Эрве РИХТЕР-ФРИХ

БЕССМЕРТНЫЕ КАРЛИКИ

1. В УТЕСАХ КОРДИЛЬЕР

С крутых утесов Андийских Кордильер,[1] там, где голая пустыня гор сменяется почти непроходимыми зарослями-мангровами,[2] шел, хромая, одинокий путник.

Дойдя до разлога в лесной чаще, он остановился. Безотрадный вид предстал его взорам. Позади него простиралась мангрова со своей темной тайной, со своей страшной силой сопротивления. Здесь каждый шаг покупался усилием. Казалось, земля вооружилась всеми, какие у нее были, способами защиты против людского нашествия. Там были бездонные трясины мхов, там был взъерошенный кустарник с колючками, ядовитыми как змеиные зубы. И даже если бы опытный странник и избегнул этих опасностей, то его подстерегали всевозможные хищные звери, чтобы поймать его. Пума и оцелот[3] шли по его следам и ждали случая напасть из него. Их уважение к белому человеку велико. И отвага их не та, что встречается у их родственников в Азии или в Африке. Но одинокий старик, который, шатаясь, подвигался вперед, выказывал несомненные признаки слабости. Большой факао, — лесной нож, — правда, лежал еще в его руке, но пальцы еле держали его. Он подвигался, как машина, завод которой испортился и трещит ослабевшими пружинами.

Но когда он дошел до этого места, мужество снова как будто воспрянуло в нем. Там, внизу, его взору открылась громадная степь, простиравшаяся до самого горизонта, подобная морю, — и на ней жесткая трава пампасов колыхалась длинными грядами. Однако, не от этого заблестели снова светом надежды усталые глаза старика. Далеко впереди увидел он длинное спиральное облако, поднимавшееся над степью. Эта ясная дымка, скользящая в дрожании солнечного эфира, словно развевавшийся шелковый покров, не была фата-морганой. Потому что этот столб в сиявшей высоте сопровождал человека с тех же давних времен, когда и дарвинова обезьяна лишилась своего хвоста и произвела себя в цари вселенной.

Старый человек не был новичком. Он не закричал от радости. Он не возликовал и не ринулся вперед за помощью, которая могла бы спасти от уничтожения его старое изможденное тело. Нет, — он выбрал себе камень и сел на него только тогда, когда удостоверился, что ни одна змея урутус не устроила под ним своего логовища. После этого он взял свою дорожную флягу и опорожнил ее, глотая в то же время хинин пилюлю за пилюлей. Затем он нашел несколько темных орехов и стал жевать их.

Солнце стояло в зените и жгло со всей тропической яростью. Воздух как будто высекал искры в густых и сухих зарослях. Так, по крайней мере, казалось одинокому старцу.

Это и на самом деле был старый человек. Его спина была сгорблена, а жажда и голод изглодали мускулы его лица почти до черепа. Волосы и борода висели жидкими спутанными прядями и составляли странное обрамление его черт с кожей, сухой, как у мумии. Но ввалившиеся глаза еще горели глубоким огнем. Была ли то лихорадка, которая в течение целых месяцев бушевала в его крови во время путешествия на юг? Или, быть может, хинин зажег новую искру жизни в его слабом, смертельно усталом теле? Трудно было сказать, но, должно быть, это был способный к стойкому сопротивлению старик, тренированный старый охотник с дублеными мышцами и стальной волей.

А теперь он должен был умереть. Он знал это. Тягости имеют свои границы, а те, которые он испытал, давно бы убили человека и помоложе его. Он стоял теперь на пороге неведомого. А несколько месяцев тому назад он стоял на пороге великого открытия. И это открытие поддерживало Раймона Сен-Клэра, потому что знание не должно было умереть, подобно столь многочисленным открытиям, столетиями погребенным под снегом и льдом или в пустынной стране девственного леса.

Далеко впереди, на равнине, служащей преддверием к самому Мату-Гросу,[4] виднелись признаки огня, разведенного белым человеком. Этот тонкий голубоватый дымок не мог исходить из индейского лагеря. Белый человек или несколько белых сидели там внизу и пекли в золе мясо зверя или птицы.

Через несколько часов он будет среди этих белых. Быть может, ему еще удастся спасти свою жизнь…

Но при одной мысли об этой возможности он покачал головой. Он сам был врач, известный доктор Сорбонны, перешедший в молодые годы из Парижа в университет города Лимы.[5] Сначала он смотрел на это пребывание там, как на переходную стадию. Но Перу стало его судьбой. Эта таинственная страна завораживала его своей чудесной увлекательной историей. Многие, изъездившие всю Страну Инков[6] и мечтавшие на берегах озера Титикака, разделили участь Раймона Сен-Клэра. Их наука стала грезой, а греза — наукой.

Он пощупал себе пульс. Удары его были слабые и медленные, как лопавшиеся пузырьки.

Старый профессор, который на заре своей жизни сидел у ног Пастера и шел бок о бок с Ру, Шарко и Дойенном, не страшился смерти, стоявшей у его изголовья уже долгие месяцы. Но его мучила одна забота. В окрестностях Лимы, в одном бунгало, сидела юная темноглазая девушка и, не отрываясь, смотрела на синие горы. То была его внучка, Инеса Сен-Клэр, дитя без отца и матери. Он покинул ее, чтобы преследовать новое, изумительное открытие. Он нашел все то, что искал. Но плод, отведанный им от древа познания, оказался для него роковым. Подобно Моисею, он заглянул в обетованную страну. Теперь он должен умереть с этим последним видением в сверкающем взоре…

Раймон Сен-Клэр был добросовестный человек. Он основательно позаботился о своей внучке и оставил ей, как наследство, превосходное воспитание, которое, вместе с прирожденным стремлением к самостоятельности, должно было охранить ее от первых опасных рифов молодости.

С глубоким вздохом профессор встал на ноги, но вдруг остановился, словно пригвожденный к земле. Прямо на него двигалась небольшая змея, с красно-коричневыми разводами на коже и с удлиненной головой. Сен-Клэр хорошо знал это маленькое животное. То был урутус, владелец солнечного камня, на котором сидел профессор, ядовитейшая и опаснейшая из всех змей в девственных лесах Южной Америки… Невольно дряхлая рука его стала искать у пояса револьвер, но вдруг остановилась…

Случилось нечто необыкновенное. Маленькая кровожадная змея уже подняла свое тело, намереваясь укусить старика, но как будто внезапно одумалась. Она раскачивала головой из стороны в сторону в какой-то нерешительности, — потом отказалась от нападения и медленно уползла в чащу.

Старик с грустью улыбнулся. Странное отступление змеи было для него почти разочарованием. Он знал, что оно означает: урутус никогда не трогает умирающего человека.

Но он еще жил. У него было нечто, что он должен был оставить в наследие людям. Одно из удивительных открытий, доступных только тем, которые доводят свои исследования до грани между жизнью и смертью.

То было лишь несколько скромных чисел; но они должны были поднять неслыханное кудахтанье в курятнике науки. Его имя было хорошо известно в ученом мире. Ни один знаток не усомнится в его показаниях, — тем более, что за успех он уплатил ценой своей жизни. Теперь необходимо было найти кого-нибудь, кто мог бы передать его завещание человечеству. В нескольких километрах к востоку блестел огонь в стоянке белого человека. Теперь он должен был собрать весь остаток своей воли, чтобы израсходовать ее до конца.

Спокойные и зоркие глаза исследователя приняли выражение твердой решимости. Он сложил с себя все лишние предметы, и оставил только лесной нож и револьвер. И колеблющимися шагами он продолжал свой путь к востоку. Он шел, словно слепой. Механически спускался он по крутым откосам скал. Порой он падал, но быстро поднимался снова. Он шел все дальше и дальше по направлению к равнине, к медленно исчезавшему столбу дыма, шел, не обращая внимания на колючки, царапавшие его, и на диких кошек, разбегавшихся перед ним, так как он был отмеченный смертью человек.

Наконец, он достиг степи. Язык прилипал к его гортани, и лихорадка трясла его тело. С закрытыми глазами и с опущенной головой он пролагал себе дорогу через густую траву, словно бык, ощущающий сталь матадора на своем затылке…

Внезапно колени его подкосились, и он упал навзничь. Так лежал он в течение нескольких минут, и хриплый звук вырывался из его измученной груди; затем он повернулся на бок и попытался подняться. Он хотел крикнуть, но издал лишь слабый стон. Итак, ему не суждено было достигнуть своей цели!

Непреодолимое желание бросить все и уснуть охватило его. Он пытался освободиться от этого чувства, но оно давило его, словно стопудовая тяжесть…

Тогда слабая искра блеснула вдруг в его серых глазах. Его рука ощупала револьвер и вытащила его… Большой браунинг упал и остался лежать подле него… Последним усилием схватил он оружие. Слабый палец нажал на курок, и над ширью бесконечной прерии раздались три глухих выстрела.

2. ИНДЕЕЦ ПЛЕМЕНИ ТОБА

Паквай, цивилизованный индеец племени тоба был не только мыслителем, но и мечтателем. Иезуиты из Парагвая уже давно лишили его собственной индейской культуры. Она невысоко ценится испанцами и евреями Аргентины. Кроме того, он приобрел много полезных знаний, которые пригодились ему в общении с белыми людьми. Его покойный учитель, отец Амброзио, был человек весьма образованный, но в своем преподавании не мог отрешиться от чисто иезуитских приемов. Сын Шакона[7] научился скрывать свои мысли и приобрел тот опыт, который дает человеку господство над людьми.

Это умственное превосходство было причиной того, что у Паквая было много друзей как среди белых, так и среди краснокожих. Никто так основательно, как он, не изъездил огромный южно-американский материк, от Огненной земли и до большой водной границы у Ориноко. Никто не был знаком со всеми различными индейскими диалектами так, как он, и если какой-нибудь европеец организовывал экспедицию в местности, где редко ступала человеческая нога, Паквай всегда оказывался бесценным проводником.

Иногда он отрясал с ног своих пыль цивилизации и отправлялся один в те места, где его опасные и воинственные родичи еще и поныне не прочь сожрать с хорошим аппетитом своих врагов.

В течение целых веков эти тоба выдерживали, подобно стене, все натиски с юга и с севера. Они отличались от других родственных племен бросавшимися в глаза светлыми волосами и светлой кожей. В них было некоторое сходство с альбиносами, но их глаза были серо-голубого цвета и составляли замечательный контраст с желто-бледной кожей и почти золотыми волосами. Тип же лица был чисто индейский, с покатым лбом, выдающимся величаво-орлиным носом и мягко округленным подбородком. Прихоти природы многообразны, и тоба были тому ярким примером.

Но примечательная светлая окраска кожи и волос этой породы не была признаком открытого и дружелюбного характера.

Тоба жили в совершенном отъединении от других племен и молились своим богам с суровой важностью. Другие племена очень боялись тоба и предпочитали обходить их на далеком расстоянии, а белые, попадавшие в их руки, теряли возможность сообщить что-нибудь о них впоследствии. Они бывали поголовно убиты, и, если их мясо обладало особыми достоинствами, то и съедены до костей.

Отец Амброзио, единственный белый, вернувшийся от них живым благодаря тому, что его медицинские познания помогли ему вылечить молодую жену вождя, утверждал, что тоба жестоки, но при случае могут выказать некоторое величие души. Из этой экспедиции привез он с собой юного сироту Паквая, который с трогательной верностью следовал за своим учителем до самой его смерти и похоронил его под пальмой на берегу Кассикиаре, небольшой речки, соединяющей Амазонку с Ориноко.

Обо всем этом размышлял Паквай, сидя у небольшого костра в огромном пампасе Мату-Гросу. Маленькая речная свинка, застреленная им несколько часов тому назад, поджаривалась на горячих угольях.

Индеец-тоба сидел неподвижно. Он наслаждался одиночеством и тихим шелестом сухой, жесткой травы. Высоко на небе птица описывала большие круги. То был кондор.

Внезапно мысли Паквая приняли другое направление. Суровые, твердые черты его лица стали мягкими, а глаза — мечтательными.

Он вспомнил одно из величайших своих приключений. Это было, когда в его жизнь вошел человек с далекого севера, «Белый Кондор», который появился среди гаучасов близ города Корриентес и сталью своих глаз принудил их подчиниться ему. Велика была сила его кулаков. Он стал для Паквая господином и другом…

Внезапно вблизи раздались три выстрела. Тоба вскочил на ноги. С вытянутой шеей и с пальцем на спуске ружья, он ждал, удивленный и взволнованный. Паквай знал, что на всей земле не было места, столь пустынного, как это. Для него было вообще сомнительным, чтобы человек мог ступить на эту негостеприимную землю с ее смертельно-ядовитой мангровой. До сих пор ему ни разу не удалось заметить следов человека в этом страшном уголке прерии. И вдруг теперь прозвучали внезапные, но явные свидетели человеческой культуры — три револьверных выстрела.

Паквай был опытен и прекрасно знал, что эти глухие короткие выстрелы не могли исходить из винчестера или браунинга крупного калибра. Даже револьверы «Смит-Вессон» или «Наган» дают более громкий выстрел.

Но кто же мог стрелять в этой безрадостной пустыне?

Вдруг тоба заметил маленькое, голубоватое кольцо дыма, которое поднялось над степью и растаяло в лучах солнца. Выстрелы, значит, были направлены в небо, и, так как ни один разумный человек не станет стрелять в кондора, находящегося на высоте тысячи метров, то нетрудно было угадать, в чем дело.

Паквай опустил свое охотничье ружье и без дальнейших раздумий пошел на выстрел по траве в человеческий рост вышиной. Несколько минут спустя он склонился над потерявшим сознание профессором. К своему изумлению, он увидел старого седого человека в смертельном изнеможении. Револьвер выпал из худой руки, похожей на иссохшую лапу. Выстрелы были, по-видимому, произведены последним усилием слабеющей воли.

Но человек был еще жив.

Паквай не терял времени.

Он взял на руки исхудалое тело, легкое, как тело ребенка, и перенес его к своему костру. Он распустил платье старика, влил смесь коньяка и воды в сухие безжизненные губы, и проделал над ним движения, необходимые для возбуждения искусственного дыхания. Этими разумными приемами он скоро достиг своей цели. Через несколько минут старик открыл глаза и осмотрелся спокойным и ясным взглядом. Он не пытался приподняться, но быстро взвесил положение. Его испытывающий взор устремился на склонившегося над ним человека, и, казалось, он остался доволен своими наблюдениями.

— Что могу я сделать для вас? — спросил по-испански Паквай, и его мягкий, спокойный голос покрывал чуть заметный гортанный индейский акцент. — Я принадлежу к миссии красного креста из Коимбры, — продолжал он. — Мое имя — Паквай.

Слабая улыбка пробежала по отмеченным смертью чертам старика.

— Немного воды, — прошептал он.

Сделав несколько глотков, профессор остался лежать тихо в течение нескольких минут. Он собирался с последними силами. Затем он начал говорить короткими, сжатыми фразами, как человек, желающий рассказать возможно больше в короткое время.

— Во внутреннем кармане у меня на груди лежит путевой дневник, сказал он. — Возьми его и, когда я умру, отошли к тому, кто может продолжать работу, которую мне пришлось прервать. Мое имя, адрес и завещание найдешь ты в том же кармане. Этот дневник содержит важные сведения — путь к великой тайне. Остальные бумаги пригодятся, быть может, для того, кому суждено окончить мое дело. У меня было достаточно воли, но не хватило силы. Цель так высока, что стоит пожертвовать силы и жизнь, чтобы достигнуть ее. Я не сожалею о моем путешествии — иначе я был бы плохим сыном науки. Понимаешь ли ты меня, друг?

— Да, — ответил Паквай торжественно. — И твой дневник я передам верному человеку, обладающему истинною силою духа. Но ты говоришь о смерти. Жизнь еще нуждается в тебе, господин.

Старик покачал головой.

— Я сам врач, — сказал он. — Уже восемь дней, как смерть подстерегает меня. Конец мой близок. Во мне остались живы, быть может, только несколько мозговых клеток. Они — хранители моей последней воли. Пройдет немного минут, и все будет кончено, кончено! Но я могу теперь умереть спокойно. Ты — человек, достойный доверия, Паквай. Твое имя известно по ту сторону Аконкагуа:[8] Паквай — проводник, знаток всех существующих индейских наречий… Но теперь оставь меня в покое. Как хорошо старому человеку уснуть!..

Около двух часов просидел Паквай у изголовья умирающего Раймона Сен-Клэра. Он отгонял от него насекомых и заслонял его от жгучих лучей солнца, меж тем, как тяжелое дыхание старика становилось все тише и тише.

Вдруг умирающий приподнялся, опираясь на руки.

— Инеса! — воскликнул он, — берегись Черного Антонио! Проклятие ему и всему его роду!..

Со стоном он упал навзничь. Судорога, сводившая черты его лица, стихла, и лицо приняло мягкое и ясное выражение, в то время как жизнь медленно отлетала от старика. Бледные губы его двигались, словно шепча что-то. Он теперь был далеко, далеко, в ином времени. Быть может, сидел у кафедры Пастера и повторял слова учителя: прекрасно умереть за великое знание.

Через несколько минут Паквай поднялся. Он долго стоял, склонив голову. Ни один звук не нарушал окружавшей его торжественной тишины.

Только высоко на небе кружился кондор, далекий и величавый.

3. ХИРУРГ

Операция была окончена.

Высокий, сильный доктор, целой головой превышавший всех ассистентов, умывал окровавленные руки в то время, как уносили пациента.

Сестра милосердия подошла к нему.

— Пятнадцать минут, — сказала она отрывисто.

Хирург, довольный, кивнул головой.

— Идет, идет, — сказал он спокойно, — а как с наркозом?

— Больной уже проснулся Он вполне благополучен. Это необыкновенно симпатичный, терпеливый юноша. Его мать здесь и желает говорить с доктором.

— Я сейчас приду.

В приемной стояла высокая, бедно одетая женщина в черном. Она была очень бледна, а покрасневшие глаза и нервно трепетавшие руки свидетельствовали о бессонных ночах. Ее низкий приятный голос дрожал, когда она обратилась к высокому хирургу с ясными голубыми глазами.

— Ну, что?.. как?..

— Это тяжелый случай, сударыня. Операция сошла прекрасно. Остальное должны завершить туберкулезные врачи.

— Я не совсем понимаю…

— Как вам известно, у вашего сына сильно затронуто одно легкое. Это легкое мы изъяли из употребления, удалив несколько ребер.

— Все это кажется мне ужасным!

— Почему? Лучше освободиться от больного органа, который мешает и причиняет вред. Многие люди, старые и молодые, живут с одним легким, и чувствуют себя великолепно… А ваш сын, я думаю, будет совсем здоров. Это также мнение и специалиста по легочным болезням, который присутствовал при операции. Никаких излишеств. Если он обладает спокойною и уравновешенною природою, он проживет дольше, чем кто-либо из нас.

Бедная женщина словно помолодела на десять лет. Она схватила руку доктора и горячо пожала ее.

— Как мне благодарить вас! — промолвила она. — Это мой единственный сын, я вырастила его моими трудами. Сегодня — самый счастливый день в моей жизни!

Она быстро отвернулась, чтобы скрыть слезы радости, выступившие на ее глазах.

Доктор посмотрел на нее. Уже не было перед ним пожилой, измученной матери, — словно молодая девушка, выбежала она из серой больничной комнаты.

Но хирург не торопился.

В глубоком раздумье вышел он из громадной больницы, на фасаде которой виднелась вывеска красного креста.

Был восхитительный весенний день, и воздух словно трепетал радостью всевозможных обещаний… На углу аллеи Бюгдэ великан на минуту остановился. Он откинул назад голову и медленно, глубоко вздохнул. Впереди направо простирался фиорд, сияя своей свежей лазурью. Фиорд манил его.

— Здесь — дорога к настоящей жизни, — словно говорил ему этот фиорд. — Приди ко мне, и я подарю тебе новые приключения, новые чувства и новую весну!..

Врач горько усмехнулся и медленно пошел вниз по широкому шоссе. Никогда он не ощущал так ясно, как в эти норвежские весенние дни, что он сидит в клетке, красивой, раззолоченной, с будничным, обычным уютом, в клетке, которая так мало соответствует его непрерывному стремлению, его тоске по чужим странам, где найдется место для его силы и отваги.

В конце концов здесь, дома, в столице Норвегии, он чувствовал себя не лучше, чем тот человек с одним легким. Здесь было достаточно воздуха, здесь было солнце над фиордом и скалами. Но посреди всего этого великолепия повсюду досадно кишели люди, с их обывательскими интересами.

Великан-доктор продолжал свой путь по городу и, наконец, вошел в театральное кафе. Он заказал чашку кофе и газету. Кофе показался ему недостаточно крепким. Газета угнетала его политикой, финансовыми процессами, ненужными концертами. Крупные заглавия, мелкие события, — все наводило на него скуку своим мещанским благополучием.

Он отбросил газету. Заплатил и вышел. Та чудесная, полная богатырских сил страна, что называется Норвегией, задыхается под гнетом лицемерной действительности. Она носит на челе знак приключений, но их давно уже нет в ее жизни.

Он медленно пошел по направлению к Дворцовому холму. Воздух словно пел в его ушах. Сильнее, чем когда-либо, ощущал он чей-то зов. Словно какое-то нетерпение зудело под его кожей. Он ясно чувствовал, что снова наступает время уехать далеко, далеко отсюда. Это чувство уверенности, не раз приходившее к нему в течение богатой событиями жизни, охватило его на миг с такой силой, что он уже ожидал какого-то события, которое должно произойти здесь, между деревьями Дворцового парка. Но, так как ничего не случалось, он ускорил шаги, и через несколько минут большие чугунные ворота его жилища в квартале Гомансбюси с шумом захлопнулись за ним.

Стоя в маленьком саду, он с удивлением посмотрел вокруг себя. Ему показалось, что сад странным образом встрепенулся и ожил. У стены стоял бюст человека с широким лицом и с опущенными веками. Казалось, большое лицо улыбалось ему.

— Ну, Йенс, — сказал он старому матросу, встретившему его в холле, что новенького?

Старик покачал головой.

Доктор почувствовал почти разочарование. Итак, на этот раз инстинкт обманул его.

— В вашей рабочей комнате лежит несколько писем, — промолвил достойный фактотум и принялся за чистку медных прутьев перед окнами.

Доктор сейчас же поспешил в «святая святых». На письменном столе, под бронзовым кулаком, лежало толстое письмо, имевшее такой вид, словно оно прошло множество почтовых испытаний. Конверт был истрепан и покрыт пятнами. Ряд штемпелеванных марок указывал на то, что письмо пришло из Асунсьона, столицы Парагвая. Непохоже было, чтобы доктор спешил открыть это письмо. Он взвесил его на руке с выражением напряженного любопытства в глазах. Там, внутри большого грязного конверта, дремало приключение. Он не ошибся.

— Паквай, — пробормотал он, завидев крупные, беспомощные буквы.

Адрес, впрочем, был достаточно ясно написан. Он гласил:

«Д-ру Йунасу Фьельду.

Христиания.[9]

Норвегия».

4. ПИСЬМО ИЗ ПАРАГВАЯ

Письмо Паквая было просто и кратко. Он рассказывал о том, как во время поездки на север, в мало исследованные местности, он встретил умиравшего человека, назвавшегося профессором патологии Лимского университета. Этот профессор был так близок к смерти, что на пространные объяснения не хватило времени. Но умирающий француз поручил Пакваю передать находящиеся при нем бумаги какому-нибудь смелому и энергичному молодому ученому, который захотел бы продолжать опасные и необычайно интересные исследования, о которых сообщал дневник профессора. Несмотря на то, что Паквай не имел понятия о содержании дневника, написанного по-французски, он все же был убежден, что речь здесь шла о чем то совершенно особенном. Поэтому Паквай думал, что это дело заинтересует его великого господина и друга. И Паквай надеялся, что его друг совершит путешествие через великое море, и что документы попадут в его руки. Если же дело потребует экспедиции в Перу или Боливию, то Паквай находится в его распоряжении и будет ожидать приказаний своего друга и господина у их общей приятельницы, донны Франчески, которая со своим мужем проживает в Буэнос-Айресе, все в том же месте, у Палерм-Парка.

Таково было в основных чертах содержание письма Паквая. Завещание, по-видимому, было в полном порядке, составлено лимским адвокатом и подписано надлежащими свидетелями. Оно гласило, что все имущество Раймона Сен-Клэра, движимое и недвижимое, должно было перейти после его смерти к его единственной внучке, Инесе Сен-Клэр. Кроме этого, завещание содержало точный баланс денежного имущества Сен-Клэра. Состояние, хотя и небольшое, все же вполне обеспечивало юность Инесы Сен-Клэр и давало ей возможность заняться чем она захочет и спокойно окончить свое образование. Недвижимость состояла из небольшого летнего домика-бунгало в окрестностях Лимы, а движимость в деньгах и бумагах была помещена в парижском отделении Лионского Кредита.

Йунас Фьельд написал адрес молодой девушки в Лиме и имя адвоката, назначенного исполнителем завещания.

Затем он принялся за чтение дневника. Дневник был написан лапидарным стилем, указывающим, что у автора не было времени на подробности и на красноречивые описания природы. Он обрывался приблизительно за три месяца до смерти профессора.

То был знаменательный день в доме Фьельда.

Когда Катарина Фьельд вернулась с покупками из города, она нашла мужа в состоянии отчуждения, которого она всегда боялась. Он стоял с блестящими глазами, наклонившись над какими-то пожелтевшими бумагами. Он отказался от обеда, — нет, ему не хочется есть, — снял трубку с телефона, и даже малютка Йунас должен был безуспешно удалиться, так как он застал отца углубленным в чтение тонкой, в кожаном переплете, книги, которая имела такой вид, словно долго пролежала в кофейной гуще.

Так прошло несколько часов. Перед ним были бесшумно поставлены бутерброды. Он не притронулся к ним. Только когда часы пробили полночь, Йунас Фьельд вскочил со своего стула и огляделся вокруг себя с таким выражением, какое бывает у человека, внезапно очнувшегося от странного сна. Он заметил бутерброды и поспешно съел их, запивая пивом из бутылки, поставленной рядом.

Но все это он сделал совершенно машинально. Он был весь полон тем, что он прочитал. Он рассеянно и удивленно смотрел на окружавшие его предметы. Словно он испытывал некоторое разочарование по поводу того, что его тело находится в большом кресле рабочего кабинета в Христиании, в то время как его дух живет в голубых горах Кордильер.

— Изумительно, — подумал он, — изумительно.

Дверь тихонько отворилась, и Катарина Фьельд вошла в комнату. Красивая, представительная женщина, на лице которой годы, казалось, не оставили никакого следа, приветливо улыбалась, но голос ее чуть заметно дрожал, когда она обратилась к мужу.

— Ну, Йунас, что случилось? У тебя такой вид, словно ты только что упал с луны на землю.

Высокий доктор посмотрел на нее каким-то странным, словно невидящим взором. Кто-то нарушил строй его мысли. Чуть заметная морщина неудовольствия появилась было на лбу, но тотчас исчезла.

— Милая Катарина, — сказал он медленно, — это нечто замечательное…

В нескольких словах он рассказал ей известную нам историю.

— Но загадка? Тайна Сен-Клэра и его поездки, в чем состоит она?

Фьельд по-видимому, не желал распространяться об этом.

— На этот вопрос не так-то легко прямо ответить, — сказал он после некоторого раздумья. — Сведения Раймона Сен-Клэра не совсем ясны; он высказывает некоторые гипотезы, которые представляются из ряда вон изумительными. Он сам, по-видимому, глубоко убежден в правильности своих теорий. Но об этом трудно составить себе мнение, не сделав собственных наблюдений. Ты понимаешь…

Катарина Фьельд невольно вздохнула. Она поняла только одно: а именно, что отныне страсть к приключениям снова наложила свою лапу на душу ее мужа. И теперь для него был только один путь. Она знала его. Вся его фигура сияла свежей радостью. Каждый нерв, каждый мускул его сильного тела были заряжены электричеством.

Очевидно, ее долгом было радоваться вместе с мужем. Ведь она замечала, как он устал и отяжелел за последний год. Иногда ей даже приходила в голову мысль о Самсоне на мельнице. Трудно было ему приспособиться к филистерам современного общества. Повседневная обывательщина действовала подобно яду на его организм. По-видимому, он получил теперь необходимое противоядие. Оно состояло в одном: в опасностях, переживаниях, испытаниях, налитых в драгоценный кубок приключений.

Но она уже не могла так же легко, как прежде, вооружаться терпением. В глубине души она питала надежду, что эта страсть к приключениям постепенно исчезнет. Эта страсть походила у него на болезнь. Но когда Катарина бросила взгляд на громадную сильную фигуру, которая в течение нескольких часов вернула весь свой электрический заряд, она поняла, что ощущение жизни было условием жизни для этого, к одиночеству и свободе рожденного человека.

Он был одной породы с великими авантюристами всех времен. Тоска по неведомым странам и жажда действия норманнских викингов были выжжены на его лбу.

Итак, теперь ей предстояло остаться одной с ее мальчиком и долго, долго сидеть и с томлением и страхом ждать мужа. Потому что там, где странствовал Йунас Фьельд, всегда было опасно.

— Когда ты едешь? — спросила она со вздохом.

Он с удивлением посмотрел на жену. Затем подошел и поцеловал ее в лоб.

— Во всем мире не найдется для меня женщины, подобной тебе, — сказал он с нежностью. — Ты поняла меня с первого мига, когда мы встретили друг друга. Но я не был для тебя настоящим мужем.

— Ты был моим приключением, — шепнула она и прильнула к его широкой груди. — И куда бы ты ни поехал, в какое бы место земли, ты всегда будешь жить в моем сердце.

Она выскользнула из его объятий, и выбежала вон из комнаты, чтобы подавить свое волнение и не расплакаться при нем.

Йунас Фьельд грустно посмотрел ей вслед. Он вспомнил о тех долгих месяцах, когда его терпеливая молодая жена сидела в этом жилище одна со своим мальчиком и ждала, в то время как он странствовал в неизвестности между жизнью и смертью.

— Кондор не может умереть, — сказал ему однажды Паквай, когда его жизнь висела на тонком волоске.

5. НА ПУТИ К ПРИКЛЮЧЕНИЮ

Моторное судно «Джордж Вашингтон» быстро рассекало волны Карибского моря.

То было гордое зрелище.

Элегантный, огромный «Джордж Вашингтон» мог по справедливости быть назван украшением морей. Светло-серая окраска судна сверкала на темной синеве неба и моря. Не было дыма, поднимавшегося из трубы, не было следов черной угольной копоти на чистой палубе. Мотор «Дизель» работал играя, чисто и легко, словно исполинская швейная машина, без пыхтения и стона, потрясавших старые пароходы. То был вестник нового времени, бороздивший синее море, по которому некогда медленно подвигались старинные конкистадоры, с высоко поднятой головой и жадно трепещущими ноздрями, навстречу новизне и приключению.

На капитанском мостике «Джорджа Вашингтона» стояли два человека и пристально всматривались в чуть видную линию берега, выступавшую на южном горизонте. Оба были высокие и сильные жители Севера, незаурядной наружности и темперамента. Оба, по-видимому, наслаждались без лишних слов обществом друг друга. То были люди вольного воздуха, больше всего любившие широкие горизонты и вечно беспокойные волны океана.

Капитан Хольмсон сделал движение головой:

— Там находится маяк, — сказал он. — Течение отнесло нас немного в сторону.

Йунас Фьельд кивнул головой. Он медленно вдыхал соленый воздух. Он ощутил запах земли, удивительный запах сухих трав, который под тропиками доносится издали, когда приближаешься к берегу. Каждый моряк безошибочно узнает его. Он является верным признаком того, что морские волны неподалеку ударяются о лесистый берег.

— Вы хорошо знаете эту местность? — спросил капитан.

— Да, — ответил Фьельд. — Несколько лет тому назад по этим волнам шло бразильское военное судно, направлявшееся к Панамскому каналу, на торжество его открытия. На борту этого судна находился умирающий человек, который вследствие необычайного случая был подобран на песчаном берегу Гвианы. Это был я. Я возвращался с берегов Амазонки. Туземцы преследовали и подстерегали меня, чтобы сожрать. Я ускользнул от их зубов, и мне удалось дотащиться до моря. То было суровое испытание. Впоследствии я провалялся довольно долго в госпитале в Колоне. Но я все же, как видите, справился с лихорадкой.

— Да, не всем так везло, как вам, — задумчиво проговорил капитан. — В моей юности смерть в Колоне от лихорадки вошла в поговорку… Теперь времена стали другие. Тот, кто желает прожить спокойно и долго, должен лишь отправиться в Панаму и скучать там до столетнего возраста. Немного западнее, рулевой…

Маяк у входа в канал теперь ясно обрисовывался, и длинный мол походил на резкую тонкую черту, пересекающую огромный бассейн гавани. Дома города Колон блестели, словно пятна белой меловой краски на темно-зеленых массивах возвышенностей. А дым нескольких тяжелых грузовых пароходов, стоящих в бассейне, поднимался прямо вверх, меж тем как удары молотов в больших мастерских раздавались, как далекие, глухие раскаты грома.

Пароходы приходили и уходили, то соединяясь в группы, то расходясь в разные стороны. Все вместе это походило на гигантскую пищеварительную систему, хватающую тоннажи своими жадными челюстями и отправляющую их в желудок.

После полудня «Джордж Вашингтон» был поднят шлюзом у Габуна, пересек воды искусственного озера, образованного на ядовитом русле реки Шаргрес, и тонкую полоску речки Кулебра. И, когда сумерки опустились над шлюзом Педро-Мигель, судно начало опускаться к Тихому океану между высотами Дариен.

И в то время, когда гордый красавец «Джордж Вашингтон» подвигался сквозь шлюзы, влекомый маленькими локомотивами Какерлака, полумесяц лил свой волшебный свет на это чудо современной строительной техники. Порой попадались навстречу старые, заржавленные землечерпательные машины времен Лессепса. Они имели вид громадных виселиц. Это были памятники величайшего из тех биржевых мошенничеств, какими до сих пор прославился капиталистический мир. И так же можно было назвать их могильными памятниками над желтой лихорадкой и малярией.

Теперь тучи москитов уже не жужжали над сумеречными водами. Большая часть москитов погибла в керосине. А те, которые остались, были ручные и дезинфицированные и кусались очень скромно. Они были так же безопасны, как и жирные крокодилы в Кулебре, которым пришлось превратиться в достопримечательности и наполнять чувствительную душу туриста сладким, таинственным ужасом.

В Бальбоа Йунас Фьельд сошел на берег. Здесь он узнал, что может отправиться на следующий же день пассажиром на японском пароходе к западному берегу Южной Америки.

Он намеренно избегнул большой гостиницы в Бальбоа. Маленький американский городок основался и вырос, благодаря строительным работам канала. Он походил на все другие новоотстроенные города, которые воздвигнуты не архитекторами, а инженерами. Он чуть не лопался от чистоты и порядка, обладал великолепно функционирующей полицией и первоклассно организованным отделом здравоохранения. Но все это благоустройство так же мало согласовалось с окружающей природой, как пуговицы от брюк с дамским бальным платьем.

Фьельд быстро отделался от таможенных служащих и нанял автомобиль, который в пятнадцать минут доставил его в город Панаму, столицу республики, управляемой по испанской старинке. Здесь нет ни прямых улиц, ни особенной чистоты. Городское управление, вероятно, очень лениво, а нравы оставляют желать лучшего. Но зато город свободен от математики и предписаний. Всякий в Панаме делает, что хочет. Всю ночь напролет играют мандолины, рыдают скрипки, и выпивается изрядное количество вина и виски. На балконах сидят красивые девушки и вращают черными, как уголь, глазами. А в задних дворах серьезные кабальеро натравливают петухов на драку. Всюду царствует жизнь, веселье и лень. Население сжигает ежедневно бесчисленное множество свеч, всаживая в своих мечтах нож в спину каждому американцу. Так же занимается оно и теми «business»,[10] которыми пренебрегают янки канала. Но этот живописный город, гордый и свободнорожденный, живет старыми воспоминаниями, и никогда не сумеет приспособиться к темпу той жизни, где целью являются доллары, доллары и опять доллары.

Фьельд миновал огромную интернациональную гостиницу и нашел себе жилище, где его приняли с распростертыми объятиями. Вся семья до последнего младенца в пеленках последовала за ним в его комнату с балконом. Комната была очень большая, но грязная, с ветхой обстановкой, и Фьельд быстро открыл, что там уже были постоянные жильцы — крысы. Но он очень скоро заключил дружбу с этими доброжелательными домашними животными… и долго сидел на узеньком балконе в обществе звезд, в то время, как огненные мухи плясали в саду и мягкая «dolce far niente» юга лилась к нему из сада под аккомпанемент всевозможных струнных инструментов.

То было его первое после долгих лет посещение тропического города, и с полузакрытыми глазами наслаждался он легкой прохладой, веявшей с Тихого океана, который напевал ему на ухо свои старые, давно знакомые мелодии и нашептывал о тех временах, когда здесь, на этом берегу, странствовали Писарро, Бальбоа и Альварадо[11] с неутолимой жаждой в сердцах.

6. МАЛЕНЬКИЙ РЕДАКТОР

Большой японский пароход «Киту-Мару» входил, среди царящих на палубе криков и шума, в гавань Кальяо. Рядом с низким басом местного лоцмана слышались звенящие приказания японского капитана, и «Киту-Мару» буквально содрогался от нерешительности и сомнения в широком бассейне гавани. То раздавалось «вперед», то «назад», то требовалась работа одного винта, то деятельность еще и другого. И не разу не слышалось столь желанное «стоп».

Наконец огромное судно приблизилось к пристани настолько, чтобы бросить первый канат. Он несколько раз срывался с шпиля и ударял по дюжим неграм, возившимся над ним, но понемногу удалось прикрепить пароход к больверку, и оглушенные машинисты «Киту-Мару» могли, наконец, насладиться заслуженным отдыхом.

Несколько пассажиров сошло на землю. В их числе были фильмовой директор из Лос-Анджелеса, несколько дельцов из Сан-Франциско, боксер-негр из Нового Орлеана и два-три молодых перуанца, приехавших прямо из Парижа, куда они ездили дополнить свое невежество полезными и необходимыми знаниями, квалифицирующими бездарных богатых маменькиных сынков для теплого местечка в католической администрации. Остальные были косоглазые и курносые монголы, направлявшиеся дальше на восток в глубь страны. Роскошное и в то же время нищее Перу было подходящей страной для этих быстроногих «Japs»,[12] которые имеют особый талант жить и устраиваться в странах, бедствующих среди природных своих богатств.

Последний из сошедших на землю пассажиров сильно отличался от других. Японцы рассматривали его с недоверием, так как он был по крайней мере в два раза больше, чем самый крупный из них. Фильмовой директор уже определил ему в мыслях роль капитана пиратов в «Конце буканеров», а боксер-негр высчитывал возможные шансы против этого феномена светлолицей первобытной силы.

Но Йунас Фьельд окружил себя крепкой оградой неприступности, способной выдержать любую осаду. И, когда он ступил на почву старой исторической земли Кальяо, ему не пришлось обменяться ни одним поклоном и не пришлось пожать ни одной руки. Он позаботился, чтобы его багаж был благополучно перенесен с парохода и отправлен на вокзал, где уже стоял поезд, отходивший в Лиму, знаменитую столицу Перу.

Он не мог пожертвовать много времени на прогулку по Кальяо, несмотря на то, что этот портовый город имеет свою прелесть и своеобразную приключенческую окраску. От времени до времени он сбрасывается землетрясением и смывается наводнением. На нем виднеются шрамы бесчисленных революций, и люди всех наций встречаются на его улицах.

Кальяо — один из главнейших портов на всем американском побережье Тихого океана от Аляски до Патагонии, и его географическое положение обеспечивает блестящую будущность этому маленькому, подвижному городу.

Покончив с багажом, Фьельд занял место в вагоне, стараясь по возможности найти пустое купе. Но как раз в тот момент, когда поезд трогался, к нему впихнули маленького худого перуанца. То был человек пожилой, изящно одетый, со множеством брильянтовых колец, один из таких людей, каких можно встретить повсюду в парижских танц-локалах. Несмотря на свою наружность и довольно жалкие попытки казаться юношей, стареющий кавалер имел вид добродушного и уютного малого. Оправившись от приступа астмы, он сейчас же пустился в разговор, обнаруживая ту словоохотливую живость, которая заслужила перуанцам прозвище «парижан Южной Америки».

Он отрекомендовал себя доктором Хосе Ла Фуэнте и не без гордости разъяснил, что состоит редактором газеты «Комерсио». В течение пяти минут он забрасывал Фьельда вопросами, сведениями, комплиментами, до тех пор, пока новый приступ кашля не прервал добродушной болтовни благожелательного редактора.

Фьельд сообразил, что сведения всезнающего джентльмена об этой стране и ее народе могли оказаться ему очень полезными, и он охотно рассказал своему спутнику, что приехал в Перу собственно в качестве туриста, но, будучи сам доктором медицины, хотел воспользоваться этим случаем, чтобы познакомиться с интересной фауной и флорой страны, особенно у истоков Амазонки.

Эти слова вызвали у маленького любезного редактора всевозможные предложения помощи словом и делом иностранному ученому. Он заявил Фьельду, что вся газета «Комерсио» находится отныне в его распоряжении, и спросил его, не знает ли он кого-нибудь в Лиме.

Норвежец ответил на это, что он намеревается навестить своего коллегу, профессора Сен-Клэра. Во время одного на своих пребываний в Париже он слышал имя Сен-Клэра, названное в Институте Пастера, как имя одного из величайших знатоков Амазонки.

При этом сообщении спутник Фьельда позабыл совсем свою астму. Он подпрыгнул, как резиновый мячик, и с выражением величайшей скорби заломил руки, словно только что получил известие, что крокодил сожрал его единственного сына.

— Ах, сеньор! — сказал он. — Вы приехали слишком поздно. Великий свет Университета св. Марка погас. Раймон Сен-Клэр, наверное, уже умер. Разве вы не слыхали об этом обстоятельстве?

Фьельд отрицательно покачал головой.

— Это — трагическая загадка, которой никто до сих пор не может разрешить Он, должно быть, пал жертвою своей необычайной жадности к познанию. Вот уже более полутора лет, как совершенно исчез всякий след Сен-Клэра. С четырьмя спутниками отправился он для неизвестной цели в Икитос на реке Амазонке. Он был уже старый человек, но никто не мог отговорить его от этой экспедиции. Он верил в свои силы и энергию. Из Икитоса пришло письмо на имя его внучки Инесы. Он писал, что выезжает из Икитоса дальше на юг, в местности, где живут индейцы племени майуруна, к горам, называемым Анды-Кономамас. Эти местности опасны. Что он там искал никто не знает. С тех пор о нем больше ничего не слыхали. Правительство сделало все возможное. На помощь ему была послана экспедиция, но она возвратилась обратно без результатов. Сен-Клэра и его людей, вероятно, уже нет в живых. Это — большая потеря для науки и еще большая для Перу.

— Вы что-то говорили о его внучке?

— Да, прекрасная и гордая Инеса. Она теперь живет у адвоката Мартинеса, который взял ее к себе из сожаления… Обнаружилось, что Сен-Клэр потерял почти все свое небольшое состояние в спекуляциях на парижской бирже. Мартинес, конечно, не из выгоды, а из дружбы к столь знаменитому ученому был его поверенным и много раз отговаривал его от подобных дел, но Сен-Клэр был упрям и потерял все в последнем большом понижении. Но Мартинес — добрый и в высшей степени порядочный человек. Его сын и компаньон поехал в Париж, чтобы спасти хоть что-нибудь. Это молодой человек, подающий большие надежды, хотя и любит немного покутить. Он вернулся с известием, что все состояние Сен-Клэра погибло. Но я сам слышал во французском клубе, как старый Мартинес ручался, что дочь его друга и клиента никогда не будет терпеть нужду, пока он, Мартинес, жив.

— Какого рода люди эти Мартинесы?

Ла Фуэнте сделал движение, словно он падал на колени перед иконой.

— Это один из самых выдающихся наших адвокатов. Старик — честный человек без хитростей и задних мыслей, а сын — кавалер до мозга костей, Париж и Лима в удачном соединении. Говорят о предстоящем браке между ним и Инесой. С его стороны это — в высшей степени благородно! Вы сами знаете, молодая девица без приданого…

— Знаете ли вы внучку Сен-Клэра?

Глаза перуанца приняли ангельское выражение. Он как будто стоял под балконом и щипал струны мандолины.

— Знаю ли я ее? — прошептал он со сладкой чувствительностью. — Она мечта. Красивее ее нет женщины во всем Перу. Но она не похожа на других девушек. Она не склоняет покорно головы и не говорит: да, мой повелитель! Сен-Клэр воспитал ее сам, в свободе и независимости. Она занимается спортом, но не по-дамски, а совсем как мужчина, и раздражает многих жителей нашего города тем, что ездит верхом в штанах. Говорят…

Фьельд не дослушал историю о мужественных наклонностях сеньориты Инесы. Поезд вдруг остановился среди вокзального шума и суеты большого города.

Маленький редактор схватил свой чемодан.

— Мне было очень приятно, — проговорил он, низко кланяясь. — Если вы пожелаете посетить редакцию «Комерсио», мы все устроим… Вы, наверное, остановитесь в гостинице «Делигенсия»?.. Великолепно. Я пришлю вам сегодня вечером человека. До свидания, сеньор.

Он открыл дверь вагона и исчез.

Лима, прекрасная старинная столица Лима, нежилась и сверкала в лучах послеполуденного солнца.

7. МАРТИНЕС И Ко

В то самое время, когда Йунас Фьельд, восхищенный, бродил по прекрасному испанскому городу на берегах реки Римак, в большой фирме «Мартинес» происходил своеобразный семейный совет.

Хосе Мартинес собственными трудами добился положения самого видного и достойного доверия адвоката Лимы. То был красивый мужчина с достойной и благородной наружностью. Его контора находилась как раз на Поско, и важнейшим людям в Перу нередко приходилось долго ожидать в его передней, прежде чем предстать перед могущественным и влиятельным юристом. Его защита и совет имели величайшее значение для каждого экономического или политического предприятия.

Имя Мартинеса каждый раз упоминалось при выборах нового президента, особенно за последние годы. Но старый Хосе был слишком умен, чтобы пускаться на такой риск. Представительная власть в южно-американских республиках несет за собой, как известно, немало опасностей. Дорожка от президентского кресла до тюремной скамьи очень часто не так-то длинна. И границы между жизнью и смертью для народных избранников, по-видимому, несколько туманны. Мартинес предпочитал оставаться за кулисами и отсюда дергать нити. Некогда он был так беден, что его настоящей целью было исключительно золото. Этот порок весьма обычен у потомков Писарро и Альварадо. В течение всей жизни он оставался осторожным человеком и сумел осенить себя ореолом справедливости. Его поступки, его образ жизни, его внешность, — все укрепляло эту веру в его неприступную, неподкупную честность. Но столь цветущее, по-видимому, жизненное дерево фирмы «Мартинес» подтачивал червь. И этот червь был Мартинес-сын, Мануэль, который в свое время с грехом пополам выдержал экзамен в парижской Сорбонне. Но зато молодой человек был центром внимания в латинском квартале мирового города благодаря своему образу жизни, блиставшему самыми циничными пороками. Прослыть испорченным в Париже стоит не дешево, и молодой Мартинес расточил там деньги в размерах, причинивших много беспорядка в несгораемых шкафах старого Мартинеса.

Но дон Хосе любил этого сына, красивого, как Адонис, и очаровательного, как Алкивиад. Блестящие пороки Мануэля льстили его самолюбию и наполняли его отцовское сердце гордостью. Он хитро и осторожно выкачивал деньги из карманов своих клиентов в пользу хорошеньких любовниц Мануэля и на покрытие его проигрышей в клубе. Молодежь должна перебеситься, думал он. И Мануэль с веселой дерзостью бросался на ложные радости жизни. Его знали в среде прожигателей жизни, от бульвара Сен-Мишель до вокзала Монпарнас.

Все это, конечно, могло бы пройти без больших затруднений и неприятностей для оборотов фирмы, так как доходы дона Хосе были очень велики. Но, к несчастью, случилось, что юный и неотразимый перуанец был вовлечен в биржевую игру богатыми и влиятельными друзьями. Красивый Мануэль, как и все смазливые юноши, был самоуверенным глупцом и благодарной жертвой для всяческих золотых обманов. Его долги росли, и он ничего не имел против того, чтобы получить одним ударом возможность освободиться от всех кредиторов. Ему удалось завоевать сочувствие дона Хосе к этим его намерениям.

У старого юриста в глубине души был маленький уголок, где пряталась и порой глухо ворчала страсть к игре. С небольшим капиталом и кредитом отца Мануэль окунулся в бесплоднейшую и пошлейшую азартную биржевую игру. Но ростовщики оказались жестокими к нему. Они заманили его маленькими выигрышами, которые постепенно превратились в огромные проигрыши. Красивый Мануэль был обчищен до нитки. Его любовницы охладели к нему, его портные выражали нетерпение, а его банк беспрестанно требовал все новых взносов. Дон Хосе платил и платил, сперва из своих собственных средств, а затем, когда они пришли к концу, из чужих. Он слепо доверял своему красивому сыну, ловко составленные телеграммы которого изобиловали блистательными перспективами на будущее. Наконец, в один прекрасный день, на Мануэля обрушился решающий удар… Его отъезд из Парижа весьма походил на бегство. Он оплатил свое возвращение целым рядом векселей на имя отца и проехал прямо в Перу, где вот уже полгода упражнял свои чарующие качества в клубах и дансингах.

Теперь отец и сын, за спущенными гардинами, развалясь каждый на своем кресле, обсуждали положение.

— Тебе вовсе не надо жениться на ней, — говорил дон Хосе своим благозвучным голосом, проливающим всегда утешающий бальзам на скорби вдов и сирот, тосковавших в его приемной. — Но Сен-Клэр был моим другом. Моя, гм, гм, — совесть была бы несколько спокойнее, если бы малютка вошла в нашу семью.

Приторно-красивое лицо юного Мануэля выразило слабые признаки удивления.

— Честное слово, я еще не знаю, хочет ли она меня, — сказал он медленно, с принужденным смехом.

— Пустяки, — сказал вдруг жестоко отец, — это для нее единственный случай. Для бедной девушки…

Молодой человек, казалось, вернул снова свое прекрасное расположение духа.

— Да, да, это правда, — шумно засмеялся он, — у нее, конечно, нет ни гроша.

Старый джентльмен посмотрел на сына с серьезным упреком.

— Профессор Сен-Клэр был необыкновенно даровитым человеком, проговорил он наставительно. — Но немного непрактичным и неосторожным.

— Ну да, он ведь доверил тебе все свои деньги, когда уехал.

Дон Хосе опасливо осмотрелся кругом себя.

— Лучше не говорить так громко… Его завещание исчезло, а свидетели погибли.

— Не ты ли устроил это дело?

— Упаси боже, нет! Что ты болтаешь, Мануэль! Но они нам больше не помешают. Часть состояния Сен-Клэра была вложена в наше собственное дело, это было счастием, не то нам пришлось бы плохо, Мануэль!

— Но разве ты не намерен уделить кое-что этой девчонке?

— Нет, — ответил спокойно дон Хосе. — Не больше, чем это предписывает мне старая дружба с Сен-Клэром. Если ты женишься на ней, то все дело будет гораздо легче. Ты пожертвуешь собою, но зато…

Мануэль подскочил в глубоком кресле.

— Ты слишком мало ее знаешь, — сказал он с раздражением. — Она самая странная девушка, какую я когда-либо встречал. Я охотно пожертвую жизнью, чтобы получить ее. Но я не думаю, чтобы она согласилась выйти за меня замуж даже под угрозою попасть в самые безжалостные тиски бедности.

Дон Хосе с удивлением посмотрел на сына.

— Что ты говоришь, Мануэль? Она, наверное, спятила.

— Наоборот. Она слишком умна. Я уж чувствую, что она видит меня насквозь. Я даже не удивлюсь, если она подозревает кое-что…

— Невозможно. Сен-Клэр взял с собою дубликат завещания.

— А если теперь вдруг найдут его тело?

Самоуверенная улыбка сморщила губы дона Хосе.

— Ты, значит, мало знаешь девственные леса Амазонки и утесы Кордильер, мой мальчик. Там пожирается все. Даже природа в этой местности обладает аппетитом.

— Но его спутники?

— Трое из них умерли прежде, чем Сен-Клэр достигнул границы Перу, а после этого никто ничего не слыхал о нем. Это было больше года тому назад.

— Не находишь ли ты, что мы поступаем не очень правильно с молодою девицею?

Дон Хосе зорко взглянул на сына.

— Это ты довел меня до этого, — сказал он холодно. — Ты должен помнить, что твои безумные спекуляции заставили меня искать необходимый выход. Состояние Сен-Клэра спасло нас от разорения и скандала. И если маленькая Инеса так высоко задирает нос, что отказывается от такого мужа, как ты, то она не заслуживает участия. К тому же у нее есть еще чековая книжка на тысячу фунтов, лежащих в Лондонском Банке.

— Это выудить ты не мог? — спросил сын.

— Тебе нечего смеяться надо мною, Мануэль. Но я не желаю по твоей милости унизиться до открытого грабежа.

— А вилла?

Старый юрист нахмурил брови. Его глава загорелись злобно, словно угли.

— Она будет продана, — сказал он отрывисто.

— А почему?

— Потому, что мои книги показывают, что Раймон Сен-Клэр должен мне слишком много денег, и я не могу покрыть его долг иначе, как продажею бунгало.

Мануэль расхохотался, как безумный.

— Ты — сущий черт!

— Я — то, чем мне пришлось стать из-за тебя.

Дон Хосе, по-видимому, хотел разъяснить эту замечательную точку зрения, когда позвонил телефон.

Отец и сын испуганно посмотрели друг на друга. Телефон — инструмент своеобразный. Он обладает иногда способностью потрясать неспокойную совесть. После короткой паузы дон Хосе схватил трубку. Его рука дрожала.

Через несколько минут он повесил трубку на место.

— Что это было? — спросил Мануэль.

— Ничего особенного, — ответил отец с мрачным взглядом. — Это Ла Фуэнте на «Комерсио». Он спрашивал, не слыхали ли мы чего-нибудь нового о Сен-Клэре. Какой-то иностранец, по его словам, желает получить сведения о нем и о его дочери.

— Быть может, родственник?

— Кто знает?

— Мне кажется, что ты за последнее время немного нервничаешь.

Дон Хосе проворчал что-то. Затем вытащил большой шелковый носовой платок и вытер им пот со лба

8. НЕГР-БОКСЕР

Перуанская столица Лима является живописным типом старо-испанского города.

Поистине достойно удивления, что несколько капель кастильянской крови в жилах местного населения могли сообщить городу своеобразный оттенок, которого, впрочем, достаточно, чтобы придать современному городу и свой собственный характер и настроение.

Так обстоит дело в Лиме. Современная «бизнес-культура» ни в каком отношении не получила перевеса в этом городе, корни которого глубоко нисходят к тому времени, когда испанские авантюристы узурпировали могущественное царство инков.

Ни в одном городе Перу история так тесно не связана с испанским завоеванием. Памятником его служит римская католическая церковь, которая, подобно старинной крепости, все еще медлит сдаваться в Южной Америке. Те, что хотят ознакомиться ближе с историей гордых и умных инков, наложивших некогда свою печать на эту страну, должны прежде всего отправиться в Лиму, чтобы там найти прочную базу для своих исследований…

Лима, впрочем, построена по образцу всех испанских городов с большой центральной Plaza.[13] Одну сторону этой площади занимает собор, а на другой находится национальный дворец, то есть правительственные здания. Остальное пространство предоставлено фешенебельным клубам и лучшим магазинам.

Более современен огромный парк, со знаменитым Поско, — лимскими Елисейскими полями, — где стоит памятник Христофору Колумбу.

Йунас Фьельд бесцельно бродил по сверкающему городу и наслаждался строгой, великолепной гордостью испанцев и веселой, экспансивной улыбкой испанок.

Ему случилось пройти мимо редакции «Комерсио», оказавшейся громадным, величественным дворцом. Он знал, что эта богатая газета была для Перу тем же, чем была некогда газета «Таймс» для Англии. В свое время, много лет тому назад, она была рупором боровшихся за освобождение черных невольников, — а теперь это был лишь орган крупной буржуазии и биржевиков.

После долгого странствования в этом современном лабиринте прессы, Фьельд наконец нашел частную контору Ла Фуэнте. Маленький редактор принял его словно старого друга. Он отложил в сторону свою работу, засыпал Фьельда всевозможными сведениями и советами и в конце концов пригласил его отобедать с ним во французском клубе.

— Там вы, наверное, встретите адвоката Мартинеса, — сказал он ему. Он был ближайшим другом Сен-Клэра и, конечно, может оказаться чрезвычайно полезным для вас. Я вчера звонил ему по телефону, но он, оказывается, не имеет никаких новых известий о судьбе Сен-Клэра. Для меня не может быть сомнений, что он погиб в горах.

После минутного раздумья, Фьельд принял это дружелюбное приглашение. Встретиться с Мартинесом как будто совершенно случайно — как раз входило в его намерения. Он еще не совсем ясно отдавал себе отчет в том, как он примется за все это дело. Единственное, что он знал твердо, это то, что нечего спешить с сообщением находящихся в его руках документов о последних минутах Сен-Клэра. Какое-то инстинктивное чувство, что тут что-то неладное, удерживало его. После разговора с Ла Фуэнте в нем смутно возникло убеждение, что в трагедии Раймона Сен-Клэра было два акта. Первый завершился в огромной травяной пустыне Мату-Гросу, второй только что развертывается здесь, в столице Перу.

И таким образом газете «Комерсио» не пришлось напечатать на следующий день касающиеся Сен-Клэра сенсационные новости, которые Фьельд привез с собой в Лиму. И завещание профессора осталось лежать нетронутое и неиспользованное в самом недоступном кармане норвежца.

Следующие дни Фьельд провел на улицах и в ресторанах, где оживленно пульсировала народная жизнь. Он в полной мере наслаждался этим своеобразным чувством, знакомым каждому путешественнику по призванию: наблюдать в новом для него народе многообразные проявления темперамента, брызжущего ему навстречу в свете и в тени. Все здесь говорило на новом для него языке: все, от старых домов, в которых еще сидели пули последней революции, до новых дворцов, дерзко и самоуверенно возвышавшихся над красивыми развалинами старинного города Франсиско Писарро.

Наконец жара принудила его укрыться в маленьком, лежащем в стороне трактире. Он был не особенно элегантен, но зато прохладен и старомоден. Хозяин, старый метис, принес ему пенящуюся кружку пива на маленькую веранду, до которой не достигало еще солнце. Когда прохладный напиток, лучше которого, сказать кстати, не могло бы найтись в знаменитых пивных Мюнхена, был осушен, Фьельд вдруг заметил человека, понуро сидевшего за номером газеты «Пренса».

К своему удивлению, Фьельд узнал в нем боксера-негра, ехавшего с ним на пароходе «Киту-Мару».

Тяжелый огромный детина с невероятно добродушным лицом, вероятно, переживал какое-нибудь несчастье. Он оперся головой на руки, и по временам из его груди вырывались жалобные возгласы.

Встретив взгляд Фьельда, он узнал его и дружелюбно улыбнулся. День и ночь быстро сменяются в душе у чернокожего, и когда светловолосый исполин кивнул ему головой, он подсел к нему с бесконечными извинениями. По-видимому, что-то было у него на сердце, от чего он хотел облегчиться.

— Ужасный город, — сказал негр по-английски и положил свой увесистый кулак на мраморный столик.

Фьельд не был с ним совсем согласен. Но негр не дал ему ответить и разразился потоком слов.

— Мое имя Карсон, — сказал он, — Кид Карсон из Штатов… Я тренировал Демпси, и я победил Гарри Вильса… Мне принадлежит рекорд тяжести. Мне пишут из Лимы, что перуанский маэстро желает со мной сразиться. Я получаю вызов. Я ставлю мои условия. Дорога и две тысячи долларов. Мои условия приняты. Я еду. Я приезжаю сюда и являюсь. Здесь я — Кид Карсон, говорю председателю местного клуба бокса, который послал мне путевые деньги и составил контракт.

Он посмотрел мне пристально в глаза.

— Ты проклятый негр, — сказал он и плюнул.

— Джек Джонсон и сам Лангфорд тоже были негры, — сказал я, — а что касается силы, то…

— Мы не деремся с неграми, — сказал он и повернул мне спину.

— А контракт! — завопил я, и заметил, что мои кулаки начали сжиматься.

— К черту контракт! — сказал он и вытащил из кармана револьвер…

Что мне было делать? Я бью хорошо — но револьвер бьет лучше. Тогда я пошел к адвокату, очень важному господину, который говорил по-английски. Прежде всего он потребовал от меня пять долларов за совет. Затем он взял деньги и посоветовал уехать отсюда с первым пароходом. И когда я взглянул на него с легким удивлением, то он уже на этот раз задаром обругал меня и попросил убраться немедленно. Я страшно рассердился, но это ничему не помогло. Когда я хотел наброситься с кулаками на этого малого, он тоже начал играть с револьвером. Тогда я ушел. И теперь я сижу здесь, и в кармане у меня столько денег, что едва хватит, чтобы добраться до Кальяо.

Негр уныло смотрел перед собой. Этот, по-видимому, добрый малый чувствовал себя бесконечно оскорбленным и униженным жителями Лимы.

— Хотите воспользоваться случаем? — спросил Фьельд после минутного размышления.

— Каким угодно! — радостно воскликнул негр.

— Случалось ли вам путешествовать по горам?

— Мне?.. Кид Карсон — не самый обыкновенный негр. Мой отец был школьный учитель. Бедный, но грамотный человек из Невады. Летом я пас скот в горах. Благодаря этому я приобрел силу и выносливость.

— Мне нужен помощник и спутник, — прервал его Фьельд. — Преданный и сильный человек, который мог бы сопровождать меня в утомительное и опасное путешествие в Кордильеры…

Боксер вскочил и заплясал, как сумасшедший.

— Это как раз то, о чем я мечтал! — воскликнул он. — Бокс уже давно осточертел мне…

— Ну, там уж, наверно, найдется случай для проявления ловкости и силы.

— Чем больше, тем лучше.

— All right, — сказал Фьельд. — Ступайте за вашим багажом и приходите ко мне через час в гостиницу «Делигенсия», мы поговорим об условиях. Мы поедем на днях.

Так-то вот случилось, что Карсон, тяжелый боксер, победивший Гарри Вильса и в пятнадцать приемов сразивший Джека Виланда, отказался от своего ремесла и сделался верным спутником Йунаса Фьельда на путях его приключений в голубых горах.

9. «CIRCLE FRANCAIS»

Фьельд ощутил какое-то неприятное чувство, входя в холл французского клуба.

Все устройство и обстановка были, впрочем, прямо из Парижа. Английский клуб существовал для людей, которые давно изменили эстетике для комфорта. Но во французском клубе не думают прежде всего о членах, которых безжалостное время наградило толстыми животами и ревматизмами. Вообще, не заботятся о тех земных существах, которым стул нужен затем, чтобы сидеть на нем, а не затем, чтобы им любоваться. Французы охотно стоят и садятся осторожно и заботливо на причудливо-изогнутые стулья в стиле рококо, меж тем как мы, люди грешные, укладываем наши пуды в практичный аппарат, приспособленный для отдыха и оказывающий должное внимание весу и размерам.

Слабость перуанцев ко всему галльскому особенно проявлялась в обстановке клуба. Все было изящно, неудобно и приятно только для глаза. Но, когда позднее Фьельд в сопровождении своего хозяина вошел в большую столовую, где все сверкало серебром и белизной, он познакомился с французской кухней и с французскими винами, которые напомнили ему такие современные храмы обжорства, как «Four d'argent» или «La Perousse» в самом сердце Парижа. Тон общества был тоже насквозь французский. И, что еще подчеркивало сходство с французским клубом, тут было немало офицеров, в столь блестящих парадных мундирах этой страны, что им не поздоровилось, если бы они вдруг очутились на берегах Рейна. Это явление подтверждало тот факт, что вся армия в Перу была организована в духе генерала Фоша.

Ла Фуэнте был очень гостеприимным хозяином. Маленький перуанец пустил в ход все свои интернациональные качества. Он провел годы своей молодости в больших культурных центрах Европы и говорил безукоризненно на большинстве живых языков великих держав.

Но во всем его существе горела любовь к этому Перу, где уже веками жили и страдали его предки. Несмотря на старую кастильскую кровь, которая текла в его жилах, он все же чувствовал себя в родстве с первобытным народом, который был побежден жестокой волей его отцов. Это может показаться странным, но история инков была его святыней. В этом отношении он сумел оградить «Комерсио» от постороннего влияния, и его статьи об индейцах, их быте, их освобождении всегда блистали огнем неподдельной любви и вдохновения.

— Я бы очень хотел представить вас друзьям Сен-Клэра, — сказал Ла Фуэнте, когда они после обеда взялись за гаванские сигары. — Профессор был почетным членом клуба, и в Лиме нет ни одного человека, который бы не сожалел и не грустил о его потере… Ну… он был, правда, уже очень старый человек. Но он был еще удивительно крепкий и сильный. И, когда мы с ним прощались, никто из нас не мог подумать, что мы видим его в последний раз. Он сиял радостью исследователя, который отправляется в страну своей научной мечты.

— Но какое обстоятельство было причиною последней поездки Сен-Клэра? — спросил Фьельд.

— Этого никто не знает, — ответил Ла Фуэнте. — Даже его внучка. Он однажды шутя сказал, что едет на охоту за бессмертием… Да, да, воспоминание о Раймоне Сен-Клэре будет бессмертно в этой стране.

— А его спутники?

— То были неизвестные здесь личности, но опытные люди, — охотники из Пуэрто-Бермудес и один индеец племени коло. Ходили слухи о том, что путешествие Сен-Клэра имело какую-то связь со старым метисом, умершим в госпитале св. Марка. Я знаю, что наш друг очень интересовался этим стариком, изъездившим вдоль и поперек всю Южную Америку. Но Сен-Клэр был во многих отношениях осторожным и скупым на слова человеком, и из него трудно было что-нибудь вытянуть, когда он не хотел говорить. Как теперь обнаружилось, мы не знали всей глубины его внутренней личности. Он, например, скрывал свою страсть к игре самым удивительным образом. Она здесь, в Перу, является всеобщим пороком.

— Вы уже упоминали мне об этом в связи с фирмою «Мартинес».

— Да, но я не думаю, чтобы хорошо было много говорить об этом обстоятельстве. Старый Мартинес очень хотел бы как можно меньше обнаружить эту страсть своего покойного друга. В практическом отношении это также не имеет значения, так как молодой Мартинес, с которым я вас познакомлю сегодня, женится на единственной наследнице Сен-Клэра.

— Какого рода человек этот Мануэль?

Ла Фуэнте скрылся в облаке сигарного дыма. Он пожал плечами, развел руками и вздохнул.

— Очень красивый малый, — сказал он. — первоклассный Дон-Жуан. Не особенно одаренный. Это — тип мужчины, о котором мечтают большинство посредственных женщин. Ему бы играть для фильма.

— Вы, очевидно, не особенно одобряете его?

— Нет, — ответил Ла Фуэнте. — Он не принадлежит к тому роду мужчин, в которых нуждается Перу в настоящий момент. Но отец… но не перейти ли нам в курительную? Мы там, наверное, встретим старого дона Хосе. С тех пор, как он овдовел, он часто приходит сюда в клуб.

Большая курительная и игорная зала была самым уютным помещением клуба, несмотря на то, что она тоже страдала чисто французской ненавистью к глубоким креслам. Вокруг карточных столов сидело несколько компаний, игравших в бридж. В одном углу сидел пожилой господин и внимательно читал «Тан».

— Это и есть старый Мартинес, — шепнул Ла Фуэнте.

Фьельд быстро смерил взглядом красивого старика.

Он отметил мощную голову с еще густыми волосами. Вся фигура дышала спокойствием и достоинством, которые казались признаками уравновешенной натуры. Такая наружность присуща юристу старого типа, — неподкупному человеку, управляющему огромными состояниями, и защитнику «par exellence» несовершеннолетних, сирот и вдов. Во всем сказывалась прочная, солидная честность… И все же… взгляд Фьельда остановился на длинных узких руках с полированными ногтями. Он невольно улыбнулся. Потому что всякий, кто изучил строение человеческой руки, сказал бы: это — пальцы карманного вора. Или, в лучшем случае, руки фокусника или виртуоза фортепианной игры. Природа так прихотлива, что нередко соединяет в одно признаки величайшего совершенства с признаками последней подлости. Эти воровские пальцы Мартинеса были словно паразиты на почтенном и буржуазном жизненном дереве. Этого не бросающегося в глаза признака не заметил бы и один из тысячи. Но он заставил Фьельда пораздумать и укрепил его в решении ничего пока не сообщать о судьбе Сен-Клэра.

Ла Фуэнте представил обоих мужчин друг другу. Фьельд напрасно искал следа, хоть намека на беспокойство в карих, почти нежных глазах адвоката, когда редактор назвал имя Сен-Клэра в связи с длинным путешествием чужеземного врача.

Фьельд поспешил разъяснить, что причиной его приезда в Перу были труды и изыскания Сен-Клэра над горной болезнью. Он сам — житель горной страны, Норвегии. Он намерен предпринять ту же самую поездку, которая стоила жизни его знаменитому коллеге.

Адвокат, с оттенком прекрасной грусти в звучном голосе, выразил сожаление, что его лучший друг и светоч университета св. Марка угас в зените своей славы. Раймон Сен-Клэр был мучеником науки — украшением Франции, украшением Перу.

Фьельд внимательно прислушивался к этим красивым и благозвучным словам. Голос адвоката был одновременно мужествен и мягок, как бархат, но с каким-то оттенком, характер которого было не так-то легко определить. Может быть, следы долгого пребывания в судебных залах. У людей этого ремесла часто появляется склонность к искусственной декламации в обычных разговорах, в особенности, если они защищают положение, против которого восстает их внутреннее убеждение и совесть.

Но, как бы то ни было, в уме Фьельда пробудилось легкое подозрение, что благородные речи Мартинеса не были совсем искренни. И еще — что его дружба к Сен-Клэру не была так особенно глубока, как он утверждал.

История о тайной страсти старого профессора к биржевой игре была совершенно невероятна. Ни его завещание, составленное как раз перед самым отъездом, ни его дневник не упоминали о чем-нибудь подобном. Этот красноречивый и сладкоречивый юрист, наверное, таил за внешностью честного человека низкие и подлые инстинкты, которые не выносили дневного света.

Когда Фьельду все это стало ясно, он решился установить связь с внучкой Сен-Клэра, которая, по-видимому, была соломинкой в глазу старого Мартинеса… Случай помог этому намерению.

А именно, в поле зрения показался вдруг юный Мартинес. Он был похож на грозовое облако, и его черные глаза метали молнии, когда он отвел отца к соседнему столику и голосом то хриплым, то звонким стал рассказывать ему что-то, что, очевидно, произвело на него глубокое впечатление. Ла Фуэнте был также привлечен для совета.

Вскоре после этого Мартинес и его сын быстро распрощались.

Ла Фуэнте долго сидел и размышлял об услышанном. Он старался побороть свойственное южанину стремление разболтать об этом собеседнику — но безуспешно.

Наконец он обернулся к норвежцу, осторожно огляделся кругом и шепнул своему вчерашнему знакомому:

— Это прямо невероятно. Внучка Раймона Сен-Клэра, Инеса, убежала из дома Мартинеса со своею девушкою. Она оставила письмо, в котором заявила, что попытается сама распутать свои денежные дела. Но это не все. Она сообщает дальше, что желает уехать. И как вы думаете, куда? Она поедет искать своего дедушку!

Ла Фуэнте торжественно огляделся кругом.

— Это можно назвать материалом для газеты, — сказал он. — Но я обещал молчать. Ни одно слово об этом не должно появиться в «Комерсио». Что вы скажете обо всем этом?

Фьельд взглянул на него с улыбкой.

— Я должен поздравить Перу с тем, что оно еще обладает такими отважными женщинами, — сказал он.

10. ИНЕСА СЕН-КЛЭР

Директору большой международной гостиницы «Делигенсия» было не по себе. Он был опытным и ловким хозяином в делах своей гостиницы, и теперь от него требовали еще вдобавок, чтобы он сделался дипломатом.

Дело в том, что в комнате 158, одной из самых лучших комнат для двоих, поселилась молодая девушка со спутницей-индианкой. По этому поводу возражений быть не могло, хотя испанские девушки и не привыкли пользоваться особенной свободой.

Но директора только что призывали к начальнику полиции, где он получил различные директивы, касающиеся молодой девушки.

Нет на свете ничего более ненавистного для каждого хозяина гостиницы, чем скандалы. Но не те блестящие светские скандалы, которые от времени до времени при всеобщем шумном одобрении расцветают повсюду в Европе и в Америке, а те небольшие происшествия с невысокопоставленными смертными, материала о которых едва хватает разве только на столбец в местной газете, продиктованный возмущенной моралью.

Но здесь не было речи о разводе, о двойном убийстве или о каком-нибудь другом отдельном развлечении. Директор Вальдес был, впрочем, не совсем уверен в том, что создавшееся положение давало ему право вмешательства. Но значительные и влиятельные силы были заинтересованы в деле, и в виду этого он был вынужден предпринять какие-то шаги.

Поэтому он попросил доложить о себе молодой девушке, которая, оказалось, была занята уборкой чемоданов.

Директор был еще молодой человек со стойкими принципами. Но, как и у всех перуанцев, у него было предрасположение к романтической чувствительности.

Прижав руку к сердцу, он застыл в изумлении перед высокой, тонкой, светловолосой девушкой, которая спокойным и твердым голосом осведомилась о цели его посещения.

Эстель Жаннете Инесе Сен-Клэр было тогда девятнадцать лет. Быть может, она казалась несколько старше своих лет, так как выражение ребенка и подростка рано сменились на ее лице выражением озабоченным и решительным. Но ее длинное, тонкое лицо, ее темные, с неизъяснимым взглядом глаза, ее пепельные волосы с золотистым отливом, — все это обличало в ней одно из тех существ, для которых мужчины как в Перу, так и в других местах, охотно жертвуют многим, а иные даже всем, если понадобится.

Первой мыслью директора Вальдеса было как можно скорее удалиться, второй — упасть на колени, а третьей — сейчас же броситься вниз, в свою контору, чтобы написать там пламенное любовное стихотворение. Но четвертая мысль кое-что нашептывала ему о долге службы и о полиции.

— Мне очень неприятно, — сказал он, запинаясь, — но я принужден сообщить вам, сеньорита, что вы должны оставить эту комнату сегодня до наступления вечера.

Действие холодных, по-гостиничному равнодушных, слов директор Вальдес старался сгладить убитым тоном и отчаянным пожиманием плеч.

Лицо молодой девушки на миг выразило замешательство. Но она быстро овладела собой и сказала холодно:

— Это мне как раз кстати. Через два часа комната в вашем распоряжении.

— Нет никакой надобности так торопиться, — поспешил сказать директор, проклиная в глубине души все политические и юридические интриги.

Но Инеса не удостоила его даже взглядом. Она повернула спину к несчастному и снова посвятила себя всецело своим чемоданам.

Директор удалился с тайными проклятиями. В течение целого дня он чувствовал себя ничтожеством. Его жалобные восклицания раздавались по всей гостинице, и в тот же день вылетели со службы один швейцар и два официанта. Это была жертва директора Вальдеса, принесенная на тот алтарь, который каждый перуанец воздвигает в своем сердце перед образом красивой женщины.

Когда он вышел, Инеса обратилась к своей индианке-подруге и сказала:

— Шакалы уже начинают скалить зубы, Конча.

Затем она снова нагнулась над чемоданами. Но юная индианка с сурово-замкнутым лицом выпрямила стройный и сильный стан, и темные, как тропическая ночь, глаза ее сверкнули.

— Мы едем сегодня вечером в Оройю, — продолжала Инеса через несколько минут. — Лучше будет, если ты пойдешь купить билеты, но так, чтобы никто не заметил… понимаешь?

Молодая девушка, оставшись одна, сидела, охваченная глубоким раздумьем. Теперь, когда никто не видел ее, она закрыла лицо руками и тихо плакала. Для нее становилось все более и более очевидно, что она, собственно, не что иное, как покинутое и беспомощное дитя.

— Дедушка, — проговорила она с рыданием, — где ты? Неужели ты на самом деле покинул твою Инесу, оставил ее одинокую среди всего этого сброда злых людей!

Вдруг ей показалось, что она слышит шепот из открытого окна, — совсем точно голос дедушки:

— Осуши твои слезы, крошка Инеса, — ясно услышала она, — я всегда буду охранять тебя.

Инеса подняла голову и посмотрела вокруг себя. Она словно ожидала увидеть старика, что был для нее и отцом, и матерью, и проводником в первых шагах ее жизни. И в ее мыслях пронеслось все то необыкновенное, что случилось с тех пор, как уехал дедушка. Его последние слова еще звучали в ее ушах:

— Я еду, чтобы решить великую задачу. Наука — строгий властелин, и требует этого от меня. Но я уже не молод. Опасность может сломить меня. Если случится самое плохое, ты должна жить дальше без горестей. Мир открыт перед тобою. Путешествуй и смотри кругом себя. Ты добрая и умная девочка, ты сумеешь объяснить сама себе людей и события. Жизнь богата и принесет тебе радость познания и красоты. Мартинес — мой верный друг. Он все устроит для тебя.

Так говорил ей добрый дедушка. И что ж случилось?.. В один прекрасный день на ее виллу явился дон Хосе и красноречивыми, запутанными словами объяснил ей, что небольшое состояние Сен-Клэра погибло и бунгало должен быть продан. Все это очень печально, но дочь его лучшего друга не должна бояться нужды. Его дом, само собой, был открыт для нее…

Это было для нее жестоким ударом. Все было так невероятно. Почему дедушка никогда не рассказывал ей о своих биржевых спекуляциях? Она ничего не понимала во всем этом.

Она переехала к Мартинесу. Вылощенный и приторно-красивый волокита Мануэль тотчас начал ухаживать за ней. Его пустота и самоуверенность были ей противны. Он целый день ходил следом за ней и шептал о своей любви. Зачем думал он жениться на такой бедной девушке, как она? Чувство, — что она живет в этом доме из милости, стало скоро так невыносимо, что она решилась уехать. На ее личный счет была положена тысяча фунтов в одном английском банке. Мартинес пытался завладеть также и этими деньгами под предлогом, что они нужны для покрытия долгов профессора Сен-Клэра. Но директор банка заявил, что то был личный подарок Сен-Клэра, сделанный Инесе еще в то время, когда он был платежеспособен, и никто другой, кроме Инесы, не имел права распоряжаться этими деньгами.

Эти-то 1.000 фунтов и возвратили ей свободу.

Но, по-видимому, Мартинес и его сын не очень-то охотно позволили ей выпорхнуть из клетки. Странное поведение хозяина гостиницы было, вероятно, первой попыткой создать ей затруднения. Но она была хорошо подготовлена. План ее действий был намечен стройно; правда, теперь придется несколько ускорить его исполнение.

У Кончи, преданной ее подруги, был брат в Икитосе, который уже много лет состоял проводником и переводчиком для белых людей в области реки Амазонки. У профессора Сен-Клэра было как раз намерение взять этого индейца племени майуруна с собой, но укус змеи помешал тому. Этот случай спас, вероятно, жизнь индейцу, так как, судя по дошедшим сообщениям, вся экспедиция, по-видимому, погибла. Но ради Кончи он обещал дочери профессора, которая была также известна, как выносливая и отважная туристка, последовать за ней в экспедицию, которую Инеса решила предпринять в ту область, где исчез Раймон Сен-Клэр.

И таким образом юная Инеса рисковала своими последними деньгами и своей жизнью, чтобы совершить поездку туда, где тысячи мужчин потеряли жизнь.

Еще подростком изъездила она вдоль и поперек дикие пространства Перу, от истоков Амазонки до берегов озера Титикака, где некогда жило древнее племя инков. Она сопровождала большие караваны лам в странах, где белый человек был редким явлением. Конча и ее брат Хуамото были всегда ее верными спутниками в этих путешествиях, богатых приключениями. Часто они делали набеги в такие места, где первобытные жители лесов обитали в суровом уединении. Инеса также намеревалась сопровождать дедушку в его последней экспедиции. Но старый ученый решительно высказался против этого.

— В конце концов ты — все-таки женщина, — сказал он ей, — и это не поездка туриста, а путешествие с целью открытия. Быть может, мы окажемся в таком положении, когда ты будешь только помехою для наших исследований.

Инеса с сожалением склонилась перед этим аргументом.

Обо всем этом думала сидя молодая женщина, когда дверь внезапно раскрылась, и в комнату ворвалась Конча в изорванном на клочки платье. По ее взволнованному состоянию было видно, что она подверглась нападению.

— Билеты у меня здесь, — проговорила индианка и указала себе на грудь.

— Но что случилось с тобою?

— На обратной дороге с вокзала, — сказала спокойно Конча, утирая кровь с лица, — появились откуда-то двое мужчин и увлекли меня в переулок. Они заткнули мне рот, но я выбивалась и кричала… Но мне, наверное, пришлось бы плохо, если бы огромный, сильный человек со светлою ножей и с глазами, подобными лезвию ножа, не пришел мне на помощь. Он бросился к нам и спросил, в чем дело. Я снова закричала. Тогда он схватил обоих мужчин, ах! сеньорита, они были в его руках, как две мухи. Он встряхнул их и отбросил далеко от себя. Тут уж взвыли бандиты, — а я засмеялась, — и сильный человек проводил меня до самой гостиницы, где он тоже живет. Как все это удивительно!

— Но кто же были те люди?

— Этого я не знаю, — ответила девушка. — Вероятно, ищейки сеньора Мануэля. Ну, и досталось же им.

— А твой спаситель?

— Он еще внизу, в холле. Он, должно быть, мужчина из чужой страны, далекой страны… и господин над людьми. Он был очень взволнован, узнав, что я служу тебе, и хотел завтра навестить нас.

— Кто бы это мог быть? — прошептала Инеса. — Ну да это, впрочем, все равно. Завтра мы будем уже далеко.

11. ЧЕРНЫЙ АНТОНИО

Директор Вальдес все более и более приходил в замешательство. Никогда не приходилось ему терпеть столько бед и неприятностей, как в этот день. Воздух был удушающий и насыщенный несчастьями, как перед грозой или перед революцией. Прежде всего — эта таинственная история с внучкой профессора Сен-Клэра. А теперь девушка ее вернулась домой с изорванным платьем и окровавленным лицом. С выражением совершенной растерянности выслушал он сообщение о событии, сделанное ему чужестранным доктором с таким варварским именем. А несколько позднее два неприятных субъекта небольшого роста, что называли себя частными детективами, были принесены на задний двор гостиницы в плачевном состоянии. Они расточали всевозможные ругательства и клялись всеми святыми, что дьявольски отомстят некоему белокурому великану, который весьма выразительным образом вмешался в их дела. Впрочем, на вопросы директора оба обиженных джентльмена заявили, что по причине известных обстоятельств вмешательство полиции пока нежелательно. Это несколько успокоило директора. Поэтому он находился в сравнительно просветленном расположении духа, когда встретил в холле белокурое чудовище.

Йунас Фьельд сидел и занимался своим сломанным ногтем, когда подошел директор Вальдес и многочисленными поклонами и любезностями старался вызвать разговор о происшествии с индейской девушкой. Великан отлично говорил по-испански, но, по-видимому, не имел никакой охоты высказываться по этому поводу. Зато он уронил несколько замечаний о том, что хотя он в настоящую минуту и не расположен убить кого-то, но, во всяком случае, если этот кто-то вздумает вперед смущать в его присутствии безобидных девушек, то выйдет история посерьезнее этой. Директор заметил про себя эти несколько туманные выражения и передал их обоим неопрятным джентльменам на заднем дворе. Эти двое тотчас тайно сообщили обо всем по телефону сеньору Мартинесу. Вся история, разумеется, была устроена с целью сделать Инесу более сговорчивой и уступчивой. Старый господин метал по телефону гром и молнии и дал обоим ищейкам несколько новых приказов, от исполнения которых они тотчас же отказались, ссылаясь на свои многочисленные телесные повреждения.

И таким образом случилось, что сеньорита Инеса и индейская девушка без всякой помехи отправились со своими вещами на вокзал, исчезли из Лимы и приступили к путешествию в загадочные горы.

Когда Мартинес на следующий день был извещен обо всем этом, то жизнь обоих частных сыщиков висела, можно сказать, на волоске. Но также и для Фьельда исчезновение девушек было большим разочарованием. Он ломал себе голову над решением этой загадки, но ни на минуту не мог подумать, что отважная Инеса находится на том же самом пути, по которому он намеревался идти сам.

Меж тем как он раздумывал, каким образом ему добыть дальнейшие сведения об отъезде Инесы, явился его новый спутник. Негр-боксер был почти неузнаваем. Он продал свои широкие полосатые одежды и вместо них достал себе живописный и удобный костюм, который наводил на мысль о мексиканском бандите или об аргентинском гаучо.

Кид Карсон был в восторге от своей наружности. Его добродушное лицо сияло гордостью.

— Я продал весь свой гардероб еврею-старьевщику и приобрел этот новый костюм. Он как раз по мне, не правда ли? Он обошелся мне очень дешево, так как принадлежал известному бандиту, отправленному на тот свет здесь в городе на прошлой неделе. Его вдова была очень рада отделаться от этих вещей. Я только что встретил директора фильма с «Киту-Мару» перед гостиницей. Так тот, когда увидел меня, пришел в такой восторг, что немедленно хотел нанять меня для своего нового фильма. Ему необходим эффектный убийца.

Фьельд рассмеялся.

— Ну, и что же ты ответил?

— Я сказал ему, что уже нанялся, чтобы самому быть убитым, и что он поэтому должен обратиться к кому-нибудь другому. Он был очень разочарован… Да, я, впрочем, пришел, чтобы выслушать ваши приказания.

— Приходилось ли тебе когда нибудь раньше исполнять должность слуги?

— Я был кельнером в гостинице на морских купаньях в Гальвестоне и поваром на судне, совершавшем рейсы между Сан-Педро и Гонолулу. Кроме того, я исполнял разнообразные должности: цирюльника, ковбоя, актера, чистильщика сапог, портового носильщика и агента Бермудской миссии.

— То есть контрабандистских?

— Вы правы. Я получил многостороннее образование… Моя жена всегда говорила мне…

— Как, ты женат?

— Бесчисленное число раз, сеньор. И, смею сказать, я всегда был хорошим мужем. Но когда это продолжается слишком долго, то становится не очень-то забавно. Это портит хорошее расположение духа. Я продал мою последнюю жену…

— Как, как ты сказал?!

— За 100 долларов, сеньор. Это не дорого. Нелли не была уж так плоха. Немного жирна и болтлива, но прилежна, как муравей. Она получила хорошего мужа. Он был водолазом, и бедняге не очень-то долго оставалось жить на свете, чтобы наслаждаться земным счастьем… Тогда-то я занялся боксом. Это — жестокая профессия. Теперь я как раз должен был встретиться с Черным Антонио, но…

— С Черным Антонио, — кто это?

— Это самый проклятый разбойник, я должен был встретиться с ним здесь, в Лиме. Его прозвали у нас «Ужас Перу».

— Разве он не негр?

— Метис — но с темною кожею и с черной душою. О нем идет дурная слава: говорят, что он охотнее пускает в дело нож, чем кулаки, и что могущественные сеньоры обращаются к нему, когда революция стоит у дверей и кто-нибудь должен исчезнуть с лица земли. Теперь в Перу, к сожалению, все спокойно, и он также занялся боксом. Он бьет жестоко и знает до тонкости технику…

Последние слова Кида Карсона прошли мимо ушей Фьельда. Он размышлял, где это он слыхал о Черном Антонио? Вдруг он вспомнил сообщение Паквая о смерти Сен-Клэра, и последний возглас старика: Инеса, берегись Черного Антонио!..

Не относились ли эти предостерегающие слова умирающего к тому самому метису, которым был теперь так занят болтливый язык Карсона?..

Он прервал поток словоизвержений негра, дал ему несколько приказаний, закурил сигару и отправился в город.

Медленно расхаживая по Поско, запруженному людьми, он начал мысленно распределять все происшествия последних дней.

Он попал в настоящее осиное гнездо. Судьба чудесным образом избрала его опекуном Инесы Сен-Клэр, и это, казалось, готовило ему и много затруднений, и разъяснение загадочных приключений профессора Сен-Клэра в Андах. В первый раз в своей жизни он испытывал некоторое колебание, какое же решение следует ему принять в подобных обстоятельствах.

— Я, кажется, начинаю стареть, — пробормотал он, заметив свою нерешительность.

Ему предстоял выбор: отправиться в экспедицию, или же остаться в Лиме и заняться делами Инесы. Последнее было, на его взгляд, совсем не шуткой, так как он догадывался, что фирма «Мартинес и сын» могла в известных случаях сделаться столь же опасной, как и пожиратели людей на реке Амазонке. Но, если он останется здесь, то ему придется потерять много времени. Впрочем он мог, конечно, довериться Ла Фуэнте. Но с этим честным до мозга костей идеалистом можно нажить много неприятностей и даже опасностей. Он не был так же совсем уверен, что завещание Сен-Клэра могло доказать виновность известного юриста, — даже если бы точный список недвижимостей и ценных бумаг причинил дону Хосе несколько бессонных ночей, так как в противном случае он, наверное, не постарался бы об исчезновении завещания… И если он теперь предпримет поиски исчезнувшей девушки, то на это придется потратить много времени. Паквай находился, вероятно, на пути в Икитос и мог быть уже там, если он последовал их уговору и поехал по железной дороге из Буэнос-Айреса в Пара и оттуда, пароходной линией «Бут Лайн», до реки Амазонки.

Среди всех этих соображений, Фьельд достиг конторы Мартинеса. Он прочел название на большом и толстом зеркальном стекле окна. Время занятий в конторе уже давно истекло, но Фьельд заметил, что в низких комнатах еще горел огонь и там находился, вероятно, сам хозяин. Старый Мартинес был, наверное, знатоком своего дела, прилежным пауком, ткавшим свои нити как ранним утром, так и поздним вечером.

В то время как Фьельд стоял, погрузившись в свои размышления, человек вдруг вышел из главного подъезда; Фьельд отступил немного назад. Незнакомец остановился перед дверью. Он складывал какие-то бумаги, бывшие в его руках. При свете фонаря Фьельду удалось рассмотреть лицо незнакомца. То была необыкновенно могучая голова с красивыми правильными чертами. Глаза были небольшие и бдительные, но, впрочем, без особого выражения. Но тем, что придавало его облику нечто очень характерное, был цвет лица, который казался необычайно для испанца темным — почти коричнево-черным. Когда человек подвинулся на несколько шагов к фонарю, чтобы лучше видеть, Фьельд сделал открытие, что он был занят столь приятным делом, как счет денег. Должно быть, то была весьма толстая пачка ассигнаций, так как незнакомцу понадобилось много времени, чтобы перелистать ее всю.

Может ли это быть один из клиентов Мартинеса?

Мужчина был одет прилично. Фьельд заметил, что галстук был немного чересчур кричащего цвета, а лента на соломенной шляпе — изрядной пестроты. К своим наблюдениям он присоединил еще и то обстоятельство, что одно ухо человека, считавшего деньги, было меньше другого и сморщено таким образом, что ошибки быть не могло.

Когда Фьельд сделал это открытие, он отодвинулся еще дальше в тень, чтобы не быть замеченным. Он принялся разъяснять самому себе свои наблюдения.

В высшей степени странно, что случай постоянно сталкивал его с боксерами. Потому что мужчина под фонарем обладал характерным ухом, называемым «цветная капуста», которое образуется только при часто повторяемых выступлениях в борьбе. Неужели возможно, чтоб это был?..

Фьельду не хватило времени на дальнейшие рассуждения. Человек с довольной улыбкой положил деньги в карман и пошел вдоль улицы.

Фьельд медленно последовал за ним. На углу улицы, у столба для реклам, где огромный и сверкавший плакат привлек его внимание, незнакомец остановился. Он прочел содержание афиши с видимым удовольствием и отправился дальше, высоко подняв голову.

Фьельд приблизился к столбу, бросил взгляд на плакат: мужчина не мог представиться более простым образом! То была огромнейшая фотография боксера, который должен был вечером выступать в Ипподроме. И мужчина, которого преследовал Фьельд, смотрел с восхищением и гордостью на свою собственную фотографию.

Под изображением было написано:

«Антонио Веласко.

«Ужас Перу».

12. ЗЛЫЕ ПЛАНЫ

Когда Фьельд в этот вечер возвратился в гостиницу, в холле сидел Мартинес и ждал его прихода. Юный прожигатель жизни был, по-видимому, в превосходном настроении. Он расфрантился, точно для бала, поверх фрака была надета черная на белом атласе крылатка, а в руке он держал шапокляк.

— Мой дорогой доктор, — сказал он по-французски, пожимая руку норвежца с таким радушием, словно они были давними друзьями, — отец мой просил меня помочь вам, сколько будет для меня возможным. Вы новичок в нашей стране. Благодаря нашим широким связям, наша фирма может оказаться вам весьма полезной. Вы имеете рекомендацию к профессору Сен-Клэру, который был нам очень близок. Вы можете располагать моим отцом и мной, как вам будет угодно.

Фьельд поблагодарил.

Льстивое обращение молодого человека не пришлось ему по вкусу. И он почуял, что дон Мануэль был послан к нему не только, чтобы служить проводником в чужом городе, но также и для того, чтобы состоять при нем в качестве шпиона. Пока что это было очень кстати для Фьельда.

— Я думаю, — продолжал дон Мануэль, — что мы сегодня вечером пересмотрим удовольствия Лимы. Конечно, наша столица — не великий центр. Это не Париж и не Лондон. Но все же у нас есть опера, десяток театров, несколько отличных дансингов и даже Ипподром. Каждая страна, каждый город имеют свои особые соблазны. Отец мой думал, что, быть может, вы сегодня вечером пожертвуете своим временем для наших скромных удовольствий; а завтра мы пособим вам делом и словом в отношении вашего путешествия в Кордильеры.

— Это очень любезно с вашей стороны и со стороны вашего отца, отвечал Фьельд. — Я слышал, что имя конторы адвоката Мартинеса пользуется самою лучшею славою в этой стране. И я считаю за счастье, что нахожусь под защитою вашей фирмы. Согласны ли вы обождать, пока я переоденусь, или же мы условимся о месте нашей позднейшей встречи?

— Я охотно подожду, — сказал дон Мануэль. — Я пойду в читальный зал и посмотрю последние газеты. Торопиться некуда.

Фьельд поспешил в свою комнату, а юный Мартинес направился в читальную комнату. Но, по-видимому, последние газетные новости не особенно интересовали его, так как перед дверью он вдруг остановился и осторожно осмотрелся вокруг себя. И, убедившись, что никто не наблюдал за ним, он повернулся к маленькой двери в частную контору директора и вошел в нее, не постучав.

С первого взгляда было совершенно ясно, что оба джентльмена были добрыми друзьями и не нуждались в церемониях в обращении друг с другом. Казалось, напротив, что дона Мануэля здесь ждали. Бутылка виски и к ней содовая стояли на угловом столике, у которого и поместились оба молодых человека. Сияющая жизнерадостность Мартинеса-младшего уступила теперь место злобному раздражению, которое казалось на этот раз совершенно неподдельным. Он налил себе большой стакан виски и опустошил его замечательно скоро.

— Как она была красива! — вздохнул директор восторженно.

— Кто? — спросил Мануэль едко.

— Донна Инеса, конечно, — продолжал директор мечтательно. — И такую женщину я оскорбил! Ее взгляд подобен был глетчеру Аконкагуа… Я никогда не забуду его.

Мануэль зорко посмотрел на своего друга.

— Тебе совсем не следует говорить таким образом о моей невесте.

Хозяин гостиницы подскочил, как человек, которого поймали на незаконном поступке.

— Нет, разумеется, — ответил он поспешно. — Позволь мне сказать тебе, что ты, должно быть, счастливейший человек в мире… Что за глаза!.. Что за фигура!..

— Я совсем не так счастлив, — огрызнулся Мануэль. — Как ты правильно выразился, она — ледяная сосулька. И потом, это бессмысленное бегство. Это какое-то сплошное романтическое идиотство! Но милейшая сеньорита научится кой-чему другому. Теперь мы больше не будем возиться с нею в бархатных перчатках.

— Не заходи слишком далеко, — сказал Вальдес предостерегающим тоном. — В Перу все же есть закон и правосудие. Ты не должен забывать об этом, хотя начальник полиции и танцует под дудку твоего отца. Неудавшаяся попытка похитить у нее Кончу не очень-то хорошо пахнет.

— К черту все чувства обоняния! — закричал Мануэль и приготовил себе новое виски. — Сам дьявол, должно быть, послал ей этого скандинавского лекаря на подмогу.

— Ведь это же твой друг!

Мануэль злобно взглянул на собеседника.

— Это еще неизвестно, — сказал он сухо. — Если он и вперед будет вмешиваться в наши частные дела, ему придется плохо.

— Ну, что произошло, конечно, чисто случайно.

— Возможно. Но подобный род случайностей может повредить его здоровью. Ты знаешь, что у старика тонкий нюх. Он находит, что в этом белокуром великане есть что-то подозрительное. История, которую он рассказывает, совершенно невероятна. Что он будто бы приехал сюда, чтобы изучить под руководством профессора Сен-Клэра какую-то горную болезнь, так мы и поверили этой сказке!

— Может быть, он встречал донну Инесу, когда она была в Париже год тому назад, — отважился сказать Вальдес. — Ты увидишь, что за всем этим скрывается какая-нибудь любовная история.

Он хотел продолжать свои опасные предположения, но гневное ворчанье Мануэля тотчас направило его на другой путь.

— Ты немного нервничаешь, мой добрый Мануэль, — сказал он, успокаивая своего друга. — Ты повсюду видишь ловушки. Иностранец-доктор, наверное, постарался бы увидеть донну Инесу здесь в этой гостинице, если бы между ними существовало какое-нибудь знакомство. Будь спокоен, Мартинес. Девочка не уйдет из твоих рук. Но будь осторожен с этим норвежцем, чтобы он не превратил в калек еще большее число твоих наемников. У него, должно быть, чудовищная сила.

Мануэль пожал плечами и оскалил свои белые зубы. Это была одна из тех улыбок, что, вероятно, чаще всего можно было бы встретить на широкой дороге, ведущей в ад, — если бы ад существовал. Затем он нагнулся к директору.

— Не очень-то полезно людям с белою кожею переехать Амазонку, промолвил он вполголоса. — И даже совсем вредно для тех, которые намереваются следовать по стопам Сен-Клэра. Там есть крокодилы и змеи. И там есть людоеды различных сортов.

Директор Вальдес пристально посмотрел на своего друга.

— Только без скандалов в моей гостинице, — сказал он холодно. — Ну, что говорит Антонио о своей новой службе?

— Он дорого стоит, но зато мастер своего дела, — ответил угрюмо Мануэль. — И если уже старик что-нибудь придумает, то успех всегда бывает обеспечен… Впрочем, ты принадлежишь к нашим, Вальдес, так что я могу рассказать тебе об этом… Мы знаем, что Инеса и Конча выехали с ночным поездом в Оройю. Дело очень просто. Они намереваются отправиться в Пуэрто-Бермудес, а оттуда в Икитос, где у Кончи есть брат, который должен устроить дальнейшее путешествие. Все это подтверждено письмами, которые мы нашли на вилле Сен-Клэр. Но донна не доедет так далеко. Черный Антонио едет завтра за нею и за ее девушкою. Он нагонит беглянок в городе Парма. Там произойдет следующее: Конча исчезнет бесследно. Багаж будет украден, а деньги донны Инесы перекочуют в другие карманы. Эта прихотливая юная сеньора останется одна на степной дороге, без подруги, без денег, без багажа, лишенная пуха, как курица прерий, приготовленная для вертела. Что тогда останется делать донне Инесе? Тут-то и начинается роль Черного Антонио, пребывавшего до сих пор в тени. Он предлагает проводить грустную одинокую женщину обратно в Оройю и одолжить ей необходимые средства. Милосердный самаритянин выступает с благородным достоинством, а у донны Инесы нет выбора. Он возвращается обратно, как кающаяся грешница. Мы принимаем ее, как ни в чем не бывало. И тогда меня очень удивит, если она не смягчится и не сдастся. Быть свадьбе прежде, чем закончится год… Ну, что скажешь ты на это, старый разбойник?

Вальдес засмеялся от всего сердца.

— Этот план неподражаем. Дон Хосе — знаток своего дела. Он настоящий пройдоха. Не может быть сомнений, что он в конце концов сделается президентом.

— А ты министром торговли. Ты ведь помнишь наш уговор?

Вальдес кивнул головой, но без особого воодушевления. На переносице гладкого, безбородого, почти мальчишеского лица, обозначилась тонкая морщинка. В ту же самую минуту в дверь постучался кельнер и доложил, что иностранный доктор уже ждет.

Мануэль вскочил и придал своим чертам самое сияющее выражение. Затем он пожал руку другу и поспешил выйти.

Но молодой директор гостиницы «Делигенсия» остался сидеть, углубленный в свои думы. Его лицо попеременно принимало все оттенки выражений от глубочайшей меланхолии до дьявольского злорадства. И когда он поднялся, то сделал это с быстротой, которая свидетельствовала о том, что он принял важное решение.

13. НОЧНАЯ ЖИЗНЬ В ЛИМЕ

Как ясно видно из этой истории, Мануэль обладал, по правде сказать, весьма сомнительными качествами. Несмотря на то, что он был изящен и строен, как пиния, — он был изрядная скотина. Лимские дамы находили, что в нем есть что-то демоническое и загадочное. Но надо признаться, что он умел отлично принимать гостей. Он знал лучшие кухни и винные погреба Лимы, он знал, где найти красивейших девушек и фешенебельные игорные притоны. Кроме того, он был почетным членом союза распространения петушиной борьбы и не упустил случая познакомить Фьельда с этим кровожадным, тропическим, отвратительным спортом.

Вообще, Мануэль, по-видимому, прилагал все усилия, чтобы привести своего гостя в особенно откровенное и болтливое настроение. Выпито было порядочно, и Фьельд ни в чем не отставал от перуанца. Но если Мануэль рассчитывал всеми этими шампанскими, виски, коктейлями и ликерами вскружить голову белокурого великана с севера, — то он ошибался. Случилось, как это часто бывает, что тот, который старался напоить другого, сделался сам жертвой алкоголя.

Но разыгрывать слегка выпившего человека как раз входило в намерения Фьельда. Он рычал, когда другие орали, и перещеголял болтовню перуанских денди к взаимной радости и общему удовольствию. Он принимал участие в различных пробах физической силы, чем приобрел необычайную популярность.

Постепенно, по мере того, как подвигался вечер, Мануэль переменил свое мнение об этом удивительном жителе Севера, который, казалось, чувствовал себя, как рыба в воде, повсюду, где бы он не очутился. Он оказался знатоком петушиной борьбы, коннозаводства и овцеводства, познакомил юного хирурга, присоединившегося к их обществу, с последними знаменитыми операциями, открывшими новую эпоху в медицине. Тут же Мануэль решил про себя, что подозрения отца против этого добродушного скандинава глубоко смешны.

Но алкоголь продолжал понемногу свое роковое действие в этом оживленном обществе лимской золотой молодежи. Наступил момент, когда закипевшая южная кровь дала себя знать, и слова полились без удержу из алых губ. Настало время для вечно возвращающейся в этих случаях темы: женщины. Общество находилось в так называемом «артистическом клубе», который под другими небесами едва ли бы удостоился столь громкого имени.

Не подлежало сомнению, что Фьельд был приведен Мануэлем в этот храм скоро преходящих радостей с совершенно определенной целью. Женщины-«артистки» встретили общество радостными возгласами, и шампанское снова запенилось. Но между гостями находился также человек, которого Фьельд не ожидал здесь встретить. Это был тот самый мужчина, которого он сегодня вечером увидел перед конторой Мартинеса, — а именно, Черный Антонио, прозванный «Ужасом Перу».

Тайные знаки, которыми он обменивался с Мануэлем, были достаточно ясны. Итак, эта встреча, которая при других обстоятельствах не обратила бы на себя внимание Фьельда, была не совсем случайной. Его в чем-то подозревают. Интриги конторы Мартинеса были, значит, направлены и на счет его особы.

В то время, как веселое общество шумело вокруг него, он заметил, что Антонио исподтишка пристально наблюдал за ним, словно он хотел отметить себе рост и силу огромного норвежца.

Знаменитый боксер сильно проигрывал в безукоризненном вечернем платье. Его крепкая мускулатура словно протестовала против туго накрахмаленной сорочки; узкий жилет и фрак хорошо сидят лишь на светских львах. Впрочем, общий его облик был весьма обычен и вовсе не похож на облик разбойника. Глаза не наливались кровью, зубы не выставлялись с хищным выражением. Единственной его особенностью была его темная кожа, которая могла бы навести на мысль о легкой примеси негритянской крови, если бы чистые линии лица не опровергали этого предположения. Губы были, может быть, чуточку толсты, но прекрасной формы. Нос был прямой, нисколько не обезображенный. Глаза небольшие и тусклые. Но коротко остриженные волосы и злосчастное ухо — типичнейшая «cauliflower's ear»,[14] — выдавали достаточно ясным образом его профессию.

— Это опасный человек, — подумал Фьельд. — Он отлично укрывается под своею маскою спокойствия и добродушия. Сорви только маску с этого лица и, наверное, увидишь бездну хитрости, чувственности и кровожадности.

Несмотря на то, что Мануэль к этому времени был уже сильно пьян, он все же сумел устроить так, чтобы новый гость был представлен Фьельду.

— Это наша знаменитость, — сказал он Фьельду. — Дон Антонио Веласко. Великий мастер бокса. Его прозвали «Ужасом Перу», но он чрезвычайно добродушен.

— А этот джентльмен, — продолжал Мануэль, указывая на Фьельда, ученый из далекой страны. Он — доктор, и приехал изучить нашу знаменитую горную болезнь. Его имя — Фьельд, доктор Йунас Фьельд.

На миг среди общества наступила тишина. Эти оба, что стояли друг против друга, составляли разительную противоположность остальным джентльменам. Норвежец был выше, но могучие плечи и крепкая голова перуанца могли постоять за себя не хуже.

— Вы тоже должны быть «ужасом» в вашей стране, — промолвил Антонио любезно. — Если я не ошибаюсь, то вы в борьбе, вероятно, один из первых.

— Ну, да, — ответил Фьельд, — когда бывает необходимо.

Маленькие глаза-угольки Черного Антонио искоса разглядывали Фьельда. Он заметил правую руку гиганта, опиравшуюся о спинку кресла, но то, что произвело на него самое глубокое впечатление, был шрам, пересекавший лицо и шею норвежца. Этот шрам давно зажил, но боксеру было ясно, что причиной его была глубокая и опасная рана.

— Участвовали ли вы в войне? — спросил Антонио вскользь.

— Нет, — ответил Фьельд, — я принадлежу к нейтральной нации.

— В таком случае вы, наверное, много путешествовали и много пережили?

Фьельд кивнул головой.

— Я испытал всего понемножку… Вы смотрите на мой шрам. У меня есть еще несколько таких же на теле. Это, по большей части, ножевые раны. Между прочим, длинный шрам, идущий от коленной чашечки до самых паховых желез, произошел от удара «мизерикордиа»… Знаете ли вы, что это такое?

Легкая тень пробежала по лицу Черного Антонио.

— Я знаю это, — сказал он. — Вы уже побывали раньше в нашей стране?

— Нет, — ответил Фьельд. — Последний раз, когда я был в Южной Америке, мое пребывание ограничилось Бразилией и Аргентиною.

— Быть может, вы были в Куяба?

— Вы угадали, — ответил любезно Фьельд.

— Не встречали ли вы там человека по имени Хередиа?

— Не только встречал, но был даже знаком.

В маленьких глазах боксера появилось выражение напряженного любопытства. Фьельд, казалось, не обнаруживал интереса к продолжению разговора, а Мануэль, откинувшись на спинку дивана, тщетно боролся с тяжелым пьяным сном, и на каждом колене его сидели дамы, недовольные своим кавалером.

— Этот Хередиа, о котором я говорю, — сказал Антонио с ударением и нагнулся вперед, — он был моим другом. Он был убит одним иностранцем.

Фьельд медленно зажег сигару и положил спичку.

— Да, да, — сказал он, помолчав. — Кому же, как не мне знать об этом.

— Почему, сеньор?

— Потому что я убил его.

Черный Антонио подскочил на месте. Затем он спохватился, уселся снова и улыбнулся. Его белые зубы сверкнули, меж тем как он с беспокойством оглядывался вокруг себя. Молодые испанки колыхались в танце, а Мануэль громко храпел на своем диване.

— Я позволил себе упомянуть, — сказал Антонио с несколько принужденным смехом, — что Хередиа был моим другом…

— Я слышал, — возразил кратко Фьельд. — И поэтому я предполагаю, что вы, который хорошо знал его, что вы, говорю я, были достаточно знакомы с его достойною сожаления привычкою устраивать от времени до времени несчастные случаи с путешественниками, проводником которых он был. Вы, наверное, тоже борец, сеньор? Вы, значит, знаете, что в борьбе часто бывают случаи, когда падаешь вследствие своего собственного захвата. Такой именно случай произошел с Хередиа… Но, я думаю, теперь уже пора идти домой. Передайте мой поклон дону Мануэлю. До свидания.

И Фьельд вышел вон, не подавая руки боксеру.

Несколько минут спустя Мануэль был разбужен весьма грубым образом. Дамы куда-то упорхнули. Но над ним стоял Антонио, подобный грозовой туче. Добродушия его как и не бывало.

— Мне надо спешить, — заявил боксер. — Поезд в Оройю отходит через час. Но скажи твоему отцу, что белокурого малого, которого вы оба навязали мне на шею, надобно под всевозможными предлогами удерживать здесь до моего возвращения.

— Разве ты думаешь, что он опасен? — пробормотал Мануэль. — Мне он кажется совсем безвредным малым.

— Безвредным, — проворчал Антонио, — безвредным!.. Он опасен для нас всех. Если нам не удастся отправить его как можно скорее на тот свет, то наша безопасность не стоит и спички! Передай это дону Хосе. Расскажи ему, что этот доктор, приехавший изучать горную болезнь, — сам дьявол во плоти! Понимаешь ты, в чем дело?

Нет, дон Мануэль не понимал ни бельмеса. И, когда мало-помалу кое-что прояснилось в его голове, «Ужас Перу» давно исчез.

14. ТРОПИЧЕСКАЯ НОЧЬ

Когда Фьельд так просто выдал себя своему исконному врагу, то это было сделано совершенно сознательно. Он ясно отдавал себе отчет в том, что рано или поздно дело дойдет до столкновения между ним и «Мартинес и К^», и поэтому он предпочел, как и всегда, нанести первый удар.

Он также тотчас заметил беспокойное, трусливое выражение в глазах Антонио Веласко, когда он рассказал ему о своей встрече с известным по всей Южной Америке бандитом Марио Хередиа. То был моральный удар кулака, который не преминет оказать свое действие. В жилах Черного Антонио текли капли индейской крови. От своих индейских предков унаследовал он почти автоматический страх перед белым человеком. В сердце этого чистокровного бандита Фьельд уронил столь опасные семена, как неуверенность в себе и сомнение. Отныне этот разбойник черных банд, купленных политиками-спекулянтами, осмелится нападать только из засады, и даже тогда его рука будет дрожать. Страх поражения — почти всегда вернейший путь к неудачам во всех предприятиях. Особенно, если дело касается столь сложного предприятия, каким является убийство.

В ту ночь Фьельд вернулся домой в гостиницу в великолепном настроении. Он надеялся, что своим поведением по отношению к Черному Антонио он предупредил всякое покушение на внучку Сен-Клэра. Пакет ассигнаций, полученный бандитом в конторе Мартинеса, был, вероятно, задатком более крупной суммы, которая ему достанется, когда донна Инеса будет поймана и водворена обратно к своему опекуну.

Когда Фьельд попросил у ночного портье ключ от своей комнаты, последний нигде не нашелся. Зато в его ящике для писем лежала записка его нового помощника Кида Карсона, сообщавшая, что он спит на диване в комнате Фьельда.

Фьельд наморщил брови. Кажется, негр ведет себя довольно бесцеремонно для начала.

Но Фьельд скоро переменил свое мнение, когда увидел Кида, лежавшего совсем одетым перед дверью его спальни. Он вскочил при входе доктора.

— Я прошу извинения, — сказал он быстро, желая успокоить своего хозяина, — необходимо было охранять комнату… Я случайно пришел сюда сегодня вечером, и ваша дверь стояла открытая. Это показалось мне подозрительным, и я вошел. Тут я застал двух джентльменов, занятых обнюхиванием вашего багажа. Они были одеты в форму слуг гостиницы и пытались объяснить свое присутствие тем, что они думали, будто господин уезжает с ночным поездом… Я озаботился обоих выставить быстро и безболезненно, а сам улегся здесь. Позднее, ночью, опять явился кто-то, но я показал ему большой нож, и тогда он исчез… По-видимому, в этой гостинице очень интересуются вашим багажом!

Фьельд слушал этот отчет с величайшим удивлением.

— Я думаю, что мы отлично уживемся друг с другом, — сказал он ласково Карсону. — Ты поступил, как должно. Но теперь ты должен найти лучшую постель. Я посмотрю сам за своими чемоданами. Впрочем, я могу передать тебе поклон от Антонио Веласко. Весьма возможно, что тебе придется сыграть с ним один матч прежде, чем мы покинем Перу.

Негр-боксер просиял.

— Это меня очень радует, — сказал он с восхищением.

— Но едва ли это произойдет на арене.

— А где же в таком случае?

— Где-нибудь на свободе — на вершине утеса в Кордильерах или на лужайке девственного леса.

Негр расхохотался, сверкнув белыми зубами.

— Хорошее дело! Однажды я лежал, притаившись за древесным корнем, в течение четырнадцати часов, чтобы получить возможность отомстить серому медведю в Колумбии. Я был тогда фермером, и медведь убил у меня лошадь и, кроме того, разорвал на клочки одну из моих тещ.

— Ну, и чем это кончилось?

— Спасибо, великолепно. Я употребил остатки моей тещи в качестве приманки. Это было очень печально, но необходимо. Медведь несколько раз ускользал от меня, но в конце концов попал в западню и был мною застрелен. А моя теща получила достойное погребенье.

— Ты испытал понемногу всего, как мне кажется, — сказал Фьельд. — Но охота на медведей и охота на людей — это далеко не одно и то же.

Кид Карсон искоса взглянул на Фьельда. Толстые губы приоткрылись. Какое-то признание словно хотел вырваться из-за белых зубов. Но он одумался, крепко сжал челюсти, пожелал Фьельду спокойной ночи и вышел вон.

Фьельд задумчиво посмотрел ему вслед.

— Странный малый, — пробормотал он. — Немного отличающийся от обычного типа негра. Опаснее цепной собаки, но по-своему честен. Трудно будет приручить его, сделать из него человека. Он и не думает, что я кое-что подозреваю за ним. У него руки зачесались, когда я заговорил об охоте на человека. Достойный Кид называет себя боксером, фермером, контрабандистом… но его прирожденная профессия — убивать. В этой области у него, наверное, большой опыт. Он вооружен опасным ножом bordie. Меня не удивит, если в один прекрасный день этому ножу придется иметь дело с легкими Черного Антонио.

Он стал раздеваться, насвистывая какую-то мелодию. По-видимому, крепкие напитки не очень-то на него подействовали. Наоборот… Необыкновенное блаженство охватило его. Итак, он стоял теперь в самом центре приключения. Опасности подстерегали его в незнакомой стране и среди незнакомых людей. Все требовало от него быстрых и ясных решений, хладнокровия и самой высокой бдительности. С удовлетворением он ощущал, как поспешно работали клетки его мозга, как просыпались для действия связи мускулов в его превосходно тренированном теле. Куда делись вялость и усталость!

Он подошел к окну и отодвинул в сторону гардины. Легкая прохлада повеяла ему в лицо. Была свежая ночь. Наверху дрожали звезды, словно алмазы на темно-зеленом бархате неба. Ах! — вон и Юпитер, опасная планета, приносящая всегда за собой великие события. Вон там, низко над горизонтом, стоял Южный Крест, словно покосившийся, полуразрушенный памятник на кладбище, а прямо впереди, на западе, блестела Венера, подобная крошечной луне, и бросала свои изумрудно скользящие отсветы на башни-близнецы собора.

Ночная тишина царила над городом старого Писарро. Не слышно было ни автомобиля, ни стука лошадиных копыт. Летучая мышь прорезала темноту, да несколько запоздавших москитов звенели в воздухе, меж тем как едва слышное журчание медленно текущей реки Римак звучало, словно тихий шепот матери над уснувшим ребенком.

Фьельд не покинул своего места у окна до тех пор, пока не посветлело на востоке и город не начал просыпаться. Твердые копыта мулов звонко застучали по каменной мостовой, а тяжелые повозки с зеленью и бычьими тушами пробирались по артериям, питающим Лиму. Издали слышался свист локомотивов, и громыхающий звук доносил об отъезде поездов.

Тогда Фьельд опустил ставни и собрался ложиться в постель. Но, очевидно, ему не было суждено заснуть в эту ночь. Легкий стук в дверь заставил его невольно протянуть руку за небольшим металлическим предметом, лежащим на ночном столике. Этот предмет почти исчез в его огромном кулаке.

Но то был лишь дружелюбный стук осторожного человека, не имевшего злых намерений.

На «войдите» Фьельда в двери показалось бледное лицо, подобное лицу человека, преследуемого фуриями. Глаза перебегали с места на место, словно ожидали, что из каждого угла появятся спрятанные дьяволы.

То был директор Вальдес своей собственной персоной.

Фьельд отбросил в сторону револьвер.

15. ТОТ, КТО БОИТСЯ И РАСКАИВАЕТСЯ

Могущественный начальник гостиницы «Делигенсия» не был, по-видимому, храбрым человеком. И его голос дрожал, когда он подошел к постели.

— Извините, доктор, — прошептал он, — что я беспокою вас в такое время суток. Но дело идет о некоторых событиях, которые я сообщу вам и о которых никто не должен знать. Я — человек подневольный… За мною следят…

— Все люди, как мне кажется, следят друг за другом в этой стране, сказал Фьельд сухо.

— В Перу так много противоположных интересов, — продолжал Вальдес невозмутимо. — Тут и политика, тут и женщины. Если я сейчас обращаюсь к вам, то это из-за женщины. Она — солнце этого города. Я видел, как над нею опустилось облако и как радость погасла в ее глазах. То было по моей вине. Да будет проклята моя трусость! А теперь ей угрожает еще худшая судьба. Речь идет об Инесе Сен-Клэр, доктор. Я слышал, что она интересовалась узнать ваше имя. Вы — человек решительный. А теперь я хочу рассказать вам о тех интригах, которые ткутся против этого удивительного ребенка и, может быть, также и против вас.

— Я не совсем ясно понимаю ваши намерения, добрый человек, — сказал Фьельд. — Я знаю только, что эта гостиница не особенно удобна для спанья. Какие-то частные сыщики бегают здесь повсюду и роются в моем багаже, а в довершение всего на рассвете дня является сам директор и рассказывает мне о каких-то интригах… Я раз и навсегда советую не вмешиваться в мои дела, и не дам себя запугивать.

Хозяин гостиницы смешался:

— Я думал… Я полагал… Что донна Инеса…

— Я никогда не видел эту даму.

— Это я понимаю… Не то вы бы, наверно, выказали больший интерес. К сожалению, сама донна Инеса не имеет возможности лично поговорить с вами об этом деле, так как вчера вечером она уехала в Оройю.

Если бы директор Вальдес был лучшим наблюдателем, то, конечно, заметил бы, как странно сверкнули голубые глаза белокурого гиганта при этом известии.

— Что понадобилось молодой даме в горах?

— Значит, вы этого не знаете. Она хочет отыскать своего дедушку. Теперь она на дороге к Пуэрто-Бермудес. Но так далеко ей не доехать, потому что за нею уже послан Черный Антонио. Он устроит там засаду и привезет девушку обратно сюда… Но, быть может, это вас не интересует?

— Разумеется, интересует, — сказал Фьельд и сел на постели. — Все, что происходит здесь, кажется мне в достаточной степени банальным. Но с Черным Антонио я провел сегодня всю ночь.

— Совершенно правильно. Он уехал десять минут тому назад с двумя наемниками в Оройю.

— Когда идет следующий поезд?

— Только в полдень.

— Отлично. Можете ли вы позаботиться, чтобы я получил два мула и проводника в Оройе? Он должен меня встретить на вокзале. А теперь расскажите мне все, что вы знаете.

Директор не заставил просить себя два раза и поведал почти все планы, которые выболтал ему Мануэль.

Когда он кончил, Фьельд вскочил с постели.

— Вполне возможно, — сказал он медленно, — что все рассказанное здесь вами не что иное, как ловушка… Почем вы знаете, что я не пойду к дону Хосе и не поставлю его в известность, каким скромным другом он обладает?

Круглое мальчишеское лицо директора внезапно удлинилось от страха.

— Не может быть… Чтобы вы захотели… — забормотал он.

— Нет, — сказал Фьельд почти дружелюбно. — Я не очень охотно берусь за это дело, но мое удивление и почтение к Раймону Сен-Клэру так велико, что я никогда не оставлю его внучку одну против козней банды Мартинеса. Но несмотря на все это, господин директор, я не совсем ясно понимаю ваши мотивы.

Вальдес поднял голову и блеснул глазами.

— Я повторяю то, что сказал перед этим, — ответил он с достоинством, — то есть, что вы не видели донны Инесы. Это — женщина, за которую стоит умереть. Ее наружность, ее гордая чистота, ее мужество… просто божественны. Я ее предал. Я выгнал ее из моей гостиницы, потому что я слабый, зависимый раб. Всю ночь я вертелся на постели, угнетаемый презрением к самому себе. Мануэль не достоин получить ее… А Черный Антонио не смеет тронуть ее даже краем своего черного ногтя. Этого не должно быть. Скорее я повешусь на самом высоком дереве моего сада и пройду через огонь геенны. Сам я не могу спасти ее. Для этого я слишком слаб. Но умереть я могу. Нет, нет, этого не должно быть!

Фьельд спокойно протянул руку за своими носками.

— Прежде чем повеситься, сеньор Вальдес, — сказал он, — не окажете ли вы мне великую услугу — устроить наем мулов и проводника в Бермудесе. Антонио опередил меня Но мы сумеем расставить препятствия на его пути. Если же вы, — чему я не верю, — устроили мне ловушку, то я советую вам повеситься сейчас же, не то вы рискуете быть сожженным заживо.

— Клянусь моею горячею любовью, моею…

— Я верю вам. Теперь лучше вам удалиться. Приятного будет мало, если вас увидят выходящим из моей комнаты. Остерегайтесь, как бы вам не всадили пулю в лоб.

— Будьте спокойны. Но убеждены ли вы в том, что можете выдержать борьбу с Черным Антонио? Он опасный бандит, и на его совести лежит не одно убийство.

— Это весьма радует меня, — сказал Фьельд. — Я особенно люблю иметь дело с подобного рода людьми. Тогда не надо знакомиться с угрызениями совести, если придется пустить в ход серьезные средства.

Вальдес пугливо осмотрелся.

— Здесь в Лиме так много людей, которые были бы рады освободиться от Антонио. Но у него есть свои наемники и друзья. Профессор Сен-Клэр попытался однажды выбить его из игры посредством газеты «Комерсио». Но даже сама эта большая газета не посмела затронуть кумира перуанских бандитов. На афишах его называют «Ужас Перу». Но он оказывается ужасным не только как боксер. Он также главное лицо шпионской организации, у которой тысячи глаз и центр которой находится в Лиме. Но что это?!

Подобно тигру Фьельд одним прыжком бросился к окну. Он заметил тень, скользнувшую впереди на балконе. Но он не мог удостовериться, был ли это человек. Вальдес дрожа смотрел на своего гостя, который теперь заботливо закрывал все окна.

— Разве там был кто-нибудь? — спросил он, смертельно бледный.

Фьельд пожал плечами.

— Быть может, воображение, — сказал он. — Но мне показалось, что я вижу тень, пробирающуюся вдоль балкона.

— Быть может, это отсвет огня, который только что зажгли напротив.

— Возможно, — сказал Фьельд. — Рано или поздно это выяснится. А теперь уходите. Я должен немного подумать о том, с чего начать. И мне необходимо заснуть на несколько часов. Будьте осторожны, директор Вальдес. Заприте хорошенько вашу дверь.

— Ах, — сказал молодой человек, — здесь в гостинице мне нечего бояться. Но я счастлив, что вы заинтересовались донной Инесой. Если вам удастся встретить ее, господин доктор, может быть, вы поговорите с нею в мою пользу?

— Непременно, — сказал Фьельд, пожимая ему руку, — но не забудьте телеграфировать в Оройю. И прикажите разбудить меня в десять часов.

— Будет исполнено… Но помните об одном обстоятельстве. Черный Антонио ненавидел Сен-Клэра! Прощайте, доктор. Да будут милостивы к донне Инесе все святые!

Фьельд долго сидел на постели. Наконец, он улегся и тотчас заснул.

Ровно в десять часов его разбудили. Кельнер имел вид человека, пораженного ужасом.

— Что случилось? — спросил Фьельд.

— Какое несчастье, сеньор! — ответил слуга. — Директор повесился. Одна из горничных наткнулась на него в ванной комнате. Он повесился на шнурке, употребляемом для спускания душа. Сейчас послали за доктором.

Фьельд вскочил.

— Я сам доктор, — сказал он.

Он накинул купальный халат и последовал за кельнером. На диване в одной из задних комнат конторы лежал директор Вальдес. Двое полицейских охраняли тело.

Молодой директор имел вид спящего. Он совсем не был похож на только что вынутого из петли.

Исследование Фьельда продолжалось недолго.

— Здесь ничего нельзя поделать, — сказал он, поднимаясь. — Он дважды скончался.

Полицейские немного удивленно посмотрели на Фьельда. Что разумел он под таким словами?

Но Йунас Фьельд медленно пошел в свою комнату.

— Месть быстро разит в Перу, — прошептал он. — Кто-то, несомненно, следил за нами сегодня утром… Сперва цианистый калий, а затем шнурок… Бог знает, что приготовлено для меня?.. Но, впрочем, друг Антонио, мы еще поговорим с тобою немного!

16. ПРИБЫТИЕ В ОРОЙЮ

Мало найдется на свете железнодорожных линий, которые бы так прямо пробились сквозь угрюмую и недоступную природу, как линия двести километров, соединяющая Лиму с Оройей.

Железнодорожный путь начинается собственно в Кальяо и пересекает сначала низкую приморскую полосу, потом следует вдоль смеющейся долины реки Римак. И, наконец, подступает к самим Кордильерам. Кругами и петлями поднимается он ввысь. Он напоминает парусное судно, лавирующее против ветра. Вперед, назад, — вверх и вбок, — пока в конце концов поезд не достигнет гигантской горной пустыни с разреженным воздухом на высоте 15.645 футов на уровнем моря. Тут начинается одно из узких ущелий, служащих перевалом через Кордильеры, но старый Мейгс, — так зовут строителя этой незаурядной дороги, — не стал осторожно плутать кружным путем по этим диким ущельям. Он предпочел броситься прямо на могучие голые стены скал и проложил кратчайший путь через ряд монументальных туннелей, кое-где прерываемых тяжелыми мостами.

Путешественник, который чувствует себя плохо на этой высоте, может теперь вздохнуть с облегчением, потому что железнодорожный путь спускается снова вниз. Далеко позади возвышаются в солнечном свете громады покрытых снегом и льдом горных вершин, сияя каким-то необыкновенным фарфоровым блеском. А если путешественнику удается увидеть на несколько минут этих колоссов в лучах заходящего солнца свободными от тумана — ему покажется, что он стоит на крыше земли и видит, как пламенеют высочайшие башни, словно сказочные великаны, которые в сверкающих ледяных доспехах охраняют небесные двери. Там наверху собираются первые капли шумных мощных волн реки Амазонки. Она начинается крошечным озером у подножия снежной вершины, но много таких крошечных озер соединяются вместе с горную реку, которая становится все более резвой, упорной и сильной.

Тут поезд покидает пустынную страну скалистых ущелий, с ее голым серо-лиловым однообразием, где одни лишь лама, викунья и кондор могут найти подходящие условия для жизни. Теперь путешественник достиг так называемой Монтаньи, лесной области, где начинают появляться следы человеческого жилья. Это какой-нибудь колонист, белый или метис, похоронил себя здесь в одиночестве высокой долины.

Перуанская железнодорожная сеть оканчивается на пороге этой местности. Дальнейшее сообщение совершается пешком или по рекам.

Двое новоприезжих, высадившихся поздно вечером на вокзале Оройи, присматривались к сновавшим вокруг городским прохожим, частью из любопытства, частью чтобы уловить какой-нибудь случай. Протяжные свистки локомотивов прекраснее звуков арфы для маленького города, который всего лишь два поколения тому назад был дикой пустыней, где даже индейцы составляли редкость.

Расфранченные по-воскресному, праздношатающиеся Оройи также не особенно часто имели случай созерцать столь огромного белого человека, который своими белокурыми волосами представлял разительную противоположность с окружающими. И далеко не каждое воскресенье в году появлялся здесь, на высоте Монтаньи, негр столь угольно-черный, как Кид Карсон. Кид имел очень живописный вид в своем дорожном костюме, приукрашенном шалью и поясом весьма ярких цветов.

Начальник станции, маленький, полный достоинства человек, с несколько более светлой кожей, чем у других леди и джентльменов, находившихся на платформе, пробрался сквозь толпу заинтересованных зрителей к прогуливавшимся пассажирам. С телеграммой в руке, он обратился к Фьельду. Удостоверившись в том, что он не ошибся, он согнул спину, словно стоял перед самим президентом. И, заявив, что его дом и все находящееся в нем находится в распоряжении доктора, он провел Фьельда и его черного помощника к станционным постройкам, которые, по-видимому, служили в качестве гостиницы. Иностранному доктору была предоставлена большая комната, казавшаяся начальнику станции чудом роскоши и комфорта. Правда, многочисленные индейские ковры на стенах были восхитительны. Но вся прочая обстановка напоминала самым отчаянным образом мещанскую гостиную третьестепенного английского пансиона.

Показав с самодовольством все это великолепие, комбинированный начальник станции и хозяин гостиницы перешел к деловой части. Согласно телеграмме Вальдеса он позаботился о мулах и проводнике. Лучший из arrieros (проводников) Оройи был уже занят. Несмотря на неблагоприятное время года, в последние дни появилось много путешественников на Пуэрто-Бермудес. Первой приехала сеньорита Сен-Клэр, обеспечивая за собой Рамона, самого надежного во всей Монтанье проводника. А сегодня утром прибыл благородный дон Антонио Веласко и чрезвычайно поспешно проследовал дальше.

— Может быть, ваша милость знает дона Антонио?

Да, Фьельд знает его.

Хозяин воспользовался этим обстоятельством, чтобы расхвалить силу и благородное великодушие этого джентльмена. Он может убить кулаком быка и оторвать голову у ламы. Подобными людьми Перу может гордиться.

Во время этого длинного изложения он не спускал острого взгляда со своего гостя, чтобы отметить, каково было отношение Фьельда к «национальному герою».

Но лицо доктора Фьельда выражало только почтительный интерес к мнениям хозяина.

В заключение Фьельд мимоходом заметил, как странно, что молодые люди путешествуют одни по Монтанье.

Хозяин поспешил разъяснить, что это была не обыкновенная леди, а сеньорита Инеса Сен-Клэр, имевшая необыкновенные европейские привычки и даже не стеснявшаяся ходить в мужских брюках. Она знала реку Амазонку лучше, чем многие туземцы. С пятнадцатилетнего возраста она предпринимала со своим дедушкой по всему Перу путешествия, над которыми, вероятно, задумались бы многие постоянные исследователи, прежде чем начать их.

Между тем подали ужин, и хозяин удалился с многочисленными поклонами к своим обязанностям начальника станции.

— Посмотрел ли ты на мулов? — сказал Фьельд.

— Да, сеньор доктор. Но какие худые скотины! А arriero, которого нам предлагают, имеет такой вид, словно он способен сожрать собственную тещу!.. Я заглянул в школу, к учителю, и попросил у него совета. Он оказался старым, но любезным человеком, и после долгих размышлений сказал, что, пожалуй, может достать нам других животных и другого проводника, но тогда нам придется ждать с отъездом до четырех часов утра… Я заявил хозяину, что мы пробудем здесь два или три дня. Услышав об этом, он оказался разочарованным. Это я очень хорошо заметил. Антонио, этот дьявол, успел на всякий случай шепнуть ему кое-что на ухо.

— Ты просто сокровище, Карсон. Но каким образом объясняешься ты по-испански?

Кид взглянул на него с удивлением.

— Этому я научился, когда мыл тарелки в одном трактире в Гаване… Но тише, мы должны быть осторожными. Я сейчас заметил небольшую дырочку в стене. Желал бы я знать, есть ли за нею ухо: оно, разумеется, не понимает по-английски, но все-таки желательно было бы достать немедленно шляпную булавку. Впрочем, может быть, эта штука пригодится так же хорошо…

Неисправимый шутник подошел к весело трещавшему огню в камине и накалил длинный острый нож, который когда-то знал и лучшие времена. Затем он подкрался и воткнул раскаленное острие в дырку…

Из соседней комнаты послышался ужасающий рев, за которым последовали жалобные стоны.

— Вот так мы обыкновенно метили овец на высотах Монтаньи, — сказал Кид с бесшумным смехом. — А теперь мы, вероятно, можем спокойно насладиться едою.

17. СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ

Старый учитель в Оройе был сам некогда учеником университета в Лиме. По образованию и способностям он мог бы занять и более ответственную должность в своей стране. А между тем всю жизнь он прожил в южно-американских лесах. На его глазах выросло новое индейское поколение на Амазонке. Редкая мягкость в обращении и доброе сердце охраняли его от жестокости и кровожадности первобытных племен.

Когда Фьельд и его помощник потихоньку выскользнули из гостиницы, где они оставили за себя щедрую плату, они не были никем замечены. Они взяли с собой свой багаж, и это весьма затруднило шествие в такую непроглядно-черную ночь. Но все же они, наконец, достигли площади с рисовавшимися на темном небе строениями.

— Где мы? — спросил Фьельд.

Негр осмотрелся кругом. Он только что упал, споткнувшись о поросенка, который лежа спал на главной улице и теперь с недовольным хрюканьем искал себе нового места отдыха.

— Я едва узнаю это место, — сказал Кид, отряхивая свое сомбреро, которое во время падения познакомилось с сорной кучей. — Но мы, должно быть, уже возле церкви, вчера вот здесь горел фонарь…

Внезапно на противоположном конце площади зажегся огонь, и открылось чье-то окно.

— Сообразительный человек этот учитель, — пробормотал Фьельд.

Спустя несколько минут они стояли в маленькой узкой приемной, в которой две тонкие свечи бросали красно-желтый свет на маленького человека с черной шапочкой на голове. Он сидел в кресле, которое, по-видимому, служило ему также и постелью. Морщинистое и ввалившееся лицо свидетельствовало о глубокой старости, но добрые карие глаза горели юношеским блеском. Он кивнул чуть заметно головой Фьельду и сделал ему знак подойти поближе. Все трое молчали. Старик словно снимал мерку со своего полуночного гостя. Наконец он кивнул с довольным выражением лица.

— Если я правильно понял вашего помощника, — сказал он, — то ваша поездка имеет отношение к профессору Сен-Клэру и его дочери?

— Совершенно правильно, — ответил Фьельд непринужденно. — Случай натолкнул меня на путь Сен-Клэра. А теперь новые случайности заставляют меня следовать за внучкою. Ей грозит большая опасность.

— Теперь я понимаю. Если бы я что-нибудь подозревал, то ни за что бы не отпустил ее из Оройи. Она посетила меня перед своим отъездом и была преисполнена мужества и надежды. Из ее слов я составил себе представление об опасностях, подстерегающих ее в дороге. Я никогда не питал доверия к Мартинесу. У этого человека язык без костей. Но как знаете вы, чужой в нашей стране, обо всем этом?

Фьельд задумчиво выслушал учителя. Затем он сказал:

— Уважаемый сеньор, я питаю недоверие ко многим людям, но вам я доверяю. Прежде всего я должен сообщить вам, что Сен-Клэр умер.

— Я давно догадался об этом.

— Он умер далеко отсюда, на руках доброго индейца. Последний случайно оказался моим старым приятелем и послал мне все, что осталось после умершего: дневник и завещание. Я любознательный человек, и намереваюсь довести до конца то, что не удалось профессору. Это, впрочем, длинная история.

— Я уже знаком с нею, — сказал учитель со вздохом. — Раймон Сен-Клэр был хорошим человеком, но отчасти и фантазером. Он хотел найти бессмертных карликов. Однажды, в такую же темную ночь, как сегодняшняя, Сен-Клэр явился ко мне. Он знал, что я человек молчаливый. И утро наступило прежде, чем он докончил свой чудесный рассказ… Вы знаете его?

— Отчасти.

— Тогда вы знаете, что однажды в Лимский госпиталь принесли индейца племени коло. Он страдал болезнью, которой никто не мог объяснить. Позвали Сен-Клэра… Индеец лежал в странном припадке. Он страшно исхудал и едва мог говорить. Но, кроме этого, нельзя было открыть никаких признаков болезни. Однако, при подробном исследовании Сен-Клэру удалось заметить небольшой шрам на шее этого человека. Он почти совсем сросся, но, по-видимому, происходил от весьма глубокой раны. Потом Сен-Клэр нашел вокруг шеи индейца полосу, шириною в два сантиметра, похожую на след металлического ошейника. Это навело его на раздумье. Повторное внимательное исследование показало, что пациент был каким-то образом отравлен неизвестным ядом, ослабившим и поразившим известные группы мозговых клеток. Этим объяснялась его апатия.

Различными экспериментами Сен-Клэру понемногу удалось нейтрализовать действие яда. Человек стал медленно выздоравливать. Но в то же время, как возвращалось к нему сознание, показались другие опасные симптомы, а именно, странное беспокойство, возраставшее порою до ужаса. Все чаще и чаще просыпался он среди ночи, издавая дикие крики, от которых содрогался весь госпиталь.

Сен-Клэр начал понимать, что этот человек пережил, должно быть, нечто страшное, и что ужасные воспоминания об этом препятствовали его выздоровлению.

Между тем, наступил день, которого с таким нетерпением ждал Сен-Клэр. Человек заговорил. Сначала неуверенно, словно ребенок, но потом все яснее и понятнее. Он как будто хотел сообщить что-то, что мучило его сознание. В течение месяца Сен-Клэр понемногу узнавал тайну, сгубившую жизнь столь смелого индейца.

После этого, однажды, его нашли мертвым на постели. Но тайна его не умерла с ним. Теперь я знаю, что она также стоила жизни моему незабвенному другу Раймону Сен-Клэру. О ней, наверное, рассказано в дневнике!

— Это необыкновенная история, — сказал Фьельд. — И, если взглянуть на нее при свете, который проливается дневником Сен-Клэра, то мы находимся перед одною из величайших загадок бытия. И меня не удивляет, что великий исследователь рискнул своею жизнью, чтобы проникнуть в тайну, которая стирает границы между жизнью и смертью. Сен-Клэр стоял на пороге этой тайны — он заглянул в нее через дверь бессмертия. Он не вернулся живым оттуда… То, чего не мог завершить старый человек, должно удаться другому.

— Вы хотите сами?..

— Да.

— Несмотря на то, что вы знаете всю опасность, весь ужас?..

— Нет опасности и ужаса, которые были бы достаточно велики, чтобы заградить путь человеческому духу исследования. Я хочу попытаться пройти тот путь, который еще отделял Сен-Клэра от полного знания… Но прежде я должен спасти его внучку от западни, которую ей расставили.

Тут Фьельд рассказал обо всем, что он услышал от Вальдеса.

Учитель сильно побледнел, когда узнал, что Антонио Веласко был замешан в это дело.

— Этот орех вам трудно будет разгрызть, — сказал он и с испугом осмотрелся вокруг. — Черный Антонио — тайная сила в этой стране. Он злой дух Перу. Повсюду он имеет своих приспешников. Нет ни одного проводника мулов в этой местности, который бы осмелился поступить против его приказа. Это было бы равносильно смерти. Будьте осторожны, доктор, — он не только кровожаден и жесток, но также и дьявольски хитер.

Фьельд пожал плечами:

— Я вырву из его рук внучку Сен-Клэра, хотя бы мне пришлось объездить за ним всю землю!

— Это будет стоить вам жизни…

— Посмотрим… но теперь нам надо ехать. Готовы ли животные?

— Они стоят во дворе. Я достал вам хорошего проводника. Это капеллан здешней церкви. Вы можете на него положиться… Но я очень хотел бы снова увидеть вас живым и невредимым. И в случае, если вы нагоните донну Инесу раньше, чем ее настигнет Антонио, тогда пришлите ее ко мне. Здесь она в безопасности.

— Непременно. Благодарю вас за все. Мы увидимся снова.

Фьельд поспешил выйти.

— Хорошо, если бы я верил этому так же, как он, — прошептал старый учитель и погрузился в раздумье.

18. МОНТАНЬЯ

Стояло прохладное утро. Солнце только что встало и зажгло огнями огромные снежные вершины на западе. Маленькая экспедиция уже двое суток двигалась по узким тропинкам Монтаньи.

— Не надо торопиться с самого начала, — промолвил проводник, гладко-выбритое лицо которого одно лишь напоминало о его духовной службе. В остальном он скорее был похож на горца, который мог быстро перейти от слова к делу в случае опасности. По тому, как он сидел в седле, как зорко оглядывался кругом, как уверенно выбирал самые удобные тропинки, — нельзя было не заметить, что ремесло проводника преобладало в нем над призванием церковника. Он осторожно оглядывался на каждом повороте, словно опасаясь погони.

Но трудно было найти на этой извилистой дороге такое место, с которого возможно было бы осмотреть окрестности. Заросли деревьев становились все гуще и гуще по мере того, как тропинка спускалась вниз, а далеко впереди стоял мощный девственный лес, подобно стене, воздвигнутой в защиту против приближавшихся к ней путников. Мрачная, таинственная, серо-зеленая стена…

Там и сям поднимался в небо легкий столб дыма от минерального источника, а иногда и от одной из невидных с дороги деревень, притаившихся, подобно уютным оазисам, в этой лесной пустыне.

Порой навстречу попадались караваны тяжело нагруженных лам, которые с раскачивающимися головами и важной поступью несли свою драгоценную ношу к передовым пунктам цивилизации.

Проводник, по-видимому, был хорошо знаком с большинством метисов и индейцев, которые встречались на этом узком пути, служащем по большей части для сношений между Западом и Востоком. Но наступит время, когда стальные рельсы протянутся там, где некогда медленно двигались караваны, и тогда станет страной преданий и сказок чудесная Монтанья Перу — то Эльдорадо, которое искал жадными на золото глазами Эрнандо Писарро, брат великого завоевателя, во время своего удивительного похода через Кордильеры, приблизительно четыреста лет тому назад.

Прилежные мулы трусили рысцой вперед, ни разу не ошибаясь в выборе пути. Казалось, им была знакома каждая подробность почвы. Не было ни одной ямы на дороге, ни одного ненадежного или опасного камня, которого бы они не обошли осторожной кривой. Круто выгибая шеи, выбирали они новые тропинки и с поднятой головой и чутко напряженными задними ногами спускались по почти отвесным иногда кручам. Они пробирались через опасные canous,[15] переходили вброд горные ручьи с такой спокойной уверенностью, что не приходилось пускать в ход ни хлыста, ни шпор.

Проходя небольшую рощу, путники встретили караван во главе с высоким, сильным индейцем племени коло. Проводник обменялся с ним несколькими словами, прежде чем разминуться, затем пришпорил своего мула и, подъехав к Фьельду, сказал:

— Антонио Веласко опередил нас всего на несколько часов. Рамон и донна Инеса находятся тоже недалеко от нас. У них случилось несчастье с одним из их животных и поэтому они немного опоздали.

— Кто такой этот Рамон? — спросил Фьельд.

— Нельзя найти лучшего проводника по всей Монтанье, — ответил капеллан. — Он был очень предан профессору Сен-Клэру. Он уже старый человек, но еще может постоять за себя не хуже молодого. Если бы он знал, что Черный Антонио следует за ним по пятам и что донне Инесе грозит опасность, то сумел бы поиграть в прятки с Антонио. Он знает все тайники и уголки на боковых тропинках и мог бы спрятаться так, что целая стая собак-ищеек не сумела бы проследить их. Но он ведь ничего не подозревает?

— Нет! — сказал Фьельд.

— Очень жаль… Донна Инеса радуется здешней природе. Она часто останавливается и слезает с лошади, чтобы сорвать цветок или поймать бабочку… и чего ей, на самом деле, бояться? Здесь нет злых людей. Ни разбойников, ни бандитов. Индейцы только тогда воинственны, когда выпили aquardiente.[16] И даже тогда их можно уговорить разумными доводами. Хищные звери здесь не опасны. Пума никогда не нападает, и мы должны приблизиться к большой реке, чтобы найти ягуара или ядовитых змей… Вы видели человека, с которым я только что говорил. Это один из влиятельнейших людей в городе Парма, от которого мы теперь недалеко. Он был очень озабочен тем, что встретил Черного Антонио. От этого нельзя ждать ничего хорошего, сказал он… И он вполне прав. Потому, что дон Антонио и его помощники — единственные хищники в этой местности.

— Могут ли мулы надбавить ходу? — спросил Фьельд.

— Это будет неблагоразумно. И, насколько я понимаю, Черный Антонио и не чует, что мы следуем за ним. Едва ли может что-нибудь случиться, прежде чем мы очутимся в окрестностях Пармы. Приходится, однако, предположить, что Антонио обойдет со своими людьми караван Рамона прежде, чем напасть на него.

— Несомненно, — сказал Фьельд, удивляясь прозорливости проводника. Поскольку я осведомлен, обстоятельства должны сложиться так, что Антонио выступит в качестве рыцаря, как только два его наемника отправят на тот свет Рамона и индейскую девушку. В виду этого жизнь донны Инесы не находится в прямой опасности.

Взор проводника потемнел.

— Я мирный человек, — сказал он, — и неприлично мне выражать подобные мысли Но если Антонио осмелится…

Проводник не докончил своей мысли. Он с силой пришпорил своего мула и быстрой рысью поехал вперед. Экспедиция вступила на плоскогорье, с которого раскрывался широкий вид на огромный лес внизу. Здесь капеллан-проводник соскочил со своего животного.

— Мы, должно быть, отсюда заметим Черного Антонио и его свиту, сказал он и указал на широко расстилавшийся перед ним простор, где далеко впереди виднелся дымок небольшого города.

Фьельд взялся за бинокль.

— Вы можете видеть, как дорога поворачивает широким изгибом на противоположную сторону плоскогорья… по ней проходят неминуемо все, кто едут в Парму.

— Какой-то отряд выезжает из леса, — сказал Фьельд спустя некоторое время.

— Это, должно быть, дон Антонио.

Фьельд отложил бинокль.

— Нет, — сказал он, — я не думаю. Хотя там тоже три человека, но один из них женщина.

Проводник бросился к своему мулу.

— Нам необходимо поторопиться, — воскликнул он. — Дон Антонио едет прямо по его следам. Как видите, это — экспедиция донны Инесы. Женщина индейская девушка Конча. Сама донна Инеса всегда ездит верхом в мужском костюме.

Теперь маленькие мулы показали, на что годились их ноги, — они буквально скатывались с крутых утесов. Ни разу не случилось им оступиться, а их длинные уши насторожились от усердия. Они словно знали, в чем дело. Таким образом прошло около получаса. Путники добрались до лесной прогалины, где они недавно увидели экспедицию Рамона. На одном из поворотов дороги проводник внезапно остановил свою лошадь и с испугом указал Фьельду и негру на противоположную сторону горы.

Перед ними предстало необыкновенное зрелище. Один из мулов был сброшен на отвесные скалы. Падая, он перепрыгивал с уступа на уступ, словно резиновый мяч, и наконец исчез в пропасти, где глухо рокочущая река, без сомнения, увлекла его своими волнами. А тотчас вслед за ним показалось тело человека, которое совершало те же самые страшные прыжки, но, по воле случая, повисло на одном на острых уступов скалы.

— Это, вероятно, Рамон, — прошептал с ужасом проводник. — Мы опоздали.

Он хотел что-то прибавить, быть может, приличествующую его сану молитву, но когда он обернулся к своим спутникам, те куда-то исчезли.

Тогда он снова вскочил на своего мула, но в тот миг, когда он опустился на седло, в лесу послышался крик.

Исступленный и душераздирающий крик женщины.

19. «ЧЕРТОВА» ПРОПАСТЬ

Женский крик был также услышан и доном Антонио, который преспокойно ехал на своем необыкновенно большом, сильном муле… и услышан даже с некоторым удовольствием. Он уже давно ожидал его.

Он пришпорил своего мула, вытащил револьвер и придал своим чертам благородное и героическое выражение, которое на самом деле весьма красило его. Таким образом совершил он свой выход на небольшую поляну, где донна Инеса с диким отчаянием отбивалась от обоих бандитов, которым с трудом удавалось связать молодую, гибкую в неистовой ярости женщину.

— Руки вверх! — прорычал Антонио своим верным наемникам.

С чуть-чуть неестественной готовностью оба бандита повиновались его приказу. Они некогда участвовали в одном фильме и отлично знали, как надо вести себя, когда появляется герой с револьвером в руке.

— Что здесь происходит? — спросил боксер громовым голосом. Нападение на открытом месте… Это будет вам дорого стоить!

После чего благородный спаситель с хорошо рассчитанной медленностью слез со своего мула, так что бандиты успели исчезнуть в чаще леса. Дон Антонио послал им вдогонку выстрел, извергнул два-три соответствующих проклятия — вообще, был мил необычайно.

Быстрым взглядом он удостоверился, что все произошло сообразно программе. Проводник и его мул были сброшены в пропасть, известную среди туземцев под названием «чертовой». Крик индейской девушки указывал на то, что она получила условный удар ножа в спину под лопатку, а изорванное платье донны Инесы и развороченный багаж свидетельствовали о том, что бедная девушка была ограблена до последней рубашки.

Борьба с бандитами так сильно потрясла нервы донны Инесы, что она упала без сознания к ногам своего спасителя. Дон Антонио, улыбаясь, освободил ее от веревки, связывавшей ее руки, перенес ее на край дороги и положил ей под голову наполовину опустошенный спинной мешок. В сущности, он обращался с ней, как с драгоценным активом…

Но когда он взглянул на бледное лицо, то остановился в изумлении. Если бы Антонио был чистокровным перуанцем, он бы задумался над своим поступком, так как ни у одного народа столь не развито характерное южное рыцарство и воспламеняемость по отношению к женщинам, как у перуанцев. Но боксер не принадлежал к чистой расе. Его страсти были грубы и темны, как его имя.

Его наемники в пылу битвы не очень-то осторожно обошлись с молодой девушкой. Чтобы добраться до ее денег, они растерзали верховой костюм и обнажили стройные плечи. Видя ее лежащей таким образом, полуодетой, в глубоком обмороке, дон Антонио остановился в нерешительности: его стали одолевать сомнения по отношению к данному ему поручению. Он внезапно ощутил злобную зависть к юному Мартинесу, этому нарядному парижскому франту, которому должна была достаться столь совершенная женщина.

Здесь он был наедине со своими верными людьми, спрятанными поблизости в чаще и готовыми исполнить все его требования.

Из-за деревьев, там, где было небольшое углубление в почве, до него доносились слабые стоны: то был этот чертенок — индианка, получившая, что ей причиталось. Его люди были знатоками сильнодействующих ножевых ударов. Рамон, эта старая скотина, лежал на дне чертовой пропасти. Одинокая и лишенная возможности сопротивления девушка находилась в его власти.

Пот выступил на лбу Черного Антонио, когда он взвесил все эти обстоятельства. Положим, не очень-то умно было становиться поперек дороги старому Мартинесу, но каждый взгляд на потерявшую сознание женщину, столь отважно боровшуюся за свою свободу, укреплял его пробудившееся намерение. В окрестностях Пармы есть один маленький домик, отсюда до него не будет и километра…

Решение дона Антонио Веласко было принято. Он вытащил маленький сверток, тщательно спрятанный у него за пазухой. В нем было несколько склянок. Он выбрал одну из них, налил несколько капель на клочок ваты и заткнул им ноздри молодой девушки.

Тогда он подозвал своих людей, которые, очень, по-видимому, довольные, выбежали на поляну со своими мулами.

Но вдруг земля задрожала от стука копыт.

Дон Антонио нахмурился и схватился за револьвер. Он хотел приказать своим людям спрятаться в засаду. Но в тот же миг на краю лесной поляны показался Йунас Фьельд на покрытом пеной муле. Он так сильно гнал животное, что его спутники остались на несколько сот метров позади него… Тут боксер понял, что нельзя было терять ни минуты. Он поднял револьвер в тот момент, когда Фьельд спрыгнул на землю. Но при виде белокурого гиганта, хладнокровные угрозы которого до сих пор звучали в его ушах, Антонио потерял обычную уверенность в себе. Первая пуля скользнула лишь по шее мула, и, прежде чем Антонио успел выпустить второй выстрел, Фьельд был уже на нем. Левой рукой он выбил оружие из его рук, в то время, как правой нанес страшный удар в висок перуанца… Дон Антонио Веласко, «Ужас Перу», в течение своей жизни раздавал и принимал немало ударов. Но у него не хватило времени для размышлений о чудовищной силе этого удара, так как он упал на подкосившиеся колени и ударился лбом об острый камень. Этот нокаут, который был единственным в своем роде в истории знаменитого боксера, парализовал совершенно в течение первых секунд инициативу его столь решительных обычно наемников. Однако, быстро сообразив, что здесь дело идет о том, чтобы «быть или не быть», они подняли свои ножи и ринулись на безоружного норвежца. Но их замечательное дарование и виртуозность в употреблении мачете[17] не послужили ничему. Фьельд, разумеется, отступил на несколько шагов. Бандиты неправильно поняли его движение и в своем усердии занесли ножи над широкой грудью доктора. Но Фьельд внезапно нагнулся, и удары ножей пришлись по воздуху. Новые попытки обоих разбойников удались не лучше, так как голова Фьельда, словно голова барана, боднула одного из них так, что отбросила его далеко в кусты. Другой осмотрелся в замешательстве и пустился в бегство. Но он побежал прямо в объятия Кида Карсона, который в этот момент подоспел на помощь и, не задумываясь, прострелил голову беглеца.

Этим окончилась битва. Фьельд нагнулся над лежавшей без сознания Инесой. Он быстро заметил вату в ее ноздрях. Он вытащил ее и понюхал: хлороформ!

Вскоре стало ясно, что обморок молодой девушки был причинен незначительным нервным потрясением, а действие хлороформа продолжалось слишком мало времени, чтобы вызвать какие-либо опасные осложнения.

Стараясь привести девушку в чувство, Фьельд с улыбкой посмотрел на распростертого боксера.

— Вот как, ты захотел поработать в свою собственную пользу, прошептал он. — А ведь измена господину недостойна нанятого браво…[18]

В ту самую минуту Инеса открыла глаза. Они устремились с выражением страха на исполинскую фигуру доктора.

— Вы находитесь среди друзей, мадемуазель Сен-Клэр, — сказал он по-французски.

Девушка улыбнулась, и при виде этой улыбки норвежскому доктору стало радостно на сердце. Она закрыла глаза. Но спустя несколько минут она снова открыла их с невыразимой тоской:

— Конча, — прошептала она.

— Мы сейчас поищем ее, — ответил доктор. — Но теперь отдохните немного, чтобы снова набраться сил. Мы должны постараться достигнуть Пармы до наступления вечера.

Инеса послушно закрыла глаза, а Фьельд покрыл ее пледом. Когда он обернулся к своим спутникам, то не нашел их — они куда-то скрылись. Так же исчезли и тела обоих бандитов. Один Антонио лежал все в том же положении. Через некоторое время Кид Карсон и капеллан возвратились. Без дальнейших церемоний они принялись поднимать Черного Антонио.

Фьельд нахмурился.

— Что вы хотите с ним делать?

— Мы хотим отправить его за остальными.

— Куда отправить?

Тут слово взял воинственный капеллан.

— Туда, вниз, к дону Рамону, — ответил он невозмутимо. — Это я выдумал. Мы, жители Перу, убиваем ядовитых змей, когда встречаем их. Многие из них исчезли там, в «чертовой» пропасти. Рамон был хороший старик. Его кровь взывает об отмщении.

— Я не думал, что такое учение к лицу человеку, исправляющему церковные обязанности.

Сконфуженный капеллан опустил голову.

— Я тоже человек, как другие, — вздохнул он и снова принялся волочить по земле лежащего без сознания боксера.

— Оставь его!

Капеллан с удивлением посмотрел на Фьельда.

— Глупо было бы оставить в живых этого человека. Сам Господь предал его в наши руки.

— Оставь его лежать. Недостойно человека убивать раненого, лежащего без сознания. Поищем лучше юную индианку. Мне кажется, я слышу стоны где-то поблизости.

— Она лежит в овраге с ножом, воткнутым в спину. По-видимому, ее песенка спета, — ответил Карсон.

— Принеси ее сюда, — сказал Фьельд.

Негр бросил взгляд ненависти на боксера, который начинал подавать признаки жизни. Карсон имел вид собаки, которая ворчит, когда у нее отнимают жирную кость.

Но он не посмел ослушаться.

Несколько минут спустя Фьельд удостоверился, что ножевая рана в спине Кончи не представляла серьезной опасности для жизни. Он промыл и перевязал рану и устроил что-то вроде носилок между двумя мулами.

Черный Антонио, оглушенный, приподнялся на локте.

— Я советую вам держаться подальше от моего пути, — решительно сказал Фьельд. — На этот раз я пощадил вас. Мои люди хотели отправить вас вслед за стариком, которого убили ваши наемники по вашему приказу. Но я был против этого…

— Идиотство с вашей стороны, — пробормотал Антонио.

— Пусть! Теперь вы предупреждены. В следующий раз ставкою будет жизнь.

Он отвернулся от Антонио и начал приготовления к продолжению путешествия.

Бандит посмотрел ему вслед. Его оружие исчезло, его мул впряжен в носилки для раненой.

— Жизнь, да, — проворчал он, хватаясь за больную голову. — Или смерть для одного из нас…

И он медленно заковылял вслед за уезжающими.

20. В ПАРМЕ

Маленькая экспедиция быстро добралась до Пармы, в департаменте Хунин.

Следуя совету Инесы, они все направились прямо к gobernador[19] города. Этот достойный джентльмен был владельцем гасиенды в окрестностях Пармы и добрым приятелем профессора Сен-Клэра, и принял все общество с чрезвычайным гостеприимством. Радость увидеть внучку знаменитого профессора заставила его даже сдержать свою ненависть к неграм.

Но Киду все же пришлось удовольствоваться помещением в соседнем флигельке, что, впрочем, пришлось ему вполне по вкусу. Вообще он чувствовал себя великолепно и со скромным торжеством принял благодарную улыбку Инесы, передавая ей ценности, похищенные наемниками Антонио у «чертовой» пропасти.

Конча вернулась к сознанию в течение вечера. После ближайшего исследования обнаружилось, что нож бандитов оказался на этот раз милостивым. Он проник косым направлением в левое легкое, не повредив ни одного из значительных кровеносных сосудов, и в операции не было необходимости.

— Если нож не был чем-нибудь загрязнен, то нет никаких оснований для страха, — сказал Фьельд донне Инесе. — Заживление протечет, как при глубокой кожной ране. Впрочем, — добавил он, — жизнь индианки не так-то легко пресечь ножом. Сила сопротивления этого народа против подобного рода оружия изумительная.

Молодая перуанка взглянула с удивлением на высокого спокойного человека, стоявшего перед ней. Он так резко отличался от всех других. И вдобавок он спас ей жизнь.

— Я никогда не сумею достаточно отблагодарить вас за все то, что вы сделали для меня и для Кончи, — промолвила она. — С тех пор, как пропал дедушка, у меня не было ни одного защитника. Я стала одинока — и бедна. Ах, если бы мне только удалось отыскать его!

Фьельд не нашел в себе мужества сообщить правду этому ребенку. И без того у нее было достаточно затруднений.

— В Лиме все думают, что профессор умер, — все-таки отважился он сказать.

— Бедный дедушка, — тихонько сказала она. — Значит, надежды мало… Но несмотря на все, я хочу увидать то место, где он, может быть, нашел свою смерть. Он был такой смелый и отважный. Он совсем забыл про то, что он уже старый человек.

— Замечательно, — сказал Фьельд, — что я тоже должен отправиться в те места, где пропал Сен-Клэр.

— Но тогда мы можем ехать вместе, — воскликнула девушка в восхищении.

— Нет, это невозможно, — сказал Фьельд. — Путь, по которому я поеду, может быть только путем мужчины.

— А я не хуже мужчины.

Фьельд невольно рассмеялся.

— Во многих отношениях даже лучше. Но даже если вы в состоянии выдержать многие испытания, все же существует граница для выносливости и силы женщины. Хорошая женщина может быть очень часто и хорошею опорою — но иногда она может быть также и помехою. Кроме того, наша с вами поездка в непроходимые леса Амазонки может быть не одобрена вашими друзьями и знакомыми в Лиме, и доставит вам, таким образом, немало неприятностей. То, что я говорю, смешно, но это так.

— Пустяки! — воскликнула Инеса. — Мнение лимских жителей для меня глубоко безразлично. Да кроме того с нами поедут Конча и ее брат.

— Вы не можете рассчитывать на Кончу раньше трех недель.

— Но вы ведь можете подождать?

Фьельд отвел от нее свои глаза, внутренне проклиная самого себя. Но он не мог видеть эти сиявшие доверием глаза, не испытывая какой-то почти отеческой слабости. Его сердило то, что он чувствовал такую горячую симпатию к этой юной дочери Юга, которая говорила с ним без кокетства и заигрывания, от всей своей простой души… То была женщина без хитростей.

И, так как он не был в состоянии разрушить ее надежды, он отвернулся от нее весьма невежливо и предоставил себя в распоряжение gobernador, который направил на него настоящий артиллерийский огонь вопросов о событиях в далекой Европе.

Когда Фьельд лег в этот вечер в постель, он был очень недоволен собой. Ему надо было подумать о многом. Во-первых, он не мог отослать Инесу в Оройю, пока Черный Антонио находился еще в этих местах. Черт возьми!.. почему он не убрал совсем этого бандита! Не сделался ли он случайно сентиментальным?!. О! Нет, никогда! Но он всегда имел эту слабость — предоставлять противнику равные условия. И для него никогда не существовало радости и удовлетворения в убийстве неспособного к сопротивлению человека, даже если бы это было только вредное животное.

После долгих размышлений он наконец пришел в согласие с самим собой взять Инесу с собой в Икитос. Там могла она жить в относительной безопасности. Там могла она подождать Кончу и уже тогда двинуться дальше на пароходе по реке Амазонке до самой Пармы. А оттуда — в Европу, где жили родственники ее дедушки. А когда она будет там, то может с помощью адвоката добиться разъяснения запутанных дел фирмы «Мартинес» в Лиме.

С этим успокоительным убеждением положил Фьельд голову на подушку и заснул. Он так устал и спал так крепко, что не услыхал шума у самой своей двери около полуночи.

То был Кид Карсон, покинувший свой флигель и улегшийся на страже перед дверью Фьельда, словно цепная собака…

Но ничего не произошло в эту ночь, что бы потребовало его помощи.

Долго горел свет в комнате Инесы. Она сидела у постели раненой Кончи, зашивала ее порванные одежды и меняла перевязки на горящей ране. Юная индианка с берегов Мараньона была бесконечно терпелива. Ей было запрещено говорить, но большие, прекрасные глаза на плоском лице говорили лучше всяких слов. Второй раз уже была она на пороге смерти, но белокурый исполин еще раз спас ее.

Конча не была совсем необразованной девушкой. Недаром же брат ее Хуамото был в Икитосе величайшим знатоком индейских наречий Южной Америки. Так же и она имела кое-какие сведения об истории старинного племени инков, об его обычаях и религии. Она читала о великом загадочном боге Пачакамаке, имя которого по-индейски означает: «Тот, кто дал жизнь вселенной». Теперь маленькая Конча раздумывала о том, не был ли этот белокурый повелитель, который принимал во всем столь заботливое участие, самим Пачакамаком. И эта догадка все укреплялась в ней, по мере того, как лихорадка от раны все сильнее шумела в ее крови. В те минуты, когда лихорадка достигала пароксизма и действительность смешивалась со сном, она шептала своеобразные молитвы. Они не были обращены ни к святой деве, ни к святым хранителям Лимы, но к неведомым богам, обитающим в сердце человека.

Одна лишь Инеса прислушивалась к ее наивным, лихорадочным излияниям, но молитвы Кончи произвели на нее глубокое впечатление.

За окном тропическое небо с громадными мерцающими звездами склонялось над маленьким городком, затерянным в горном Перу.

А в далеком предместье города, в одинокой хижине горел огонь. Двое мужчин сидели там в угрюмом молчании и выпивали солидное количество aquardiente. Хозяин домика, коренастый метис с подозрительной физиономией, имел такой вид, словно у него чесался язык рассказать что-то, но он не осмеливался раскрыть рта. Потому что гость был ни кто иной, как сам Черный Антонио, и Черный Антонио, который был весьма не в духе. Повязка на лбу и толстый, распухший нос мало способствовали как улучшению его настроения, так и украшению его наружности.

Элегантный и улыбающийся боксер из дансинга в Лиме был почти неузнаваем. Налитые кровью глаза выкатывались из своих впадин. Он беспрестанно облизывал языком сухие, потрескавшиеся губы. Aquardiente начинала оказывать свое действие. Обыкновенно столь умеренный человек наконец дорвался до водки, чтобы напиться пьяным. Но сколько он ни осушал стаканов крепкой водки — он все же не мог забыть того, что сидел здесь оскорбленный, избитый… Может быть, ему случалось два-три раза в юности испытать нокаут на арене. Но в борьбе жизни он еще никогда не претерпевал поражения… еще никто никогда не поборол Черного Антонио. Если бы то, что произошло сегодня, в Лиме было известно, то многие обрадовались бы и захлопали бы в ладоши. Его враги теперь поднимут головы… Быть может, об этом напечатают даже на столбцах «Комерсио». Он был унижен… Этот белесый доктор самым открытым образом показал ему свое презрение тем, что милостиво подарил ему жизнь.

Хозяин вдруг отскочил в угол хижины.

Черный Антонио вытащил свой мачете и замахнулся. Затем с рычанием быка, умирающего на арене, он всадил изо всех сил длинный нож в белый деревянный стол.

Успокоив таким образом свою неистовую ярость, он опустошил одним духом тяжелую кружку водки.

Несколько минут спустя он уже храпел под столом, заглушая сном гнев и хмель.

21. ИНКИ

На следующий день Фьельд и его спутники тронулись дальше вниз, по течению реки Начитеа. Донна Инеса присоединилась к ним, словно это было давно решено, и Фьельд не имел мужества запретить ей последовать за ними. Впрочем, для молодой девушки было далеко не безопасно оставаться в Парме, пока Антонио Веласко бушевал в предместьях города и заливал свою досаду и ярость столь опасной жидкостью, как алкоголь.

Но, во всяком случае, Фьельд твердо решил, что в Икитосе этому должен наступить конец. Он не мог ни в коем случае позволить женщине разделить с ним опасности такой экспедиции. Там путников ждали не только обыкновенные трудности, но также непредвиденные и загадочные ужасы в пустыне.

По-видимому, Сен-Клэр не осмелился даже намекнуть своей внучке, в чем была эта совершенно неслыханная опасность, которой он подвергался в этой поездке. Инеса совершенно не подозревала обо всем том, что профессор Сен-Клэр поверил старому учителю в Оройе.

С тихой покорностью выслушала молодая девушка категорический отказ Фьельда. Она слегка надулась, как и следовало по женскому обычаю, когда не все совершается по их прихоти. Но не больше, чем было строго необходимо. В действительности же донна Инеса более, чем когда-либо, была намерена совершить всю экспедицию до конца. Она рассчитывала на то, что победит упорство Фьельда своим мужеством и неутомимостью в дороге, — а может быть, чуточку и на то обстоятельство, что слабость женщины иногда становится ее силой, особенно принимая во внимание уступчивость и заботливость Фьельда по отношению к ней и к Конче.

Возможно, что Фьельд в тайне не был совсем уверен в подчинении Инесы, но он во всяком случае надеялся привести ее к послушанию, пустив в ход последнее средство, то есть открыть ей истинное положение вещей, а также рассказав все, что он знал о судьбе ее дедушки.

Так проходили дни на длинном пути в 340 километров, спускающемся к первым судоходным притокам огромной системы Амазонки, являющейся главной жизненной артерией для всей Южной Америки.

Хотя и против своей собственной воли, но Фьельду пришлось сознаться, что донна Инеса — очень ценный спутник. Она знала каждую подробность этой дороги и, что еще лучше, она знала также всю эту страну, ее фауну, ее историю, как никто другой. И ее любовь к этой горной стране Монтанье выражалась в горячем поклонении ее природе.

Понемногу Фьельд учился узнавать эту обычно столь молчаливую и сдержанную девушку совсем с другой стороны. Ледяная сосулька Лимы растаяла без следа в этой жизни на вольном воздухе. Как далека она была от утонченной, разряженной куклы! Дедушка был ее учителем. Он взял ее на свое попечение с тех пор, как злая судьба отняла у нее родителей, и сам направил ее первые шаги в тот мир, где наука и любовь к природе шествуют бок о бок. В свободные часы и во время каникул он брал ее с собой в экскурсии и путешествия…

— Бросай твои книги! — говорил он ей в таких случаях. — Теперь мы будем читать историю, географию и естествознание на самой земле. Там найдем мы все книги жизни, раскрытые перед нашими глазами…

Через неделю экспедиция достигла Пуэрто-Бермудеса, где маленький, плоскодонный пароход ожидал пассажиров на реке Начитеа, одной из самых маленьких ветвей в могучем разветвлении Амазонки.

То не было совсем приятным путешествием, так как пароходы здесь очень малы, а остановки не представляют ничего заманчивого для избалованного туриста. Но все-таки эта поездка к большой реке, называемой по-индейски Укаяли, — в которую впадает Начитеа, и которая в свою очередь вливается в Амазонку, — изобилует своеобразными чудесами. Потому что Начитеа течет через местности, где крупнейшие индейские племена Южной Америки ведут жизнь тихую, уединенную и первобытную.

Инки не имеют ничего общего с этими племенами так же, как и ацтеки и тольтеки в Мексике не имеют ничего общего с индейцами девственных лесов Северной Америки. То было высокоразвитое племя, которое теперь совершенно вымерло. В течение одного столетия испанцам удалось уничтожить их всех до последнего. Немногие, которые избежали меча, плахи и орудий пытки, были замучены до смерти теми «божьими людьми»,[20] что в религиозном садизме наслаждались стойким и философским презрением к смерти, свойственным инкам.

Остановим же ненадолго наш взор на этих сынах Солнца, которые в анналах мировой истории пребывают в романтическом тумане, до сих пор еще не рассеянном наукой.

Откуда происходит этот загадочный народ, пришедший в Перу гораздо раньше, чем испанцы, и живший некогда на высоких плоскогорьях Анд, где он возделывал землю и строил памятники, до сих пор преисполняющие нас удивлением?

Науке приходится в этом вопросе идти ощупью в темноте. В течение многих лет одна теория за другой пытались выяснить происхождение инков. Некоторые думают, что они — автохтоны.[21] Другие приписывают им происхождение из разных стран, как, например, Египет, Сирия, Китай, Месопотамия, Япония, Карфаген, Ханаан; нашлись даже ученые, утверждавшие, что предки инков пришли из Норвегии.

Норвежцы, во всяком случае, не могут притязать на честь хотя бы отдаленного родства с этим гордым и благородным племенем. Хотя викинги и заходили далеко на своих открытых кораблях, но все-таки едва ли возможно, чтобы они могли забраться в горную страну Перу.

Более правдоподобно предположение, что инки происходят от азиатского источника. Их наружность, искусство и нравы указывают на близость к монгольскому типу. Их ткани, керамика, земледелие и религиозные обряды как и у древних мексиканцев, — очень часто напоминают о Китае.

Но, с другой стороны, египетская теория имеет многочисленных приверженцев по причине большого сходства некоторых черт у обоих народов. Так, например, пирамидальная форма их построек и бальзамирование умерших. Челны, употребляемые на озере Титикака, очень схожи с судами, изображенными на гробнице Рамзеса III.

Но, как здесь уже упоминалось, происхождение инков окутано мистическим и сказочным туманом, оно — тайна, о которой нашептывают лишь ветер на вершинах Анд, да волны Тихого океана.

Испанские завоеватели не принадлежали к людям, задумывающимся над загадками, они не были сознательными людьми. Их отвага, упорство, жестокость и самоуверенность были настолько же велики, насколько безгранично было их невежество.

Исключением из них являлся один одаренный человек, в котором смешалась кровь завоевателей с кровью побежденных, а именно, знаменитый летописец Гарсиласо де ла Вега.[22] Его мать была индианка из племени инков, а отец испанец. Этому человеку обязаны мы тем, что до сих пор сохранились кое-какие сведения об истории инков.

Читатель спросит, из каких архивов почерпал Гарсиласо де ла Вега свои материалы, потому что инки не знали ни иероглифов, ни какой-либо другой буквенной системы. И все же у них был своеобразный род книги.

В их архивах были собраны кипу — самая странная, необыкновенная литература, которую когда-либо видел мир. Она состояла из шнуров с узелками различных размеров и цветов. Эти шнуры и узелки составляли в совокупности мнемотехническую систему, которую опытные ученые могли изъяснить без затруднения. Эти разноцветные шнуры, в которых каждое составное волокно, каждый цвет, каждый узел имели соответствующее значение, и составляли литературу инков. То были словно страницы книги, и, переходя из поколения к поколению, они хранили богатое красками повествование о предках, об их деяниях и об их общественном строе.

Первый инка родился от солнца. Однажды, из своего сверкающего жилища, он заметил, что жители Андских гор обитают в своих пещерах скорее как дикие звери, нежели как люди. Тогда он послал сына и дочь к этим жалким созданиям. И эти двое инков научили дикие народы сажать маис и строить дома и города…

Так начинает Гарсиласо де ла Вега историю инков. Это сказание не особенно древнее. Так как Манко Капак,[23] первый царь инков, жил, по всей вероятности, в то же время, что и Святой Олаф.[24]

Все это и еще многое другое рассказала Инеса во время семидневного плавания по реке Укаяли. А тропическое солнце и тихо волнующаяся трава пампасов содействовали продолжению дороги между двумя этими человеческими душами, такими разными, но одинаково жаждавшими одиночества великих приключений.

И вот однажды пароход обогнул глинистую косу, и перед ними открылся город Икитос, смиренный и скромный, но бывший все же огромным клапаном, пульсирующим сердцем, отправляющим жизнетворящий поток через сердечные полости Южной Америки.

22. ИКИТОС

Индеец племени тоба, Паквай не был похож на сынов юга, любителей качаться в гамаке и курить вонючие сигареты.

Напротив, он обладал чрезвычайно деятельной натурой, не знающей никогда покоя. Он принадлежал к тому сорту людей, на которых рядовой обыватель смотрит с открытым презрением, но одновременно и с тайной завистью и удивлением.

Взрослый индеец в Монтанье является чем-то вроде божества. На него молится вся семья. Сам он ничего не делает и предоставляет жене всю хозяйственную работу. Разумеется, он, как и подобает благородному властелину, занимается немного охотой, заботится о своем оружии и собирает ядовитые растения для своих стрел. Но вся черная работа возложена на плечи женщины. При таких условиях мужчине необходимо иметь несколько жен: в то время, как одна жена родит ребенка, другая ведет хозяйство и собирает каучук.

Но Паквай понемногу отстал от этих прирожденных индейских вкусов. Он вел весьма деятельный образ жизни. Икитос, конечно, вовсе не был городом многочисленных развлечений. Это — один из тех своеобразных заново отстроенных городов, которые попадаются среди пустынных, диких местностей. Здесь назначили себе место встречи всевозможные расы земли. Здесь говорили на всех языках и упражняются во всех пороках.

Несмотря на свое уединенное положение, Икитос — очень оживленный узел путей между востоком и западом Южной Америки. Испанцы, американцы, англичане и немцы в течение многих лет протягивали свои жадные объятия к этому неотшлифованному алмазу. Этот оазис, лежащий в пустынной местности, где индейцы девственного леса целыми веками жили своей вольной жизнью, был когда-то во власти крокодилов и огромных удавов. Там, где когда-то пума подстерегала речную свинку, теперь стоит бар, где можно получить превкусный, отлично смешанный коктейль. А меленькие, грязные спекулянты и ростовщики, испанцы и евреи, лезут из кожи вон, чтобы ловко прикарманить трудовые денежки, заработанные в поте лица и краснокожими и людьми белой расы.

Но Паквай не поддерживал никаких знакомств, несмотря на то, что был известным человеком в Икитосе. Он чувствовал себя уже на службе у Фьельда и пользовался временем ожидания, чтобы ориентироваться как можно лучше. Из этого города предпринял Сен-Клэр свою последнюю экспедицию, и сюда же была прислана первая и последняя весть за все время его таинственного путешествия.

Паквай очень скоро встретился с индейцем Хуамото, судьба которого в общих чертах напоминала собственную судьбу Паквая и который, вследствие своего основательного знания языков и нравов индейцев Амазонки, был в Икитосе первым проводником, ценимым как учеными, так и охотниками, рискующими своей жизнью в этой опасной стране.

У обоих индейцев было о чем поговорить, а когда выяснилось, что они оба имели отношение к экспедиции Сен-Клэра, их знакомство выросло в неизменно верную дружбу.

Брат Кончи был невысокий индеец племени майуруна, с некрасивым, плоским лицом. Но его темные глаза были привлекательны и умны, а вся его осанка имела тот отпечаток благородства и гордости, который так часто встречается у людей его расы.

При других условиях Хуамото мог бы далеко пойти. У него был гений лингвиста, поймавшего в свои уши все неведомые речи, звучащие кругом него в девственных лесах. Были даже суеверные люди, утверждавшие, будто бы лингвистические познания маленького индейца простирались так далеко, что он без всякого труда мог разговаривать с зверями, обезьянами и тапирами и даже со змеями…

Оба достойных индейца сидели и ждали. Близ гавани стоял маленький трактир, где можно было получить так называемый chicha — род маисового пива, который легко скользил по хрупкому индейскому горлу, не волнуя головы.

Когда встречаются два индейца, вы не услышите обильных разговоров, если только «огненная вода» не развяжет языки. И эти два цивилизованных сына вечно темной загадки беседовали друг с другом почти без слов. Тихое «гм-гм», кивок головы, неуловимое движение век казались их единственными средствами общения, но дым их трубок свивался мирно и дружелюбно.

Хозяин, маленький, рябой и болтливый испанец, пытался по временам вызвать в своих гостях немного оживления. Но все его старания поддержать разговор неизменно претерпевали полное поражение. Тогда он посвятил себя своей ежедневной войне с мухами.

Впрочем, все знали старого Бенито в Икитосе и побаивались его. Его связи простирались до самой Лимы. И кое-кто даже утверждал, что Бенито не очень стеснялся в средствах, когда у его друзей появлялись враги, против которых, по условиям политики или экономики, надо было принять некоторые меры, не совсем приятного свойства.

Поэтому нельзя было сказать, чтобы он содействовал понижению процента смертности в Икитосе. Впрочем, в этом городе бывали смертные случаи и от других причин.

Маленький хозяин трактира был сегодня в очень нервном состоянии. Он только что получил телеграмму, доставившую ему немало неприятностей. Бенито не был ученым человеком. Он не был силен в чтении. И такие торжественные документы, как телеграммы, являлись для него очень трудной головоломкой.

После нескольких часов подробного изучения, для Бенито стало ясно, что речь идет о необходимости уничтожить чужестранного доктора, который должен приехать с пароходом из Пуэрто-Бермудеса, в сопровождении внучки профессора Сен-Клэра.

К чести сеньора Бенито следует сказать, что он вовсе не был в восторге от этого поручения. Но подпись Антонио Веласко показывала, что дело это вовсе не шуточное. Если Бенито не последует приказанию могущественного человека, это будет, вероятно, стоить жизни ему самому. Итак, у него не было выбора.

Но старый трактирщик был опечален. Не потому, чтобы он принимал так близко к сердцу какое-то убийство. Но даже профессиональный убийца становится с годами мягче. Теперь у него были жена и дети, он посещал обедню и вел себя как добрый католик. Бенито просто стал мещанином, а теперь от него требовали, чтобы он взялся за недоброе дело, которое по закону называется убийством и наказуемо очень строго.

Но от приказа было некуда уйти. Черный Антонио и его покровители были сильные люди и держали Бенито под ногтем, как блоху.

Бенито со вздохом отправился в свое «святая святых», чтобы осмотреть свой нож.

Паквай был знатоком людей. Он уже давно заметил, как нервно волнуется Бенито, разбирая полученную телеграмму. Бенито тотчас разорвал ее на мелкие клочки. Некоторые из них упали, разлетаясь у того самого стола, за которым сидел Паквай. Индеец собрал их и по воле случая нашел как раз имя отправителя. Это навело его на раздумье. А когда он ясно услышал звук ножа, который оттачивал Бенито, он наконец заговорил. Он нагнулся к своему товарищу и спросил его:

— Кто такой Антонио Веласко?

Брат Кончи уронил свою трубку с видом человека, наступившего на хвост ядовитой змеи. Но так как его испуганный взгляд не встретил никого в помещении трактира, он вздохнул с облегчением. Он приложил палец к губам, словно предостерегая.

Паквай задумчиво кивнул головой. Испуг Хуамото был для него достаточным ответом. Он невольно улыбнулся. Однажды, много лет тому назад, он так же слышал звук оттачиваемого ножа, да еще с прибавлением молитвы, но этот нож так и не исполнил никогда своего назначения. Бедный старый Бенито, как мог он думать, что в состоянии убить кого-нибудь…

Плоское лицо Хуамото стало почти оливково-зеленым. Он услышал свистящий звук точильного камня. Он прочел мысли Паквая на его умном лице и понял, что какое-то злое намерение скрывалось за монотонным, словно змеиным свистом.

Он осушил свою кружку…

Затем вдруг поднялся и стал смотреть на гавань.

— Что такое? — спросил Паквай.

— Сигнал дан, — ответил маленький индеец. — Пароход приближается.

Прежде чем он договорил эти слова, по широкой реке пронесся ревущий звук гудка.

Далекая сирена словно разбудила город от его «dolce far niente». Возгласы и громкие голоса послышались на улицах. Флаги взвились, и быстрые шаги зазвучали повсюду. Единственный в городе автомобиль «Форд» с торжественной торопливостью завернул за угол.

Точильный камень Бенито внезапно смолк.

23. ИНТЕРМЕЦЦО

Когда старый Бенито увидел Йунаса Фьельда на сходнях парохода, он сделался еще желтее, чем обыкновенно. А когда заметил бледное прелестное лицо донны Инесы, то с видом знатока прищелкнул языком.

Мало было в Икитосе людей, которые бы не знали профессора Сен-Клэра и его внучки. Больница, возвышающаяся в предместье над жалкими хижинами, была обязана своим возникновением именно профессору.

Постепенно перед Бенито выяснилось все положение. Белокурый гигант каким-то образом помешал планам Черного Антонио, имевшим отношение к прекрасной сеньорите из Лимы. Поэтому чужестранец должен был умереть.

Маленький трактирщик ощутил неприятную дрожь в спине: взгляд иностранного доктора, — без сомнения совершенно случайно, — устремился на него, подобно стальному клинку. Бенито почувствовал его, словно укол, нанесенный его решимости. Положим, большой и сильный человек так же смертен, как и маленький и слабый. Но было что-то незаурядное в этом светло-волосом исполине с ясным и проницательным взором. Он не был похож ни на одного из тех, с которыми Бенито приходилось сталкиваться в течение его долгой жизни. Надо быть смельчаком, чтобы отважиться пойти против этой горы мускулов с глазами кондора.

Старый убийца почувствовал внезапно какую-то слабость в руках. Нет, на этот раз пускай Антонио Веласко и не рассчитывает на него…

Но что это? Светлый индеец племени тоба, который в течение многих недель был постоянным гостем Бенито, обнимал большого человека и даже, кажется, плакал от радости. На душе у Бенито становилось все хуже и хуже. Нынче, в течение дня, он уже несколько раз поймал взгляд индейца-тоба, устремленный на него. Словно индеец подозревал что-то о содержании проклятой телеграммы.

Бенито невольно попятился назад и пробрался задним переулком домой, где он, сидя за стаканом национальной водки, попытался обдумать свое тяжелое положение. Вливши в себя около полулитра aquardiente, он несколько ободрился. Он закрыл свою лавку, и улегся на скамейке со сладкими мечтами о похождениях и деяниях своей молодости.

В тот же вечер в уютной комнате небольшой гостиницы Йунас Фьельд и Паквай сидели, склонясь над картами и бумагами.

— Удивительная история, сеньор, — сказал наконец Паквай. — Я помню слышанные мною еще в раннем детстве рассказы о бессмертных карликах. Но я не питал к ним доверия… Индейцы Пилькомайо пугают своих детей карликами. Но я никогда не встречал человека, который бы видел их. Старые мудрые люди моего племени связывают мысль об этих карликах с величайшею загадкою природы.

Йунас Фьельд кивнул головой и сказал:

— Давно известно, что в самой глубине Африки, в лесах, на деревьях живут карлики. Пигмеи являются неоспоримою действительностью естественной истории.

— Я слыхал о чем-то подобном, — сказал Паквай, — но я думал, что речь идет просто о недоразвитой расе, вроде наших чарантес. Они очень малы, ростом не выше павиана. Карлики же, о которых я говорю, те, которых индейские предания изображают людьми высокого разума, распространяющими вокруг себя ужас, — явление совершенно другого рода. Они умнее большинства обыкновенных людей. Они знают законы природы. Они являются чем-то вроде злых и жестоких полубогов.

— Это согласуется с заметками Сен-Клэра, — сказал Фьельд. — Я хочу, Паквай, разъяснить тебе тайну путешествия этого ученого. Его заметки очень коротки и написаны в то время, когда он уже был отмечен рукою смерти. Но нетрудно по ним восстановить основные черты… Насколько я понимаю, Сен-Клэр покинул этот город около двух лет тому назад, в сопровождении четырех человек. Они поехали вверх по реке Укаяли до небольшого ее притока Таничи, по которому они следовали до самого истока. В этом месте они покинули моторную лодку, которая, вероятно, еще лежит там, и отправились через скалистые отроги к так называемым Андам-Кономамас. До сих пор все шло отлично. Индейцы встречали их дружелюбно, но были необычайно мрачны и скупы на слова. Над ними словно тяготело неведомое проклятие.

— Но здесь Сен-Клэра стали преследовать несчастья. В течение четырнадцати дней трое из его спутников исчезли без следа. Ни одного столкновения, ни одного нападения. Они все пропадали ночью, один за другим, причем спутники ничего не слышали. Не было оснований предполагать, что они сбежали — все это были верные и преданные Сен-Клэру люди. Сен-Клэр понял, что он попал в опасные области, но не поддавался страху. Он крепко связал себя со своим последним верным спутником, так что ни один из них не мог быть похищен отдельно от другого таинственными врагами, окружающими их. Но все эти обстоятельства известны в Лиме. Несколько человек, собиравших каучук, жители маленькой деревни Меабуль, лежащей в самой середине девственного леса, встретили профессора и обещали передать дальше печальные вести, которые лишь много времени спустя дошли до Икитоса. Но Сен-Клэр продолжал свой путь. Несколько недель спустя он добрался уже до самых высоких скалистых отрогов Кономамасских Андов, вблизи истоков реки Ярарис. Путь становился все более трудным, и лес прерывался могущественными громадами скал и застывшей лавы. Эти застывшие потоки лавы находились у подножья потухшего вулкана. Сен-Клэр теперь знал, что приближается к цели, к той цели, о которой поведал ему умирающий индеец племени коло в больнице св. Марка в Лиме. Тут произошло его первое столкновение с бессмертными карликами.

Паквай, который с величайшим вниманием слушал этот рассказ, опустил вдруг предостерегающую руку на плечо Фьельда.

— Кто-то стоит там и подслушивает, — прошептал он и указал на открытое окно, выходившее на широкую лоджию, окружавшую дом.

Фьельд спокойно продолжал свое повествование, придав своему голосу тон рассказчика маловероятной выдумки, и сделал знак Пакваю. Тоба тотчас понял своего господина. Он соскользнул со своего стула и бесшумно подкрался к окну… Вдруг он с быстротой молнии спрыгнул в лоджию и схватил что-то. Раздался крик. Фигура, прятавшаяся налево от окна, была втащена в свет комнаты.

Фьельд вскочил с возгласом удивления и невольно вынул руку, заложенную было в правый карман.

Вместо коварного убийцы в окне стояла Инеса Сен-Клэр. Девушка сменила свой верховой костюм на широкое платье белой фланели. Она стояла, дрожащая, выделяясь на темном отверстии окна, подобно старинной картине большого мастера. Паквай тотчас освободил ее от своего железного захвата и спрятал свой нож.

Наступила минута молчания

Молодая девушка, по-видимому, дрожала не от страха и даже не от стыда за свое подслушивание.

— Не хотите ли подойти поближе, сеньорита? — сказал Фьельд. Вечерний воздух очень свеж. Может быть, вы предпочтете войти в комнату через дверь?

Слабый оттенок упрека в голосе норвежца вывел ее из оцепенения. Она прыгнула через подоконник и подошла к Фьельду.

— Вы рассердились на меня, — сказала она взволнованно. — Я подслушивала, и теперь вы уверены, что я — низкая и гадкая женщина. Думайте, что хотите, доктор. Я гуляла в саду там внизу и вдруг услышала имя человека, которого люблю больше всего на свете… Это была единственная для меня возможность наконец добиться сведений, которые вы так тщательно от меня скрываете. Нет, доктор Фьельд, мне нисколько не стыдно! А теперь выслушайте меня, доктор Фьельд, ведь вы всегда были для меня добрым другом. Расскажите мне все! Вы говорили о заметках Сен-Клэра… И вы, быть может, знаете о его судьбе больше, чем кто-либо другой. Вы, вероятно, думаете, что я обыкновенная слабая женщина, и хотите пощадить меня. О, расскажите же мне все, расскажите! Скажите, жив ли дедушка? Каким образом вы получили его дневник? Не забывайте, что я его единственная наследница. Дневник принадлежит мне.

Фьельд побледнел. Он осторожно отвел руку, которую Инеса положила ему на плечо, и поднялся со своего стула.

— Милая мадемуазель Сен-Клэр! — сказал он. — Я все время намеревался сообщить вам все, что знаю о вашем дедушке. Но в Лиме я узнал многое, что заставило меня молчать до сего дня. Видите ли вы этого человека? Это мой друг Паквай. Раймон Сен-Клэр умер у него на руках приблизительно шесть месяцев тому назад. И умер как герой. И последнее слово на его устах было ваше имя…

Раздался крик, подобный крику раненой птицы, и Инеса закрыла свое лицо руками. Фьельд подвинулся к ней…

Это движение спасло, вероятно, ему жизнь. Длинный, тонкий нож с жужжанием пронесся по комнате. Он полоснул руку доктора и воткнулся в его плечо.

На веранде послышались быстрые шаги убегавшего человека.

Паквай подбежал к своему господину. Но Фьельд уже вытаскивал нож из раны.

— Хороший удар, — пробормотал он, — но неудачный. Позови Кида Карсона. У него находится дорожная аптека с перевязочными средствами.

Паквай ринулся вон из комнаты. Фьельд с интересом рассматривал нож, меж тем как из раны медленно струилась кровь.

Инеса подошла к нему. Она, очевидно, хотела чем-нибудь помочь раненому… Но все эти волнения оказались ей не по силам, и она упала без сознания на руки Фьельда.

24. СЛАБОСТЬ

— Это я виноват, — говорил в один из следующих дней Паквай, сидя у изголовья раненого Фьельда. — Я должен был предостеречь тебя против старого Бенито. Я заметил случайно подпись на полученной им телеграмме, и эта подпись возбудила мое подозрение, но я совсем забыл об этом, когда увидел тебя.

Фьельд улыбнулся.

— Одним ударом ножа больше или меньше, — это ничего не меняет в деле. Но этот испанец не забыл своего старого искусства в бросании ножа. Если бы сеньорите Инесе не сделалось дурно при известии о смерти дедушки, то я непременно получил бы удар прямо в сердце. Теперь мне надо запастись терпением на целую неделю. Но вы должны следить за Бенито, чтобы он не причинил нам еще больше неприятностей.

— Об этом я уже позаботился, — сказал спокойно Паквай.

— Как так?

— Судьба сама взялась за это дело. Бенито упал сегодня утром с пароходного мостика и утонул. Кид Карсон, который стоял возле, сделал все возможное, чтобы спасти его, но течение было так сильно, а может быть, и какой-нибудь крокодил…

— Все это весьма невероятно. А случилось, вероятно, то, что Кид Карсон просто-напросто сбросил его с мостика.

— Этого никто не видел. Но есть достаточно свидетелей, которые могут подтвердить, что Кид Карсон делал чудеса, чтобы спасти Бенито. Так что, если уж кому-нибудь следует получить медаль за спасенье…

Фьельд вздохнул.

— Вы должны немного следить за Карсоном. Он иногда проявляет чересчур большое усердие.

Паквай пожал плечами:

— Бенито был человек опасный, сеньор. Он получил то, что заслужил. Многие жители Икитоса вздохнут теперь с облегчением. Пока он был жив, нам было почти невозможно приступить к подготовке экспедиции. Ты помнишь ту большую плоскодонную моторную лодку, которую мы пытались нанять или купить. Мы не могли добиться от хозяина ее ничего определенного. У него всегда находились какие-то отговорки. Дело было в том, что Бенито, действуя по приказанию Антонио, угрожал хозяину лодки. А теперь лодка наша, как только мы пожелаем. Итак, у нас нет оснований жаловаться, что Бенито превратился в пищу для крокодилов… У меня есть еще одна новость. Подруга сеньориты Инесы, Конча, прибудет сюда через несколько дней с пароходом из Пуэрто-Бермудеса.

— Уже?

— Сеньорита Инеса не помнит себя от радости, господин. Она говорит, что ты обещал взять ее в экспедицию в случае, если Конча сможет сопровождать ее.

— Да, я обещал, так как заранее был уверен, что Конча не может выздороветь за такое короткое время. Ты ведь сам понимаешь, Паквай, что было бы бессмысленно, даже безумно, взять с собою донну Инесу.

— Наверно не могу сказать, — задумчиво отвечал Паквай. — Подобного рода женщины часто приносят счастье. Вспомни только о донне Франческе.

Чуть заметный румянец разлился по лицу Фьельда, но он ничего не сказал.

— Дочь Ферио постоянно говорит о тебе, когда я посещаю ее. Она может целыми часами сидеть у горящего камина и вспоминать о минувших днях. Помнишь, Паквай, — говорила она мне, — помнишь, как он тогда убил гаучасо Пастеро одним ударом кулака… Еще бы не помнить! Паквай помнит все!

— Она была удивительная женщина, — пробормотал Фьельд и повернулся к стенке. — Других таких не встретишь в больших городах. Чтобы найти таких, надо уйти в пустыню, далеко от джаз-бандов, граммофонов и модных магазинов… Но что касается теперешнего, Паквай, — после того, что мы знаем об этой экспедиции, мы не можем взять на свою ответственность донну Инесу.

— Опасности существуют повсюду, — сказал индеец. — Пароход в Европу отходит только через три недели, а мы должны, как ты сам решил, двинуться в путь через несколько дней.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что сеньорита Сен-Клэр будет предоставлена своим врагам. Я говорил об этом с Хуамото. Он говорит, что побитый перуанец никогда не сдается. Черный Антонио будет преследовать девушку, подобно разгневанной пчеле. Он, несомненно, приедет с тем же пароходом, что и Конча, вот увидишь! Кроме того…

Паквай вдруг остановился, слегка смущенный.

— Ну, пожалуйста, выбалтывай! — воскликнул Фьельд. — Что там еще кроме?

— Да, господин, — продолжал индеец, — в жилах донны Инесы течет немало перуанской крови. Она упряма. Убедить ее не так-то легко. Она, по-видимому, смотрит на свое участие в поездке, как на нечто, давно решенное и неоспоримое теперь, когда она уверена в прибытии Кончи. Это указание самой судьбы, — твердит она, — что ты задержался с отъездом, а Конча выздоровела так скоро. Она все эти дни только и делает, что подготовляется к дороге и приводит в порядок моторную лодку. Сегодня она заказала новый бак для керосина.

Фьельд поднялся на постели скорее, чем это было для него полезно.

— Эта проклятая рана все еще мешает мне. Не то я бы заставил послушать ее другую музыку. Я не люблю, когда женщины вмешиваются в мои дела. Но я поговорю серьезно с этой молодой сеньорой.

Возможность эта весьма скоро представилась раненому, так как в ту же минуту послышался слабый стук в дверь, и Инеса вошла в комнату. Она осторожно подвигалась на цыпочках и имела весьма озабоченный вид.

Фьельд невольно улыбнулся:

— Пожалуйста, не трудитесь ходить так тихо из-за меня — я не люблю, чтобы со мной обращались, как с больным. Одна лишняя рана ничего не меняет в устройстве моего тела. Через три дня я уезжаю.

Инеса захлопала в ладоши.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула она. — Пребывание в этом Икитосе становится невыносимо. Как чудесно будет снова ехать по реке!

Фьельд про себя ругнул ее, а вслух сказал:

— Итак, вы окончательно уверены, что едете с нами?

— Разумеется. Вы же сами дали мне слово. Если Конча выздоровеет… Не правда ли?

— Да, но все это приводит меня в отчаяние. Я не могу взять на себя ответственности…

— Вы не должны так много говорить, — сказала Инеса и положила маленькую руку на его рот. — Я знаю, что это вам вредно. А до вашего выздоровления я считаю себя вашим секретарем и сделала кое-какие приготовления…

— Я уже слышал.

— Вам нечего бояться, что я наделаю глупостей… Я понимаю свое дело.

Фьельд тихо рассмеялся.

— Да, да, теперь вы одерживаете верх, сеньорита Инеса. Я лежу в постели и не смею сорвать своих повязок. Но через два дня эта дудка заиграет другую песенку… Если вы, несмотря на все, отправляетесь с нами, то я требую, чтобы вы не вмешивались в мои дела. Дисциплина и еще раз дисциплина.

Смущенная девушка опустила голову.

— Я всегда имела это в виду. Я знаю свои обязанности.

Она повернулась и тихо вышла из комнаты.

Фьельд смущенно посмотрел ей вслед.

— Лихорадка от раны, должно быть, еще не совсем прошла, Паквай, сказал он. — Мне что-то очень жарко. Давай-ка измерим температуру.

— Странная женщина! — прошептал индеец, ставя больному градусник.

Норвежский доктор, по-видимому, хотел что-то возразить на последнее замечание Паквая, но трудно вообще что-нибудь говорить, когда лежишь с градусником во рту. Итак, при этих обстоятельствах никто не имел возможности узнать мнения Фьельда о странной женщине.

Термометр показывал 37,8, и, значит, дело обстояло не так уж плохо. Затем сосчитали пульс. Сердце работало немного слишком скоро. Врач-испанец, посетивший на следующий день своего норвежского коллегу, был не очень-то им доволен.

Йунас Фьельд также не был доволен. Он плохо спал эту ночь. Он сердился на свое собственное добродушие. Чувство слабости перед двумя большими и серьезными женскими глазами было его давнишним недостатком.

25. ВВЕРХ ПО РЕКЕ

Четверо суток пыхтела большая и неудобная моторная лодка, несущая экспедицию Фьельда вверх по реке Мараньон мимо маленького городка Наута, где второй из главных истоков Амазонки присоединяет свое водное богатство к могучей матери-реке.

Лодка была старая и сильно подержанная, но мотор только что вышел из мастерских Болиндера и был достаточно силен и прочен. Но за спокойный ход похвалить было его нельзя.

Рубка была теперь превращена в пассажирскую каюту и, под наблюдением Инесы, вымыта и вычищена всеми дезинфекционными жидкостями, какие только нашлись в Икитосе. Она все-таки пренеприятно пахла рыбой и разной гнилью. Но жара была такая нестерпимая, что никто не испытывал особенной охоты сойти под палубу, где было еще жарче от топки мотора.

Все же керосин во многих отношениях является отличным топливом. Он держит в отдалении москитов. И поэтому пассажиры моторной лодки имели возможность тихо и мирно лежать в своих гамаках, протянутых на палубе.

Инесе и Конче было предоставлено переднее помещение. Оно, по-видимому, служило некогда «каютой капитана» и, несмотря на свои скромные размеры, было все же самым комфортабельным в лодке.

Обязанности каждого были точно определены. Хуамото, знавший каждый участок фарватера, был лоцманом. Кид Карсон заботился о машине и о кухне. Паквай стоял у руля. Фьельд и Конча, в качестве выздоравливающих, лежали почти все время в своих гамаках, чтобы поскорее набраться сил для предстоящих испытаний. Инеса заведовала провиантом.

Удалившись от последних признаков цивилизации, молодая барышня из Лимы переменилась окончательно. В Икитосе парикмахер с жалобными причитаниями избавил ее от прекрасных пепельно-золотистых волос. Она опять надела мужской костюм, который носила без обычного в таких случаях кокетства. Все части костюма были старые, сильно поношенные, вплоть до тяжелых грубых сапог, в которых ее ноги чувствовали себя отлично. Фьельд замечал не без известного удовольствия, что Инеса отдавала себе точный отчет в предстоящих трудностях. Но то, что доставляло ему особенную радость, было ее простое и спокойное обращение с мужчинами. Она всегда принимала живое участие в их разговорах и подбодряла их всевозможными выходками. В тихие звездные ночи она играла на мандолине и аккомпанировала Киду Карсону, поднимавшему ужасающий вой, который засел в его глотке еще с тех времен, когда он пел куплеты и плясал чечетку в кафе-шантане. Но тоска по умершему деду все еще лежала темной тенью в огромных прекрасных глазах, несмотря на то, что Инеса видимо боролась сама с собой, чтобы скрыть свое горе от посторонних взглядов.

От времени до времени она отводила Паквая в сторону и просила его рассказать еще и еще о малейших подробностях его встречи с профессором. И Паквай начинал своим глубоким мягким голосом повествование о смерти мудрого человека далеко, далеко, в пустынных степях аргентинской сельвы.

И тогда случалось, что Инеса спрашивала:

— Но как случилось, что дедушка попал так далеко на восток?

И Паквай неизменно отвечал:

— Он ведь был старик. Сил у него не хватило, чтобы пойти через высокие плоскогорья. Он стремился вниз. Может быть, он шел, как слепой, ощупью. Может быть, он пытался убежать от того, кто хотел отнять у него жизнь. Я не знаю, сеньорита. Вероятно, он надеялся встретить дружелюбно настроенных индейцев или же наткнуться на какую-нибудь пограничную экспедицию. Он не успел сказать об этом. Еще ведь надо было так много сказать прежде, чем жизнь покинет его. Когда я встретил его, тело его уже умерло, одна только воля еще жила.

После таких бесед Инеса могла долго просидеть на месте, погруженная в глубокую задумчивость.

Но река Амазонка богата разнообразием. В медленно текущих струях творится незатихающая жизнь. В самых больших глубинах движется пираруку, величайшая рыба в мире. Индейцы боятся ее зубов, но любят ее мясо.

Однажды Пакваю попалось на огромный крючок удочки одно из этих чудовищ, и мотору пришлось остановиться на несколько часов, пока удалось втащить на палубу этого кровожадного водного хищника. В нем было около четырех метров длины. Зато и задали же пир в этот день! Не только для людей, но и для других пираруку в реке, которым бросили остатки их земляка. Даже крокодилы на берегу оживились от удовольствия, увидев недостойный конец, которому подвергся их подводный враг. А электрические угри раздулись и наполнились опасным электрическим зарядом, наслаждаясь остатками, падавшими к ним вниз на дно реки.

От берега отделился большой челн на веслах и приблизился к моторной лодке. В челне сидели трое индейцев. Сперва они держались в отдалении, но, когда Хуамото заговорил с ними на их собственном наречии, они перестали бояться, а когда им подарили кусок рыбы, они подняли благодарный вой и поспешили к берегу. Впрочем, им необходимо было сделать этот подарок, так как жирное, светло-красное мясо портится с молниеносной быстротой в этой неистовой жаре.

Вскоре после этого появилось еще несколько челнов с людьми. Они медленно плыли навстречу моторной лодке, меж тем как звук национального барабана беспрерывно раздавался между деревьями на берегу.

— Это индейцы племени конибос, — сказал Хуамото. — Некоторые думают, что они являются дикою ветвью племени инков. Они хорошие рыболовы и охотники и очень дружелюбны к белым.

— Но разве между ними нет также и людоедов? — спросила Инеса.

Хуамото пожал плечами:

— У каждого племени свои обычаи, — сказал он дипломатично. — Они, собственно, не каннибалы. Но многие из них верят, что унаследуют ум и силу того человека, которого они пожирают… И поэтому иногда случается… Но все же они далеки от индейцев племени гуачинайрис, которые живут по реке Мадре де Диос. Те ходят совершенно голыми и раскрашиваются в красный и черный цвет. Они воруют женщин у других племен и пожирают их, когда им становится скучно… Это нехорошо с их стороны.

Кид Карсон разразился хохотом.

— Эти господа не особенно галантны, — сказал он. — Но мысль недурна.

— Ну, ну, Карсон, — предостерегающим тоном сказала Инеса. — Не будьте так кровожадны. Съесть целую женщину — это может повредить здоровью такого большого и сильного человека, как вы. Ведь вы тогда станете слабым и женственным. Это было бы не к лицу для боксера.

Кид Карсон снова засмеялся.

— Вы правы, сеньорита, — сказал он. — Я должен держаться укрепляющей пищи.

— Поспешим-ка лучше дальше, — приказал Фьельд из своего гамака, иначе мы навяжем себе на шею все племя.

Через мгновенье мотор заработал во внутренности лодки, и пассажиры двинулись дальше, приветствуя знаками любопытных людоедов.

Фьельд спустился из своего гамака и подошел на корме к маленькому индейцу племени майуруна.

— Итак, ты думаешь, что эти индейцы-конибос являются дикою ветвью племени инков?

— Так говорят, господин.

— Значит, в этой местности должно было сохраниться кое-что от культуры инков?

— Едва ли. Кое-что в нравах немного напоминает инков. Правильнее будет сказать, что конибос — потомки тех рабов, которыми владели инки.

— Возможно ли, чтобы здесь еще жили люди, в жилах которых текла бы старинная кровь инков?

— Говорят так много, господин! Я знаю, что индейцы-конибос пребывают в вечном страхе перед неизвестным племенем, обитающим внутри страны… Может быть, это потомки прежнего владетельного рода.

— Где же обитает это племя?

— В горах Кономамас, господин.

— Туда мы и должны направиться. Там нашел свою смерть профессор Сен-Клэр.

— Да.

— Итак, ты думаешь, что там в Андах-Кономамас, живут потомки старинного племени инков?

— Так думал профессор Сен-Клэр. И он говорил со мною об этом перед тем, как туда уехать.

— Ты находишь, что путешествие будет опасным?

— Да, господин.

— И все-таки ты едешь с нами?

Индеец меланхолически улыбнулся.

— Смерть среди друзей не страшна. Есть кое-что и похуже.

— Что же это, Хуамото?

— Страх, господин. Необъяснимый ужас.

26. СИНЕЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

Река Таничи — одна из самых мелких в системе Амазонки. Ручьи, питающие верховья этой реки, сбегают с небольшой горной цепи, возвышающейся на несколько тысяч футов выше Монтаньи. Но немного найдется людей, которые побывали бы здесь у ее истоков. Таничи окутана таинственным покровом. Свое имя она получила от индейцев, и оно означает «Мертвая река».

Воды Таничи темнее вод Укаяли, и ее берега безотраднее, чем берега других рек. Может быть, вследствие этого она и получила свое мрачное имя!

Но Хуамото рассказал Фьельду, что над Мертвой рекой тяготеет проклятие. Те, которые решались проникнуть против ее течения, редко возвращались. Лесные жители взирали с содроганием на верховья этой реки, лежащие в неисследованной местности.

Дни проходили.

Участники экспедиции были всецело поглощены работой. Часто лодка ударялась о дно реки, но это плоскодонное судно обладало удивительной способностью преодолевать все препятствия. Наконец, пришлось осторожно продвигаться вперед метр за метром. Нервы у всех были напряжены, на борту царило молчание. Не раздавались больше звуки мандолины, и веселые песенки Кида Карсона замерли сами собой.

К Фьельду вернулась способность действовать. Его рана почти зажила, и, по-видимому, суровость и мрачность Мертвой реки действовала на него ободряющим образом. Он смотрел за тем, чтобы ничьи руки не остались праздными, и старался развеселить команду судна, которая, казалось, находилась под гнетом уныния этой страны и проклятия темных вод.

После трех дней плавания вверх по реке Таничи, они достигли места, казавшегося совершенно не судоходным.

Было ясное и тихое утро. Ночью выпал обильный дождь, но теперь на небе не было видно ни облачка. Зеленые кусты обрамляли берега, более свежие, чем когда-либо, и вся роскошная природа цвела и благоухала после ночного ливня.

Судно двигалось вперед с большими паузами. Паквай стоял на баке и работал лотом, меж тем как Фьельд взялся за руль.

— Должно быть, здесь, — пробормотал норвежец. — Сен-Клэр пишет: «Мы оставляем моторную лодку в своеобразном углублении, налево от водоворотов течения. Это целая гавань, словно сделанная человеческими руками».

— Три метра, — крикнул Паквай. — Здесь становится глубоко.

Фьельд теперь правил к берегу, где обезьяны на деревьях подняли отчаянную возню. Великолепие тропической природы раскрывалось перед путниками. А выше, над густым кустарником берега, девственный лес, казалось, вооружился против всяких попыток сближения.

— Мы трогаем дно, — громко предостерег Паквай.

Тут Фьельд резким движением повернул руль; лодка обогнула небольшую косу и вслед за этим скоро очутилась в широком бассейне. Послышался гул удивления. Они увидели белый закругленный песчаный берег, почти лишенный растительности. Ни одного куста, но в отдалении, словно часовые, качались несколько высоких пальм.

— Там стоит какое-то судно! — воскликнула Инеса. — Там направо, высоко, на самом берегу. Это, наверное, дедушкино.

И правда. Прямо под самой маленькой из пальм виднелась кормовая часть лодки из красного дерева. Вся картина словно не имела ничего общего с первобытным лесом. На всем лежал какой-то отпечаток чистоты и аккуратности, и, если бы не пальмы, то можно было бы вообразить себя в маленькой уютной гавани в фиорде норвежского Вестланда. Но весь пейзаж казался безжизненной, глянцевой олеографией. Природа, казалось, оцепенела. Не было слышно криков диких обезьян, не было видно порхания диких голубей. Колибри не перелетали меж упругих лиан. И крокодилы не лежали на песке и не грелись на солнце.

Медленно подплыло неуклюжее судно к берегу. К своему удивлению, Фьельд заметил в самой глубине залива естественный, а может быть, и искусственный канал, образующий род гавани. Лодка красного дерева, вероятно, шла тем же путем, так как до сих пор еще был виден след ее киля на покатом берегу, и здесь же валялось несколько больших круглых бревен, которые послужили для переноски судна под пальму.

Несколько минут спустя моторная лодка Фьельда была крепко привязана в своеобразной гавани.

— Здесь не достает только нескольких кранов и пакгаузов, а то бы было совсем как в Новом Орлеане, — сказал, смеясь, Кид Карсон и выпрыгнул на землю.

Но смех его прозвучал не совсем искренно. Что-то было странное и таинственное в этом зрелище. Жуткая и опасная тишина словно выжидала чего-то, от чего мужчины стали осматриваться слишком быстро и часто и поминутно хватались за оружие.

Внезапно Кид Карсон вздрогнул.

— Что там такое? — спросил с нетерпением Фьельд и поднял голову от своей работы — он был занят привязыванием лодки.

— Мне кажется, что я вижу пару глаз, — сказал, заикаясь, негр. — Там наверху, под моторною лодкою.

— В таком случае пойди и посмотри, — промолвил Фьельд, продолжая забивать сваи в песок.

Но, по-видимому, у негра не было особой охоты исследовать дальше это явление.

— Я, наверно, ошибся, — сказал он и принялся помогать Фьельду.

— Что-то двигается там, наверху! — закричала Конча.

— Вы, кажется, все одержимы дьяволом! — воскликнул Фьельд с раздражением. — У нас нет времени выслушивать бабьи крики.

Он хотел продолжать, но его взгляд вдруг встретился с большими серьезными глазами Инесы Сен-Клэр.

— Я пойду наверх и посмотрю, что там такое, — сказала она и, заложив руки в карманы, медленно пошла по направлению к моторной лодке.

Фьельд одумался. Он побежал за ней и положил руку на ее плечо.

— Я сам сделаю это, — сказал он. — Лучше будет, если вы присмотрите за завтраком.

И, не ожидая ответа, он быстро пошел к пальме наверх, где, по мнению Карсона и Кончи, находилось что-то странное. Паквай спокойно следовал за ним, а Хуамото полез в лодку, чтобы прихватить свое охотничье ружье… Это могло оказаться пумой или удавом.

Но ни пумы, ни ягуара не было.

Это был просто старый орел-стервятник, взобравшийся на моторную лодку. У него был такой жалкий вид, словно он умирал от голода. С гневным криком он попытался подняться, но это удалось ему только с большим трудом.

— Что это значит? — сказал Фьельд, глядя вслед старой птице, которая теперь взлетела выше пальмы.

— Значение только одно, господин.

Фьельд кивнул головой. Затем он прыгнул в моторную лодку. Она была совсем не тронута и находилась, по-видимому, в отличном порядке. Но дверь в палубную каюту была замкнута висячим замком, а края ее имели такой вид, словно были обработаны каким-то твердым инструментом.

— Орел-стервятник не годится для кражи со взломом, — сказал Фьельд и открыл замок при помощи ножа.

Он распахнул дверь.

Страшное зрелище предстало перед ним.

На полу каюты лежали бок-о-бок четыре человеческих фигуры. Их глаза были пристально устремлены в потолок. Выражение у всех было одно и то же невыразимого ужаса.

— Что думаешь ты об этом, Паквай?

— Я начинаю кое-что понимать, — ответил индеец.

Фьельд нагнулся над трупами. Они были страшно худы, но не разложились.

— Они набальзамированы, — сказал он. — Позови Хуамото, но не пускай никого другого.

— Знаешь ли ты этих людей? — спросил Фьельд, когда появился индеец-майуруна.

Хуамото в свою очередь нагнулся над трупами.

— Да, — сказал он с волнением. — Это спутники Сен-Клэра. Они были моими друзьями.

— Посмотри, — сказал Паквай с омерзением и показал на шеи трупов, где виднелась широкая полоса с глубокими синими краями.

Фьельд кивнул головой.

— Я уже видел. Все совпадает. Итак, это — синее ожерелье, о котором говорил профессор Сен-Клэр. Нам придется иметь дело с опасными людьми. Теперь нельзя терять времени. Женщин надо послать с лодкою обратно. Ты, Хуамото, должен проводить их в Икитос. Паквай останется со мною. Еще не известно, не будем ли мы в один прекрасный день обработаны таким же образом. Набальзамированы и украшены синим ожерельем…

27. ПРОЩАНИЕ

Завтрак был невеселый, несмотря на то, что Инеса и Конча проявили все свои таланты, чтобы отпраздновать как можно торжественнее этот первый пир на берегу. Тут были ветчина с яйцами, копченая лососина и сардины, поджаренный сладкий картофель и маисовые лепешки, аллигаторские груши, мармелад и мед, и еще множество превкусных герметически закупоренных консервов. В защиту от солнца был натянут большой парус, а еда была подана на разостланной скатерти, красиво выделявшейся своей белизной на зеленой траве.

Кофе распространял восхитительный аромат. Все вместе напоминало о семейном пикнике на моторной лодке.

Но хотя боксер-негр и старался изо всех сил развеселить общество своими остротами и песенками, все же ему не удалось ни в ком вызвать беззаботный смех. И достойный Кид Карсон становился понемногу все молчаливее и задумчивее, не находя внимательных слушателей.

Старый стервятник, усевшийся высоко на скале, испускал от времени до времени пронзительные крики, и это далеко не способствовало улучшению настроения.

Когда завтрак кончился, Фьельд встал и пошел к лодке вместе с Инесой.

— Мне надо поговорить с вами, — сказал он, раскуривая свою трубку.

— Я уже знаю, — ответила она. — Вы сделали какое-то открытие и открытие неприятное…

— Возможно, — сказал он немного сухо. — Я никогда не ожидал, что эта экспедиция будет особенно приятною, но я — совсем другое дело. Я тренирован в таких делах. Опасности и испытания всегда влекли меня. Мне необходимо довести до конца предпринятое исследование. Покамест оно оплачено ценою жизни Раймона Сен-Клэра и его спутников, и, насколько я понимаю, наши шансы тоже невелики. Но меня всегда и во всем сопровождала до сих пор известная удача. И вообще для нас, врачей, обстоятельства всегда представляются несколько иными. Мы находимся, если так можно сказать, в дружеских отношениях со смертью. Ваш дедушка поступил таким же образом. Он отважно переступил через порог смерти, чтобы бросить взгляд в самое бессмертие. Вы знаете, что он оставил после себя дневник с несколькими краткими путевыми заметками. Содержание его невелико, но все же он открывает новые широкие горизонты. Я намереваюсь довершить его открытие. Но так как я сомневаюсь в своем успехе, то я и хочу поручить вам обнародовать записки Сен-Клэра. Вы должны сейчас же вернуться в Икитос на нашей моторной лодке. Хуамото, Конча и Карсон отправятся с вами и будут охранять вас до прибытия парохода из Пармы. Вы поедете прямо в Париж и передадите в Сорбонну интересные документы Сен-Клэра.

В течение этого длинного объяснения Инеса несколько раз выказывала признаки нетерпения.

— Скажите мне, доктор Фьельд, — сказала она холодно, — вы с предвзятым намерением изменяете своему слову? Или же вы увидели только что в лодке что-то, что делает для вас мое присутствие затруднительным и нежелательным?

— Да.

— Там наверху, в моторной лодке?

Фьельд кивнул головой.

— Угроза или предостережение?

— Вы можете называть это, как вам угодно. Я увидел свидетельство того, что создания, которых мы преследуем, господствуют над силами, которым обыкновенные люди сопротивляться не могут.

— Я так же мало дорожу жизнью, как и вы, — сказала пылко девушка. — В Париже я буду зависеть от родственников, которых я не знаю. Я буду там задыхаться. Здесь у меня, по крайней мере, есть свобода и жизнь в общении с природою, которую я люблю.

— Вы сами не знаете, о чем говорите, — сказал Фьельд, и теплые ноты зазвучали в его голосе. — И, кроме того, я должен вам сообщить новость, которая, может быть, заставит вас переменить ваше решение: Мартинес и его сын украли состояние, скопленное профессором Сен-Клэром за долгие годы труда и предназначенное для вашего образования. То, что ваш дедушка будто бы занимался биржевыми спекуляциями, не что иное, как наглая ложь. Это сам Мартинес проиграл ваше состояние на Парижской бирже.

— Что вы говорите? — спросила Инеса изумленно. — Этот старый, почтенный адвокат, давнишний друг моего дедушки!

— Именно. Между прочим, это он насадил нам на шею Антонио Веласко.

— Но каким образом сумею я доказать все это?

— Нет ничего легче. Вместе с заметками, переданными Пакваю вашим дедушкою, находилось также завещание с точным перечислением его имущества в тот момент, когда он покидал Лиму. Итак, сеньорита, на вас возложена немалая задача. И теперь в Париже приближается весна. Когда вы туда приедете, на Елисейских полях будут уже распускаться почки каштановых деревьев. Здесь — смерть подстерегает вашу прекрасную юность. Там же трепещет жизнь.

Молодая девушка смущенно смотрела на большого, серьезного человека, стоявшего перед ней.

— Это много новостей для одного раза. Но почему вы не рассказали мне всего этого раньше?

— События мешали мне. И, кроме того, я не мог сопротивляться страстной жажде к приключениям, которую я читал в ваших глазах. У меня было такое чувство, словно эта жажда в родстве с моею собственною… Но это стремление часто бывает опасным для женщины.

Инеса схватила руку Фьельда. Она смотрела на него снизу вверх, и ее огромные глаза сияли:

— Я последнее время часто думала о том, что вы сами и есть мое приключение, — сказала она нежно. — Я последовала за вами. Отошлите других обратно с дневником и завещанием. Здесь некогда стоял мой дедушка: старый, седой, изможденный. Но разве он задумался хотя бы на миг, или почувствовал страх? Нет, доктор, он пошел туда, куда манило его приключение удивительное приключение научного открытия… Его кровь течет в моих жилах. И, когда я следую за вами, я следую за ним.

Фьельд отвернулся, чтобы скрыть свое волнение. Пылкие, страстные речи девушки произвели на него глубокое впечатление. С уст его готовы были сорваться жесткие, расхолаживающие слова. Его обязанностью было быть стойким и не допустить гибели этой прекрасной юности среди загадочных ужасов, скрывающихся на вершине этих гор. Но он не был в состоянии потушить сияние этих глаз грубым возражением…

— Подумайте о Конче, — сказал он, вздыхая. — Вы в некоторой степени ответственны за ее жизнь.

— Конча не поедет с нами, — сказала она быстро. — Отправьте ее с Хуамото в Икитос. Но почему вы отворачиваетесь от меня?.. Посмотрите на меня: никогда вы не услышите от меня ни одной жалобы! Я сильнее и ловчее, чем вы думаете. Я могу быть вам очень полезною. Я знаю девственный лес с самого моего детства. Я говорю на местном языке лучше, чем многие. Спросите моего учителя Хуамото.

С возгласом, скорее похожим на стон, Фьельд повернулся к девушке.

— Ну, во имя вашего дедушки, — сказал он и опустил руку на ее плечо. — Отправляйтесь с нами! Но не благодарите меня. Вы когда-нибудь проклянете мою сегодняшнюю слабость.

Инеса чуть не бросилась на шею Фьельду, но вовремя сдержалась и улыбнулась. Молодое выразительное лицо все засветилось великой радостью.

Впоследствии Йунас Фьельд никогда не забывал этого мгновенья на Мертвой реке. Он видел, как Инеса резвыми скачками поспешила в моторную лодку и принялась за мытье посуды. Полчаса спустя он услышал заглушенный плач Кончи, которой предстояла разлука со своей любимой подругой и покровительницей.

А там, наверху, среди серых скал, на опушке леса раздавался зловещий крик старого хищника.

…

На следующее утро моторная лодка тихо скользила по маленькой гавани. Прощанье было тяжелое и печальное. Перед отъездом Фьельд отозвал в сторону Кида-боксера и передал ему чек в Лимский банк и несколько писем.

— Если ты ничего не услышишь о нас в течение полугода, — сказал он ему, — то это значит, что девственный лес поглотил нас. Но если все сойдет благополучно, то мы возвратимся через два месяца, пользуясь моторною лодкою профессора. Мы также озаботились о небольшом запасе керосина. Впрочем, я не желаю, чтобы что-нибудь стало известно о нашей экспедиции, и я прошу тебя охранять Кончу и Хуамото в случае, если Черный Антонио…

Широкое опечаленное лицо Кида потемнело.

— Благодарю тебя, сеньор, за все и постараюсь исполнить все твои приказания. Что касается Антонио Веласко, то я надеюсь, что он больше не попадется на моем пути… А с Хуамото мы уже поговорили. Мы хотим вступить с ним в компанию. Судно, которое ты великодушно подарил нам, снова отправится на рыбную ловлю. Икитос — город, который быстро растет, и наша рыба всегда найдет там покупателей. Если же это дело лопнет, то я, может быть, открою школу бокса, или открою трактир, или, быть может, женюсь, если Конча захочет…

Фьельд улыбнулся.

— Не будь легкомысленным, Кид!

— Нет, на этот раз это будет на всю жизнь.

Через полчаса моторная лодка уже спускалась по Мертвой реке. Она словно спешила вон из зловещей гавани к светлым, медленно текущим струям Укаяли.

28. НЕЖДАННОЕ НАПАДЕНИЕ

Паквай сидел на страже, прислонившись к дереву, и прислушивался. То было на второй день странствования по реке Таничи, и до сих пор еще не случилось ничего, что могло бы подать повод к опасению. Природа и виды сильно отличались от тех, которые характерны для Монтаньи. Ясно было, что некогда, в далекие времена, здесь произошло великое вулканическое извержение, уничтожившее большую часть непроходимого леса. Экспедиция то и дело натыкалась на громады скал и чудовищные слитки застывшей лавы. Но жизненная сила под тропиками велика. Раны леса, причиненные когда-то извержением, зажили почти бесследно, и в трещинах между пластами лавы восстали новые лесные поколения. Но все же они не были так неприступны, так непроходимы, как болотистые мангровы на низменностях бразильской Амазонки. Повсюду можно было найти естественные тропики, но зато на твердой каменистой почве нельзя было заметить никакого следа человека или животного. Единственным указывающим на то, что они находятся на верном пути, были почти уничтоженные временем остатки привального костра, где несколько жестянок от консервов свидетельствовали, что Сен-Клэр и его люди провели здесь ночь, прежде чем неудачи начали преследовать их.

Каким образом трупы с голубыми ожерельями были принесены в естественную речную гавань? — об этом почва не давала никаких разъяснений.

Была и другая загадка, наводившая на размышления трех путников, почти полное отсутствие всякой животной жизни. Даже обезьяны, обычно вовсе не трусливые, исчезли до последней, когда экспедиция достигла высоты 1500 футов над уровнем реки. Вой хищников больше не беспокоил их: пума и армадиллы, по-видимому, предпочитали иные местности для своей охоты. Не было также ни ягуара, ни тапира. И огромные, красивые бабочки, которые обычно попадаются в бесчисленном множестве в лесах Перу, не способствовали оживлению этой странной, забытой страны. Все было пусто и безмолвно кругом.

Обо всем этом думал индеец Паквай в то время, как он охранял сон своих обоих спутников, которые лежали, укутанные в спальные мешки. Непроницаемая темнота окружала их. Он задумчиво покуривал свою трубку, и тусклый красный огонек ее был единственным слабым источником света вокруг него. Огненные мухи не кружились в кустах, и москиты не пищали под сурдинку. Вот уже два часа, как уши Паквая жадно ловили какой-нибудь иной звук, чем дыхание обоих спящих. Он, как истинный сын леса, любил звенящий тревожный шепот в ночной тропической чаще. Но здесь ночь была нема. Деревья и кусты словно сами прислушивались, затаив дыхание, к чему-то далекому и зловещему.

Вдруг Паквай, с инстинктом людей, близких к природе, почувствовал, что он не один. Не было слышно ни звука, ни дыхания зверя, ни шагов крадущегося человека. Но что-то подсказало ему, что новое и незнакомое ему существо находится на окраине небольшой поляны, на которой они расположились. Все его чувства напряженно открылись навстречу этому бесшумному созданию, которое теперь стояло в кустах, прямо перед ним. Его левая рука не оставляла трубки, но правая уже давно охватила большой «Смит-Вессон», данный ему Фьельдом. Он медленно повернул голову чуть-чуть влево.

Вдруг он увидел две красные точки в темноте. Они не двигались, точно были пригвождены к черному бархату ночи. Что это, ягуар или пантера?.. Паквай с минуту раздумывал. Разбудить ли Фьельда? Тут красные точки исчезли.

Индеец опустил веки и продолжал дымить трубкой. Он терпелив и может подождать…

Прошло несколько минут.

Свет вдруг появился опять в нескольких шагах перед ним, на окраине поляны. Теперь уже не две, а четыре красные точки сверкали во мраке, и в этом ярком, почти пурпурном блеске, Паквай ясно увидел четыре человеческих зрачка.

Он больше не раздумывал. Он поднял свой револьвер против той пары глаз, которая была ближе к нему, и выпустил весь свой заряд в этом направлении. Послышался странный, злобный рев, который быстро удалился. Паквай вскочил и ринулся вперед.

В тот же миг Фьельд очутился подле него.

Тогда из глубины леса послышался глухой гогот, который перешел в грозное ворчание и постепенно замер за стенами скал. Фьельд вытащил свой карманный фонарь. Свет его был очень силен. Но напрасно передвигал он длинный сноп лучей по кустам и деревьям — никто не показался. Меж тем Паквай описал все то, что видел. Они подробно осмотрели место, где Паквай, как ему казалось, увидел впервые красные точки. Следы крупных револьверных пуль было нетрудно найти. Свинцовые снаряды пробили густой, упругий кустарник.

— Сколько выстрелов ты сделал? — спросил Фьельд и навел свет фонаря на свежепростреленные кусты.

— Все семь, — ответил Паквай. — Я, конечно, не мог бы найти точки прицела, но я недурно стреляю в темноте; меня удивляет, что я промахнулся.

— Ты не промахнулся, — сказал, покачав головой, Фьельд. — Так не ревут без всякой причины: то был зверь или человек. Скажи мне, слыхал ли ты когда-нибудь подобный рев в здешних лесах?

— Я многое слыхал, господин, — сказал Паквай. — Я много раз подстерегал крик мести оцелота, когда он открывает смерть своей самки. Но ничто не может сравниться с этим.

— Больным падучей случается иногда смеяться, — пробормотал Фьельд. Таков был и этот смех. Хорошо, что донна Инеса спит. Она, наверное, так хорошо закуталась в спальный мешок, что даже выстрелы ее не разбудили.

Он невольно скользнул фонарем по фигуре спящей девушки. Спальный мешок лежал возле мешка Фьельда, отброшенного им при внезапном пробуждении.

— Она, должно быть, заснула чрезвычайно глубоко, — прошептал Паквай.

— Это часто случается в тропическом лесу. Здесь так много снотворных растений и деревьев, что они действуют лучше всякого лекарства, особенно на людей непривычных.

— А я думал, что маленькая сеньорита тренирована в лесных путешествиях.

Какое-то беспокойство в голосе Паквая заставило Фьельда снова направить рефлектор в направлении спального мешка. Ясно виднелась небольшая женская фигура, обрисовывавшаяся под тонкой шелковистой хлопковой тканью.

— Осмотримся немного кругом, прежде чем она проснется, — сказал он быстро и вытащил длинный лесной нож, висящий у его пояса. — Оставайся здесь, Паквай, пока я исследую ближайшие кусты. Быть может, там уже лежит труп.

Паквай хотел что-то возразить. Но он привык повиноваться во всем Фьельду, который с ярким лучом света впереди уже пробирался через таинственные кусты. Паквай зарядил револьвер, закурил свою трубку, и снова устроился на старом месте, спиной к пальме. Он продолжал наблюдать и слушать любимую им тишину.

Но в лесу уже не было тихо. Он слышал, как работал лесной нож Фьельда, и как толстые сучья трещали и валились на землю, словно жертва острого орудия.

Длинный светлый луч пронизал внезапно кустарники. То не был фонарь Фьельда, который давно скрылся в лесу, то было солнце, осветившее скалы. Утро наступило.

Паквай вздохнул с облегчением.

Через короткое время возвратился Фьельд. Было так светло, что Паквай мог различить его лицо, выражавшее несвойственное ему замешательство. В руке у него было несколько больших зеленых листьев.

Он протянул Пакваю эти листья, на которых виднелись пятна какого-то густого темно-красного вещества, больше всего похожего на лак.

— Если это кровь, — сказал Фьельд, — то она застывает весьма своеобразно. Она теперь тверда, как камень. Можно подумать, что это рубины.

— И куда вели следы? — спросил Паквай.

— Они исчезли у целого слоя пластов лавы. Нам предстоит сегодня много дела. Пора разбудить Инесу.

Паквай поднялся с места и нагнулся над спящей девушкой. Он положил свою руку на спальный мешок. Мешок как-то странно поник. Индеец племени тоба испустил пронзительный крик.

Фьельд кинулся к нему.

Ему не надо было спрашивать о причине страшного возгласа Паквая.

Первые лучи солнца упали прямо на спальный мешок, который лежал на земле вялый и плоский, подобно лопнувшему воздушному шару.

Инеса Сен-Клэр исчезла.

29. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Оба мужчины посмотрели друг на друга с величайшим ужасом. Фьельд набросился на пустой покров. То был спальный мешок, употребляемый в тропических странах, из тонкой прорезиненной хлопковой ткани. Он служил, главным образом, защитой от внезапных ливней и сырости, а также от москитов.

После краткого осмотра Фьельд поднялся на ноги. Вены надулись на его лбу, глаза налились кровью. Но голос был спокойный и ясный.

— Эта проклятая сволочь перехитрила нас, — проговорил он, бледнея. Красные глаза в кустарнике были только для отвода глаз. Пока мы занимались расследованием действия выстрелов, одно или несколько из этих неведомых существ привели Инесу в бессознательное состояние, вытащили ее из спального мешка и наполнили его мхом, чтобы мы не сразу заметили ее исчезновение. Это произошло не больше, как пять минут тому назад. Я еще ощущаю запах наркотического средства, которое они пустили в ход, а мешок еще хранит теплоту ее тела.

Паквай был в отчаянии. Его обычно спокойное лицо было искажено волнением.

— Я оказался плохим сторожем, — сказал он хриплым голосом.

Фьельд обнял его за плечи.

— Друг, — сказал он с удивительной для него нежностью, — нет лучших глаз и ушей, чем твои. Но мы не можем бороться с созданиями, которые соединяют ловкость и силу хищного зверя с высшей степенью человеческого разума. Нам предстоит гандикап в этой борьбе, милый Паквай. Нам остается только одно.

Индеец, между тем, надел на спину свой ранец, взял в руки охотничье ружье и теперь вопросительно взглянул на своего господина.

— Следовать за молодою девушкою, которую мы обязаны охранять.

— Я не вижу следов, господин.

— Но путь достаточно ясен. Он ведет к нашей цели.

— Ты думаешь?

— Путь смерти для всех нас, — сказал Фьельд с твердым отчаянием, хуже всего это для юной девушки… Мы же оба давно забыли, что такое страх смерти.

И, не дожидаясь ответа, Фьельд схватился за лесной нож и за компас и быстро зашагал по лесу на северо-восток. Солнце пробивалось сквозь густые ветви.

Паквай, опустив голову, последовал за ним. Он увидел багровые складки на переносице Фьельда. Он знал эти знаки гнева на лице своего друга. Однажды они были предвестником смерти для многих людей. «Кондор» встрепенулся от сна — огромная хищная птица, властвующая над жизнью и смертью на утесах Кордильер.

В течение двух часов они шли по дороге из застывшей лавы. Дорога становилась все круче. Они не могли найти хоть какой-нибудь след. Лес и кустарник постепенно редели, и вдруг они очутились перед скалистым склоном, покрытым длинными трещинами и оканчивающимся шапкой кратера.

Здесь Фьельд остановился.

— Мы на правильном пути, — сказал он. — Здесь, год тому назад, стоял Сен-Клэр со своим последним человеком. Он так же, как и мы, заглянул в неведомую страну. Он тогда, вероятно, уже был крепко связан со своим спутником, чтобы не быть с ним разлученным. Он тогда еще ничего не знал, ничего не видел… В своем дневнике он рассказывает, что было мгновение, когда он хотел повернуть назад, так как каждый камень, каждое острие скалы шептало о неизвестном ужасе. Но старый доктор был сильный человек. Он продолжал свой путь, и в ту же ночь лишился последнего из своих людей. Веревка, соединявшая их, оказалась перерезанною.

Паквай приложил ухо к земле.

— Там слышится слабый плеск воды, — прошептал он.

— Да, теперь я тоже слышу, — сказал Фьельд, последовавший примеру индейца. — Здесь должна быть подземная река. Может быть, она служит средством сообщения между кратером вулкана, который виднеется там, и маленькою гаванью реки Таничи. Это многое объясняет. Если эта река сообщается с потухшим кратером, то нетрудно понять, куда исчезают все следы отсюда, с поверхности земли. Эта река течет, вероятно, через большой туннель. Нет сомнения, что Инеса находится там, по дороге к смерти.

— Но как попала она под землю? — спросил Паквай.

— Тут должно быть несколько хорошо скрытых остановок на этой подземной линии сообщения, — сказал Фьельд, поднимаясь. — Если бы мы подробнее осмотрели гавань в Таничи, то, может быть, открыли бы конечную станцию. Но надо скорее двигаться дальше.

Оба спутника направились, насколько это было возможно, по течению подземной реки. От времени до времени шепчущий звук замолкал совершенно, а потом поднялся опять до мощного гула.

Растительность постепенно пропадала, и через час ходьбы перед ними предстал кратер, подобно огромной, вздыбленной крепости.

Они остановились под последней увядшей пальмой. Упорная, как и все ее подруги, она крепко держалась, ущемленная в трещине скалы, и вела здесь безотрадную, тягостную жизнь, далеко от всякой растительности. Но ее крона, хоть маленькая и полузасохшая, поднималась все же высоко, высоко, и там гордо раскачивалась над гигантской каменной пустыней.

— Эта пальма тоже бессмертна, — пробормотал Фьельд и приблизился к старому, тонкому стволу.

— Осторожнее, господин! — крикнул Паквай и схватил доктора за руку. Посмотрите на эту фигуру там…

Но Фьельд хладнокровно подвигался вперед.

— Это только скелет, Паквай.

Но все же зрелище было не из приятных.

К пальме был привязан скелет с большим, оскаленным черепом, обращенным по направлению к долине. Мощные челюсти с крепкими, словно лошадиными зубами, были широко разинуты.

— Что это у него во рту? — спросил Паквай.

— Слиток золота, — ответил Фьельд. — Этому молодчику, должно быть, немало лет. Он получил то, чего так жаждали Писарро и его сподвижники. В глотку его было влито расплавленное золото. Это типичная месть инков. Наши друзья там, в кратере, не желают предостережений… И посмотрите сюда: латинский молитвенник.

Без больших затруднений Фьельд высвободил книгу из костлявых пальцев. Крепкий переплет свиной кожи сильно полинял, а серебряная оправа совершенно потемнела. Но содержимое выдержало напор времени и непогод. На первой странице затейливо-узорчатыми буквами значилось, что священная книга напечатана в Толедо в 1531 году.

Фьельд вложил книгу обратно в побелевшие кости руки, которая с готовностью охватила снова драгоценный памятник духовной жизни.

— Это старая трагедия, — прошептал про себя Фьельд. — Скелету этому, наверно, исполнится скоро четыреста лет. Он, должно быть, старше пальмы, и принесен сюда через много времени после смерти этого человека. Может быть, это — один из людей Орельяна.[25]

— Кто был Орельяна, господин?

Фьельд обернулся к индейцу.

— Это был первый испанец, который пересек южно-американский материк от запада до востока. Эти конкистадоры были отчасти порядочным сбродом, но мужчинами они тоже были. Если когда-нибудь будет написано евангелие мужества, жажды приключений и дерзновенной смелости, то Писарро и его люди должны получить в нем почетное место… Они все искали Эльдорадо. Орельяна был один из них. Он отправился вместе с Гонзаго Писарро в 1540 году через неизвестные области Эквадора и открыл реку Напо, один из крупнейших притоков Амазонки.

— Я слыхал об этом.

— Писарро возвратился обратно, но Орельяна поехал дальше по реке Мараньон. После страшных испытаний, он добрался до Атлантического океана, туда, где теперь находится Напа: бессмертное деяние. Он был тяжело ранен индейцами племени нахумедес, которые пожрали многих из его свиты, но Орельяне удалось пробиться дальше… Человек, скелет которого мы видим здесь, наверное, принадлежал к его экспедиции. Он поражен вражескою рукою. Может быть, его заманили в западню, соблазнив зрелищем золота. Он ведь, наверное, страдал величайшим пороком всех времен: вожделением к золоту! Ну, его и напоили золотом, больше чем ему было надобно… Теперь стоит он, как предостережение, и указывает вниз на долину.

Фьельд не имел возможности продолжать свое подробное слово. Среди жуткой тишины, в которой даже пальма забыла свой шелест, послышался вдруг один резкий женский крик, в расстоянии не более ста метров.

Оба вскочили, схватили оружие и ринулись к месту, откуда исходил этот крик. Но они не могли ничего заметить кругом. И тишина после раздирающего звука казалась еще глубже.

Паквай невольно приготовил к употреблению лассо, которое он носил всегда у пояса.

Они осмотрели каждую ямку, каждую трещину в скале. Но не нашли ничего, что бы могло разъяснить происхождение крика.

Наконец Фьельд поднялся с земли и простонал, как раненый зверь.

— Это был голос Инесы, — сказал он мрачно.

Но говорил пустому воздуху.

Когда он осмотрелся кругом, он стоял один на плоскогорье застывшей лавы.

Паквай исчез.

30. ДОРОГА ИНКОВ

В третий раз в жизни Йунас Фьельд стоял оцепенелый и беспомощный.

Он находился в мертвом, окаменевшем мире. По-видимому, всякая жизнь погасла кругом него. И все же чьи-то глаза отовсюду следили за ним. Как некогда Раймон Сен-Клэр, он лишился последнего спутника. Его верный друг и помощник исчез у него за спиной, и он даже не мог представить себе, каким образом это произошло.

Понемногу к нему вернулось спокойствие и хладнокровие. Многое может показаться неестественным и страшным для слабых мозгов. Но Фьельд не принадлежал к той породе людей, которые могут уверовать в чудо.

Он встал на колени и пополз на четвереньках, осматривая каждый сантиметр земли.

И на этот раз он открыл нечто, что навело его на верный след. То был маленький кончик веревки, зажатый между двумя пластами лавы. Он тотчас узнал эту тонкую, но крепкую веревку. То был кончик лассо Паквая. Он схватил и потянул его. Камень медленно поднялся под сильной рукой и бесшумно повернулся на своей оси, обнаружив большое темное отверстие. Ни один современный тайник не мог быть придуман с большей хитростью.

Фьельд не задумался ни на минуту. Он проскользнул туда с единственной мыслью найти во что бы то ни стало своих друзей. Потому что он знал, что другой конец длинного лассо был крепко обвязан вокруг стана Паквая.

Он очутился в трубообразном коридоре. В некоторых местах тот был так узок, что его широкие плечи, нагруженные вдобавок тяжелым ранцем, едва могли протиснуться дальше. Но зато его глаза постепенно привыкли к темноте, и у него хватило времени на то, чтобы обдумать свое положение.

Он начал уже ориентироваться, и, когда внезапно открылся выход из коридора, его ноги нашли опору на ступеньках, которые хотя и были очень круты, но не настолько, чтобы он не мог по ним приступить к равномерному спуску вниз.

Он услышал наверху слабый стук, и кругом него сразу наступила непроницаемая тьма: по-видимому, камень автоматически повернулся на свое место.

Воздух был прохладный и влажный, и звук текущей воды становился яснее. Он обвязал конец лассо вокруг своей руки и, найдя выступ поудобнее, начал тянуть его к себе. Лассо поддавалось легко и быстро. Значит, если Паквай даже и был сброшен вниз, то падение едва ли было так высоко, чтобы серьезно повредить ему.

Тут Фьельд, вспомнив о фонаре, вынул его из кармана и навел сильный рефлектор на дно шахты.

Зрелище, которое ему представилось, он никогда впоследствии не мог забыть.

На полу галереи, над рекой, текущей в нескольких метрах ниже ее, различил он распростертое тело Паквая. Вокруг него двигались, подобно клубку странных серых червей, несколько карликовых существ, которые были заняты тем, что связывали руки и ноги индейца. Его голова была покрыта платком. Даже на этом расстоянии Фьельд почуял запах того же самого усыпляющего средства, которое он уже заметил, когда осматривал спальный мешок Инесы.

Фьельд не был особенно удивлен. В дневнике профессора находилось подробное описание этих карликов Кономамаса. Но надо было иметь стальные нервы, чтобы стоять лицом к лицу перед этими существами, отвратительная дряхлость которых соединялась с юношеским проворством. Они были ростом не больше двух футов. Но годы стерли большинство черт, отличающих человеческую породу. Отвислая, высохшая и морщинистая кожа напоминала кожу слона. Они охотнее ползали, чем ходили, и напоминали тогда стволы самых старых деревьев в лесу. Тонкий слой слизи указывал на то, что они часто бывают в воде. Глаза были красные, слезящиеся, с почти фосфорическим блеском.

Несмотря на отвратительную и отталкивающую внешность этих карликов, Фьельд все-таки впоследствии заметил, что их движения не лишены были некоторого достоинства — в этих движениях сказывалась благородная, древняя раса.

Их голоса приглушились до легкого свиста. По-видимому, они были привычны к темноте. Резкий свет фонаря Фьельда заставил их мигать глазами и натыкаться друг на друга. Некоторые даже нырнули в воду. Но какая-то угроза, произнесенная, очевидно, одним из вождей, вернула их к берегу.

Фьельд воспользовался их замешательством. Он прикрепил фонарь к своему поясу, крепко намотал на руку лассо и, прежде чем карлики могли помешать ему, притянул к себе находящегося в полусознательном состоянии Паквая и окунул его в реку, чтобы освежить.

Этот маневр оказался весьма целесообразным. Потому что, когда Фьельд начал поднимать его на уступ, где он стоял сам, Паквай был уже в состоянии помогать себе руками и ногами. Через несколько минут оба друга стояли рядом на узком скалистом уступе. Но их положение было не такое уж блестящее. Обратный путь был закрыт, а искусственный или естественный туннель вел, очевидно, прямо в царство карликов, и судьба, ожидающая их там, была не из тех, к которым человеку свойственно стремиться с нетерпением.

Но все же они были пока господами положения.

Белый, неподвижный глаз, устремленный так пристально на необыкновенных человечков внизу, начал причинять им мучительные страдания. Их красные глаза щурились и источали крупные слезы. Они сталкивались между собой со своеобразным фырканьем, бывшим у этих зловещих созданий, по-видимому, выражением гнева и брани.

Паквай быстро пришел в себя.

— Мы попали, кажется, в царство червей, — сказал он невозмутимо. — Ты ничего не имеешь против, если я закурю мою трубку?

— Я как раз хотел попросить тебя об этом, но на этот раз тебе придется удовольствоваться несколько иным табаком, чем тот, к которому ты привык.

Фьельд отыскал в кармане небольшой кисет табаку и протянул его Пакваю.

— К счастью, я был подготовлен в искусстве выводить из усыпления. Сен-Клэр кое-где упоминает об этом. Это хороший виргинский табак. Но в нем есть примесь, изготовленная моим фармацевтом в Христиании, который понимает толк в таких делах. Пока ты будешь курить свою трубку, этим быстрым, как ртуть, крошкам не удастся усыпить нас… Посмотри-ка, они уже бегут!

Фьельд засмеялся несколько принужденно.

— Это немного уж слишком напоминает мне сказку, — продолжал он. Разве они не похожи на карликов Мелюзины или на маленьких троллей? Мне кажется, что я присутствую на детском утреннике в театре.

— Но это опасные дети, — пробормотал Паквай с омерзением. — Их руки похожи на щупальца спрута… Но что мы будем делать? По-видимому, нечего и думать о возвращении назад.

Фьельд встал.

— Кури хорошенько твою трубку, Паквай. Возвращение обратно всегда лишено интереса. Гораздо лучше пойти вперед, чтобы посмотреть, как устроились в своем царстве эти малютки. Очень может быть, что они в конце концов победят нас. Они работают по старым известным методам средних веков. Медленно, но добросовестно. Поспешим, и нам, быть может, удастся встретить Инесу. Она, вероятно, недалеко. Смелая, мужественная девочка! Ее, наверное, протащили по туннелю. Может быть, она даже слышала наши голоса и крикнула, чтобы предостеречь нас.

Паквай кивнул головой и изо всех сил затянулся из своей трубки.

— Разве ты не видишь, друг, — сказал задумчиво Фьельд, — куда все это ведет? Сомнений больше не может быть. Но никто впоследствии не скажет над нашими могилами, что мы были недостойны доверия, которое подарило нам юное, благородное существо, почти дитя. В наши дни таких осталось мало, Паквай. Порода этих женщин вымирает. Их заменили коротко остриженные развратные «garconne». Я думаю, что война упразднила полы. Мы вырождаемся день ото дня. Мы становимся умными и сухими. В один прекрасный вечер нашей жизни мы, вероятно, откроем, что становимся бессмертными от сплошной разумной скуки. Совсем как эти карлики, которых мы собираемся навестить.

Фьельд рассмеялся. То был грустный смех. Затем он привел в порядок и укрепил ранец на своей спине и молча стал спускаться по немногим ступенькам, которые вели к каменистой дорожке, идущей вдоль реки.

— Прекрасно сработанная дорога, — тихо сказал он. — Они, наверное, прилежные и способные работники. Совсем как карлики из мифов.

— Заметил ли ты, что это характерная дорога инков? — спросил вдруг Паквай. — Она немногим отличается от той сети дорог, что находится на высотах Куско. Эта только лучше содержится.

— Ты, кажется, прав, Паквай. И небольшие мосты, перекинутые там и сям через реку, сильно напоминают мосты из канатов, о которых упоминает Гарсиласо. По-видимому, все указывает на то, что мы приближаемся к хорошо сохранившейся, древней цивилизации.

Но Фьельду не пришлось на этот раз углубиться дальше в рассуждение о замечательном инженерном искусстве древних инков. Они ощутили вдруг жгучий порыв ветра, который налетел на них и принудил остановиться, чтобы иметь возможность вдохнуть глоток воздуха. Тогда послышались глухие раскаты, то приближавшиеся, то отдалявшиеся, и земля начала колебаться под их ногами. Это продолжалось недолго. Гром замер вдали, и воздух снова стал свежим и прохладным. Но река внизу переменила свой цвет. Из зеленой и прозрачной она стала мутной и красноватой.

Оба спутника посмотрели друг на друга.

— Землетрясение, — сказал Паквай равнодушно.

Тут они вдруг услышали злобный рев впереди себя. Он сопровождался чисто кошачьим фырканьем. Вслед за этим послышался женский крик, но на этот раз почти торжествующий.

Фьельд крупными прыжками поспешил вперед. Но ему пришлось сделать лишь несколько шагов. Прямо перед ним что-то плыло по темным волнам реки. Это что-то имело вид мешка, из которого выступало лишь смертельно бледное лицо, которое с отчаянными усилиями пыталось удержаться на уровне воды и ловило воздух.

Фьельд бросил ранец, замотал конец лассо вокруг левой руки и нырнул в реку.

Несколько минут спустя странный сверток был вытащен на сушу.

Он содержал Инесу Сен-Клэр.

31. ЛАБИРИНТ

Инеса открыла глаза и посмотрела с улыбкой вокруг себя. Она была очень бледна, но, по-видимому, осталась невредимой.

— All right, — сказала она с веселым задором. — Теперь мы все трое вместе.

— Пока все идет недурно, — сказал Фьельд в том же тоне. — Вот ваш ранец. Я на всякий случай захватил его с собою. Может быть, вы займетесь вашим туалетом?

Инеса помахала затекшими руками и протянула их за ранцем.

— Ах, мне было не так уж плохо! — сказала она. — Вода совсем теплая. Посмотрите, от нее даже пар пошел!

— Это от землетрясения.

— Ну, да! Я так и подумала, что это было небольшое землетрясение. Нам нечего бояться такого пустяка в этой местности. Но карлики были охвачены страхом, они в своем ужасе выпустили меня, и я воспользовалась этим, чтобы скатиться в реку.

Больше не было ничего сказано о том, как спаслась Инеса. Все как будто произошло само собой, естественно и просто. Но под простыми словами трепетала глубокая радость. Фьельд должен был самым настоящим образом закусить язык, чтобы у него не вырвалось каких-нибудь слишком трогательных слов, а голос молодой девушки оборвался несколько раз, пока она рассказывала о своих приключениях.

Наконец она вложила маленькую ручку в руку Фьельда и прошептала:

— Ах! Как я рада!

Фьельд осторожно пожал тонкие пальцы. Затем он высвободил руку, закинул ранец за плечо и пошел вперед.

— Немного скучно странствовать в этой темноте, — сказал он с принужденной веселостью. — Мы сами скоро превратимся в красноглазых пещерных жителей. И так как дороги назад нет, то нам лучше продвигаться как можно скорее, пока работает батарея карманного фонаря. Обвяжите лассо вокруг вашего пояса, мадемуазель, мы теперь все трое связаны, как будто собираемся подняться на гору Аконкагуа.

Инеса смотрела с удивлением на светловолосого великана, который в снопе электрических лучей производил сказочное впечатление. Обстановка, окружавшая его, была приспособлена для совсем других, маленьких существ. Она невольно вздохнула и последовала его совету.

— Просто удивительно, как вы много курите, — промолвила она, чтобы сказать что-нибудь. — Но табак неприятно пахнет.

Фьельд рассмеялся, меж тем как он ежеминутно осторожно нагибался в тесном туннеле, который, по-видимому, становился ниже и уже.

— Это вовсе не табак, а средство против одуряющих ядов, с которыми, очевидно, хорошо знакомы здешние малыши. Если понадобится, то вам тоже придется закурить трубку. А пока Паквай и я достаточно дымим за всех… Но что это? Как будто становится светлее?

Они, вероятно, достигли конца длинного туннеля, так как слабый серо-фиолетовый свет лился на гладкие стены скал, которые через известные промежутки прерывались лестницами, достаточно ясно обозначавшими различные станции этого своеобразного водного пути.

Исход туннеля был настолько низок, что им пришлось ползти на коленях. Наконец они очутились в большом сводчатом подземелье. Здесь находился источник сумеречного света. Фьельд потушил фонарь и с удивлением огляделся вокруг себя.

— Да это совсем точно пещера Аладдина! — прошептала Инеса, — но откуда может исходить этот свет?

— Это пока неизвестно, — ответил Фьельд и вытащил из-за пояса револьвер. — Но если я не ошибаюсь, то здесь находится вход в замок карликов. Он, по-видимому, весь выложен аметистами. Но где же часовые? Кажется, это маленькое землетрясение произвело настоящий переполох в доисторическом лагере.

— Я слышу голоса, — прошептал индеец. — И здесь прекращается река. Она исчезает между скал, которые находятся под нашими ногами.

Замечание Паквая было правильно.

Журчащий звук воды смолк и вместо него в одном из соседних подземелий слышалось кудахтанье, сильно напоминавшее птичий двор. От времени до времени возвышался сильный голос, как будто индюк вмешивался в куриный спор.

— Нам лучше отступить назад в темноту, — прошептал Фьельд. — Мы должны освоиться с окружающею обстановкою, прежде чем двигаться дальше.

Они осторожно пробрались в угол подземелья, где небольшой природный коридор-тупик являлся подходящим убежищем. Волнение в соседнем подземелье, которое, очевидно, выполняло назначение зала собраний, не уменьшалось. Можно было подумать, что путники находятся во французской палате депутатов, где все говорят одновременно, меж тем как председатель, стараясь вызвать еще больший шум и гам, пускает в ход колокольчик даже во время редких пауз.

— Побудьте здесь несколько минут, — сказал Фьельд, — пока я постараюсь сориентироваться в этом лабиринте. Вы, должно быть, устали и проголодались после всех этих необычайных переживаний. Паквай позаботится о закуске. И попытайтесь заснуть. Мы пока здесь в безопасности.

— Но вы сами… — чуть слышно сказала молодая девушка.

— Я должен воспользоваться возможностью осмотреться кругом, — отвечал Фьельд, высвобождая руку от намотанного лассо. — Нам представляется к этому случай теперь, когда человечки всецело заняты своими собственными делами. И потом я скоро вернусь.

Фьельд поправил ранец, вытянул несколько шерстяных одеял из своего свертка и, прежде чем Инеса успела возразить, постель для нее была уже готова. Она хотела протестовать, но тьма уже поглотила огромного норвежца. Покорившись, она взяла мясные консервы, которые протягивал ей Паквай. Не успело пройти и десяти минут, как она уже спала на импровизированном ложе.

Но индеец сел на корточки у ее изголовья; его черные глаза сверкали каждый раз, когда он крепко затягивался из трубки с необыкновенным табаком.

Уже теперь-то ни один карлик в мире, даже если он будет не больше колибри, не проскользнет сюда без его ведома!..

Меж тем, Йунас Фьельд бесшумно полз к небольшому порталу, который, казалось, служил входом в зал собраний карликов.

Голоса становились все громче, но, к своему великому разочарованию, он не мог никого увидеть, несмотря на то, что свет, принявший зеленоватый оттенок, становился значительно яснее.

Но зато для него теперь было ясно, что он стоял у входа в лабиринт, который казался столь же извилистым и запутанным, как тот, в который некогда отправился Тезей, чтобы завоевать свою красавицу. Но пока вдали еще не раздавался рев Минотавра. Фьельд был готов ко всему. В одном из своих многочисленных и богатых содержимым карманов он отыскал клубок ниток и гвоздь, который он воткнул в расщелину между скалами. Итак, нить Ариадны была изготовлена.

Перед ним лежало три пути. Левый, очевидно, вел к залу собраний карликов, где они с оглушительным шумом спорили. Оттуда пробивался зеленый свет. Но Фьельд выбрал дорогу направо, где к освещению присоединялся красный оттенок. Это необыкновенное пещерное устройство не было, собственно говоря, совсем ново для Фьельда. Природа прихотлива и архитектор хоть куда. Это подтверждают пещеры Бермудских островов, построить которые не могла бы человеческая рука. И повсюду на свете, глубоко под поверхностью земли, инженер более могущественный, чем все инженеры человечества, взятые вместе, осуществил такие архитектурные замыслы, какие не может охватить самая дерзновенная фантазия. Предание заселило их титанами, циклопами, троллями, драконами, чертями и карликами. Там, в извечных лабиринтах, странствуют отверженные, проклятые, божественные преступники, созданные наивным воображением и страхом первобытных людей.

Но Фьельду некогда было раздумывать об этих подземных привидениях. Пройдя вперед расстояние в сто метров, он увидел, что коридор снова разветвлялся. Моток ниток в его руке сильно уменьшился. Но красный свет ясно блестел направо и, казалось, указывал дорогу к большому подземелью. Фьельд продолжал идти по широкому туннелю. Преимущество для него заключалось в том, что всегда можно было шмыгнуть в сторону при неожиданной встрече.

Голоса в зале собраний давно уже замерли вдали. Тишина казалась еще более зловещей в этом красном туманном воздухе, который словно сочился весь кровью.

Вдруг Фьельд остановился. В его руке остался только конец нитки. Но как раз налево открывалось светящееся подземелье. Он заглянул туда, воздух пылал кроваво-красным огнем, исходящим, по-видимому, из недр земли.

У огня сидели двое карликов спиной ко входу.

Но не карлики возбудили в Фьельде жгучее любопытство.

Подле огня, на пестрых коврах и подушках, лежал нагой человек геркулесовского сложения. Вокруг его шеи было широкое золотое ожерелье. Колеблющийся отсвет пламени падал на лицо великана. Рот его был заткнут кляпом.

Фьельд отскочил назад, с трудом переводя дыхание. Все это было так невероятно. Потому что человек, распростертый на коврах, был Антонио Веласко, Черный Антонио, также прозванный «Ужасом Перу».

32. ТРАНСФУЗИЯ

Существуют человеческие инстинкты, которые нельзя уничтожить обычной разумной логикой. Порыв к спасению существа, находящегося в смертельной опасности, никоим образом не является непременным признаком возвышенного или самозабвенного характера. Это — инстинкт, который дан людям и некоторым зверям самой природой, создавшей первородное существо.

Фьельд увидел своего врага, который стремился лишить его жизни, лежавшего теперь беспомощно, как дитя, и медленно терявшего выкачиваемую из него кровь. То был предатель, разбойник, убийца самого низкого сорта. Он заслуживал смерти, и Фьельд никогда бы не постеснялся в открытой борьбе всадить ему пулю в лоб.

Но его возмущало зрелище этих двух вампиров, упивавшихся кровью сильного и здорового человека. Вмешательство Фьельда, быть может, будет стоит жизни ему самому и его обоим спутникам. Но будь что будет! Черный Антонио будет спасен. Несмотря даже на то, что бандит был, очевидно, захвачен в ту минуту, когда он сам хотел запустить когти во внучку Сен-Клэра. Наемник Мартинеса, значит, последовал тайно за экспедицией вверх по реке Таничи, где Немезида настигла его вместе с его спутниками. Теперь он лежал в качестве жертвы для замечательнейшей трансфузии[26] крови, которую только знала история.

Первой мыслью Фьельда было подстрелить обоих карликов. Но тут случилось нечто, что заставило его переменить тактику. Золотой обруч вокруг шеи боксера был расширен при помощи какого-то механизма, и Фьельд заметил, что один из карликов также как и пленник, имел на шее золотой обруч, и тонкая трубочка с упругими шарами соединяла оба обруча. Этот прибор походил на насос. Подробности его нельзя было различить в этом скользящем полусвете. Но принцип его был ясен. К обручу, надетому на пленника, был прикреплен один конец тонкой трубки, оканчивающейся полой иглой, которая вводилась в сонную артерию; посредством нажимания одного из шаров кровь выкачивалась из артерии в трубку, а вторым шаром накачивалась в шейные артерии карлика. Таким образом, кровь не подвергалась действию воздуха, а общее нагревание всей трубки препятствовало ее свертыванию и застыванию.

Фьельд никогда не получил впоследствии возможности ближайшего исследования этого удивительного аппарата, но не было никакого сомнения, что он действовал так же верно, как и знаменитый прибор ученого Элекера. Один из карликов управлял переливанием крови, меж тем как другой со слабым, словно кошачьим мурлыканьем наслаждался крепительной, животворной жидкостью, струящейся из исполинского тела Антонио.

Тут Фьельд, отодвинувшийся назад в тень, увидел в первый раз лицо того карлика, который при этой операции играл роль врача. И, несмотря на всю серьезность положения, он невольно улыбнулся.

В то время, когда карлик вертелся и суетился между своих золотых приборов и тряс своей большой головой, сплошь покрытой морщинами и складками, он был поразительно похож на дряхлого, рассеянного ученого, миниатюрного профессора, расхаживающего в своей лаборатории и крякающего от тайной гордости по поводу своих исключительных знаний. Не доставало только круглых очков в роговой оправе — и стиль получился бы самый современный.

Другой карлик был не менее замечателен. Когда маленькое бледное существо уселось на какое-то подобие стула, Фьельд к своему величайшему удивлению узнал в нем женщину. Груди иссохли, живот выдавался, ноги были кривые. Но на лбу, низком и покатом, она носила знак своей принадлежности к полу Евы: диадему с неотшлифованным изумрудом редкой красоты. По-видимому, она чувствовала себя прекрасно — закрыв свои красные глаза, она наслаждалась трансфузией, как обжора тонким обедом.

В то же время Фьельд заметил еще нечто, что заставило его широко раскрыть глаза. В глубине красного помещения, которое, как видно, составляло святая святых, находилось множество шнурков, свисающих друг подле друга длинным рядом со сводов потолка. Они напоминали столь модные еще недавно портьеры из бус и пестрели узлами и нитями различной окраски. Направо, отдельно от других, висел длинный шнур, который казался окруженным особым почтением и заботливостью.

Эти узловатые толстые шнуры подали Фьельду повод к размышлению. Не могло быть сомнения, что то были знаменитые кипу, имеющие такое огромное значение для наших убогих знаний об истории племени инков.

Древнее культурное племя не знало ни одной из письменных систем. Его история не была запечатлена на камне, подобно истории многих древних народов.

Но своеобразные кипу были их собственным архивом. Связки шнурков с узелками различного цвета и величины образуют совместно ту удивительную мнемотехническую систему, которая целыми столетиями хранила память о вождях инков. Каждое волокно, каждый узел, каждый цвет имеют свое значение. То были страницы книги, легко читаемой теми, кто был приучен к исследованиям подобного рода.

Фьельду не пришлось долго раздумывать. Старый ученый вдруг раздул ноздри, словно вдыхая по воздуху какой-то запах. Он был похож на сказочного тролля, который чует крещеную кровь. Но взгляд, брошенный на тело боксера, успокоил его.

Этот маленький эпизод напомнил Фьельду о том, что пора действовать. Он достал из хирургической сумки небольшой тонкий шприц, не употреблявшийся в течение долгих лет. То было изобретение Ильмари Эркоса темный период в жизни Фьельда. Его умерший друг, погибший в мировой войне, открыл еще до того, как стали употребляться ядовитые газы, некую жидкость, которая, если ее распылить в воздухе, вызывала у тех, против кого она была направлена, глубокий обморок, но не убивала. Но было еще большим вопросом, могла ли эта жидкость подействовать на двух карликов, живучесть которых казалась другого рода, чем у обыкновенных людей. То, что они не умирали от выстрелов, было достаточно доказано. Впрочем, выстрелы в этих узких подземельях призвали бы сюда все карликовое племя…

Фьельд поднял маленький опасный инструмент на уровень с головой карлика и нажал поршень. Тонкая желтая струя, которая не смешивалась с окружающим воздухом, брызнула прямо в глаза маленькому мудрецу. Он с минуту боролся с ядовитым туманом, проникавшим в поры его тела. Он открыл рот. Но крик, который был готов вырваться из его груди, замер, и его глаза, горевшие несколько секунд дикой яростью, закрылись. Он опустился на землю. Этот старый хирург был чертовски крепкий малый. Он долго дрыгал ногами и чуть слышно хрипел. Но ядовитая газовая волна Ильмари Эркоса наконец поборола его.

Древняя дама с зеленым алмазом, напротив, тотчас же поникла на уютном стуле, как только желтый туман окутал ее голову. Она погрузилась в глубокий сон, меж тем как раздувшийся, отвратительный живот мерно поднимался и опускался в такт спокойному дыханию.

Фьельд тихонько рассмеялся, в то время как обе желтые волны газа отыскали расщелину в скале, словно две змеи, удалившиеся после удачно совершенного укуса.

Тогда он на всякий случай закурил свою трубку. Эта мера, вероятно, спасла ему жизнь, ибо в ту же секунду, когда карлик терял сознание, он поступил подобно вонючке Северной Америки, с той разницей, что ядовитый запах был опаснее и сильнее. Фьельду так и не удалось открыть тайну этого снотворного средства, которое, по-видимому, являлось сильнейшим оружием нападения и зашиты карликов.

Но скоро выяснилось, что опытный фармацевт в Осло нашел великолепную формулу смеси для обезвреживания этого сильнодействующего одуряющего средства, о котором дневник Сен-Клэра содержал некоторые данные. Дым трубки Фьельда буквально испугал своеобразный запах, исчезнувший так же быстро, как он появился, по-видимому, тем же путем, что и волны Эркоса.

— Счастье сопровождает меня, — подумал Фьельд, вкладывая шприц обратно в футляр. — Тут происходит настоящая современная война. Обе стороны борются ядовитыми газами. Но теперь надо спешить…

Он зажег карманный фонарь, чтобы лучше видеть. Его план был намечен. Оба карлика, очевидно, имели большое значение в племени. Надо было взять их заложниками.

Он сорвал мягкий, тонко вытканный покров со стула, на котором дремала карлица. Затем он бережно завернул в него обоих карликов и, так как не нашел другой веревки, то схватил несколько кипу, висящих с потолка, и, не задумываясь, сделал, таким образом, пробел в интересной истории карликов.

Этими «хрониками» он крепко обвязал своих пленников, дополняя исторические узлы новыми, которые не каждый сумел бы развязать. Покончив с этим, Фьельд обернулся к распростертой в углу подземелья фигуре исполина. Он перерезал веревки, связывавшие Черного Антонио, и вынул кляп из его рта. Но золотой обруч на шее он не осмелился удалить сразу, чтобы не разбудить других карликов и не привлечь их запахом крови.

— Ну, как вы чувствуете себя, Антонио Веласко? — спросил Фьельд, покрывая обнаженное тело боксера чем-то вроде импровизированной мантии.

Что-то промелькнуло в темных глазах Антонио, что привело Фьельда в изумление. То был не страх, не ужас, а также и не радость по поводу неожиданной помощи, а только удивление.

— Я пришел сюда, чтобы убить вас, — промолвил он, наконец, под испытующим оком.

— Я знаю.

— И несмотря на это?..

— Об этом мы поговорим в другой раз. Очень вы ослабели?

— Да. Но все же эти проклятые бестии не все еще выкачали.

Он поднялся, пошатываясь. Золотой обруч звякнул.

Вдруг он без сознания грохнулся оземь.

Фьельд нахмурился. Он задумался на мгновение. Но только на мгновение. Он сильной рукой сорвал шнур, с почетом висящий отдельно, поднял тело боксера на свои плечи и крепко привязал его, чтобы сохранить руки свободными. Затем он взял под мышку сверток с карликами и вскоре после того нашел свою путеводную нить.

33. ЗЕМЛЯ РАССТУПАЕТСЯ

Без дальнейших приключений Фьельд совершил обратный утомительный путь по лабиринту. Но для него оказалось бы невозможным добраться назад, если бы не было у него путеводной нити, так как повсюду навстречу ему открывались новые проходы различных цветных оттенков.

После долгого плутания он достиг зеленого света, где впервые слышал взволнованные голоса карликов. Их красноречие еще не истощилось: по-видимому, они до сих пор обсуждали землетрясение, которое по какой-то причине дало повод к опасениям.

Фьельд не решился остановиться, чтобы подслушать болтливость стариков. Кроме того, он заметил к своему удивлению, что человек, которого он нес, был тяжелее, чем он думал. Пот буквально лился с него градом, и он чувствовал большое искушение отдохнуть. Но он скоро открыл причину своей усталости. Воздух, который был прежде свеж и прохладен, стал вдруг тяжелым, сырым и жгучим. И в слабом свете виднелись кое-где клубы белого пара, проникавшие сквозь почти невидимые трещины скалистых стен.

Тут Фьельд внезапно понял, почему карлики подняли такое кудахтанье. Простое чувство страха вызвало такое своеобразное красноречие. Старый потухший кратер, который дремал в течение, может быть, столетий, это убежище подземной идиллии, тосковал по новой битве с водой, землей и огнем.

Фьельд ускорил шаги. Чувство, что он находится в паровой бане, все сильнее охватывало его. Слабое и пестрое освещение извилистых коридоров исчезло в сплошном густом белом тумане.

Наконец он добрался до маленького коридора-тупика, где он оставил Инесу и Паквая. К своему удивлению он заметил, что воздух здесь был несколько чище. Даже слабая приятная прохлада повеяла ему навстречу, когда он повернулся в тупик.

Инеса еще лежала и спала на импровизированной постели, а Паквай сидел у ее изголовья, как верный страж. Фьельд скинул с плеч тяжелую ношу и вздохнул с облегчением.

— Что-то происходит наверху в кратере. Мы должны постараться дойти до реки прежде, чем это окажется поздно.

Паквай не был человеком, способным мучиться от любопытства. Он умел себя сдерживать.

Но когда он увидел в полутьме черного Антонио с золотым обручем на шее и в состоянии, не способствующем к совершению своих обычных проделок, то широко открыл глаза от глубокого изумления. А когда Фьельд без дальнейших объяснений вытащил из свертка двух противных карликов, Паквай осторожно и немного даже поспешно отскочил на несколько шагов.

В эту минуту Инеса проснулась. Молодая девушка быстро освоилась с положением. Она уже раньше познакомилась с карликами, и зрелище Черного Антонио не особенно поразило ее. И она подумала про себя, что отныне уже нет на свете ничего для нее страшного, если только Фьельд не далеко. Даже если земля расступится.

Именно это и случилось через несколько секунд. Могущественный оглушающий гром прокатился под землей. Как будто в двух шагах от них выстрелили из чудовищной пушки. Почва заколебалась под ногами, и стены маленького коридора дрогнули. А там, в лабиринте, все закружилось в страшном, гремящем хаосе. Скалы рычали от страха, ужаса и гнева.

А потом, меж тем, как от коридора и подземелий остались одни развалины, наступила вдруг полная тишина. Она была страшнее грома. Как будто гиганты земли переводили дух для нового усилия. Они напрягали плечи под земной поверхностью.

В следующее мгновение разразился новый взрыв, скалы разбились на тысячи кусков, словно стеклянные. Пласты лавы отделились и покатились вниз по склону горы с ревом и грохотом, а вдали слышалось глухое, яростное фырканье, тонувшее в оглушительном грохоте гигантской мортиры кратера.

— Это смерть, — подумала Инеса и без страха прильнула к большому человеку, стоявшему подле нее.

И Фьельд склонился над ней, как будто он надеялся защитить своими широкими плечами эту хрупкую фигуру от обломков скал.

Но когда землетрясение окончилось и наступила настоящая тишина, блестящий солнечный луч нашел дорогу к маленькой группе людей в глубокой пещере. Одна из ее стен обрушилась, и в косвенном отблеске солнечного луча обозначились очертания узкой лесенки.

Фьельд высвободился из объятий Инесы. Никогда не мог он забыть, с какой счастливой улыбкой открыла она глаза навстречу солнцу.

Паквай уже стоял на лестнице, и солнце ему светило ярко в лицо. Выражение его лица было, как всегда, непроницаемо.

— Путь свободен, — сказал он.

Фьельд осмотрелся с удивлением. Боковой проход к лабиринту был совершенно завален, и крошечные дымящиеся капли воды просачивались сквозь песок. Позади себя он услышал глубокий вздох.

Фьельд быстро обернулся и увидел маленького карлика, нагнувшегося над обломком скалы, который он тщетно пытался отодвинуть. Из-под камня виднелась старая иссохшая нога и несколько густых, словно лак, капель крови, уже застывших, подобно кораллу, и ясно указывающих на то, что старая карлица нашла свою свободу.

Тут же недалеко лежал Черный Антонио. Он сорвал с себя золотое ожерелье, зажатое в его правой руке, которая была столько лет «Ужасом Перу». Глаза были широко открыты и хранили свойственное им невозмутимо спокойное выражение. Слабая улыбка блуждала на толстых чувственных губах.

Он как будто лежал на спине и наслаждался первым проблеском солнца после непогоды. Но Фьельд не сомневался, что Антонио Веласко последовал в неизвестность за своим вампиром. Из зиявшей артерии исчезли последние капли крови, оставленные ему женой карлика.

— Он умер, — тихо сказал Фьельд и покрыл его лицо одеялом. — В свое время он был бы последним орудием при дворе каких-нибудь Борджиа. Ни один порок не был ему чужд. Но он был и мужчиною, который не боится ни смерти, ни черта. Теперь, когда он потерял прежние силы, жизнь была бы для него пыткою. И он был слишком горд, чтобы влачить жизнь, подобно бескровному трупу.

— Он был злой человек, — произнес ясно по-испански чей-то тонкий голосок.

Карлик заговорил. Он сидел на земле подле умершего и заботливо собирал шнуры из пещеры, которыми воспользовался Фьельд.

Ни землетрясение, ни взрыв не могли вызвать большее ошеломление, чем эта попытка маленького бесчеловечного старичка вступить в разговор.

— Он был испанец, — продолжал невозмутимо пищать карлик и слегка поправил узел пришедшего в беспорядок шнурка, — и он созрел для великого переливания крови. Скоро придет наше время.

Остолбеневшие слушатели невольно приблизились к маленькому человечку, который уселся, скрестив ноги, словно портной, и завязывал на историческом шнурке примечание к какому-то происшествию. Это превосходило всякое вероятие! Среди этой темной горы находилось маленькое сморщенное существо, которое говорило — правильнее сказать, свистело, — на чистейшем кастильском наречии.

Тут карлик поднялся, и его красные глаза устремились на светловолосого исполина, который склонился над ним с обнаженной шеей. Глаза эти сверкнули. Складки кожи на дряхлом исхудалом лице собрались в сплошное удивление.

— Что это у тебя на шее, чужой? — спросил он с глубоким волнением.

Фьельд вытащил амулет.

Это произвело на старика необычайное впечатление. Его тело напряглось, словно он хотел броситься на доктора, но вдруг все его мускулы ослабели. Он сгорбил спину и горящие красные глаза опустились к земле.

— Наше время прошло, — жалобно пропищал он. — Дух Пачакамака удалился. Теперь наступило время детей Уайна Капака.[27]

Карлик подошел к Фьельду:

— Ты стоишь под защитою природных сил, — промолвил он не без достоинства. — Пошли твоих людей наверх к солнцу. Путь свободен… Мне надо поговорить с тобою. Тебе нечего бояться. Ты идешь к жизни. Я держу бессмертие в моих руках. Но я иду к смерти.

34. БЕССМЕРТИЕ

Карлик нагнул голову и прислушался к шагам удалявшихся людей. Тогда он взял небольшой мешок, висевший у его стана, и высыпал в свою костлявую руку какой-то темный порошок. Он был похож на жевательный табак, и то, как употреблял его карлик, весьма напоминало привычку железнодорожных рабочих всего мира.

После этого незначительного, мирного поступка, который совершенно успокоил Фьельда относительно возможностей хитрых уловок, карлик поднес свою бородавчатую руку к толстой складке кожи, исполнявшей назначение носа. Он был совсем как рассеянный профессор, обдумывающий свою речь, прежде чем начать ее.

— Ты, должно быть, мудрый человек среди своего народа, — промолвил карлик после долгого молчания. — И ты не похож на тех, которые разграбили нашу страну. Мы стоим на пороге жизни и смерти. Последнее предостережение прозвучало в наших ушах. Может быть, тебе удастся ускользнуть от него живым. Я не знаю. Но мы, инки, должны теперь умереть… Выслушай меня, юный человек. Я хочу поведать тебе некоторые из наших тайн, но не самую величайшую. Прошло очень мало времени с тех пор, как там наверху, на краю кратера сидел другой человек твоей крови. Но он не боялся смерти. Его сухие губы сжимались от жадности к знанию. Действительно, он был великий ученый, и его изнемогающие глаза просили и молили.

— Раймон Сен-Клэр! — воскликнул Фьельд.

— Он не желал продления его собственной жизни, — продолжал карлик, но он хотел наполнить свой дух новым, могущественным знанием, прежде чем умереть. Он подозревал многое, но ничего не знал… Я пощадил его жизнь и заставил его уйти на восток, где, я знал, смерть подстерегает его из за каждого куста. Его люди, наоборот…

— Я знаю.

Карлик прищурил глаза.

— Если ты все знаешь, то к чему мне тогда говорить? Но ты молод и нетерпелив. Когда я был в твоем возрасте, мне тоже некогда было ждать. Но с тех пор прошло очень много времени. Я оглядываюсь иногда на мою молодость. Она так же далека, как и те горы, которые мы покинули. Ты должен знать об этом… Я был некогда жрецом и врачом при дворе Уайна Капака. Я видел, как росли Уаскар и Атауальпа.[28] И тогда уже в мозгу моем брезжила мысль даровать бессмертие этим детям солнца.

— Это было много веков тому назад?!

— Вероятно, но твои годы не похожи на мои годы… Тогда пришли железные люди из неведомых стран. Они сеяли тревогу и братоубийства. Уаскар пал от руки своего собственного брата. То было начало падения инков. Я был одним из тех, которые сопровождали Атауальпу в лагерь Франсиско Писарро. Я был свидетелем предательства Филипило и Вальвердеса. Я видел, как горы золота росли в тюремной камере Атауальпы. Я слышал его последние стоны, когда он был задушен на площади руками Писарро и Альмагро.[29] Если бы камни Кайамарки могли говорить, то они поведали бы о бессмертнейшем изо всех злодеяний. Я остался в плену. Священники взялись за мое воспитание и научили меня своему языку… Это было единственное, чему я у них научился. Я видел, как повсюду текла кровь инков. Они были загнаны в леса и рассеяны на все четыре стороны. Наш великолепный народ, родившийся от самого солнца, был изгнан в проклятие тьмы.

Я предался горю и плакал от жажды мести. Но Пачакамак взял сам в свои руки орудие мести. Я был в доме Писарро, когда в него ворвались люди из Чили с оружием в руках. Я видел, как старый лев вступил в свою последнюю гигантскую борьбу, пока удар меча по горлу не положил предела его жизни. Во время этих волнений мои намерения осуществились. Я собрал всех инков, которые еще жили, и, как преследуемые собаки, убежали мы через неприступные горы к великой реке. Мы взяли с собою всех пленных, которых только могли захватить, и вся наша душа пылала жаждою мести и только мести.

И тогда выросло намерение, созревшее в моем уме и в уме лучшего из наших мудрецов из храма Виракоча, — намерение сохранить жизнь людей нашего великого племени, победить самую смерть. Мне удалось это. Мы утолили жажду мести. Наши враги доставляли нам свою кровь. Мы всасывали в себя молодость, наши тела ссыхались, и старость сгибала наши спины, нашею единственной целью было: жить и питаться нашею ненавистью.

Но мы еще надеялись обратить в бегство наших убийц. Несколько из сыновей инка Манко еще жили в Вилькабамба, Сайри Тупак[30] был старейший из них. Я посетил его и пытался разбудить в нем ненависть. Но великая печаль охватила сына солнца. Он умер от горя, тоскуя о своем падении.

Остался один лишь красавец Тупак Амару.[31] Мы хотели вырвать его из рук испанцев. Но вице-король Толедо казнил его на большой площади в Куско, и его голова была насажена на высокий кол. Я никогда не забуду той ночи. Светила полная луна, и тысячи индейцев стояли коленопреклоненные на площади и взирали на голову с юношескими локонами, которая была их последнею надеждой. В эту ночь немало было связано шнуров; и я сохранил мой… В течение веков мы были тайным ужасом Монтаньи. Было время, когда я поверил в нашу вечную месть. Но оно прошло. Последний инка из роду Манко Капак покоится там под скалами. То была женщина. Ее жилище стало ее могилой. В этих пещерах мы бы могли еще долго бороться с вечностью, но теперь сам дух земли указал нам, что все проходит, все должно умереть. Огонь, который дремлет в недрах земли, прорвал свою оболочку. Мы очутились во власти своих врагов и будем скоро все уничтожены.

Фьельд с волнением поднялся.

— Очень может быть, что мы все скоро умрем, — сказал он. — Но теперь я спрашиваю тебя во имя Раймона Сен-Клэра, каким образом удалось тебе прожить в течение стольких веков?

Карлик усмехнулся.

— Все тот же нетерпеливый вопрос, — проворчал он. — В моей молодости у нас были иные цели: жить коротко, но достойно.

Фьельд покачал головой.

— Ты не понял меня, — сказал он. — Я спрашиваю тебя не для меня самого, но во имя науки. Человек, к счастью, существо смертное, но мысль его живет вечно. Ты, конечно, можешь мне ответить, что вы жили новою кровью, накачиваемой в ваши артерии. Но этот ответ не может удовлетворить меня… Переливание крови — операция старая, как и сама земля. Римский император, который мечтал подобным средством продолжить свою жизнь, умер так же, как и все остальные.

Глаза карлика сверкнули.

— Ты прав, — прошептал он и завязал узел на шнуре, который он держал в руке. — Кровь — источник жизни. Если она свежа, то человек молод, если она больна, человек стареет. Мы нуждаемся в молодой крови, чтобы жить. Поэтому мы и употребляли ее, не только из жажды к жизни, но также из жажды беспрерывной мести за убийство великого и жизнеспособного народа. Мы стали вампирами. Наши тела старели медленно. Наши жизненные органы сокращались. Мы сплошь превратились в одни только кровеносные сосуды. Наши радости исчезли. Мы больше не размножались. Мы больше не могли радоваться на наших детей. Солнце, бывшее некогда нашим божеством, превратилось в нашего врага, и тьма стала другом наших полуслепых глаз. Мы радовались только крови и мести.

Маленький карлик невольно вздохнул. Он как будто повторял веками заученную лекцию, но без особого вдохновения.

— Жалкая жизнь, — сказал Фьельд.

Карлик встал и прислушался.

— Тебе надо торопиться, — сказал он, — земля опять начала ворчать.

— Но бессмертие?

— Тайна скрыта в этих кипу, — сказал он. — Позднее наступит время говорить об этом. Смотри за твоими людьми, и старайтесь держаться как можно дальше от кратера. Для тебя нет опасности, пока благословение Пачакамака висит на твоей груди. Но остерегайся мудрости бессмертия. И радуйся, что ты можешь умереть.

Фьельд смотрел на крошечное существо, которое теперь склонилось к земле над своей мертвой королевой и бормотало молитву на вымирающем языке кечуа и аймара. На миг Фьельд задумался, но слабый подземный гром заставил его поспешить к искусственной лестнице, по которой Инеса и Паквай выбрались на поверхность.

Через несколько минут он нашел своих друзей, которые стояли, пораженные ужасом, на краю кратера и смотрели на озеро в его глубине, ревевшее и кипевшее, словно котел ведьмы, полный расплавленного свинца.

35. ОГНЕННЫЙ КОТЕЛ

С величайшими трудностями удалось Фьельду протиснуть свои широкие плечи сквозь узкие проходы, ведущие к свету. Тут и там ему приходилось пережидать, чтобы не попасть под обрушившиеся обломки скал. Земля колебалась под его ногами, и вся гора словно разваливалась на куски. Ему ежеминутно грозило быть погребенному заживо. Но счастье сопутствовало ему. Как будто сам дух горы приходил ему на помощь каждый раз, когда грозила опасность. В тот момент, когда Фьельд достиг поверхностного слоя и ему удалось высунуться на воздух, где четыре руки тотчас подхватили его, позади послышался мощный грохот, и узкий туннель, по которому он только что прошел, обрушился до основания.

Инеса в ужасе заломила руки, а Паквай схватил Фьельда за руки, словно не веря еще его появлению. Но Фьельд думал о крошечном карлике в глубине горы, который, наверное, был уже погребен там со всеми своими вековыми знаниями. Он испытывал какую-то печаль при мысли, что больше не увидит старого жреца и придворного врача Атауальпы, — что он не услышит больше его тонкого голоска, извергающего вековую горесть против тех, что загнали племя инков в великую тьму, то племя, которое некогда так страстно любило солнце.

Вампиры?

А эти конкистадоры XVI и XVII веков, которые с их коварным и лживым духовенством и с их грубейшей вооруженной силой ворвались в жизнь этого благородного и культурного народа, разве не были они ночными разбойниками, которые толстыми и жадными губами высосали жизненную силу гордой нации?

Потому что во всех этих сказаниях об испанском завоевании слышится единый, однообразный крик: Золота и крови! Крови и золота!

Но Фьельду не удалось долго размышлять над этим печальным чередованием крови и золота. Когда он освоился с окружающим его светом, то понял, что какой-то новый удар судьбы или природы обрушился на жилище карликов.

Они стояли на краю кратера, внизу у их ног расстилалось маленькое озеро, бывшее свежей и идиллической радостью этой горы. Но теперь оно кипело и бурлило, меж тем как белый густой пар поднимался над кратером огромным голубым столбом в светлом небе.

— Когда это озеро испарится, — сказал Фьельд, — наступит извержение.

Жара становилась невыносимой. Скалы раскалились под их ногами, и солнце упорно устремляло на них свои ослепительно белые, жгучие лучи, ни малейшее дыхание ветерка не освежало воздуха.

Вдруг Инеса схватила Фьельда за руку.

— Смотрите! — крикнула она и указала в глубь кратера.

Зрелище, представшее перед ними, было из тех, что навеки запечатлеваются в памяти.

Желтые, разорванные скалы ожили. Из дыр и трещин выползло множество серо-лиловых существ, которые издали походили на червей, выдавленных из земли. То были карлики, которые стремились к озеру, бывшему в течение нескольких лет их удовольствием и отрадой. Но на этот раз озеро не могло оказать никакой помощи своим гостям. Оно было в заговоре с огнем, бушующим в недрах земли. Оно кипело и фыркало, и бросало свои ядовитые пары прямо в лицо карликов.

Первые из них невольно остановились у своих трещин и отодвинулись назад. Но напор изнутри со стороны тех, которых гнала чудовищная жара, был слишком силен. Один за другим они были сброшены в кипящее озеро под крики и свист, словно отмеченные судьбой и приговоренные толпы рабов, идущие навстречу своему уничтожению. Внутри горы подстерегала их смерть, а в раскаленной глубине озера — последнее мучение. Но не было дороги мимо мрачного котла.

И в течение нескольких минут среди водяных паров была видна поверхность озера, сплошь покрытая растерзанными телами, руками, ногами, которые колебались вместе с волнами.

Тут впервые путешественники имели возможность убедиться в изумительной живучести этих вековых карликов. Кипящая вода одолевала их с трудом. Вдруг показались маленькие фигуры, ползущие вверх по отвесной стене жерла. От варки в кипящей воде они стали красными, как раки, и все еще не потеряли своей жизнеспособности. Но разорванная стена кратера отрясала их с себя, точно исполненная справедливого гнева. Все силы, которые в течение долгих лет были их поддержкой и защитой в борьбе за вечную жизнь, поднялись против них в неожиданной прихоти.

— Умри! — кричали скалы.

— Умри! — ревела кипящая вода.

— Умри! — рычал великий огонь, выплевывая языки своего пламени. — Я начало и конец всего!

Земля опять стала колебаться, и обломки скал посыпались в озеро, и с последним видением последней борьбы бессмертных карликов с силами, рожденными хаосом, все трое бросились бежать вниз по склону дрожащей горы. Они спотыкались, падали и поднимались снова. Наконец, ушибленные и окровавленные, достигли они старой пальмы, которая своими упругими и жесткими корнями все еще крепко держалась между пластами лавы.

Здесь они ненадолго остановились, чтобы перевести дух. Скелет старого церковника насмешливо ухмылялся им навстречу. От повторных сотрясений ствола скелет полуотвязался, и верхняя его часть раскачивалась во все стороны, словно сотрясаемая безудержным хохотом. Челюсти были широко разинуты, и слиток золота, выплюнутый из его рта, лежал на земле и блестел. Но высоко на одной из верхних веток маленькой и жалкой кроны висела крошечная фигура на длинном шнурке.

Фьельд схватился за бинокль и быстро вложил его обратно в футляр.

— Что это? — спросила Инеса с испугом, цепляясь за Фьельда.

— Это последний инка, — ответил Фьельд. — Врач и жрец при дворе Атауальпы. Он, должно быть, выполз из этого пепла и спустился по подземной реке. Затем он вышел в этой местности на одной из главных станций по подземной реке.

— И теперь он умер?

— Да, очевидно, — ответил Фьельд с коротким и горьким смехом.

Инеса посмотрела на него с удивлением.

— Да, я действительно смеюсь. Потому что это какая-то карикатура бессмертия. Старик был не без юмора. Он повесился на замечательном шнуре. На том самом, обладать которым стремились Раймон Сен-Клэр и я.

— Я не совсем понимаю…

— Это кипу. Я мог бы получить его. Этот шнур, на котором старый инка болтается теперь в вечности, содержит, так сказать, весь опыт его жизни. Он висит на своем собственном рецепте бессмертия. Разве это не один из самых характерных жестов трагикомедии?

В эту минуту земля под ними сотряслась от страшного грохота, и над каймой скал появился исполинский, мечущий искры огня столб, поднявшийся прямо в воздух в сопровождении черных, как уголь, туч, которые потушили дневной свет вокруг них.

То был смертный удар для старой пальмы. Она поникла с жалобным вздохом и исчезла во мраке с обоими своими мертвецами.

Это было уже слишком для храброй молодой девушки. Со слабым стоном смертельно усталого существа она без сознания опустилась на землю. Фьельд нагнулся и взял ее на руки.

— Скорее к реке, — бросил он Пакваю.

И оба друга поспешили вниз по направлению слабого света на западе, а пепельный дождь медленно сыпался на них, и первые волны лавы, словно гигантские змеи, бросились из кратера, пожирая все на пути своими огненными пастями.

36. МОТОРНАЯ ЛОДКА

Кид Карсон, владелец гостиницы «Прыгающий Леопард» в Икитосе, был тем, что принято называть счастливым человеком.

Предубеждение против негров было весьма умеренно в этой маленькой речной гавани. И личные свойства Кида Карсона могли поэтому развиться свободно и непринужденно. После женитьбы на Конче он понемногу превращался в благонадежного буржуа. Нельзя сказать, чтобы маленькая индейская девушка стала набожной и покорной супругой. Очень скоро обнаружилось, что она умела выпускать острые коготки, и в кругах, где Карсон и его жена пользовались большой популярностью, было давно известно, что боксер плясал под весьма основательным башмаком.

Друзья и соседи не могли не заметить, что добрый Кид выказывал по временам какое-то печальное беспокойство. По крайней мере, два раза в день он отправлялся с трубкой во рту к гавани, чтобы поболтать с людьми, приехавшими по реке. Там встречал он также своего зятя Хуамото, променявшего пока ремесло проводника на рыбачью лодку.

Когда эти два приятеля и родственника встречали друг друга, они мало разговаривали. Их глаза пристально смотрели на реку, и дым трубок окружал их траурным покровом. Их взоры скользили по гавани и подолгу останавливались на горизонте. Но они никогда не находили того, что искали, несмотря на то, что ни одно судно не избегало их острых глаз.

И только около шести часов, когда непроницаемый железный занавес тропической ночи внезапно и быстро опускался и тушил каждый признак света, они, глубоко вздыхая, направлялись в свои жилища.

И каждый раз, когда Кид Карсон переступал порог дома, его встречал все тот же вопрос маленькой полненькой жены.

— Что нового ты слышал?

Но хозяин «Прыгающего Леопарда» в ответ лишь меланхолично покачивал головой.

Конечно, он слышал многое, но все же это не предвещало ничего хорошего.

Например, то, что Черный Антонио отправился вслед за экспедицией по реке Таничи, сопровождаемый каким-то сбродом бандитов. Но он этой вести не передал жене, у которой и так было достаточно горя. Его все же несколько успокаивало то обстоятельство, что «Ужас Перу» до сих пор еще не показался в Икитосе.

Но однажды случилось, что Кид Карсон и Хуамото с их наблюдательного пункта заметили на горизонте маленькую точку, бывшую, по-видимому, моторной лодкой. Землетрясение и речное наводнение причинило немало убытков правительству и населению, и в газетах уже давно сообщили о многочисленных катастрофах, происшедших в местности, где находилась экспедиция Йунаса Фьельда. У негра было словно предчувствие, что эта точка вдали, становившаяся понемногу все больше и выросшая, наконец, в моторную лодку, имела какое-то отношение к этим катастрофам.

Он протянул сильный призматический бинокль Хуамото, который схватил его дрожащими руками.

— Ну, — спросил Карсон с нетерпением, — узнаешь ли ты лодку?

Индеец долго смотрел, затем отложил в сторону бинокль и протер глаза.

— Теперь я узнаю, — сказал он быстро. — Это гоночная лодка Апфельбаума.

Боксер поднялся. Его лицо приняло тот серовато-бледный оттенок, который у чистокровных негров служит признаком величайшего волнения. Его пальцы судорожно сжимались.

— Значит, на борту ее находится Черный Антонио, — воскликнул он.

Хуамото кивнул головой, и его правая рука медленно потянулась к поясу, где виднелась рукоятка длинного ножа.

Оба приятеля посмотрели друг другу прямо в глаза. Эти жаждущие убийства глаза, казалось, заключили соглашение и произнесли смертный приговор. Друзья медленно поднялись, изобразив на лицах ленивое равнодушие, и так же медленно направились к пристани, чтобы оказать гоночной лодке Апфельбаума сердечный и теплый прием.

Но, по-видимому, команда этой лодки не особенно спешила к берегу. Лодка постоянно меняла курс — порой даже казалось, что у руля никого не было. Это несколько смутило обоих приятелей и заставило хозяина «Прыгающего Леопарда» еще раз внимательно посмотреть в бинокль на загадочное судно.

— У руля сидит огромный черный человек, — сказал он.

— Это, наверное, Черный Антонио, — ответил Хуамото, — но разве ты не видишь никого другого?

— Нет, они, очевидно, лежат на дне лодки, но я не совсем понимаю…

Карсон опустил бинокль с растерянным видом.

— Ну, в чем дело? — спросил индеец с нетерпением.

— Что-то обстоит неладно с этой лодкой, — сказал негр. — Человек у руля, по-видимому, здорово пьян. Он раскачивается во все стороны. И если это сам Черный Антонио, то нам, вероятно, предстоит весьма нетрудная работа. Если, впрочем, он сам не позаботится о своем погребении.

Лодка, ускорив ход, приближалась. Фигура на корме обрисовывалась яснее, но все еще нельзя было разглядеть черты лица этого темного колосса, более напоминавшего бронзовую статую, чем человека.

Внезапно лодка изменила курс и врезалась обрамленным пеной носом прямо в песчаную полосу берега. Она, по-видимому, хотела избегнуть опасных лавировок между сваями пристани.

Карсон и Хуамото бросились бежать навстречу лодке вдоль длинного побережья гавани. Они слышали, как был выключен сильный мотор за несколько метров не доходя до берега, и увидели, как острый нос глубоко зарылся в песок.

Фигура на корме упала от этого толчка и осталась лежать, а гоночная моторная лодка тяжело повернулась на бок, словно мертвый кит, прибитый морскими волнами, и серый дым вырвался из ее утомленных цилиндров.

Все это произошло в один из мертвых, безлюдных часов тропического города. Кроме нескольких рабочих гавани и купающихся ребятишек, не было никого, кто бы обратил внимание на это своеобразное причаливание.

Несмотря на то, что моторная лодка и ее команда были, очевидно, в беспомощном состоянии, оба друга все же приближались к ней с большой осторожностью. Они оба знали по многолетнему опыту, что смертельно раненый хищник опаснее здорового. Но они скоро обнаружили, что человек, которого они искали, был совершенно безвреден. На дне лодки лежала с распростертыми руками огромная фигура в обожженном платье, покрытая густым слоем темно-коричневой пыли.

Карсон прыгнул на борт, и бледно-голубой отсвет стали сверкнул в его рукаве. Он с горевшими от ненависти глазами нагнулся над потерявшим сознание человеком. Хуамото опустил руку ему на плечо.

— Если это Черный Антонио, то мы должны из его собственных уст услышать все, что он знает об экспедиции Фьельда.

Карсон помолчал немного.

— Эх! Лучше было бы задушить его теперь, когда он полумертвый, сказал он наконец. — Черный Антонио не принадлежит к числу тех людей, которые делают разные признания на смертном одре. Но можно попытаться… Будь готов, если этот дьявол вздумает кусаться.

Тут боксер подошел к лежавшему ничком человеку и повернул его тяжелое тело.

Показалось крупное темное лицо, испещренное глубокими ожогами.

— Это — не Антонио, — простонал Хуамото. — Я думаю…

В эту минуту обгоревший человек открыл глаза, они были синие и светлые.

— Это мой сеньор! — завопил негр. — Это мой доктор… Но на кого он похож!..

Йунас Фьельд с трудом приподнялся на одну руку и произнес хриплым голосом:

— Скорее в больницу… Инеса и Паквай очень больны… Застигнуты землетрясением… Шли по раскаленной золе…

— А Черный Антонио?

— Умер, — ответил Фьельд и закрыл глаза. — Скорее, скорее… Инеса и Паквай… Я еще держусь.

Тогда Хуамото возвысил голос и принялся кричать.

Ни один боевой клич какого-нибудь вождя делаваров из индейских романов Купера не разбудил бы так быстро жителей гавани Икитоса. Словно муравьи они выползли из каждого дома, и вскоре сотни готовых помочь рук протянулись к раненым, чтобы перенести их в больницу.

Под пледом Кид Карсон отыскал Инесу Сен-Клэр, почти уцелевшую от огня, но в глубоком, подобном смерти, обмороке. Подле нее лежал сильно обгоревший Паквай, индеец племени тоба, со спокойной и счастливой улыбкой на устах. Он был мертв.

37. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Две недели после того, как Фьельд был помещен в госпиталь Икитоса, маленький городок сделался центром сенсации, приведшей туземцев в состояние аффекта. Прямо из Лимы прилетел аэроплан. Он перелетел через одно из ущелий Кордильер и привез с собой в качестве пассажира маленького нервного человечка, страдающего астмой, который страшно спешил. Он захватил с собой толстую пачку бумаги, стенографа и пишущую машинку. В течение одного часа от его деятельности чуть не лопнули телеграфы как с проволокой, так и без проволоки, и его собственная особа.

Но когда он, наконец, отыскал трактир Кида Карсона и укротил приступ астмы основательным количеством коктейля, он оказался, несмотря на свое утомление, в прекрасном расположении духа.

Редактор репортажного отдела при газете «Комерсио» только что совершил подвиг журналиста, наполнявший его пылающей гордостью, которую ничто не могло охладить, кроме разве только ледяного коктейля.

Старый добродушный Ла Фуэнте получил вдруг в собственные руки нити, которые были достаточно просты, чтобы свалить с его табурета новоизбранного президента. Он чувствовал себя способным снова поднять славные традиции прошлого газеты «Комерсио», а именно: защитить борьбу за свободу и прочищать авгиевы конюшни. Для такого дела требовался чистый и неподкупный человек, который бы не стеснялся с общественным мнением.

Старый перуанец вдруг проснулся и почувствовал себя пионером нового Перу, который, сознательный и крепкий, вырастал среди остатков преследуемого народа. И в то время, как Ла Фуэнте сидел в комнате гостиницы перед пишущей машинкой, ему казалось, что страна, которую он так любил, протягивала свои объятия из скал Кордильер к западу и востоку, — от Тихого океана и до Атлантического, — намереваясь построить государство, достаточно сильное, чтобы противостоять северному натиску. Но такое государство должно быть очищено от политических авантюристов и бандитов, бывших последним оплотом реакции в этой измученной революциями и интригами стране.

Сенсационная новость, которая завтра будет предметом передовицы в «Комерсио», касалась пока лишь известной фирмы адвоката Мартинеса. Но Ла Фуэнте знал, что этими разоблачениями он разрезал нарыв, который целыми годами наливался гноем подкупа, грязной подлости и мошенничества. И против всего этого разложения он намеревался поставить замечательную личность Раймона Сен-Клэра, отважное путешествие его и его внучки, переживания обоих среди кровожадных пигмеев в огнедышащих горах Кономамаса.

Ла Фуэнте был очень огорчен, что он не мог поместить имя доктора в этом докладе. Но чужестранный доктор, находившийся до сих пор в госпитале, где он был похож на исполинский дуб после лесного пожара, потребовал с очень странным упорством, чтобы его имя не упоминалось. Он даже поставил это желание условием сообщения тех сенсационных известий, которые в течение нескольких часов должны были потрясти всю Лиму не хуже землетрясения.

Каморра, в которой Мартинес, этот казавшийся столь почтенным старик, состоял главой, а Черный Антонио — рукой, должна была погибнуть в последней борьбе, и «Комерсио» торжественно отпразднует свою победу.

Но в то время, как Ла Фуэнте, усталый и изнеможенный, лежал в своей качалке и мечтал о будущем Перу, большая фигура, пошатываясь, вышла из больничных ворот. Лица нельзя было рассмотреть, так как оно было покрыто повязками. Но то было, без сомнения, важное лицо, так как главный врач сам провожал его.

— Вы, вероятно, сами понимаете, что надо быть осторожным, доктор Фьельд, — промолвил испанский врач, — вам еще далеко до выздоровления.

Норвежец кивнул головой.

— Я беру на себя всю ответственность, — сказал он устало, — мое сложение совершенно особого рода. Я плохой пациент. В мою специальность не входит лежать в постели и мучиться от бездеятельности.

Главный врач улыбнулся.

— Вы вовсе не были плохим пациентом; вы, наверное, страшно страдали, а между тем, я никогда не слыхал от вас ни единой жалобы. Таких людей редко можно встретить под нашими широтами.

— Страдание, — проговорил мечтательно Фьельд, — это всего-навсего хорошее предостережение.

— Какое?

— Что мы когда-нибудь будем иметь счастье умереть.

Главный врач посмотрел на своего пациента с легким сомнением.

— Вам это кажется несколько странным, — продолжал Фьельд. — Несколько недель тому назад я встретил действительно старого человека. Он был моим и вашим коллегою. В свое время он состоял врачом при дворе Атауальпы. То был мудрый человек. Он открыл жизненный perpetuum mobile[32] и находился на пути к бессмертию клеточного ядра. В конце концов, он превратился в протоплазму. Это эволюция в обратную сторону — вечный круговорот жизни и смерти. Он сказал мне: человечество держит бессмертие в своих руках. Вечная жизнь не есть благо — это вечное увядание. Есть только одно великое счастие: в сознании, что мы смертны.

Испанский врач пристально посмотрел на своего пациента.

Фьельд печально улыбнулся.

— Вы, вероятно, думаете, что мой разум также обожжен лавою и золою там, в горах. Может быть, вы и правы… А теперь я осмелюсь поблагодарить вас за все заботы и терпение ко мне. Прощайте!

Главный врач долго смотрел вслед тяжелой фигуре, которая, наконец, исчезла на повороте улицы.

— Эти германцы — сущие мечтатели, — подумал он. — Если бы умереть было таким бессмертным счастием, то все мы, доктора, были бы совершенно лишними…

Между тем, Фьельд медленно брел по улицам Икитоса. Вдруг он повернул в безлюдную улицу и скоро стоял перед красивым, тенистым campo santo[33] обычного романтического типа. Здесь отыскал он свежую могилу. Норвежский доктор скрестил руки в повязках и опустил голову.

— Паквай, мой друг, — тихо проговорил он. — Я пришел сказать тебе «прощай и до скорого свидания». Ты пожертвовал мне жизнью, когда скалы падали кругом нас и пламя освещало наши лица. Ты жил, как свободный гражданин великой природы. Ты умер, как муж!..

Тогда он медленно пошел по направлению к гавани, где на всех парах стоял зафрахтованный пароход. Он шел в Манаус с каучуковым грузом.

Поздним вечером рулевой маленького парохода, который с оглушительным старомодным скрипом в машине, стеная, плелся вниз по реке, увидел пассажира, обмотанного повязками, стоявшего на корме и смотревшего на исчезавшие огни Икитоса. Чужак-великан вел себя весьма своеобразно. Он сильной рукой дергал цепь, висевшую у него вокруг шеи. Наконец, она лопнула. С минуту он держал цепь в руке. Рулевой заметил, что она была золотая и что к ней была прикреплена какая-то необыкновенная золотая фигурка. Пассажир посмотрел пристально на фигурку, глубоко вздохнул и швырнул цепь далеко в реку.

Затем он повернулся.

Рулевой увидел его глаза, они были твердые и блестели в глухом свете фонаря, подобно сине-черной сверкающей стали…

А в больничном саду в окрестностях Икитоса сидела на другое утро молоденькая девушка с письмом в руке. Тяжелые слезы капали на крупные беспомощные буквы. Она читала и перечитывала их, и дивно прекрасное лицо, с унылыми глазами, казалось еще бледнее под зеленью громадных пальм. Первое молодое горе любви окружало сиянием ее голову с матово-золотыми волосами.

Там стояло:

«…Мы заглянули за границы бессмертия. И мы знаем теперь, что человеческая жизнь может протянуться на большие промежутки времени. Но нет несчастия хуже бессмертия. И люди должны благодарить природу, что они могут умереть прежде, чем первый ветер старости принесет в их сердца и мозги холод и увядание. Я уезжаю с пронзительным звуком косы смерти в ушах. Случалось порою, что жизнь наполняла меня отвращением, — но смерть никогда. Я становлюсь стар, и мое следующее и последнее гордое приключение будет, вероятно, долгая поездка в лодке Харона. Но вы молоды. Все силы жизни бушуют в вас. В вашем возрасте даже горе прекрасно. Поезжайте в Париж к вашим близким. Скоро зашепчет весна в Булонском саду. Скоро весенний свист скворца застигнет вас на скамье у «Les Cascades». И вы протянете руки навстречу солнцу и насладитесь жизнью и биением каждой жилки. Может быть, мы когда-нибудь встретимся там. Тогда мы отправимся и выпьем стакан золотого вина в воспоминание о нашей поездке за бессмертными карликами…»

Она отерла слезы… Спрятала письмо на груди и поднялась с новой тоской в сердце.

Примечания

1

Андийские Кордильеры — то же, что и Анды.

2

Мангровы — труднопроходимые леса на затопляемых приморских и речных низменностях тропических стран. Они состоят преимущественно из манглей (Rhizophora mangle). Вязкий илистый грунт мангров отравлен сероводородом, поэтому деревья образуют растущие вверх воздушные корни, извлекающие кислород из воздуха.

3

Оцелот (Felis pardalis) — дикая кошка размерами свыше 1 метра.

4

Мату-Гросу — обширная область пампасов в Южной Америке.

5

Лима — столица республики Перу.

6

Инки индейское племя, господствовавшее в Перу до завоевания страны испанцами. Государство инков Тауантинсуйу было разрушено испанскими конкистадорами.

7

Шакон — испанский миссионер-иезуит, проповедовал христианство в Мексике в 1627–1649 гг. (прим. ред. 1926 г.).

8

Аконкагуа — высочайшая вершина Кордильер.

9

Христиания — название г. Осло в 1624–1924 гг..

10

Делами (англ.).

11

Испанские конкистадоры. Франсиско Писарро (ок. 1470–1541) — один из предводителей завоевательных походов в Панаме, Перу, на современной территории Боливии, Эквадора, Чили; возглавлял отряд, отправившийся в 1524 г. на поиски Эльдорадо. Покорил государство инков. Основал г. Лима. Убит сыном Д.Альмагро в собственном доме. Васко Нуньес де Бальбоа (ок. 1475–1517) — участник захвата внутренних территорий Панамского перешейка. В 1513 г. первым из европейцев увидел Тихий океан. Казнен губернатором Панамы. Педро де Альварадо (ок. 1490–1541) — участник завоевания Санто-Доминго, Мексики, с 1538 г. — генеральный капитан Гватемалы. Отличался беспримерной жестокостью.

12

Американское прозвище людей «желтой» расы.

13

Площадь (исп.).

14

«Цветная капуста» — как и сломанный нос, характерный признак профессионального боксера.

15

Горло, ущелье.

16

Испанская водка.

17

Мачете — южно-американский нож.

18

Старинное итальянское название наемных убийц.

19

Губернатор (исп.).

20

Миссионеры-иезуиты.

21

Автохтоны — то же, что и аборигены. Здесь — племя, жившее в Америке с незапамятных времен; особый вид человека, Homo americanus, не имеющий общих с людьми Старого Света предков.

22

Гарсиласо де ла Вега (1535–1616) родился в Перу; с 1560 г. жил в Испании. Автор книги о происхождении инков (1609 г.), «Всеобщей истории Перу» (1617 г.) и др.

23

Манко Капак — первый инка, легендарный первый правитель государства инков, основатель г. Куско, столицы Тауантинсуйу.

24

Олаф Святой — король Норвегии, жил в первой половине XI века, убит в сражении в 1030 г.

25

Франсиско де Орельяна (нач. XVI в. — 1549) испанский авантюрист. Совершил путешествие через Анды по реке Напо, добрался до Амазонки и с января по август 1541 г. первым из европейцев проплыл ней до самого устья.

26

Трансфузия — перекачивание крови.

27

Уайна Капак правитель Тауантинсуйу, государства инков, в 1493–1525 гг.

28

Уаскар — правитель государства инков в 1525–1532 гг., Атауальпа — то же, в 1532–1533 гг.

29

Диего де Альмагро (ок. 1470–1538) — испанский конкистадор. Сподвижник Ф. Писарро, участник завоевания Панамы, Перу, разрушения государства инков. Открыл озеро Титикака. В результате междоусобиц казнен братьями Писарро.

30

Сайри Тупак временный правитель государства инков после вторжения испанских конкистадоров.

31

Тупак Амару (ок. 1544–1572) — один из вождей инков в борьбе против испанских завоевателей.

32

Вечный двигатель (лат.).

33

Кладбище (исп.).

Content

Эрве РИХТЕР-ФРИХ
БЕССМЕРТНЫЕ КАРЛИКИ

1. В УТЕСАХ КОРДИЛЬЕР

2. ИНДЕЕЦ ПЛЕМЕНИ ТОБА

3. ХИРУРГ

4. ПИСЬМО ИЗ ПАРАГВАЯ

5. НА ПУТИ К ПРИКЛЮЧЕНИЮ

6. МАЛЕНЬКИЙ РЕДАКТОР

7. МАРТИНЕС И Ко

8. НЕГР-БОКСЕР

9. «CIRCLE FRANCAIS»

10. ИНЕСА СЕН-КЛЭР

11. ЧЕРНЫЙ АНТОНИО

12. ЗЛЫЕ ПЛАНЫ

13. НОЧНАЯ ЖИЗНЬ В ЛИМЕ

14. ТРОПИЧЕСКАЯ НОЧЬ

15. ТОТ, КТО БОИТСЯ И РАСКАИВАЕТСЯ

16. ПРИБЫТИЕ В ОРОЙЮ

17. СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ

18. МОНТАНЬЯ

19. «ЧЕРТОВА» ПРОПАСТЬ

20. В ПАРМЕ

21. ИНКИ

22. ИКИТОС

23. ИНТЕРМЕЦЦО

24. СЛАБОСТЬ

25. ВВЕРХ ПО РЕКЕ

26. СИНЕЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

27. ПРОЩАНИЕ

28. НЕЖДАННОЕ НАПАДЕНИЕ

29. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

30. ДОРОГА ИНКОВ

31. ЛАБИРИНТ

32. ТРАНСФУЗИЯ

33. ЗЕМЛЯ РАССТУПАЕТСЯ

34. БЕССМЕРТИЕ

35. ОГНЕННЫЙ КОТЕЛ

36. МОТОРНАЯ ЛОДКА

37. ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Примечания