали седины, царь казался мне весьма импозантным, но тем не менее он не производил на меня такого впечатления, как Мариус Петипа, который теперь стоял, ссутулившись, опустив плечи и потупя взор. После того, как Его Величество густым басом похвалил хореографию «Спящей красавицы», к нему присоединилась вся великокняжеская компания. Словно смущенный оказываемой ему честью, великий хореограф все благодарил и благодарил высочайших гостей, и за такую скромность я готова была вдвойне ценить и уважать его. Государыню я удостоила лишь рассеянным взглядом – обратив, впрочем, внимание на то, сколько благородства было в ее манере держаться, – и быстро перевела глаза на царевича, столь прекрасного в своем мундире офицера Преображенского полка. Я знала, что все балерины были в большей или меньшей степени влюблены в него. Пройдет совсем немного времени, и по всему Петербургу только и разговоров будет, как настойчиво Великий князь ухлестывает за моей подругой по ремеслу – хорошенькой Матильдой Кшесинской, которая, конечно, никак не могла устоять перед обольстительным наследником Российской короны[9]. Ну, а меня, клянусь честью, подобная галантная интрига не соблазнила бы вовсе. Зато я не упускала ни слова из тех комплиментов, коих удостоились истинные герои триумфального вечера. И Чайковский, сидевший на представлении своего шедевра в директорской ложе, по праву стяжал свою порцию похвал со стороны Государя и Августейшей семьи. Он принял их с меньшим раболепием, чем великий марселец, – понятно, ведь многочисленные успехи, которые он одерживал во многих странах, приучили его к наслаждению восхищением и поздравлениями. Кстати, по слухам, он опять собирался в заграничное путешествие – в Берлин и во Флоренцию, и царь изволил любезно задать ему вопрос, сколь долго собирался он оставаться за рубежом. Потом, не дожидаясь ответа, Государь повернулся к Мариусу Петипа и с улыбкой вопросил его:

– А откуда эта очаровательная Красная Шапочка?

Мой славный наставник небрежно бросил: мол, эта Красная Шапочка – одна из его недавних учениц. Но Государь не отступал:

– У нее ведь должно быть имя, как мне кажется.

На сей раз Петипа сделал знак мне, чтоб я ответила. Ошеломленная, я должна была восстановить дыхание, прежде чем смогла пролепетать:

– Меня зовут Людмила Арбатова, Ваше Величество.

– Мне приходилось знавать актера с такой фамилией…

– Это мой отец, Ваше Величество, – Иван Павлович Арбатов.

– Да, да. Что-то о нем больше не слышно…

– Он в отставке…

– Очень жаль! Он был так забавен в своих мимических номерах!

Потом, обратившись к Мариусу Петипа, Государь молвил отчетливо, чтобы слышали все:

– Эта Красная Шапочка – истинный продукт вашего обучения, мой милый Петипа! Мне ли не знать, с каким рвением вы делаете все во имя славы русской сцены!

Само собою разумеется, государевых похвал удостоились Карлотта Брианца и другие первые танцовщицы, которых Петипа по очереди представлял ему. Но, по правде говоря, после всего того, что царь высказал по моему поводу, я едва могла воспринимать похвалы, адресованные Его Величеством моим подругам по сцене. Когда же Его Величество со свитою собрались нас покинуть, мы всей труппой отдали знатным гостям глубокий поклон с реверансом. После этого, толкая друг друга и смущенно что-то бормоча, мы перешли в соседнюю комнату, где дирекция угостила нас традиционным шампанским по случаю генеральной репетиции.

Многочисленные зрители, коим пришлось постоять в почтительном отдалении, пока нас приветствовала царская семья, собрались в зале и под гул разговоров потягивали шампанское. Среди них я увидела своего отца. Ему страшно хотелось попасть на генеральную репетицию, и вот теперь он, слегка подшофе, о чем-то весело разглагольствовал с бокалом в руке среди группы неизвестных лиц. Опасаясь, как бы он не перебрал шампанского, я шагнула навстречу ему, намереваясь порекомендовать соблюдать умеренность. Увидев меня, родитель улыбнулся, подмигнул и изрек, подняв бокал:

– Пью за твой успех, крошка! И, между нами, ты заслуживаешь большего. Бокал шампанского – это за здравие других… А ты заслуживаешь благополучия, славы и кавалера у твоих ног! Трудись, дочурка! Слушай своих учителей, и ты станешь выше всех тех, кем восхищаешься! Но будь чутка, внимай голосу собственного сердца! Не попади в тенета, расставляемые судьбою! Часто бывает – соблазнишься знатным именем, пышным мундиром, споткнешься да сломаешь себе нос!

…Я много слышала о непростой судьбе великой Истоминой. Нелепое стечение обстоятельств разом лишило ее знатного покровителя при блестящем мундире, любимого человека и доброго, остроумного друга.

И что же, погибла балерина, дала злому року сломать себя?!

– Будь покоен, папенька! – ответила я. – Я не споткнусь!

– Ты говоришь так, потому что еще ни разу не встретила мужчину себе по сердцу!

– Я так говорю потому, что мною владеет танец!

– Но так не будет продолжаться вечно!

– Будет, папенька! Будет, пока я живу!

– Да ведь я тоже когда-то думал, что искусство заменит мне все. Ну, а потом… Потом…

Голос родителя густел, речь становилась тягучею, как это всегда бывало, когда он перебирал лишнего. Извинившись перед коллегами по труппе, перед Мариусом Петипа и перед Чайковским, я решительно взяла папеньку под руку и потащила к выходу, несмотря на его возражения:

– Не рановато ли? Ведь можно бы побыть еще немного…

IV

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что в спектакле «Спящая красавица» пробудилась ото сна не прелестная и невинная принцесса Аврора, а я. Сотворивший чудо сие очаровательный Принц приближался к своему семидесятилетию и не испытывал ко мне иной привязанности, кроме отцовской. И при этом обладал столь могучей властью, что ему не потребовалось даже поцелуя, чтобы я проснулась. Нескольких слов с марсельским акцентом, прозвучавших как заклинание, оказалось достаточно, чтобы я почувствовала себя самой счастливой и самой ре– шительной среди всех его сподвижниц.

Отныне, верный своему обещанию, Мариус Петипа поручал мне все более сложные вариации в различных балетах, хореографию которых заказывал ему всемогущий директор Императорских театров Иван Всеволожский. Так, в середине февраля 1891 года я выступила в «фантастическом балете» в трех актах «Калькабрино» на музыку Людвига Минкуса; и снова в ведущей партии выступила Карлотта Брианца. На следующий год маэстро поручил мне роль первого плана в спектакле «Щелкунчик» – в эту пору не проходило и дня, чтобы я не заглянула к великому марсельцу: то разучить какую-либо фигуру под его отеческим взглядом, то просто помочь ему разобрать бумаги и выслушать его комментарии и посвящения в тайны ремесла. Мнe случалось порою заносить на бумагу мелькавшие в его голове мысли о постановках или размышления о сценическом искусстве, мимоходом проскальзывавшие в самом банальном разговоре. В эти мгновения танцовщица превращалась в летописицу – и уверяю вас, что эта последняя деятельность казалась мне ничуть не менее достойной, чем первая. Напротив того: как мне представлялось, дополняя мою жизнь балерины, она придавала ей более глубокое, более волнующее значение.

Постоянные визиты к Мариусу Петипа превратили меня в близкого друга семейства. Жена Мариуса, Любовь Леонидовна, моложе супруга на тридцать лет, была когда-то актрисой и выступала в его балетах и водевилях, прежде чем полностью посвятила себя детям. Ее веселость, искренность и легкомыслие контрастировали со скрупулезной серьезностью ее благоверного, постоянно пребывавшего в заботах о точности и совершенстве. Она сразу привязалась ко мне. Называла меня «записной тетрадкой Терпсихоры», «памятной книжкой Мариуса»… Познакомилась я и с дочерьми Петипа. Старшая, Мария, посещала уроки танца и музыки; Вера тоже мечтала о театральных подмостках; что же касается младшей, Евгении, то она была столь тщедушна, что предпочитала лишь наблюдать бурную жизнь других, мечтая, что рано или поздно настанет и ее черед проявить себя. Сыновья Мариуса, уже взрослые, жили своею жизнью, гастролировали по провинциальным городам и навещали родителей в перерыве между двумя турне. Весь этот маленький мир принял меня, как родную. Дом семейства Петипа был точно гудящий улей, и я, столько настрадавшись от того, что была единственным ребенком, отдыхала в этой атмосфере душою; особенно импонировали мне царившие в этом доме порядочность и добродушие. Переступая порог сего жилища, я желала только одного: слиться с радостью каждого из них и поболеть за его планы. Мне представлялось, что этому странному племени скоморохов было присуще нигде более не существующее смешение русского гостеприимства и французского духа. Здесь мы были в России и во Франции разом; здесь говорили по-французски и одновременно всею душою боролись за то, чтобы русский балет восторжествовал на всех европейских сценах. Сказать короче, самый воздух, которым я дышала в этих стенах, был куда более легким и освежающим, чем в нашей грустной квартирке на улице Полтавской, так что в доме у Петипа я засиживалась до неурочных часов и возвращалась к несчастному моему родителю с тоскою и из одного лишь чувства долга. Надо сказать, что мое время было строго расписано: каждое утро я шлифовала свою технику, трудясь у палки под наблюдением одного из хореографов – бывших учеников Петипа. Когда же выдавались свободные часы, я спешила к своему великому наставнику, словно желая дополнить суровую гимнастику тела более субтильной гимнастикой ума.

Но что особенно тянуло меня к гостеприимному очагу семейства Петипа, так это то, что в сем благословенном месте свершалось таинство рождения нового балета – «Щелкунчик». Я поймала на лету походя брошенную Мариусом фразу, что, когда он прочитал сказку Гофмана во французском переложении Александра Дюма, в его воображении возник сюжет нового балета. Каков же он? Маленькая Клара[10] получает на Рождество в подарок куклу-Щелкунчика. Гости расходятся, часы бьют полночь – и ожившие игрушки сражаются с полчищами алчных мышей, предводительствуемых отвратительным Мышиным королем. И вот эта-то легкая канва вызвала в нашем бравом маэстро бурный взлет фантазии: в нем слились не наигравшийся в детстве большой ребенок и дерзостный, элегантный танцовщик. Петипа поведал о своих замыслах только что вернувшемуся из дальних странствий по Франции и Америке Чайковскому – и что же? Через каких-нибудь два или три дня Петр Ильич уже явился в дом Петипа со свеженабросанными эскизами! Два славных мужа засаживались в гостиной за напряженную работу, в то время как семья и ваша покорная слуга, оставаясь в столовой, в молчании напрягали слух. Произнеся вполголоса несколько предваряющих слов, Чайковский садился за рояль и проигрывал несколько тактов, которые мы слушали с другой стороны двери с религиозным чувством. Когда музыка смолкала, Петипа высказывал Чайковскому свои ощущения, а порою предлагал произвести модификацию только что прослушанного пассажа. Я со страстью внимала тому, как рождается будущий шедевр, и моею мечтою было воплотить на сцене маленькую Клару, которая защитила своего Щелкунчика от демонического Мышиного короля и в награду получает сердце своего любимца, когда тот из куклы-Щелкунчика превращается в очаровательного Принца и уносит ее с собою в царство Сластей. Но Петипа еще ничего не говорил мне, что он думает о распределении ролей, а я, по своей природной робости, не осмеливалась спросить его об этом. От этого ожидания в неуверенности я пребывала, как в жару.

Видя, что я нервничаю более обычного, отец упрекнул меня в слишком большой ранимости. К тому же его в конце концов взбесило то, что я провожу больше времени в доме Петипа, чем рядом с ним. Однажды за обедом ему показалось, что я избегаю разговора с ним, и я услышала вопрос в упор:

– Где у тебя голова, Людмила?

– Да вот же, папенька… – ответила я, слегка пожав плечами.

– По тебе не скажешь, милая моя! А что ты будешь делать завтра?

– Да как всегда… Упражнения…

– Ну, а потом? Ты отправишься туда?

– Разумеется!

– А зачем? – настаивал он. – Репетиции «Щелкунчика» еще не начались. Кстати сказать, у Мариуса Петипа нет времени заниматься тобой так, как бы тебе хотелось. Ты ведь не ученица его больше…

– Я останусь ею на всю жизнь! – ответила я, изобразив оскорбленную невинность. – И потом… Я нужна ему для разных других вещей! Я помогаю ему в работе. Я записываю за ним все, что он говорит. Я переписываю указания по хореографии. В благодарность за все, что он для меня сделал, я счастлива, что могу немного помочь ему.

– Я бы тоже хотел, чтобы ты мне помогла хоть чуть-чуть! – с несчастным видом сказал он, опустив бессмысленный взгляд в тарелку.

– Но ведь я помогаю тебе, папá!

– Оставляя меня на целые дни одного? Если бы еще у тебя были репетиции в самом разгаре…

– Но даже сейчас, когда до репетиций еще не дошло, я необходима Мариусу Петипа для подготовки спектаклей. Я устала тебе это повторять! Умоляю, пойми меня!

Он поднял голову и оглядел меня с ревностью обманутого мужа.

– В общем, ты хочешь, чтобы я принял все как есть, – пробурчал он. – Ты считаешь свои каждодневные визиты к Мариусу Петипа частью ремесла, которое объединяет вас обоих!

– Точно так.

– А я… Я теперь лишен ремесла!.. Ты мне ставишь это в укор?

– Зачем же… Нет, конечно! Как ты мог о таком подумать?

– Так вот и мог! Ты упрекаешь меня в том, что я еще жив и ничего не делаю…

Я так и взорвалась! Тем более что он опять успел наклюкаться.

– Я никогда не упрекну тебя в этом! – вскричала я. – В твои годы ты заслужил право на это…

– Так чего же ты тогда хочешь от меня?

– Ничего!

Он налил себе очередной стакан водки, выдул залпом, поцокал языком, погладил графин кончиками пальцев и пробурчал:

– Так не это ли гонит тебя прочь от нашего дома?

– Нет, конечно!

– Ты бы хотела, чтобы я меньше пил, чтобы вовсе бросил!

– Если ты бросишь пить, я скажу тебе «браво»! Но если и продолжишь, я не стану прятать от тебя бутылку! Она ведь создает тебе уверенность, мне так кажется!

Родитель ничего не ответил. Мы продолжили нашу трапезу молча, не обмениваясь более взглядами. Размышляя о семействе Петипа, в котором царили веселье и гармония, я почувствовала стыд из-за того, что так сдружилась с этими чужеземцами, отдалившись от отца родного. Необходимость кем-то восхищаться и кому-то поклоняться решительно влекла меня к первым, но дочерняя жалость тянула к последнему. Раздираемая этими двумя противоположными склонностями, я сопоставляла своего кровного отца, который деградировал ото дня ко дню, со своим духовным отцом, над которым не были властны ни время, ни происходящие события. И было очевидно, что своего духовного отца я предпочитала кровному. Меня явно более тянуло к символу успеха, чем к опустившемуся неудачнику. Я была более расположена аплодировать, чем высказывать жалость, более настроена стремиться вперед по жизни, чем предаваться воспоминаниям. Мне недостало мужества возобновить разговор с отцом после того, как Аннушка убрала со стола. Попрощавшись с несчастным моим родителем ритуальным вечерним поцелуем, я выбросила из головы все, что не относилось к «Щелкунчику», уже предвкушая восхитительный вечер, проведенный в забавном волнении среди игрушек маленькой Клары.

Увы, последующие дни так и не принесли мне ответа на давно ожидаемый вопрос. Мариус-то закончил сочинение либретто, но Чайковский по-прежнему трудился над оркестровкой, и ни тот, ни другой еще не приступали к отбору претенденток на исполнение ролей. Лишь за две недели до начала репетиций Петипа объявил мне о своем намерении поручить мне несколько вариаций «экзотического характера», а также участие в одном из па-де-де. Очаровательная роль юной прелестницы Клары досталась юной Станиславе Белинской; я согласилась бы и на чудную партию феи Драже, но и она на этот раз промелькнула мимо меня: как уверял маэстро, эта партия уже давно была обещана маститой итальянке Антониетте дель Эра. Мне недостало дерзости высказать мою горечь, хотя разочарование оказалось слишком сильным. А впрочем, я согласилась с тем, что знойной итальянской красавице более пристало выйти на сцену под божественные звуки челесты, от которых у зала замирало дыхание. У меня сложилось впечатление, что он правильно понял мою покорность судьбе с улыбкой на устах: я доказала ему, что я – не только хорошая танцовщица, но и рассудительная молодая особа, которая, не колеблясь, смирит свои личные амбиции ради интересов коллективного творчества.

Директор Императорских театров Иван Всеволожский последовательно одобрил либретто, музыку и распределение ролей, и репетиции «Щелкунчика» начались. Во время первых рабочих сеансов Мариус Петипа выказал мне столь дружеское внимание, что я поздравила себя с тем, что без обиды приняла роль более скромную, чем ту, которую так страстно чаяла. Увы, Петипа не смог выполнить свою задачу до конца. Уставший и больной, он вскоре вынужден был уступить место другому балетмейстеру – Льву Иванову, которого я хорошо знала: ведь я была его ученицей в балетной школе. Это был превосходный педагог, но, по моему мнению, ему не была присуща безудержная изобретательность Петипа. Его концепция была слишком мудра, слишком правильна, чтобы не разочаровать меня. «Щелкунчик» заслуживал бы большего.

Премьера состоялась 6 декабря 1892 г. в Мариинском. В анонсе значилось: либретто – Мариуса Петипа, хореография – Льва Иванова, музыка – Чайковского. В той же афише значилась и новая опера Чайковского – «Иоланта». Зал блистал; публика была расположена наилучшим образом. Я заслужила добрый успех в каждом из своих пассажей, но рукоплескания в адрес феи Драже – Антониетты дель Эра показались мне посильнее тех, что звучали в мой адрес. И тем не менее пресса отозвалась обо мне вполне хвалебно, так что свое самолюбие я посчитала утоленным. Ну, а духовный отец мой, едва оправившись от недуга, засел за работу: он сочинял балет в трех актах «Золушка», музыку к которому писал композитор Борис Фитингоф-Шель, сюжет принадлежал Лидии Пашковой, а хореография явилась плодом содружества маэстро с Энрико Чеккетти и Львом Ивановым[11]. Первое представление «Золушки» состоялось в начале декабря 1893 года в Мариинском театре. Все друзья Мариуса Петипа рады были с новым подъемом энтузиазма засвидетельствовать ему свою преданность.

Однако же этот год стал очень тяжелым для Чайковского. Труды, концерты и странствия истощили его. Слава медленно убивала его. В начале октября пронесся слух, что на Петербург надвигается эпидемия холеры. Вскоре стало известно, что Чайковский заразился этой хворью, выпив в ресторане стакан сырой воды. Медицинские светила, собравшиеся у его изголовья, решили, что смертельный исход неизбежен. Костлявая сразила гения 25-го числа того же месяца[12]. Публика восприняла известие об этой преждевременной кончине с таким же потрясением, как восприняла бы новость о вероломном нападении иностранной державы на Россию и захвате какой-либо из ее губерний, тем не менее злые языки уже пустили сплетню о том, что композитор вовсе не умер от холеры, а покончил с собою, чтобы избежать грозящего ему скандала в связи с его «особыми нравами»[13]. Но мне было не до выяснения обстоятельств этой гибели: я все оплакивала со всем семейством Петипа потерю исключительного мастера, на долгое и плодотворное сотрудничество с которым мы так рассчитывали.

Несмотря на глубокую скорбь, премьера «Золушки» состоялась точно в назначенный день. Публика была покорена, а пресса рассыпалась в похвалах мариинской труппе и балетмейстеру, который умеет баловать публику новинками от спектакля к спектаклю. Мне очень хотелось бы станцевать в этом спектакле главную партию – Сандрильоны, но она досталась еще одной, бесспорно, даровитой итальянке – Пьерине Леньяни, которая одержала самый настоящий триумф в испанской мазурке. Мне же пришлось довольствоваться ролью одной из дочерей злой мачехи, которая находила удовольствие в том, чтобы потешаться над беззащитной Сандрильоной. Но я сумела извлечь из этой второстепенной роли преимущество для себя. Иные танцовщики нашей труппы даже шептали мне на ушко, что я превзошла саму приму-балерину! Что до великого марсельца, то он замыслил уже новый одноактный балет в «анакреонтическом стиле» и придумал ему название – «Пробуждение Флоры». Музыку к нему сочинил капельмейстер Мариинского балета Риккардо Дриго.

Пышное гала-представление этого спектакля было намечено на 28 июля 1894 года в Петергофе. Однако в июне случилось несчастье: президент Французской Республики Сади Карно был убит в Лионе анархистом. Этот трагический эпизод глубоко задел императора Александра III, который видел в убиенном лучшего партнера для заключения франко-русского альянса. Понеслись телеграммы соболезнования французскому правительству, в церквах были отслужены панихиды… Я опасалась, что по такому прискорбному случаю вечер в Петергофе будет отменен. Но нет, представление состоялось в положенный срок – вот только окутано оно было атмосферой грусти и тревоги, отнюдь не располагавшей публику к развлечению. Не было ли это несчастье предвестником еще более горестных событий?

…В августе 1894 года, в разгар лета, Государь серьезно простудился, давая смотр войскам, и вынужден был слечь в постель. Еще раньше завершились разрывом отношения между наследником российского престола и Матильдой Кшесинской; она отлично сознавала, что никогда не смогла бы сочетаться с ним браком и в скором времени должна была бы с ним расстаться, но тем не менее горе ее было безгранично. Она переживала свое несчастье, затворившись сперва на даче в Стрельне, а затем в уютном особняке в Петербурге, на Английском проспекте, 18, подаренном ей августейшим любовником. Из близких ко двору кругов доносились разговоры о том, что в невесты ему прочат принцессу немецких кровей Аликс Гессенскую, в которую он был влюблен и которая приходилась внучкой английской королеве Виктории. Государь, чувствуя, как его оставляют силы, торопил этот брак. И вдруг – новость, поразившая всех, точно громовой удар: Государь почил в Бозе в Ливадии, куда отправился, чтобы отдохнуть и собраться с силами… И вот уже среди моих товарищей по труппе только и разговоров, что о предстоящей женитьбе нового царя Николая II на принцессе Аликс, которая в спешном порядке приняла православие и именовалась теперь Александрой Федоровной. Брачный союз этих исключительных жениха и невесты был заключен 14 ноября 1894 года в домовой церкви Зимнего дворца. Таковую поспешность нельзя было объяснить ничем, кроме суровой необходимости: ведь свадебные радости выглядели бы верхом неприличия в то время, когда еще не успел остыть прах усопшего царя.

Размышляя о грустной судьбе Матильды Кшесинской, которая – как знать? – может быть, все-таки воображала себя пред аналоем со своим дражайшим Ники[14], я с гордостью повторяла, что у меня есть основание никогда не смешивать дела сценические и дела сердечные. «Нельзя любить разом танец и мужчину, – говорила я себе. – Я выбрала танец и желаю остаться верной ему!»

…Вскоре артистическая жизнь в столице, еще переживавшей потрясение от смены царствования, вошла в нормальное русло. К концу 1894 года Мариус Петипа заручился согласием Ивана Всеволожского явить на белый свет из праха одну из старейших своих постановок, которая в то время не смогла стяжать фавора публики, но, по единодушному мнению, музыка Чайковского, на которую было положено это либретто, являла собою «чистую жемчужину». Мариус Петипа предлагал возвращение на сцену старой фабулы, из которой намеревался сделать незабываемое поэтическое видение: «ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО». Последние поправки в партитуру были внесены Чайковским накануне кончины.

Отныне Мариус Петипа и Лев Иванов объединили силу своего воображения и свои таланты ради создания хореографии нового спектакля. И на сей раз, не сумев заполучить титульной роли Одетты, которая досталась все той же Пьерине Леньяни, я довольствовалась выходом во главе группы белых лебедей кордебалета. Сочиненные для меня вариации переносили меня в иррациональный, опьяняющий мир. Исполняя начертанные великим марсельцем движения руками, balancées и pas de bourrée, я становилась невесомою, воздушною; я скользила не по театральным подмосткам, но по гладкой поверхности озера. Я чувствовала, что влекома волею, которая сильнее моей. Волею Мариуса Петипа? Или Чайковского? Или волею Лебедя из старинной легенды? Я предпочла не вникать в природу этой моей эйфории и закончила мои вариации в состоянии безумного ликования. Грянувшие вослед моему выступлению рукоплескания показались мне такими же горячими, как и те, что приветствовали Пьерину Леньяни. Когда я выбежала за кулисы, Петипа прошептал мне на ушко: «Превосходно, милая! В этот вечер ты сделала мне самый драгоценный подарок в моей жизни!» Батюшка мой, присутствовавший на премьере, тоже явился за кулисы поздравить меня. И хотя на сей раз он был как стеклышко, глаза у него были на мокром месте, и он хныкал от смущения, словно упрекая себя в том, что недостоин такой дочери. Обнимая дорогого родителя, я внезапно ощутила всю ту метаморфозу, которая произошла со мною в последние годы. Как ни любила я папеньку родного, а все-таки отказалась в этот вечер отужинать с ним, предпочтя отпраздновать успех «Лебединого озера» в компании Мариуса Петипа и его ближних на банкете, устроенном в честь труппы после представления. Я проводила отца до дверей театра, чувствуя укоризну, смешанную с облегчением. Уже в ресторане я не переставала тайком наблюдать за Мариусом Петипа, разгадывая на его лице приметы заслуженного удовлетворения. Под гул разговоров я радовалась тому, что внесла свой, пусть крохотный вклад в его триумф. Я, которая до самого последнего времени не мечтала ни о чем, кроме как вознестись надо всеми своими соперницами и безраздельно владычествовать над публикой и над прессой, поняла, что можно, оказывается, быть счастливой и служа чужой карьере, отделяя ее от своей собственной, что можно находить удовлетворение и в том, чтобы раз за разом выступать на вторых позициях, чем рваться к самой высокой вершине любой ценой. Есть своя прелесть и в том, чтобы поминутно даровать зрителям умиротворенное совершенство, чем гнаться за эфемерными возгласами громкой славы. Странно, но мне казалось, что привносить свой вклад в успех человека, которым ты восхищаешься, почетней и радостней, чем пытаться заставить других любоваться одной собою. Мне рассказывали о таких растениях, которые лучше чувствуют себя в тени, чем на полном свету. И я тоже, некогда безумно взалкав сиянья в лучах славы, соглашалась теперь пребывать в успокаивающей полутени. Но, как и прежде, я, ощущая себя жрицею стародавнего культа, вновь предавалась мучительному наслаждению, истязая свое тело, чтобы добиться от него всей возможной грации, которую я хотела принести на алтарь классического танца. Слушая волнительные разговоры сотрапезников, я думала про себя, что, возможно, вкушала за этим столом самое интимное, самое бескорыстное, самое пылкое счастье и что никто вокруг меня не сомневался в моей удаче.

V

В карьере Мариуса Петипа успех следовал за успехом, что рикошетом отражалось и на мне. По-прежнему счастливо вдохновенный, он творил под дружеским покровительством Ивана Всеволожского балет за балетом: «Синяя борода», «Жемчужина» и, наконец, величавая «Раймонда»… Я принимала участие во всех этих спектаклях, пусть не как прима-балерина, но как минимум в качестве второй танцовщицы, что меня вполне устраивало. Без малейшей тени ревности я наблюдала за тем, как продвигаются корифейки, танцующие со мною бок о бок, – иные достигли известных позиций, хотя сама я оставалась на прежней. Во многих случаях таковые продвижения были явно обеспечены влиянием извне. Я же всегда чуждалась подобных интриг, с наивностью вбив себе в голову, что не желаю быть обязанной своим успехом никому, кроме себя. И, по-видимому, не иначе как из-за этой своей гордой сдержанности я оставалась в почетной полутени. Глядя на недавних избранниц публики, я с удивлением наблюдала за головокружительным вознесением Матильды Кшесинской, которая, преодолев горечь утраты иллюзий и разбитого сердца[15], воспарила над сценой в новом ярком блеске. Она часто выступала в тех же ролях, в которых сверкала звезда Пьерины Леньяни, и, когда блистательная итальянка оставила сцену – говорят, по причине бесславной болезни, – сделалась ее первой обладательницей. Пишущая братия из кожи лезла вон, состязаясь в похвалах восходящей звезде. Похоже, даже Мариус Петипа и Иван Всеволожский застыли в восхищении. Впрочем, в 1899 году Всеволожский был приглашен подать в отставку с поста директора Императорских театров, оставшись только директором Эрмитажного театра. Его обязанности перешли к князю Сергею Волконскому, который, к нашей вящей радости, обладал страстью к искусству и испытывал уважение к артистам. Волконский был горячим поборником Сергея Дягилева, чей журнал «Мир искусства» стоял у истоков эстетической реформы, столь же соблазнительной, сколь и опасной. Окруженный молодыми живописцами с оригинальными творческими концепциями, Дягилев мечтал о том, чтобы вдохнуть в театральные представления бóльшую человечность, бóльшую живость, бóльшую реалистичность. Рассказывали, что источником вдохновения его идеям послужили постановки Станиславского на сцене Московского Художественного театра. Мариус Петипа, хоть и не дал себя увлечь новой авантюрной модой, испытывал к Дягилеву большое уважение. Тем не менее, когда Дягилев, проведя полтора года в его тени, отправился попытать счастья за границей, Петипа не сделал ничего, чтобы его удержать.

В эту пору Мариус Петипа пылал все тем же творческим жаром: по согласованию с князем Волконским он ставит «Арлекинаду» на музыку Дриго, «Волшебное зеркало» на музыку Корещенко и уже собирался воскресить «Фиаметту», которую некогда ставил совместно с Львом Ивановым, как вдруг разразился полный абсурда скандал с участием все той же Матильды Кшесинской. 15 апреля 1901 года Матильда танцевала в балете «Камарго», который перешел к ней после Леньяни. Балет был выдержан в стиле эпохи Людовика ХV. В одном из актов этого балета Леньяни танцевала «Русскую» в костюме с пышными юбками, поддерживаемыми у бедер так называемыми фижмами, которые стесняли движения. Кшесинская наотрез отказалась надеть фижмы, и перед лицом такого бунта князь Волконский наложил на ослушницу штраф. Вполне естественно, Кшесинская не могла стерпеть такого оскорбления и не замедлила с ответными мерами, обратившись в самые высокие инстанции. Сам Государь лично, памятуя о приятных минутах, проведенных в объятиях виновницы событий, повелел князю Волконскому отменить санкции против Кшесинской. Князь Волконский был ошеломлен требованием Его Величества дать делу задний ход, но ему ничего не оставалось как повиноваться. После этого князь не счел для себя возможным оставаться на своем посту и подал в отставку. Удерживать его не стали.

Комментируя это плачевное событие в семейном кругу, Мариус Петипа не уставал повторять, что уход этого целостного человека с открытым мышлением непременно скажется плачевно на всей труппе. Разумеется, я всем сердцем была с ним; но, как и он сам, предпочитала не сообщать о своих чувствах, дабы не обострять отношения между танцовщиками, уже отравленные всякого рода сплетнями.

Как выяснилось, беспокойства Мариуса Петипа оказались отнюдь не напрасными. Худшее ожидало нас впереди. На место очаровательного князя Волконского дирекция Императорских театров назначила некоего кавалерийского полковника Владимира Теляковского, не обладавшего ни малейшей компетенцией в театральном деле и уже выказавшего свою неуклюжесть в управлении Императорскими театрами в Москве. Едва получив назначение в Санкт-Петербург в 1901 году, он тут же вознамерился управлять персоналом при помощи плетки в семь хвостов. Ну, и с самого начала провозгласил торжество нового искусства. Мариусу Петипа быстро стало ясно, что в своем стремлении совершенствовать классический танец он идет наперекор реформаторским идеям Теляковского и тот будет изощряться, ставя ему палки в колеса. Видя, какие сгущаются тучи, я догадалась, что отныне моя роль в семействе Петипа – убеждать главу оного сохранять терпение, поскольку бедняга постоянно пребывал в крайнем раздражении. И, уверяю вас, было с чего! Почти что каждый Божий день приносил с собою доказательства враждебного расположения к нему Теляковского. Мариус Петипа пытался скрывать свою горечь смехом, но это ему не особенно удавалось. Первый афронт, который серьезно задел его самолюбие, случился в связи с визитом в Россию президента Французской Рес– публики Эмиля Лубе. По завершении гала-представления, данного Николаем II в честь высокого гостя из дружественной страны, президент Лубе высказал пожелание принять у себя нескольких выдающихся артистов, чтобы вручить им ордена и подарки. Как французский гражданин и ветеран петербургской сцены, Мариус Петипа фигурировал во главе списка лиц, приглашенных на церемонию. Но в назначенный день он не получил обещанного приглашения. Удивившись, он обратился за разъяснениями по поводу такой несправедливости и узнал о том, что директор Императорских театров, не поставив никого в известность, собственноручно взял и вычеркнул его фамилию из списка. Поставленный перед фактом, министр двора выразил свое сожаление по поводу происшедшего, но боль была причинена. Уязвленный вдвойне: и как французский подданный, и как русский артист, Мариус Петипа замкнулся в своем горе. Но это было только началом длинной серии подковерных маневров, имеющих целью сместить его.

Чтобы заручиться поддержкой в кампании по устранению великого маэстро, Теляковский выписал в Петербург своего протеже Александра Крупенского, который еще в Москве ворочал темными делишками своего покровителя. Теляковский приложил максимум усилий к тому, чтобы по возможности скомпрометировать спектакль, поставленный в бенефис Мариуса Петипа по случаю юбилея его нахождения на официальной службе.

Балетная труппа устроила складчину и заказала в его честь венок, настаивая на том, чтобы вручить его в особо торжественной обстановке, во время представления 9 февраля 1903 года. Для представления в этот вечер было выбрано «Волшебное зеркало»; узнав об этой новинке, публика ринулась к окошечкам кассы Мариинского; к моменту поднятия занавеса в зале яблоку было негде упасть. Николай II, Александра Федоровна и все императорское семейство в полном составе собрались в царской ложе.

Схоронившись позади стойки для кулис, я напрягала слух, пытаясь прислушиваться к последним перед началом спектакля разговорам, доносившимся до нас от невидимой зрительской массы. Подумать только – шестьдесят шесть лет работы и пятьдесят семь лет службы в России! Как мне представлялось, такое долголетие и такая преданность искусству заслуживали бы самых исключительных почестей. Сложив ладони у груди, я тихонько молилась, чтобы церемония оказалась достойной того, кому воздается честь. Сама я не была занята в спектакле, но, как это ни странно, была более чем обеспокоена о результате.

Увы! С самого начала я догадывалась, что дело было устроено не лучшим образом. Декорации, выполненные сподвижником Теляковского – декадентским художником Головиным, были столь безобразны, что, невзирая на присутствие Государя, ропот недовольства пронесся по галерке и доносился даже из партера. Костюмы, навязанные Теляковским и его кликой, были ничуть не лучше: в таких нелепых нарядах даже самым искусным образом поставленные танцы выглядели как нечто карикатурное. По ходу действия множились знаки недружелюбия: я ощущала все эти раздражавшие меня смешки и выкрики как удары по своему сердцу. Я с нетерпением дожидалась конца испытания, чтобы принять участие в короновании Мариуса Петипа, который, как мне казалось, не мог не страдать от такого обезображенного действа. Но по распоряжению Крупенского (который, вне всякого сомнения, действовал по инструкциям Теляковского) режиссер опустил занавес прежде, чем должна была начаться церемония вручения венка бенефицианту – по словам самого же режиссера, это было сделано специально, чтобы церемония прошла в интимной обстановке и не на глазах у публики. Этот последний афронт, подстроенный нашим директором, взорвал меня. Оскорбленная таким вызывающим хамством, я повела нескольких танцовщиц на приступ сцены, и, расталкивая режиссера и машинистов, мы вытащили виновника торжества перед опускавшимся занавесом, и первая танцовщица Вера Трефилова поднесла ему от лица всей труппы серебряный венок, приобретенный на наши деньги; публика аплодировала как бешеная.

В ходе этого дружеского поздравления я не сводила глаз с того, кому мы воздавали почести. Усталое лицо, седая, слегка растрепанная бородка, блуждающий грустный взгляд; маэстро казался одновременно растроганным до слез от переживаемого триумфа и кипящим во гневе: он слишком любил свое искусство, чтобы не страдать из-за непонимания иных людей, называющих себя балетоманами. Как можно считать ретроградом его, всю жизнь бившегося за чистоту и взлет искусства танца? Все артисты, окружавшие его в эту минуту, сияли от радости и выказывали свою преданность. Однако же от меня на укрылась вымученная улыбка на лице Кшесинской, я знала, что она близка Теляковскому, а может быть, и участвовала в заговоре. Но я решила не вникать в бездоказательные подозрения и держаться подальше от всех этих закулисных интриг. Я исповедовала слишком величественный культ танца, чтобы считать себя вправе опускаться до этой мышиной возни.

В зале находился и мой отец; по окончании спектакля он отправился приветствовать Мариуса Петипа. Удивительно, но на сей раз он показался мне неискренним. Когда я слушала его и наблюдала за ним, у меня создалось впечатление, что он не очень-то переживает из-за «урока», преподанного тому, кого он более или менее сознательно считал соперником в борьбе за привязанность своей кровной дочери. Его комплименты звучали фальшиво. Во взгляде его читалась двусмысленная любезность. Что ж, и на том спасибо. Он не остался на банкет, последовавший за юбилейным вечером; я же так усердствовала, что тост за тостом несколько перебрала шампанского. Голова моя гудела. Оглушенная веселым хохотом сотрапезников, я искала значение своей жизни между родным отцом, стареющим в праздности, одиночестве и злопамятстве, и этим знаменитым хореографом, который в гуще трудов и творческих удач, по-видимому, был столь же несчастен. Казалось бы, кому, как не ему, упиваться столькими почестями! Но я догадывалась, что у него душа болит из-за того, что даже верные друзья восхищены скорее его прошлыми заслугами, нежели тем, что он по-прежнему полон планов на будущее. В глазах всех присутствующих он уже был не человеком новых устремлений, но человеком, подводящим итог. Сидевшая лицом к лицу с отцом старшая дочь от первого брака Мария Петипа, недурная балерина (кстати сказать, мне довелось танцевать с нею в «Спящей красавице»), показалась мне столь же озабоченной его угрюмым состоянием. Мы обменялись взглядами, полными меланхоличной покорности. Мне приятно было сознавать, что не одну меня гложет тоска по поводу этого всеобщего официального ликования. Марии Петипа было уже далеко за сорок, мне не исполнилось еще и двадцати семи, и все же она казалась мне как никто близкой в гуще этого сборища, где все было таким ирреальным и неестественным. Торжества продолжались до двух часов пополуночи. Когда пришла пора расставаться, Мария Петипа скользнула ко мне и шепнула на ухо:

– Знаешь, среди всех этих льстивых речей и поздравлений я и сама не пойму, то ли это был грустный юбилейный банкет, то ли развеселые поминки!

Последующие дни показали, что атаки на Мариуса Путина не только не утихли, но, напротив, все более организовывались и усиливались. По всему было видно, что его противники, сгруппировавшись вокруг Теляковского, осуждали французского маэстро за то, что он так долго занимает завидное местечко, что он ратует за отжившее свой век классическое искусство и игнорирует сладостную свежесть театрального обновления. К тому же в Петербурге объявились два новых хореографа, решительно настроенных на дискредитацию академического стиля. Один – Александр Горский, бывший ученик Мариуса Петипа, приехал из Москвы; второй, Михаил Фокин, сам выдающийся танцовщик, окончил училище по классу Николая Легата. Но и тот и другой испытали влияние Сергея Дягилева, и, не отвергая полностью творчество Мариуса Петипа, они стремились привнести в искусство танца свободу и реализм, которые казались им предпочтительнее традиционной строгости. Мариус Петипа, конечно, чувствовал, чем грозит эта проводимая тихой сапой работа, но он относился к ней с пренебрежением, ожидая, что эта интеллектуальная прихоть долго не просуществует. К тому же он только что узнал о том, что на повестке дня – возобновление оперы «Руслан и Людмила» Глинки, в которой ему уже приходилось ставить танцы. Новость оживила его, ибо он был вполне удовлетворен проделанной тогда работой; но Теляковский был решительно настроен продолжать преследование великого марсельца. Вызвав Петипа к себе в кабинет, он открыто заявил мастеру, что многие танцы «Руслана и Людмилы» безнадежно устарели и что в интересах спектакля он намеревается поручить балетмейстеру Мариинского театра Александру Ширяеву новую интерпретацию этих пассажей. Ошалев от этого неожиданного камуфлета, сраженный и униженный Мариус Петипа в первый момент не нашел, что и ответить. Ширяев, растерявшись при мысли о задаче, кото– рая казалась ему неподъемной, попытался отвертеться, объяснив Теляковскому, что считает себя неспособным сделать лучше, чем Петипа. Но ответ директора Императорских театров был безапелляционным:

– Неважно! Требуется не столько качество, сколько перемена. Даже если ваша хореография будет не столь замечательна, у нее будет преимущество новизны!

В конце концов уступив настояниям директора Императорских театров, Ширяев поведал об этой встрече Мариусу Петипа, а тот, в свою очередь, слово в слово передал его семье, собравшейся на военный совет. Супруга и дочери хореографа так и вспыхнули в сарказме и негодовании. Я же ограничилась замечанием:

– Иного и нельзя было ожидать от такого тупого и коварного существа, как Теляковский. Ширяев – личность слабая. Если он повинуется приказам Теляковского и изменит вашу хореографию, то как бы ему не пришлось после этого кусать себе пальцы…

Как бы там ни было, изменения в хореографию были внесены. И в противоположность моим предсказаниям, зрители проглотили новую редакцию танцев «Руслана и Людмилы», как если бы ничего не произошло. Шедевр оказался изуродован – и никто не поднял скандала. Такого от публики трудно было ожидать. Мариус Петипа истолковал это единодушное безразличие как измену принципам, за которые так долго сражался[16]. Мы не слышали от него жалоб, хотя было очевидно, что время от времени он испытывал приступы отчаяния, смешивавшегося с губительной яростью. Ему все болезненнее было сознавать, что даже те, кто когда-то внес вклад в его реноме, теперь отодвигали его в сторону. Слишком быстро изменялся мир вокруг него. Слишком много необычных идей проносилось у него над головой. Анонимные руки тихонько подталкивали его к выходу. В своей маниакальной страсти к обновлениям Теляковский приглашал все больше танцовщиков и хореографов из-за границы. Все они удостаивались в России самого горячего приема, и их прохождение по театральному небосклону вызывало у любителей экзотики ожидания необычного.

В 1900 году в Санкт-Петербурге гастролировал придворный балет из Бангкока, вызвавший всеобщее помешательство. Все наперебой восхваляли простые и естественные движения ступней и змеиную грацию волнообразных движений рук, колышущихся в ритме музыки. Кое-кто уже открыто высказывал пожелания, чтобы сиамские танцы послужили источником вдохновения для русской школы. Мне приходилось слышать за кулисами, что, если бы Сергей Дягилев не покинул внезапно Россию, он наверняка воодушевил бы русских хореографов поразмыслить над азиатскими методами обучения танцу. Но и в его отсутствие серьезные журналисты обрушились с критикой на академическую рутину и восхваляли пришествие стихийного искусства, отринувшего любые путы и ставящего задачей в первую очередь выражение чувств взамен поиска технического совершенства. Они утверждали: смысл бытования танца заключается в передаче эмоций в соответствии с модуляциями музыки – и все это без заботы о пяти священных позициях ног, чистоте движения на пуантах, ловкости исполнения туров и фуэте и элегантности пор-де-бра! В общем, они отказывались признавать превосходство физической вышколенности над естественными движениями тела и отныне видели будущее танца не в повиновении правилам, чередовавшимся из поколения в поколение, но в некоей постоянной импровизации, излучающей радость. Размышляя о повседневных истязаниях, которым я годами подвергала свое тело, чтобы безупречно стоять на пуантах и исполнять воздушные прыжки, я вскипала при мысли о том, что с точки зрения этих иконоборцев я и мои подруги по ремеслу напрасно старались! Я предпочла бы верить вместе с Мариусом Петипа, что правда на нашей стороне, что наша каторжная работа во имя создания иллюзии и очарования была вовсе не бесполезной. Да, да – существует грамматика танца, подобно грамматике языка, и необходимо досконально выучить и ту, и другую, если хочешь быть понятой всеми! Те, кто отрицает эту очевидность, – либо опасные безумцы, либо вандалы!

Пока я молча размышляла о грозящих танцу опасностях, за кулисами слышались голоса, с каждым мгновеньем усиливавшие мою тревогу. Иные танцовщицы не стеснялись вполголоса обсуждать между собою состояние здоровья Мариуса Петипа. Они находили, что маэстро становится все более рассеянным и тугим на ухо. Поговаривали, что он недавно перенес легкий апоплексический удар. Одна из танцовщиц кордебалета, поступившая недавно в труппу, даже намекнула в разговоре со мною, что маэстро страдает частичной потерей памяти. Смерив нахалку презрительным взглядом с головы до ног, я заявила ей прямо в лицо:

– Если порою кажется, что он что-то забывает, так это для того, чтобы избегать ответа на такие глупые и нелюбезные заявления, как ваши!

Но я и сама стала замечать, что с некоторых пор Мариус Петипа стал путать в разговорах собственные имена и даты. Нo я относила эти провалы памяти на счет утомления из-за перегрузки от ответственности и забот. С начала 1903 года он с упоением работал над одноактным балетом «Роман розы и бабочки» на музыку Дриго. Я была восхищена тем, какую энергию вкладывает он в воплощение замысла этого нового произведения. Я видела в этом доказательство живости его мысли и неизменной веры в будущее. Когда же он зарезервировал за мной небольшую роль в этом представлении, я почувствовала себя наверху блаженства. Сразу же, как начались репетиции, меня покорило юное ликование хореографии. С трудом верилось, чтобы человек на девятом десятке лет мог иметь в голове такой запас фантазии и веселья. Все, кто был занят в этом коротком балете, были убеждены, что постановка явится достойным ответом всем тем, кто утверждал, что французскому балетмейстеру больше нечего ни сказать, ни показать.

Но месяц протекал за месяцем, а Теляковский все никак не давал «добро» на выпуск балета на сцену. Мы отпраздновали 86-летие Мариуса Петипа в кругу его семьи; на торжество были приглашены его самые любимые артистки. Моими соседками за праздничным столом были Ольга Преображенская и Вера Трефилова, и та и другая – на вершине своей карьеры. Получившая приглашение Матильда Кшесинская в последнюю минуту уклонилась, сославшись, что некие императорские высочества (уже не помню, какие) зовут ее на прием. Настроение у Мариуса Петипа на этом праздничном банкете было жизнерадостным. Подняли тост за то, чтобы постановка «Романа розы и бабочки» скорее увидела свет – приготовления зашли уже достаточно далеко, и об отсрочке по причинам творческого характера уже не могло быть и речи. Но, осушив очередной стакан под бурные овации собравшихся, хозяин дома со вздохом произнес:

– Спасибо за поддержку, друзья мои! Но я не строю никаких иллюзий. Судя по положению вещей, я боюсь, что мне так и не удастся увидеть свой последний балет на столичной сцене. Похоже, слишком нежны моя роза и моя бабочка, чтобы вынести суровый климат Санкт-Петербурга![17]

Эту реплику маэстро мы восприняли тогда как остроумную шутку. Мариус Петипа смеялся вместе с нами. Но маэстро как в воду глядел. В один прекрасный день Теляковский вызвал его к себе в кабинет и объявил без всяких церемоний, что принято решение отправить его в отставку. Разумеется, клялся и божился директор Императорских театров, он останется почетным балетмейстером и по особому запросу министра двора графа Фредерикса до конца своих дней будет получать 9000 рублей, которые жаловались ему по месту службы. Внезапность события ошарашила Мариуса Петипа, но он воспринял известие со спокойствием и мужеством, чем изумил свое окружение. Вернувшись к своим домочадцам после разговора с Теляковским, он просто молвил:

– Я это предчувствовал. Я официально отправлен в отставку. Но я сохранил свою силу над миром спектаклей. Слишком многие еще нуждаются во мне! Если даже мое имя исчезнет с афиш, я буду руководить из тени!

Но, оказавшиcь назавтра у подъезда Мариинского театра ко времени открытия, великий хореограф натолкнулся на консьержа, который учтиво, но решительно заступил ему дорогу за кулисы. Было видно, что этот угрюмый страж смущен столь оскорбительным поручением; скрестивши руки на груди, он смущенно бормотал:

– Сожалею, Мариус Иванович… Таков приказ… Мне не велено пускать вас.

Остолбеневший Мариус Петипа молча стоял перед консьержем, а тот все повторял как безумный:

– Извините, Мариус Иванович… Я ничего не могу сделать, Мариус Иванович…

…Проглотив унижение, Мариус Петипа вернулся к себе домой и молча лег в постель. Гнев и горе сразили его. Все же к вечеру бодрость вернулась к нему. Когда я по обыкновению пришла к нему после обычной репетиции, великий марселец воскликнул:

– А, это ты, милая! Я тебе сейчас такое расскажу! Теляковский не пускает меня на порог театра! Это все равно как меня вышвырнули из родного дома! Но они еще увидят, канальи, что я не сказал своего последнего слова!

Обида, нанесенная моему наставнику, уязвила меня тем сильнее, что я по-прежнему была вполне востребована на сцене, в то время как его сталкивали в юдоль праздности и забвения. В конечном счете я пришла к убеждению, что успех на театральной сцене больше зависит от отношений, чем от таланта. Я не знала, к кому апеллировать при такой несправедливости. Я почти что сожалела о том, что у меня за спиною нет Великого князя, как у Матильды Кшесинской.

VI

В эти месяцы, далеко не лучшие в жизни Мариуса Петипа, страну глубоко потрясли события, перед которыми театральные перипетии казались мышиной возней. Все головы были забиты политикой. Вступление России в войну с Японией, подвергшей бомбардировке русский флот на рейде Порт-Артура, было встречено в обществе единым порывом гордого энтузиазма. Но патриотический подъем, вызванный японским вероломством и народной верой в непобедимость царской армии, сменился обеспокоенностью при получении первых же сводок с полей сражений. Газетные полосы, пестревшие новостями о неудачах русских на японском фронте, отвлекали практические умы от интереса к фривольной жизни сцены и кулис. Да и сам Петипа зачитывался столбцами газет, которые исследовал с первой до последней строки. Он даже выписывал их из Франции, невзирая на то, что они жестоко запаздывали по причине медлительности почты, – ему необходимо было услышать иной «звон колокола», нежели тот, что в Москве и в Санкт-Петербурге: ему казалось, что здешняя пресса о многом умалчивала. И вместе с большей частью русских негодовал по поводу действий социалистов-революционеров, которые, пользуясь вызванной войною смутой, подстрекали к забастовкам и множили число покушений – ему ли, ревностно служившему России при четырех императорах и удостоившемуся множества высочайших наград, не предавать осуждению врагов монархии?! Эти любители половить рыбу в мутной воде были в его глазах главными виновниками упадка нравов, вкусов и традиций. Эти люди еще чудовищней, чем даже зловещий Теляковский, – они рыли могилу истинной России и истинной красоте! Поражения на фронтах причиняли ему не меньшую боль, нежели неудачи в театре. Он, больший консерватор, чем самые отъявленные монархисты, больший россиянин, чем самые чистокровные русские, плакал у меня на глазах, когда пришло сообщение о позорной сдаче Порт-Артура японцам. Некрологи памяти павших на фронте публиковались бок о бок с военными сводками. В немногих по-прежнему открытых театрах актеры играли при полупустых залах. Время от времени на императорских сценах ставили то один, то другой балет Мариуса Петипа, но он даже не ходил посмотреть на них. Его любимые танцовщицы – Анна Павлова, Ольга Преображенская, Вера Трефилова и ваша покорная слуга – доносили до него отзвуки этих представлений, которые он с горькой ухмылкой называл «посмертными».

1905 год открылся волною забастовок, накрывшей все заводы Санкт-Петербурга, девятого января колонны рабочих, предводительствуемые неким попом Гапоном, с пением молитв двинулись к Зимнему дворцу. Я же, оставшись в это воскресенье дома с отцом, только к вечеру узнала о разыгравшейся на улицах столицы кровавой драме. Казаки, бросившиеся на манифестантов с саблями наголо, солдаты, палившие в упор по женщинам и детям невинным, крики из толпы: «Что же вы делаете? Стыд и позор! Мы не японцы!» Но Мариус Петипа, хоть и был, как и я, удручен происшедшим, не спешил обвинять Государя, который, как утверждали, укрылся в Царском Селе, чтобы не принимать депутацию от манифестантов. Вместо этого он пытался искать ему извинений: «Те, кто стрелял в народ, может быть, и убили нескольких безвинных, но боюсь, что в этот день получил смертельную рану еще один безвинный: царь. Вот что тяжелее всего!»

В этот злосчастный день в Александринском театре на спектакле «Горячее сердце» из зрительного зала раздались крики: «Зачем вы играете в такую минуту, когда на улицах льется кровь?» Скандал принял угрожающий характер, спектакль был прерван. 12 января в Мариинском должна была танцевать Анна Павлова в спектакле «Жизель». Но вместо спектакля состоялся митинг танцовщиков, и балерина произнесла на нем зажигательную речь, в которой покрыла презрением войско, стрелявшее в невинных рабочих, как во врагов. Во всей стране только и разговоров было, что об этом роковом Девятом января, прозванном «Кровавым воскресеньем».

26 числа того же месяца, когда страсти несколько поутихли, вновь смогла выйти на сцену Матильда Кшесинская[18] – в фантастическом балете «Конек-Горбунок», хореография которого была сочинена Мариусом Петипа десяток лет назад. Несмотря на настояние супруги, дочерей и вашей покорной слуги, он отказался пойти на спектакль. Вместо него отправилась я. На следующий день он обратился ко мне с вопросом, хорошо ли проскакал «Конек». Увы, мне пришлось сказать ему, что зал не был заполнен и на три четверти. Такое отношение публики было, увы, предсказуемо, ибо, невзирая на усилившийся полицейский надзор, все хоть сколько-нибудь представительные люди опасались выходить за порог, пугаясь покушений. Страх, ощущавшийся самыми высокопоставленными персонами империи, передался и артистам. Сам Петипа советовал любой хоть в какой-либо степени приметной женщине и любому мужчине с положением не высовывать из дома носу, так как террористы могли, обвинив их в безразличии к несчастьям бедноты, «проучить», чтобы побудить к более «социальному» поведению.

Его осторожность переросла в панику, когда из Первопрестольной пришло известие, что 4 февраля при всем честном народе был убит генерал-губернатор Москвы, дядюшка Николая II Великий князь Сергей Александрович. Исполнитель покушения эсер Каляев мгновенно прославился после ареста. На следующий день после трагического события Мариус Петипа поведал мне о своих планах, которые он вынашивал уже несколько дней. Ему хотелось возвратиться во Францию и провести там несколько месяцев, окунувшись в воспоминания о прошлом и позабыв о русских беспорядках. Ему шел уже 88-й год, и я опасалась, не утомит ли его столь долгое путешествие. Мариус ответил, что он уже слишком утомлен от Санкт-Петербурга, где у всех – начиная от самых высокопоставленных особ и кончая самыми презренными метальщиками бомб – съехала крыша. И хотя перспектива расставания вселила в мое сердце грусть, я не сочла себя уполномоченной отговаривать его, тем более что жена и дочь Вера открыто радовались возможности съездить с ним в Париж. 3 мая 1905 года я проводила их на вокзал и посадила в вагон. Выйдя снова на перрон, я увидела, как Мариус Петипа машет мне из полуоткрытого окна. Я подошла к окошку и подняла голову. Петипа подмигнул:

– Не забывай в моем отсутствии каждый день делать экзерсисы! Хочу найти тебя в лучшей форме, когда вернусь!

Я поклялась, что он сможет рассчитывать на мое прилежание, но понимала, что эти последние слова – как его, так и мои – растворятся в воздухе. Как только он ступит ногой на французскую землю, он тут же окунется в свое прошлое, начисто забудет своих русских друзей и меня в том числе. Ведь ему захочется только одного – дышать полной грудью воздухом своей родной земли! Пытаясь изобразить на своем лице улыбку, я в то же время просила Бога о том, чтобы поезд скорее отправился, ибо предчувствовала, что, если проводы затянутся, я не смогу больше сдержаться и ударюсь в слезы. Но вот наконец раздался третий звонок как сигнал освобождения – и состав, увозивший Мариуса Петипа, тронулся с места и исчез вдали. Мне внезапно показалось, что теперь меня, в мою очередь, отправили в отставку.

Я долгое время пребывала словно бы в оцепенении, ибо дни мои сделались абсолютно пустыми. Даже последние сводки с фронта, которые приводили в уныние всех вокруг, волновали меня едва-едва. Поражения русских войск в Маньчжурии, падение Мукдена, разгром русской эскадры в Цусимском проливе – все это протекало где-то в ином мире и в ином времени, нежели те, в которых обитала я. Даже объявление о мирных переговорах с Японией при посредничестве президента США оставило меня равнодушной. Я пробегала глазами газетные столбцы, не вникая в их значение. Но и пребывая в вялом бессознательном состоянии, я не забывала об обещании, данном Мариусу Петипа при расставании на вокзале. Я пунктуально продолжала делать экзерсисы у палки, как если бы маэстро стоял у меня за спиною и наблюдал. В качестве репетитора я выбрала Александра Ширяева, которого хорошо знала: у него был уверенный глаз и приветливый характер. Приходя к нему в студию, я приносила себя в жертву артистической необходимости, потребной мне, как личная гигиена. Подвергать свое тело строгой дисциплине было для меня чем-то столь же естественным, как, например, чистить зубы и причесываться по утрам. Но, выказывая прилежание, я знала, что никто не оценит мою стойкость: ни великий марселец, который был далеко и которому было не до меня, ни родной отец, который только смеялся над тем, как я стараюсь перед зеркалом, ни даже я сама, которая почти что перестала существовать даже в собственных глазах.

Вот уже три с половиной месяца, как я простилась с Петипа. Ни одного письма. Его парижского адреса я не знаю, думаю, не стоит сомневаться, как он покорен своей родной страной. Правда, нет худа без добра: теперь я могла уделять больше времени своему кровному родителю. Он тоже ужасно постарел, и с головою у него было не все в порядке. Он как будто уехал с тем же поездом, что и мой любимый наставник. Кто из них был дальше от меня? Мариус Петипа, бродивший по улицам Парижа, или мой батюшка, словно застывший в немом мечтании? Папенька мой, хоть я и могла видеть его собственными глазами, был словно призрак – больше чем когда-либо прежде в моей жизни. Я заботилась о нем с таким же тщанием, с каким упражнялась у балетного станка. Бесстрастно. Только в силу дисциплины. Невинное наслаждение купания в иллюзиях было утрачено мною уже давно. И вдруг небывалое потрясение, молния надежды, сверкнувшая посреди пустыни сожалений! Телеграмма из Вены: Мариус Петипа извещает о своем возвращении в Санкт-Петербург завтра утром! Воспрянув от радости, я показала депешу отцу и разозлилась оттого, что он с таким тупым видом воспринял информацию, более важную для меня, чем переговоры с япошками.

18 августа я поспешила на вокзал, чтобы встретить Мариуса с женой и дочерью Верой; по-видимому, моя радость показалась им чрезмерной, ибо они попросили меня возвратиться домой, пока они вернутся к себе в прежнюю квартиру (которую они, по счастью, оставили за собою, когда уезжали из России) и распакуют чемоданы. А назавтра – милости просим. Когда я вновь оказалась в привычной обстановке милого семейства, мне показалось, что здесь ничего не изменилось – ни для меня, ни для них. Все же от меня не укрылось, что глава семейства стал еще более худощавым и убеленным сединами, а мнение его о людях и вещах сделалось еще горестнее прежнего. Даже там, во Франции, он острее переживал события санкт-петербургские, нежели парижские. Но, слава Богу, вскоре газеты принесли известие о заключении Портсмутского мира между Россией и Японией. Побежденная и униженная Россия все же получила возможность вздохнуть. Страна все же осталась в мире на хорошем счету – это чувство разделял и Мариус Петипа. Но, поздравляя себя с пусть и запоздалым, но за– вершeнием военного конфликта, в течение полутора лет обескровливавшего Россию, он опасался действий русских революционеров, которых считал еще более коварной угрозой, чем японцев. Страна жила от забастовки к забастовке, от бунта к бунту, что в его глазах играло на руку противникам России. В середине октября 1905 года после череды митингов, шествий и манифестаций Санкт-Петербург оказался парализован из-за отказа всех трудящихся от выполнения привычных обязанностей. Стояли заводы, не ходили конки, прервалось железнодорожное сообщение, не доставлялась почта, закрылись магазины, рестораны и театры. Повсюду на собраниях протестующих выдвигались требования реформ во имя счастья простых людей и устранения эксплуататоров.

Пятнадцатого октября в репетиционном зале Мариинского театра собралась балетная труппа в составе 163 человек. На повестке дня – наболевшие вопросы, обсуждение которых затянулось с утра до шести часов пополудни. Был разработан проект петиции и избрана депутация, включавшая Анну Павлову и Михаила Фокина. Помимо прочего этот документ содержал в себе требование предоставить танцовщикам право самим избирать руководство труппой, так как они были уверены, и вполне обоснованно, что назначения, осуществляемые директором, не смогут ответить интересам танцовщиков наилучшим образом. Ну, а самым замечательным следует признать требование о восстановлении в прежней должности Мариуса Петипа. Но, когда депутация явилась утром в воскресенье к Теляковскому, обнаружилось, что тот отсутствует. Вечером того же дня должен был состояться спектакль «Жизель» с участием Анны Павловой, но артисты балета и оркестранты не явились. Вдобавок машинисты сцены из «революционной солидарности» отключили ток. Да что там театр – весь город был погружен во тьму, и только жандармы шагали взад и вперед по мертвым темным улицам.

На следующий день, 17 октября, царь после совещания со своим премьер-министром графом Витте даровал свой Манифест – некий суррогат конституции. Обнародование Манифеста было восторженно принято большинством народа. Ликуя, люди обнимались на улицах и приветствовали будущую Государственную думу, которой, как говорили оптимисты, суждено преобразовать архаичную империю в современную демократию. Над толпою реяли национальные триколоры и красные знамена. Одним из тех, кто особенно радовался по поводу триумфа «передовых идей», был Сергей Легат, младший брат Николая Легата. Этот блистательный танцовщик Мариинского театра, которого я хорошо знала, уже давно подымал голос против систематического авторитаризма Теляковского. Он взял в жены Марию Петипа, не раз выступал с нею на сцене и стремился привить ей свои либеральные взгляды. Но, как мне рассказывали, семейная жизнь четы стала давать серьезные сбои, а убеждения Сергея Легата дошли до фанатизма: чуть что казалось ему не так в политической, профессиональной ли жизни, он с остервенением бросался критиковать режим и упрекал Марию, что она с ним по разные стороны баррикад. 19 октября при загадочных обстоятельствах Легат покончил с собою, перерезав себе горло. Эта необъяснимая смерть внесла смуту в маленькое братство танцовщиков. Мария Петипа терзалась, что стала причиной смерти супруга, хотя вины ее в том не было ни на грош; эти постоянные угрызения совести переменили ее некогда жизнерадостный характер. Замкнувшись в своем горе, она сделалась отстраненной, нелюдимой, даже как будто враждебной до мстительности любым формам эстетического чувства. На похоронах Сергея Легата за катафалком шла толпа танцовщиков и танцовщиц, и даже тех, кто не был знаком с ним, эта скорбь задела лично. Этот бессознательный поступок превратил Легата в символ искусства, принесенного в жертву политике. Из безумца он превратился в мученика. Во время заупокойной службы Анна Павлова не позволяла закрывать венок от труппы другими цветами и постоянно отодвигала ленты, чтобы читалась надпись: «Первой жертве на заре свободы искусства от вновь объединенной балетной труппы».

Несмотря на выпуск Манифеста, волнения и стачки продолжали сотрясать Россию. Трудящиеся вкусили сладость систематических обструкций. Они с изумлением осознали свою значимость перед лицом власти, которую дотоле считали неколебимой. Только к началу ноября волна протестов пошла на спад и жизнь страны начала входить в нормальное русло. Желая приветствовать этот возврат к покою, Мариус Петипа согласился подписать приветственное послание в адрес царя в благодарность за то, что даровал России свободу, а своим подданным – возможность свободно выражать свои чаяния, выбирая своих представителей в Государственную думу. И вдруг – бац-тарарам! Те же рабочие вновь объявляют забастовку. Неспокойно было и в театре: танцовщики и танцовщицы выдвинули манифест, требующий установить художественную автономию труппы, отстраняя чиновников дирекции от любых решений, касающихся выбора спектаклей и назначения артистов на роли. Мариус Петипа, которого пригласили для участия в комиссии, категорически отказался от этой затеи. Несмотря на свои давние обиды на Теляковского, он предпочитал – как в политике, так и в искусстве – дисциплину беспорядку, добросовестный труд – головокружительным новшествам и классическую традицию – экспериментам, не имеющим будущего.

В тот вечер, когда он принял решение не выступать за общее дело с большинством танцовщиков, которых он воспитывал в течение долгих лет, я участвовала в одном из семейных собраний, на которых он любил высказывать свои мнения и делиться своими проектами. В гостиной помимо хозяина дома находились его благоверная, Любовь Петипа, дочери Вера и Мария; последняя сидела, замкнувшись во мстительном молчании после гибели мужа. Я же не знала, с какой ноги плясать. Наконец я осмелилась задать маэстро вопрос, который будоражил меня месяцы напролет. Как случилось, что, приятно проведя время во Франции, он ощутил потребность вернуться в Россию, где его встретят раздраженный бессмысленной войной народ и революционеры, более расположенные крушить все на своем пути, нежели аплодировать балету «Жизель»? Мое любопытство удивило маэстро, и он внезапно переменился в лице. У меня создалось впечатление, что Мариус Петипа, словно по мановению волшебной палочки, снова стал Мариусом Ивановичем, каким я знала его перед отъездом во Францию – даже в его улыбке заиграло что-то русское.

– Знаешь, милая, – задумчиво сказал он, – наша истинная родина не отмечена на картах. Каждый из нас имеет свою – такую, которая смеется над географией. Не стану лгать: знала бы ты, как у меня затрепетало сердце, когда я ступил на землю Франции! Мигом ожили все воспоминания, а их, сама понимаешь, было множество! Я с головою окунулся в счастье! А потом меня захватили политические события. Знаешь, там политика тоже отравляет воздух. Повсюду – недовольства, ссоры, ненависть к соседу, страх за будущее… Но хотелось излечиться от этих навязчивых мыслей, и я стал посещать театры. А театры в Париже превосходные! И танец там в почете. Правда, не так, как в России, это очевидно. Но начало положено! Дягилев во Франции делает доброе дело! Он ищет пути привлечения туда лучших танцовщиков, лучших танцовщиц из России! Ну, а поскольку он щедро платит, ему это удается! Кстати сказать, он не лишен таланта. Я не всегда одобряю его реформаторскую манию, но признаю, что в его идеях есть последовательность. Вот только не рискует ли он, отдавая предпочтение естественности перед техникой, превратить хореографическое искусство в бесформенную кашу? Дозволяя все, он не придет ни к чему. Или же придет к какой-нибудь чуши, что то же самое! Если так будет продолжать, танец больше не станет визуальным переложением музыки, а будет просто гимнастикой, предназначенной для выражения самых элементарных чувств! Счастье еще, что мы до такого не дошли! Надо бороться, сопротивляться… Сказать короче, все, что я видел во Франции, будь то на улице или на сцене, очень меня беспокоит!

– Так вот почему вы вернулись в Россию?

– Нет, – сказал он. – Вовсе не потому, что во Франции меня что-то раздражило или разочаровало. Я возвратился, потому что…

Он поколебался, сделал паузу, давая понять, что не заблуждается, и завершил фразу потухшим голосом, словно признание дорого стоило ему:

– Я вернулся потому, что понял: если та земля – моя родина, то земля моей жизни – здесь! Je parle russe comme un cochon[19], я едва знаю историю этой необъятной страны, и тем не менее все русское трогает меня так же, как если бы я родился в Москве и написал на русском языке свои первые письма любви! Что дала мне Россия, так это возможность проявить себя в ремесле, которое остается смыслом моего существования. Чувство дружбы, которое испытывает ко мне народ, забывший о чужеземных корнях моего происхождения, родило меня на свет во второй раз. Здесь, в России, каждый – от Государя Императора до бедного студента, который наскреб денег на билет, – старался помочь мне привести русский классический танец к триумфу, который перешел границы страны и дошел до Франции!

– Все? И даже Теляковский? – иронически прошептала я.

– О да! – вскричал Мариус Петипа. – Он думал, что лишит меня куражу своими глупыми препонами, а на деле открыл мне глаза на глубокий смысл моих усилий. Возвращаясь к своему прошлому, я могу сказать, что, невзирая на Теляковского, невзирая на всех тех, кто там и сям меня еще критикует, я всегда буду считать, что остаюсь в неоплатном долгу перед Россией за то, что она постоянно поддерживала мое творчество! Если я смог сделать карьеру хореографа, то это благодаря стране, в которой я был иноплеменником. Любуясь пышными красотами Парижа, я тосковал не только по невским берегам, но и по музыке русских голосов на улице, бесконечным русским степям, простору русских полей, русским березам и удивительному запаху борща, который доносится из кухни, когда переступаешь порог скромного русского дома. Если хочешь, милая, отобедаем с нами – погоди, скоро будет готов французско-русский борщ с пирожками! Идет?

Я приняла приглашение всем сердцем, хотя дома меня ждал отец. Но я предупредила его, что, может быть, останусь в гостях у Петипа. Он о том не беспокоился: пусть будет так! Конечно, я теперь знала, что Мариус Петипа вернулся в Санкт-Петербург не из-за меня, а из-за своей любви к России, и тем не менее осталась с чувством, что одержала победу. Ведь и я в его глазах в какой-то мере воплощала в себе страну, имя которой – Россия! Этого было достаточно, чтобы во мне взыграло чувство радости.

После вкуснейшего обеда, за которым мы приятно поболтали, я вернулась домой и обнаружила, что родитель мой уже откушал без меня и завалился почивать. Я обняла его, хотя он уже находился в полудреме; он даже не стал меня спрашивать, как я провела вечер, и я отправилась к себе в комнату, испытывая легкие угрызения совести по поводу неверности ему. Точно так же, как Мариус Петипа считал своей родной землей ту, что одарила его успехами и дружбой, так и я считала своим родным домом не тот, где прошло мое детство, а тот, где я теперь была так счастлива. Я думала о счастье – и вдруг вскоре после возвращения Мариуса Петипа почувствовала, что это освобождение и эта гармония оказались под угрозой.

1905 год был ознаменован в России не только военными и политическими событиями, но и опасным отклонением артистического вкуса у интеллектуалов, взыскующих сомнительных новинок. Американская танцовщица Изадора Дункан[20], завоевавшая Париж и Берлин, и предприняла теперь поход на северные европейские столицы. Ее появление в Петербурге оживило споры между консерваторами и новаторами. Многочисленные зрители, алчущие оригинальных сенсаций, кричали «ура!» эволюции от сильфид к босым ступням и струящимся вуалям. Она не носила трико, надевала тунику на обнаженное тело, выставляла напоказ голые ноги и танцевала под музыку, для танцев не предназначенную, что давало ее движениям еще большую свободу. В контраст этому языческому празднеству тела правила классического балета казались исполненными обветшалой строгости и холодности. Апологеты Изадоры заявляли, что она привнесла в хореографию такую же новизну, как французские импрессионисты в искусство живописи. Мариус Петипа не посетил ни одной выставки новомодных любимчиков петербургских салонов. Но он внимательно читал рецензии в газетах и журналах, вслушивался в рассказы тех, кто видел Изадору во плоти, и не упускал случая предостеречь собеседника, какой ущерб для театральной жизни страны может таить появление этой чаровницы-искусительницы.

– Это не танец, – внушал он. – А всего-навсего мимика, дурно списанная с античности, гимнастический дивертисмент, не имеющий будущего! Ну что ж… Ходите, любуйтесь на нее! Только не вздумайте ей подражать! Ее легкость завлечет прямо в пропасть!..

В отличие от Мариуса Петипа, я видела Изадору на сцене и разделила его точку зрения об этой жрице стихийного танца, хоть и таила надежду, что все же есть чему поучиться у этого бунта женского тела против традиционных требований. Я робко изложила перед своим почтенным маэстро, который становился все более скептическим, гипотезу, что после бурной рекламы, которой нам прожужжали все уши, все успокоится и классический танец вновь обретет свой престиж, глотнув освежительного воздуха. Реакция Петипа на этот оптимистический прогноз была мгновенной:

– Танец не нуждается ни в каком освежении! Вот танцовщикам и танцовщикам, тем, не спорю, нужно обновлять свои силы! А удастся им это только путем углубленного изучения классики, а не попытками улучшить выдумками балаганных шутов!

Будущее показало, что он прав – как мне показалось, на следующий год интерес публики к Изадоре Дункан поутих, а к спектаклям классического репертуара, напротив, возрос. Но этот реванш не обрадовал Мариуса Петипа. Он был так утомлен и обескуражен, что предпочитал сидеть дома, довольствовался чтением одних только аршинных заголовков в газетах, более не отвечал на письма и жаловался на сырость и холод, которые сковывали его члены. Дочь Вера страдала хроническим кашлем. Климат Санкт-Петербурга не сулил ничего хорошего ни ему, ни ей. Мариус Петипа решил отправиться с семьей в Гурзуф. Он любил удаляться на этот маленький крымский курорт, чтобы немного отдохнуть от обязанностей своей слишком насыщенной карьеры. И то сказать, в столице его не держало более ничто. Если время от времени на мариинской сцене ставили его балеты, то это в память о его былых успехах и даже не консультируясь с мастером по поводу изменений, которые он желал бы внести в свою привычную хореографию. Так что маэстро с легким сердцем устремлялся навстречу солнцу и забытью на черноморских берегах.

Едва я посадила семейство на поезд, как пришлось заняться родным отцом, который тоже простыл и быстро терял силы. Вызванный мною доктор диагностировал тяжелую форму гриппа. К счастью, десять дней спустя хворь отступила; отец встал с постели, и я возобновила мои ежедневные занятия под руководством Александра Ширяева. Среди его учеников был 22-летний юноша Борис Хлебников, с приятной наружностью и многообещающим талантом. Все говорило о том, что ему суждена блистательная карьера. Кстати, мне приходилось танцевать с ним в нескольких второстепенных спектаклях. Высокий, темноволосый, с выправкой, смеющимся лицом и яркими белыми зубами, по-азиатски вылепленными скулами и темной напряженностью во взгляде, он обладал ко всему прочему изумительною гибкостью и ловкостью. В его приемах исполнения прыжков и поддержек было нечто почти акробатическое. Когда я взлетала над сценой на его руках, державших меня за талию, мне казалось, что я лишаюсь и веса, и плоти, оставаясь только лишь музыкальным аккордом, вознесшимся в воздух.

Теляковский, который по-прежнему прочно находился на своем посту, не скупился на похвалы юноше. Это могло бы вскружить ему голову, но он сказал мне откровенно, что не придает особого значения комплиментам этой авторитарной… напыщенной и хитрой особы, и единственные, чьи мнения он считает важными для себя, – педагога Ширяева и мое. Такая откровенность и зрелость мысли у столь юного существа в конце концов покорили меня. Несмотря на разницу в возрасте, нас связала большая симпатия. Мне никогда прежде не приходилось привязываться к мужчине так, чтобы можно было пожертвовать ему моими театральными амбициями; но то, что Боря Хлебников делился со мною своими тревогами и надеждами и спрашивал мое мнение о любых своих проектах, очень взволновало меня. Боря был сиротою – его воспитывал ныне покойный дядюшка – и занимал комнату, которую Анна Павлова предоставила в его распоряжение в своей квартире. Не знаю, почему, но все это день ото дня все более привязывало меня к нему. Точнее говоря, моя тяга к нему была сродни материнской нежности. Порою я приглашала его отобедать с нами. Батюшка мой, обычно такой недоверчивый, всегда был рад принять за нашим столом такого примечательного своим жизнелюбием и скромностью гостя. Впрочем, следовало бы усомниться в том, что мое чувство дружбы к Борису незаметно перерастет в чувство более интимное и серьезное. Мне стукнуло тридцать три – на десять лет больше, чем Борису. Я часто упрекала себя за эту склонность, сбивающую с пути истинного, но в еще большей степени, чем бунт против себя самой, я испытывала необычную, дерзновенную радость от осознания того, что для меня существует, помимо танца, еще один смысл жизни. Нередко, разглядывая coбcтвенное отражение в зеркале, я с грустью сетовала о начинавшемся увядании, заметном на моих веках, но глаза по-прежнему сохраняли свой яркий блеск; и я не стала ничего открывать отцу, хотя была уверена – он уже давно догадывается, что я влюблена. Но он не стал вмешиваться в эту безмятежную идиллию. Вследствие странного поворота мысли папенька мой, который так ревновал меня к достопочтенному Мариусу Петипа, находил нечто забавное в моей страсти к юному Борису Хлебникову. По-видимому, он в своем родительском тщеславии полагал более приличествующей мою страсть к человеку, стоящему ближе к моему поколению, чем к его. В последнем случае имело место в некотором роде соперничество, в первом возвращался естественный порядок вещей.

Короче, мы с отцом быстро поладили на том, чтобы Боря Хлебников стал близким нашему дому человеком. Но, увы, слишком коротким оказалось наше счастье втроем. Не успел мой батюшка оправиться от гриппа, как снова простыл и слег. Каких мы ни применяли медикаментов, жар не спадал, и я не могла выйти за пределы четырех стен нашего дома. Боря предложил посидеть у изголовья больного, и я приняла его предложение с благодарностью. Оптимизма врача оказалось недостаточно, чтобы унять мою тревогу. Грипп перешел в пневмонию. Родитель мой задыхался, поминал в бреду мою покойную мать и давно отошедших в мир иной товарищей по сцене и лишь тогда прерывал свои бредовые речи, когда его кашель переходил в сухой хрип, терзавший его грудь. Единственным утешением в этом кошмаре были ежедневные визиты Бориса. Поскольку состояние моего отца казалось безнадежным, он посоветовал позвать священника. Это предложение, прозвучавшее из уст молодого человека, который никогда прежде не говорил со мною о религии, тронуло меня до слез. После соборования отцу стало чуть легче. Он даже захотел горячего бульону, и Борис приготовил его; но, откушав бульон маленькими глотками, несчастный снова впал в бессознательное состояние. Хворь повергла его в такую немощь, что одна лишь смерть могла положить конец его страданиям. Она наступила 3 октября 1909 года.

Странно, но я никогда прежде не задавалась вопросом: что значил отец в моей жизни, всецело отданной танцу? А так вышло, что, отойдя в мир иной, он оставил меня еще более обездоленной, чем любая сиротинушка, не имеющая ни опоры, ни жизненного опыта. Лишь только его похоронили, я так остро ощутила одиночество, что каждый день, покидая, разбитая от усталости, студию Ширяева, я чувствовала, будто ступаю в бездонную пустоту. Холод отсутствия леденил мой мозг, хотя я продолжала машинально улыбаться тем, кто окружал меня. Вместе с тем я все острее ощущала потребность в чьем-то постоянном сердечном и бескорыстном присутствии. Когда эта потребность иметь под крышею родного дома свидетеля моих самых ничтожных мыслей и поступков переросла в навязчивую идею, я прибегла к средству, верность которого проверена столетиями. После продолжительной борьбы – то ли из гордости, то ли из глупости – я пригласила Бориса переехать ко мне жить. У нас составилась свободная чета, и, хотя приходилось слышать насмешки со стороны благочестивой публики, мне было все равно. Я постоянно думала, что сказал бы по этому поводу мой родитель; по-видимому, он, не одобряя моего поведения с самого начала, все же поддержал бы меня теперь в моем презрении ко всему, что станут говорить вокруг. Мне хотелось бы, конечно, получить одобрение моего внебрачного союза у Мариуса Петипа, но я не успела: на макушке лета 1910 года газетные полосы принесли известие о кончине великого хореографа в его любимом Гурзуфе. По странному стечению обстоятельств, смерть настигла его 14[21] июля – в национальный праздник страны, которую он покинул, чтобы и телом, и душою отдаться России. В этом совпадении я увидела последнюю попытку Франции вспомнить о своем блудном сыне. Через несколько дней после случившегося я получаю письмо от его дочери Веры. Она сообщала мне, что ее отец до последнего мгновения находился в ясном уме, а последние слова его были полны благодарности России, которая с такою чуткостью отнеслась к нему. Покидая этот мир, маэстро высказал пожелание обрести вечный покой в земле той страны, которая стала ему второй родиной[22].

Нужно ли объяснять, сколь горестным явился для меня уход Мариуса Петипа вслед за утратой отца. Никогда уж не вернуться тем добрым вечерам в семействе Петипа с дружескою болтовней, пересыпанной анекдотами из театральной жизни и пламенными эстетическими комментариями; никогда уж не суждено мне запоздало возвращаться домой к отцу, как всегда, «клюкнувшему», но неизменно улыбчивому и покорно ожидающему моего прихода, чтобы я подробно рассказала ему, как прошел день, прежде чем он завалится спать. Я была так обездолена этой двойною скорбью, что чувствовала себя неуютно в столице, внезапно потерявшей свою душу. И как раз тогда Боря Хлебников с настойчивостью заговорил со мною о Сергее Дягилеве, который уже с успехом дал ход своему сезону Русских балетов в Париже, набирая в труппу танцовщиков из Санкт-Петербурга и Москвы. Слушая, как он превозносит заслуги этого отважного постановщика, я поняла, что он горит желанием последовать примеру Фокина, Карсавиной, Нижинского, Павловой и стольких других, которые, поддавшись соблазну, предпочли делать карьеру за рубежом под наилучшим покровительством. Он спросил меня, готова ли я сопровождать его в этом похождении, и заверил, что, даже если я не получу немедленного ангажемента от Дягилева, мне удастся благодаря моему большому опыту и имени, уже хорошо известному в артистической среде, открыть в Париже курсы танца. Я рассмеялась ему в лицо и назвала сумасбродом. Как бы он ни расписывал в моих глазах преимущества работы за рубежом, я не могла представить себе, как это я покину мой родной город. Пусть уж другие, не столь привязанные к родной земле, бегут по свету в поисках международного признания! Я предпочитаю оставаться простой санкт-петербургской балериной! Но потом этот зашоренный взгляд на мою судьбу показался мне отжившим, устарелым. Энтузиазм Бориса передался и мне. Боязнь заграницы медленно переросла в страсть к открытию новой жизни в новой стране – разве могло быть иначе с таким, как я, существом, всецело обращенным в будущее! Материальные вопросы удалось быстро урегулировать. Во-первых, у меня оставались кое-какие средства от последних выступлений в Мариинском театре, а во-вторых, я продала квартиру, оставшуюся мне после кончины отца. Для полной очистки совести я говорила себе, что, отправляясь в Париж пропагандировать классическое балетное искусство, я буду вносить пусть скромный, но вклад в дело Мариуса Петипа. Он вложил свой талант французского танцовщика в русское искусство – а теперь я принесу свой талант русской танцовщицы на службу Франции. Так сказать, в виде возмещения хореографического долга одной страны другой. Вот так разом мое женское счастье и мое счастье артистки слились в единое целое. Сама удивляюсь, как это я не открыла раньше, что мое призвание до сих пор не побуждало пересечь границы. Вот так, открывшись себе самой, я не могла усидеть на месте. Теперь уже задержка происходила по вине Бориса. Как если бы он струсил в момент прыжка через пропасть. Мы поменялись ролями. Теперь уже мне было всего 24, а ему – 34 года от роду. Я как могла подгоняла его с подготовкой. Мы выехали из Петербурга 3 января 1911 года. Когда поезд отошел от перрона, у меня осталось впечатление, что я никого не оставила в России, зато во Франции меня ждет что-то очень дорогое.

VII

Это была моя первая поездка в Париж. Тем не менее я столько слышала о красотах этого города, что меня охватило странное чувство, будто я возвращаюсь к месту, где провела детство. На каждом углу каждой улицы я все ожидала: вот сейчас выйдет мне навстречу, постукивая тросточкой с серебряным набалдашником, стройный, точно тополь, несмотря на свой возраст, Мариуc Петипа и одарит меня своей лукавой улыбкой на устах, окаймленных бородкой с проседью. Но… мираж рассыпался, как только я приближалась к нему. Никто из тех французов, что шагали навстречу мне, не был моим французом. И при этом даже те из них, кто не был на него похож, напоминали мне о нем какими-то деталями своей внешности.

Начало моего пребывания во Франции было ознаменовано чередою успехов, которые удовлетворили меня лишь наполовину. Перед тем как покинуть Санкт-Петербург, Борис навел все нужные мосты с Сергеем Дягилевым, дабы подготовить наше прибытие. Почва была утрамбована. Нас ожидали! Точнее говоря, ожидали Бориса. Он немедленно получил ангажемент в «Русских балетах». Ему предстояло работать с маститым хореографом Михаилом Фокиным, выступать на одной сцене с взлетающим ввысь и пламенным Вацлавом Нижинским, удивительными «звездами» Тамарой Карсавиной и Матильдой Кшесинской. Ну, а мне – явно из-за возраста – дали понять, что в настоящее время труппа укомплектована полностью, но в ближайшие недели подумают и обо мне. Не гарантируя мне занятости в труппе, Фокин заверил меня, что, отдавая должное моей блестящей репутации, он поможет мне открыть в Париже курсы классического танца. Я обнаружила Сергея Дягилева располневшим, погрузневшим, но постоянно убежденным в том, что хореографическая наука – это то, с чем он родился на свет. Бросался в глаза контраст между его массивным силуэтом и тонкостью его речей. Охваченный порывом щедрости, он принял мою ситуацию близко к сердцу и даже ссудил мне немного деньжат, чтобы я могла нанять студию и давать уроки. Я подыскала хорошенькую студию в двух шагах от нашего парижского жилища, на авеню Гурго, в ХVII округе. Борис посоветовал мне поместить объявление в газеты. Но не откликнулся ни один ученик. Пришлось нам заниматься вдвоем с Борисом перед огромным, во всю стену зеркалом. Потом Борис оставил меня, ибо в противоположность мне, страдавшей от безделья, он был вовсю занят подготовкой к участию в спектаклях Дягилева. «Русские балеты» стали одной из главных артистических достопримечательностей Парижа. Публика текла туда с восторгом, который льстил мне, как если бы и моя доля была в этом успехе.

13 июня 1911 года я присутствовала при рождении на сцене театра «Шатле» спектакля «Петрушка» – ультрасовременную музыку к нему сочинил Стравинский, а дерзновенную хореографию создал Фокин. В роли Балерины выступала Карсавина, а в роли Петрушки – Вацлав Нижинский. При виде этой комбинации акробатических прыжков Петрушки с барочной мимикой Балерины, повинующейся звукам флейты балаганщика, я почувствовала, как по моей коже пробежала сладостная дрожь от внезапного открытия. Я вдруг поняла, что академическая традиция, за которую стоял Мариус Петипа, вот-вот может оказаться оттиснутой на задний план. Эта угроза упадка классической традиции больно задела меня – я восприняла ее как оскорбление памяти великого балетмейстера, который уже никогда не сможет себя защитить. Мне казалось, что, восхищаясь Нижинским и Фокиным, я предаю Мариуса Петипа. Мне было стыдно за такое мое святотатственное пристрастие, и тем не менее я не могла удержаться от рукоплескания.

В других балетах Дягилева я стала свидетельницей успеха Бориса. Он показал себя блистательным исполнителем, в особенности в балетах «Дафнис и Хлоя» и «Карнавал», и, хоть и недотягивал до гения Нижинского, стяжал немало похвал на газетных полосах. Успех Бориса в прессе вселил в меня уверенность, что доброе будущее ждет нас обоих. Если уж признаться, я предпочитаю солидность головокружительному успеху. Я укрепилась в этом своем мнении, когда на следующий год – а именно 29 мая 1912 г. – побывала на премьере спектакля «Послеполуденный отдых фавна», поставленного Михаилом Фокиным на музыку Дебюсси. Экстравагантные гримасы и прыжки Нижинского шокировали меня каким-то своим звериным началом. Они так хорошо передавали животные импульсы персонажа, что в моих глазах бесчестило само призвание танца – вечное выражение чистоты и гармонии. Когда же, по завершении номера, фавн сладострастно улегся на животе и поцеловал землю своими искаженными устами, я почувствовала, что Мариус Петипа, наверное, ворочается в гробу. Несколько свистков и шиканий, смешавшихся с овациями публики, послужили мне указанием на то, что не одна я сожалела об этой склонности новаторов к вульгарности.

Впрочем, это был отнюдь не первый случай, когда исключительный танцовщик опускался до неприличности… В минувшем году, когда труппа Дягилева гастролировала в Санкт-Петербурге, Нижинский должен был танцевать в спектакле «Жизель». Он отказался надеть кальсоны под сценический костюм, который создал ему Александр Бенуа, и под легкой тканью мужское достоинство танцовщика вырисовалось во всей откровенности. Присутствовавшая на спектакле императорская фамилия была до крайности возмущена этим выражением дурного вкуса в последней степени. Кузен императора, Вел. кн. Сергей Михайлович потребовал наложить на виновника солидный штраф. По совету Дягилева Нижинский ответил тем, что предложил отставку, что повлекло за собою возвращение труппы в Париж. И вот здесь, во Франции, он позволяет себе провокационные выходки, подобные тем, что не сошли ему с рук в России. В тот же вечер, возвратившись из театра, я поведала Борису об этом «бесстыдном фавне», но тот принялся разъяснять мне, как я была неправа… По его мнению, Нижинский сделал существенный шаг в искусстве танца, очистив его от всяческих жеманств академизма. Борис от чистого cердца назвал этот вызов «пришествием полной искренности в область эстетики». Мы долго и пламенно обсуждали сей сюжет, прежде чем завалились спать в объятиях друг друга. Кстати, я уже склонилась к тому, чтобы уступить Борису в том деликатном вопросе, который доселе почитала кардинальным. Наше телесное согласие так наполняло меня счастьем, что я порою задавала ceбе вопрос: не обеднила ли я свою жизнь тем, что так долго запрещала себе утехи и муки любви, всецело предаваясь терзаниям и наслаждениям хореографии? Не отвергала ли я самое существенное в своем предназначении быть женщиной, предпочтя суровую гимнастику у балетного станка сладострастным упражнениям на греховном ли, брачном ли ложе? Не променяла ли я истину на фальшь, накладывая на кожу ветхие краски сценического грима вместо того, чтобы ощущать ее жаркой наготою тепло близкого человека? Я уже почти сожалела о том времени, когда у меня ныли пальцы ног, стиснутые пуантами, когда по мышцам моим, утомленным работой у палки, как молнии, пробегали приступы стреляющей боли, когда, отрабатывая упражнения посредине студии, я вкрадчиво напоминала себе, что стою душою и телом на службе искусства, которое заслуживает любых жертв. Как мне казалось, авангардистские измышления какого-нибудь Фокина или Нижинского рисковали лишить танец обязательной привычки к страданию, самоотречению и достоинству.

Признаюсь честно, я перестала хулить пагубное влияние новой школы, когда, по рекомендациям Дягилева и Фокина, родители привели ко мне в студию полдюжины учеников. Если уж кто-то интересовался мною, последовательницей Мариуса Петипа, чтобы доверить мне обращение новичков в мою веру, значит, у традиции есть-таки светлые дни впереди, к досаде любителей «авантюр»! В моем маленьком классе было пять девочек и один мальчик. Все – французы. Мои объявления в газетах и новость о курсах танца, передаваемая из уст в уста, принесли свои плоды. Я такого не ожидала!

День ото дня я все с большим усердием отдавалась своей главной роли, передавая ученикам принципы, унаследованные от Мариуса Петипа. К началу 1914 года число моих учеников возросло до 15. Я была благодарна Франции за то, что она приняла меня и позволила самоутвердиться, точно так же, как когда-то Россия позволила самоутвердиться великому марсельцу. Впрочем, если моя карьера педагога развивалась ровно и без эксцессов, то жизнь «Русских сезонов» искрилась и бурлила.

Вследствие неведомо какой сентиментальной размолвки Дягилев расстался с Нижинским, который, по слухам, был на грани потери рассудка, и заменил его исключительным танцовщиком Леонидом Мясиным. В то время, как Нижинский основывал собственную труппу в Лондоне, Фокин усердствовал в Париже, выпекая, как горячие пирожки, самые экстравагантные балеты в самых головоломных декорациях[23]. По-видимому, он ставил целью пробуждение людей, сызнова и снова шокируя их, пытался заинтересовать всеми теми эксцентричностями, которые приходили ему в голову. Его спектакли шли в аллюре вакханалий. Ничто не запрещалось, лишь бы ублажить публику невиданной сенсацией. Чтобы усмирить мое беспокойство перед лицом этой пылкости, в которой я не могла не обнаружить красоты, не одобрив излишества, я говорила себе, что в своей заботе о расширении границ искусства Дягилев и Фокин стремились не вывести Петипа из моды, а раздвинуть сферы хореографических исканий. Теперь я уже считала их не отъявленными разрушителями, а ревностными продолжателями и рассказывала о них своему маленькому классу, уже не осуждая без всякой меры. Уверенность, что все мы – каждый на свой манер – трудимся ради того, чтобы танец повсеместно сиял во всем блеске, помогала мне переносить дурные вести, которые я вычитывала, почти что преодолевая себя, из столбцов газет.

В России – такой далекой от меня! – кровавые революционные события сотрясали монотонность бытия. Убийство Столыпина в театре на глазах у Государя, демоническое влияние на императорскую семью «человека Божия» по имени Григорий Распутин, оскорбительные нападки на правительство некоторых депутатов левого крыла Думы – все это порождало в моей голове смешение смуты и стыда, о чем я старалась забыть, давая уроки моим ученикам в студии на авеню Гурго. Тем не менее визита в Россию 6 июля 1914 года президента Французской Республики Раймона Пуанкаре и братского приема, которого он удостоился у Hиколая II, оказалось достаточно, чтобы развеять мои последние опасения. Борис Хлебников, который в этот же вечер танцевал в спектакле Фокина «Золотой петушок» на музыку Римского-Корсакова, сказал мне по возвращении из театра:

– Публика словно сошла с ума! Люди ревели: «Vive la Russia!», «Vive la France!», «Vive Nicolas II!». Право, с сегодняшнего дня Франция и Россия стали единым целым!

Но вскоре после этого Австро-Венгрия объявила войну Сербии, и путем игры альянсов Германия, Франция, Англия и Россия оказались неумолимо втянутыми в конфликт. Читая колонки грозных новостей, я умоляла Бориса не придавать им значения. Мне хотелось, чтобы он поверил, как верила я, что речь идет о маневре Вильгельма II с целью запугивания и что завтра же находчивые дипломаты укажут миру путь к примирению ценою кое-каких незначительных территориальных уступок. Но Бориса одолевали абсурдные вопросы мужской чести. Он считал для себя невозможным наслаждаться жизнью за границей, в то время как все его сверстники в России должны ожидать призыва под знамена. Он каждый день ходил заявлять о себе в российское посольство и возвращался оттуда все более озабоченным. Весть об убийстве 31 июля 1914 года французского депутата-социалиста Жана Жореса потрясла его так, как будто речь шла о гибели русского политика. Напрасно умоляла я Бориса воспользоваться связями, которыми наверняка обладал Дягилев в высших российских и французских правительственных сферах, чтобы добиться отсрочки от призыва. Он и слушать не хотел об этом, и мы больше не стали дискутировать на эту тему. Но в минуты наших споров я наталкивалась на его холодный и экзальтированный, точно у безумца, вид: он напоминал мне Сергея Легата накануне самоубийства. Он уже говорил, что готов взять билет на поезд до Санкт-Петербурга, чтобы оказаться на месте на случай всеобщей мобилизации. Я могла бы последовать за ним в Россию, но что бы я там делала совершенно одна, если его отправят на фронт? Я предпочла бы остаться в Париже. По крайней мере, здесь у меня была школа, ученики. Эта страна стала почти что моей родиной. Кстати, по всеобщему мнению, состояние подготовленности обеих армий – французской и русской – было таково, что конфликт затянулся бы самое большее недели на три.

После объявления всеобщей мобилизации в России и в Австро-Венгрии Германия объявила войну России – 1 августа[24] и Франции – 3 августа.

К этому времени Борис, захваченный быстротою развития событий, не успел еще уехать. Но он весь пылал военным ражем. 21 августа он явился с толпою русских эмигрантов на эспланаду у Дома инвалидов, чтобы записаться добровольцем во французскую армию. Если верить газетам, их насчитывалось 9 тысяч; из них 4 тысячи были признаны годными к военной службе и тут же, на месте записаны в армию; среди них был и Борис. Поначалу его с товарищами по оружию направили в какой-то военный лагерь в Бретани; оттуда он писал мне длинные письма, в которых извещал, что счастлив и горд, что принял такое решение. После двух месяцев ускоренных курсов обучения его отправили на фронт. Я получила еще четыре письма, нацарапанных карандашом на дрянной бумаге. Он уверял, что ни в чем не нуждается и что все дни напролет все его мысли – только обо мне. Затем наступило молчание. Больше мне не суждено было его увидеть. Я узнала с большим опозданием, что он погиб в начале июня 1915 года под Вокуа, близ Вердена, в департаменте Мез. Я была готова к такому трагическому исходу и все-таки, узнав о случившемся, окаменела от ужаса. Как если бы месяцы напролет я не тряслась от страха за жизнь того единственного мужчины, которого я держала в своих объятиях. На сей раз взбунтовался не только мой рассудок, но и моя плоть. Пол-Европы обливалось кровью и горело в огне, но только мы с Борисом были истинными жертвами этой мясорубки. Мне хотелось удрать куда-нибудь из этого мира, потерявшего ориентиры, – уж во всяком случае из Франции. Но куда? В России я никогда не буду счастливее. Лучше было оставаться на месте. Я заказала в православном храме на рю Дарю панихиду за упокой души «раба Божия Бориса». На ней присутствовали все мои французские ученики. Но даже в этот день я дала свой обычный урок у себя в студии на авеню Гурго. Мариус Петипа настоял бы, чтобы я так поступила – во имя профессии. А вечером, покидая студию, одна из моих маленьких учениц сказала мне:

– Гордитесь, мадам, он умер за Францию!

Я поблагодарила ее, хотя абсурдность этих слов сжала мне сердце. В каком-то порыве я задала себе вопрос, не была ли эта смерть наказанием ему за то, что поднялся на защиту не своей страны, а чужой. Нет, не была, подумала я. Несчастья, следовавшие одно за другим, закалили меня. Сказать по правде, я находилась под впечатлением, будто второй раз переживаю вдовство. Мариус Петипа открыл мне в девять лет искусство танца, а Борис в тридцать два года – таинство любви. В моих воспоминаниях тот и другой слились неразрывно. Между тем война продолжалась. Театр для зрителей, оставшихся в тылу, конкурировал с театром военных действий. Дивертисменты на сцене помогали гражданским лицам переносить тяжкие вести с полей сражений. Учащихся у меня теперь было даже больше, чем в мирное время. Все – девочки. Все – француженки, в возрасте от девяти до пятнадцати лет. У кого-то из них был на фронте отец, у кого-то – дядя, у кого-то – брат. Они регулярно вчитывались в военные сводки, но, приходя в студию, без каких-либо сомнений брались за палку и начинали повседневные упражнения. По уверениям прессы, поддерживать моральный дух граждан в тылу столь же важно, как и разжигать боевой пыл солдат на передовой. Любой предлог был хорош, чтобы предоставить чародеям искусства возможность, хоть на несколько часов, развеять у людей гнетущие мысли о кошмарной бойне.

29 декабря 1915 года Парижская опера дала гала-представление в пользу Красного Креста. В программе значилась «Жар-птица» Стравинского, хореография Михаила Фокина. В роли Жар-птицы выступала Карсавина, я тоже пришла на спектакль. Это был воистину триумф. Такой, который заставил зрителей ненадолго забыть о кровавых боях в Артуа, в Шампани, в Вогезах. Аплодисменты в зале приветствовали разом и русских артистов на сцене, и русских союзников на фронте. На следующий год, в день национального праздника Франции, 14 июля – так уж совпало, что в этот же день отмечали печальную дату кончины Мариуса Петипа! – войска русского экспедиционного корпуса во Франции участвовали в параде на Шанз-Элизе и были встречены горячими возгласами толпы. Затерявшись в этой толкучке на тротуаре, я била в ладоши и выкрикивала приветствия со всеми вместе. Со мною были две мои лучшие ученицы, Симона Перрюшо и Арлетт Флютье. В благодарность за то, что они сопровождают меня, я дала им дополнительный урок бесплатно.

Однако если чтение французских газет в конце концов заставило меня поверить, что Германия в итоге сложит оружие, то новости из России тревожили меня все более. Огромные потери, которые несла русская армия, провоцировали забастовки в тылу, дезертирства с передовой, бунты в городах и подстрекательские речи в Думе. После серии скандалов, виновником коих был Распутин, убийство последнего явилось фатальным ударом по монархии. Трон пошатнулся, даже преданные царю генералы потребовали от него отречься от престола в пользу своего брата, Вел. кн. Михаила. Узнав об отречении Николая II, его отъезде из Ставки и интернировании в Царском Селе, образовании Временного правительства и узурпации власти большевиками во главе с Лениным, я была столь ошарашена, как если бы вся Россия со своими палатами, храмами и погостами обрушилась на мои плечи. Здесь же, в Париже, артистическая жизнь не замирала ни на мгновение. На взгляд отсюда, даже падение Николая II и метаморфоза Российской империи, преобразовавшейся в социалистическую демократию, выглядели не более чем политическими перипетиями.

Отречение Николая возымело место 15 марта 1917 года[25], а два месяца спустя, как ни в чем не бывало, в театре «Шатле» шел потешный балет «Петрушка», созданный шестью годами ранее. Постановка этой «фантазии» вызвала бурю протеста, на фоне которой раздались лишь несколько восторженных голосов. Пока во Франции обсуждали уместность столь радикальной постановки, подстрекаемые Лениным большевики завязали переговоры с Германией. Говорили, что новые хозяева России готовы были предать союзников. Подписание большевиками сепаратного мира в Брест-Литовске, случившееся в марте 1918 года, было воспринято мною как увесистая пощечина. С этого дня мне стало казаться, что мои юные ученицы глядят на меня с презрением, как будто мое происхождение делает меня сопричастной постыдному кульбиту моих соотечественников. Крошка Арлетт Флютье прошептала как-то утром, избегая смотреть мне в глаза:

– Нехорошо, что русские бросили Францию, оставив ее лицом к лицу с врагом!

Я покраснела, как будто меня поймали с поличным, и возразила своей ученице:

– Это сделали не русские! Это сделали большевики!

– Да разве большевики – не русские?

– Они были русскими. Но больше таковыми не являются. В любом случае я не имею с ними ничего общего!

Ну, я, кажется, убедила мою прелестницу. Понадеялась, что хоть чуть отдохнем от политики… Как бы не так! Удар следовал за ударом: пересылка Государя в Сибирь – сперва в Тобольск, затем в Екатеринбург; первые сражения белых волонтеров с Красной армией, крохотные искры надежды, сменяющиеся черными приступами отчаяния, и, наконец, истребление Царской семьи оголтелыми псами советского режима. Перед лицом такой трагедии я, как и все русские эмигранты здесь, во Франции, почувствовала, будто меня ампутировали от моей живой сущности. И главное, что в тот момент никакой «моральный протез» не мог бы поддержать меня в этом увечье. Заключение перемирия 11 ноября 1918 года вызвало во Франции взрыв радости. Но я не могла в полной мере разделить этот праздник со всеми – в нем был налет какого-то лукавства. Дальше – новый удар: 14 июля 1919 года Русскому легиону не позволили пройти победным маршем вместе с союзниками, хоть и сражался он бок о бок с французской армией до конца, невзирая на постыдный Брестский мир. Но вместе с тем – не удивительно ли? – при том, что французы укоряли русских за то, что те бросили их в критический момент, они по-прежнему чтили русских артистов, которые развлекали их в годину испытаний.

Эмигрировавшая в 1920 году Матильда Кшесинская, решительно накрепко привязанная к Императорской семье, вышла замуж на следующий же год за царского кузена, Вел. кн. Андрея Владимировича. Мне как раз тогда удалось повидать ее; все мелкие разногласия, имевшие место в прошлом, оказались забытыми в один миг. Великодушная Матильда благословила меня на продолжение преподавания классического танца, да еще и прислала мне нескольких юных учениц. Все они принадлежали к семьям, изгнанным большевистской революцией с родной земли. Большая часть этих эмигрантов новой волны – монархистов и либералов, скептиков и оппортунистов – жила одною надеждой на скорое возвращение на родину, которая в конце концов будет очищена от canaille rouge[26].

С каждым днем я все более сближалась с этим маленьким кругом ностальгирующих изгнанников. Я, редко посещавшая церковные службы в Санкт-Петербурге, неизменно приходила каждое воскресенье утром в православный храм на рю Дарю – не столько ради самой службы, сколько затем, чтобы слушать вокруг себя родную речь моей страны. Я долго была не в силах до конца поверить, что потеряла ее, как вдруг поняла, что утратила ее окончательно, когда в конце декабря 1922 года волею большевиков на смену чудеснейшей, легендарной Святой Руси пришло нечто бредовое, называемое абсурдной аббревиатурой из четырех букв – С.С.С.Р., – не внушающей ни исторического, ни сентиментального отклика! И парижские журналы и газеты не увидели ничего скандального в этом «светском крещении»! Расставшись с так разочаровавшей меня французской прессой, я подписалась на выходившую в Париже ежедневную газету либерального направления «Последние новости», чтобы быть в курсе всего того, что происходит как во Франции, так и в России. Позже я подписалась еще на одну русскую газету – «Возрождение», правого толка. Когда я читала эти газеты, я чувствовала себя исконно русскою; выглядывая в окно, я вновь оказывалась во Франции. И скажу, соврать вам не боясь, эти путешествия туда и назад отнюдь не заключали в себе что-то неприятное. В итоге я согласилась с тем, что эта дилемма будет сопровождать меня до последнего вздоха. Нужно признать: моя родина – это не Россия, которую я покинула вполне по доброй воле, но и не Франция, где я живу уже более десятилетия, но некая ирреальная страна без границ, без традиций и без будущего: эмиграция.

Начиная с 1926 года Сергей Дягилев ставит балет за балетом на сцене театра Сары Бернар, и неизменно с прежним успехом; но не где-нибудь, а на сцене «Гранд-опера» он поставил «советский» балет «Стальной скок» на музыку Прокофьева (хореография Леонида Мясина); в главной роли выступил молодой танцовщик Серж Лифарь, который приводил меня в истинный восторг всем тем, что творил на сцене. Все же, как ни аплодировала я новому корифею, я мысленно упрекала его в том, что он отдал свой талант произведению, порожденному ненавистным ленинским режимом. На следующий год Сергей Дягилев, завершив свой сногсшибательный сезон в Париже, отправился в Лондон, где чаровал англичан в «Ковент-Гарден», а затем в свой любимый город – Венецию. Там он вскоре и скончался в июле 1929 года; согласно желанию покойного, его похоронили на острове Сан-Микеле, последнем приюте венецианцев[27]. Не глупая ли мысль с его стороны? На месте Дягилева я остановила бы свой выбор на Франции. Какое-то время я думала, что с исчезновением Сергея Дягилева истребится и вкус французов к хореографическому искусству. Однако очень быстро оказалось, что страсть к танцу способна пережить его самых ревностных служителей!

* * *

Мне стукнуло 56. Знаю, что мне никогда больше не выйти на сцену. И тем не менее я держусь неколебимого убеждения, что моя миссия не закончилась. Эта утешающая мысль приходит ко мне всякий раз, когда я вновь встречаюсь со своими учениками в незатейливой, запыленной студии на авеню Гурго. Когда я встаю, вытянувшись, как струна, подле моего старенького аккомпаниатора Саввы Николенко, который бренчит на все том же видавшем виды рояле, мною овладевает опьянение молодостью. Я упиваюсь царствованием над полусотней девушек и юношей всех национальностей: тут у меня и русские, и поляки, и итальянцы, и французы… Поскольку у них разная степень подготовки и разные познания в области хореографии, я разделила их на несколько потоков – в разные часы, но все в той же студии. Есть класс дебютантов, есть класс уже немного продвинутых, есть класс уже вполне зрелых, и я, конечно же, варьирую свое обучение в разных группах. Есть и несколько профессиональных балерин, которые по вечерам приходят ко мне заниматься. Все они слушаются меня, как если бы я была живым воплощением Мариуса Петипа. Я чувствую, что уполномочена говорить о нем, передавать моим ученикам секреты его искусства и помогать им совершенствовать движения, принадлежащие к великой классической традиции. Моя парижская студия, точно как когда-то санкт-петербургская, пропахла воском, канифолью, пóтом юных разгоряченных тел. Это – воздух, который служит мне пищей. И это – воздух, в котором я умру, истощенная. Я отмеряю приглушенным голосом ритм, отстукиваю его по полу тросточкой, точно так же, как это делали мастера балета прежде меня. Размышляя о своей судьбе, я с благодарностью думаю о том, что принадлежу к их породе и что, даже если я и не принимаю участия в спектаклях, выступая перед публикой, пробуждаю в новообращенных рождение страсти к танцу. Пока я буду чувствовать, что приношу пользу на этом славном поприще, я от дел не отойду.

Вот только вчера я решила поставить небольшое представление, чтобы посвятить моих учеников в элементарные законы сцены. Родители, с коими я поделилась своими идеями, приняли мой проект «на ура» и обещали помочь деньгами. В двух шагах от авеню Гурго я нашла вполне подходящий зал, принадлежащий морскому ведомству, который смогла нанять по сходной цене. Там находились эстрада, проходы, могущие послужить кулисами, и большой ассортимент всяческих стульев, на которых можно рассадить публику. Фокин обещал снабдить меня декорациями. Программу выбрала я сама: первый акт из «Спящей красавицы». Надо ли говорить, что хореографию этой вещи я знаю до мелочей. Конечно же, я адаптирую ее к способностям моих учеников. Как мне представлялось, юная Арлетт Флютье превосходно покажет себя в роли принцессы Авроры, а Ванюша Скобин станет вполне сносным принцем Дезире. Весь наш дружный коллектив с энтузиазмом взялся за работу, я была довольна моей труппой: пусть она пока и без звездных задатков, но похвальное прилежание, во всяком случае, есть. И что же? За две недели до торжества «наша этуаль» Арлетт Флютье вывихнула лодыжку, неудачно приземлившись после прыжка. Ничего фатального. Но существовал риск, что она не успеет оправиться к сроку. Врач предписал ей абсолютный покой в течение десяти дней, массаж и примочки. Арлетт тринадцать лет. Не скажу, что красавица – длинное лошадиное лицо, узкие брови, большой широкий рот, – но я люблю ее. Скажу даже, что, может быть, она стала для меня как дочь, которой у меня не было никогда. (И у меня о том – ни тени сожаления! Разве что легкое облачко, промчавшееся над широкой равниной мудрости!) Беда, приключившаяся с Арлетт, взволновала меня не меньше, чем ее. Видя, как она плачет, я подарила ей туфельки, в которых танцевала Красную Шапочку в «Спящей красавице». Я хранила их столько лет – не как сувенир, а скорее как талисман. Приняв эту реликвию у меня из рук, она разрыдалась с новой силой и обняла меня. Но следовало быть реалисткой и как-то выходить из положения. И как бы наобум решила: пусть Жанин Пертюи репетирует роль Авроры! Я понимала, что это – крайнее средство, но было уже слишком поздно, чтобы отменять спектакль. За шесть дней до намеченной даты – новый поворот событий: Арлетт Флютье радостно сообщила мне, что с лодыжкой все в порядке, и врач это подтвердил. Я попросила мою крошку показать, на что она способна, и была вполне удовлетворена. Спектакль прошел, как и было намечено, с Арлетт Флютье в главной роли, все получилось без сучка без задоринки. Гордые подвигами своих отпрысков, родители аплодировали, не жалея ладоней. И я тоже стяжала немало комплиментов.

Этот успех вдохновил меня на то, чтобы подзадорить моих питомцев на новые подвиги. В следующем году я решила поставить с ними «Щелкунчика» – снова, как прежде, память о Мариусе Петипа поможет мне сделать вполне сносное зрелище, пусть и без наличия звездного состава. И снова, стоило мне объявить о проекте, как мои мальчишки и девчонки приняли его «на ура». Хоть они и дебютанты, а все-таки это шанс для них почувствовать себя профессионалами! И я вообще-то тоже сгорала от нетерпения представить их публике, состоявшей исключительно из родителей и друзей. И снова наняла видавший виды зал в Центре конференций – вот только мест на нашем празднике катастрофически не хватало, даже стоять было негде. И тут дирекция зала пошла мне навстречу: поставила в глубине зала еще два ряда стульев. Вот теперь я почувствовала, что судьба во всех отношениях на моей стороне! Специально по такому случаю я заказала себе очень элегантное платье. Ну, дай Бог, все сойдет удачно! Я в нетерпении сцепила пальцы… Хочется убедить себя, что в любом возрасте жизнь преподносит блистательные сюрпризы для тех, кто верит в нее и неустанно трудится, как будто усталость, старость и смерть – удел других.

Примечания

1

Дело в шляпе! (буквально: в мешке – фр.)

2

Плие– приседание, деми-плие– полуприседание; батман – (буквально – биение) – общее название группы движений работающей ноги; фуэте – ряд танцевальных па, напоминающих движение хлыста; аншенман – ряд комбинированных движений танцовщика, составляющих танцевальную фразу; арабеск – одна из основных поз классического танца, отличие которой – поднятая назад нога с вытянутым коленом. (Прим. пер.)

3

Телешова Екатерина Александровна (1804–1857) – русская артистка, первая исполнительница многих партий в балетах, поставленных Шарлем Дидло. Была главной соперницей Авдотьи Истоминой на петербургской сцене. Дарование Телешовой ценили многие писатели и художники; Карл Брюллов написал c нее картину «Итальянка у фонтана». В 1842 г. оставила сцену, но предания об ее искусстве вполне могли жить и в описываемую Труайя эпоху. (Прим. пер.)

4

Элевация – природная способность танцовщика исполнять высокие прыжки с пролетом и фиксацией в воздухе той или иной позы. (Прим. пер.)

5

В ту пору исполнение 32 фуэте было в большую новинку в хореографическом искусстве, впервые в России 32 фуэте исполнила итальянка Пьерина Леньяни в партии Одиллии («Лебединое озеро», Мариинский театр, 1895 г.). Еще Анна Павлова в 1920-е годы считала этот вполне обыденный ныне элемент трюкачеством, достойным цирка. (Прим. пер.)

6

Видимо, закончить курс обучения в балетной школе за такой короткий срок – и впрямь признак особой одаренности. В более близкую к нам эпоху Рудольф Нуреев закончил Вагановское училище за неполные четыре года, но его взяли туда уже взрослым. (Прим. пер.)

7

Природную грацию (фр.) – это было его излюбленным выражением!

8

Чеккетти Энрико (1850–1928) – итальянский артист, балетмейстер, педагог. В 1887 г. стал первым танцовщиком, с 1890-го балетмейстером, с 1892-го – репетитором Мариинского театра. В 1911–1921 гг. – педагог-репетитор Русского балета Дягилева; снискал славу как наставник великой Анны Павловой. (Прим. пер.)

9

Кшесинская Матильда (1872–1971) окончила Театральное училище в марте 1890 г.; на выпускном акте и состоялась ее первая встреча с наследником, будущим Императором Николаем II. С 1890 по 1917 г. – в Мариинском театре, в 1920 г. уехала во Францию. О романе балерины с наследником российского престола см. в ее книге «Воспоминания» (М., 1992 г.) См. об этом также в книге Анри Труайя «Николай II». (Прим. пер.)

10

В новой редакции: Маша. (Прим. пер.)

11

Этот забытый ныне спектакль не следует смешивать со знаменитым творением С.С. Прокофьева, в котором блистала великая Галина Уланова. (Прим. пер.)

12

По старому стилю. (Прим. пер.)

13

Вопрос о том, придерживался ли Чайковский «нетрадиционной» сексуальной ориентации в действительности, по сей день остается предметом споров среди исследователей жизни и творчества композитора. Точно можно сказать, что в медицинских кругах никаких разговоров о гомосексуализме Чайковского не ходило, и при жизни подобное обвинение в его адрес вообще не выдвигалось. К примеру, хороший знакомый Чайковского Л.Н. Толстой, который терпеть не мог гомосексуалистов, ничего подобного о Чайковском не свидетельствовал. А вот аргумент в пользу версии, что композитор действительно скончался от холеры: в позапрошлом столетии эта гостья регулярно наведывалась в российскую столицу, выкашивая прежде всего тех, кто страдал желудочными недугами; нездоровьем желудка страдал и Чайковский. (Прим. пер.)

14

В конечном счете судьба оказалась благосклонной к Матильде Кшесинской: ей удалось спастись от ужасов большевизма, уехав во Францию; там она вышла замуж за Вел. кн. Андрея Владимировича Романова. Свою венценосную соперницу царица танца пережила более чем на полвека. (Прим. пер.)

15

Судя по «Воспоминаниям» Кшесинской, эта боль осталась с нею на долгие годы. (Прим. пер.)

16

В дневниках Мариуса Петипа (запись от 4 декабря 1904 г.) и в самом деле читаем: «Декорации плохи. Костюмы безвкусны и богаты. Танцы ужасны». А вот мнение великого Александра Бенуа: «Там, где другие видели лишь формы, они (Головин и Коровин) увидели краски. Декорации их и костюмы звенят и поют в унисон с оркестром и голосами. Получается один сплошной аккорд, чарующий своей разрешенной сложностью». //А. Бенуа. Новая постановка «Руслана» («Слово», 1904 г., 12 декабря). Очевидно, не стоит считать эти нововведения чем-то однозначно ущербным. (Прим. пер.)

17

Спектакль «Роман розы и бабочки» в конце концов был поставлен на мариинской сцене, но по иронии судьбы произошло это не в царственном Петербурге, а в голодном, истерзанном Петрограде в 1919 году. Год спустя автор музыки Риккардо Дриго навсегда покинул Россию. (Прим. пер.)

18

Матильда Кшесинская должна была танцевать в спектакле «Лебединое озеро» 16 января 1905 года, но принуждена была отказаться из-за пришедших в театр анонимных писем с угрозами: приме ставили в укор связи с великими князьями. (Прим. пер.)

19

Я по-русски разговариваю, как свинья (фр.).

20

Правильная транскрипция этого имени – Изадора Данкан. Произношение фамилии на французский лад (из которого Есенин произведет ласковое «Дунька»!) утвердилось в России, вероятно, как более благозвучное, форма же «Айседора» появилась, вероятно, из-за желания «более точно» передать это имя по-русски, в описываемый период эта форма на равных сосуществовала с правильной (так, балетный критик Андрей Левинсон писал «Изадора»), но победила, вероятно, более звучная. (Прим. пер.)

21

По европейскому календарю. (Прим. пер.)

22

Мариус Петипа похоронен в Петербурге, в «Некрополе мастеров искусств» Александро-Невской лавры. (Прим. пер.)

23

Нужно ли объяснять, что в наши дни ценность хореографического наследия Дягилева и Фокина сомнению не подлежит? (Прим. пер.)

24

По европейскому календарю. (Прим. пер.)

25

По европейскому календарю. (Прим. пер.)

26

Красной сволочи (фр.).

27

Отметим такую деталь: авторы многих путеводителей по Венеции, упоминая о Сан-Микеле, называют только трех покоящихся там людей: Дягилев, Стравинский, Бродский! (Прим. пер.)

Content

Анри Труайя
Балерина из Санкт-Петербурга

I

II

III

IV

V

VI

VII

Примечания