Семен Слепынин

ПАЛОМНИКИ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Пролог

Две вещи наполняют душу удивлением и благоговением — звездное небо надо мной и нравственный закон во мне.

Иммануил Кант

Наконец-то! Вырвался я из мертвой Вселенной, из этой пучины мрака и ужаса. Наконец-то я в живой Вселенной, лучащейся радостью и светом. Далеко позади, в неизмеримых глубинах времени и пространства остались погасшие солнца, оледеневшие планеты. Далеко позади и те… Рыцари тьмы, как именуют себя эти подлецы. Нет, здесь они меня не найдут, не запрут в свою средневековую темницу.

Счастливый и легкий, как птица, я носился от одной галактики к другой. С великой радостью обгонял световые волны, нейтрино и другие частицы материального мира. Я летел с небывалой в природе скоростью мысли, ибо я и есть чистая мысль, сбросившая тяжкую оболочку материи.

Я вплотную приближался к звездам, влетал в их протуберанцы, всматривался в языки пламени, щупал кипящие воронки и, к счастью, не находил атомов железа, этих страшных вестников «тепловой смерти». Здесь только гелий, водород и кислород. Атомного топлива хватит на миллиарды веков.

«Мне досталась совсем юная Вселенная», — ликовал я и, вырвавшись из звездного месива какой-то галактики, остановился в пустоте вдали от всего. Передо мной был чудом залетевший сюда астероид — крохотный обломок планеты. Я ступил на его гранитную поверхность и увидел себя в привычной форме моряка парусного флота — китель с погонами, брюки, фуражка с кокардой. На скалистом возвышении астероида я чувствовал себя словно на капитанском мостике фрегата. Отсюда видно все — всю Вселенную с ее неисчислимыми галактиками. В одной из них взорвалась сверхновая звезда и горела как маяк. Красивое зрелище! Что ни говорите, а в бестелесной жизни есть свои прелести.

Вспомнил! Ведь я не только моряк, но и художник.

А тут еще одна приятная неожиданность: со всех сторон послышались упоительно-сладкие, нежные звуки. «Прямо-таки музыка небесных сфер», — усмехнулся я и вдруг вспомнил о странной легенде, кочующей по всей Вселенной: под чарующую музыку будто бы приходит какой-то субъект, возомнивший себя то ли дьяволом, то ли кем-то еще похлеще.

Музыка затихла, из космической мглы и впрямь выступил субъект в камзоле, с гордо посаженной головой и с пылающим взором. Он посмотрел на меня, как мне показалось, несколько нагловато.

— Неужто ты — бродяга? — удивился я.

— Не бродяга, а Скиталец, — возмутился, буквально вскипел субъект, и щеки его побагровели от негодования.

— Да, да! Извини, забыл, — поспешил я успокоить сварливого гостя. — Мельмот Скиталец. Слухи о тебе ходят по всем мирам. Не верил я им. И вот на тебе… Ну что ж, рад познакомиться. Но ко мне-то зачем пожаловал? Искушать мою бессмертную душу?

— Предлагаю меняться судьбами. Выгодная сделка! Согласишься — получишь от меня земную жизнь, а в ней — редкое долголетие, неувядаемую юность и несметные богатства.

— Разве счастье в этом?

— Не понимаю… Все стремятся как можно скорее вернуться в телесную жизнь. В эту… в материальную.

— А я вот не стремлюсь. Смотри, что я там получил — я снял китель и, оголив спину, показал рубцы и шрамы.

— Ого! Крепко поработала инквизиция.

— Не в инквизиции меня пытали, а на взбунтовавшемся корабле. Мятежники, пираты… Страшно вспомнить. И пытал меня главарь мятежников. Вот уж дьявол так дьявол. Настоящий, невыдуманный.

— А я разве выдуманный? — нахмурился гость. — А то какой же. Ты из сказки или легенды. Не помню.

— Из романа.

— Ну из романа. Какая разница. Все равно выдуманный и, стало быть…

— И стало быть, не существующий? — с ехидцей подцепил меня субъект. — Но ты же видишь меня и слышишь. Выходит, я такая же часть природы, как и ты.

Я смешался, не зная, что и сказать. Этот наглец прав: он такая же реальность, как и я.

— Ну что? Молчишь? — с кривой усмешкой, с вызовом продолжал гость. — Ты, конечно, уверен, что нет ни ада, ни рая. Эх ты, невежда. Все-то ты знаешь, во всем уверен. А как насчет Бога? Есть он или нет? Опять молчишь? Вот то-то, ничтожество и всезнайка, — презрительно бросил Мельмот Скиталец, надменно повернулся ко мне спиной и ушел, растаял в космической мгле.

Вот мерзавец! Испортил все-таки настроение, ударил по самому больному месту. И в самом деле, что я знаю? Я и о себе не имею ясного представления. Это легко сказать: я — чистая мысль. А как это понять? Я даже не мог с полной уверенностью заявить этому нахалу, что Бога нет. А черт его знает, может быть, и есть.

Так досадно и горько стало на душе, что захотелось бежать, уйти куда-нибудь подальше. Но куда бежать? Я огляделся по сторонам: кругом все та же космическая мгла. А в ней могут быть еще какие-нибудь скитальцы, богомольцы и еще дьявол знает кто. Приставать будут. Тесна, оказывается, Вселенная. Бесконечен только вымысел.

На скалистом выступе астероида по моему желанию появились краски, кисточки. В точности такие, какими я привык работать еще в земной жизни на палубе фрегата. Я взмахнул кисточкой, ставшей вдруг исполинской, и закрасил непроницаемую, с редкими светлячками галактик, космическую тьму. Вселенная исчезла. Вместо нее — привычное, по-домашнему уютное земное небо. Под его голубым куполом нарисовал облака, позолоченные заходящим солнцем, потом рощи и кустарники на лугу и, наконец, речку, текущую сюда, к моим ногам. Полюбовался и чуточку подивился. Было в моем вымысле что-то до странности знакомое. Но что? Метафизическая печаль? Так с похвалой отзывался капитан о моих картинах. Да, эта печаль чувствуется и сейчас. В чем? Да, пожалуй, во всем: и в горизонте, словно скрывавшем невыразимые, запредельные тайны, и в меланхолической дымке… Грустью веяло от картины.

Желая придать ей больше радости, я буквально ползал по нарисованной мною траве, прорабатывал каждый листик, каждое пчелиное крыло. Вверху, за голубым куполом «моего» неба, пролетают годы, века, тысячелетия. Но моему вечному «Я» нет никакого дела до физического времени. Я его не замечал. Я был в экстазе.

Я встал и нарисовал мальчика лет десяти-двенадцати. Чудной получился мальчуган — босоногий, в коротких, до колен, штанишках, в прохудившейся на локтях рубашке. Странно, раньше я где-то его видел. «Чепуха», — подумал я и, желая получше рассмотреть картину, попытался отойти назад, как это делал в мастерской. Но отходить, оказалось, некуда. Кругом те же поля и рощи. Я создал замкнутый мир, целую планету. Да чем я хуже Бога, этого мифического творца всего сущего? Правда, мир мой неподвижен. А что, если загадать желание и дерзнуть? Я театрально взмахнул рукой, и… желание сбылось. Картина ожила! Заплескалась река, поплыли облака, улыбнулся мальчик.

— Красиво? — спросил я, показав на закат.

— Очень! — восторженно ответил мальчик.

— Это я сотворил. Из ничего.

«Хвастун», — поморщился я, и на душе опять стало скверно. Картина создана из чего-то такого, чего нет в природе. А из чего? Не знаю. Встречались мне такие же «всезнайки», как я, и пытались объяснить это явление. Одни говорили, что это эманация мысли, другие — проекция нашей памяти. А третьи вообще плели философскую заумь: дескать, это небытие, обладающее… бытием.

— А ты, дяденька, откуда?

Оторвавшись от невеселых размышлений, я взглянул на парнишку. Тот рассматривал незнакомца с немалым изумлением. И немудрено: на моем кителе сверкали погоны, на рукавах серебрились парусники в окружении звезд, а на кокарде фуражки красовался фрегат. «Красив», — хмуро усмехнулся я и, пытаясь выпутаться из неловкого положения, не очень уверенным голосом сказал:

— Я, мальчик, из дальнего плавания.

Ответ, к счастью, вполне удовлетворил парнишку.

— Моряк! Из дальнего плавания! — радостно закричал он и спросил: — А где живешь?

— В городе.

— А я вон в той деревне. Видишь?

Еще одна неожиданность! Вдали, где раньше серебрились нарисованные мною тополя, появились вдруг избы. Из труб их вился дымок. За полями виднелась церковь. «А ведь картина вышла из-под моей власти и живет сама по себе, — растерялся я. — Неужели я лишний здесь? Что делать? Неужели я, творец, должен приспосабливаться к своему взбунтовавшемуся детищу? Но как? Что, если мальчик приведет меня в деревню? С каким удивлением встретят крестьяне небесного гостя? Что я им скажу?»

Мальчик, к моему облегчению, свернул в сторону, и деревня скрылась за холмами. Мой веселый попутчик с удовольствием вводил «городского жителя» в свой мир: называл травы, деревья, птиц. Голова у меня кружилась от шалфейных, медовых ароматов и еще от чего-то. Но от чего? Что волновало меня?

— Где-то я видел все это. Но где? В какой Вселенной? — в задумчивости пробормотал я и, опомнившись, взглянул на парнишку. Опять оплошность!

— Вселенной? — удивился мальчик. — Это ты так называешь далекие страны? Там, за морями?

— Да, да! — поспешил я ухватиться за спасительные слова. — Именно там. За синими морями, в очень далекой стране я видел что-то похожее. Только у них, помнится, за этой рощей большое пастбище.

— И у нас тоже, — рассмеялся мальчик. — Идем!

Я пошел, стараясь ничему не удивляться. За березовой рощей и в самом деле распахнулись просторы, от которых перехватило дыхание и вновь закружилась голова. Все знакомо! Луга, перелески, холмы, овраги — все знакомое, все родное. На дне оврагов журчали студеные ключи, на холмах качались травы и шумели как волны морского прибоя. В цветущих клеверах гудели пчелы, а из-под ног вспархивали испуганные птицы.

— Вот и кони! — воскликнул мальчик. — Ну что, родные? Потеряли меня? Соскучились? — И, обернувшись ко мне, пояснил: — Это я пасу их. Они меня слушаются. Стоит только заиграть — и они за мной.

Мы подошли к одиноко стоявшему дереву — старому, кряжистому, в буграх и наростах тополю. Мальчик запустил руку в его дупло и вытащил какую-то трубочку.

— Пастушья свирель? — спросил я.

Пастушок с недоумением посмотрел на меня. Слово «свирель» было ему незнакомо.

— Поиграй. Видишь, кони так и смотрят на тебя. Ждут, — пошутил я.

Мальчик приставил дудочку к губам, пальцы его забегали по дырочкам, то закрывая их, то открывая.

Силы небесные! Я был потрясен, захвачен волшебством звуков, их пленительными ритмами и напевами. Казалось, пела и грустила сама природа. Здесь было все: тихие рассветы с шорохом падающей росы, журавлиные крики и гул волнующихся трав. Лошади и в самом деле подняли головы и прислушались. А над ними, замирая в небесной выси, лились то голоса далекой старины — жалобные и протяжные, то песни юные, как весенние ветры.

— Да ты играешь как царь степей! — воскликнул я. — Научи.

Пастушок охотно согласился. Получалось у меня сначала неважно, прямо скажем — коряво, что смешило моего учителя. Он хохотал, глядя, как мои непослушные пальцы срываются с дырочек. А что за звуки! То пронзительно визгливые, то тихие и сиплые.

Но потом случилось со мной что-то непонятное. Я заиграл с легкостью, удивившей меня самого. Пальцы словно вспомнили давно забытое, обрели гибкость, ловко заскользили, завибрировали и начали извлекать из свирели волнующие задумчивые звуки. Заговорила ли та самая моя извечная метафизическая печаль? Не знаю. Но звуки уводили в запредельные, зазвездные страны, в такие тоскующие космические дали, что на глазах мальчика выступили слезы.

— Ты обманщик, дяденька! — обернулся он и вскочил на ноги. — Играешь ты здорово. Лучше всех. Ты… ты учитель музыки?

— Нет, малыш. Просто оказался способным учеником. Не играл я до этого. Не подаришь ли мне свою удивительную дудочку?

— Подарю, конечно. Но обманщик ты. Играл ты раньше. Играл.

Я засунул дудочку, эту волшебную пастушью флейту в карман кителя, встал и вдруг почувствовал что-то неладное. Холодком ли повеяло, тень ли мелькнула, но стрекочущие кузнечики, сонно гудевшие шмели и пчелы попрятались в травах и затихли. В картине, созданной мной, затаилась какая-то фальшь, разрушающая гармонию этого замкнутого живого мира. И я уже знал какая — присутствие в ней самого автора, инородного космического гостя. Я лишний!

— Что случилось? — забеспокоился мальчик.

— Нам пора прощаться.

— Уходишь?

— Это ты уходишь, милый пастушок.

Да, картина «уходила», таяла на глазах. Сначала потускнело солнце, потом истончился клочок голубого неба и образовалась рваная дыра. Оттуда пугающе глянула физическая реальность — черная космическая бездна и светящиеся пятнышки далеких галактик.

— Что это?! — в ужасе вскрикнул мальчик.

Бедный пастушок. Желая успокоить малыша, я попытался погладить его по голове. Но рука моя коснулась пустоты. Мальчик исчез. Вслед за ним рассеялись облака, рощи, травы, и сгинула вся мнимая твердь под ногами. Планета-мираж пропала, ни в малейшей степени не нарушив во Вселенной баланс вещества и энергии. Ведь она — ничто.

И опять я один во Вселенной. Опять одиночество, полнее которого не будет нигде. И полное бессилие — эта вечная трагедия внетелесной мысли. В мире идеальном я всемогущ, как Бог (планету я все-таки создал), но в мире физическом беспомощнее комара. Не могу сдвинуть ни одной пылинки.

Я присел на скалистый выступ астероида и задумался о картине. Было в моем творении что-то знакомое, даже родное и давно забытое. А что, если картина — не вымысел и не мираж, а затерявшаяся в глубинах времени реальность? Моя реальность? Было в моей телесной жизни что-то похожее. Было! Тогда понятно, почему картина вырвалась из-под моей власти. Это непроизвольно, сама собой развертывалась моя память — хранилище моих прежних, затянутых туманом забвения земных жизней. Понятно и то, почему я так быстро и ловко научился играть на свирели. Прав мальчик: играл я раньше. Миллиарды лет назад, но играл.

А что, если?.. Вторая догадка так потрясла меня, что я вскочил и начал в волнении ходить по астероиду. Мальчик! Это же я! Один из самых глухих уголков памяти вдруг озарился и высветил кусочек моей прежней и удивительно полной жизни.

Я с упоением играл на свирели, и звуки песен летали над степными просторами, замирая вдали печальным эхом. Я жил единым дыханием с травами, облаками и деревьями, окунался в луговые ароматы, в гул пастбищ. То была дивная пора моего пастушьего детства, когда птицы казались яркими, как заря, а гром, упавший на луга, моим громом.

Вот оно, счастье! Счастье, потерянное во мгле веков. До слез, до рыданий захотелось вернуть его, и я, подскочив к краю астероида, крикнул в пространство:

— Эй, вы! Боги или дьяволы! Дайте мне еще раз эту жизнь. Верните!

Но глухо и равнодушно к моим мольбам Пространство. Нет в нем ни Богов, ни дьяволов, а есть лишь самозванцы вроде моего знакомца — Мельмота Скитальца. Какие у него амбиции! Какое самомнение! Вызывался он, видите ли, сверхъестественным путем вернуть меня в земной мир, в телесную жизнь…

Нет, все идет естественным путем, все зависит от капризов вот этого дьявола — Вселенной. Раскинулась она сейчас передо мной и манит, соблазняет. Иди, дескать, ко мне, присаживайся на любую обитаемую планету и, может быть, вернешься в материальную жизнь. Но вот вопрос: в какую? А вдруг по воле случая окажусь в теле «мыслящей» черепахи или «мудрого» ползучего гада? Сыграла однажды Вселенная со мной такую злую шуточку. Давно это было, и помню смутно. Но помню. Правда, чаще всего я был в образе вполне приличного двуногого существа. Но и этот образ меня сейчас не прельщает. Не всякая жизнь мне нужна, а лишь одна, приоткрывшаяся в картине-видении. Но где этот мальчик? Где я? Где тоскующее эхо свирели?

Сгоряча сейчас ничего не отыщешь. Я успокоился, присел на скалистый выступ и попытался покопаться в своей бессмертной памяти — бесконечной, как сама Вечность. Отрешившись от окружающего мира и настоящего момента, я уходил в себя, в свои прошлые жизни. Все дальше и глубже, в исчезающие далекие века… И заколыхались тени минувшего. Образы, видения скакали, обгоняя друг друга, и разбредались по темным закоулкам, гасли… Нет, в этой толчее ничего не отыщешь.

Я решил начать воспоминания со своей последней вещественной жизни на планете Таир-3. Предстала эта жизнь сейчас со всеми подробностями, как будто это было вчера. Тут уж я ничего не упущу, ни одной мелочи. Буду обращать особое внимание на все странное и необычайное, что намекнуло бы на возможность иного, обходного пути. Я хочу обмануть Вселенную, найти лазейку в желаемую земную жизнь — в детство пастушка, в зовущие песни свирели. Начну с того момента, когда я с планеты Таир-3 отправился в злополучное плавание по звездному океану. Вот тут уж странностей было хоть отбавляй…

Часть первая

МЯТЕЖ В ЗВЕЗДНОМ ОКЕАНЕ

Странности начались еще до мятежа. Странности сначала со мной… Уверен, что каждому пришлось испытать в детстве миг, когда душу опалят вдруг вопросы: «Кто я? Откуда я? И где я был до этого?» А в том, что именно был, и был всегда, не таилось в детской душе никакого сомнения. Потом, в суете и тревогах взрослой жизни, все забывалось, считалось младенческой блажью. А напрасно. Детство гениально. В эту пору, когда сознание еще не захламленно, не придавлено земным, обыденным опытом, частенько просыпается опыт космический, изначальный. И в этих детских вопросах — «самых глубоких и страшных», как сказал один поэт, — и смятение, и удивление перед миром, и какой-то завораживающий страх. «Вселенский страх», — как сказал бы наш капитан.

Но почему нечто подобное, некое детское смятение я пережил, когда мне перевалило за тридцать лет? Было ли это предчувствием того страшного и непонятного, что случилось потом, вблизи Гиблого моря? Было ли это предвестие, чуть ли не зов иного моего бытия?..

В тот памятный день с кисточкой в руках я стоял на каменистой возвышенности. Внизу — портовый городишко с кривыми грязными улицами, чуть дальше _ уютная бухта с ветровыми парусными кораблями. Могучим красавцем выделялся наш световой звездный фрегат.

Подул слабый ветер. Рядом со мной, в роще, зашелестели листья. Оттуда вспорхнули две птицы и полетели ввысь, туда, где сквозь тонкие перистые облака светило солнце… Вдруг что-то дрогнуло в груди, мое «Я» словно растворилось в небе и вслед за птицами улетело… А там, за облаками, раскрылись засолнечные дали и распахнулась Вечность. И что-то озарилось в душе моей и перехватило дыхание: я жил всегда, я — Бесконечность…

«Что за чушь», — опомнился я, встряхнув головой.

Ко мне на холм поднимался капитан фрегата. Вот ему-то больше подходят такие наваждения: человек он не то чтобы верующий, а ищущий некое идеальное начало мира. Космическую душу, что ли? Вот и сейчас, видать, ему не терпелось завести со мной разговор на вселенские темы.

— Романтик, — с улыбкой сказал капитан, кивнув на этюдник, где стоял мой неоконченный пейзаж. — О чем задумались твои деревья и кусты, тихие воды и облака? О чем грустят? Не знаешь? А я вот знаю. В твоей картине метафизическая печаль! — воскликнул он, подняв палец. — Да, да! За нашим физически видимым миром скрывается невидимый, но главный мир. Вот ты не веришь в него, а сам в своем творчестве так и рвешься в зону великих смыслов бытия.

«Ну все. Вскочил на своего любимого конька, теперь не остановить», — с улыбкой подумал я и попытался сменить тему разговора:

— Я стараюсь разгадать и запечатлеть красоту мира. Вот и все.

— А красота — это и есть выражение вечного и бесконечного…

— Ладно, капитан, расскажи лучше, что нового узнали о чужаках из движущихся картинок.

— Движущиеся картинки? — рассмеялся капитан. — Фильмы! Они называют их фильмами. Пора привыкать. Эх, отстали мы от них. «Типичное средневековье», — сказали они о нас. У них наука, а у нас еще верят в алхимию, у них космические корабли, а у нас парусные шхуны и фрегаты с медными пушками. Крепко мы отстали. Для нас даже фильмы в диковинку.

— Что же все-таки узнали наши ученые из этих… из фильмов?

— Окончательно убедились, что пришельцы такие же люди, как и мы.

— Знаю. Такие же у них ноги и руки, глаза и уши. Но почему они не могут жить в межзвездном океане?

— Не привыкли. Они дышат только планетным воздухом, как мы сейчас. Для них звездный океан и его воздух — вообще загадка. Их ученые считают, что это какая-то гравитонная среда. Вода — жидкие гравитоны, воздух — газообразные. Спрашиваешь, что такое гравитоны? То ли частицы, то ли волны тяготения. Но как бы уже погасшие, потерявшие энергию… Да, ошеломил их наш мир. У них все иначе. Раньше мы считали, что наш звездный мир и есть вся Вселенная. Оказывается, что мы только островок, что таких звездных скоплений — шаровых, плоских, как тарелки, спиральных — великое множество. Это галактики, удаленные друг от друга на немыслимые расстояния.

— Свою галактику они называют уж очень вкусно, — усмехнулся я. — Кажется, Молоко…

— Млечный Путь, — поправил капитан. — А нашу — Заколдованным Шаром.

— Как это понять? — спросил я.

Но в это время на фрегате прогрохотала пушка и послышались звуки трубы, призывающие капитана. _ Ну и команда. Опять не поладили, — поморщился капитан и стал спускаться с холма.

Прихватив этюдник, я пошел за ним. И еле поспевал. Несмотря на свой солидный возраст, шагал капитан весьма энергично. Чувствовалась в этом, однако, некоторая нарочитость. Постаревший звездный волк хотел подчеркнуть, что для световых плаваний он еще пригоден.

Мы шли по кривым улицам. На верандах двух — и трехэтажных домов суетились женщины, занятые хозяйственными делами, и не обращали на пьяные крики никакого внимания. Привыкли. В тавернах и кабаках матросы пили гульку, гоготали, пели песни, пускались в какие-то дикарские пляски, заканчивавшиеся жестокими драками.

«Буйствуют морячки. В плавании им этого не позволят», — усмехнулся я.

На палубе нашего фрегата тоже шел мордобой. Какой-то офицер в форме шкипера первого ранга стоял на капитанском мостике и с любопытством взирал на драку.

— Кто стрелял?! — В голосе капитана зазвенел металл. Вот тут уж не нарочитость. Умел этот добродушный интеллигентный человек в нужную минуту собрать в кулак свою волю.

— Это боцман с перепугу из пушки пальнул, — ответил офицер и стал спускаться с мостика.

Стройный, подтянутый, с умным волевым лицом, он сначала мне понравился. Но что-то в нем меня и смущало. А тут еще — странно! — взглянул он на меня и слегка попятился. В глазах его мелькнуло удивление и как будто даже страх.

— Ну что рассматриваешь меня, словно диковинку какую? — нахмурился я.

— Да так, примстилось что-то, — пробормотал он.

«Примстилось»! И словечко какое-то выбрал дурацкое, чуть ли не потустороннее.

— Ну-ну. Петухи, — улыбнулся капитан. — Познакомиться не успели, а уже чуть ли не поссорились. Представьтесь друг другу.

— Новый старший помощник капитана, — назвал себя офицер.

Представился и я.

— Что же все-таки случилось? — спросил капитан.

Оказалось, во время погрузки воды в одной из бочек выпала затычка. К неописуемому ликованию матросов, там была гулька.

— И вот результат. — Старпом показал на присмиревших матросов, на физиономиях которых красовались синяки и ссадины.

— Ну и команду ты мне подобрал, — хмурился капитан.

— Хорошие ребята. Исполнительные и работящие, — возразил старпом. И скомандовал: — Стройся!

Матросы выстроились в две шеренги и застыли по стойке «смирно», чем и привели капитана в благодушное настроение.

— Отлично, ребята! Отлично! И Красавчик здесь? — рассмеялся капитан. — А ну, выйди, милый. Покажись.

Из строя вышел матрос с чудовищно обезображенным лицом. Когда-то это был видный малый, но отчаянный бабник. В прошлом году разъяренные женщины накинулись на него и битыми бутылками так исполосовали, что лицо его превратилось в страшную маску. С тех пор он и получил кличку Красавчик.

— Отчислить? — спросил старпом.

— Пусть остается, — улыбнулся капитан. — На берегу женщины его растерзают. До сих пор помнят.

Не нравился мне капитан в такие минуты. Слишком уж добренький. Не нравились и новые матросы, глядевшие на нас с какими-то затаенными ухмылочками. Один из них, долговязый и с прыщеватой физиономией сплюнул, вышел из строя и вразвалочку направился к борту. Звали его, как я потом выяснил, Хендис Хо.

— Назад! — рыкнул старпом и погрозил кулаком. Матрос усмехнулся и не спеша вернулся в строй.

— А с гулькой произошло недоразумение, — повернувшись к капитану, оправдывался старпом. — Я эту гадость запру в отдельном трюме, а ключи будут у меня. И вообще наведу порядок.

— Верю, — кивнул капитан. — В случае чего знаешь, где нас найти. В той же таверне «Ржавый якорь».

В таверне, в просторной светлой комнате, я собрался было поработать над картиной, но что-то мешало мне, саднило душу.

— Напрасно ты ему веришь, — сказал я капитану.

— Чего ты на него взъелся? — пожал плечами капитан. — Прекрасный помощник. Послушай, что я расскажу, и посочувствуй. В юности он возглавил восстание крестьян. Восстание подавили, повстанцев сначала пытали, а потом бросали в ямы на пылающие угли и заливали кипящей смолой.

— Жуть, — поморщился я.

— Да, это был ад. Старпом под телами погибших чудом остался жив, но с тех пор люто возненавидел Вселенную.

— Вселенную? — удивился я.

— Именно ее. Дескать, Вселенная творит жизнь и мыслящий дух для своего злобного удовольствия. Вселенная — палач! Вселенная — дьявол! Нет, он такой же материалист, как и ты, но видит во Вселенной живое, подлое и очень злое существо. Странное противоречие. Не правда ли?

«Да, занятый тип», — подумал я, а утром следующего дня проникся к нему уважением: старпом выполнил свое обещание и навел на фрегате порядок как на военном корабле. В трюмах ничего лишнего, снасти подтянуты, фальшборт и ватерлиния покрашены голубой краской, а над палубой поднимался пар — ее драили горячей водой. Все команды старпома матросы выполняли быстро и сноровисто. Подозреваю, однако, что дисциплина держалась на его крепких кулаках. Нет, все-таки не нравилась мне новая команда. Очень не нравилась.

Правда, были у нас и надежные люди. Тем же утром к фрегату подплыла шлюпка с людьми из прежней команды. Их я хорошо знал, на них можно положиться: боцман, кок, силач плотник и наш неизменный корабельный врач. С ними еще какой-то мальчишка лет четырнадцати, в новенькой форме.

Чудо-мальчишка: на берете лихо сверкала кокарда, а на губах сияла восторженная улыбка.

— А это еще что за симпатичный парнишка? — спросил я капитана.

— Сорванец, — нахмурился капитан. — Начитался приключенческих романов и сбежал из мореходного училища. Романтики, видишь ли, захотелось. Ладно уж, пусть сплавает с нами юнгой, а потом я его загоню обратно в училище.

Погода стояла ясная, с умеренными ветрами. К полудню все ветровые парусники — яхты, бриги, шхуны — покинули гавань, но на берегу еще толпились люди. Провожали нас: световое плавание — событие нечастое.

— Попутного вам света! — кричали женщины и махали руками. — Попутного света!

— Сначала попутного ветра! — смеялся юнга и прыгал от радости.

Но лучшего ветра и желать не надо. Он мягко наполнил паруса и понес нас, как на ладони, в сторону Южного полюса. Через полчаса острова нашего архипелага скрылись за горизонтом.

В ветровом плавании звездному штурману делать нечего, и я с этюдником расположился под парусами бизань-мачты. В снастях ветер насвистывал песенку странствий, шелестели и негромко хлопали паруса. Чудный день! Работалось легко, с настроением. И вдруг что-то насторожило меня, словно тень надвинулась сзади.

Я оглянулся. Старпом! Он уставился на картину с удивлением и каким-то затаенным страхом.

— Что? Опять примстилось? — усмехнулся я.

— Да так, — пробормотал он. — Пахнуло чем-то.

«Пахнуло»! И опять же словечко какое-то инфернальное, чуть ли не загробное. Капитан видел в моей картине метафизическую печаль, а у этого она вызвала жуткие метафизические подозрения. Смешно, да и только. Я взялся снова за кисть, но настроение было испорчено, работа валилась из рук. Я собрал этюдник, отнес его к себе и зашел в каюту капитана.

— Чайку! — обрадовался капитан. — Попьем чайку. Однако неизвестно, чего больше жаждал капитан, — чайку или продолжения вчерашней беседы о «высших смыслах бытия». Любил он поговорить. Ох, любил. А тут еще старпом подоспел. Сели пить чай.

— Вот тут штурман любопытствует, интересуется чужаками, — сказал капитан. — Нам с тобой повезло. Мы уже побывали на корабле пришельцев.

— Я первый побывал, — улыбнулся старпом. Серые глаза его, ранее казавшиеся мне холодными и неприветливыми, мягко засветились и потеплели.

— Расскажи, — попросил капитан. — У тебя это забавно получается. Кажется, ты тогда командовал небольшой световой шхуной…

— Да. В межзвездном океане они еще издали заметили нас. Ну и волшебники! Меня с капитанского мостика словно вихрем снесло и затянуло внутрь их корабля. Какой там поднялся гвалт! Какая суматоха! С какими-то приборчиками бегали вокруг меня, рассматривали, как букашку, и страшно удивлялись, что я такой же человек, как они. Эти пришельцы, видать, толковые ребята. Вмиг разобрались и говорили со мной — представляешь? — на нашем языке.

— Ты заметил на их ушах небольшие украшения? Серьги или клипсы? — спросил капитан. — Это переговорные устройства. С их помощью я даже выучил их язык. Но тебя, как говорят, мало интересовали пришельцы. Ты с завистью глядел на их рабов.

— Роботы, — с улыбкой поправил старпом. — Они называют, их роботами. Отличные железные парни. Послушные, исполнительные! А какая силища!

Я украдкой поглядывал на старпома. Жесткие складки у его рта — следы тяжких испытаний, казавшиеся ранее злыми и угрюмыми, смягчились и прямо-таки лучились радушием. Вот и пойми, что это за человек.

— Странные эти пришельцы, — рассмеялся старпом. — Завидуют. И кому? Нам, дикарям.

— Они завидуют космизму нашего мышления, — сказал капитан. — Вот ты невзлюбил не отдельного человека или группу злых людей, сразу всю Вселенную. Это не случайно. С детства мы слышим о дальних звездных плаваниях, мечтаем о них, а некоторые даже родились в космосе. — Капитан вдруг загорелся и, подняв палец, начал торжественно изрекать свои любимые слова: — Две вещи наполняют душу удивлением и благоговением…

— Знаю! Знаю! — рассмеялся я. — «Удивлением и благоговением — звездное небо вокруг нас…» Ну и так далее.

— Смеешься? А я вот такими словами и начал свой главный труд «Видимость невидимого». _ Но почему они нашу галактику называют Заколдованным Шаром? — спросил я.

— Иной раз они выражаются похлеще, — рассмеялся старпом. — При мне их капитан в сердцах наш мир обозвал дьявольским.

— Это уже обидно, — сказал я.

— А может быть, это похвала? — возразил капитан. — Лестно слышать, что наш звездный мир особенный.

Пришельцы побывали во многих галактиках, и в каждой из них законы физики проявляются по-разному. Миры, как и люди, индивидуальны. Но такого, как у нас, не ожидали. Ну, например, неоднородность пространства и времени…

Я порядочно поплавал в межзвездных морях и знал, что встречаются зоны, где время то останавливается, то начинает скакать галопом в разные стороны. Встречал я и слоистость пространства…

Крики матросов и звуки трубы прервали наше чаепитие.

— Подходим к архипелагу Табор, — догадался старпом.

Мы вышли на палубу и с левого борта увидели самый большой остров дружественного нам архипелага. Там, видимо, разглядели наш флаг и сейчас приветствовали залпами береговых пушек.

— Ответим? — Боцман умоляюще смотрел на капитана.

Боцман — большой любитель пальбы. Капитан усмехнулся и махнул рукой:

— Валяй.

«К орудиям»! — засвистал боцман. Корабль вздрогнул от залпа и окутался белесыми облаками. Когда дым рассеялся, вдали показались паруса. В подзорную трубу я узнал торговую шхуну «Сириус», возвращавшуюся из дальнего светового плавания. Что-то у них случилось. Люди обрубали снасти, желая избавиться от повисшей над бортом фок-мачты. Видимо, переход из космического океана в земной прошел не гладко.

— Да, приземлились они неудачно, — подтвердил мою догадку старпом и спросил капитана: — Подойдем?

— Обязательно.

Однако в нашей помощи моряки «Сириуса» не нуждались.

— Справимся сами! — кричали они, когда наши корабли сблизились. — Попутного вам света!

— Ветра! Сначала крепкого ветра! Штормового! — воскликнул в ответ юнга, глазенки его сияли от счастья.

«Шторма ему захотелось. Вот уж действительно сорванец», — подумал я, и сердце сжалось от недобрых предчувствий.

Но дни шли за днями, и ничего дурного с нами не случилось. Погода стояла прекрасная, штормов не было. С первыми лучами солнца на палубе появлялся боцман и, дымя трубкой, с усмешкой наблюдал за старпомом. Тот каждое утро в одних трусиках выскакивал из своей каюты, делал пробежку, потом обливался холодной водой и с удовольствием растирался полотенцем. Нравилось мне его стройное тело с белой атласной кожей, на которой видны были красные подпалины и сизо-багровые рубцы — следы горящих углей и кипящей смолы.

— Слышал от капитана, что ты ненавидишь материю, — сказал я как-то ему. — А сам, как нянька, ухаживаешь за своей плотью, за этой живой материей.

— Из ненависти ухаживаю. Не терплю, когда живая материя начинает болеть и доставлять мучения, — ответил старпом. Лицо его вдруг исказилось, он злобно погрозил небу и прогремел:

— У, как я ненавижу ее! Ненавижу.

Капитан прав: старпом люто, до умопомрачения ненавидел Вселенную. Подтверждением тому послужила сцена, нечаянным свидетелем которой я был.

Однажды ночью я вышел на палубу. Фрегат бесшумно скользил мимо одного из южных архипелагов. Недоброй славой пользовались эти острова, населенные дикими племенами.

К моему удивлению, из своей каюты крадучись вышел старпом. Что ему делать, когда стояла редкая тишина и достаточно одного матроса у штурвала? Я спрятался за приоткрытой дверцей камбуза и стал наблюдать за его более чем странным поведением.

Старпом зачем-то погасил сигнальные огни, потом подошел к штурвальному, а им был долговязый Хендис Хо, и в знак молчания приложил палец к губам.

— Лево руля, — еле слышно прошептал он, и корабль начал бесшумно подходить к одному из островов. Я поморщился: на его берегу вокруг костра полуголые дикари плясали и справляли людоедское пиршество.

Старпом подошел к борту и остановился недалеко от меня. Я притаился в тени. Лунные лучи серебрились и, отражаясь от воды, высвечивали из тьмы лицо старпома, казавшееся бледно-голубым и страшным. Оно кривилось не то в торжествующе-злобной, не то в страдальческой усмешке.

— Изумительный пир. Как это прекрасно и мило, — послышались его странные слова. Он взглянул вверх, ткнул пальцем в звездное небо и повысил голос: — Это твоих рук дело. Любуйся, дьявол! Торжествуй, людоед!

Тем временем дикари подтолкнули к костру очередную жертву — пленного или, может быть, даже своего соплеменника. Под грохот барабанов, с радостными воплями и с невероятной ловкостью у человека оторвали ногу и на глазах визжащей от боли жертвы поджарили и съели. Начали отрывать руку…

В голове у меня помутилось, к горлу подступила тошнота. Я закрыл глаза, и в это время старпом… дико захохотал.

Я вздрогнул. Скованный ужасом, с усилием открыл глаза, и… никого! На палубе пусто. Остров далеко позади, лишь на парусах плясали отсветы его еле видимых костров. Неужели этот кошмар мне померещился? Я подошел к Хендису Хо и спросил:

— Старпома на палубе не видел?

— А что ему тут делать? — ухмыльнулся он. «Врет», — подумал я, оглядывая палубу. Никого.

Я спустился в каюту, попытался заснуть. Спал плохо. Жуткий старпомовский хохот преследовал меня и во сне. Я вскрикивал, просыпался и снова засыпал.

Утром старпом бегал по палубе, весело обливался водой и выглядел прекрасно отдохнувшим. И я постарался убедить себя, что ночной кошмар мне просто приснился. Во всяком случае, нужно было это сделать: без душевного равновесия какой из меня штурман? Ведь следующим утром, еще в предрассветных сумерках, предстоял переход в космический океан.

После обеда мне удалось неплохо выспаться, а после полуночи я сам встал у штурвала и, поглядывая на небо, держал курс в том направлении, где пылал Аларис — наш первый ориентир и могучий источник светового ветра. Он уже догорал и уменьшался в размерах. Такие периодически гаснущие и снова возгорающиеся звезды пришельцы называли цефеидами. Наконец Аларис погас и стал еле видимым среди других звезд. Но зато в качестве ориентира, словно вынырнув из воды, появились две луны. И там, далеко за горизонтом, тяготение двух лун и еще невидимого отсюда солнца создавало накладывающиеся приливы. Волны земные и космические смыкались, возникали воронки, горловины и мостики. Вот по ним-то и надо провести корабль в звездный океан. Мне вроде бы не привыкать, но каждый раз я ждал этой минуты с волнением.

Остальные члены экипажа еще отдыхали. Первым должен появиться боцман. Сначала подумал, что он опаздывает. Но нет, морской волк надежен и точен, как его неизменный хронометр. Он поднялся на палубу, вытащил из кармана хронометр величиной с кулак и знаками показал мне, что еще рано. Коренастый и сутуловатый, он ходил по качающейся палубе до того уверенно и невозмутимо, будто всегда жил в одном ритме со всеми морями — и земными, и космическими, с их ветрами и бурями. Боцман еще раз посмотрел на хронометр, потом на небо и на трубе заиграл побудку.

Матросы высыпали на палубу, и послышалась команда старпома:

— Убрать ветровые паруса, подготовить световые! Приказы его, ясные и точные, команда выполняла быстро и умело. А на капитана любо-дорого смотреть. Поглядывая на луны и розовеющие облака, он улыбался и потирал руки.

«Лакомка», — подумал я. Приближались сладостные мгновения, когда раскрывался его талант.

Управляя штурвалом, я перевалил через одну земную волну, потом через вторую и коснулся первой космической… Наступил звездный час капитана!

— Поднять лунный! — приказал он каким-то особенно ласковым голосом.

Лунным капитан называл парус у бушприта. Он был У него одним из любимых. Широкий треугольный парус затрепыхался и наполнился лунным светом. Верхушки мачт порозовели, и настала очередь солнечных парусов.

— Фок-брамсель! — воскликнул капитан и взмахнул рукой.

На вершину фок-мачты взлетел парус и, порозовев, выгнулся под лучами встающего солнца. Команды капитана, подкрепляемые выразительными жестами, следовали одна задругой. Паруса взлетали вверх, в нужный момент заменялись другими. Капитан дирижировал ими, как оркестром.

— Артист! — с восхищением и завистью прошептал старпом.

Штурвал в моих руках даже не дрогнул, солнечный ветер без рывков, легко и плавно перенес нас из земного океана в звездный.

Матросы, махая руками, прощались с родным солнцем. Стремительно удаляясь, оно уменьшилось до размеров раскаленного ореха, потом зернышка и вскоре совсем затерялось среди других звезд. Слабенькие лучи его уже ничем нам не помогали. Световые паруса повисли. Но тут подоспел наш любимец Аларис. Он вновь начал раздуваться, разгораться и наполнил паруса неистовым оранжевым светом. Становилось жарко. Снасти вибрировали, как натянутые струны, мачты гнулись и скрипели, паруса, казалось, вот-вот сорвутся и, подхваченные световым ветром, полетят, как сухие осенние листья…

Но капитан знал свое дело. Фрегат мчался, покачиваясь на пологих волнах, взлетая на гребни с пеной, похожей на обычную морскую. Аларис гнал нас, но и сам удалялся, уменьшался и вскоре погас. На черном бархате неба выступили звезды, заглушённые ранее полыхающим светом Алариса.

— Торжественная минута, — сказал боцман, топтавшийся около капитана. — Надо бы это дело отметить.

— Ладно уж, валяй, — усмехнулся капитан.

— К орудиям! — весело крикнул боцман. Фрегат качнулся от залпа бортовых пушек. По морю прокатился грохот.

Через несколько дней (сутки мы отмеряли по земным часам) корабль набрал скорость, близкую к световой. Аларис скрылся за горизонтом. Паруса, а ими маневрировал уже старпом, наполнялись лучами многочисленных светил, разбросанных в черных глубинах мироздания. И каких только звезд не было: голубые, оранжевые, изумрудные… Красота неописуемая! Меня так и тянуло запечатлеть ее на холсте. Собрался уже пойти за этюдником, но, увидев расхаживающего на шканцах старпома, передумал. Этот дьявол опять будет торчать за спиной и с удивлением взирать на картину. А тут еще на палубу выскочил матрос с расширенными от ужаса глазами.

— Братцы! — завопил он. — На корабле завелся черт, пожирающий крыс. Черт-крысоед!

— Это еще что за черт? — нахмурился старпом и, взглянув на меня, с усмешкой предложил: — Посмотрим. Черти и дьяволы как раз по твоей части.

— Не по моей, а по твоей, — проворчал я.

С фонарями в руках мы спустились в самый нижний, пустой трюм. На кораблях часто один из трюмов не загружают. Сюда, привлеченные запахом приманки — кусочками сала, со всех углов корабля сбегаются крысы и попадают в ловушки. К нашему удивлению, приманки исчезли, но ловушки почему-то не сработали.

— Прожорливый черт, — прошептал один из матросов, толпившихся за нашими спинами. — Смотрите. Он не только приманку, но и всех крыс сожрал.

На полу валялись груды обглоданных крысиных косточек и высохших шкурок. За дни нашего плавания кто-то и в самом деле съел почти всех корабел ных крыс.

— Черт! Черт-крысоед!

Матросы в панике бросились наверх.

— Суеверное дурачье, — проворчал старпом. — Я заставлю их выследить этого черта.

По его приказанию трюм очистили от шкурок и на крючки насадили новые наживки. Матросов он заставил по очереди дежурить в трюме.

— Темно, — пытались возражать матросы, но стар пом показал кулак и пояснил:

— Глаза привыкнут к темноте. Что-нибудь увидите. Вскоре первый же дежурный выскочил из трюм как ошпаренный. Зубы его стучали от страха.

— Видел! Лохматый такой! Страшный!

Мы со старпомом, стараясь не шуметь, спустилис вниз. В углу трюма за отодранными досками, которы мы раньше не заметили, кто-то шевелился и, причмокивая, жевал приманку.

Мы с трудом вытащили на палубу этого мычавшего типа и подвели к капитану. В это время разгорелся Изумруд — далекая, но достаточно яркая цефеида, которая осветила палубу угрюмым зеленым светом. Матросы, и без того позеленевшие от ужаса, шарахнулись в стороны, а боцман подошел и, попыхивая трубкой, долго всматривался в заросшее волосами лицо. Сквозь седые заросли виднелись лишь зверова то бегающие глазки.

— А, попался, голубчик, в нашу мышеловку, ухмыльнулся боцман и пояснил: — Узнал я его. Это бывший пират. Ночью, видимо, сбежал из тюрьмы, подплыл к нашему фрегату и спрятался в трюме.

— Что с ним делать? — развел руками старпом и после недолгого раздумья приказал: — Привяжите к ногам чугунное ядро и бросьте за борт. Ну зачем же так? — сказал капитан, с сохранением разглядывая это жалкое подобие человека. — Постричь его, накормить, приодеть. Авось пригодился Новичок пригодился. Оказался он довольно угрюмым но исполнительным и опытным моряком. Матроназывали его не иначе как Крысоедом и обходили стороной. Но потом привыкли и, окружив его, посмеивались и о чем-то расспрашивали. Видимо, о его пиратских подвигах.

Тревожили меня эти сборища, верховодил которыми долговязый Хендис Хо. Иногда появлялся в этой компании старпом и с усмешкой прислушивался. Но стоило подойти мне или боцману, как раздавался хохот. А Хендис Хо, подняв палец, восклицал:

— Я знаю анекдот еще лучше. Слушайте.

— Хватит, — обрывал старпом. — По местам!

— Не нравятся мне эти анекдотчики, — разделяя мое беспокойство, ворчал боцман.

Через несколько дней я еще больше встревожился: в моей каюте кто-то побывал. Все знали, что я коплю деньги с намерением уйти в отставку и заняться живописью. Но золотые монеты были на месте. Книги? В них кто-то рылся. Но ими мог интересоваться только капитан, а ему я верил, как самому себе. И лишь вечером обнаружил: исчезла лоцманская карта.

— Ерунда, — успокаивал капитан, когда я доложил о пропаже. — Сам же засунул куда-нибудь и забыл. А все опасные зоны мы с тобой, да и боцман тоже, отлично помним.

Так-то оно так. Но без карты я чувствовал себя не совсем уверенно и допустил оплошность: фрегат вошел в полосу густой пылевой туманности. Правда, Двигалась она в том же направлении, что и корабль,

и не могла своим трением воспламенить паруса. Н все же неприятно, когда пыль попадает в глаза и хрустит на зубах. К тому же мы могли сбиться с курса — мгла окутала нас и скрыла звездное небо. Лищ Изумруд размытым зернышком светился сквозь пелену. По нему я кое-как сориентировался и вывел фрегат из тумана.

И ахнул — неописуемое зрелище! Матросы, истосковавшиеся по земному небу, бегали по палубе и, приплясывая, кричали:

— Облака! Облака!

Над нами тянулись клочья и сгустки пыли, похожие на земные облака, — волокнистые, перистые, но чаще кучевые. Они плыли назад и казались летящими на ветру осенними листьями — малиновыми, желтыми, красными, синими, оранжевыми. Подсвеченные разноцветными звездами, они искрились, переливались всеми цветами радуги.

— Прелестный пейзажик, — сказал мне старпом. Случайно получилось или нарочно выбрал это чудное местечко?

Ехидной показалась мне его усмешечка. Знает ведь что залез я в туман по ошибке. И меня словно кольнуло: уж не у него ли лоцманская карта?

Хлопья пыли умчались назад и скрылись. Но одн крохотное облачко все еще висело на горизонте и ка будто даже приближалось. Боцман долго всматривал ся в подзорную трубу, потом подошел ко мне:

— Паруса!

— Здесь? Вдали от торговых путей? Не може быть! — По моей спине побежал холодок страха. Пираты?

Боцман пожал плечами. Вскоре и без подзорн труб все увидели трехмачтовый корабль. Подгоняемы лучами Голубого созвездия и гаснущего, но еще достаточно яркого Изумруда, он мчался на всех парусах и ял нас. Подошел капитан и с недоумением посмотрел на меня. Я развел руками.

На палубе происходило что-то непонятное. Долговязый Хендис Хо перебегал от одной кучки матросов к другой и что-то нашептывал. Мне удалось разобрать лишь слова: «Это он». Матросы пристально всматривались в парусник и вдруг закричали:

— «Черный коршун»! «Черный коршун»!

Я присмотрелся. Да, это был легендарный пират-стервятник. Назвали корабль «Черным коршуном» потому, что на его мачте развевался черный флаг, пронзенный наискось серебристой молнией. Командовал им Рихтер Роу, отличавшийся изощренной жестокостью. Пленных он не оставлял в живых. Вешал, но еще чаще высаживал в шлюпки и под хохот своих головорезов расстреливал из пушек картечью.

— Невероятно! — воскликнул капитан. — Более двух лет, как он исчез. Говорили, что его засосало Гиблое море.

— Были такие слухи, — сказал боцман. — А что, если он отсиживался на своей базе? Никто не знает, где это гнездо стервятника. Чего мы медлим? — забеспокоился он. — У нас пушки дальнобойные.

Капитан усмехнулся: боцману, как всегда, не терпелось пострелять.

— Пусть подойдут ближе. А пока приготовить абордажные сети, — сказал он и минуты через две махнул рукой. — Валяй!

Фрегат качнулся, выплюнув десятки ядер, и окутался пороховой гарью. Вдруг Хендис Хо кинулся к борту и что есть силы закричал:

— Рихтер! Здесь я! Хендис Хо! Помнишь?

Старпом отшвырнул его от борта и со злостью прошипел:

— Что это? Без него обойдемся. Странными показались мне эти слова. Может быть, я ослышался? Дымная гарь клубилась и медленно рассеивалась. Вот уже совсем близко видна надломленная нашим ядром верхушка мачты пиратского корабля. Но с его стороны нет не только ответного залпа, но и вообще не слышно ни единого звука. Клочья дыма распались, и открылась жуткая картина.

— Корабль мертвецов! — завопил Хендис Хо.

На палубе валялись скелеты — все, что осталось о пиратов. Многие скелеты, прислонившись к мачтам, от качки корабля шевелились, и создавалось впечатление, что они что-то делают. Один из них, вцепившись костяшками пальцев в штурвальное колесо, словно управлял кораблем. Другой сидел вверху на рее — мгновенная смерть настигла его, видимо, в тот момент, когда он поправлял паруса.

На капитанском мостике, притулившись к поручням, высился скелет с какими-то сверкающими цепоч ками на клочьях догнивающего мундира.

— Это он! — возбужденно кричал Хендис Хо. — Эт Рихтер Роу. Узнал по аксельбантам. Они еще висят!

Похоже, что он прав. Рихтер Роу вместо золочены шнуров часто носил на мундире цепочки из чистого золота.

Пираты явно побывали в Болоте, в той зоне, где время то замирает, то бешено скачет вперед. И побывали, по-моему, недавно: тлетворное дыхание Болота как будто еще не коснулось корабля. Или коснулось?

Я взял копье и не очень сильно ткнул в проплыва ющий мимо корабль. Изрядный кусок борта свалился в воду.

— Начало разлагаться дерево, — сказал я и хотел положить копье на место. _ Брось копье за борт! — закричали матросы. — Заоазу занесешь! __ Предрассудки. Корабль не заразный, — усмехнулся старпом. — Может быть, вы и в Диво верите?

Среди звездных моряков ходили легенды, что в глубине Болота на сухом острове с вечно цветущими розами стоит некое Диво. В воображении моряков оно рисовалось в разных соблазнительных и прекрасных образах. Не то это была хрустальная дева невиданной красоты, не то золотая птица. Стоит, дескать, завладеть Дивом, и ты будешь иметь все — деньги, дворцы, фрегаты.

К моему удивлению, рассудительный боцман верил в эти басни.

— Это не сказки, — сказал он. — Рихтер Роу хотел, но не сумел найти безопасный проход к острову. Но где его брат? Они же всегда промышляют вместе.

— А я знаю дорогу к острову, — вдруг заявил Хендис Хо. — Брат Рихтера поплыл по ней.

— Перестань, — оборвал его старпом. — Нет туда безопасного пути, и нет никакого Дива.

Подгоняемые светом Голубого созвездия, наш фрегат и корабль мертвецов подплывали к Штормовому морю. Еще издали слышался его чудовищный рев, и катились оттуда высокие волны.

— Убрать паруса! — скомандовал старпом.

Пиратский корабль вырвался вперед и на всех парусах мчался в хаос Штормового моря. У самого его края корабль взлетел на гребень крутой волны, затрещал, развалился пополам и утонул, скрывшись в бездонной глубине.

— Гнилушка, — прокомментировал капитан и приказал всем занять свои места.

Я встал у штурвала. Нелегкая это задача — провести фрегат сквозь грохот беснующихся волн. Но стоит сделать это, и мы окажемся совсем в другой части галактики. И Голубое созвездие, и Аларис, и наше сол нце, светившееся крохотной росинкой, — все это останется далеко позади. Путь сократится на многие световые годы. Как это происходит, пришельцы толком не знали, а уж мы и подавно.

В Штормовом море постоянно гремят космические бури и накатываются гигантские волны. По выраже нию пришельцев, это флуктуации, сжимающие пространство. Не знаю, так ли это. Но когда фрегат щепкой взлетал на вершину невиданно огромной волны, потом падал в жуткую пропасть и снова взмывал, небо и в самом деле сжималось. Звезды сближались и уносились назад.

Вцепившись в колесо штурвала, я вел фрегат в од ном направлении — туда, откуда слепящим роем налетали на нас звезды. Вскоре они слились в сплошной огненный поток, и на нас обрушилась невыносимая жара. Мы изжарились бы, если бы не яростный свет. Словно ветер, он срывал с гребней валов хлопья пены и уносил их ввысь. Там пена кружилась, сливалась в облака и тучи. Небо потемнело.

Не помню, сколько часов длилась схватка с обезумевшей космической стихией. Мне пришлось бы туго, если бы не боцман. Держась за канаты, он спешил на помощь. Волны с ревом и визгом налетали на палубу. Словно живые существа, они, хищно ощерившись, разевая пасти и шипя пеной, набрасывались на боцмана. Но не так просто сбросить в море бывалого звездноп волка. Еще миг — и он рядом со мной.

— Передохни! — взявшись за штурвал, прокричал он сквозь грохот бури. — Смотри на звезды, правильно ли идем?

В разрывы туч я видел, как огненные полосы летя все так же назад.

Правильно!

Волны сглаживались, становились пологими и низкими Мы выходили из Штормового моря. Вместо туч над нами летали лишь отдельные хлопья пены. Не стало и серебряного струения — звезды прекратили свой бег и замерли в небе ограненными кристаллами. Через час шипение и рев Штормового моря остались позади. Теперь у нас много дней спокойного плавания. Команда отдыхала. Лишь у врача и плотника прибавилось работы. Один лечил ушибы моряков, другой — раны корабля.

На другой день я уютно устроился с этюдником на корме, надо мной красивые узоры незнакомых созвездий. Но стоило взглянуть на палубу, и рука с кисточкой опускалась, ощущение уюта пропадало. Слишком уж странным казалось поведение команды. «Чепуха, — успокаивал я себя. — Игра воображения».

Но странности становились слишком назойливыми, чтобы их не замечать. Матросы, таинственно подмигивая друг другу, о чем-то шептались. А боцман меня просто поразил. Преданный мне и капитану звездный волк стал вдруг якшаться с теми самыми «анекдотчиками», которых так недолюбливал. Собрались они сегодня уже не на палубе, а в матросском кубрике. Оттуда слышались гул голосов, крики, хохот.

Еще недавно боцман отзывался о Хендисе Хо: «Скользкий тип». И вот сегодня боцман поднялся из кубрика на палубу с этим типом уже в обнимку. Хендис Хо склонился к уху боцмана, что-то прошептал, и оба захихикали.

Хендис Хо покачнулся и, падая, заскользил по ступенькам в кубрик, боцман направился к своей каюте. Шел он, к моему возрастающему удивлению, не ычной своей уверенной и деловитой походкой, а пошатываясь и выделывая замысловатые вензеля. Все объяснилось, когда боцман подошел ближе: от него разило гулькой.

— Где это ты нализался? — поморщился я, отмахиваясь от сивушного запаха.

— Тс-с. — Боцман приложил палец к губам и глупо захихикал. Потом, оглянувшись по сторонам, подошел ко мне и прошептал: — А знаешь, кто ты? Ты Сатана! Хи! Хи! Хи!

«До чертиков нализался», — подумал я с неприязнью. Дурацкое хихиканье боцмана меня просто коробило.

Спускался боцман в каюту крайне осторожно, цепляясь за перила. И вдруг, уже на пороге, обернулся и заговорщически поманил меня пальцем.

Пожав плечами, я вошел в каюту. Боцман прикрыл дверь, еще раз почему-то оглянулся по сторонам, расстегнул свою куртку и вытащил… лоцманскую карту.

— Нашел! — обрадовался я. — Где нашел?

— Стащил, — хихикнул боцман и повалился на постель.

— У кого стащил? — допытывался я.

Но боцман уже храпел. Я тормошил его, пытаясь разбудить. Временами мне удавалось это.

— Щекотно, — хихикал верзила боцман и, пробормотав что-то бессвязное, снова засыпал. С трудом удалось выяснить, что стащил он карту у старпома.

Я зашел к себе в каюту, развернул вчетверо сложенную карту и обнаружил, что боцман заодно прихватил старпомовскую тетрадь. Дневник? Нехорошо, конечно, читать чужие дневники. Но любопытство так и раздирало меня, рука невольно раскрыла тетрадь, и в глаза бросились интригующие строки:

«Ну и команда! Сволочная и буйная. Но я скручу ее, зажму в кулак и добьюсь своей цели».

«Какой цели? — подумал я. — Любопытно. Очень любопытно». Читаю дальше.

«Из прежней команды меня не тревожат ни врач, ни плотник, этот туповатый силач. Боцман! Вот крепкий орешек. Как сманить его на свою сторону? А капитан — рохля. Его нетрудно обвести вокруг пальца. Правда, есть еще штурман. Кто он такой? Впрочем, завтра он придет на фрегат, познакомлюсь.

Штурман! Увидел его и в голову так и стукнуло: Сатана!»

«Что за чепуха», — усмехнулся я. Дальше, правда, старпом сам признается:

«Что за нелепость! С какой стати выскочил в моей голове этот бред? Ума не приложу. Но в первое мгновение меня будто громом поразило: видел его! Всего лишь секунду, но видел в качестве вселенского дьявола, мигом обернувшегося человеком. В моей далекой памяти, словно это было сотни веков назад, возникла, высветилась на миг страшная картина гибнущей Вселенной. Трещали планеты, разлетаясь обломками и пылью. Взрывались звезды. Гул, грохот рушащихся миров, всепожирающее пламя… И вдруг хаос оборачивается обыкновенным человеком. Именно вот этим… Живым существом? Человеком? Возможно ли такое? А почему бы и нет? Вечно крутящаяся и дьявольски непонятная Вселенная способна и не на такие выкрутасы.

Всю ночь не спал, размышлял над этим молнией сверкнувшим видением. Пытался еще раз вызвать его в памяти. Тщетно. От видения остались ускользающие клочья тумана и ощущение чего-то невыразимого, расплывчатого и смутного, как музыка».

«Ишь ты, — невольно подумал я. — Пишет-то как. С претензиями на литературную изысканность». Но дальше из-под его пера посыпались такие солдафонские грубости и оскорбления, что от гнева у меня потемнело в глазах.

«Боже мой, это же мозгляк, жалкое ничтожество, — пишет этот негодяй. — Присмотрелся сегодня к штурману повнимательнее и ахнул. Как я мог это ничтожество считать космической персоной? Что со мной случилось вчера? Затмение? Правда, внешне это мужик видный, представительный. Но ничего яркого, ни одной запоминающейся черты, ни одного оригинального штриха. Серость. И эта посредственность, говорят, занимается живописью. Представляю, какая это бездарная мазня».

Хотел я бросить чтение, но дальше опять невероятное. Комплименты по моему адресу? Вот уж не знаю — комплименты ли?

«Я разбит! Раздавлен и уничтожен! — восклицает старпом. — Как я ошибался! Подкрался как-то я к штурману, углубившемуся в свою картину, взглянул на полотно, и меня будто оглушило, захватило и затянуло в запредельные тоскующие дали. Сильная картина! Она за пределами человеческих возможностей. Ее мог создать либо какой-нибудь сверхгений, либо… Сатана. А не тороплюсь ли я со своими метафизическими подозрениями?

Нет, не тороплюсь! Через несколько дней мельком увидел его новую картину «Синие звезды», и меня охватил восторг и… ужас! На картине корабль, похожий на наш фрегат, подгоняемый бушующим светом невероятно синих и страшных звезд, летит навстречу своей гибели, в какую-то прожорливую космическую прорву. Что это? Пророчество Сатаны?..»

«Опять Сатана», — усмехнулся я. Картина и в самом деле сильная и до того жуткая, что я сам испугался. Но оторваться от нее не мог и писал украдкой, втайне даже от капитана. А старпом все же ухитрился и выглядел. Вот нахал!

Я перевернул следующую страницу, но там пусто, записи обрываются. Я запрятал тетрадь подальше и поспешил к капитану. О дневнике ему, конечно, ни слова, но рассказал о пьянке, о своих подозрениях относительно команды и боцмана.

— Чепуха! — махнул рукой капитан. — Боцману верю, как самому себе. Он мой давний друг. А команда…

— А команду ты зря поручил набрать этому мерзавцу!

Не на шутку рассердившись на этого мягкотелого и доверчивого человека, я вскочил на ноги и начал ходить из угла в угол.

— Не придирайся, — упорствовал капитан. — Старпом хороший моряк.

— Хороший! Хороший! — Я все больше раздражался. — Негодяй он хороший. И ты ничего не замечал…

— Вообще-то стал замечать за ним что-то неладное. За ним и его…

— И его шайкой! Ты даже стесняешься называть вещи своими именами. Как же, грубое слово! Оскорбительное!

— Успокойся, штурман! — прикрикнул капитан суровым командирским тоном.

«Наконец-то, — облегченно вздохнул я. — К капитану вернулись — надолго ли, не знаю — его прежние волевые качества».

— Успокойся, — смягчился капитан. — Садись, давай поговорим.

Посовещавшись, мы согласились не предпринимать решительных действий, пока не проспится боцман. Как мы догадывались, этот хитрец многое выведал.

— Мятеж! — Капитан, осознавший серьезность положения, грозно сжимал кулаки. — Они задумали мятеж.

— Но с какой целью?

— Захватить фрегат и заняться разбоем. Фрегат-то первоклассный. Возьми мой трехствольный пистолет. Бери, бери! У меня еще есть. А завтра вооружим надежных людей.

Но, увы, самый надежный человек лежал мертвецки пьяный.

Утром, как ни пытался я разбудить боцмана, он лишь мычал и ворочался с боку на бок.

— Не тревожь боцмана, — послышался сзади насмешливый голос.

Я обернулся и увидел трех дюжих матросов.

— Пусть выспится, — хохотнул один. — Он теперь наш мужик.

Я схватился за пистолет, но упал, оглушенный кулаком. Очнулся уже опутанный по рукам и ногам ремнями и веревками.

Меня вытащили на палубу и посадили у грот-мачты рядом со связанным капитаном. Держался он молодцом. Кока, врача, юнгу и плотника под дулами мушкетов держали отдельно.

— А вот и боцман! — обрадовался Хендис Хо. Бережно поддерживая под локти, матросы вывели на палубу продиравшего глаза боцмана.

— Ну и накачался я вчера, — ухмыльнувшись, сказал он Хендису Хо. — Помоги, дружище, умыться.

— Освежись, дружок. Освежись, — юлил и змеей извивался Хендис Хо. — Наклони голову, а я из ковшика полью.

— Не может быть, — прошептал капитан.

И я не верил глазам своим. Боцман не обращал на нас ни малейшего внимания. Как будто нас и не было. Блаженно вздыхая и покрякивая, он умылся и пальцем поманил юнгу.

— Идем, малыш. Покажу, как пушки заряжать, — сказал боцман и подмигнул недоумевающему Хендису Хо: — Он тоже наш.

— Предатель! — загремел плотник и с кулаками набросился на боцмана.

— Наших бьют! Выручай, братва! — закричали матросы и гурьбой навалились на плотника.

Завязалась потасовка. Из своей каюты вышел старпом, понаблюдал с усмешечкой за шевелящейся кучей и властным голосом приказал:

— Свяжите этого взбесившегося болвана! Матросы, многие из которых не досчитались зубов, опутали ремнями оглушенного плотника и уволокли вниз. Старпом прошелся по палубе и вдруг, словно невзначай, увидел нас.

— Как?! — с шутовским изумлением воскликнул он. — Они и вас связали? Бедненькие вы мои. Какие неучтивые эти матросы!

Матросы почтительно стояли поодаль и посмеивались. Расхаживая, старпом с наигранным сочувствием посматривал на нас и продолжал издеваться.

— Как же так получилось? Ума не приложу, — сокрушался старпом. — Как мы проморгали фрегат? Ах, наглецы эти матросы. Захватили власть и стали выбирать капитана. Боже мой! Как я сопротивлялся. На коленях умолял: не надо! Так нет же, выбрали меня. Так, что ли?..

— Так! — кричали матросы. — А боцмана старпомом.

— Как! — ахнул старпом и с издевательски шутовским отчаянием развел руками. — Даже боцман переметнулся? Вот видите? Ничего не могу поделать. Провидение! Чего хочет команда, того желает и Провидение. Ты ведь, кажется, веришь в Провидение? — ткнул он пальцем в капитана. — Веришь! И в прекрасный божественный мир веришь? Вот матросы вежливо и переправят вас туда. И ничегошеньки я поделать не смогу. Что мне остается? Только стоять в сторонке и со слезами на глазах смотреть, как они оторвут у тебя руку, поджарят и съедят. Потом ногу… Ха! Ха! Ха!

Мороз пробежал по моей спине. «Не померещилось мне тогда», — мелькнула мысль. Но — странно! — в старпомовском хохоте слышалась не столько злоба, сколько отчаяние, глубокая затаенная боль.

— Пусть пока живут, — вмешался Хендис Хо. — Они нам еще нужны. Пусть приведут корабль к Болоту, а там я знаю дорогу к острову. Знаю!

— Это еще что такое? Бунт на корабле? — Старпом метнул на Хендиса Хо гневный взгляд.

Но тот не смутился, чувствуя за спиной поддержку.

— Диво! — шумели матросы. — Сначала возьмем Диво!

— Болваны! — покраснев от ярости, вспыхнул старпом. — Нет никакого Дива. Или захотели превратиться в трухлявые скелеты, как ваш Рихтер Роу и его придурки?

— Паруса! — закричал кто-то.

И в самом деле, вдали, с той стороны, откуда доносился гул Штормового моря, выскочил парусник.

— Кто бы это? Ты ведь знаешь, — обратился ко мне старпом. — Молчишь? Ничего, скоро заговоришь. У меня с тобой особые счеты.

В это время еще одна звезда-цефеида, до этого невидимая, выступила из тьмы и, быстро расширяясь, затмила своим сиянием ближние светила. Загадочный парусник, разгоняемый ее ураганным излучением, мчался в нашу сторону. По всему видать, им никто не управлял. Мачты гнулись, как стебли камыша, вздутые паруса рвались в клочья. Скоро я увидел, что это прекрасно оснащенный трехмачтовый фрегат.

— «Серый коршун»! — закричал Хендис Хо. — Там брат Рихтера Роу! Он проскочил к острову и захватил Диво. Опередил нас!

Да, это был «Серый коршун», всегда как тень следовавший за «Черным коршуном». Но как он, побывав в Болоте и став гнилушкой, уцелел? И даже проскочил Штормовое море? Чудеса!

— Сейчас увидите, в какое дивное диво вы сами превратились бы. В Болото им захотелось! Диво им подавай! — иронизировал старпом над матросами и крикнул: — Эй, боцман!

— Слушаюсь! — с угодливостью подскочил боцман.

Вот где диво! «Крепкий орешек» раскололся. Невероятно! Потрясенный капитан с изумлением взирал на своего прежнего друга.

— Заряди на всякий случай пушки. Черт их знает, а вдруг эти трухлявые старички еще живы.

— Там не старички и не скелеты, — возразил боцман. — Прислушайтесь.

Сквозь шелест наших парусов с пиратского корабля все явственнее доносились тоненькие голоса, похожие на комариный писк. И мне стало страшно. Неужто это один из тех кораблей, в реальность которых я не верил? Неужто он забрел в те заводи Болота, где, как говорят, время бежит не вперед, а назад, в прошлое? Тогда корабль и люди должны не стареть, а наоборот — молодеть.

Старпом с недоумением взирал на приближающийся фрегат. Хендису Хо, как самому высокому из команды, первому открылась палуба.

— Корабль плачущих младенцев! — завопил он.

«Серый коршун» поравнялся с нашим фрегатом, и у матросов вырвались крики ужаса. Кровь застыла в моих жилах: корабль плачущих младенцев куда страшнее корабля мертвецов.

На палубе суетились голые детишки — бывшие пираты. Одежда на них давно исчезла. «Помолодела», видимо, намного раньше и ушла в небытие. Ребятишки, один другого моложе, не понимали, где они и что с ними случилось. Они ревели, метались по палубе. Увидев нас, подскочили к борту и заголосили:

— Папа! Папа!

Наступила новая, более стремительная фаза омоложения. На наших глазах восьмилетние превращались в четырехлетних, потом крохотными младенцами падали на палубу и, болтая пухлыми ручками и ножками, верещали. А иные уже лежали неподвижно, свернувшись клубочками-эмбрионами.

Помертвели от ужаса и наши матросы, прижавшиеся друг к другу. Старпом подошел к борту, лицо его стало таким же жутким, как в тот раз, когда он взирал на пиршество людоедов. Губы его кривились не то в злобной, не то в страдальческой усмешке. Потом он взглянул вверх, ткнул пальцем в мигающие звезды и проговорил:

— Что, дьявол? Веселишься? Это одна из твоих изящных шуточек? — И, повернувшись ко мне, захохотал: — Милое зрелище, не правда ли, художник? А с кораблем что будет? Уверен, что дьявол еще не закончил откалывать свои забавные номера. Смотри.

С пиратским кораблем, проплывавшим мимо, и в самом деле происходили страшноватые превращения. Он «молодел». Бушприт покрылся свежей дубовой корой, корма засверкала под звездами нежной листвой, а на мачтах прорастали ветви, вскоре вместо них высились стройные сосны. Борта бугрились переплетенными корнями и ветвями. Корабль вспучивался, кривился, трещал и под визг младенцев затонул.

— Ну что, дурачье? Видели? — насмешливо спросил старпом. — Вот оно, ваше Диво!

Присмиревшие матросы отошли в сторону и посовещались. Их заводила Хендис Хо приблизился к старпому, в знак раскаяния и повиновения преклонил колено и протянул свой кортик.

— Прощаю, — усмехнулся старпом. — А теперь пир.

— Ур-ра! — кричали матросы с таким ликованием, будто страшного зрелища и не было.

С хохотом, с веселым гамом они расставляли на палубе взятые из кают столы и вдруг, словно по команде, повернули головы в ту сторону, куда плыл фрегат. Там, еще далеко за горизонтом, загорался, гас и снова вспыхивал багровый свет — сигнал бедствия пришельцев. Как я знал, с их кораблем что-то случилось и они ждали своих собратьев.

— Вот наше Диво, — сказал старпом своим сподвижникам. — Там на корабле страшной силы роботы. Меня научили ими управлять, и я вас научу. С ними, с их испепеляющими лучами мы покорим все планеты. У вас будут фрегаты, деньги, дворцы и, — с усмешкой добавил он, — конечно же прекрасные дамы.

— Дамы! Да здравствуют прекрасные дамы! — выкрикнул Красавчик.

— Держись, Красавчик! — ржали матросы. — Бабы тебя опять разрисуют.

Усмирив взглядом развеселившуюся матросню, старпом продолжал:

— Будем действовать, как договорились. Простодушные чужаки гостеприимно пригласят посетить корабль. Это я знаю. Войдем без мушкетов, но с хорошо запрятанными кинжалами и пистолетами. Чужаков не больше десяти. Перебьем их — и корабль наш.

— Это возможно? — шепотом спросил я капитана.

— Вполне.

Ответ мне понравился. Нет, не тем понравился, что пришельцы такие растяпы, а тем, как это было сказано. Без малейших признаков паники и растерянности. С таким капитаном еще не все потеряно.

Но выкрутиться будет ой как сложно. Больше всего беспокоил боцман. Ликующим воплем он приветствовал появившуюся на палубе бочку с гулькой, приятельски ткнул в бок Хендиса Хо, и оба захихикали. А юнга-то! Юнга! С сияющей улыбкой он нырял в кают-компанию, выскакивал оттуда и расставлял на столе чарки.

Боцман услужливо поставил перед старпомом единственный на фрегате серебряный кубок, себе же и своему приятелю налил гульку в жестяные чарки. Первую чарку пили стоя. Сделав несколько глотков, боцман зажмурился и крякнул с таким блаженством, что матросы расхохотались. И вдруг, незаметно для других, он выплеснул гульку за борт и стал «допивать» с причмокиванием и подмигиванием. «Ну, артист», — подумал я с облегчением. Но и с тревогой: опасную игру он затеял.

Я взглянул на старпома и едва узнал его: совсем другой человек! С отвращением пригубив из кубка, он сел с таким понурым видом, что даже плотник, которого вывели на палубу и усадили рядом с нами, изумленно округлил глаза. Что со старпомом? Куда только девались его ирония и злая энергия? Сейчас, когда цель его почти достигнута, в нем что-то словно надломилось. Руки его безвольно опустились на стол, в глазах тоска.

Как художник, пишущий не только пейзажи, но и портреты, я хорошо знаю, что для наших материальных глаз душа может выразить себя не иначе как с помошью той же материи. В еле уловимых, иногда просто угадываемых признаках — в морщинках у глаз, в пришуре, в складках у рта, в улыбке — она проявляет себя во плоти. И вот сейчас в лице старпома я увидел душу совсем иного человека. Сквозь материю, сквозь эту тюремную решетку, как из темницы, на меня глянуло вдруг что-то невыразимо скорбное и даже… светлое. «Чушь, — одернул я себя. — Что за странная фантазия взбрела мне в голову».

К нам, явно по указанию старпома, отнеслись на удивление мягко: развязали руки и отвели в просторную каюту капитана. Мы сели за стол, на котором были чай и наши любимые лакомства. У дверей, правда, стояли вооруженные матросы и присматривали за нами.

И вдруг глаза плотника вновь округлились: в каюту зашел старпом.

— Разрешите? — С какой-то жалкой просящей улыбкой старпом сел за стол и придвинул стакан с чаем.

Плотник сжал кулаки, но вскоре успокоился и, зорко поглядывая на гостя, начал пить чай. Старпом взглянул на полки с книгами и смущенно сказал:

— Я ведь тоже кое-что читал и много думал. Ой как много. Хочу понять, к чему вся эта кутерьма. — Старпом ткнул пальцем в потолок, словно в звездное небо. — Да, да! Кутерьма! Бессмысленное и бесцельное кружение планет и раскаленных звездных масс. Видимо, кому-то страдания и муки людские, его разума кажутся забавными. Уж не ему ли? Вот этому дьяволу? — Старпом показал на иллюминатор, за которым искрилась Вселенная. — Капитан видит во Вселенной или за ней, уж не знаю, что-то доброе, некую прекрасную душу. Не-е-ет. Мир сотворил кто-то неведомый и злой. Сотворил для своей потехи. Вот я и хочу познать…

— Познать зло с помощью зла? — спросил я.

— Верно. — Старпом взглянул на меня с благодарностью. — Верно подметил. Вот ты, художник, с помощью искусства тоже пытаешься познать душу мира. В твоих картинах тоска…

— Метафизическая печаль, — подсказал капитан.

— Печаль? Слабо сказано. Именно тоска по запредельному миру, где якобы добро и красота. Ошибаешься, художник. Если есть потусторонний мир, то там-то, быть может, и таится зло.

Старпом на минуту умолк, прислушиваясь к шуму и крикам на палубе.

— Слышите? Вот вам зеркальное отражение, глубинная суть мироздания. Вот где Вселенная вышла на сцену во всем своем блеске, в образе своих разумных добреньких созданий, — с горькой иронией сказал он. — Я даже ничем не могу помочь вам, если бы и захотел. Не позволит мне этого команда, этот шевелящийся, выскочивший из каких-то чудовищных недр клубок вселенской материи, клубок зла и ненависти.

Не дождавшись с нашей стороны ни слова, старпом еще больше погрустнел:

— Скажете, что я из той же шайки? Ошибаетесь. Вот, думал я, захвачу корабль пришельцев, создам звездную империю и стану диктатором. Тщеславие так и распирало. Это вчера. Сегодня, когда корабль пришельцев почти в моих руках, во мне вдруг что-то оборвалось. Диктатор! Император! Боже мой, какая пошлость! Да не нужно мне этого. А что нужно? Не знаю. Во мне словно сидит какой-то дьявол.

— Ты и есть дьявол! — неожиданно для себя выпалил я.

— Ну, это еще неизвестно, кто из нас дьявол, — задумчиво возразил он. И вдруг его будто что-то озарило. — Постой! А что, если ты с помощью своего сверхъестественно сильного творчества бессознательно пытаешься освободиться от чего-то потустороннего, преодолеть в себе дьявола? А? Ну, вспомни, художник. Дорогой! Милый! Вспомни, кто ты? Откуда?

— Что за чушь, — пробормотал я.

— Может быть, и чушь. Может быть, и мерещится, — уныло согласился старпом и снова ткнул пальцем вверх. — А все из-за этого дьявола. Хочу понять смысл этой бессмыслицы, этой вселенской жестокости. До того хочу, что и сам становлюсь жестоким. Да, да! — вдруг с вызовом заявил он. — Я дух отрицания! Я мученик зла! Я раб. Творю зло, не желая этого. Но ведь надо же кому-то это делать. Иначе не будет развития. Так ведь? А?

Мы с капитаном переглянулись: странная логика! А в глазах старпома какая-то жалкая мольба: ну скажите хоть слово, возразите. Не услышав ничего, он опустил голову.

— Извините, — поникшим голосом сказал он и ушел.

— Обидели мы его, — вздохнул капитан.

— Что с ним такое? — удивился я. — Вдруг глянуло в нем что-то светлое. Да что случилось с ним сегодня? Какой-то он непонятный, многоликий. Кто он на самом деле?

— Он добрый, — задумчиво сказал капитан. — Очень добрый.

— Добрый? — Я не верил ушам своим. — Вот увидишь завтра, какой он добрый.

И в самом деле, на другой день с утра старпом зверем носился по палубе, злобно пинал мертвецки пьяных матросов. Те с сонным бормотанием, с руганью поднимались и, мешая друг другу, вяло принимались Убирать лишние паруса. Старпом кулаками вразумлял их, потом встал у штурвала и лавировал с таким расчетом, чтобы световой ветер дул навстречу. Одним словом, тормозил, сбавлял скорость.

И пора было. Вскоре из-за горизонта выступил корабль пришельцев, высоченной сигарой стоявший на каменистом острове посреди затонувшей планеты. Затем, подгоняемые старпомовскими пинками и кулаками, матросы приводили фрегат в порядок: чистили, драили, убирали все лишнее. Нельзя же предстать перед пришельцами со следами разбойничьего притона.

Фрегат, сбавивший космическую скорость до земной, тихо вплыл в залив поближе к металлической громадине. Еще издали старпом заметил неладное: входной люк наглухо закрыт, подъемные механизмы убраны.

— Это еще что такое? — хмурился старпом. — Боцман, спускай шлюпку. Там они что-то оставили.

Шлюпка причалила к песчаному берегу. Два матроса выскочили из нее и кинулись к каменистому плато, где на могучих опорах стоял корабль. Вскоре они вернулись и погрузили в шлюпку три чемодана.

Меня с капитаном вновь связали и посадили у грот-мачты перед раскрытыми чемоданами. В них ценнейшие для наших ученых материалы: фильмы, книги, рисунки, чертежи. Все то, для чего и прибыл наш фрегат.

— Что это значит? — спросил старпом с ледяным спокойствием, за которым чувствовалась вулканом клокотавшая ярость.

— Это значит, что они не дождались нас. Закрылись и погрузились в долгий сон. Ждут своих.

Понравился мне капитан. Ответил он с таким же спокойствием, и в голосе его слышалась насмешка: ну что, получил?

— Не радуйся, — сжал кулаки старпом.

Он поднял голову и уставился на остроносую вершину корабля, где загорались и гасли багровые огни.

Три длинные вспышки, две короткие и одна длинная. Пауза. И снова длинные и короткие вспышки, но в других сочетаниях. И тут старпома осенило.

— Шифр! Они хотят сказать своим, как войти в корабль. Знать бы этот шифр… — Подумав немного, он обратился к боцману: — А что, если пальнем из всех тридцати бортовых пушек? Пробьем дыру и войдем без шифра.

Боцман понимал всю нелепость этой затеи, но тем не менее с удовольствием «пальнул». Вслед за грохотом залпа послышался звон и треск чугунных ядер, ударивших по корпусу корабля.

— А ну, Хендис, посмотри, что там, — приказал старпом.

Хендис Хо и Крысоед на шлюпке подплыли к берегу, подошли к кораблю и обошли его вокруг. Потом тощий и длинный Хендис Хо взобрался на плечи Крысоеда, прильнул к металлической обшивке, вгляделся и на всякий случай понюхал. Вернувшись на фрегат, он бросил на палубу горсть осколков разлетевшихся вдребезги ядер и доложил:

— Ничего. Ни вмятин, ни одной царапины.

И тут старпом начал терять голову. Покраснев от гнева и сжимая кулаки, он метался по палубе, с ненавистью кидал взгляды на неприступного исполина и наконец приказал еще раз выстрелить, целясь всеми пушками в одно место. Снова залп — и снова тот же результат.

Вдруг старпом остановился. Ему взбрела в голову еще более нелепая мысль.

— Шифр! — ткнул он в нас пальцем. — Вы знаете шифр. А ну, говорите!

Капитан посмотрел на мелькающие вспышки и пожал плечами: дескать, с какой стати пришельцы будут Доверять нам свой корабль?

— Шифр! — не унимался старпом. — Молчите? Ничего, сейчас заговорите. — На его губах зазмеилась усмешка, от которой даже его сподвижникам стало не по себе. — А ну, братва, сорвите с них одежду. Сейчас будет потеха. Чем я хуже этого дьявола? — Старпом ткнул пальцем в звездное небо.

Капитан — молодец! Ничто не дрогнуло на его лице. Но я-то, к своему стыду, наверняка являл собой жалкое зрелище. Меня начала бить холодная дрожь, в своем излишне богатом и услужливом воображении я уже видел, как окровавленные пальцы старпома рвут мои сухожилия, дробят кости. Этот «мученик зла» конечно же сам займется палачеством.

Но я ошибся. Старпом спустился в свою каюту и вернулся… в белых перчатках! Явился как на парад — в новом кителе, с сияющими погонами и аксельбантами. Для него это и в самом деле праздник, потеха, пиршество зла. Он расположился в кресле и бросил под ноги кока длинный железный прут.

— Возьми эту железяку. Бери, бери! А сейчас иди к себе на камбуз и раскали докрасна.

Кок отшатнулся и выронил прут.

— Может быть, ты возьмешься? — Старпом с усмешкой обернулся к Хендису Хо.

Тот поморщился и подтолкнул вперед Крысоеда. «Вот где палач», — мелькнуло у меня в голове. Угрюмая физиономия Крысоеда будто осветилась и хищно осклабилась, в глубоких глазницах, как в норках, зверо-вато бегали крохотные глазки.

— У него получится, — сказал Хендис Хо. — Он это любит.

Крысоед подмигнул своему приятелю Красавчику. Тот выдавил на своей жуткой физиономии еще более жуткую гримасу, означавшую, видимо, понимающую ухмылку. Он проворно юркнул на камбуз и вскоре вернулся с железной палкой. Заостренный конец ее чуть ли не пылал синевато-белым огнем. Другой конец, обмотанный мокрой тряпкой, Красавчик вложил в руки Крысоеда.

Крысоед с каким-то лихим вывертом приложил пылающий прут к спине капитана. Послышалось шипение, в ноздри ударил запах горящего мяса. Капитан поморщился, сцепив зубы, но не проронил ни слова. Завидное мужество! Красавчик тем временем выскочил из камбуза с огненно-красной кочергой.

Принялись за меня… В память с тех пор навсегда врезалась сцена: палуба, ярко освещенная звездами, с любопытством уставившийся на меня старпом и страшный Крысоед — его ухмылка, его острые бегающие глазки.

Я обратил взор к небу. Господи, помоги мне! Следуя примеру капитана, я стиснул зубы, но все же вскрикнул и завыл от пронзившей меня боли. В глазах помутилось, звезды заплясали размытыми пятнами и закружились огненным роем.

— Ну как, художник? — хохотал старпом. — Что там в небе? Гармония? Красота? Теперь, надеюсь, вспомнил, что ты посланец этого дьявола? Нет, ты сам дьявол! Признавайся. Но-но! Осторожнее, Крысоед. Протыкать насквозь будем завтра. Сегодня только репетиция.

Но Крысоед в палаческом упоении перестарался. Раскаленным острым концом он проткнул икру левой ноги, и я, вскрикнув, потерял сознание. Очнулся на постели в каюте капитана.

— Все в порядке, — сказал склонившийся надо мной врач. — Рану на ноге я промыл и перевязал.

Спина ныла, но ожоги на ней были уже заклеены. С такими же наклейками на спине за столом сидел капитан. Рядом с ним — тяжело дышавший от ярости плотник.

— А где юнга? — забеспокоился я.

— На палубе его не было. А где он сейчас? — Капитан пожал плечами и поморщился: ожоги на спине давали о себе знать.

О боцмане я не спрашивал, боясь услышать страшное. Трудно поверить, что он заодно с мятежниками. Ступеньки загремели, и в каюту ввалился Хендис Хо.

— Старпом приказал узнать — вспомнили шифр?

— Уйди, гад! — взревел плотник и пнул матроса с такой силой, что тот согнулся пополам и вылетел в дверь.

Гибкий и живучий, как змея, Хендис Хо, извиваясь и перебирая по ступенькам руками и ногами, взобрался наверх и скрылся.

С полчаса мы молчали, прислушиваясь и пытаясь угадать, что творится на фрегате. На палубе как будто тихо. И вдруг в носовой части послышались крики, затем топот бегущих ног, а вверху, уже над нашей каютой, прогремели два выстрела.

— Вот! Скатившийся сверху юнга вывалил на стол несколько пистолетов и мешочки с порохом.

К моей радости, в дверях стоял боцман с целой охапкой мушкетов.

— Клянусь Аларисом, я попал в Хендиса! — крикнул юнга.

— Промазал, — невозмутимо возразил боцман.

— Не может быть!

Юнга с двумя пистолетами кинулся наверх. «Вот чертенок», — ругнул я его и, держась за стенки и прыгая на одной ноге, поспешил к нему.

— Разрази его гром! Уцелел, гад! — ругался юнга, но глаза его так и светились: ух ты, вот это приключение!

«Мальчишка», — с жалостью подумал я.

Притаившийся за фок-мачтой Хендис Хо поднял пистолет и прицелился. Мы пригнули головы, и в тот же миг над нами просвистела пуля.

— Не тратьте зря пули! — приказал капитан, но сам же высунулся и разрядил в матроса пистолет. Стрелял он метко. Хендис Хо взвыл и левой рукой схватился за окровавленное ухо.

— Ухо оторвало! — торжествовал юнга.

Хендис Хо юркнул в кубрик. Оттуда высунулись три мушкета и дали бесприцельный залп. Из каюты старпома, находившейся рядом с кубриком, прогремел еще выстрел. После этого наступила тишина.

Мы с капитаном оценили позиции как равные. У них носовая часть фрегата — у нас корма. Вся палуба под обстрелом с обеих сторон. У них бочонки с водой — под нами, в трюме, вся провизия: солонина, мука, крупа. Но к сожалению, ни капли воды.

Боцман с плотником прорубили проход в мою каюту, находившуюся рядом. Теперь наблюдение можно вести из двух кают. Особого желания выйти на палубу мятежники не проявляли, но следили за нами внимательно: то из каюты старпома, то из кубрика на миг высовывалась чья-нибудь голова.

На мачтах оглушительно хлопали паруса, выгибаясь под лучевым натиском Альцеона. Эта звезда-цефеида, разгораясь, стремилась к максимуму своего свечения.

— Альцеон! — с восторгом воскликнул юнга, задрав голову и высунувшись из каюты.

— Осторожнее, дурень. — Я пригнул его голову.

— Смотри, штурман! Какой Альцеон! Косматый и свирепый, как лев. Раскинул лапы и прыгнул на нас. А грива-то! Грива! Развевается и мечется огненными прядями.

Альцеон грозно полыхал своими багровыми протуберанцами и впрямь был похож на разъяренного льва, Раскинувшего в прыжке лапы, с вьющимися рыжими космами. Вспомнил я, как юнга еще в начале плавания

образно сравнил Аларис с мудрым богом Всеолом, и с грустью подумал: черт тебя дернул отправиться в недоброе плавание. Остался бы дома — наверняка вышел бы из тебя художник или поэт.

Альцеон продолжал яриться. Снасти дрожали, гнулись мачты, и наконец случилось то, что и должно было случиться: фрегат сорвался с якоря и понесся из залива в открытое море.

Своим буйным светом Альцеон гнал фрегат все дальше. Палуба раскалилась. Жара изматывала, иссушала нас. В термосе капитана нашлось два-три стакана чаю. Но этого хватило лишь для того, чтобы время от времени смачивать рот и гортань.

Так продолжалось немало часов. Корабль пришельцев давно скрылся за горизонтом. Звезда-цефеида умерила свой пыл, потом как-то разом свернулась и еле светилась. Наступившая прохлада особой радости нам не принесла: воды ни капли.

Я всматривался в небо и видел привычные созвездия. Но что дальше? Ведь фрегат потерял управление и шел наугад. Создалось дурацкое положение: ни мы, ни мятежники не могли подойти к штурвальному колесу, выправить курс и вести фрегат. А тут еще вопрос: куда вести?

Прошло еще около суток, и я уже не мог сказать, где мы находимся, — из черных глубин Вселенной глядели другие звезды.

Одна из них заливала небо каким-то гнетущим, устрашающим фиолетовым свечением. Мы со страхом взирали на нее и гадали: уж не взорвется ли она сверхновой? Но вскоре мы забыли о ней — так иссушила, истерзала нас жажда. Сил хватало лишь на то, чтобы наблюдать за палубой. Со стороны мятежников ни одного выстрела. Пороха и пуль у них, видать, тоже негусто.

И вдруг они открыли беспорядочную пальбу — врач и юнга выскочили на палубу и бросились в сторону камбуза. Там, мы поняли, у кока была вода. Под бизань-мачтой врач и юнга залегли. Стараясь прикрыть их, мы со своей стороны открыли редкий, но прицельный огонь. Мятежники прекратили пальбу, решив, видимо, что врач и юнга убиты. Но еще один бросок, и те скрылись за дверцей камбуза.

Со стороны фрегат представлял, надо полагать, потешное зрелище: то одна, то другая голова вынырнет над палубой, зыркнет глазами и мигом скроется. И все же мятежники первыми открыли огонь, когда юнга и врач выскочили из камбуза. Проворный юнга успел домчаться и принес ведро воды. Старина врач замешкался и был убит уже у самой нашей каюты…

А фрегат все плыл в незнакомых морях и под неведомыми небесами. Та самая устрашающая фиолетовая звезда, которую юнга прозвал Синим Пугалом, наполняла светом паруса и толкала фрегат неизвестно куда. Но она все удалялась и удалялась и вскоре скрылась за горизонтом. Я ахнул: небо сплошь синее. Ни одного белого, золотистого или оранжевого светила. Нарядное многоцветье исчезло. Одни только мертвенно-синюшные звезды. В точности такие, как на моей неоконченной картине под названием «Синие звезды». К чему бы это? Мне стало так нехорошо, что я на минуту забыл о жажде.

Вода у нас кончилась, но и мятежники, видать, сильно оголодали. Они предложили обмен: мы им провизию, а они нам воду. Плотник толкнул в их сторону бочонок с сухарями. Матросы кочергой подцепили его и вкатили в кубрик, но с передачей воды не спешили. Неужели обманут? Но вот фрегат, налетев на волну, задрал нос, и палуба наклонилась в нашу сторону. По ней покатился из кубрика бочонок. Мы поймали его, и каково же было наше разочарование, когда вынули пробку: в бочонке не вода, а гулька.

Довольные своей шуточкой, матросы заржали и вдруг замолкли, охваченные суеверным страхом: в синем небе вестницей беды появилась комета. Она совсем низко пролетела над нами. Осветив палубу жутким багровым светом, комета прошелестела хвостом и в своей загнутой орбите круто повернула ввысь. Она все дальше и выше, вот-вот скроется в мглистых небесах. И вдруг, как подстреленная птица, упала и погасла, упала как раз в том месте за горизонтом, куда мчался фрегат. Мы с капитаном переглянулись, еще не решаясь поделиться страшной догадкой. Но вот одна из звезд сорвалась с неба и рухнула туда же, что и комета. Мы поняли: там Гиблое море.

Пришельцы называли его Черной дырой. Туда, по их словам, затягиваемые невиданной силы тяготением, засасывались звезды, планеты, камни, кометы и даже световые волны. А звезды над нами синели прямо на глазах, синели со страшной силой.

— Фиолетовое смещение! — крикнул капитан, знавший со слов пришельцев, что это значит: звезды летели в черную пасть Гиблого моря. Туда же летел и наш корабль.

Понял это и старпом. В знак перемирия из его каюты показался белый флаг, потом высунулся он сам.

— Звезды падают в Гиблое море! — крикнул он и ткнул пальцем в страшное небо. — Смотри, художник! Любуйся, дьявол! Это ты своей картиной накликал беду, ты сюда завел!

— Не пори ерунду! Надо что-то делать!

— Надо повернуть фрегат обратно!

После переговоров решили с каждой стороны выделить по одному человеку. От нас к штурвалу побежал боцман. У мятежников, как нарочно, жребий выпал Хендису Хо.

— Предатель! — заорал он и с кулаками набросился на боцмана. Тот отбросил его к борту.

Старпом пригрозил им трехствольным пистолетом:

— Попробуйте только устроить драку! Обоих пристрелю!

Хендис Хо полез на мачты и пытался повернуть паруса навстречу синим лучам. Боцман взялся за штурвальное колесо. Но все их усилия были напрасными, фрегат не желал сворачивать в сторону. Боцман подскочил к борту, посмотрел вниз и крикнул:

— Течение!

И все поняли: конец! Из засасывающих вод Гиблого моря теперь не вырваться. Матросы выскочили на палубу — кто с оружием, кто без него. О стрельбе никто и не думал. С искаженными от ужаса, с синими от света звезд лицами мятежники сгрудились у борта и прислушались. С той стороны, куда тянуло нас течение, доносился все усиливающийся гул, похожий на гул водопада. Из мглистой выси сорвалась звезда и упала, за ней вторая. Все ближние звезды Черная дыра подметала, заглатывая в свою пасть. Внезапно палуба ярко озарилась. Еще одна комета просвистела над мачтами и погасла в дали, — в той черной дали, куда все стремительнее летел фрегат.

К чести команды надо сказать: ни суматошной паники, ни воплей. Все молча принимали неизбежное. Ко мне прижался юнга. Его пальцы в моей руке дрожали. Заметив пенистые буруны, я крикнул сквозь усиливающийся гул и клекот:

— Держись, малыш! Хватайся за ванты! Сейчас начнет нас трясти и швырять!

Фрегат стал сильно раскачиваться. Ширь космического океана, изрубцованная, изрубленная встречными потоками, вспучилась. Волны закручивались и шипели, словно разгневанные змеи. Но дальше спирали и воронки сглаживались и вливались в единый гигантский водоворот. Туда и несло нас. Фрегат накренился и ухнул вниз. Океан вознесся над нами высокой мглистой стеной со сверкающей пеной на гребне. И вдруг фрегат выпрямился и поплыл без крена и качки. Кто-то радостно вскрикнул: — Вырвались!

Но это была лишь минутная передышка, ступенька в водовороте. Фрегат сорвался с нее и стремглав полетел в грохочущую, воющую бездну. Мачты, снасти, рваные паруса — все закружилось, завертелось у меня перед глазами. На миг увидел капитана, крепко вцепившегося в покосившуюся нижнюю рею. Он закрыл глаза и шевелил губами. Молился, что ли? И я, неверующий, невольно зашептал: «Господи, прими меня в лоно свое…»

Фрегат разваливался, трещал. Рухнувшая фок-мачта насмерть придавила нескольких матросов, еще двоих прихватил смытый волной камбуз и унес в пропасть. Собравшись с духом, я глянул туда, в глубокий засасывающий котел. Вот она, Черная дыра! Всепожирающая космическая пасть!

В невыразимом ужасе я закрыл глаза. В это время затрещала бизань-мачта, и упавшая рея стукнула меня по голове. Сознание померкло.

И в тот же миг вернулось! Вернулось ошеломляюще ясным, незамутненным и чистым, как никогда. Такое ощущение, что раньше своими глазами я видел мир сквозь тусклое, запыленное окно. А сейчас окно распахнулось. Сейчас я видел с ясностью мысли. Я пощупал голову. И ничего! Ни боли, ни малейшей раны. А на мне не мокрая рваная одежда, не лохмотья, а но венькая форма штурмана. Та самая, что была в начал плавания.

Я оглянулся и… Вся команда! Целая и невредимая. Вот плотник, от удивления округливший глаза. Чуть поодаль боцман с юнгой. Группами и поодиночке стояли матросы с разинутыми ртами. И все они чистенькие, свеженькие и в новенькой форме. А старпом просто красавец: в белых перчатках, с сияющими аксельбантами и с сияющей улыбкой.

Удивительный человек! Ни изумления, ни растерянности. Он первым из нас пришел в себя.

— Ну что, художник? Видишь, какие фокусы выкидывает вот этот дьявол? — Старпом рассмеялся и сделал широкий жест рукой, имея в виду Вселенную. — Видишь? Ты заодно с ним и все знаешь. Может, вспомнил?

— Не паясничай, — оборвал я его. — Кто мы?

— Мы? — усмехнулся он. — Мы никто. В природе нас нет… Как будто. По-настоящему, физически, мы вон там. — Старпом ткнул пальцем вниз.

Я глянул вниз под ноги, и душа помертвела от ужаса. Внизу все та же завывающая, крутящаяся исполинская воронка. Вознесенный гигантским всплеском, на минуту показался фрегат. На палубе перекатывались наши изувеченные тела. Фрегат разваливался, его обломки и щепки стремительным потоком унесло вниз, в исчезающе глубокий черный зев.

— Все. От нас даже этого не осталось, — сказал старпом.

— Но мы есть, — возразил капитан. — Или мы… Двойники?

— Двойники и есть. Вернее, бессмертные души. — На губах старпома кривилась ироническая усмешка. — Что, капитан, думаешь, что это Бог подарил нам бессмертие? Ничего подобного. Это злые шуточки, фокусы Вселенной, вот этого дьявола.

— А если серьезно?

— А черт его знает, кто мы такие. Может, от нас осталась только память? Она из чего-то нематериального восстановила наше тело, одежду, даже оружие.

Я расстегнул китель, закинул руку за спину и нащупал рубцы от недавних ожогов. Это Крысоед оставил на память… Память! Похоже, старпом в чем-то прав. Вспомнил, что люди, у которых ампутировали ногу, еще долго чувствовали ее и даже пытались пощупать. Может, нечто подобное и с нами?

И вдруг дух захватило от давней, еще при жизни, детской догадки: я же бесконечность! Я жил всегда! Видимо, и капитану пришло то же озарение.

— Не просто память, — сказал он. — Это мы сами, наши бессмертные личности. Мы… мы же вечные кочевники! — воодушевляясь, воскликнул капитан. — Мы вечно странствуем. Изредка, словно в гости, заходим в земную вещественную жизнь. Умираем там и снова возрождаемся. Да, да! Это так!

— Да, это так, — согласился старпом. — Почему мы сразу не догадались? Мы же вечные и должны бы знать. Ах вон оно что! Нас оглушил вот этот ужас. — Старпом ткнул пальцем в ревущий водоворот Черной дыры.

Однако матросы, не привыкшие задумываться о себе и мире, никак не могли освоиться со своим новым бестелесным состоянием.

— Предатель! — завопил Хендис Хо. Он подскочил к боцману и в упор выстрелил ему в лоб. Блеснуло пламя, из ствола пистолета выпорхнуло облачко и послышался грохот. Все как в только что ушедшей физической жизни. Но боцман даже не покачнулся.

— Ах ты, гад! — закричал плотник и врезал своим увесистым кулаком в прыщеватую физиономию Хендиса Хо. Кулак проскочил сквозь голову матроса, не причинив ни малейшего вреда.

— Бросьте, дурни, — усмехнулся старпом. — Мы бессмертны. Никто и ничто нас не убьет.

— Мы… мы призраки? — захлопал глазами Хендис Хо и вдруг задумался. — А мы можем пройти сквозь стену?

— Не пробовал, но вполне возможно.

— И мы можем войти в корабль» чужаков?

— Вон оно что! — рассмеялся старпом. — Руки чешутся? Хотите ограбить? Ничего не получится. Но все же любопытно взглянуть, как они там спят.

Мятежники — теперь уже можно сказать, бывшие — во главе со старпомом отправились в обратный путь. Капитан, боцман, плотник и я с юнгой все еще стояли, а вернее, висели над Черной дырой, над воющей как зверь вселенской глоткой.

О своих настроениях в эти минуты я ничего определенного сказать не могу. Грусть? Желание вернуться в телесную земную жизнь? Или ожидание новой? Мной владели иные чувства, и для них в уроках былого нет никакого объяснения. И в душу мою снизошел непонятный покой. А, будь что будет!

— Что ты сказал? — очнувшись от задумчивости, спросил капитан у боцмана.

— А не разгромит эта шайка корабль пришельцев?

— Это уж никак. Но все же посмотрим. Догоним их. Мы пошли, смешно перебирая ногами в пустоте, забыв о своих возможностях.

— Бесполезно, — сказал старпом, когда мы его догнали. — Так будем топать миллионы лет.

Один из матросов вдруг помчался бегом и пропал, скрывшись в звездных далях. И почти в тот же миг возник перед нами, радостный и смеющийся.

— Братва! А я ведь могу летать быстрее молнии. Я видел корабль чужаков. — Врешь!

— А вы попробуйте.

— Какие мы болваны, — рассмеялся старпом. — Он прав.

И мы полетели, как небесные ангелы, с небывалой в природе скоростью. Ни пространство, никакие физические тела не были для нас помехой. Одна из звезд сорвалась с насиженного места. Набирая скорость и синея, словно от страха, помчалась нам навстречу. Мы почти врезались в нее. Звезда слепила глаза, лизала нас огненными языками, не обжигая и не причиняя ни малейшей боли. Миг — и она позади, в черной глотке, дикие завывания которой вскоре стали не слышны: мы вырвались из Гиблого моря.

Снизившись, понеслись над океаном, как птицы, на бреющем полете. Но скорость свою заметно сбавили. Секунда-другая — и я уже видел над собой привычное небо и знакомые созвездия.

К кораблю пришельцев подошли, если можно так выразиться, пешком и с уважением потрогали его серебристые бока.

— Чугунные ядра не пробили. Куда уж нам, — уныло сказал кто-то из матросов.

— Не расстраивайтесь, господа грабители. Для вас все двери открыты. — Старпом с иронической учтивостью сделал приглашающий жест. — За мной.

Старпом исчез, будто растворился в корабле. Мы не очень уверенно последовали за ним. Сквозь толстые стенки корабля проплыли как сквозь туман и очутились в коридоре, залитом приглушенным светом.

— Ангары с роботами выше этажом, попробуйте взять их, — усмехнулся старпом и, посерьезнев, продолжал: — Рядом с ангарами рубка управления и кают-компания. Но сначала зайдем в сад.

Под гигантским прозрачным куполом расположился сад, ошеломляющий воображение разнообразием растительного мира. Матросы затихли, с недоумением озираясь по сторонам. И было чему удивляться. В саду не дрогнет ни один листик, не шелохнется ни одна травинка. На цветах сидели неподвижные, будто застывшие навечно бабочки и пчелы. Заколдованный сонный мир. Мы прошли чуть дальше и в беседке, на стульях и в креслах, увидели самих пришельцев — таких же неподвижных, будто замерших навек.

— Ушли в свой долгий сон, — словно опасаясь разбудить людей, прошептал старпом и спросил капитана: — Как это они сделали? Заморозили сад и самих себя?

— Не заморозили, — сказал капитан. — Они остановили в саду время — и все биологические процессы замерли.

Однако не все замерло в сонном корабле. Когда мы были в ангаре с роботами, послышались шаги и голоса людей. Мы вышли в коридор и увидели вдруг пришельцев с какими-то трубками. Матросы решили, что это какое-то испепеляющее оружие.

— Они сожгут нас! Спасайся, братва! — завопили они и, бросившись врассыпную, проскочили корпус корабля и улетели в пространство.

— Крысоед, вернись! — приказал старпом. — Ты мне еще нужен.

Крысоед подскочил к старпому и, спрятавшись за его спину, с ужасом поглядывал на пришельцев.

— Ну и трус, — брезгливо скривил губы старпом. — Не трясись, дурак. Убить нас уже невозможно.

Люди прошагали мимо, как будто нас и не было, и зашли в кают-компанию. Мы за ними. Одну из трубок пришельцы водрузили на подставку и погасили свет. Из трубки вырвался яркий сноп света, и на экране замелькали кадры фильма. Сначала мы увидели шар, похожий "а сильно увеличенную каплю воды. Крысоед тупо уставился на голубой шар, медленно вращающийся среди звезд. Но мы-то уже знали, что это наша планета-океан, в которой рассеяны небольшие материки и множество островов. Старпом с живейшим любопытством прислушивался к спору хозяев корабля.

— Не разберу, — хмурился он. — Капитан, о чем они тараторят? Ты хорошо знаешь их язык.

— Кажется, прежде чем погрузиться в сон, эти двое решили проверить и записать свою гипотезу о происхождении жизни в нашей галактике.

На экране наша планета сменилась звездным небом и космическим океаном. Пришельцы переговаривались и, нажимая на клавиши, что-то записывали в памяти своих машин.

— Невероятно! — воскликнул капитан и замолк: уж не вспугнул ли он хозяев?

Но те на возглас капитана не обратили никакого внимания. Для них его просто не было, как не было и нас. Все же капитан заговорил тихо, почти шепотом:

— Вы представляете, о чем они толкуют? Вон тот, коренастый, утверждает, что двуногие разумные существа появились сначала у нас и добились чрезвычайных успехов в науке и технике. Они могли летать в другие галактики, почти по всей Вселенной.

— И где же они сейчас? — с недоверием спросил старпом.

— Погибли. Все планеты были уничтожены, обращены в пыль и обломки в результате галактической катастрофы. Наша галактика и до сих пор остается космически неустойчивой, с какими-то перевернутыми физическими законами. Отсюда ее странности — области с разным течением времени, штормовые моря и вообще весь межзвездный океан.

Капитан замолчал, вглядываясь в мелькающие кадры фильма и напряженно прислушиваясь к тихому говору пришельцев. _ Вот это да! — воскликнул он и снова испуганно посмотрел на хозяев. Но те продолжали беседовать, и капитан зашептал: — Вот это да. По их гипотезе получается, что чудом уцелела только одна планета. И знаете какая? Наша. Но все достижения цивилизации были сметены и погрузились в океаны — в земной и во внезапно возникший межзвездный. От разумных обитателей планеты сохранилась небольшая горстка. Люди одичали и начали свой путь с первых забытых шагов: с трудом добыли огонь, изобрели каменный топор. Боже мой! Ведь до сих пор мы остаемся на низкой ступени развития. По сравнению с пришельцами мы дикари.

— И от наших умных предков так-таки ничего не осталось? — На губах старпома все еще блуждала недоверчивая усмешка.

— Осталось. В том-то и дело, что пришельцам удалось отыскать рассеянные следы. Ведь наши умные предки расселились на многих планетах, от которых после галактического взрыва до сих пор летают в пустоте обломки. И там кое-что осталось. И это пришельцы нашли.

Ошеломленные и притихшие, мы всматривались в пробегающие кадры фильма. Вот среди звезд, красуясь ветвистым хвостом, медленно плывет комета. Их после мирового катаклизма стало особенно много. Почти каждая из них — горсть камней, оставшихся после взрыва планет. Одна из комет привлекла пристальное внимание пришельцев. Они выслали к ней оптический прибор-разведчик, передающий изображение. Мы Увидели на экране, как комета словно наплывает на нас, увеличивается в размерах. И вот мы уже будто в ядре кометы, среди тучи каменистых обломков, трущихся друг о друга. И вдруг вздрогнули: в хаосе обломков и пыли мелькнули дворцы с покореженными куполами, какие-то расплющенные машины и… раздавленный человек.

— Вот она, художник, твоя красота и гармония. — Старпом метнул в меня насмешливый взгляд и захохотал.

— Нет, это твое любимое зрелище. Твое! — раздражаясь, возразил я. — Как же! Праздник мирового зла! Ты… ты дьявол!

— Ну, это еще неизвестно, кто из нас дьявол, — ответил старпом и вдруг замер, осененный какой-то догадкой. — Видел! Кажется, видел. Это ты, художник, откуда-то пришел и разнес в клочья нашу галактику. Ты же… Сатана! Миленький, вспомни!

— Ты совсем рехнулся! — со злостью бросил я.

— Прекратите! — оборвал капитан нашу перебранку.

Но умолкли мы лишь тогда, когда из корабля пришельцев (это видели, конечно, только на экране) выскочил робот, влетел в грохочущую середку кометы и ухватил цепкими лапами какую-то машину. И погиб, сокрушенный и разгромленный многочисленными камнями.

— Так его! — то ли в пику мне, то ли всерьез злорадствовал старпом.

Другим роботам удалось, однако, кое-что спасти. Дальше замелькали кадры, не слишком понятные для нас. Вот видно на экране, как пришельцы в скафандрах выходят из корабля. Они внимательно изучают облака пылевых планет. Но что они могли выискать в пыли?

Тем временем двое пришельцев, отложивших свой долгий сон, поглядывали на экран, оживленно переговаривались, спорили. Капитан напряженно прислушивался. И вот что он узнал:

— В обломках и пыли… Да, да! Даже в космической пыли пришельцы нашли множество малюсеньких, меньше пылинок, ячеек какой-то машинной памяти. В них удалось кое-что вычитать. Из обрывочных сведений пришельцы составили удивительную картину, своего рода фильм-гипотезу. Да смотрите же!

И мы увидели поистине фантастический фильм, в котором было много предположительного, гадательного и не совсем для нас ясного. Наши далекие предшественники, создавшие на многих планетах высокую цивилизацию, догадывались о близящейся катастрофе и вывели из нашей галактики несколько кораблей. Долго блуждали те в необозримых просторах и наконец в галактике, которую пришельцы именуют сейчас Млечным Путем, нашли планету, по своим природным условиям схожую с нашей.

— Сейчас ее называют Землей, — пояснил капитан. — Но в те времена ее никак не называли, так как не было там разумных существ.

Но и без капитана мы уже кое-что понимали. Мы видели планету, на которой буквально кипела, пенилась богатая жизнь. Но еще неразумная. Наши предки высадили несколько тысяч человек для основания колонии на планете. Корабли улетели обратно с намерением привезти следующим рейсом оборудование и машины для строительства городов. Но не вернулись, еще на окраине нашей звездной системы погибли в начавшемся галактическом катаклизме.

Поселенцы остались с предметами первой необходимости и немногими орудиями. Их было недостаточно для выживания. Планета оказалась не таким уж сладостным раем, как ожидалось. Поселенцы стали все чаще спасаться от диких зверей в пещерах и даже на деревьях, забывали свои прежние навыки и знания. На планете сменялись климатические условия, приходили и уходили резкие похолодания и оледенения. И через несколько тысяч лет мы видели уже

потомков поселенцев — разрозненные и враждующие между собой племена полуголых, а затем и голых волосатых людей.

Их постепенное и трудное восхождение к вершинам цивилизации нас уже мало занимало. Нас интересовало, как пришельцы представляли гибель нашей родной галактики. Затаив дыхание, мы смотрели фильм-гипотезу. По одной версии получалось, что все началось с разрушения субатомных частиц и… наводнения! Да, с наводнения, с бурь и штормов внезапно возникшего космического океана. Могучие гравитонные волны захлестывали звезды и их скопления. Начались какие-то непонятные для нас, да, пожалуй, и для самих пришельцев, цепные реакции. Звезды заплясали и, подобно снежинкам, закружились в космической вьюге. И взрывались, потрясая мироздание. В гигантском клубке бушующей энергии, в этой огненной карусели рождались новые миры и планеты, рушились и вновь возникали…

На краткий миг крупным планом появилась на экране планета с хрустальными дворцами, с ажурными транспортными эстакадами. Ее обитатели метались, их крики тонули в грохоте и буре вселенской катастрофы. С помощью могучей техники люди, видимо, пытались что-то сделать, как-то спастись. Но бастионы цивилизации рушились, трещали и падали дворцы, взрывались энергостанции. Взорвалась и планета, разлетелась со страшной силой, обратившись в тучи обломков. Но крохотные ячейки памяти машин, носясь в пространстве, еще жили, снимали документальные кадры, показывали, как Вселенная «добивает» цивилизацию, кромсает тела ее создателей…

В невыразимом ужасе мы с капитаном прижались друг к другу и закрыли глаза. А старпом, потирая руки, шептал:

— Как это мило. Как прекрасно… — И, повысив голос, повернулся к нам: — Да смотрите же, трусы! Взгляните правде в лицо. Вот оно, торжество хаоса и зла, вот где пирует и ухмыляется вселенский палач, этот космический Крысоед. А ты, художник, посмотри на своего мучителя. Вот он, рядышком стоит. Скажешь, Крысоед — твой антипод? Враг красоты и гармонии? Ничего подобного. Он-то и есть настоящий художник. Поэт! Артист! И вся Вселенная — такой же Крысоед.

Старпом хохотал, злорадствовал, ерничал, и вдруг в лице его что-то жалко дрогнуло. Он сник, потер ладонью лоб, словно при головной боли, и с глубокой горечью зашептал:

— К чему все это? В чем смысл этой подлой бессмыслицы? Что делать? Бежать? Тьма… Кругом тьма.

То ли фильм так оглушающе подействовал, то ли еще отчего-то, но мы с капитаном испытали нечто похожее. Густая, липкая тьма навалилась на меня, гася сознание и мысли. Будто в зыбком сне видел, как пришельцы крутят, все крутят свой жуткий фильм…

А потом? Хоть убей, не помню, что было потом. Кажется, мы бежали из корабля и, потеряв друг друга, летели, не зная куда и не догадываясь, что наступил какой-то крутой поворот в наших личных судьбах…

Я остался один. С приглушенным сознанием, в непроницаемой мгле летел неведомо сколько времени и в неведомо каких пространствах. А тут еще с памятью что-то стряслось. В ее неизмеримых глубинах зашевелились видения моих прошлых жизней. И картинки все какие-то идиллические, приятные. Приоткрылся вдруг цветущий луг, где струились сладостные ароматы, а в моем теле — не в нынешнем призрачном, а в самом настоящем, земном — все пело, все радовалось жизни. Но тут же видение погасло. Что было до этого? После? Память безмолвствовала. И вновь заискрилась еще более далекими, еще более прекрасными видениями, зазвучала голосами минувшего. Голосами обнадеживающими, утешающими: не тревожься, не падай духом. Гибель целой галактики, ее населенных миров? Чепуха! Всего лишь краткий миг во Вселенной и в твоей памяти. Жизнь прекрасна и бесконечна, как бесконечно мое собственное «Я». Извечное свойство души: после потрясения, горя и ужаса находить утешение и отраду. И душа моя утешилась, из краткого путешествия в неизмеримые дали вернулась обновленная, с неожиданными, ошеломляющими знаниями.

Я словно очнулся и увидел сиюминутный мир: незнакомые звезды, планеты с иными формами жизни. Куда же я забрел? Ясно, что не в свою галактику с ее космическими морями, а в самую обычную, каких во Вселенной миллионы и миллиарды. Я выбрался на ее окраину и со стороны увидел огромный приплюснутый шар, похожий на светящуюся люстру. Оглянулся и понял, что безнадежно заблудился. В бесконечных далях мерцали туманные пятнышки — мириады иных галактик. Вот и попробуй найти в этом месиве мою взбалмошную родную галактику. Л так хотелось повидаться с капитаном, боцманом, юнгой. И даже со старпомом, только без его страшного Крысоеда. Хотелось поделиться радостью: я на пороге великих открытий! Да, сдуру мне показалось, что тайна мира и счастья, как золотая жар-птица, вот-вот затрепещет в моих руках.

Не знал я тогда, сколь обманчиво это ощущение. Не знал и того, какие опасности ждут меня, какие жуткие дни и годы мне придется пережить в самом ближайшем времени.

В упоительном настроении я мчался в пространстве и видел краснеющие звезды. И чем дальше от меня, тем более краснели они. И я уже знал, что это значит: Вселенная расширяется. Звезды и галактики бегут от меня во все стороны. И появилось вдруг шальное желание вмешаться в эту, по выражению старпома, «кутерьму». Ведь я — существо космическое. С какой-то сатанинской, инферальной смесью счастья и ужаса, испуга и радости я приказал: «Бегите звезды и галактики, бегите во все стороны! Все равно догоню!»

Вот тут-то и случилось самое страшное: Вселенная исчезла! Пространство вдруг оборвалось, погас свет. Я будто провалился в бесконечную черную яму. Но падал ли я? Летел ли в каком-либо направлении или висел на месте? Вопросы, лишенные смысла. Нет здесь никакого направления и никакого места, ибо нет самого пространства. А если и летел, то сколько времени — миг или вечность? Тоже нелепый вопрос, ибо нет здесь и времени. Ничего нет. Это же Великое Ничто! Само Небытие!

В душу закрался великий страх, а вместе с ним и вера в Великого Творца. Господи, сотвори чудо! Вызволи меня из ямы Небытия! И чудо свершилось: появилось ощущение тяготеющих масс и их неизменных спутников — пространства и времени. Я внутри какого-то мира. Странного, однако, мира, таинственного и… от мира отрешенного! И черного, как само Великое Небытие. Я висел в пространстве… Да, все же в пространстве! Тут нет никакого сомнения. Я стоял на месте, стараясь унять тревогу и собрать разбегающиеся мысли. Неужели… Неужели это тот самый мир, который ужаснее самого Небытия? Да, это он…

МЕРТВАЯ ВСЕЛЕННАЯ

Я летел в пространстве, ничего не видя и ничего не слыша, пытаясь ощутить холмы и пики гравитации. И вот наконец мощная притягивающая масса.

Обогнул ее, коснулся и поежился словно от озноба — мертвая звезда! Собравшись с духом, еще раз пощупал ее поверхность — гладкую как стекло и холодную как лед. Ни кванта энергии, ни одного светового лучика.

Когда-то давным-давно звезда пылала, щедро расточая жар. В ее недрах шел термоядерный синтез. Ядра водорода, взрывоподобно выделяя энергию, синтезировались в ядра гелия. Те в свою очередь в ядра углерода. И так до железа. А железо уже не способно к термоядерному синтезу. Звезда сгорела дотла.

В панике я отскочил от нее. В один миг, со скоростью мысли, пролетел громадное расстояние и наткнулся еще на одну такую же насквозь промерзшую железную звезду. А еще дальше — на третью.

Тепловая смерть! От этой мысли я вздрогнул и остановился. Пространство — я чувствовал это! — все более редело и пустело, холодные звезды разбегались. Вселенная, взяв старт с первичного взрыва, продолжала расширяться. И это расширение, опустение пространства будет длиться без конца, всю вечность.

Взором я пытался проникнуть в неизмеримую даль, уловить хоть малейшую искорку жизни, хоть один лучик. Безуспешно. Я в царстве невидимых черных призраков. И в моем слишком буйном воображении художника зародились видения одно страшнее другого. И самое навязчивое и жуткое из них — какой-то лохматый образ вселенского кладбища, раскинувшего свои необъятные траурные крылья.

А какая тишина! Я закрыл глаза и прислушался. И ничего… Только чудиться что-то начало, будто со всех сторон наползали какие-то гаснущие голоса, скрипы, шорохи — призраки давно умерших звуков. В этой могильной яме не хватает старпома, его восклицаний и… хохота! Леденящего душу старпомовского хохота. Здесь, сказал бы он, справляет свой беззвучный пир вселенский дьявол.

Странно, сейчас я готов перемолвиться словечком даже со старпомом — такая невыносимая тоска легла мне на душу. Одиночество давило меня. Кое-как я справился с упадком духа и отправился в путь.

После долгих блужданий обнаружил планету. Охладевшее, погасшее и уже никому не нужное солнце давно покинуло ее, ушло в неизвестную черную даль. Облетев эту бесприютную сироту, я ступил на поверхность. И здесь ни звука, ни малейшего движения. В темноте наткнулся на полуразвалившееся здание, потом прошелся по улицам. Странно, я почти увидел улицы. Глаза мои привыкли к непроглядной тьме, что ли? А, вон оно что! Глаза у бессмертного духа особенные. Не глаза, а всевидящая мысль. Как я мог забыть такое удобство? Итак, словно в безлунных ночных сумерках, я увидел опустевшие улицы некогда многомиллионного города. Никого. Ни одного закоченевшего трупа. Люди бежали. Но куда? Все объяснилось, когда за городом обнаружил космодром. Пусто, ни одного космического корабля. И стало ясно: люди покинули планету. Где они надеялись найти пристанище? За пределами Вселенной? Но сейчас я, побывавший в невесомости Небытия, знаю: ни одно материальное тело не может покинуть свой материальный мир и свое пространство. Это доступно лишь такому бестелесному существу, как я.

На другой планете, находившейся почти рядом, — такие же города, космодромы и такое же безлюдье. На космодромах, однако, все корабли были на месте. Люди здесь, видимо, и не пытались бежать в черную неизвестность. Куда же они девались?

Провалы, похожие на входы в бомбоубежище, наводили на страшную догадку. Я спустился вниз, шел какими-то запутанными и уводящими в глубину коридорами. И вдруг замер: свет!

Впервые в этой беспросветной Вселенной обнаружил нечто похожее на излучение — тощенькое, крайне разреженное, но все же излучение. Оно шло от стен коридора, от пола, уложенного грубо отесанными плитами.

На поверхности планеты и во всех звездах атомы «замерзли», электроны прекратили свой молниеносный бег вокруг ядер. Здесь же отдельные атомы, агонизируя, еще жили. Электроны вращались вокруг ядер и, с натугой перескакивая с орбиты на орбиту, излучали кванты энергии. Вот эти умирающие пучки фотонов я и видел.

Дальше коридор слегка потемнел. Но потом, когда я по лестнице перебрался еще ниже, осветился вновь. В тусклом инфракрасном излучении еле просматривались уходящие вглубь ходы: жители городов, вгрызаясь в планету, пытались под ее гранитными и базальтовыми шубами укрыться от космического холода.

Один из коридоров расширился, и я вошел в зал, большой и хорошо освещенный. Для моих глаз, конечно. Справа — пульт управления с погасшими лампочками и приборами с некогда подрагивающими, а сейчас навеки замершими стрелками. А дальше в сумеречную глубину пещеры уходили оплетенные трубами блоки энергосистемы. Ядерное топливо в них давно выгорело, но отдельные атомы, словно крохотные светлячки, еще дотлевали в тщетной попытке хоть на полградуса повысить температуру поселившегося здесь мороза, лютее которого трудно себе представить.

Слева тянулся длинный коридор. По сторонам — наглухо закрытые двери. Там, надо полагать, были жилые помещения. Сквозь толстые гранитные стены я без труда проник в одно из них и в страхе тился. Люди! Такие же двурукие и двуногие, как я. Они, скрючившись, валялись на полу, лежали на кроватях. И только один человек, прислонившись к стене, стоял как статуя, скованный вселенским морозом. В другой комнате увидел семью, достойно встретившую свою тепловую смерть. Две женщины, одна постарше, другая помоложе, мужчина и дети, одетые в меховые шубы, сидели за столом. В их широко открытых застекленевших глазах навеки застыли ужас и мольба: за что?

Не помня себя, я вырвался из музея кошмаров, летел в непроглядном даже для моих глаз пространстве, и в душе метались вопросы: за что такой ужас? Кому он нужен? Неожиданно наткнулся на космический корабль — гробницу с заледеневшими мумиями, бывшими людьми, застигнутыми в самых разнообразных позах.

И тут моей душой овладел невиданный страх. Я бросался из стороны в сторону, пытаясь вырваться из дьявольской Вселенной. Хоть куда. Хоть снова в пугающее Великое Ничто.

Наконец усмирив свои чувства, полетел в одном направлении. Только так можно найти обрыв, где кончалось пространство и этот напичканный кошмарами мир.

И все же не удержался, заглянул в недра еще одной планеты и сразу понял: здесь люди не стали ждать медленно и мучительно вползающей тепловой смерти. Они оборвали свои жизни мгновенно. Мужественное решение! Когда в подземных коридорах и комнатах было еще сравнительно тепло, они распахнули все люки и двери. Вселенский холод стремительно ворвался и в один миг всех заморозил. Лица людей не были искажены муками и страхом ожидания. Обитатели глубинных убежищ даже не кутались в шубы. Легко одетые, они сидели за столами и будто вели оживленную беседу. Застывшую, безмолвную и вечно длящуюся беседу.

С тяжелым настроением я все шел и шел по тускло освещенным коридорам, заглядывал в комнаты и видел все те же страшные, беззвучные и навеки замороженные беседы. Однообразие поразительно. Договорились так, что ли?

И вдруг я попал… на новогодний бал! На своего рода пир во время чумы. В зале стояла нарядная елка. В колоннах зала, особенно в люстрах, многие атомы еще жили, пульсировали, испуская слабые, гаснущие излучения. Но они слепили меня, и я вынужден был наполовину убавить свою сверхъестественную зоркость. И первое, что увидел, — двух стройных красавиц, двух дам в бальных открытых платьях. Дамы улыбались, и жуть брала от этих застывших улыбок. Подняв бокалы, они поздравляли друг друга с Новым годом. Пена шампанского, перелившаяся через края, замерзла и сияла хрустальным кружевом. Остальных мужчин и женщин, также легко и празднично одетых, космический холод застиг и сковал в тот миг, когда они кружились в вальсе.

Только один человек был здесь в шубе, в валенках и с пушистой меховой шапкой на голове — Дед Мороз. Подняв руку, он с улыбкой приветствовал замерших в вечном вальсе мужчин и женщин. Я подошел к нему, и что-то знакомое почудилось в серых заледеневших глазах, в добродушной лукавой улыбке. Где я его видел? В какой из давно ушедших земных жизней? Помнится, только один человек в минуту тягчайших испытаний мог в кулак собрать свою волю и ободрить всех своих мужеством. Неужто он — капитан?

Какой вздор! Нет, хватит с меня миражей и галлюцинаций. Хватит чертовщины. Я выбрался из подземных лабиринтов и оказался в пространстве настолько пустом, что на невероятно долгом пути попалась лишь одна черная звезда. И вдруг вдали, в непроницаемом мраке сверкнули три искорки. Померещилось? Опять галлюцинации? Нет. Стремительно подлетев, обнаружил, что это угасающие звезды — дотлевающие угольки некогда пылавшего вселенского костра.

Я приблизился к одной из них — средней по размерам и багрово-красной, с многочисленными воронками и струйными течениями еле дышащих гранул на экваторе. В вяло колышущихся протуберанцах и всплесках я увидел, что атомов железа становится все больше и больше. Водород и гелий исчезали прямо на глазах. Ядерное топливо выгорало, и скоро звезда превратится в холодный кусок железа.

С грустью представил, как на заре своей юности она жила и пылала, лучилась радостью и светом, обогревая планеты. Одна из планет, вторая от своего солнца, еще чуточку светилась бурными ручейками и реками. Это воздушная оболочка, замерзая, недавно прошумела ливнями и стекала с холмов и гор в долины. В низинах красноватые на вид озера бывшей атмосферы на моих глазах тускнели и гасли.

Я облетел планету и по уцелевшим, занесенным снежными вьюгами городам понял, что была она обителью высокоразвитой цивилизации. Я проник в недра планеты. Нет, ее мужественные жители не прятались в подземных убежищах. Они боролись до конца. По каким-то циклопическим сооружениям, нацеленным на солнце, я догадался, что они вмешивались в жизнь своего умирающего светила, раздували атомное кострище, разгоняли наваливающиеся вселенские мрак и холод. И все же замерзли. Погибли, как солдаты в бою.

Холодно, неуютно стало на душе, и я перебрался на дневную сторону планеты, поближе к солнышку. Я присел на гладко отесанный самой природой, ее дождями и ветрами, каменистый выступ, похожий на диван с гнутой спинкой. Передо мной другой выступ. Ну точь-в-точь стол. Уютное местечко! Кругом холмистая равнина, залитая тускловатыми багровыми лучами солнца, скорее похожего на луну — разбухшую и занявшую полнеба. Но все же оно еще грело. Слева светился бурный ручеек охлажденной атмосферы. Он весело звенел меж камней, нарушая гнетущую, обволакивающую со всех сторон черную тишину.

И вдруг оттуда, из тишины и мрака, послышался голос:

— Можно с вами погреться на солнышке?

— Кто ты? — вздрогнул я.

— Такой же, как и ты, мыслящий дух. Я старец Рум.

— Милый старец! — обрадовался я. — Присаживайся. Тоскливо одному.

Рядом со мной на камне-диване возник… Дед Мороз! Тот самый, из праздничного подземного зала. В той же шубе, в тех же валенках и с шапкой на голове.

— Узнаешь разве? — грустно улыбнулся дед. — Да, это мое последнее материальное состояние. Вот уже тысячи лет стоит оно в зале.

От изумления я все еще не мог вымолвить ни слова. Приглядевшись, старец воскликнул:

— Постой! Я тебя что-то не помню на балу. Ты не наш?

— Я… я недавно мимоходом был там, — промямлил я. — Я залетел из другой Вселенной.

— Из какой же это? Любопытно. Мне казалось, что Вселенная одна.

Я рассказал о Вселенной, в которой из сотни миллиардов галактик выделяется одна. Именно о ней, о родной галактике я и рассказал, поведал, подчеркивая ее сумасбродства и странности.

— Великолепная галактика! — оживился старец Рум. — Завидую. А я вот из обычной галактики с устоявшимися, пришедшими в равновесие законами физики. Скучное равновесие. Ах как жаль, не успел слетать при жизни на вашу. А сейчас и не отыскать ее в темноте.

— Ты уверен, что Вселенная всего-навсего одна? — удивился я. — Вот этот покойник? Это же страшно!

— Не всегда она будет такая. Пройдут неисчислимые века — и оживет матушка, засияет. Но совсем другая, непонятная. И я снова вернусь там к земной жизни, буду радоваться ей, изучать. Ах, как все интересно!

— Ты, я вижу, оптимист. Оживет ли?

— Непременно оживет, омолодится.

Дед снял рукавицы и, жмурясь от удовольствия, протянул руки к угасающему солнцу, словно к углям догорающего костра.

— Сейчас будет еще теплее, — продолжал неунывающий дед. — Чувствую и слышу, как солнышко притягивает к себе самую ближнюю планету. А в ней триллионы тонн водорода, гелия, углерода. Топлива-то сколько! Топлива!

На фоне звезды и впрямь появился черный диск наплывающей планеты. Огненные щупальца, вызванные приливной волной, захватили планетку и втянули в догорающую термоядерную утробу. И оживилось приунывшее солнышко, заколыхалось жаркими языками, словно камин, в который подбросили дров.

Старец Рум потирал руки, улыбался и вдруг предложил:

— А не попить ли нам чайку?

— Чайку?

Дед Мороз, взглянув на мое ошарашенное лицо, рассмеялся и резво побежал к низинке, куда стекала сжиженная атмосфера, похожая сейчас на расплавленный металл. Дед поставил неведомо откуда взявшийся чайник на камни, меж которыми искрился светящийся ручей. Через минуту-две в чайнике закипела вода. Крышка чайника запрыгала, из носика повалил пар.

Старец Рум вернулся к нашему камню-столу и налил в стаканы дымящийся паром чай. Я отхлебнул раз, потом другой, и заговорила память былых времен, закружилась голова от сладкого аромата. Попивая чай, Дед Мороз причмокивал и блаженно жмурился. «Сластена и лакомка», — подумал я и невольно воскликнул:

— Капитан! Вспомни же наконец себя. Это же ты, наш лучший капитан-световик. Вспомни нашу галактику с ее космическими морями и наш фрегат под световыми, звездными парусами. А помнишь, как мы в твоей каюте пили точно такой же чай? Чай-то ты вспомнил, его прежний аромат. А себя? Себя вспомни!

В лице деда что-то дрогнуло, в глазах мелькнула тень. «Вспоминает, — надеялся я. — Копается в своей потревоженной памяти».

— Нет. — Подумав, дед пожал плечами. — Что-то вроде шевельнулось… Но это не то. Совсем не то. И откуда у тебя такая странная мысль?

Я высказал предположение, что капитан после Великого Ничто, в котором одновременно побывал и я, случайно попал в далекое, очень далекое прошлое вот этой ныне скончавшейся Вселенной. Звездный мир был тогда в расцвете своих сил, и капитан прожил вместе с ним несколько земных жизней на разных планетах. В этих метаморфозах немудрено утратить память о своей бытности капитаном звездного фрегата. Наконец в своей последней жизни он вернулся — такие случаи в космических судьбах бывают часто — к телесному облику капитана. А главное — вернулся его прежний душевный строй и привычки, которые так знакомы мне.

— Нет, это не про меня, — рассмеялся дед. — Капитаном я никогда не был. Но хорошо помню, что был профессором университета. И вот однажды весной меня поразила рассада растения, похожего на помидор. Рассада росла в горшочках на моем письменном столе. Работая, я наблюдал, как растение медленно поворачивает свои бледно-зеленые, еще хиленькие листики к свету, словно выглядывает в окно. Растение будто охорашивается, улыбается и тянется, так и тянется к солнцу, ловит и пьет его лучи. Оно живет и ощущает! И вдруг меня озарило — это же первое ощущение и первое, еще робкое пробуждение космической души!

— Космической души?

— Вот именно. Что такое звезды, галактики, планеты? Груда камней и хаос беснующейся огненной плазмы? Ничего подобного! Это материальное обличье, физический вид космической души. Она сначала спит глубочайшим сном, сходным с полным небытием. Но с развитием и усложнением материи, с появлением первого зеленого ростка у Вселенной появляется и первое, еще неясное ощущение самой себя. А с появлением мыслящего духа Вселенная начинает уже мыслить и осознавать себя. Она начинает видеть себя нашими глазами.

Капитан фрегата, а это был, несомненно, он, со своим пристрастием к «высшим силам бытия», уселся на своего любимого конька и помчался, поскакал так, что трудно было бы его остановить. Сейчас, правда, его метафизические настроения обогатились новыми мыслями, приобрели профессиональный вид. Что ж, он побывал профессором. Это сразу видно. Вот он сидит рядом со мной — капитан, профессор и Дед Мороз. Жмурясь и попивая чаек, он добродушно посмеивается над крайностями идеализма и материализма.

— Материалисты попали в дурацкое положение. Они утверждают, что мысляший дух возник из мертвой материи внезапно, как-то сразу, возник из ничего. Это же акт божественного творения! Мистика! Идеализм я тоже обвиняю в односторонности и мистике. Нет, мир не идеален и не материален. Он един. Он не только бездумное мерцание звезд и кружение электронов. Он — пробудившаяся в живых организмах душа, он — мысль, ибо наша с тобой мысль проистекает оттуда. Наши с тобой самые тонкие чувства тоже оттуда, из Вселенной, породившей нас.

— И красота оттуда?

— Именно, именно! И красота оттуда! — подхватил старец. Он внимательно посмотрел на меня и рассмеялся. — Понимаю. Кажется, я имею дело с творцом прекрасного. Композитор? Поэт?

— Я художник.

— И отражаешь красоту мира, проникаешь в его душу? Замечательно. Странно: все согласны, что наш духовный мир отражает мир физический. Но все забывают, что наша душа не только отражение Вселенной, но и ее продолжение, о чем свидетельствует и наше с тобой вечное бытие.

— Однако бестелесное, нематериальное, — напомнил я.

— Не совсем так. Мы с тобой такая же объективная реальность, как и весь звездный мир. Мы реально существуем…

— И в то же время не существуем, — ввернул я.

— Да, нас как бы и нет. Вот это мне не совсем понятно. А вот это? — Дед снял с чайника крышку и постучал ею по камню. — Слышишь? Звенит. Но ведь в физической действительности нет ни крышки, ни звона. Что это? Продолжение моего «Я»? Эманация моей памяти? Моя мечта?

Сколько времени мы беседовали? Два-три часа? Или по календарю Вселенной прошли годы? Только вдруг холодом повеяло, в мире как-то разом все изменилось. Те две бледно-голубые звездочки, еле видимые издали, поискрились, померцали и на наших глазах погасли, испустив последние лучи. Догорало топливо и в нашем солнце, в нашем «камине».

Дед Мороз сник, сгорбился и, зябко поеживаясь, снова надел меховые рукавицы.

Ранее весело гремевшие меж камней ручейки и реки жидкой атмосферы, еле-еле светясь, вяло шевелились. Но вскоре погасли и замерзли совсем. Наступила тишина и сгустилась тьма.

— Умерла планета, — с грустью промолвил старец.

Солнце еще жило. Но уже не полыхали протуберанцы, струйные потоки на экваторе замедляли течение, исчезали воронки. Фотосфера, словно подергиваясь пеплом, туманилась, темнела и погасла совсем. Последний светильник Вселенной померк.

— Все. Умерло и время, — загадочно сказал Дед Мороз. — А время — душа мира. Погрузились душа и время в тягчайший сон, в глубокую нирвану.

— Ты, дедуля, говоришь что-то непонятное.

— Поразмыслишь, сам поймешь, — как-то скучно ответил дед.

Мы перестали видеть друг друга, но еще долго сидели на каменистом выступе. Молчали. И вдруг не так далеко перед нами возникло странное видение — средневековый замок с зубчатыми стенами, с бойницами, башнями и переходами между ними.

— Слетаются, мерзавцы, — с ненавистью заговорил дед. — Торжествуют, гады.

— Что за гады и что за мерзавцы? — спросил я. — Чья-то эманация? Проекция памяти?

— Да, такое же миражное порождение чьей-то памяти, как наш чайник. Что за гады, спрашиваешь? По случаю кончины Вселенной там собираются черные силы. Или рыцари тьмы, как они себя называют., Рыцари зла.

— Любопытно.

— О, раньше было очень любопытно. Ежегодно слетались сюда интересные рыцари — бывшие ученые и философы, такие же бестелесные духи, каковы и мы сейчас. Но какие страсти, какие жаркие споры! Ну прямо как в земной жизни. Собирались в замке в основном сторонники странной концепции: движение и жизнь, по их мнению, болезнь, ее лихорадочный жар и судороги. То ли дело нынешняя мертвая Вселенная, ее вечный покой. А покой — гармоническое равновесие бытия. Это совершенное бытие, которое уже ничего не вожделеет, ни к чему не стремится. Мир пребывает в счастливом равновесии и покое. Говорили, конечно, ерунду. Утешали себя, что ли? Но с ними было интересно поспорить. А сейчас? Куда все девалось? Да, выродились рыцари тьмы в рыцарей зла. Собираются сейчас какие-то подонки и устраивают ежегодные пиршества зла.

— Посмотрим? — предложил я.

Старец согласился. У главных ворот, освещенных чадящими факелами, нас встретила стража — закованные в доспехи рыцари с алебардами. Нас не только пропустили, но и приветствовали как своих.

— Дед Мороз с оруженосцем Вьюгой, — хохотали рыцари. — Это вы заморозили Вселенную? Заходите.

Мы вошли в зал и встали в неглубокой нише. Все здесь дышало средневековой стариной. Стены сложены из грубо отесанных камней, пол выложен выщербленными плитами. Однако сам зал, довольно внушительный по размерам, освещался не факелами, а роскошной хрустальной люстрой. Бросался в глаза и другой анахронизм — длинный, сверкающий коричневым лаком стол и напитки всех времен и народов. И гости здесь тоже выходцы из всех эпох. Но лишь около десятка из них щеголяли плюмажами на шлем и блестящими рыцарскими доспехами. Остальные же были в той одежде, к какой привыкли в своей послед-, ней вещественной жизни. Здесь можно увидеть все, начиная чуть ли не со звериных шкур и кончая униформой служащих межзвездного флота.

— Но почему они все такие же двуногие, как мы с тобой? — спросил я. — Неужели не было негуманоид-ных рас?

— Есть и такие. Ты просто не заметил.

И верно, из толпы поднялся вверх какой-то полупрозрачный шар, подплыл к люстре, осмотрел ее, пощупал гибкими отростками и опустился вниз. Изучал, видимо, незнакомое ему устройство. На длинных щупальцах с присосками лениво передвигался еще один тип, похожий на спрута.

— Ждут еще одно страшилище, — сказал мой спутник. — Знавал я его. Ум холодный и бесчеловечный, но просчитывающий варианты быстрее любой машины. Это он вычислил, что достаточно из всех галактик убрать всего лишь по одному атому водорода, и Вселенной придет конец. Масса ее станет ниже критической, и она не сложится в первоатом, а будет вечно расширяться, гаснуть и замерзать. Уверяет, что он и сделал это. Убил Вселенную. Врет, конечно, хвастун. — Помолчав, старец добавил: — Гордится, что он представитель болотной цивилизации. Ведь его планета была сплошным болотом.

В зал вошел глашатай — рыцарь с алебардой, поднял руку и провозгласил:

— Убийца Вселенной Великий Вычислитель! Оркестр в галерее над нами заиграл туш. Под звон литавр и приветственные крики в зал, передвигаясь на задних лапах, вошла громадная жаба грязно-зеленого цвета. На ее широкой морде светился прямоугольник с мелькающими цифрами и формулами. Ну точь-в-точь экран вычислительной машины. Оценивающим взглядом мутных глаз жаба осмотрела рыцарей, мгновенно вычислила их интеллектуальный уровень и решила, что с такими недоумками можно не церемониться. Из емкой, как медвежья берлога, пасти Великий Вычислитель метнул извивающийся и невероятно длинный язык, схватил им из вазы яблоко и отправил в рот. Из жабьей пасти потекла слюна, послышалось громкое чавканье. Рыцари с изумленно раскрытыми ртами замерли: какое неприличие! Вычислитель пожевал-пожевал и поморщился: невкусно. Вместе с густой и вонючей слюной он выплюнул недожеванное яблоко. Да так метко, что плевок влетел в разинутый рот какого-то рыцаря в камзоле.

— Осторожнее, хам! — взревел рыцарь и схватился за шпагу.

Не обращая внимания на ропот и негодующие возгласы, жаба передними короткими лапами взяла со стола бутылку, отбила о каменистый выступ горлышко и отправила вино в пасть. Прополоскав рот, Великий Вычислитель сплюнул и облил еще одного рыцаря.

В зале поднялись крики, назревал скандал. Но тут у входа появился глашатай, стукнул алебардой об пол и торжественно возвестил:

— К нам пожаловал рыцарь зла из другой Вселенной, герцог тьмы со своим верным оруженосцем.

Все замолкли и с любопытством уставились на вход. Рыцарь зла из другой Вселенной, да еще с таким пышным титулом — явление уникальное.

Оркестр заиграл марш. Под медленно звенящие звуки труб, под барабанную дробь появился… Боже мой! Старпом! От неожиданности я отшатнулся и заморгал. Но, справившись с замешательством, стал внимательно наблюдать за старпомом.

Он был великолепен. Он — весь сияние. Сияла улыбка, сияли золотые аксельбанты, серебряные погоны, ордена. Сняв сияющие лайковые перчатки, старпом радушно пожимал руку каждому гостю и обменивался с ним несколькими словами. Не так быстро, как Великий Вычислитель, он обнаружил, что умственное развитие рыцарей, увы, не оправдало его ожиданий. Ни одного близкого по духу идейного мученика зла. Так, заурядная уголовщина.

Старпом сразу как-то потускнел, поскучнел и собрался, видимо, уходить, как вдруг заметил нас. Меня он узнал сразу. Это было видно по его насмешливо дрогнувшим губам. Но мой спутник заинтриговал его и озадачил. Продолжая прерванное знакомство с рыцарями, старпом то и дело посматривал на Деда Мороза, и на губах его блуждала неясная усмешка. Я был уверен, что этот дьявол, прежде чем явиться на пир, обшарил все закоулки Вселенной. Мог он заглянуть и в праздничное подземелье с Дедом Морозом. По-моему, он узнал капитана, но виду не подал.

Старпом повеселел и взял на себя роль распорядителя. Призывая к вниманию, захлопал в ладоши:

— Господа, начнем пир. Но где же прекрасные дамы?

— Прихорашиваются, ведьмы. Придут, — с хохотком откликнулся кто-то.

Посмеиваясь и переговариваясь, все потянулись к веселому рыцарю из другой Вселенной. И только жаба отошла в сторону и угрюмо, даже с ненавистью, посматривала на старпома. Великий Вычислитель, вероятно, определил, что новый рыцарь по уму не уступает ему, а незаурядностью натуры намного превосходит. Да, это личность! На лбу-экране Вычислителя засуетились, запрыгали формулы и цифры, зазмеились какие-то злые багровые линии. Жаба замышляла что-то недоброе.

Наконец галерея наверху наполнилась изысканно одетыми дамами и стала похожа на цветочную клумбу. И всколыхнулась моя память, ноздри словно наполнились ароматами роз, жасмина, магнолий. Но пригляделся я к дамам — и обманчивое ощущение приятных запахов исчезло. Это были действительно ведьмы. Двух дам Дед Мороз узнал: прославились те в свое время по всей Вселенной. По его словам, одна из них — краснощекая девица в розовом платье — отличалась тем, что ради развлечения долго и мучительно пытала свою мать. Другая — величавая дама с пышной прической — знаменитая пожирательница детей, в том числе и собственных.

— Какие очаровательные и милые дамы, — насмешливо восторгался старпом.

Меня с капитаном он по-прежнему словно и не замечал. Но так и чувствовалось, что ему не терпится поиздеваться, покуражиться над своими бывшими сослуживцами. И начал он свою издевательскую клоунаду издалека, разыграв целый спектакль. Тоже, между прочим, доставивший ему немалое удовольствие.

— Дамы и господа, — обратился он к рыцарям. — Хочу порадовать вас великолепным зрелищем. Я нашел диво — олицетворение зла, тьмы и ужаса. Крысоед, распорядись!

Крысоед (оруженосец рыцаря-старпома конечно же был знакомый нам палач) вышел и вскоре вернулся с четырьмя рыцарями. Те внесли на плечах большой диван с откидной спинкой и опустили рядом со столом. На диване шевелилось мерзкое чудовище — громадный угольно-черный паук с длинными членистыми лапами и с крепкой пастью, усеянной зубами.

— Господа, он возник из космической тьмы и назвался просто Черным пауком, — пояснил старпом. — Но я дал ему ласковое имя Кеша. И знаете, почему ласковое? Он пожирает людей! Представьте, как те извиваются в его пасти и вопят, визжат. Милое зрелище. Не правда ли? Паук особенно любит жрать умных и одаренных людей. Но сам он абсолютно лишен интеллекта. Просто глупейшая тварь! Ты ведь дурак, Кеша?

— Угу, — мрачно подтвердил Кеша.

— А кушать хочешь?

— Жрать хочу, — захрипел паук. — Жрать! Жрать!

— К сожалению, здесь нет живых людей. Но Вселенная — дьявол. Она возродится и вновь создаст наделенную разумом живую плоть, эту сладенькую, вопящую от ужаса и боли пищу для тебя и… — Старпом вдруг расхохотался. — И для себя тоже! Ведь Вселенная такой же, как и ты, злющий паук, глупая и прожорливая скотина. Так что потерпи, милый, еще несколько миллиардов лет. А что для тебя, олицетворения зла, миллиарды? Ведь вселенское зло вечно и непобедимо.

Господа и прекрасные леди, — обратился старпом к рыцарям и дамам, жадно внимавшим иновселенскому гостю. Полюбился он им за веселый нрав и остроумие. — Выпьем за вечное и непобедимое зло.

Гости сели за стол. Дамы спустились вниз и, к веселому изумлению мужчин, лихо пили крепкие напитки и отпускали такие соленые шуточки, что рыцари ржали до упаду.

Старпом с бокалом в руке прохаживался по залу и вдруг, остановившись перед нашей нишей, сделал крайне изумленное лицо.

— Ба! До чего тесна Вселенная! — воскликнул он. — Крысоед, смотри. Узнаешь? — Это штурман нашего фрегата. А это… — Крысоед сверлил моего спутника острыми, как у хорька, глазами и, помедлив, заявил: — А это капитан.

— Ну конечно! Узнать его можно и в шутовском наряде.

Дед Мороз пожал плечами и смотрел на Крысоеда с таким неподдельным изумлением, что старпом насмешливо спросил:

— Что, память отшибло? Ничего, она вернется, когда Крысоед начнет пытать, прижигать спину раскаленным железом.

В лице у моего спутника что-то дрогнуло. Кажется, к нему начала возвращаться далекая память. Он закинул руку назад и под шубой пощупал спину. Появились, видимо, шрамы. Вспомнил он их, вспомнил и все остальное, связанное с прежней жизнью: китель с погонами, брюки с алым кантом, фуражку с кокардой. Шуба, шапка, валенки, затуманившись, исчезли, и вместо них возникла форма капитана.

— Наконец-то. Умница, — усмехнулся старпом. — Кеша, как ты называешь умных людей?

— Разумная протоплазма. Вкусно, — жадно прохрипел паук и протянул к капитану мохнатую лапу.

— Подожди, Кеша. Сейчас они невкусные. Их просто нет. Но потом…

Рыцари и дамы звенели бокалами, закусывали и с любопытством посматривали на меня с капитаном, на паука и Крысоеда. Многого они не понимали. Но зрелище, видать, им здорово нравилось.

— Да, да! Потом все вернется, — продолжал старпом. — Не думай, капитан, что в погребе с елкой ты вечно будешь торчать замороженным придурком. Нет, ты вновь оживешь во плоти, станешь вкусным — и в зубах паука завопишь, вполне оценив диктат материи над духом.

— Ты тоже считаешь, что мертвая Вселенная оживет? — с надеждой спросил я.

— А ты как думал, художник? Нет, дьявол хитер. Сейчас он просто отдыхает и накапливает силы. Через миллиарды лет он проснется и закружится электронами и планетами, запылает звездами. И начнет снова творить, созидать — с тем чтобы вдоволь потешиться, полюбоваться, как созданный им мыслящий дух будет выть в тоске и отчаянии, как будет вопить от боли ожившая материя. Вселенная такая же злобная и прожорливая скотина, как и Черный паук. — Старпом замолк, пораженный какой-то внезапно пришедшей мыслью. — Кеша, ты паук и, стало "ыть, можешь плести паутину. Так?

— Угу.

— Сделай это.

Рыцари и дамы с интересом смотрели на паука. Двигая челюстями, тот перетирал что-то, чмокал и чавкал. Готовил, видимо, паутину. И вдруг лапой вытянул откуда-то из себя серебристую тонкую нить и подбросил ее вверх. Нить прилипла к высокому своду зала. Паук живо взобрался по ней к потолку, потом спустился по другой, уже новой паутинке. И замелькал паук вверх и вниз, как челнок в ткацком станке. В середине решетки он закружился сужающимися кругами. И паутина готова.

— Молодец, — похвалил старпом и показал на капитана. — А теперь накинь эту сеточку на него. Он в ней овеществится и станет вкусным.

— Вкусным. Очень вкусным, — радостно заурчал паук.

Не успел капитан опомниться, как очутился в липкой паутине. Я пытался освободить его, но упругая и липкая паутина оказалась крепче стальной проволоки. Капитан извивался, но его отчаянные усилия ни к чему не привели.

— А ты сбрось ложноматериальное обличье, — посоветовал я. — Стань свободной мыслью. Исчезни.

— В том-то и дело, что не могу. Тут что-то новое. А ты беги. Видишь, паук готовит еще одну паутину.

— Не оставлю я тебя.

— Я все еще командир фрегата. — В голосе капитана зазвенели повелительные нотки. — Приказываю немедленно бежать.

— Кеша, художник может сбежать. Оплети его скорей. Не мешкай. Ну, скорее же!

Паук, перестав чавкать, недовольно проурчал:

— Не торопи… Подонок.

Старпом опешил. Он покраснел, с накипающим гневом стиснул кулаки и вдруг расхохотался:

— Ну умора! Ну ты и откалываешь номера, Кеша. Да с тобой весело!

Но рыцари и дамы выскочили из-за стола, окружили паука и кричали:

— Он оскорбил герцога! Наказать его!

— Господа! — Старпом поднял руку. — Это он по глупости ляпнул. Он хороший. И смотрите, какой проворный. Художник уже трепыхается в сетке.

Захмелевшие рыцари и дамы, хохоча и приплясывая, завертелись вокруг нас подобно нечистой силе. В этом шабаше Великий Вычислитель участия не принимал. Он стоял в сторонке, внимательно рассматривая старпома, меня с капитаном, паука и плел свою «паутину» — что-то вычислял, на его светящемся экране скакали формулы и цифры.

А рыцари и дамы плясали, вертелись вокруг нас и кричали:

— В темницу их! Пытать их!

— Господа, — сказал старпом. — Сейчас они неуязвимы. Но может быть, Кеша сумеет овеществить их и скушать? А, Кеша? Подумай. А пока отведите их в темницу.

В углу зала рыцари открыли люк и по выщербленным ступеням стащили нас вниз. В стене, в расщелине между камнями, они закрепили два факела. Осветилась страшная картина: сырые неровные стены, топоры, клещи, крючья и другие орудия пыток, человеческие кости на полу. Паук сплел еще две сетки и еще крепче опутал нас. Рыцари полюбовались, как мы с капитаном болтаемся под потолком, похохотали и ушли, тщательно закрыв люк.

Мухи в липкой паутине — так мы выглядели с капитаном, когда еще какое-то время отчаян барахтались, пытаясь вырваться на свободу.

— Бесполезно, — сказал капитан и, желая подбодрить меня, добавил: — Пока бесполезно.

— А сумеет паук овеществить нас?

— Вот это уж никак. Старпом просто пугает.

Мы замолчали. Тишина. Лишь с потолка изредка падали капли воды, да сверху, из зала, доносился еле слышный гул: пир продолжался.

Стена перед нами неожиданно затуманилась, и сквозь нее просочился Великий Вычислитель. Глядя на капитана, он заполыхал на своем экране разноцветными кругами. Капитан жестами показал, что ничего не понимает.

— Ах да! — заговорила жаба. — Забыл, что ты звуко-говорящий. Я ведь узнал тебя, профессор Рум. Слышал на галактическом симпозиуме твой доклад о единстве идеального и материального. Так себе теорийка. Не убеждает.

— Ты все еще вульгарный материалист? — удивился капитан.

— Не вульгарный, а последовательный, — обиделась жаба.

— А как же расцениваешь наше нынешнее идеальное состояние?

Этот вопрос поставил Вычислителя в тупик. Он хмурился и с натугой напряженно размышлял, что было видно по лихорадочно скачущим формулам и цифрам.

— Признаюсь, не могу понять, — выдавила из себя жаба. — Тысячи лет пытаюсь осмыслить и вычислить. Не получается.

— В том-то и дело, что не все поддается вычислениям. Своими абстрактными категориями, формулами ты разрушаешь живую ткань природы и получаешь мертвые структуры. И сокровенная тайна ускользает, уходит, как вода сквозь песок. Нет, душу Вселенной можно почувствовать только душой.

— Ну и мастак ты поговорить, — проворчала жаба. — А я ведь пришел не для диспутов. Я пришел освободить вас.

— Ты же рыцарь зла. Ты с ними. Слышишь, пируют?

— Ах, эти… — Вычислитель презрительно махнул лапой. — Дурачье. Только один там выделяется. У, как крупно выделяется, негодяй. Этот… Как вы его называете?

— Старпом.

— Умен, каналья. Очень умен. Но непонятный.

— Не вычисляется? — насмешливо спросил капитан.

— Да, сложный тип. Вот художник, — жаба показала лапой на меня, — считает его злым как дьявол.

«Угадал, мерзавец», — пронеслась у меня неприязненная мысль.

— Не угадал, а вычислил. — Жаба нахмурилась, что было видно по серым, мрачным тучам на ее лбу-экране. — И не называй меня мерзавцем. Я пришел с добром, а вы…

— А ты поклянись, что вычислил нам добро, — вмешался капитан. — Поклянись!

— Клянусь Великим и Святым Болотом! — вскинув лапу, торжественно произнесла жаба и вдруг спохватилась.

— А, попался, голубчик. Клятва произнесена, и отступать уже нельзя, — рассмеялся капитан и, обратившись ко мне, пояснил: — Более святой-клятвы у него нет. Это его слабость.

— Не слабость, а принцип, — возразила жаба. — Тебе, профессор Рум, я вычислил счастливую судьбу на счастливой планете. И мне там будет хорошо. Ах, какое там чудное болото! Ко мне сквозь все времена и пространства из всех уголков Вселенной текут, так и текут гравитационные и другие волны. И я вижу сквозь мглу веков и пространств, пока неясно, эту чудесную планету. Художник попадет туда не сразу. Но попадет и найдет то, что давно ищет, — покой, домашний уют, своего рода тепленькое болото! Хе! Хе! Хе! — Жаба затряслась то ли в ироническом, то ли в одобрительном хохотке. — Мне там будет вроде ничего, приятно. Пока не пойму. А ты, художник, не заскучаешь там? Да уж ладно. Ты давно жаждешь уюта и покоя. Вот и получишь сладенькую жизнь. Хе! Хе! Хе! И не бойся, художник, нет на твоем пути никаких вселенских катастроф, потому что ты сам… — Жаба на минуту задумалась и озадаченно произнесла: — Странно, ты сам — катастрофа.

— Какая чепуха, — сказал я вслух, зная, что мою тайную мысль жаба все равно вычислит.

— Это не чепуха, — пробормотала жаба, задумчиво глядя на меня. — Что-то есть в тебе такое-этакое… разрушительное.

— Ты уж и старпому вычисли хорошую судьбу, — попросил капитан.

— Э нет, моя клятва старпома не касается! — Жаба оживилась, на лбу ее задергались цифры, зазмеились какие-то зловещие линии. — Я ему вычислил такое, что он долго будет выть и рычать. Хо! Хо! Хо! Именно выть и рычать — потому что будет он чудовищем, доисторическим тиранозавром! И его самого тиранить примется его слуга!.. Хо! Хо! Хо!..

Жаба разразилась таким жутким и мерзким хохотом, что мне стало не по себе. Не позавидовал я старпому. «И за что жаба ненавидит его? — думал я. — За то, что он сильная личность? Или за то, что не вычисляется?»

— И за то, и за другое! — рявкнула жаба. — И хватит о нем. Поговорим о пауке. Вычислил я его. Он не возник естественным путем. Это чья-то злая выдумка. Паук попал в свою стихию, в черноту мертвой Вселенной, эволюционировал, усложнился. Потому и паутина его кажется волшебной и неразрушимой. А все просто. — Вычислитель полоснул по паутине своим длинным языком и рассек ее как бритвой. Освободив нас, он сказал: — Любопытно бы поговорить с тобой, профессор Рум. Да и с художником тоже. Но бегите, пока дураки рыцари не хватились. Летите в разные стороны. В разные! Вы еще встретитесь. А старпомчик-то ваш того… — Вычислитель удовлетворенно потирал передние лапы. — Он на другой планете будет скакать, дико выть и рычать от злобы. Хо! Хо! Хо!

Мыс капитаном пожали друг другу руки и под мерзкий хохот жабы разлетелись.

В могильном мраке погибшего мира я летел нестерпимо долго и наконец — жаба сдержала слово! — очутился за пределами закоченевшей Вселенной. И сразу ухнул в Великое Ничто, утонул в океане Вечности. А потом — прошел миг или неисчислимые годы — вынырнул из мрака и увидел свет.

И вот сейчас греюсь в лучах живой Вселенной, сижу на астероиде, держу в руках свиток папируса и дописываю этот странный дневник. К счастью, Мельмот Скиталец меня больше не беспокоил. Да и другие странники, богомольцы и прочие из этой братии не приставали. Видимо, поблизости их нет. Нет и картины с мальчиком. Вот это жаль, затерялись мальчик и я где-то в потоках времени От моего дивного пастушьего детства осталась лишь свирель в кармане.

Я засунул туда же свиток папируса и, почувствовав что-то неладное, огляделся. Я так глубоко и надолго погрузился в свои воспоминания, что промчались, быть может, миллиарды лет, и в мире многое изменилось. Но что? Осмотрелся еще раз и, скованный страхом, замер: фиолетовое смещение! Вселенная, юностью которой я так восторгался, постарела и завершила цикл своего развития. На смену расширению, разбеганию звезд и галактик пришло Большое Сжатие.

Это катастрофически гибнущий мир! Звезды и галактики буквально падали на меня и синели прямо на глазах. Через несколько лет… нет, теперь уже через несколько дней и часов Вселенная под напором своей тяжести рухнет, свернется в точку меньше атомного ядра и погибнет, чтобы снова возродиться в Большом Взрыве.

Привычной Вселенной уже нет… Кругом гул и рев водоворотов материи — бесчисленное множество черных дыр. Они сливались в единую сверхдыру — завывающую космическую утробу. И уже не звезды, а их беснующиеся толпы с неслыханным грохотом падали туда, гасли, исчезали… С замиранием сердца я ухнул, низринулся в черную бездну. Сознание заволокло туманом… С ужасом ждал: вот-вот оно исчезнет, погаснет навсегда.

БОЛЬШОЙ ВЗРЫВ

Нет, сознание не погасло. Кругом все тот же тугой, вязкий и чудовищно раскаленный туман. Такое чувство, что я, точнее, моя не имеющая размеров мысль — внутри крохотного сгустка материи неимоверной плотности. Сгустка, который еще измерить можно. И я своей всезрячей мыслью измерил его, увидел как бы со стороны.

От Вселенной осталось раскаленное яблоко, где уже нет привычных материальных структур — электронов и протонов, ни малейших признаков элементарных частиц. Это уже не материя, а… Странная и — с точки зрения заядлых материалистов — чудовищно еретическая мысль посетила меня: материя исчезла! Она словно сгорела в адском пламени Большого Сжатия и возродилась… Чем? Как объяснить то, что со мной случилось? Расскажу, однако, по порядку.

Яблоко сжималось и свернулось в орех, потом в зернышко, потом в каплю росы и… пространство исчезло! А пространство, протяженность — неизменный атрибут материи. Вспомнилась мертвая Вселенная. Вот она-то разошлась, расширилась до бесконечности. Вспомнились и слова Деда Мороза: «Смерть Вселенной — это смерть времени и торжество пространства».

Здесь же все наоборот. Пространства нет, но зато время раскинулось бесконечностью. И я ощутил эту бесконечность в виде безбрежного и — парадокс! — не имеющего пространственных размеров океана. Океана бесконечного не в пространстве — которого уже вообще нет! — а во времени. Общий баланс пространства и времени — бесконечность. И баланс этот, эта бесконечность здесь сохранятся. Тут уж ничего не попишешь: фундаментальные законы мироздания остаются в неприкосновенности.

О, какое упоение, ни с чем не сравнимое блаженство: океан… Бесконечный океан времени! Я плыву, купаюсь в его воркующих волнах, и в уши вкрадываются шорохи листвы, песни птиц, гул городов… Да, да! Я слышу голоса и вижу образы всех цивилизаций. Материально (электронно-протонно) они, конечно, исчезли, сгинули в грохоте и пламени Большого Сжатия, но здесь, как Феникс из пепла, возникли в новом качестве. В каком? Идеальном?

«Время — космическая душа мира», — вспомнились слова того же Деда Мороза. Услышав такое кощунство, господа материалисты упали бы в обморок, а очнувшись, растерзали бы милого деда в клочья. Но что делать, если на моих глазах Вселенная пропала, пространственно свернулась в нуль и раскинулась безмерным океаном… Чего? Вот уж и не знаю, каким словом воспользоваться, чтобы угодить всем и не быть растерзанным. Из осторожности будут обходиться нейтральным термином «время».

Время здесь предстало не в обычном, так сказать, классическом виде, не в виде прямой линии от прошлого через настоящий момент в будущее. Здесь прошлое, настоящее и будущее втиснуты друг в друга и живут в Вечности нераздельно. В той самой уму непостижимой Вечности, где нет ничего непроницаемого, где все прозрачно и каждый видит себя в других, где «все во мне и я во всем», как сказал один поэт. Сквозь меня текут потоки сознания и мыслей, волны радости и печали, ликования и страха — все то, чем жил мыслящий дух, когда томился в пространстве и был закован в материю.

А я все плыву, нежусь в звучных волнах времени, взмываю на их гребни с сияющей пеной. Странной, однако, пеной — пеной видений, где вдруг возникает нечто конкретное, осязаемое. На секунду или две видел себя в образе темнокожего туземца. Я плыву в утлой лодчонке к своему острову, вижу пальмы и хижины своего племени. Но видение затуманилось, рассеялось в брызгах прибоя, утонуло уже в других волнах — волнах времени. Где и когда это было? В бесконечном прошлом или далеком будущем?

Я снова в удивительных, теплых и шумных волнах времени — и снова в кружевах пены вижу… Нет, вижу не со стороны. Я живу! Слышу гул ветра, дышу ароматами полей, босиком иду в волнующихся шелковистых травах. На холме, где густо разрослись ромашки, приостанавливаюсь, подношу к губам дудочку…

Боже мой! Это же я, тот самый парнишка-пастушок! Господи, если Ты есть, останови мгновение, верни меня в земную жизнь! Именно в эту! Но Господь Бог подарил лишь дивные звуки свирели — удаляющиеся, эхом исчезающие в неведомых далях вечности. И зеленые луговые просторы сменились синим, как июньское небо, океаном времени, где слились все жизни и разумы Вселенной, ее голоса и песни. В его волнах, в удивительных ритмах превращений исчезаю и вновь возникаю уже в иных мирах — мирах смутных, меняющих очертания, дрожащих, как перегретый воздух. И приходит сомнение: все это сон или, вернее, зыбкость зеркального отражения — отражения того, что было и что будет. Но стихия времени окунает вдруг в такую яркую жизнь, что все сомнения и мысли о зыбкости отпадают.

Да вот пример: в пенистых брызгах вынесли меня волны в реальнейший, почти физически осязаемый мир — на берег Эгейского моря… Странно, мне казалось, что я никогда не жил в архаичной Греции. Или только здесь выпало мне такое счастье? Но я все узнавал. Вдали проплыла триера, неподалеку на берегу девушки пели и славили какую-то свою любимую нимфу, по а рядом со мной на камне сидит Гераклит — мудрец древней Эллады.

— Учитель, — говорю я ему. — Я согласен — в одну реку нельзя войти дважды. Но как понять твои слова: день и ночь — одно и то же? Или вот еще: свет и тьма — одно и то же?

— Видишь блики на волне? — лукаво усмехнувшись, отзывается учитель, отзывается голосом каким-то удаляющимся, уходящим в небытие, голосом слабым и неразборчивым, как шум в морской раковине. Сам учитель, затуманившись, исчез, а голос его слился с шорохом морского прибоя и утонул в волнах, опять же в волнах времени. Ах как жаль! Было бы при случае чем поразить капитана: я жил в одно время с удивительнейшим мудрецом Вселенной.

И снова я в одиночестве качаюсь на волнах океана времени. Куда они меня несут? В какие страны и на какие берега? В радужной морской пене вижу вдруг стеклянноструйный занавес дождя, синие изломы облаков. А волны все выше, и на гребне одной из них я взлетел и очутился… на коне! На самом настоящем, всхрапывающем и рыжем, как пламя, коне. Дождь только что кончился, облака разошлись, разлетелись, как синие птицы, и на западе открылся чистый ало-розовый закат. И в груди у меня такая же алая радость: наконец-то! После долгих странствий наконец-то снова увижу Физули.

«Физули», — улыбнулся я. И за что домашние герцога де Грие, Надменного, прозвали его приемную дочь таким звучным восточным именем? За пылкий и своенравный характер, что ли? Ведь ничего восточного нет в ее северной красоте. Лоб ослепительно белый, как снег в лунном свете, мраморные, с легким румянцем щеки и синие-синие глаза. Однако прозвище привилось в замке герцога. Нравилось оно и мне. Выехал я из рощи, увидел на холме замок с чванливо высившимися башнями, и настроение у меня упало. Чванлив, заносчив и сам хозяин замка. Не зря прилипло к нему прозвище — Надменный.

Вот и он, высокий и стройный, стоит у главных ворот. К нему подводят коня, подают рог. Собрался, видимо, на охоту.

— Вон отсюда, холоп! — закричал он, увидев меня. — Слуги! Стража! Гоните его!

Откуда ни возьмись — Физули. Такая же стройная, с гордо посаженной головой. Порода!

— Отец, не холоп это, а доблестный рыцарь из знатного рода, — покраснев от гнева, возразила она. — Обедневшего рода? Ну и что? Я люблю его, и пора к этому привыкнуть.

— Слуги! Стража! В шею его! — свирепел герцог. Обида и гнев вскипели в моей душе. Но что делать?

Стража все равно не подпустит меня к Физули. Я соскочил с коня, опустился на колени и поцеловал ее длинную вечернюю тень. И, вскочив на коня, не спеша удалился.

Получилось красиво и дерзко. «У меня тоже есть гордость», — торжествовал я. Но в душе-то что творилось?! Клокотала ярость, ненависть к герцогу до того застилала глаза, что замок, роща и холмы затуманились, заструились… И опять я качаюсь на волнах океана времени, исчезаю и возникаю… Неужто все? Нет, из тумана возникает прекрасный образ Физули. И вдруг ясно вижу нашу встречу лунной ночью, ее радость и ее слезы. Мы бежали. Но нас поймали. Ее заточили в башне замка, а меня бросили в подземелье. Как мне удалось вырваться оттуда? Не помню. Словно в тусклом, запыленном зеркале, вижу свои странствия и чувствую в груди любовь, тоску и отчаяние…

И все это Великий Вычислитель сулил мне как счастливую жизнь? Обманула, подлая жаба… Но мысль о гнусной образине все испортила. Волны, словно разгневавшись, вспенились, шумно забурлили и швыряли меня из стороны в сторону. Я вижу историю Вселенной то как вечность, то как единый миг. Я живу во всех людях, и все люди живут во мне.

Наконец волны взметнулись ввысь, и океан времени выкинул меня из своего лона… в пространство! Оно не исчезло, как я полагал. Что из того, что Вселенная свернулась в крохотную росинку. Для меня, не имеющего размера, это все равно гигантский шар. И я уже знал… Откуда пришли и продолжают стекаться ко мне знания? Из океана времени, что ли? Но я хорошо знал, что ученые сгоревших цивилизаций смущенно предпочитали называть эту крохотульку первоатомом и даже первичным яйцом, хотя их всемогущий инструмент — математика, их же собственные вычисления подсказывали иную картину: первоатом (а он имеет размеры) будет сжиматься до бесконечности, до сингулярного состояния, как выражаются те же ученые, то есть до математической точки, до нуля и полного исчезновения. Многие ученые и философы пришли в замешательство. Для одних этот нуль — мистика, для других — сам Господь Бог.

Для меня это ни то и ни другое. Видимо, я был неплохим учеником Гераклита, утверждавшего, что свет и тьма — одно и то же. Я пришел к другому, поистине всеохватывающему парадоксу: бытие и небытие — одно и то же! Не бывает бытия без небытия, как не бывает света без тьмы. Тьма — колыбель солнца. Так и небытие — колыбель бытия и всего сущего: звездного сияния и лепета древесной листвы, журавлиного крика и детской улыбки…

Упоение, опаляющий восторг испытал я, увидев собственными глазами самый великий, самый фундаментальный качественный скачок, когда ничто скакнуло в нечто, небытие в бытие, когда математический нуль, перевалив через горловину сингулярности, обернулся вдруг исчезающе малой пылинкой, через мгновение — раскаленной каплей, потом яблоком, арбузом… Взрыв! Большой Взрыв! Я присутствую при рождении Вселенной.

С любопытством осматриваюсь. В данный момент Вселенная еще крайне мала, и плотность ее столь велика, что излучение и вещество неразрывно связаны, втиснуты друг в друга. Еще миг — и Вселенная-арбуз молниеносно разбухла до небольшой планеты. Из пут чудовищной гравитации рвалось на свободу излучение — свидетель первых секунд мироздания. На моих глазах рождались простейшие атомные ядра — водорода и гелия. И неизбежно возник ядерный синтез. Вселенная еще раз взорвалась, но уже исполинской водородной бомбой. Из нее вылетело несколько светящихся сгустков. Что это? Остатки, реликты океана времени? Это же реликтовые галактики! Догнать их, рассмотреть!

Но я прозевал. Вселенная-бомба разлетелась брызгами, рваными комками раскаленной плазмы, и в этой буре первичные галактики затерялись. Через минуту или две беснующийся ураган утих, и дальнейшее расширение шло уже более спокойно. Из разлетающихся облаков плазмы, из этого огненного тумана возникали галактики, звезды, планетные системы… И вот Вселенная вышла на свет Божий — в пространстве — в своем новом протонно-электронном, то есть в вещественном состоянии. Она все расширяется и расширяется.

Капитан бы сказал, словно цветок, раскрывающий свои лепестки навстречу солнцу, Вселенная радостно развертывается и раскрывается навстречу жизни и свету разума. Да, восторгался бы он, это космическая душа выходит из глубочайшего сна, сходного с небытием, к первому, еще робкому и смутному, осознанию своего бытия.

Я сейчас с любопытством наблюдаю это великое пробуждение. Вижу, как на некоторых планетах из илистых теплых морей, из этих химических лабораторий с величайшим трудом шагнули на голую каменистую сушу растения. В тумане, похожем на банный пар, они качаются, вытягиваются в деревья. Еще немного времени, всего лишь сотенку миллионов лет, — и на материках раскинулись сумеречные джунгли. В них уже копошатся какие-то твари с органами обоняния, осязания, зрения. Материя стала ощущать, видеть себя, но мыслить — еще нет. Это потом…

Я закрыл глаза и представил, как это произойдет. В своем воображении видел, как психозой совершенствовался, а когда появились двуногие существа с прямостоящей походкой, появился и разум. Но не мгновенно, а в тяжком освоении природы — в труде. Вижу на своем экране этих первых людей, вижу с жалкими орудиями труда. Палками они сбивают плоды с деревьев, камнями выкапывают клубни. Потом стали обтесывать камни, шлифовать их. Это же сама Вселенная начала еще робко, неуклюже оттачивать и шлифовать свое умение думать! Именно свое. Через людей, но свое. Прошли тысячелетия — и возникли общества людей, расцвели цивилизации… Вот тут-то Вселенная, ее космическая душа по-настоящему пробудилась в науке, философии, искусстве…

Впрочем, я слишком замечтался. Не знал я тогда и не догадывался, что буду проклинать это пробуждение и от восторгов, присущих капитану, приду к старпомовскому нигилизму.

Я очнулся от восторженных мечтаний, от видений будущего. Природе, ее космической душе до своего «философского» осознания весьма далеко — миллионы и миллиарды лет. Пока я вижу изначальную Вселенную с неисчислимым множеством молодых галактик. Одну из них я как будто узнал, видел в фильмах пришельцев. Неужто это их галактика — Млечный Путь? На ее окраине приметил звезду с целой свитой планет. Я нырнул под клубящиеся тучи одной из них. Сверху рушились горячие потоки. «Ничего себе дождичек, — подумал я. — Не вода, а кипяток. Будь на мне телесная оболочка, сварился бы, как цыпленок».

Вода, коснувшись раскаленной докрасна поверхности, испарялась мгновенно, как взрыв гранаты. Все кругом кипело, бурлило, клокотало. Но формирование планеты в основном завершилось. На смену космической фазе ее развития пришла фаза геологическая. Я шел под толстыми и мягкими, как перина, тучами и не обращал внимания ни на дрожащие ветви молний, ни на багровые зарева вулканов. Я шел во времени, шагал в будущее, оставляя за собой миллионы лет. И вдруг тучи разошлись: я вошел в иную эпоху — под чистое небо палеозойской эры. В мелководных теплых морях и уютных лагунах уже кишела жизнь. Плавали панцирные рыбы, по дну ползали черви, копошились ракоскорпионы. Ближе к песчаному берегу, свернувшись в кольца, лениво нежились трилобиты.

Нежились… На миг мне привиделось иное. Глаза трилобитов — глаза космической души, о которой с таким умилением говорил капитан. И вот эти-то материализовавшиеся глаза души глядят в чистое небо и тоскливо вопрошают: за что? Кто и зачем втискивает мое пробуждающееся сознание в тяжкие и страдающие цепи вещества?

Восторженное настроение поугасло, и в душе поселилась тоска. Охваченный тревогой и надвигающимся ужасом, я стремительно двигался вперед и оставлял за собой миллионолетние куски времени. Скорее в другую эпоху! Остановился в кромешной тьме, увязнув в омуте. Кое-как выбрался из него и пошел, путаясь в болотных травах и натыкаясь на стволы каких-то деревьев. «Это же лепидо-дендроны», — опомнился я, когда глаза привыкли к темноте. Гигантские стволы с твердой ромбовидной корой уходили ввысь и своими кронами закрывали небо.

Я остановился и прислушался. В мглистых джунглях каменноугольного периода, хлюпая в воде, бродили огромные земноводные и еще какие-то ползающие гады. Вдруг вопли, стоны… Кто-то кого-то пожирал и, сыто урча, чавкал. «Плотоядная эпоха», — поежился я и выскочил из леса на относительно светлую поляну. В надвигающихся вечерних сумерках летали ошеломляюще огромные стрекозы, треща метровыми крыльями — многоцветными и сияющими, как радуга. Красота неописуемая! Две яркие синеглазые красавицы набросились на третью и вмиг растерзали ее. Поужинав подругой, разлетелись.

Так вот что тревожило меня: взаимное пожирание! И это капитан называл «робким пробуждением космической души»? И это «заря мыслящего духа»? Да будь она проклята такая «заря». Нет, ближе к истине старпом: это дьявол пирует и тешит свою злобу.

В душе моей поднималась ненависть к Вселенной, к этому космическому дьяволу. Я взлетел над чавкающими джунглями и помчался дальше. Летел не только во времени, но и в пространстве. В душе закипала ярость: раздавить, растоптать сатанинское пиршество!

Странно, пугающе странно: мое желание исполнилось! Сначала я почувствовал себя ветром, набирающим невиданную скорость. И стал я чудовищной силы ураганом. С грохотом и злобно веселым свистом я сметал все на своем пути. Рушились скалы, смерчем кружились вырванные с корнем деревья, выходили из берегов реки.

Я свирепел, оставляя за собой пустыню. И вдруг надо мной, в небесной выси, взорвалась сверхновая звезда и ярко осветила разгромленную мной землю. Уж не я ли взорвался от ярости сверхновой? Нет, с меня, пожалуй, хватит. Я несколько поутих, спустился на землю и понял, что бурей залетел в мезозойскую эру: кругом разорванные в клочья туши гигантских динозавров. Каких, сразу и не разберешь в месиве расщепленных деревьев, каменных обломков и песка. Да, постарался я здорово.

Я продвинулся чуть дальше, всего на десяток лет в будущее. Сверхновая к этому времени почти погасла, деревья росли, как ни в чем не бывало, в воде и на суше резвились динозавры. Следов погрома почти нет. Природа залечила раны, нанесенные вселенским ураганом, то есть мной. Мной ли? Не сон ли то был?

Я осмотрелся, и мезозой мне начал нравиться. Это эпоха вечного лета, зеленых равнин, лениво текущих рек. С холма я любовался озаренными солнцем далями. За сиреневой дымкой дремали леса, чуть ближе тихо шелестели листвой рощи из секвой, магнолий, саговых пальм. Но особенно радовало появление первых луговых трав и цветов. В них путались пчелы, чуть выше большими нетающими снежинками порхали бабочки. Знакомый, родной пейзаж! И мне захотелось слиться с этим миром, хоть чуточку ощутить его в реальных запахах, в пчелином гуле, в каплях росы.

И — странно и страшно! — желание мое как будто опять начало исполняться. В ноздри заструились сладкие ароматы, в уши хлынули самые настоящие земные звуки. Волнуясь, я подошел к реке, наклонился и… увидел себя! Я отразился в вещественном мире!

Я испуганно огляделся. Небольшой, с голубя величиной, птеродактиль с рыбешкой в клюве, взмахнув кожистыми крыльями, поднялся с берега и сел на дерево. При этом он пролетел сквозь меня, как сквозь пустоту. Я еще раз склонился над зеркалом воды и разобрался, что отражаюсь еле уловимыми, временами гаснущими контурами. Я присутствую в вещественном мире далеко не полностью, лишь своей тысячной и весьма призрачной частью.

Я подошел к дереву и гаркнул. Птеродактиль, выронив рыбешку, испуганно оглянулся, не понимая, что происходит. Итак, он слышит меня, но не видит. И хищники, если таковые встретятся, мне не опасны.

Видимо, буйный растительный мир планеты излучает такое мощное биополе, что я, оставаясь незримым духом, чуточку и временами проявляюсь. И мое зыбкое, призрачное бытие уже не столько удивляло, сколько забавляло. В форме штурмана звездного флота (а для моих глаз она проявилась полностью) я сел на пригорке и вытащил из кармана свирель, подаренную еще пастушком. Не поиграть ли? Но для кого? В этот жаркий полуденный час кругом ни души. Но вот из зарослей саговых пальм выскочил табунок динозавров средней величины — «всего лишь» шести метров длиной. Узнал я этих воришек — похитителей чужих яиц. Грациозные и ловкие, похожие на гигантских страусов, они разбрелись и короткими передними лапами начали разгребать песок. Я заиграл на свирели. Вздрогнув, воры пугливо озирались. Но кругом никого. Меня же видеть они не могли. Я перестал играть, и динозавры, успокоившись, вырыли из песка огромные яйца, передними лапами прижали их к груди и ускакали в рощу.

Моя дудочка снова запела. Я играл долго и с наслаждением. А когда сгустились сумерки, огляделся и начал понимать, что попал не в райскую долину. Из-за тучки выплыла луна, и под ее сиреневым светом прокатились по поляне две тени: какой-то хищник гнался за своей добычей. Вот, кажется, догнал и вцепился в горло. Короткий вскрик, и снова тишина.

Я встал и пошел вдоль реки. Здесь, в низинах и топях, доживали свой век гиганты уже ушедшего каменноугольного периода — исполинские земноводные гады. Тоже далеко не малютки. Вот и стегоцефалы — живые капканы. Погрузившись в болото, они выставили наружу свои огромные зубастые пасти. Распахнув их и устремив в звездное небо мечтательно неподвижные взоры, они терпеливо ждали, когда случай соизволит накормить их. Могли ждать часами, всю ночь. Но вскоре послышался топот: преследуемые хищником, панически мчались какие-то травоядные динозавры. Один из них по неосторожности заскочил в болото и угодил в раскрытую пасть. Челюсти с металлическим лязгом сомкнулись.

Я поспешно вернулся на свой холм, белевший под луной среди поляны. Но и здесь покоя не нашел. Кругом рык и шипение хищников, вопли терзаемых жертв.

Какой-то крупный динозавр, насытившись, вперевалочку удалился. Тотчас над остатками пищи закружились крылоящеры. Величиной от воробья до исполинов с восьмиметровым размахом крыльев, они с неприятнейшим скрипением и скрежетом ныряли вниз и дрались за каждый кусок падали. Сияющий диск луны надо мной на миг скрылся. Это пролетел один из мезозойских драконов. Усевшись на поляну, — прямо у моих ног, мерзавец! — он торопливо проглотил свой кусок добычи и снова полетел в дерущуюся свалку.

Я зябко поежился и на минуту закрыл глаза. В своем воображении увидел, как эта пожирающая друг друга мерзость сплошным потоком выползает из непрерывно творящей утрсбы мироздания. Из утробы дьявола, сказал бы один мой знакомый. Как не хватает здесь его самого. Вот бы он хохотал, глядя на эту мясорубку, потирал бы руки и восклицал: «Прекрасно! Как это мило и прекрасно!»

Жутко, гадко и мерзко стало на душе. Собрался уже убраться отсюда в тихие и безмятежные звездные дали, но мое внимание привлек один из грациозных любителей краденых яиц. Он выскочил из рощи, где прятался после дневного воровского набега, и во весь дух помчался через поляну. Дрогнула и загудела земля, как при землетрясении. Это огромными прыжками гналась за ним самая кошмарная химера мезозоя — многометровый тиранозавр, гроза и ужас всего живого на планете. В городе этот чудовищный кенгуру свободно бы заглядывал в окна пятого этажа.

На поляне хищник неожиданно остановился и посмотрел… на меня! Что за чертовщина! Неужели он видит меня? Может быть, свет луны придает моим еле уловимым, почти незримым контурам радужное сияние? Я пригляделся к себе. Если не сияние, то что-то похожее есть: полупрозрачное облако тумана в виде человеческой фигуры сидело на пригорке. Временами выступали зыбкие очертания кителя штурмана звездного флота. Чего доброго, и лицо можно рассмотреть! Ну это вряд ли. Ведь недавно у моих ног сидел дракон-крылоящер и не обращал на меня, на этот легкий туманчик, никакого внимания. Мало ли сейчас ночных испарений.

Однако тиранозавр своими огромными, с тарелку величиной, глазами продолжал внимательно и даже с каким-то любопытством рассматривать меня. Тут и меня взяло любопытство. Опасаться его нечего. Только что ночной жук пролетел сквозь меня, словно сквозь воздух. Физически меня здесь нет. Интересно, как тиранозавр, эта чудовищная бессмысленная туша, будет реагировать на музыку? Я заиграл на свирели. Заиграл неожиданно для себя с каким-то метафизическим подъемом, с остро волнующей печалью, зовущей в неведомые дали.

Тиранозавр реагировал… Да еще как! Его глаза, поблескивающие под луной, подернулись туманом почти человеческой грусти. Потом тиранозавр, глядя в звездное небо, начал жалобно, даже с тоскливым отчаянием подвывать. И вдруг… Невероятно! Человеческим голосом, причем голосом давно мне знакомым, заговорил… нет, завопил:

— Мерзавец! Душу терзаешь!

И еще выкрикивал какие-то слова. Это уже галлюцинация! Мне мерещится дикая несообразность. Я перестал играть. Перестал выть и повизгивать тиранозавр. Он начал прислушиваться к другим звукам.

У реки под высокими деревьями, хлюпая и плескаясь в воде, паслись мало чем уступающие по массивности тиранозавру его мирные травоядные сородичи. Кажется, то были утконосые гадрозавры. Видел я их днем. «Мой» тиранозавр, видимо, изрядно проголодался и решил поохотиться. К моему безмерному удивлению, вел он себя хитро и умно. Чтобы не вспугнуть, он не поскакал, сотрясая землю. Прячась в тени деревьев, он тихо и незаметно подкрался, с громовым рыком вскочил на спину гадрозавру, зубами вцепился ему в горло, когтями задних лап рвал его на части. Свежее, дымящееся и сочащееся кровью мясо, не разжевывая, проталкивал в глотку.

Я встал, но уйти не смог. Не знаю, что больше приковывало к месту — изумление или страх. Насытившись, тиранозавр не спеша приблизился ко мне, присел на задние лапы. Передней лапой, словно рукой, вытер окровавленные губы и голосом старпома заговорил:

— Ну что, художник? Изумлен и ошарашен? Увы, это я. Старпом.

— Не может быть! — отшатнувшись, воскликнул я.

— У этого дьявола все может быть! — взревел тиранозавр и лапой показал вверх, где, насмешливо перемигиваясь звездами, сияла Вселенная. — Видишь? Хихикает, смеется, дьявол, надо мной. Изловчился, негодяй. Втиснул мое «Я» в тушу мерзкого чудовища.

Мой жуткий собеседник был так разъярен, что обычные старпомовские ругательства перемежались шипением и рыканием динозавра. И мне стало страшно: я поверил! Да, это старпом. Старпом-тиранозавр немного успокоился. Только хвост его, со свистом рассекая воздух, в гневе метался из стороны в сторону.

— Как же так получилось? — в растерянности пробормотал я. — Это же мистика.

— В том то и дело, что никакой мистики. Гнусный дьявол, — снова жест в звездное небо, — подстроил так, что все произошло самым естественным образом. Какая-то тиранозавриха-самка, черт бы ее побрал, отложила в песок два яйца и убежала. Никакой заботы о потомстве. У нас… у них это не принято. В это время над яйцами в небе, но довольно близко, вспыхнула сверхновая звезда.

— Ты видел взрыв?

— Начало взрыва — нет. Но видел, как разбухшая звезда угасала на моих глазах. Я был тогда малюткой, но все подметил и запомнил. Все было разворочено ураганом…

— И яйца не съели воришки-динозавры? — перебил я собеседника, догадываясь, что это был за ураган.

— Я же говорю, ураган! — теряя терпение, сказал старпом-тиранозавр. — Ураган разметал и перебил всех динозавров. И как ловко получилось у дьявола. Тот же ураган, утихая, высвободил яйца от слоя песка и мусора. Ветром выложил яйца на поверхность: дескать, на! Облучай! В это время, видимо, и взорвалась сверхновая, облучила яйца каким-то особенным излучением. В положенное время из яиц вылупились малютки динозаврики, этакие мозговитые мутанты. Вот они-то и стали обителью наших душ. Представляешь, какая подлость.

— Представляю… Постой! Но кто же второй мутант?

— Как кто? — Старпом-тиранозавр испуганно огляделся по сторонам и, приблизив ко мне свою жуткую морду, с ужасом прошептал: — Крысоед!

— Вон оно что! — расхохотался я. — Вы, оказывается, единоутробные братья. Знаменательно!

— Смеешься? А мне не до смеха. Страшно!

— А чего бояться? Это же твой оруженосец, сподвижник рыцаря тьмы и зла.

— Не уживемся мы на одной планете. Рано или поздно один из нас сожрет другого.

— Не узнаю тебя. Мужественный, неукротимый дух — и вдруг трусость.

— А диктат материи! — напомнил тиранозавр-сапи-енс и лапой показал на свою многотонную тушу. — Видишь? Эта подлая тварь трясется от страха и деформирует гордый дух, заставляет его жить по своим физическим законам. Конечно, в детстве я не знал этого диктата. Вылупившись из яйца, малютка динозаврик грелся на солнышке, охотился за мелкими ящерками. Но потом пришло сознание, и подрастающий тиранозавр начал с ужасом прозревать, кто он и откуда. Наш капитан все твердил о космической душе, о гармоническом слиянии идеального и материального. Какая, к черту, гармония! Это террор сатанинской материи. Террор! — Старпом-тиранозавр философствовал то с яростью, то с какой-то иронией над самим собой. — Голод, неизбывный терзающий голод. — Окровавленные толстые губы будто скривились в усмешке. — Ум мутится от голода. Туша так и вопит: «Жрать! Жрать!» Но самое унизительное — не могу равнодушно пройти мимо тиранозаврихи-самки. Начинаю заигрывать и — представляешь? — глупо хихикать. Это уже не террор. Это уже издевательство!

Мне стало жаль старпома. Его нынешнее положение было, мягко выражаясь, столь неординарно, а душевные муки столь ужасны и одновременно смешны, что и мне беспрерывно творящаяся природа стала чудиться живым, издевательски ухмыляющимся существом. Прав старпом: это дьявол! Вселенский дьявол!

— Но что тебя заставило задержаться на этой планете? — с сочувствием спросил я. — Мог бы избежать опасности.

— О! — оживился старпом. — Мне предначертана здесь высокая миссия. Со временем на планете возникнет цивилизация тварей. Двуногих, вроде нас с тобой. И я призван сыграть там, в будущем, выдающуюся разрушительную роль. Я еще отомщу этому дьяволу. — Жест в сторону Вселенной. — Превзойду его в мучительстве и зле.

— Ты уверен, что история так и пойдет?

— Да. Все точно подсчитано.

— Подсчитано? Уж не этой ли мерзкой жабой?

— Прошу не оскорблять. Он мой друг.

— Хорош друг.

Я рассказал о том, как еще в темнице средневекового замка жаба с хохотом вычисляла для него, старпома, какую-то пакость.

— Садист Великий Вычислитель все подсчитал, — продолжал я. — И твое присутствие на этой планете, и вспышку сверхновой, и появление мутантов, и то, что их туши станут темницей для ваших душ.

Тиранозавр ошеломленно раззявил пасть, потом с лязгом захлопнул ее и прорычал:

— Да, да! Это он подстроил. Как я сам не сообразил. — Тиранозавр короткой передней лапой хлопнул себя по лбу, за которым скрывался высокоразвитый мозг. — Болван! Какой я болван! Попался в его сети!

Тиранозавр сорвался с места и начал со злобным рычанием метаться по поляне. В страхе я попятился от разбушевавшегося старпома.

— Ну подожди, проклятая жаба! — в ярости гремел он. Ругательства то и дело сменялись шипением и рыком. — Я еще доберусь до тебя. Расквитаюсь!

Тиранозавр вдруг затих и прислушался. За рощей саговых пальм что-то происходило. Пирующие там крылоящеры испуганно, со скрежетом и шумом разлетелись. Затрещали пальмы.

— Опять этот дурак деревья ломает. Привычка у него такая, — шепотом пояснил старпом.

— Кто там? — спросил я.

— Крысоед. Выследил, негодяй, — трясясь от страха, сказал старпом. Устыдясь своей трусости, он, тихо, но решительно рыкнув, добавил: — Нет, с этим надо кончать.

Старпом-тиранозавр поскакал и скрылся за рощей. Вскоре земля так загудела и задрожала, как при землетрясении. Я поднялся на сотню метров ввысь и в ярком лунном свете увидел, как два тиранозавра — старпом и Крысоед — с громовым ревом накинулись друг на друга.

На душе стало так гадко и мерзко, что я улетел еще выше и присел на Луну. Передо мной висел среди звезд темный диск планеты, окаймленный светящейся атмосферой. Там, в мезозойской ночи, разыгрывается сейчас кровавая драма. Не так уж важно, кто кого сожрет. В своих дальнейших земных воплощениях они, дьявол и палач, все равно будут вместе. Они неразлучны, как планета и спутник.

Что мне делать дальше, я не знал. С опаской подумал: а что, если мое здешнее полупризрачное присутствие возвещает приход моей новой вещественной жизни. Где? На этой планете, где старпому и Крысоеду жаба вычислила «выдающуюся историческую роль»? Упаси Боже!

Я снялся с лунной поверхности, покинул и планету с мезозойскими чудовищами, и Солнечную систему, и вообще Млечный Путь. Я вновь незримый дух, я вновь в межгалактическом пространстве.

Вот и соседняя галактика. Пришельцы, как мне помнится, называли ее Туманностью Андромеды. На ее далекой окраине нашлась для меня крохотная планетка, забытая Богом и своей матерью-звездой. Я присел на ее горный пик и осмотрелся. Куда ни кинь взгляд — несметное сонмише галактик. И все они торопятся куда-то, разлетаются в разные стороны. Большой Взрыв продолжается! И тут мне пришла мысль, от которой повеяло холодком: Большой Взрыв — не формирование мира, а наоборот — распад и хаос. Вселенная расширяется и стареет, потом начнет гаснуть и неудержимо покатится к своему концу, к той самой мертвой Вселенной, к вечному холоду энтропии. Юность Вселенной далеко позади, когда она сжималась до бесконечности и была…

А была ли вообще? Ведь бытие и небытие — одно и тоже. Если спросят сейчас, есть ли мир вообще, отвечу: он есть и его нет. И на извечный старпомовский вопрос о смысле и цели «всей этой кутерьмы», на вопрос — откуда Вселенная и зачем, напрашивается ответ: Вселенная ниоткуда и низачем. Тогда к чему все наши усилия и страдания? Ведь и я с капитаном, как и старпом, одержимы одной и той же космической страстью: докопаться до смысла и цели мироздания и наших собственных жизней. Космизм мышления, метко подмеченный пришельцами, толкает нас по одной и той же Дорожке. Все мы ищем одно и тоже. Капитан — в области мысли, я — в искусстве и творчестве. А старпом… Но он не мыслитель и не созерцатель. Он деятель. И в своем неистовстве — деятель страшный, сущий дьявол, палач… Тиранозавр!.. Кстати, где он сейчас? Вот в этот момент? Я оглянулся назад, на звезды Туманности Андромеды и заметил, что в жизни этой галактики многое изменилось. Пока я размышлял, пролетели миллионы лет. Что сейчас в Млечном Пути? Там, на покинутой мной планете? Старпом и Крысоед, пройдя ряд жутких, предначертанных жабой метаморфоз, наверняка уже внедрились в человеческое общество. И злодействуют там, резвятся бывшие тиранозавры… Впрочем, ну их к черту. И без них муторно на душе.

И полетел я к другим мирам. Может быть, наткнусь на что-нибудь радостное? Ознакомившись с сотней галактик, начал замечать, что жили они и развивались каждая по-своему, каждая неповторима и своеобразна. Дело не в их внешнем виде. Не столь уж важно, шаровая это галактика или спиральная. Важно другое. Все они, как и люди, имеют свой характер, свой нрав и повадки. Попалась даже галактика-пьянчуга. Видимо, нарушились пространственные и гравитационные связи, и брела она в бесконечных просторах шатающейся, расхлябанной походкой. В иных галактиках словно всемирные часы разладились — и в разных частях время текло по-разному, в других творилось непонятное с тяготением — появлялись пустоты, колодцы и пропасти, в которые можно падать без конца. Постаревшие галактики умирали, рождались новые.

Перебрав еще с миллион звездных систем, напоролся на чем-то знакомую галактику. И ужаснулся: замерзающий мир! Как и в моей родной галактике, здесь в пространственных пустотах и пещерах — моря и океаны. Но если у нас под молодыми звездами плескался живой океан, то здесь была застывшая льдистая масса под тусклыми, гаснущими светилами. И даже черные дыры находились при последнем издыхании. Со стеклянным звоном проглотив несколько кусков замерзшего океана, они прекращали коллапсировать и замирали, раззявив черные пасти. И вдруг опять оживали, заглатывая чахлые звезды и куски льдистого океана. И здесь жвачка! Даже мертвая материя пожирает саму себя.

И такая тоска пала мне на душу, такой поселился в ней холод и ужас, что безумное кружение бесчисленных звезд казалось невиданной космической пургой, завывающей снежной метелью, унылой вьюгой. А так хочется тепла, домашнего уюта… И тихо бы грезить, уйти в вымысел — в живопись или музыку. Господи, где же тот звучный океан времени или хотя бы остатки его — реликтовые галактики? Где юность мира и тот парнишка с пастушьей свирелью? Где капитан, юнга, боцман? Разбросала нас судьба в стылой безбрежности времен и пространств…

Наконец-то! Вот мир, готовый, кажется, приютить, обогреть озябшего путника. Вот галактика, где звезды весело перемигиваются и дружески улыбаются мне, а на планетах, в их морях, в тихих заливах и лагунах цветут необыкновенно красивые лилии и розы. Может быть, это дивные города? Подлетел ближе и увидел, что не города это, а исполинские распахнутые зубастые пасти, издали похожие на цветы. С шипением и свистом они набрасываются друг на друга и жрут, чавкают…

В ужасе я отпрянул от кошмарного цветника и улетел так далеко, что очутился, кажется, на краю Вселенной. Промчался было мимо одной шаровой, чуть сплюснутой галактики. И что-то необычное почудилось в ней. Вернулся. И сразу же наткнулся на удивительную звезду — в ее протуберанцах и огненных языках не нашел ни одного атома водорода или гелия.

Вообще ничего привычного. Кажется, до Большого Взрыва, в юной и точечно крохотной Вселенной, видел я такую материю. Если это вообще материя. А что? Океан времени и разума? Его остатки, выброшенные первичным взрывом? Его реликтовые клочки? Все может быть. В звезде, в ее пламени и лучах чувствовал что-то гостеприимное, неравнодушное к присутствию мыслящего духа, то есть ко мне.

Нет, не такая уж она гостеприимная. Звезда вдруг взорвалась с такой силой, что я отлетел и уже издали с изумлением наблюдал за ее поведением. Сначала это была обыкновенная сверхновая звезда. С взрывоподобной, почти световой скоростью расширяясь, она сбрасывала с себя внешние покровы в виде пламени и вихрей раскаленного газа. Потом начала быстро опадать. Сейчас она, как и положено, свернется в белого карлика размером с Луну. Или вообще сколлапсирует, исчезнет и станет черной дырой.

Но ничего подобного, ничего привычного не произошло. Звезда вернулась в свое прежнее состояние, светила ровно, спокойно и как будто даже гордясь тем, что сотворила. А сотворила она удивительные вещи. Не газовую туманность в виде раздувшегося пузыря. Она создала… Планетную систему? Нет, не то. Это клочья сброшенного раскаленного газа чуть сгустились и вращались вокруг звезды. Еще немного и… облака! Это же космические кучевые облака. Белобокие пухлые красавцы тихо вращались вокруг своего солнца подобно планетам.

Я подобрался к одному такому облаку и вместо раскаленного газа нащупал что-то приятно прохладное и нежное, как тополиный пух. Опять почуял нечто неравнодушное ко мне, доброе и приветливое. Пожалуй, коварно приветливое. Я начал понемногу различать себя, видеть выступающие из тьмы пальцы рук, пуговицы кителя и чувствовать свое тело. Неужто овеществляюсь?

В страхе я отскочил и улетел так далеко, что упустил из виду звезду с коварными кучевыми облаками. Она затерялась среди других светил. И некоторые из них были с такими же облаками-планетами. Но мне уже не до них. Со мной происходило непонятное и пугающее. Я начал задыхаться! Моим легким нужен воздух! С ужасом прозревал, что здесь, в безвоздушной космической пустоте, я оживал, обретал биологическое тело. И падал, я стремительно падал к центру галактики. А спасение, я уже понимал это, только в одном — снова прикоснуться к такому же колдовскому облаку, вдохнуть его пары. Но как его найти? Я же неуправляемо падал, и встречные звезды пролетали мимо.

Среди вихря промелькнувших светил наконец-то совсем рядом увидел звезду, похожую на солнце, с тремя облаками. Я влетел в ближнее ко мне облако, в его ослепительные мягкие горы, и почувствовал облегчение. И в то же время — потяжеление своего тела. Но сначала я, снижаясь в сиреневой мгле облака, еще парил, как птица. Потом неудержимо падал вниз и с такой же неудержимостью овеществлялся и тяжелел. Облако поредело, разошлось, и — о ужас! — подо мной земля, зеленые луга, рощи. А я падал камнем. Расшибусь! Вот уже верхушка дерева. Я цеплялся за его ветви, пытаясь смягчить падение. Листва шумела, трещали ветки, и я врезался в густые заросли травы. Кажется, жив! Только левый рукав кителя разорван, а из раны на локте сочилась кровь. С неизъяснимым наслаждением я почувствовал боль, давно забытую земную боль.

Я встал, выбрался из зарослей травы и ступил на тропинку.

ПЛАНЕТА СЧАСТЛИВАЯ

Тропинка привела к деревянному мостику, перекинутому через небольшую речку с топкими, заросшими осокой берегами. На противоположном берегу к перилам мостика прибита дощечка, на которой я прочитал странную надпись: «В нашей стране сбудутся все твои мечты и желания».

А желание у меня сейчас только одно — поесть. Нестерпимый голод терзал мой желудок. Я голодал уже миллионы лет. Я срывал с кустов малины сочные, спелые ягоды и горстями отправлял в рот. Голова сладко кружилась, но ягоды не насытили, а лишь распалили голод.

Тропинка слилась с пыльной дорогой, которая привела меня в небольшую деревню. Я насчитал десятка три изб — новых, добротных, с затейливой резьбой на окнах. Но за окнами никого не заметил. Никого нет в огородах и садах. Только шумные ребятишки носились по улице.

Увидели они одинокого путника и налетели на него, как голодные комары. Мальчишки и девчонки роем кружились вокруг меня, с визгом приплясывали и вопили:

— К нам с неба упал моряк! Моряк с неба бряк! Ур-ра!

— Где же взрослые? — спросил я.

— В поле. Идем.

Ребятишки вцепились в полы моего кителя, в рукава и шумной гурьбой повели меня в поле.

— Анютка! — закричал черноволосый парнишка. — Моряк локоть расшиб. Помоги. Ты мастерица.

Анютка, остроносая девчонка с белым платком на голове, побегала по поляне, порыскала вокруг глазами и отыскала какую-то траву. Она приложила к моей ране широкие листья, и те приклеились, как пластырь. Боль исчезла. «Ловко», — подумал я.1 За рощей открылось поле, где под жарким солнцем искрилась, колыхалась тяжелыми золотыми волнами пшеница. Урожай, по всему видать, отменный. Мужчины косили, женщины с песнями подбирали стебли с колосьями, вязали снопы и складывали их в скирды. И все у них получалось быстро, ловко и ладно. «Сельский рай», — усмехнулся я.

— Бабы, смотрите! — рассмеялась краснощекая молодуха. — Еще один небожитель!

Крестьяне и крестьянки, побросав косы и снопы, столпились около меня и наперебой спрашивали:

— Где упал? За рекой? Там у нас дыра какая-то. Часто падают. Есть хочешь?

— Да кто вы такие? — спросил я.

— Такие же небожители, как и ты. Только мы уже давно здесь. Устроились хорошо. Удивлен, почему работаем без машин? Ни к чему нам эти вонючие тарахтелки. Без них приятнее.

— Объясните, что это за мир такой? Снаружи облако, а внутри планета.

— Вот этого, милый, не знаем. Был у нас только что старец с парнишкой. Он объяснял, но мы ничего не поняли. Говорил он о звездах, о каких-то… Как их? Реликтах.

— О реликтах? — Сердце у меня учащенно забилось. Неужто он? — А как звать старца?

— Старец Рум.

— Это он! Капитан! Давно ушел? Куда?

— Да ты не торопись, морячок. Пообедай с нами. Помним, какие мы были в первые дни. Голодные как волки. — Крестьяне и крестьянки, показывая в небо, смеялись. — Ох и наголодались мы там. Хватит.

— Дорогие мои небожители, отпустите. Догнать мне надо старца. Это же мой капитан. По какой дороге он пошел? Покажите.

Показать вызвалась все та же шустрая Анютка. Прихватив каравай хлеба, она вприпрыжку помчалась по пыльной дороге. Я еле поспевал за ней. Минут через пять она сказала:

— Вот они.

Чем ближе мы подходили, тем больше падало у меня настроение. Какой же это капитан? Обыкновенный нищий — в лаптях, с котомкой за плечами и с посохом в руке. Рядом с ним шагал босоногий подросток. Нищие оживленно переговаривались, и вдруг подросток воскликнул:

— Клянусь Аларисом! Ты ошибаешься, капитан. Это же юнга!

— Малыш! Капитан! — окликнул я их.

И тут Анютка в страхе попятилась и присела. Ей показалось, что на меня накинулись с целью задушить. Капитан, прослезившись, бросился обниматься. А юнга повис у меня на шее и, болтая ногами, визжал:

— Штурман! Клянусь Атарисом! Наш штурман!

— Да объясните, в чем дело? Как вы докатились до нищенства?

— Я профессор университета, — усмехнувшись, с достоинством ответил капитан. — А юнга учится на курсах. Сейчас у нас каникулы. И мы вот так отдыхаем.

— Ну и причуды у тебя, капитан. То Дед Мороз, то нищий.

— Все надо изведать в жизни. И нищим побыть приятно. Тут обоюдная радость. Крестьяне с удовольствием подают милостыню, а я в благодарность объясняю мир.

— Ничего они не поняли. Да и я сбит с толку.

— Нам попалась уникальнейшая реликтовая галактика, — сладко жмурясь, заговорил капитан. — В ней нагляднее, чем в других островках Вселенной, проявляется космическая душа.

Старец Рум, а ныне вновь капитан, да еще и профессор, прочно усаживался на своего любимого философского конька. «Все пропало, — уныло подумал я. — А так есть хочется». Юнга, знавший слабость капитана, рассмеялся и остановил его:

— Капитан, штурман так и пожирает глазами твою котомку. Он голоден, как черная дыра.

— Ах да! — опомнился капитан.

На краю дороги, на пригорке с цветущими васильками он расстелил тряпицу и выложил сельские дары. У меня слюнки потекли: вареные яйца, сало, огурцы, помидоры. И конечно же термос с чаем.

— Вот только хлеба маловато, — пожаловался капитан.

Но тут подскочила Анютка и протянула каравай.

— Да ты молодчина, Анютка. Догадалась прихватить. Садись с нами.

Но Анютка, хихикнув, поскакала в село — новостей у нее теперь на целый день.

Я вцепился зубами в сало, потом набросился на огурцы, и ароматы их пьянили, кружили голову. Наконец-то дорвался я до радостей буйного вещественного бытия — и слушал капитана вполуха, изредка перебивая его короткими репликами и вопросами.

— Сбит с толку, говоришь? — посмеивался капитан. — Наши университетские космологи и физики не в лучшем положении. До хрипоты спорят: облако или планета? И то и другое — так я считаю. Извне — громадное космическое облако. Влетаешь — и кто-то, или что-то, предлагает райскую планету.

— Живое и мыслящее облако? Космическая душа?

— Не ехидничай. — Капитан погрозил пальцем. — Повторяю: я не идеалист. Однако и не вульгарный материалист. А что, если облако — это нечто высокоорганизованное и по-своему даже бессознательно — не смейся! — именно бессознательно мыслящее. Что это? Материя или?.. — Капитан наморщил лоб, пытаясь что-то вспомнить, и махнул рукой. — Нет, забыл. Но знаю, что это не обычная материя, а нечто более фундаментальное и первичное. Ведь наверняка эта реликтовая галактика родилась намного раньше обычных.

— Раньше! Сам видел! — подхватил я и, поперхнувшись недожеванным яйцом, замолк.

— Милый мой, вспомни, — умоляюще глядя на меня, просил капитан. — Мне самому кажется, что видел нечто грандиозное, изначальное. А вот забыл. Временами мерещится, что я возник из пустоты вместе с Большим Взрывом. Чушь, конечно.

— Не чушь, а… — И опять я замолк. В сознании моем образовался глубокий провал, и там, на дне, шевельнулось что-то, скакнули на миг какие-то далекие видения и неслыханные озарения. — Нет, капитан, хоть убей, не помню.

— Вот так и со всеми нами, — вздохнул капитан. — Бессмертный дух, родившись земным, вещественным младенцем, не помнит ничего. Он как бы в полной тьме и заново открывает мир. А мы здесь получили вещественное тело уже взрослыми и находимся в полутьме и кое-что помним. Кое-что… Нам, видимо, не положено знать главное, сокровенное. Единственное, что знаем на этой волшебной планете, — это то, что мы небожители, как выражаются крестьяне, и что мы бессмертны. — Подумав, капитан продолжал высказывать уже что-то свое, пришедшее на ум только здесь: — Более того, не только мы, но и наши мечты, творческие фантазии миллиарды веков незримо носятся в пространстве. А здесь, в реликтовой галактике, они находят свое пристанище и получают вещественное наполнение. Скажи, может быть такое?

— У этого дьявола все может быть! — взревел я, подражая старпому-тиранозавру.

Капитан и юнга с удивлением уставились на меня. Пришлось рассказать им о жутких мезозойских злоключениях старпома. Сначала меня слушали с изумлением и страхом, потом хохотали до слез, а кончили сочувствием.

— Зверюга он, каких нет нигде во Вселенной. А все же жаль его, — сказал юнга.

— А зверюга ли? — задумчиво возразил капитан и вдруг, вспомнив что-то, рассмеялся. — Теперь понятно, почему Великий Вычислитель прячется в болоте. Старпома боится.

— Вычислитель? Он здесь?

— Здесь. Построил хижину на кочках и живет в непроходимых топях. Завтра навестим его.

Заболтались мы до заката. Умолкли жаворонки, застучали в травах перепела. До чего хорошо! Опьянев от сытости и земного счастья, я плохо помню, как в сумерках добрались до университетского городка. Кажется, подвез нас крестьянин на своей телеге.

Университетский городок встретил нас шумными, подсвеченными снизу фонтанами, липовыми аллеями, новыми учебными корпусами. В отеле, куда мы зашли, на нищих посматривали с подозрением. Но когда капитан высыпал на стол горсть золотых монет, заулыбались.

— Деньги? — удивился я.

— А ты ожидал здесь райскую утопию? — улыбнулся капитан. — Нет, у нас счастливое средневековье. Крестьяне, ремесленники, ученые, художники работают немного и от души, но получают вполне достаточно. Космическое облако, — капитан ткнул пальцем вверх, — мудро рассудило, что технический век с его машинной сутолокой, дымным воздухом и оружием массового истребления вреден для счастья. Потом сам поймешь.

Нам предоставили трехкомнатный номер на третьем этаже. Мы приняли ванну и завалились спать.

Проснулся я от птичьих голосов и свежего ветерка, врывавшегося в раскрытое окно. На ветке дерева вертелась белка и с любопытством заглядывала в комнату. «Экологический рай», — усмехнулся я. После сладкого сна я еще минут десять нежился в постели. Вчерашний хмель сытости и упоения рассеялся, но сохранилось прекрасное настроение и ожидание чудес.

Капитан уже оделся. Без бороды и гладко выбритый, теперь это не нищий, а щеголеватый профессор в светло-коричневом костюме и с черным галстуком-бабочкой. Умывшись, я оделся в привычную штурманскую форму, ночью кем-то вычищенную и выглаженную. Мы с капитаном решили навестить Великого Вычислителя, который прятался здесь в болоте, опасаясь мести старпома: он вычислил старпому целую эру жизни в мезозое в виде ужасного тиранозавра, все время сражающегося с таким же чудовищем — бывшим Крысоедом.

Позавтракали в ресторане отеля. Юнга Великого Вычислителя не знал и знакомиться с этой жабой не пожелал.

— Жду вас к обеду, — сказал он.

Мы с капитаном вышли из отеля, толком не зная, каким транспортом добираться до болота. А как быть в болоте? Любая телега завязнет. Выручили большие сиреневые птицы, плавающие в университетском пруду.

— Такси свободно! — смеялись говорящие птицы.

Стараясь ничему не удивляться, я последовал примеру капитана и уселся на мягкую спину одной из птиц.

Летели мы на большой высоте навстречу встающему солнцу. Птицы изредка переговаривались с нами и между собой, смеялись удивительным серебристым смехом. Рядом такими же серебряными колокольчиками звенели жаворонки. А я пытался разгадать, кто эти пернатые дивы с приятными девичьими голосами. Представители какой-то птичьей цивилизации? Судя по тому, с какой невиданной скоростью они доставили нас к болоту, это были сказочные птицы.

Они снизились и кружили над озерками с ряской и кувшинками, над камышовыми топями и болотными кустарниками, где гнездилась шумная пернатая мелочь. Изредка попадались камышовые хижины. Их обитателей, видимо, встревожил серебристый смех и журавлиные крики наших птиц. Из жижи выпрыгивали громадные жабы, вглядывались в небо, и на их широких лбах, как у Вычислителя, светились меняющиеся знаки — то ли приветствия, то ли ругательства. Но дальше потянулись пустынные, непроходимые даже для жаб топи с редкими кочковатыми островками.

— Да вы хоть знаете, где живет Великий Вычислитель? — забеспокоился капитан.

— Знаем! Знаем! Знаменитость! — смеялись птицы.

Сели они на сравнительно сухом островке с кустарником и хилым березняком. Рядом стояла хижина из ивовых прутьев и камыша. Оттуда испуганно выглянул Великий Вычислитель.

— Не бойся. Это не старпом, — усмехнулся капитан.

— А чего мне его бояться, — пробубнила жаба. — Он выполняет предначертанную мной великую миссию.

— Однако ты предначертал ему великую пакость, — сказал я. — О, с какой яростью рычал тиранозавр! «Расквитаюсь!» — кричал он.

Вычислитель вздрогнул, на лбу его панически засуетились, заскакали цифры.

— Да не трясись, — успокаивал капитан. — Ты его не знаешь. Не поддается он твоим вычислениям. Не будет он мстить. Мне он и самому не совсем понятен. Но это человек…

— Благородный, хочешь сказать? — Жабьи губы искривились в презрительной усмешке. — Какие дикие предрассудки! Честь, благородство, нравственность… Тьфу!

— Помню! Помню! — с улыбкой воскликнул капитан. — Ничего, дескать, этого нет, а есть только материал для увлекательных вычислений.

— Этим сейчас не занимаюсь. Я отошел от дел. — Вычислитель явно увиливал от диспута, принявшего здесь непонятный и неприятный для него оборот. — Видите? Ровные ряды кочек, на них кустарники и растения. Это моя плантация, занимаюсь сельским хозяйством.

Жаба длинным извивающимся языком с невероятной ловкостью срывала с кустов и растений ягоды, слизывала насекомых и отправляла в свою емкую пасть.

— Вкусно! — жмурилась жаба. На ее широком лбу-экране тихо вальсировали голубые и розовые круги, выражавшие, видимо, высшую степень наслаждения.

— Ну а на досуге все же пробовал понять галактику с ее волшебными облаками и планетами? А наше неожиданное вещественное возрождение? Ведь вычислял?

— Ну вычислял, — буркнула жаба.

— И как? — допытывался капитан.

— Этого не может быть!

— Как — не может быть? — рассмеялся капитан. — Все это существует реально. Ущипни себя — и почувствуешь боль.

— Ничего этого нет. Мы спим и видим сон. — Слизнув насекомых, жаба сладко зажмурилась. — Какой чудный сон!

— Боже мой! До каких банальностей ты докатился.

Мне уже изрядно надоели споры старых оппонентов. Наслушался я их еще в темнице средневекового замка. Продравшись сквозь кустарник, я ушел подальше и на другом берегу островка обнаружил наших птиц. Они плавали в воде, выхватывали мелкую рыбешку и тут же сплевывали.

— Гадость какая! У нас и рыба чище, и вода.

— Откуда вы, милые красавицы? Кто вы?

— Мы из царства сиреневых птиц. На обратном пути покажем. Это почти рядом.

Появился капитан, хмурый и недовольный. Увлекательной дискуссии с Вычислителем, по всему видать, не получилось.

— Хитрит и виляет, жабий материалист, — ворчал он. — Вот кто по-настоящему сбит с толку. Все твердит: этого не может быть, не поддается вычислению, стало быть, не существует…

Птицы подхватили нас и полетели не обратно, как ожидал капитан, а еще дальше на юг.

— Хотят показать свое царство, — объяснил я.

— Ладно, до обеда времени еще много, — неохотно согласился капитан. — Но недолго. А то, чего доброго, юнга, не дождавшись нас, сбежит обратно к боцману.

— И наш боцман здесь?

— Уже давно. Блаженствует на море, — усмехнулся капитан. — Жизни не представляет без штормов. Сейчас он владелец трехмачтового парусника. Юнгу я с трудом сманил оттуда к себе в университет.

Кочки, камышовые топи под нами редели, и болото незаметно перешло в обширное чистое озеро. Птицы снизились и воркующими голосами приветствовали своих плавающих подруг. На бреющем полете они поднесли нас к большому лесистому острову и опустили на берег.

Отряхиваясь и охорашиваясь, птицы шумно захлопали крыльями и окутались облаками брызг и мелкой водяной пыли, пронизанных лучами солнца. И там, внутри сияющих облаков, свершилось чудо. Крылья превратились в белоснежные девичьи руки, сиреневое оперение — в нарядные платья такого же сиреневого цвета, и… прекрасные озерные девы улыбались нам, довольные произведенным эффектом.

— Мы фрейлины царицы, — защебетали они. — Идите за нами.

Мы поднялись по мраморным ступеням и очутились в прохладной аллее с мягко шумящими фонтанами, беседками и статуями. Чуть дальше из зарослей цветущих магнолий выступил дивный дворец — не то облако, не то застывшая пена морская — с круглыми башенками и хрустально сверкающими шпилями. В одной из башенок кто-то играл на рояле.

— Это царица, — пояснила одна из фрейлин. — Пойду доложу.

Вышла царица… И дрогнуло у меня сердце: она! Пролетели миллионы веков — и вот мы встретились, нашли друг друга.

— У тебя такой ошалелый вид, будто узрел привидение, — пошутил капитан. — Знакомая?

— Нет, просто почудилось, — смешался я. — На волшебной планете и с памятью нашей что-то случается.

Царица подошла к нам, и я понял, что ошибся. В памяти моей что-то шевельнулось, смутно, словно сквозь запыленное окно, показался на миг далекий и прекрасный образ. Но образ земной. А царица? Это же сама Вселённая, ее задумчивая и таинственная красота.

Фиолетовые глаза — звездные дали, черные волосы — пряди космической тьмы. Вот эта таинственность и космичность (опять же наша врожденная космичность!) и волновала меня. В груди щемило, в голове кружился сладкий туман. «Уж не влюбился ли?» — усмехнулся я.

— Извините за беспокойство. — На красивых губах царицы дрогнула виноватая улыбка. — Уж очень хотелось побеседовать с профессором Румом. Заманила я вас.

— Не вы заманили, а мы сами пожелали познакомиться с прекрасной царицей, — галантно соврал капитан. Красота царицы, видимо, и на него произвела впечатление.

— Нет, нет! Мои птицы-фрейлины прилетели на университетский пруд не случайно, в то время, когда у вас появилось желание повидать на болоте старого знакомого. Уж он-то знал это. Он все знает. Это он по моей просьбе все подсчитал. И все точно совпало.

— Так это все жабьи проделки! — воскликнул капитан. — А меня он уверял, что вычислениями больше не занимается.

— Мелкие вычисления у него пока получаются, — улыбнулась царица. — А что касается космических, то в его вычислительной машине что-то разладилось. Сколько раз просила его объяснить, что за странная галактика нам попалась, откуда сказочные облака? А он все твердит, что этого…

— Что этого не может быть! — подхватил капитан. Мы рассмеялись.

— Впрочем, что мы стоим? Идемте в мой кабинет. Кабинет царицы выглядел скромно и старомодно.

Рояль, круглый стол на массивных витых ножках, мягкие стулья с высокими спинками. На столе старинный письменный прибор. И даже свои нотные записи царица делала гусиным пером. «Причуды как у капитана, — подумал я и тут же вспомнил: — Ах да! Здесь средневековье».

— Присаживайтесь и давайте знакомиться. О вас я уже слышала, профессор Рум.

— Раньше я был капитаном, а это мой штурман.

Взметнув длинные черные ресницы, царица взглянула на меня и словно обожгла: не глаза, а звездные бездны. Справившись с волнением, я спросил:

— А вас как звать? Вам очень подошло бы какое-нибудь звездное имя.

— Вы правы, родилась я в звездных далях. Имя у меня космического происхождения.

— Какое?

— Аннабель Ли.

— Аннабель Ли! — В волнении я вскочил на ноги. — Не так вас звали. Ли… Ли… Не могу вспомнить. Тоже на «Ли», но не так. И родились вы не среди звезд, а на Земле.

— Садись, штурман! — приказал капитан и, улыбнувшись, попытался уладить возникшую неловкость: — Ему все чудится что-то.

— А если не чудится? — Царица в глубокой задумчивости смотрела на меня. — Иногда и мне кажется, что я жила другой жизнью. Нет, нет! — рассмеялась она _ Неправда. Хорошо знаю, что не земная я и возникла чудесным образом. И только здесь впервые получила неожиданный дар: реальное земное существование. Такое же, как у вас сейчас. Вот тут для меня загадка. Помогите разобраться, профессор.

Царица поведала о своем происхождении. Оказывается, она… вымысел. Волшебный образ, персонаж легенды, придуманный на досуге астронавтами в звездных далях.

Глаза у капитана так и загорелись. Еще бы! Наглядно подтверждалась его гипотеза о творческих видениях, фантазиях и образах, незримо носившихся по Вселенной и получающих в реликтовых галактиках «вещественное наполнение».

Я плохо вникал в беседу, доставлявшую капитану огромное наслаждение. Я посматривал на царицу, на ее прекрасный лоб, на беломраморное и ожившее в споре лицо, а в груди сладко и тревожно щемило: ну где, где же я ее видел?

— Выходит… — Щеки у царицы от волнения слегка порозовели. — Выходит, что мне не снится. Я сейчас такая же часть природы, как все земные люди. Такая же у меня плоть и такие же живые горячие страсти. О, какая отрада земная жизнь!

— Да, да! Конечно! — восклицал капитан. — Астронавты — часть природы. И выдуманный, созданный ими образ — такая же часть природы. Как скульптура или портрет земного художника. С той разницей, что скульптуры и портреты со временем разрушаются, а словесный поэтический образ вечен и оживает в подходящих условиях, как, например, вы…

Щеки у профессора тоже порозовели, глаза приятно жмурились. Лакомка-капитан пировал! А тут еще фрейлины незаметно для спорящих убрали со стола письменный прибор и принесли обед. Увидев дымящиеся паром чашки с чаем, капитан от удовольствия потер руки и улыбнулся. И вдруг, взглянув на часы, вскочил и заметался по кабинету, ругая себя последними словами:

— Болван я! Простофиля! Прозевал!.. Наверняка уже сбежал. К боцману сбежал!

— Да что случилось? — Царица рассмеялась: уж очень понравился ей живой нрав профессора. Выслушав его, сказала: — Тревожиться не надо. Мои птицы часто совершают полеты над морями и океанами. Найдут они вашего юнгу.

Капитан-профессор несколько успокоился и сел за стол. Был он, однако, уже не так разговорчив, и беседу за обедом вели в основном мы с царицей. Вспомнив терминологию старпома, я сказал:

— А что, если этот волшебный и приятный мир — это дьявол, прикинувшийся ангелом?

— Ну, это сильное преувеличение, — возразила царица. — Но кое-какие опасения есть и у меня. Здесь сбываются лучшие, светлые мечты человека. Но могут прорасти и самые затаенные, самые дурные желания. К тому же недобрым людям путь сюда не заказан.

— Может быть, поэтому кто-то здесь нарочно придерживает промышленность и технику на довольно низком уровне? — высказал я предположение.

— Этот таинственный кто-то и есть само мудрое облако, — вмешался капитан. — Многие ученые в нашем и в других университетах обладают немалыми научно-техническими знаниями. У кого-то из них возникло дурацкое желание обзавестись оружием массового уничтожения. Дескать, на всякий случай. Построили целый завод. Но все сложные станки и приборы ночью загадочным образом превращались в ржавую пыль. Не могли воссоздать даже простой пулемет. Только медные пушки, пистолеты и мушкеты. И дальше ни-ни. Средневековье!

— Этот волшебный кто-то доброжелателен. Зло, если ему суждено разлиться по планете, пойдет по наименее разрушительному пути, — задумчиво сказала Аннабель Ли.

— Судя по вашим высказываниям, вы, царица, получили недурное образование, — удивился капитан-профессор. — Но где?

— Нет у меня никакого образования, а есть хорошая библиотека. Много читаю и думаю, — сказала Аннабель Ли и, улыбнувшись, оживилась. — Впрочем, почему мы говорим только о серьезном и страшном? Давайте веселиться. Фрейлины! Вина! Несите нам вина!

И началось у нас веселое пиршество с бессвязной болтовней, со взрывами смеха. После первого же бокала шампанского царица расшалилась, как дитя.

— Как приятно кружится голова, — смеялась она. — Все хочу познать в жизни. А вы, морские волки, почему пьете шампанское? Стыдно, пираты, стыдно. Подружки! Рому! Принесите пиратам рому!

От рома мы отказались, но охотно отведали других крепких напитков. И тоже опьянели, наперебой рассказывали о себе, о своей шальной галактике, о парусном звездном флоте. С расширенными от страха глазами Аннабель Ли глядела на меня, когда я живописал наши жуткие приключения: мятеж на «Аларисе», зверства старпома, гибель в Черной дыре.

После обеда капитан-профессор сразу же нырнул в библиотеку, где хранились какие-то загадочные книги. А мы с царицей вышли в сад.

— Завидую вам, — вздыхала она. — Пережить столько ужасов. Да, да! Не удивляйтесь. И земные ужасы познать приятно. А я? Что я знала? Была только сказкой.

— А если не только сказкой?..

— Не бередите душу, моряк. Не тревожьте память. Лишь на миг мелькнуло в ней что-то о моей далекой и как будто земной жизни. Но это обман. Нет, только здесь я непонятным образом получила вещественную жизнь. Шагнула из сказки и захмелела от радости. Но кое-что при этом и потеряла. Что потеряла? Невесомость. О, с какой легкостью я раньше кружилась, вальсировала на Лебедином озере. А сейчас? Во мне сейчас пятьдесят семь килограммов веса. Кошмар!

— Вы и сейчас, царица, на удивление легки, воздушны и на диво стройны.

Спьяну вырвались у меня эти до ужаса пошленькие слова. Я сгорал от стыда. Но царица улыбнулась мягко, необидно и, как мне показалось, польщенно:

— Вы говорите комплименты, как влюбленный мальчик. Впрочем, давайте друг с другом на «ты». И не зови царицей. Какая я царица, если не владею даже собой. И не знаю, что со мной.

Вскинув ресницы, Аннабель Ли посмотрела мне в глаза. Теплой волной отозвался у меня в груди этот глубокий и нежный взгляд.

— О мой мужественный моряк и звездный скиталец. Это не ты, а я… я влюбилась в тебя, как девчонка.

— С этим… с этим, царица, не шутят.

— А я не шучу. Может быть, не шучу, — рассмеялась она.

Несерьезный, игривый смех расстроил меня и глубоко обидел.

— Освежиться вам надо, царица.

— Да, да… Голова кружится. Прочь из душного сада. К озеру… к Лебединому.

На берегу она села на камень, посмотрела на водную гладь и вздохнула:

— Нет, далеко этому озеру до Лебединого.

— Где же это загадочное озеро?

— В очень далекой галактике и на самой обычной планете. Но озеро там — сказка… Кстати, книги в моей библиотеке с той планеты. Как они появились? Не знаю… Захотела — и появились.

Подошли фрейлины и увели царицу в покои. Обернувшись, она сказала:

— Вечером устроим в честь гостей бал. А сейчас спать.

С час или полтора я бродил по саду с хаосом взбудораженных чувств. Вот и объяснилась царица в любви. Захмелела и пошутила. Но мне-то каково! Мне, всерьез потерявшему голову. Нет, хватит! Сброшу чары красавицы, пришедшей из сказки. Я не мальчишка, обуздаю свои разгулявшиеся страсти и буду держать их в узде.

С таким вот решительным настроением я зашел в библиотеку и застал капитана за странным занятием. На полу и на столе в беспорядке валялись книги. Со многими из них капитан, а ныне профессор Рум наверняка успел познакомиться. Сейчас он их расставлял по полкам. Над одной из них надпись: «Так себе». Видимо, сюда капитан засовывал книги, не представляющие для него особой ценности. Две другие полки имели необычные надписи: «Любопытно» и «Очень любопытно». И уж совсем ошеломляющая надпись красовалась над самой большой полкой: «Жабы».

— А не слишком ли обидно? — усмехнулся я.

— Ты думаешь? — Капитан-профессор рассеянно посмотрел на меня. — Впрочем, я приготовил другую надпись. Помягче.

Он поставил на полку табличку со словами «помягче». Но и эта табличка выглядела не слишком уважительно: «Великие Вычислители».

— Здесь так называемые последовательные, самые твердолобые и вульгарные идеалисты и материалисты, — пояснил капитан.

— Да уж догадался, — рассмеялся я. — Но есть же здесь мыслители, близкие тебе по духу?

— Сколько угодно. И самый интересный из них — Кант. Ты только послушай, что он писал. Почти как у меня: «Две вещи наполняют душу удивлением и благоговением…»

— «Звезды вокруг нас…» Ну и так далее. Неужели слово в слово?

— Не совсем. У него не «звезды вокруг нас», а «звезды над нами». Он же не бывал в космическом океане, не плавал среди звезд. Но в остальном почти слово в слово. Как это понимать? Как он мог угадать мои мысли?

— Видимо, схожие мысли, как парусные фрегаты, плавают среди звезд.

— Видимо, так. Еще мне нравятся Платон, Гераклит…

Гераклит! В голову мне будто что-то стукнуло, в глубокой памяти, словно в тумане, сверкнули блики на морской волне, послышался голос учителя, еще блики и… погасли. «Что за чепуха творится со мной на этой планете? — с неудовольствием подумал я. — Все чудится что-то, чудится. Хватит!»

Пока мы беседовали, за окном сгустились тучи, в библиотеке потемнело, и вдруг все озарилось ослепительной вспышкой. С шипением и треском прогрохотал гром. Я подошел к раскрытому окну, подставил голову под хлещущие струи, и они будто вымыли из моей памяти мусор потревоженных видений. Хорошо стало, свежо.

В это время к дворцу подлетели две сиреневые птицы, встряхнули крыльями, перевоплотились, и через секунду вошли в библиотеку две озерные девы.

— Ну что, подружки? Слетали? Нашли? — нетерпеливо спросил капитан.

— Нашли в Бирюзовом океане. Корабль называется «Аларис». Так? Капитаном у них мужчина с трубочкой в зубах.

— Это он. Боцман. А юнга?

— Синеглазый парнишка? Там он. У них все в порядке.

— Спасибо, подружки, успокоили. — И, улыбнувшись, капитан повернулся ко мне: — Чуть не забыл. Для тебя кое-что есть. Подружки, покажите ему мастерскую.

В просторной светлой мастерской я нашел все, что нужно художнику. Кисти и краски — какие только угодно. «Царица постаралась, — с благодарностью подумал я. — Постараюсь для нее и я».

Встал я перед огромным полотном и задумал грандиозную картину — звездное небо, фрегат, освещенный в зловещих тонах пролетающей над парусами кометой. И конечно же сражение: огненные вспышки пушечных залпов, рушащиеся мачты, искаженные рты раненых. В общем, все «пиратские ужасы», по которым скучала царица.

«На абордаж!» — так я назвал картину. Писалось легко. Незаметно пролетали минуты, часы. Вот уже закончил ночное небо — звезды, комету. Эскизно набросал палубы двух кораблей, сошедшихся бортами. И вдруг почувствовал, что картина, задуманная в шутливо-развлекательном духе, ускользает из моей власти и обретает какой-то жуткий, глубокий, первозданный смысл.

Отошел назад и ахнул. Вселенная, нависшая над забрызганными кровью палубами, — это же старпомовский дьявол! И в парусах, облитых дрожащим светом багровой кометы, и в устрашающем блеске синего созвездия так и видится ухмылка Сатаны над бедным, истребляющим друг друга людом.

Нет, это уже не метафизическая печаль, которая нравилась капитану в моих прежних картинах. Это метафизический ужас перед чем-то неведомым, великим и грозным.

В страхе я попятился от этой картины. Ладно, закончу ее потом. Остановился перед другим чистым полотном в красивом подрамнике. Напишу я, под стать подрамнику, что-нибудь красивое, жизнерадостное, светлое. Ну, например, вот эту планету Счастливую, какой я увидел ее недавно с высоты птичьего полета: посеребренные утренним солнцем леса, голубые реки, розовые облака.

Сначала работал в привычном темпе. Но потом опять со мной что-то случилось. Я писал с нарастающей скоростью, с небывалым увлечением. Минута, еще минута — и я уже буквально летал на крыльях вдохновения. Я скакал от одного края полотна к другому, писал с неистовым азартом, в сладком творческом дурмане, в забытьи…

Через час или полтора, уж не помню, отошел назад, чтобы полюбоваться, и застонал — по планете Счастливой прошелся Сатана! На картине — догорающие и обугленные леса, в небе клубятся черные тучи в багровых отблесках атомных взрывов, и пепел… Жуткий, тускло светящийся радиоактивный пепел, обратно падающий из крутящихся багрово-черных туч на разгромленную, сожженную землю.

Да что такое со мной? Словно во мне сидит какой-то дьявол. Иначе откуда это необоримое творческое веление? Откуда, из каких мрачных глубин этот вселенский ужас?

Еще раз посмотрел на картину со смешанным чувством восторга и страха. Картина сильная, пугающе выразительная. Ею бы гордиться. Но я стыдливо отодвинул ее в угол и закрыл покрывалом. Что делать? Бросить ее или дописывать потом, втайне от всех?

Из мастерской я вышел на улицу. Из башенки царицы доносились звуки рояля. Хмель у нее, видимо, рассеялся, и сейчас она творила свои музыкальные произведения. Тут уж совсем иная картина, не моя. Волнующие звуки рисовали иные дали и образы — нежные, овеянные светлой грустью.

Я подошел к берегу. После грозы небо очистилось, и лишь отдельные облака, розовые в закатном солнце, висели над озером. По нему свободно, словно невесомые, ходили озерные девы. Увидев меня, они превратились в птиц, взмыли вверх и, рассеиваясь сиреневой дымкой, подлетали к алым облакам и словно растворялись в них. Через секунду-другую вылетали оттуда, но уже светло-алые, как эти вечерние облака. Переоделись красавицы, поменяли оперение и опустились на воду.

Ко мне подплыла Фрида — та самая птица, что доставила меня сюда. С самого начала она почему-то так и льнула ко мне. Ступив на берег, птица обернулась красивой блондинкой в светло-розовом платье. Она улыбалась, строила мне глазки. Такая же, видать, шалунья, как ее царица.

Фрида подошла и села на скамейку рядом со мной.

— Как хорошо там, — прошептала она. — Вот бы ты сел на розовое облако и плыл бы себе, все плыл по синему небу.

— Как на розовой яхте? У меня не получится. А вот ты, пожалуй, смогла бы поднять меня к облакам, и даже выше.

— Не знаю. Разве попробовать?

Фрида вновь стала птицей. Я сел на ее спину. Взмахивая своими сильными крыльями, подняла меня птица Фрида к самым облакам. Все выше и выше. Вот уже розовые облака далеко внизу под нами. И вдруг они затуманились, и мы влетели в темную тучу — в иное измерение, в космическое облако.

— Страшно, — прошептала Фрида. — Спустимся?

— Не бойся, — ободрил я ее. — Ты же родилась здесь, ты частица… — Вспомнив капитана-профессора, хотел сказать «частица высокоорганизованной и мыслящей материи». Но грубо, вульгарно прозвучали бы здесь эти слова.

— Частица чего? — спросила Фрида.

— Ты самая очаровательная частица космического облака, самая волшебная и удивительная, — сказал я и поморщился: опять высокопарно! Опять до ужаса красиво! Да что это со мной? Тот невиданный творческий взлет, с каким я писал две пугающе сильные картины, опустошил меня и даже… опошлил? Но Фрида была растрогана и польщена:

— Как хорошо ты говоришь.

Осмелев, птица рванулась ввысь и вылетела из мглы. И вот оно, то самое снежно-белое космическое облако. Видим его снаружи. Не то облако, не то планета. А кругом в бесконечной тьме сияли звезды.

— Да знаешь, кто ты, Фрида? Ты звездная птица. Лети!

И тут мы с Фридой увлеклись, от радости потеряли голову. Наше солнце с облаками-планетами осталось позади. Сердце у меня замирало от страха и восторга. Дышалось легко, как на цветущем лугу. И ветер! Он пел в моих ушах, шевелил и раздувал мои волосы. Волшебница Фрида создавала не то иллюзию, не то свою реальность.

А птица, взмахивая крыльями, все набирала скорость. И вдруг неподвижные звезды дрогнули, сорвались с места и поскакали назад. Упоительное зрелище — перед нами они синели, позади накалялись красным светом. Птица летела быстрее света!

— Остановись, Фрида! — испугался я. — Замри!

Птица замерла. И вовремя: прямо перед нами ослепительными горами громоздились облака-планеты. Но не наши. И вращались они вокруг другого, голубовато сиявшего солнца.

— Я заблудилась, — жалобно сказала Фрида.

— Не двигайся. Мы ведь летели только прямо. А сейчас повернись ровно на сто восемьдесят градусов.

Фрида поняла мою мысль, повернулась и полетела. Все быстрее и быстрее. И снова звезды огненным вихрем промелькнули назад. Видимо, чутье подсказало, когда надо было погасить сверхсветовую скорость. Звезды замерли на своих местах. И совсем рядом мы увидели свое золотистое солнце с тремя кучевыми облаками-планетами.

Мы отыскали свое облако, вошли в его белые мягкие холмы и, снижаясь, погрузились в непроглядную мглу. Солнце скрылось, но через минуту-две оно закатным оранжевым шаром висело уже над самым горизонтом. Волшебное космическое облако неведомо куда исчезло. Под нами планета. Небо чистое, и лишь редкая стайка розовых облаков тихо плыла над озером.

— Мы дома! — рассмеялась Фрида и на бреющем полете закружилась над своими подругами.

— Ну как прогулка? — спрашивали те.

Птица подлетела к берегу. Еще миг — и я уже сижу на скамейке рядом с хорошенькой блондинкой в светло-розовом платье.

— Что это было с нами? — шепотом спросила Фрида, с удивлением и радостью глядя на меня своими большими и синими, как озера, глазами.

— Мне кажется, что был сон.

— А как хорошо нам было. Правда? Только никому не говори. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Согласен?

Фрида щебетала, посмеивалась, строила влюбленные глазки. «Шалунья», — улыбался я, надеясь, что наша шутливая интрижка отвлечет меня, и другие глаза, глубокие, как звездные дали, забудутся, перестанут тревожить душу и мою уснувшую память.

Напрасно надеялся… Когда закатилось солнце и на небе зажглись звезды, вышла царица. Я вскочил и стоял как болван, чуть ли не вытянувшись по стойке «смирно». Глупейшая поза! К счастью, Аннабель Ли лишь мельком взглянула на меня и смущенно потупилась.

Из оцепенения вывел меня капитан:

— Идем. Царица и ее фрейлины покажут нам свое искусство.

Аннабель Ли ступила на помост, высившийся над озером.

Невдалеке стояли невесомые озерные девы на водной глади, в которой отражались и звезды, и они сами.

— Ну что, подружки? Что покажем гостям?

— Шопениану! — дружно ответили те. Аннабель Ли подняла руки, шевельнула своими длинными пальцами ибудто вызвала ими откуда-то чарующие звуки. Где таился невидимый оркестр? В прибрежных магнолиях, источающих вместе с ароматами нежную мелодию? Или в нитях тумана, тянувшихся над водой? А может быть, в трепещущих звездах?

Взошла луна, своими лучами подбелила платья дев, и те закружились снежной метелью, становясь то птицами с распластанными крыльями, то снова озерными девами в развевающихся бальных платьях.

— Здорово! — восхитился капитан.

Но царица была недовольна. Захлопав в ладоши, она прервала танец:

— Подружки, вы еще не чувствуете мелодию, не сливаетесь с ней в одно целое. Я же показывала. Смотрите.

И капитан мой восхитился еще больше. На помосте была не царица из вещества и плоти, а что-то неземное, какое-то белое облако, серебряный дух танца. Каждым движением, крылатыми взмахами рук и вибрирующими пальцами, она отзывалась на звуки, раскрывалась навстречу им, как чуткий цветок навстречу живительным солнечным лучам. Вероятно, подобное же сравнение, только, быть может, не такое пошловато-красивое, пришло и капитану. Он прошептал:. — Вот где видимым образом раскрывается…

— Космическая душа?

— Не иронизируй, — обиделся капитан.

— А может, не мыслящий дух Вселенной раскрывается здесь, а ее красота? — пытался я смягчить свою нечаянную насмешку.

— Ты художник, тебе виднее, — ворчал капитан.

— О чем это вы, спорщики? — К нам с улыбкой подошла Аннабель Ли. — О моей воздушной легкости? Ну что вы. Я сейчас легка как топор. Смотрите.

Аннабель Ли с плеском вошла по колено в воду. Озерная гладь всколыхнулась и далеко разошлась кругами.

— Видите? Грациозна как корова. А ведь как парила я на Лебедином озере, когда была сказкой! Боже мой, какая утрата!

— Не расстраивайся, царица, — утешали озерные девы. — Ты стала земной. Разве плохо? А умрешь, снова станешь сказкой. И все так же будешь с нами.

— Спасибо, подружки. Обрадовали, — улыбнулась царица. — А сейчас станцуйте для гостей то, что вам лучше всего удается.

— Вальс цветов! Вальс цветов! — возликовали те.

И закружились птицы-балерины под накатывающиеся волнами звуки, упивались своей легкостью, грацией, красотой. Зрелище завораживающее. Даже требовательная царица была довольна. Особенно понравилась ей Фрида.

— Ты сегодня смотрелась как танцующая звезда, — похвалила она.

— Может быть, я уже вальсировала с ними, со звездами, была там, — с лукавинкой ответила Фрида. Потом подошла ко мне и счастливо прошептала: — Для тебя ведь старалась. Слетаем?

— Поздно уже, — улыбнулся я. — Спать пора. Заснуть, однако, долго не удавалось. Вспоминался сказочный вечер, а в ушах слышалась музыка. Наконец заснул и видел во сне Аннабель Ли, танцующую среди звезд.

Проснулся рано… Нет, еще не совсем проснулся, и в полудреме снова привиделась Аннабель Ли в каком-то колышущемся тумане. И вдруг волнистые туманы превратились в удивительные волны… «Волны времени», — мелькнула у меня догадка. Я купался в них, нежился, и вынесли они меня на какой-то далекий, исчезающий во мгле веков берег. Какие-то деревья, средневековый замок, и я снова вижу Аннабель Ли. Но она ли это? Почему зовут ее другим именем? Таким же звучным, но другим. Как же ее зовут? Кажется… Ли… Ли…

«Ну и блажь лезет мне в голову», — выругался про себя, когда окончательно проснулся. Живо вскочил и вышел на берег озера. Солнце еще не вставало, и на водной глади ни морщинки. Искупался. Холодная вода взбодрила меня, смыла дурь, и за завтраком держался я молодцом и всячески пытался оживить беседу, тянувшуюся довольно вяло. Капитан, кажется, мысленно был уже в библиотеке, царица выглядела грустной и не обращала на меня никакого внимания. «Ну и пусть», — подумал я.

После завтрака каждый занимался своим делом. Царица села за рояль. Я писал картины. Когда уставал, заходил в библиотеку. Листая книгу, капитан-профессор негодующе фыркал: попался ему, видимо, трактат какого-то «Великого Вычислителя». Потом хватался за другие книги и с восторгом растолковывал мне отдельные места из полюбившихся ему авторов.

Потом я снова с увлечением брался за свои жуткие картины. Часа через два знобящего творческого восторга я вышел на берег освежиться. Здесь меня ждала нарядно одетая Фрида.

— Слетаем? — шепотом спросила она.

— Потом, Фрида. Вечером.

Но вечером, как только начало темнеть, одна из фрейлин принесла от царицы записку:

«Очень нужно поговорить. Приходи к голубой беседке».

Сердце у меня учащенно забилось. Нет, это, пожалуй, не шутка. Пишет записочку, как впервые влюбившаяся девчонка? Но это объяснимо для сказочной девы. Наивна она еще в земной жизни.

Беседка находилась в глубине сада под огромным экзотическим деревом с крупными, как у магнолии, цветами. Его ветвистая крона клубилась подобно зеленой туче, и сейчас там наверняка непроглядная темь. «Впору и лоб расшибить», — с неудовольствием подумал я, подходя к дереву и уж не зная, как отнестись к свиданию. Шуточка? Если так, наговорю ей тут же дерзостей и завтра покину остров. Верная мне Фрида унесет на корабль к боцману и юнге — на волю, на морские просторы.

К моему удивлению, висевшие на ветвях цветы светились как голубые фонари и заливали полянку мягким сиянием. С цветка на цветок перелетали какие-то белые мотыльки — ночные опыляющие насекомые.

Из тьмы на поляну выступила Аннабель Лии словно шагнула из мглы веков… Узнал я ее! Узнал! Милый овал лица, ослепительно прекрасный лоб… Она! Подходила она ко мне робко, с каким-то мучительным ожиданием. И я начал догадываться:

— Вспомнила? И ты вспомнила? — Да. Мне кажется… Нет, уверена, что мы любили когда-то. Давным-давно. И как несчастны мы были… О, бедный ты мой рыцарь. Ты ли это?

— И похож, и не похож? Проверь.

— Но как? — улыбнулась она. — А, вот как. А ну-ка, скажи, как меня звали там, в старинном замке. Я-то вспомнила.

— Как-то на «Ли»… «Ли»… — морща лоб, бормотал я. И вдруг память мою пронзила ослепительная молния. — Физули! Физули!

— Вспомнил! Ты это! Ты! — ликовала Аннабель Ли и приникла ко мне.

Я обнял ее, целовал губы, щеки, милые длинные ресницы. Аннабель Ли разрыдалась.

— Что с тобой, подружка? Отчего плачешь?

— От счастья, — шептала она, глядя на меня сияющими глазами. — От счастья плачу. Ведь это первый поцелуй в моей многовековой жизни. Миллионы лет была сказкой, летала по всем Вселенным и ничего этого не знала.

— Неправда. Однажды, в этой или в какой-то другой Вселенной, ты уже была в прекрасном земном образе. Физули! Герцогиня де Грие!

— Ах, не говори об этом. — Лицо Аннабель Ли затуманилось грустью. — Горько вспомнить. Какие-то редкие встречи, поцелуи украдкой и наконец вечная разлука. Какими мы были несчастными!..

— Здесь будет по-другому. — Я усадил ее на скамейку, сел рядом и, стараясь развеселить Аннабель Ли, сказал: — Знала бы ты, с какой яростью, с каким клокотанием в груди шел я на это наше нынешнее свидание. Уверен был, что царица затеяла шутку, и собрался устроить вот под этим деревом жуткую сцену.

Аннабель Ли рассмеялась:

— Нет, хватит шуток. Пошутила однажды с одним юнцом и до сих пор раскаиваюсь.

— С кем же это ты позволила себе такие вольности? — Я свирепо сдвинул брови. — Назови имя этого негодяя. Я его вызову на дуэль.

— Не волнуйся, — улыбалась Аннабель Ли. — Ведь я была тогда сказкой. Прогуляемся по саду, и я расскажу, где это было.

Было это, оказывается, все на том же загадочном Лебедином озере. А я поведал о себе, о том, как бестелесным незримым духом скитался по жуткой мертвой Вселенной, о средневековом замке в черной космической пустоте и рыцарях зла. И вдруг Аннабель Ли ошеломила меня, оглушила вопросом:

— А что, если все это страшная сказка? До нашей нынешней и настоящей жизни ты, как и я, был всего лишь сказкой, чьей-то выдумкой…

— Не может быть! — испуганно воскликнул я и осекся, вспомнив старпома: «У этого дьявола все может быть».

— А почему это тебя расстраивает? Разве плохо? Быть может, все люди — это тоже чья-то выдумка.

— Выдумка природы! — подхватил я, вспомнив на сей раз капитана. — Это хочешь сказать? Согласен. Мы с тобой во всем равны. Ты в конечном счете такая же выдумка природы. Но выдумка, опосредованная человеком.

— Быть непосредственной выдумкой природы или опосредованной, — задумчиво говорила Аннабель Ли, — какая разница?

— Тебе бы сейчас в собеседники капитана, — пошутил я. — Какой бы разгорелся ожесточенный философский диспут.

— Ну нет, философ из меня никудышный, — рассмеялась Аннабель Ли. — Читала я как-то Гегеля и Канта. Ничегошеньки не поняла. Мне бы только музыку да танцы. Я ведь глупенькая и легкомысленная. Любишь такую?

В ответ я молча и крепко поцеловал ее. Бродили мы с Аннабель Ли по саду до самого рассвета. Из сада вышли на берег. Легкий ветерок морщинил зеркальную гладь воды. С востока на озеро тихо наплывало облако, серебристо пенившееся под лучами восходящего солнца. От облака отделились какие-то клочки тумана. Они снизились и, взмахнув крыльями, полетели над озером.

— Мои фрейлины ночевали в этом облаке, — пояснила Аннабель Ли. — Спрячемся. А то увидят нас, шушукаться будут.

— Сплетницы? — удивился я.

— Еще какие, — рассмеялась Аннабель Ли.

После завтрака я предложил ей и капитану посмотреть мою картину «На абордаж». В мастерской я подтащил картину ближе к окну, раздвинул шторы и увидел в глазах Аннабель Ли восторг и ужас.

— Потрясающе! — воскликнула она. — Эта картина пугающе гениальна.

— Вот именно. Пугающе, — нахмурился капитан. — Что с тобой случилось? Раньше в твоих картинах я видел что-то светлое, метафизические тайны и печально зовущие дали. А сейчас?

— Ты односторонен, капитан, — возразил я. — Вселенная не только светлый ангел, но…

— Но и дьявол, хочешь сказать? Понимаю. Ты увидел мир глазами старпома.

— Клевета, — обиделся я.

— Не веришь? А вот посмотри: один из пиратов, вот этот, с окровавленной саблей, похож на старпома.

— Неправда, — сказал я, но, приглядевшись, поразился: действительно похож!

— А мне картина нравится, — настаивала Аннабель Ли. — Не знаю, как насчет философии, но это высокое искусство.

— Да, — согласился капитан. — Картина совершенна. Даже гениальна.

— Она романтична! — воскликнула Аннабель Ли.

— И здесь не возражаю, — продолжал беспощадный капитан. — Но это зловещая романтика. Романтика зла и разрушения.

Услышал я от капитана еще немало безжалостных слов. Упомянул он, конечно, и о метафизическом ужасе. Раздосадованный и обиженный, я вышел на берег озера и увидел Фриду, явно поджидавшую меня.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросила она.

— Так, пустяки. Слегка повздорил с капитаном.

— Лучше бы ты повздорил с царицей. Тогда была бы хоть какая-то надежда, что ты обратишь на меня внимание. Разве не видишь, как я страдаю?

— Ну и баловница ты, — рассмеялся я. — Подожди меня здесь. Я сбегаю за этюдником.

В мастерской Аннабель Ли и капитан продолжали обсуждать картину.

— Все! Кончаю с серьезной живописью! К черту ее! Буду писать портреты хорошеньких девушек.

Портрет Фриды мне удавался, писался весело и беззаботно. Из небытия выступало на полотне что-то под стать моему настроению — беззаботное, смеющееся создание, существо эфирное, сказочное и в то же время таинственно земное.

— Отдохнем? — часа через два предложила Фрида. — Слетаем? На этот раз недалеко.

— На наши околосолнечные облака? Согласен. Любопытно посмотреть, что там.

Там ничего не оказалось. Кроме нашего, вокруг солнца кружились еще два космических облака. В одном из них сиреневая полумгла сменилась в глубине непроницаемой тьмой. И ни малейших признаков планеты, вообще какой-либо тверди. Зато другое облако порадовало. Правда, и оно было пустое, но его движущиеся и полупрозрачные, как кисея, клубы пропускали приятно приглушенный солнечный свет до самого центра.

Взмахивая крыльями, Фрида медленно парила в глубине облака, словно искала что-то. И нашла! Мы попали в удивительный грот, похожий на радугу. Полукруглый свод его светился голубыми, алыми, оранжевыми, изумрудно-зелеными кружевами. Они тихо вращались, струились. Сверху проскакивали солнечные лучики, искрами вспыхивали, гасли и снова загорались. Под нами волновались какие-то пушистые холмы, мерцающие многоцветным инеем и хрустальной пылью.

— Присядем, — предложила Фрида, складывая крылья и становясь озерной девой в искрящемся сиреневом платье. — Не бойся, никуда мы не провалимся.

Я сел на мягкий зеленый холм и действительно никуда не провалился. Рядом — Фрида с подкрашенными ресницами и смеющимися синими глазами. Красавица хоть куда.

— Да ты еще больше похорошела, — удивился я.

— Я ведь дома, в своей… Как это ты сказал про облака? В своей стихии.

— Только вот пустовато здесь.

— А я думаю, что здесь тоже есть синие озера, зеленые острова, дворцы. Только мы не видим их, потому что… Не знаю, как выразиться, не нахожу слов.

— И здесь тоже есть живые существа. Но слишком, наверное, некрасивые. Облако не решается показать их, чтобы не оскорбить наше эстетическое чувство, не шокировать, — сказал я и поморщился. «Шокировать», «эстетическое чувство» — таким языком можно говорить с Великим Вычислителем в жабьем болоте, но не со сказочной Фридой и не в этом сказочном царстве.

Не в пример мне Фрида силилась выразиться поэтичнее и образнее, но не смогла, не нашла в человеческом языке нужных слов.

— А может, они не такие уж безобразные, — возразила Фрида. — Просто совсем-совсем другие.

«Она не такая уж глупышка», — подумал я и воскликнул:

— Да ты не только похорошела, но и поумнела!

— Правда? — обрадовалась Фрида. — И ты любишь меня?

Взглянул я в сияющие глаза Фриды и почувствовал на миг какой-то трепет, почтительный страх — на меня глядит душа и тайна мира! Справившись с замешательством, сказал:

— К сожалению, мы очень разные. Ты лучше меня. Я кое-как и на короткое время слеплен из земного праха. Ты же вечна, ты соткана из этих волшебных облаков, из земных туманов и звездного сияния.

«Боже мой! — мысленно воскликнул я. — До чего опять пошло». Но Фриде почему-то понравилось.

— Как удивительно ты говоришь, — прошептала она и грустно вздохнула. — Неужели между нами ничего невозможно?

— Возможно, Фрида. Но совсем другое. Рядом с тобой мы, люди, словно рядом с душой Вселенной, с ее тайной. — И подумал: «Фрида почему-то ярко выделяется среди других птиц Сиреневого озера».

Я спрашивал Фриду, кто она и откуда? Что думает о мире? Какой он, этот мир? Фрида изо всех сил старалась выразить себя, раскрыться. Иной раз казалось: вот она, конечная тайна, совсем рядом… Но нет. То были какие-то неясные, ускользающие образы, что-то невыразимо прекрасное и тающее как дым. И я досадовал: то ли Фрида знает все, то ли не знает ничего.

— Не могу, — жалобно призналась она. — Нет таких слов.

Да, нет у нее и у нас таких слов и понятий. Возможно, Фрида — это попытка облаков, а может быть, и всей Вселенной, предстать в понятном для нас прекрасном образе. Прекрасный образ, несомненно, удался, но он совсем непонятный. Сами же облака ничего сказать не могут, они лишены индивидуальности и личного сознания, в том числе, к сожалению, морального сознания. Они не понимают наших тревог и волнений, не знают, что для нас хорошо и что плохо. Таинственные облака по ту сторону наших переживаний и ценностей, «по ту сторону добра и зла». Само по себе это, может быть, и мудро: разве добро и зло не одно и то же? Но стало тревожно: облака не смогут оградить нас от бед и опасностей. И прежде всего, от самих себя. А добром наша идиллия не кончится: слишком уж все хорошо.

— О чем задумался? Посмотри, до чего красив наш дворец, — пыталась расшевелить меня Фрида.

Грот, конечно, прекрасен. Словно живой, он постоянно менял свой лик, струился мерцающей радугой. Но недобрые предчувствия только усилились: чем все это кончится?

— Ты совсем загрустил, — участливо сказала Фрида. — Вернемся?

Вернулись мы, когда на озеро уже ложились сумерки. Опустились рядом с этюдником, и нас тут же окружили озерные девы.

— Ну и загуляли, — посмеивались они. — Царица уже беспокоилась. Все спрашивала: «Где они? Где?»

Царица! Словно теплая волна накатила на меня и смыла все тревоги. Все будет хорошо, все будет прекрасно! Сегодня же под деревом с его лунно сияющими цветами увижу мою Аннабель Ли.

Однако под деревом меня ждала буря негодования и ревности. Лицо царицы гневно хмурилось, в ее глазах, потемневших, как грозовая туча, сверкали молнии.

— Что это значит? Что за прогулочки с хорошенькими девушками?

— Господи, до чего ты земная! — обрадовался я и, притянув к себе Аннабель Ли, поцеловал ее в лоб и зашептал: — Опомнись, подружка. Фрида не девушка, а всего лишь сказочная птица.

— Знаю, но ничего не могу с собой поделать. — Аннабель Ли попыталась улыбнуться, но безуспешно: на сердце у нее все еще скребли кошки. — Но признайся: Фрида ведь хорошенькая?

— Хорошенькая. Но портрет ее писать больше не буду.

— Нет, нет! Можешь закончить портрет. Так уж и быть, разрешаю. — Аннабель Ли рассмеялась: гроза прошла. — Но тебя никому не отдам. Этой же ночью мы с тобой тайно… Как это у людей принято говорить? Вспомнила! Тайно обвенчаемся, станем мужем и женой. Капитан, твой бывший начальник, даже ни о чем не догадается.

Но капитан догадался, хоть и не сразу.

— Извини за резкий отзыв о картине, — сказал он мне за завтраком. — Картина сильная. Мы ее сегодня переправим в студию при нашем университете. Там и будешь заниматься живописью.

— Заниматься живописью можно и здесь.

— Можно. Но нельзя же вечно оставаться в гостях.

— А я не гость.

Мы с Аннабель Ли посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Я здесь дома.

— То есть как это дома? — Капитан непонимающе заморгал глазами. Но, увидев наши сияющие лица, расхохотался. — Вон оно что! Ах я, простофиля! Мог бы и догадаться. — Выскочив из-за стола, он засуетился, обнимал нас и приговаривал: — Милые мои, поздравляю! И венчать! По христианскому обычаю! Не знаете, что это такое? Узнаете! Сегодня же! Помнишь симпатичную деревеньку? Там есть прелестная церковь.

— А что, мне эта идея нравится, — сказала Аннабель Ли. — Но сегодня не получится. Надо оповестить ваших друзей — боцмана и юнгу. Надо же и мне повидать их. Мои фрейлины доставят их сюда.

В полдень с Бирюзового океана прилетели две птицы. В небе мы увидели забавную картину. Юнга, вертя головой, с любопытством посматривал вниз. Боцман невозмутимо и важно восседал на птице, а из трубки его валил дым, как из пароходной трубы.

— Какой восхитительный морской волк, — прошептала царица, когда боцман, приземлившись, враскачку зашагал к нам.

Он и впрямь выглядел очень внушительно в новенькой капитанской форме. А сорванец-юнга так и сиял, восторгаясь своим кораблем и какими-то невиданными штормами.

— Вот только жаль, пиратов нет, — вздохнул он.

— Подожди, еще будут, — усмехнулся я.

Капитан с Фридой улетели в деревню договариваться насчет венчания. Вернулись они только к ужину. Вместе с гостями царица посадила за стол и Фриду. Ей почему-то понравилось, что у нее есть теперь и соперница. После ужина соперница поздравила нас и грустно добавила:

— Я так и знала.

— Не расстраивайся, Фрида, — утешала царица. — Ты еще полюбишь кого-нибудь.

— Никто мне больше не нужен. Уйду я от вас в монастырь.

— Куда-куда? — удивилась Аннабель Ли.

— Это церковный батюшка успел обратить ее в христианскую веру, — сказал капитан. — Миф об Иисусе Христе и на меня произвел сильное впечатление. Но верующим я не стал. Надо не верить, а сомневаться.

— Даже в твоей космической душе? — спросил я.

— Конечно. Это всего лишь гипотеза.

Утро следующего дня выдалось чудесное, безоблачное и тихое. Подлетая к деревне, мы увидели сверху сверкающие купола нарядной церкви и толпу сельских жителей. Они многое слышали о таинственной царице, о ее красоте, о ее сказочном острове. Подняв головы, они что-то кричали нам и махали руками.

Но когда, приземлившись, мы шли к паперти, радостно гудевшая толпа затихла: такой красавицы никто не чаял видеть. Признаюсь, мне льстило, что у меня такая невеста, хотя при ярком солнечном свете и в белом подвенечном наряде она утратила свою звездную таинственность. Обряд венчания, с песнопениями и колокольным звоном, взволновал Аннабель Ли.

— Даже для одной такой минуты стоит жить, — сказала она. — Да и чем земная действительность отличается от чудесной сказки?

Как бы эта чудесная сказка не обернулась сказкой страшной. Во мне вновь заерзали дурные предчувствия. Но они улеглись за свадебным столом.

Правда, посаженый отец, а им, конечно, был капитан, чуть не подпортил торжество. Провозгласив тост, он вскочил на свою любимую философскую лошадку и помчался, взлетая на вершины красноречия.

— Любовь! Самое прекрасное и благоухающее дыхание космической души…

«Все. Теперь не остановить», — подумал я. Выручил юнга. Он прыснул, но сумел состроить жалобную физиономию и умоляюще сказал:

— Капитан, хоть в такой день пощади нас.

— Ах да! Извините, — опомнился капитан и под всеобщий хохот сел, но тут же вскочил и закричал: — Горько!

Медовый месяц мы решили провести на своем острове, а потом совершить кругосветное плавание на корабле боцмана. У капитана-профессора начались лекции, но он каждый вечер прилетал и ночевал у нас.

Однажды утром с книгой в руках я расположился на скамейке перед дворцом. Из музыкальной башенки царицы полились нежные, мягко обволакивающие мелодии. Что-то пробудилось во мне, в груди защемило. И вдруг вспомнил о дудочке, подаренной давным-давно маленьким пастушком.

Я забежал в студию, где на спинке стула висел мой штурманский китель, порылся в карманах, и — вот она! Сохранилась и овеществилась свирель вместе с кителем. Я снова вышел на лужайку перед дворцом и заиграл. За пеленой звуков слышалось биение иной жизни — гул древних пастбищ, шелест трав, песни старого тополя. Через завесу реальности проникали волнующие звуки из забытого детства и неведомого мира. Вокруг меня столпились озерные девы, подбежала Аннабель Ли.

— Я бездарность! Вот кто великий композитор! — воскликнула она, изумленно глядя на меня. — Откуда, из каких миров ты принес чудесные звуки?

Я рассказал о планете-однодневке, сотворенной мной в космической пустоте, о маленьком пастушке.

— Говорила же, что твоя жизнь — волшебная сказка. А портрет Фриды почему не заканчиваешь? — улыбнулась Аннабель Ли. — Я ведь разрешила. Смотри, какая получается у тебя веселая насмешница.

Около этюдника стояла Фрида и смотрела на меня грустными ожидающими глазами. Я взялся за кисть, вспомнил все передуманное мной в сказочном гроте и почувствовал, что не могу писать в прежнем игривом духе. Писалось, однако, быстро и к вечеру получилось что-то неожиданное: не легкомысленное смеющееся создание, а глубокий образ с метафизической печалью в глазах. Я изобразил Фриду на фоне цветных облаков нашего грота, только в своде его — дыра, откуда выглядывала звездная Вселенная. Создавалось впечатление, что Фрида — посланец Вселенной, что она прилетела оттуда, чтобы поведать о ее тайнах. И не смогла. Потому и вышла Фрида удивительно одухотворенной в своей мучительной попытке выразить невыразимое.

— Богиня! — воскликнул появившийся за моей спиной капитан.

— Какая я, оказывается, красивая, — обрадовалась Фрида.

— Романтик! — продолжал восхищаться капитан. — Какой прекрасный метафизический образ! Вот это настоящий ты.

— Хватит, капитан, — с улыбкой прервал я его. — Отдохнем от философии. Брось на время свои лекции, надевай капитанскую форму и соверши вместе с нами свадебное путешествие на корабле «Аларис». Тряхнем-ка мы с тобой стариной.

СТАРПОМ

Над морем клокотала иссиня-черная туча. С треском и грохотом рвали ее затейливо ветвистые молнии, полосовали огненные сабли. Свистел ливень, с шипением прокатывались по палубе пенистые волны. Буря бушевала, в своем гневном полете била черными крыльями по морю, гнула мачты и сорвала с них единственный уцелевший парус. И тот испуганной белой птицей улетел и скрылся во мгле.

Таким феерическим штормом, к ликованию царицы и юнги, началось свадебное путешествие. Царицу, однако, изрядно укачало, и, невзирая на отчаянные протесты, увели мы ее с капитаном в каюту, там она переоделась, а когда вышла на палубу, туча, погромыхивая и поигрывая молниями, уходила за горизонт. Вдогонку за ней веселой птичьей стайкой летели редкие хлопья серебристых облаков. Между ними неожиданно затесалась черная тучка.

— Это он! — ликовал юнга. — Сын грозы! Дитя штормов!

Я пожал плечами, не понимая, что это за дитя. Тучка вдруг расправила крылья и кружилась над нами большой черной птицей.

— Черный Джим! — радостно вопили матросы. — Привет, Черный Джим!

Аннабель Ли улыбалась чистому небу, сказочному Черному Джиму, морю, которое еще дыбилось громадами волн. Она была счастлива. Не меньшее счастье испытывал и капитан, взявшийся с разрешения хозяина-боцмана управлять кораблем. Его ясные и четкие команды матросы понимали с полуслова, быстро и ловко крепили снасти, ставили паруса.

— А ведь не забыл, профессор и книжник, — ухмыльнулся боцман, попыхивая своей неизменной трубкой.

К нам подошел капитан и похвалил матросов:

— Послушные и толковые ребята. Это не сброд, который нам подсунул когда-то старпом.

— Не слишком ли мы часто вспоминаем его? — полушутя-полусерьезно сказал я. — Чего доброго, космическое облако посчитает, что мы страстно желаем встретиться с этим дьяволом.

Но встретиться пришлось для начала с дьяволятами. Когда волнение на море улеглось, из-за горизонта выплыли два парусника. Не доходя до нас, они вдруг круто свернули в сторону и стали быстро удаляться.

— Что мы медлим! — возбужденно закричал юнга. — Это они!

— Не догнать, — спокойно возразил боцман. — У них быстроходные суденышки.

— Кто — они? — спросил я.

— Не так давно появились откуда-то стервецы. Видимо, бывшие пираты, — пояснил боцман. — Жизни не представляют без разбоев. Называют себя даже морскими дьяволятами. Грабят островитян, иногда осмеливаются нападать на торговые суда.

— А ты говорил, пиратов нет, — сказал я юнге.

— Разве это пираты! — Юнга презрительно махнул рукой. — Мелюзга. Не дьяволы, а трусливые дьяволята. Как увидят наш сорокапушечный фрегат, так удирать.

— Обстановка на морях в основном спокойная, — заверил боцман. — А этих мы поймаем.

К вечеру показался большой лесистый остров.

— Остров Юнги. Почему мы так его назвали? А вот увидите, — усмехнулся боцман.

Корабль вошел в тихую бухту, представлявшую собой кратер затонувшего вулкана, и бросил якорь. Из тростниковых хижин высыпали темно-коричневые туземцы в набедренных повязках, с головными уборами из ярких птичьих перьев. Под гулкие звуки барабанов они заплясали и в один голос радостно кричали:

— Юнга! Юнга!

— Узнали они наш корабль. И больше бус и ожерелий почему-то им полюбился юнга, — с добродушной усмешкой пояснил боцман и в мегафон крикнул на берег: — Сначала разгрузите корабль, а потом я отдам вам юнгу!

На многочисленных пирогах туземцы перевезли на берег ящики с кухонной утварью, инструментами и конечно же украшениями. Взамен они доставили на фрегат большие корзины с овощами и фруктами: наряду с охраной приморских курортных городов боцман занимался торговлей.

Когда загрузка закончилась, внезапно, как это бывает в тропиках, опустилась тихая ночь. В небе зажглись крупные яркие звезды, а на берегу запылали костры. Облокотившись на фальшборт и попыхивая трубкой, боцман с ухмылкой наблюдал, как на берегу в ожидании выстраиваются мужчины, дети, женщины и девушки с бусами на шеях. Боцман, видимо, решил слегка помучить туземцев.

— Юнгу давайте! Юнгу! — послышались нетерпеливые голоса.

Наконец из каюты был выпущен юнга, с лихо заломленным беретом на голове, в новой матросской форме. На берегу его обнимали сверстники, девушки дарили цветы. Под барабанную дробь и звуки неведомо как очутившейся здесь флейты начался праздник. Юнга ликовал. Вместе со всеми он участвовал в каких-то ритуальных факельных шествиях, пел песни и плясал.

— В своей стихии, сорванец, — хмурился капитан. — Ума не приложу, как его переманить в университет?

Утром мы подняли паруса и отправились дальше. Много дней нам благоприятствовала погода с малооблачным небом и умеренными ветрами. Спозаранку над кораблем появлялись большие сиреневые птицы, наши ангелы-хранители. Иногда они опускались на палубу, становились красавицами фрейлинами и о чем-то шептались со своей царицей. Потом птицы снова поднимались вверх, и уже с неба слышались их печальные голоса:

— Возвращайся скорее, царица! Скучаем! Улетали птицы, и снова тихо и пустынно вокруг.

Только изредка проплывут на горизонте паруса, утопающие в бесконечной нежности моря и неба. И что-то захандрила моя подружка, затосковала.

— Какая безмятежность. И какая скука, — пожаловалась она и, оживившись, продекламировала стихи:

Я устал от нежных снов,

От восторгов этих цельных,

Гармонических пиров

И напевов колыбельных.

Я хочу порвать лазурь

Успокоенных мечтаний.

Я хочу горящих зданий,

Я хочу кричащих бурь.[1]

— Откуда, из каких миров принесла ты эти чудесные стихи? — спросил я.

— Все с той же планеты, где мое Лебединое озеро. В моей библиотеке есть и художественная литература, переведенная на общекосмический язык.

Наконец фрегат завершил кругосветное плавание, забрался на север и бросил якорь в так называемом Уютном море. Оно действительно оказалось очень уютным, тихим, с небольшим курортным городом на берегу. Здесь мы и поселились в двухэтажном доме с огородом на крыше.

— Буду здесь выращивать огурцы и помидоры, — заявила Аннабель Ли.

Фрегат уплыл по своим делам. Но мы не остались в одиночестве. Отсюда до университетского городка — рукой подать. В отдельной комнате поселился капитан-профессор. Здесь он готовился к лекциям, принимал своих коллег. Частенько с озера прилетали сиреневые птицы, кружились над огородом, шумно, с перебранкой выклевывали ягоды малины и смородины. Царица сердилась. Птицы опускались, становились фрейлинами в нарядных платьях и вели себя прилично. Однако помогать царице в ее огородных делах фрейлины брезгливо отказались, не желая, как они выразились, «рыться в грязи».

По утрам Аннабель Ли с увлечением возилась в огороде. Потом спускалась в свою комнату, садилась за рояль и погружалась в тоскующие, словно улетающие вдаль мелодии. Грустила она, видимо, по своей прежней сказочной жизни, по волшебному Лебединому озеру.

Но это была мимолетная грусть. С какой-то ликующей жадностью она уходила в свою новую жизнь — в земную, с ее мелкими горестями и острыми радостями. Каждый день Аннабель Ли отправлялась на рынок за покупками. Очень уж полюбился ей рынок с его сутолокой, гамом и ссорами. Посмеиваясь, она неумело, но с большим азартом торговалась, потом довольная возвращалась и готовила для нас с капитаном обед.

Иногда капитан приглашал к обеду своего коллегу — доктора философии Зайнера. Он своеобразно объяснял свое пристрастие к этому не очень симпатичному типу:

— Ум холодный, как у жабы, но пронзительный и дерзкий. С ним интересно поспорить.

Он сразу же вызвал у меня смутное беспокойство. Неприязнь возросла, когда он заговорил о портрете Фриды. И заговорил словами капитана.

— Какой прекрасный запредельный образ. Она ближе самого облака к тайне мироздания, мудрее его, — журчал его голос, вкрадчивый, ласковый и столь не вязавшийся с едко насмешливыми глазами. — Познакомь с оригиналом, — попросил он меня.

— Знакомить не буду, — не очень вежливо ответил я. — Сожалею, что показал портрет.

Я унес портрет и спрятал его в чулане. Но тут, как назло, с озера прилетели фрейлины, и в комнату вошла Фрида. Доктор Зайнер так и вцепился в нее. Хитрец сразу смекнул, с чего надо начать: с комплиментов.

— Фрида! Да ты еще прекраснее, чем на портрете. Красота и мудрость Вселенной! Богиня неба! Ведь ты знаешь свою тайну?

— Знаю, — улыбнулась польщенная Фрида и поправилась: — Кажется, знаю. Но сказать не могу. Нет у меня нужных слов и этих… Как это у вас, ученых? Абстрактных…

— Абстрактных понятий и категорий? Чепуха. Разберемся. Ты только согласись побеседовать с нами.

Я не стал отговаривать Фриду. Пусть эти невежды сами убедятся, что ключик к единому вселенскому шифру так просто на дороге не валяется.

В небольшом уютном зале собрались ученые из многих университетов планеты. В основном это были люди нетерпеливые, пожелавшие сразу заполучить у Вселенной ответы на все вопросы. Люди, на мой взгляд, не слишком строгих научных и моральных правил. И цели у большинства из них, как потом выяснилось, были недобрые.

Фрида заговорила, изо всех сил пытаясь сказать о себе и мире, из которого пришла. Заговорила словами какими-то неуловимыми, ускользающе метафоричными. Перед учеными, как и передо мной в тот раз в гроте, открылись огромные картины, окутанные дымкой полуреальности, и образы, уводящие в нескончаемые дали. Образы невыразимо прекрасные и поэтичные, но смутные и расплывчатые, как музыка, как сон.

— Это художество, а не наука! — рассердился кто-то.

— Она и не может высказаться иначе, — возразил я — Она не столько знает мир, сколько чувствует его.

Со мной согласился капитан. Но доктор Зайнер заявил, что Фрида знает все, но не желает сказать.

— Мы материалисты, — ораторствовал он. — И мы уверены, что абсолютная истина познаваема. Наша прекрасная незнакомка напустила туманчику, выражалась нарочито поэтично и образно. Ну и бог с ней. Обойдемся без нее. У нас есть грандиозная возможность — мыслящее, но пока молчаливое космическое облако. Стоит протянуть руку, и мы вырвем у него тайну мира.

— Абсолютная истина недоступна никому, — горячась, возразил капитан. — Недоступна самому Господу Богу, если Он есть. Почему? Да потому, что абсолютная истина, как и Вселенная, бесконечна. Она творит, сама не зная, что у нее получится. А получается у нее каждый раз что-то неповторимое. Вселенная и ее абсолютная истина — каждый миг бесконечно новые. Это бесконечность помноженная на бесконечность. Разумеется, с каждым шагом наука приближается к абсолютной истине. Но дорога к ней слишком далека. Она бесконечна. И загадок от наших усилий не становится меньше. Напротив, они лавинообразно нарастают.

Наиболее трезвомыслящие ученые поддержали капитана.

— Будем считать наше сегодняшнее собрание детски несерьезным, — с добродушной усмешкой сказал один из них.

— Будем считать, — тоже с усмешкой, но высокомерной и злой, сказал Зайнер. — Будем считать Фриду и ее прелестных подруг, родившихся в облаках, созданиями поэтичными и легкомысленными. Но сами мы должны серьезно отнестись к странным облакам. Как никогда, мы близки к тайне всех тайн.

Ночью я спал плохо, часто вставал, подходил к окну и смотрел на тихую гавань, где мирно дремали посеребренные луной парусники.

— Почему не спишь? — подойдя ко мне, спросила Аннабель Ли. — Ой, красиво как! Ты только погляди. Паруса белые как снег. А в небе-то! Луна плывет, как парусная яхта.

— Вот эта идиллия меня и пугает. В ее недрах, чувствую, скапливается нехорошая сила.

— А, ты про сборище ученых, — догадалась она. — Фрида считает их просто чудаками.

— Посмотрела бы ты на этих чудаков, на их нетерпеливые жесты и фанатический блеск в глазах. Как же! В этом сказочном мире стоит лишь руку протянуть, и ты ухватишь сказочную тайну. И будешь повелевать всей Вселенной. Да, да! Их прельщает не столько абсолютная истина, сколько абсолютная власть. Это зло прорастает на нашей уютной и добренькой планете, прорастает сначала в умах и настроениях людей. Невинные, казалось бы, заблуждения Зайнера и его приятелей перерастут в дикие суеверия.

Я, как говорится, словно в воду глядел. Через день или два капитан, добродушно посмеиваясь, рассказал за обедом о забавных, на его взгляд, предрассудках своих коллег.

— Стали поговаривать о некоем загадочном сокровище, которое таинственное облако будто бы прячет у себя наверху или в земле, в виде клада. Сгусток запредельных знаний, дескать, втиснут в каком-нибудь алмазном перстне или в волшебной золотой монете. Смешно?

— Скорее грустно, — сказал я. — Это не причуда, а дурная навязчивая идея. Злые психи некоторые твои коллеги.

— Понимаю, — усмехнулся капитан. — Это твоя интуиция художника тревожно зашевелилась. На сей раз ошибается она. Ну, почешут языками отдельные маньяки, пошумят, а потом все это забудется и утихнет.

Не утихло. Ядовитые зерна упали с научных высот на грешную землю и дали свои буйные побеги. Началась погоня за таинственным сокровищем, сулившем якобы невиданную власть над всем миром. И началось конечно же с тех самых пиратов, которых юнга презрительно называл мелюзгой и паршивыми дьяволятами. Боцмана и капитана это не тревожило, а смешило.

— Ринулось дурачье на безлюдные острова, — благодушно ухмылялся боцман. — И все роют, роют. Забыли о грабежах и разбоях. Хорошо стало. Тихо.

Но вот что удивляло меня и капитана: ведь находили! Поистине сказочные богатства выкапывали пираты: бочонки с алмазами и рубинами, сундуки с золотыми монетами. На радостях кладоискатели пили ром, орали песни, плясали. Оргии заканчивались потасовками и поножовщиной — все хотели завладеть одним-единственным талисманом. Но какой перстень самый главный и колдовской? Этого разбойники знать не могли. Пришлось им войти в соглашение с учеными.

Те появлялись на местах раскопок с многочисленными приборами и просматривали, просвечивали, подвергали воздействию химикатов каждый алмаз и монету. И ничего особенного не находили. К тому же большинство алмазов и монет оказывались фальшивыми. Эпидемия кладоискательства пошла на убыль.

Наступила зима. Неуютно стало в курортном городке. Небо серое, море в штормовых свинцовых волнах. Мы перебрались в свой дворец на острове. Здесь было тихо и солнечно. Изредка выпадал снежок и тут же таял.

Царица, не способная упиваться тихим счастьем, скучала по своим курортным знакомым, по шумному, крикливому рынку. Нежные и зябкие фрейлины все чаще прятались в теплых, как шуба, облаках, но прислуживали нам за столом аккуратно и охотно.

Капитан-профессор после лекций запирался в библиотеке и писал давно задуманный труд «Видимость невидимого». Я работал над новым пейзажем. А у владелицы дворца оставалась одна отрада — чтение и музыка.

Но как хорошо, уютно было по вечерам! При свете свечей мы собирались за столом перед пылающим камином. Фрейлины прислуживали нам, рассказывали о своих удивительных снах и теплых облаках. Мы пили чай, играли в карты, обсуждали новости. В один из таких вечеров, уже в конце зимы, капитан обрадовал царицу:

— Наши астрономы открыли в небе приближающуюся комету.

— Красивая комета? — оживилась Аннабель Ли. — И будет у нас видна?

— Еще как видна будет. Пролетит совсем близко над нашей планетой, посияет в небе несколько дней и медленно удалится.

Однако намного раньше сияющей кометы залетел к нам другой сияющий небесный гость.

Хорошо помню тот первый и по-настоящему весенний день. Мы собирались переселиться на берег моря в наш курортный дом. Фрейлины, веселые и нарядные, ожившие после зимней спячки, уговаривали царицу:

— Останься еще немного. Скоро наш сад расцветет, мы станцуем в нем весенний вальс.

Вдруг одна из фрейлин испуганно воскликнула:

— Смотрите! Черный Джим!

И в самом деле: в ясном небе кружилась над островом и снижалась большая черная птица.

— Что ему надо у нас? — хмурилась Аннабель Ли. — А вы, подружки, не бойтесь. Мы усмирим этого хама.

— Хама? — удивился я.

— Черный Джим хорош и красив в небе, но на земле несносен, — пояснила Аннабель Ли.

Еще не успел Черный Джим коснуться лапами земли, как со спины его спрыгнул… В груди у меня так и похолодело: старпом!

Аннабель Ли не знала гостя, но сразу же почувствовала, что перед ней незаурядная личность, и с одобрительной улыбкой взирала на сверкающие аксельбанты и морской кортик в серебряной оправе. Я же, стиснув кулаки, хмурился, да и капитан в растерянности молчал, еще не зная, как отнестись к такому событию.

А старпом сиял, так и лучился радостью. Покуражиться над нами задумал, негодяй.

— Какое счастье! — вскинув руки, улыбался он. — Да вы просто онемели от счастья. Ждали меня! Еще как ждали. Уверен, что не раз говорили обо мне, вспоминали. Вот и сбылась ваша лучезарная мечта.

— Ничего лучезарного не вижу, — буркнул я.

— Ну-ну, художник. Не гляди на меня букой. Мы еще подружимся с тобой.

— Но как ты нашел нас? — опомнившись, спросил капитан. — И как сумел подружиться с этой своенравной птицей?

— С Черным Джимом? Вот тут вы не станете отрицать, что у меня с ним много общего: энергия, воля, решительность. Правда, Джим?

— Правда, — гулким голосом пророкотал Джим. Мы и не заметили, как черная птица обернулась статным мужчиной в темно-синей морской форме и штормовке с капюшоном, откинутым назад.

— А найти вас было очень просто, — продолжал старпом. — Я ведь понимал, что в капитаны ты попал случайно и рано или поздно встанешь на профессорскую стезю. Вот я и посетил в первую очередь университет, познакомился даже с твоим приятелем доктором Зайнером.

— Ну и как он тебе?

— Заметная личность. Но скользкая, хитрая, увертливая и себе на уме.

— Ты еше снюхаешься с ним, — усмехнулся я.

— Ну-ну, художник, — примирительно улыбнулся старпом. — Не такой уж я гадкий, как рисуешь меня в своем воображении.

— Уверен, однако, что будешь мелко и гадко мстить своему другу, — продолжал я задирать старпома.

— Имеешь в виду Великого Вычислителя? Слышал, что он здесь где-то прячется в болоте. Ну и чудак, — рассмеялся старпом. — Нет, мстить ему за тиранозавра не буду. Простил я ему эту милую мезозойскую шуточку. Я был с лихвой вознагражден. На той же планете я потешил свою душу, в разрушении и зле почти сравнялся со вселенским дьяволом. Я только что оттуда.

Что он там натворил, я не знаю, как не знаю и того, всерьез говорит сейчас старпом или издевается над собой. Но лицо его, на мой взгляд, несло на себе ясный и размашистый росчерк удовлетворенного зла. До того уж удовлетворенного и насытившегося, что я несколько успокоился. Большой опасности, по крайней мере в ближайшее время, старпом представлять не будет.

Аннабель Ли с беспокойством следила за Черным Джимом. Это дитя штормов и грозовых туч маялось, не находило себе места, не знало, куда девать энергию. Черный Джим размашистым шагом прохаживался вдоль берега, потом шумно вошел в воду и обрызгал нарядных и пугливо жавшихся фрейлин.

— Осторожнее, хам! — взвизгнули те.

Черный Джим захохотал. И в хохоте его слышались раскаты грома.

— Попробуй поговорить с ним, — шепнула мне Аннабель Ли.

Я подошел к Черному Джиму и с искренним восхищением оглядел его ладную сильную фигуру, полюбовался его лицом, на котором выделялись черные брови и усы.

— Какой красавец! Какой видный и представительный мужчина!

Явно польщенный, Черный Джим улыбнулся и разгладил свои острые, как пики, усы.

— Но зачем же хамить, — упрекнул я. — Нехорошо.

— Презираю озерных девок, — оправдывался Джим. — Барахтаются в луже. Тьфу!

— Согласен. Куда уж там озеру до океана, а нежным облакам до грозовых туч. А твой полет в штормовом небе! Это же мощь, стремительность и величие.

Нравились Джиму мои речи, очень нравились. Между похвалами преподал я ему несколько уроков хорошего поведения, научил произносить вежливые слова: «пожалуйста», «сэр», «леди» и некоторые другие. Потом поговорили о его бурной и захватывающей жизни среди гроз, и я окончательно расположил к себе эту своеобразную и задиристую личность.

К моему огорчению, старпом тоже, кажется, вошел в доверие к царице и капитану. Они внимательно слушали его и от души смеялись.

— Иди сюда! — крикнул мне капитан. — Представь, старпом стал совсем другим человеком.

— Добреньким? — с усмешкой спросил я.

— Ну, насчет доброты не знаю, — смутился капитан. — Но человеком громадной эрудиции и начитанности. Представь, он был там великим философом.

— Самым великим во Вселенной, — смеялся старпом. — Самым гениальным и божественно непогрешимым. Идемте в библиотеку, и вы увидите, как все померкнет в сиянии моей мудрости.

Я в недоумении пожал плечами: старпом явно ерничал, издевался, но на сей раз над самим собой. Стал другим человеком? Сомневаюсь.

Зашли в библиотеку. Полки книг с надписью «Великие Вычислители» вызвали у догадливого старпома усмешку.

— Вот здесь наверняка и найдешь мой главный философский труд «Материализм и прагматизм».

— Обратил я внимание на это любопытное название, но отложил на потом, — сказал капитан и, порывшись, нашел книгу. — Постой! Здесь же совсем другой автор.

— Дальвери? Это мой псевдоним, а у Крысоеда — Сальвери. С ударением на последнем слоге. Дальвери и Сальвери! Звучит красиво и музыкально. Но посмотрели бы, как бледнели и дрожали люди, услышав эти нежные звуки.

Листая, капитан быстро, но внимательно просматривал книгу. Потом начал морщиться, фыркать и наконец поднял на старпома растерянный взгляд:

— Послушай, это же чепуха.

— Верно! — радостно воскликнул старпом. — Чушь! Бред дикий, невероятный!

Такое искреннее и веселое самоуничижение вызвало у меня и капитана изумление, у Аннабель Ли улыбку.

— Какая приятная скромность, — сказала она.

— Это не скромность, — возразил старпом. — Это гордыня! Да, я горжусь тем, что так ловко состряпал несусветную галиматью. Посмотрели бы вы, как мои соратники, а потом и мной одураченные массы накинулись на этот философский бред. С каким упоением они читали, изучали, писали рефераты. Примитивно плоским материализмом я оболванил науку, искусство. Но еще большую роль в оглуплении народа сыграли мои речи. О, с какими шутовскими жестами и фиглярскими ужимками, с каким фанатизмом я ораторствовал с трибун и с башен танков, посылаемых на усмирение не понявших мою философию. Свои теоретические доводы убедительно подкреплял залпами танковых пушек. Всех непонятливых я истребил, а уцелевшие с восторгом пошли за мной в соблазнительный рай.

— Представляю, какой рай ты им приготовил, — проворчал я, в душе надеясь, что мы скоро избавимся от его присутствия.

Но царице личность гостя показалась весьма занятной, его ироническая речь вызывала у нее веселый смех.

— Отложим переезд, — предложила она. — Сначала пообедаем, а вечером соберемся у камина за чаем.

Капитану тоже хотелось побеседовать с заметно изменившимся, как ему казалось, старпомом. Он пригласил его снова в библиотеку, но царице очень уж не терпелось похвастаться моими успехами в живописи, и она повела гостя в мастерскую. К ее удовольствию, гость ошеломленно замер перед картиной «На абордаж», и я видел, что этого палача чем-то прельстила моя картина, приковала так, что он долго не мог вымолвить ни слова. В его лице — ужас и восхищение.

— Вот это да! Гениально! — прошептал он. — Удивил ты меня, художник.

— Меня, к сожалению, тоже удивил, — сказал капитан.

— Почему — к сожалению? Это поэзия.

— Зла и разрушения, — хмуро добавил капитан.

— А это и есть поэзия дьявола. — Старпом ткнул пальцем вверх, имея в виду звездное небо.

После обеда спор между ними разгорелся с новой силой. Меня он мало занимал. В душе ерзала досада: чем это старпом прельстил Аннабель Ли? Мужчина, конечно, видный — высокий, ладно скроенный, умное волевое лицо. В глазах на сей раз ничего злого, и даже жесткие складки у рта смягчились. Но досада от этого только росла и вырвалась злобой, когда старпом сказал:

— А супругу ты выбрал ничего. Загадочная, прямо-таки космическая красота.

— Попытаешься ухаживать — убью! — пригрозил я, сжимая кулаки.

— Браво! — расхохотался старпом и, посерьезнев, сказал: — Нет, художник, не убьешь. Куда уж тебе. И успокойся. Не в моем она вкусе. Ты считаешь меня дьяволом. Льстишь, конечно. Куда мне до дьявола. И все же я свиреп. — На губах его мелькнула усмешка. — И моей свирепой личности под стать настоящая царица, с этакой надменной осанкой, со злым повелевающим взором. А разве это царица? Так, романтический туман.

— Да, не в твоем она вкусе.

— К тому же ты меня знаешь давно. Разве я бабник?

— Не замечал, — согласился я и успокоился.

А вечером… Вот уж не знаю, что случилось со мной вечером. Я и не заметил, как поддался его веселому нраву, уму и… обаянию. Да, да! Обаянию! Чудовищно противоречив, многолик и непонятен этот человек. Не случайно жаба споткнулась на нем. Вселенную вычислила, а его не смогла.

Надолго остался в памяти тот удивительный, какой-то интимно-дружеский вечер. Стоит лишь представить: в камине, потрескивая, весело горят дрова, фрейлины подают чай, фрукты, вина. Старпом улыбается, а капитан так и тает от блаженства и благодушия.

А царица! С расширенными глазами и чуть приоткрыв рот, как ребенок, которому читают страшную сказку, она завороженно слушала занятного гостя. Тот был просто в ударе. Красочно, с юморком и живыми образными деталями живописал он жуткую драму в мезозое, когда он, будучи тиранозавром, сражался с Крысоедом-тиранозавром. Аннабель Ли вскрикнула, когда старпом сокрушенно закончил:

— И все-таки сожрал он меня. Но потом я был с лихвой вознагражден: стал великим вождем. — И рассмешил нас, когда с хорошо разыгранным огорчением начал жаловаться: — Только вот внешность, материальная оболочка досталась вождю незавидная, прямо-таки комическая. Полненький коротышка, лысенький, с нелепыми суетливыми жестами… Обидно.

Обворожил нас, околдовал старпом. А вечер-то как закончился! Ну просто апофеозом! Когда за окнами потемнело и фрейлины зажгли свечи, в дверях бесшумно появился Черный Джим. Отвесив всем нам изысканно учтивый поклон, что вызвало всех немалое удивление, он обратился к старпому и прогремел так, что стекла в окнах зазвенели:

— Пора в дорогу, сэр!

— Ой, как он меня напугал! — вздрогнула Аннабель Ли.

Черный Джим смутился. Понизив голос до шепота, он поклонился царице и почтительно произнес:

— Прошу прощения, миледи.

— Поразительно! Он у вас стал джентльменом, — улыбнулась Аннабель Ли старпому.

— Сам не пойму, что с ним случилось. — Старпом развел руками с таким изумлением, с таким ошарашенным видом, что все рассмеялись.

Черный Джим растерянно заморгал глазами, потом повернулся ко мне, своему учителю деликатных манер, и с огорчением спросил:

— Что-нибудь не так, милорд?

Стекла в окнах вновь зазвенели, на сей раз от хохота. Царица и капитан смеялись до слез, от души хохотал старпом. Хохотали даже фрейлины. Я подошел к бедняге Джиму и потрепал его по плечу:

— Все так, дружище. Молодец! Так держать! Старпом и Джим улетели. Черный Джим мог ночевать только в океанских тучах.

Утром, когда мы перебрались в свою летнюю виллу, я узнал, что старпому тоже приглянулся курортный городок. И поселился он не так уж далеко от нас, в отеле «Голубая шхуна».

— Ну что ты морщишься? — спрашивала меня Аннабель Ли. — Приятный и умный человек.

— Не верю я ему. Это дьявол, прикинувшийся ангелом.

— Ну, это чепуха, — улыбнулась Аннабель Ли.

Заходил старпом редко и чаще всего тогда, когда появлялся доктор Зайнер. Он садился рядом с капитаном и с непонятной усмешечкой слушал велеречивого доктора.

— Космические облака! — витийствовал тот, расхаживая по кабинету. — Загадочно мыслящий и дивный продукт работы Вселенной. В этой сокровенной мастерской миллиарды лет действовали неведомые механизмы отбора, селекции и сбора информации.

С упорством маньяка доктор намекал все на ту же конечную тайну. Стоит, дескать, лишь руку протянуть, чтобы сорвать этот созревший плод. И старался он на этот раз не для капитана, а для старпома. Вот кто сейчас нужен ему — эрудированный, а главное — волевой, деятельный человек.

— А ведь соблазнительно? А? — с усмешкой допытывался я у старпома, когда Зайнер ушел.

— Чепуха все это. Я согласен здесь с капитаном полностью.

— Но ведь куш-то каков! — продолжал я подначивать старпома. — Это тебе не роботы пришельцев и власть над несколькими планетами. Овладев абсолютной тайной, получишь абсолютную власть над всей Вселенной.

— Да, куш заманчивый, — усмехнулся старпом и, вздохнув, с горечью сказал: — Эх, художник. Никто не понимает меня. На кой черт мне власть? Насытился я ею, когда был глупым и жестоким вождем. Нажрался До тошноты. Не власть мне нужна. Я хочу понять…

— К чему вся эта кутерьма? — Я ткнул пальцем вверх, имея в виду Вселенную.

— Вот именно! — невесело рассмеялся старпом. — Вспомнил мои слова. Я хочу знать, откуда и зачем этот бред. Кому он нужен? Какой в нем смысл?

Приходил к нам доктор Зайнер еще с одной целью: иногда в кабинете бесшумно возникала Фрида и внимательно слушала.

Зайнер разглагольствовал в такие минуты с особенным воодушевлением, с долин и болот абстракций взбираясь на холмы и вершины поэзии. Фрида с улыбкой внимала нелепым поэтическим потугам доктора, но молчала. Однажды в самый разгар спора она с каким-то отрешенным видом обронила несколько слов. Всего лишь два-три смутных образа, непонятных, быть может, ей самой, но перед нами открылись вдруг такие дали, перед которыми наши умозрительные построения показались детской игрой.

Доктор Зайнер уставился на Фриду, и в глазах его так и читалось: «Знает! Все знает, ведьма!»

— Богиня мудрости! — слащавым голосом воскликнул он. — Посети нас еще раз. Снизойди. Мы изготовили такой приборчик, который все расшифрует, разъяснит нам и тебе самой.

Я пытался отговорить Фриду, но она улыбнулась и сказала:

— Пусть. Наверное, будет интересно и смешно. Но вышло все совсем не интересно и не смешно, а чудовищно глупо. На верхнем этаже университетского здания Фриду усадили перед тем самым «приборчиком», похожим на пульт управления космического корабля. В тот же миг сверху упала решетка с толстыми прутьями.

— Что это значит? — растерялся капитан.

— Это значит, что птичка в клетке, — ухмыльнулся доктор Зайнер. — Знаю, что она живет соками и энергией волшебных облаков. Красавица исхудает в заточении, настрадается, пока не вспомнит. А приборчик уловит ее поэтические смыслоизлучающие метафоры и расшифрует.

— Немедленно освободите! — закричал я.

Фрида рассмеялась, послала мне воздушный поцелуй и затуманилась. Клубящейся сиреневой дымкой она выплыла из клетки, просочилась сквозь окно, поднялась ввысь и слилась с облаком, летевшим как раз в сторону нашего озера. Какой-то подручный Зайнера с мушкетом подскочил к окну, разбил стекло и пальнул, сдуру пытаясь расстрелять облако.

Когда мы были уже на берегу, то самое облако тихо плыло над озером. Оттуда, как из гнезда, выпорхнула сиреневая птица, снизилась и волшебной девой ступила на берег.

— Смешно? — улыбаясь, спросила оца.

— Нет, не смешно, — проворчал капитан.

— Дур-рак! — выругался старпом и послал в адрес Зайнера еще несколько крепких морских словечек.

Он подошел к погрустневшей Фриде и начал утешать ее. «Теперь и этот туда же», — с опаской подумал я. Но нет, никаких глупых иллюзий старпом как будто не питал. Вскоре он вообще потерял к Фриде всякий интерес, да и к нам тоже. Правда, он изредка принимал участие в наших уютных чаепитиях. Но был какой-то кислый, невеселый, и лишь капитан расшевелил его, сказав однажды:

— А как интересно встречаться с новыми людьми, что ни человек, то новая загадка Вселенной.

— Загадка Вселенной? — улыбнулся старпом и с грустной усмешкой добавил: — Хорошо сказано, и живете вы, милые поросята, хорошо, сыто, уютно. Но уж больно скучно. Тоска!

Заходил он к нам все реже и реже. Целыми днями старпом пропадал в таверне «Грязная гавань». Странное название таверны нравилось веселой морской братии.

— Ничего, — смеялись моряки. — Бросим якорь и в «Грязной гавани».

«Грязная гавань» отличалась исключительной опрятностью и чистотой. Полы вымыты, на столах свежие скатерти, цветы. С утра до вечера здесь толпились матросы и офицеры заплывавших к нам кораблей. Старпом пил с ними ром, с грустной усмешкой слушал морские байки. Потом увлекся азартными играми и с ловкостью шулера обчищал карманы офицеров. На эти средства он, видимо, и жил. У нас он перестал бывать совсем.

— Чем-то мы обидели его, — расстроилась Аннабель Ли.

Вскоре она повеселела: в просторной вилле поселились юнга и боцман, фрегат которого ремонтировался в доках нашей бухты.

— Вот и прекрасно, — радовалась Аннабель Ли. — Заживем единой и дружной семьей.

Сначала в шутку, а потом и всерьез капитана-профессора мы стали называть отцом. Я считался старшим братом юнги, боцман — его дядей, а царица — сестрой. О старпоме мы заговаривали все реже и реже.

— Все же мне жаль его, — сказала как-то Аннабель Ли, вернувшись с рынка. — Посмотрели бы, какой он неприкаянный.

Со старпомом и впрямь творилось неладное. В «Грязную гавань» он теперь и не заглядывал, а все бродил по пляжу и посматривал на загорающих обывателей с каким-то странным выражением: не то с ужасом, не то с брезгливым недоумением. Немного погодя он стал совсем уединяться. Старпом уходил подальше от пляжа, садился на камень и с невыразимой тоской глядел в морские дали. В этой тоске и угрюмом одиночестве было что-то величественное и… страшное.

Признаюсь, побаивался я его. Но однажды набрался храбрости и присел на камне рядом со старпомом:

— Ну что, рыцарь зла? Заскучал?

— Уйди, художник, — простонал старпом. — И без тебя тошно.

— А ты займись знакомым делом. Слышал, зашевелились в морях разбойники. Возглавь пиратскую братию и режь, коли, вешай. Потешь свою душу.

— И такую мелочишку предлагаешь мне? — с насмешкой спросил старпом. — Мне, превратившему в ад целую планету?

— Да, из планетных штанишек ты уже вырос, — согласился я. — Тебе подавай всю Вселенную.

— Верно! — чуть ли не развеселился старпом. — Ты начинаешь понимать меня, правда, не совсем.

— Совсем не понимаю, — пожал я плечами. — Недавно приоткрылось в тебе что-то искреннее, симпатичное и даже… даже обаятельное. Но разве ты такой?

— Думаешь, я понимаю? Я и сам не знаю, кто я такой. — Старпом задумался и, вздохнув, продолжал: — Давно, еще в начале нашего плавания под звездами, под ветровыми парусами видел я, как ночью людоеды рвали на части живого человека и жрали его…

— И я видел. Ты тогда жутко хохотал.

— Видел? Мне казалось, что на палубе, кроме Хендиса Хо, никого не было. Ну и проныра ты, художник. Высмотрел. Да, хохотал я. Мужланом я был тогда, солдафоном. Вот и хохотал. Но от отчаяния хохотал, от жалости к страдающей мыслящей материи! Вместе со мной хохотал и дьявол. — Старпом ткнул пальцем в небо. — Хохотал, негодяй. Хохотал, людоед. — К чему это ты вспомнил?

— К чему? — В глазах старпома отразился вдруг безграничный ужас. Он зашептал: — Мне страшно, художник. Понимаешь? Страшно! Видишь на пляже отдыхающих?

— Ну?

— Диплодоки, — шепнул мне на ухо старпом, и в глазах его снова промелькнул страх.

— Диплодоки? — удивился я. — Помнится, в мезозое, в одно время с тобой-тиранозавром обитали эти жирные, громадные, но мирные и тихие твари.

— Вот и сейчас валяются на пляже такие же твари. Нежатся, хрюкают от удовольствия. А дьявол… — Снова жест в сторону Вселенной. — А дьявол-то хохочет, торжествует. Как же! Более мерзкого издевательства над мыслящим духом и не придумаешь. У, как я ненавижу это лежбище диплодоков. И в то же время… Жалко мне их, что ли? Не пойму.

Старпом задумался, чувствовалось в нем что-то не выразимо горькое, страдающее. «Он добрый, очень доб рый», — вспомнились еще давние слова капитана.

— А что, художник, поверил ведь сейчас, что я ми ленький и добренький? — словно угадав мои мысли, рас смеялся старпом. — Не верь. Я и сам не верю себе. — И, скривив губы, тяжко застонал: — Тошно мне на этой уютной планетке. Тесно мне! Эх, развернуться бы…

— В зле и разрушении?

— Уйди! — обозлился старпом. — Не терзай душу. Ушел я с недобрыми предчувствиями. Но проше месяц, другой, и все тревоги мои рассеялись как утрен ний туман в бирюзовых далях океана. Ничего страшного не случалось и не могло случиться на этой уютной планете.

Мы продолжали жить тихой, размеренной жизнью В доме нашем — полная чаша: у капитана-профессора хороший оклад, да и я прирабатывал, писал по заказу портреты курортников. Охотно покупались и мои морские пейзажи. Нравились они людям, но Аннабель Ли была недовольна. Она усмотрела в моем творчестве упадок: дескать, никаких метафизических порывов, никакой дерзости, а лишь откровенное желание уйти в красивые уюты. Не знала она, что это была разрядка, что втайне от всех я работал над своим главным полотном — «Пепел». Вид разгромленной, испепеленной планеты приводил меня в ужас. Но — странно! — в какой-то дьявольски притягательный, сладкий ужас.

Вот это непонятное во мне тревожило, в душе опять зашевелились дурные предчувствия. А тут еще с близкими мне людьми начало твориться что-то нехорошее.

Вечерами мы собирались у пылающего камина, пили чай, делились мыслями и дневными впечатлениями. И в души моих собеседников, как я стал замечать, закрадывалось смутное беспокойство, какое-то недовольство, что-то даже старпомовское.

— А не кажется ли вам, что слишком уж по-обывательски тихо мы живем? Даже тошно, — чуть ли не словами старпома высказалась как-то Аннабель Ли и с задумчивой грустью еще раз продекламировала стихи полюбившегося ей поэта:

Я хочу порвать лазурь

Успокоенных мечтаний

Я хочу горящих зданий,

Я хочу кричащих бурь.

— Да, на нашем житейском море полный штиль, — поддержал ее боцман и пророчески, на мой взгляд, изрек: — Так всегда бывает перед бурей.

Юнга, чувствовалось, жаждал этих бурь. Лишь капитан, живший своими высшими интересами и витавший мыслями в волшебных облаках, заявил, что все хорошо, что все идет так, как надо.

— Все к лучшему в этом из наилучших миров, — с усмешкой напомнил я ему слова философа, книгу которого капитан держал в руках.

— А, ты читал Лейбница? — улыбнулся капитан. — Нет, не считаю, что все к лучшему. Что-то неладное со студенческой молодежью. Все чаще дерзит, на лекциях ведет себя безобразно.

— Вот это и есть страшное, — начал я и вдруг заговорил, увы, велеречиво, как доктор Зайнер: — Брожение усиливается не только среди молодежи, но и в умах твоих коллег. А самое опасное — в душах и настроениях масс. Сейчас на планете уже сотни миллионов людей. И у всех, как у нас, растет недовольство, смутное желание встряхнуться, сбросить сонную одурь, «порвать лазурь успокоенных мечтаний». Из тины преисподней, из самых нижних мезозойских пластов психики невольно и неосознанно всплывает что-то недоброе, разрушительное. Волшебные облака улавливают все это как желания и мечты, которые должны же когда-нибудь сбыться. Может быть, уже сейчас облака насыщены, как грозовые тучи непро-лившимся дождем, этой смутной психической энергией. И однажды она прольется сокрушающим ливнем зла, пронесется ураганом жестокости и насилия.

— Ну, разошелся, художник, бряцает и пугает нас своим буйным воображением, — замахал руками капитан. — Рисует картины прямо-таки апокалипсические. Нет, сказочные облака не злые.

— Но и не добрые, они безразличные, — поддержала меня Аннабель Ли и тут же возразила: — Картину ливня жестокости и зла ты нарисовал жутко выразительную. Мне она нравится, как нравятся твои живописные картины — «На абордаж», портрет Фриды. Но жуткое пророчество твоей словесной картины… Нет, здесь я не согласна. Не дойдет до этого.

— Еще как дойдет. — настаивал я. — Ты спроси капитана, — что сотворили Зайнер и его шайка. Создали ракеты, залетающие выше облаков и даже в космос. Того и гляди, посыплется сверху ядерный дождик.

— Это правда? — испугалась Аннабель Ли.

— Ракеты есть. С их помощью изучают облака и пытаются разгадать, из чего они. И представьте: из ничего! Не из протонов и электронов, не из привычного вещества. А в космосе сфотографировали то, что и следовало ожидать: никаких планет, одни только космические облака. Вот они-то и не позволят создать ядерное оружие. Спросите, почему? А почему все попытки усовершенствовать морской флот ни к чему не привели? Да потому, что большинство людей втайне вовсе не желают этого. Вот ты, художник-романтик, хотел бы, чтобы в морях плавали не парусники, а пароходы?

— Нет, не хотел бы.

— А юнга? — Капитан, усмехаясь, подмигнул мне.

— Эти вонючие коптилки? — возмутился юнга. — Ни за что!

— Вот и боцман не желает коптить небо. А о царице нашей и говорить нечего. Ей подавай овеянные легендами корабли, летящие на крыльях парусов. Так, дочка?

— Так, папа. И все же мир наш какой-то скучный. Ничего в нем не случается.

Однако вскоре начало случаться.

БИЛЛИ БОНС

В самом событии этом не было ничего страшного. Напротив, оно внесло в тишь курортного городка хоть какое-то разнообразие, а царицу нашу развеселило и обрадовало: она встретила наконец человека, явившегося в земное бытие из вымысла. Как и она, субъект этот долгие годы носился по Вселенной и жил в ней своей незримой жизнью, похожей на небытие. И вот космические ветры занесли его на нашу планету, где он и получил, по удачному выражению капитана, «вещественное наполнение».

Однажды ночью нас разбудил шторм — явление для Уютного моря редкое. Аннабель Ли подбежала к окну. В свирепости стихии ей чудилось что-то ненастоящее, красиво театральное. В промоины туч иногда выскакивала луна, громадные волны в ее ярком свете отливали серебром, верхушки их сверкали бриллиантовым кружевом пены. Скрывалась луна, море исчезало во мгле и под грохот грома и вспышки молний снова озарялось.

— Парус! — закричал юнга.

Вдали, перед входом в бухту появлялся из тьмы парус небольшого суденышка, исчезал на миг и снова возникал.

— Лихие моряки, — сказал боцман. — Пытаются проскочить между скалами и в бухте переждать бурю. Удастся ли?

Гроза прошла, отсверкали молнии. Море погрузилось в свистящую мглу, и мы не знали, что случилось с парусником. Утром, когда буря утихла, его увидели на пляже, прямо напротив таверны «Грязная гавань». Суденышко килем глубоко врезалось в песок, корма разворочена, а мачта с парусом валялась в стороне.

— Эй, там, на палубе! — слышался приглушенный голос из каюты. — Дверь завалило. Рубите ее, к дьяволу!

Толстый Эдик разбросал обломки и топором вырубил заклинившуюся дверь. Из каюты вышел высокий грузный мужчина с мрачным загорелым лицом и сабельным шрамом на щеке. Шрам был такого же грязно-синего цвета, как и засаленный кафтан. Из-под шляпы торчала просмоленная косичка.

— Это он, — с восхищением зашептала Аннабель Ли. — Просоленный морскими ветрами пират и знаменитый кладоискатель. Откуда знаю? Потом покажу книгу. Он оттуда.

— А где мой матрос? — Человек увидел сломанную мачту на песке, расщепленную голую палубу и махнул рукой. — Смело за борт? На жратву акулам? Ну и дьявол с ним. А это чей кабак? — ткнув пальцем в вывеску, спросил он.

— Ну, мой, — неохотно отозвался Толстый Эдик.

— Бери сундук и веди меня в комнату.

— Комната найдется, но не для таких оборванцев.

— Это я оборванец? — Темное лицо пирата покраснело от гнева, а шрам еще больше налился свинцовой синевой. — Да я богаче заморских принцев. Смотри, сухопутная крыса, ползай на брюхе, собирай.

Моряк вытащил из кармана горсть золотых монет и хотел швырнуть на песок. Толстый Эдик подскочил, перехватил деньги и угодливо затараторил:

— Комната есть. Отдельная и с видом на море. А как звать заморского принца?

— Ни к чему тебе знать мое имя, — нахмурился моряк. — Зови просто Капитаном.

— Это Билли Боне, — вмешалась Аннабель Ли.

— Выдала, стерва, — прохрипел пират и обернулся. Увидев царицу невиданной красоты, смешался и замолк.

— Извини, Билли. Но здесь тебе бояться некого. Можешь сколько угодно петь «Йо-хо-хо и бутылка рома». Будь как дома, дорогой.

Теплота и участие, прозвучавшие в голосе царицы, ее ласковый взгляд сразили бывалого морского скитальца, не знавшего домашнего уюта, детства и материнской ласки. Губы его дрогнули, на глазах показались слезинки.

— Матушка! — рухнув перед Аннабель Ли на колени, завопил пират. — Спасибо, матушка! Век не забуду!

— Что с тобой, Билли? — удивилась Аннабель Ли. — Не к лицу тебе такие нежности. Ай-ай-ай, стыдно.

— Нализался! — хохотнул Толстый Эдик, но, склонившись и нюхнув, пожал плечами. — Да нет, вроде трезвый.

— Это я-то нализался? — обиделся пират и вскочил на ноги. — Подожди, сухопутная крыса. Ты меня еще узнаешь. А ну, веди в комнату.

Толстый Эдик и слуга подхватили сундук и направились в таверну. Сзади, благодарно оглядываясь на «матушку», шел враскачку моряк.

Дома Аннабель Ли показала роман Стивенсона, в котором выведен буйный Билли Боне, и два вечера читала нам его вслух. Когда чтение закончилось, юнга с завистью вздохнул:

— Эх, жили же люди.

Капитан сказал, что материализовался Билли Боне не случайно, ибо образ его получился у автора очень живым, ярким и выразительным.

Однако этот оживший образ принес в земное бытие все свои привычки и вел себя слишком уж выразительно, что вызвало беспокойство у хозяина таверны. Сначала Толстый Эдик был доволен. Еще бы! Деньги так и звенели у него на прилавке.

Посетители толпами валили в трактир, выпивали, дымили и, переговариваясь, с любопытством рассматривали необычного гостя. Однако тот оказался нелюдимым. Он забивался в угол, пил ром и, озираясь по сторонам, сердито сопел носом. Однажды, накачавшись до того, что шрам на щеке побагровел, новый постоялец стукнул кулаком по столу и заорал:

— Эй, вы, на палубе! Тихо! Петь буду.

Как и предсказывала Аннабель Ли, пират заревел свою любимую песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца. Ио-хо-хо и бутылка рома! Пей, и дьявол тебя доведет до конца. Ио-хо-хо и бутылка рома!

Пират потребовал, чтобы ему подпевали. Встретив молчание, он разразился грубой бранью и запустил в посетителей бутылкой. Те поспешили уйти.

Утром следующего дня пират приказал хозяину привести ученых.

— Не придут они к разбойнику.

— Молчать, крыса! — заорал гость и обнажил кортик.

Перепуганный хозяин показал на берег:

— Видишь, на камне сидит человек в морской форме? Зовут его Старпом. Но он ученый человек. А вон в той двухэтажной вилле живет профессор Рум.

— Веди сначала профессора.

Идти к пьянчуге и дебоширу профессор не пожелал. Но зато старпом как будто даже подружился с пиратом, что не вызвало у меня особого удивления.

Правда, дружба у них завязывалась неровно. С балкона мы видели, как пират и старпом прохаживались вдоль каменистого и пустынного берега, то удаляясь от нас, то приближаясь. Билли Боне часто повышал голос и обнажал кортик.

— Обманешь — убью! — заорал он, приставив кортик к горлу старпома.

А тот спокойно, с какой-то даже ухмылкой — не то насмешливой, не то одобрительной — посматривал на разбушевавшегося разбойника. А когда они приблизились к нам, мы услышали его голос:

— А может, монетка твоя фальшивая?

— Врешь, гадина! Настоящая. Приходи ночью и увидишь. Светится и что-то показывает.

На другой день старпом пришел к нам и, пожимая плечами, сказал капитану:

— Не знаю, что и подумать. Монета у этого бродяги действительно светится и показывает. Может, сходим и посмотрим?

— Сходим, папа, — уговаривала Аннабель Ли. — Он же хороший и тихий как овечка.

В присутствии царицы разбойник и в самом деле вел себя как покорный и благодарный сын.

— Матушка! — просиял он и забегал, засуетился. Вытащив из сундука жемчужное ожерелье, с поклоном преподнес царице.

— Спасибо, Билли, — улыбнулась она. — Вот эти люди тебя не обманут. Это порядочные люди.

— Верю тебе, матушка. Верю, — сказал пират, но, повернувшись к мужчинам и схватившись за кортик, прошипел: — Попробуете украсть, убью.

Пират расстегнул ворот грязной рубашки, вытащил кожаный мешочек, а из него — старинную золотую монету. Погасили свечи, и монета бросила на стену расширяющийся пучок света. Мы увидели вроде бы простенький фильм, показывающий звездное небо. Но монета и таящийся в ней фильм были не без колдовства. Еще минута — и мы очутились как бы в огромной, живой, кипящей звездами Вселенной. На отдельных планетах засветились огоньки жизни и разума. И эти далекие, трудно постижимые цивилизации несли нам, как на ладонях, свои достижения. Замелькали какие-то буквы, цифры, формулы — информационные сведения многих рас и культур. Старпом и капитан переглянулись.

— В математике мы с тобой слабоваты, — сказал старпом. — Без биологов, физиков и других специалистов не обойтись.

Волшебный фильм будто понял нас и старался, чтобы приближение к тайнам мира шло иным, более образным путем. С нами творилось что-то странное, захватывающее. Будто разум наш и чувства отделились от нас и полетели сквозь световые годы, как пчелы, собирающие пыльцу для меда. Мы собирали урожай знаний, взращенный существами с иным разумом, с иным восприятием мира.

Разбойник внимательно следил за нами. Решив, что мы в достаточной степени возбуждены и заинтригованы, он спрятал монету.

— Хватит. Ставлю свои условия. Мне нужны три миллиона золотых монет, две виллы и хороший фрегат.

— Мы не вправе решать эти вопросы, — сказал старпом. — Нужны специалисты. Так что, Билли, придется подождать.

Билли согласился подождать, но времени не терял. В сундуке его нашлась новая, отлично выутюженная капитанская форма. И однажды этот оборванец поразил хозяина таверны и посетителей, спустившись в общий зал одетым с величайшей изысканностью. На черной и лихо сдвинутой на затылок треугольной шляпе белели кружева, на длинном кафтане сияли пуговицы, сверкала серебряная оправа кортика.

— Угощаю всех. — Билли Боне высыпал на стойку перед хозяином монеты.

Хозяин просиял. Как и прежде, в кабаке толпились моряки, звонкие серебряные и золотые ручейки текли в его карман беспрерывно.

— Скоро я буду богаче всех, — бахвалился Билли Боне. — У меня будет самый лучший сорокапушечный фрегат. Кто хочет в мою команду?

Желающих — очередь. В портах всегда слонялись Уволенные за пьянки и дебоши моряки. Придирчиво и со знанием дела Билли Боне выбрал сначала семерку самых отъявленных головорезов, прилично приодел их и вооружил.

Для хозяина таверны вновь наступили горькие и разорительные дни. Буйная семерка, разогнав посетителей и отказываясь платить, с утра до вечера пила ром, предавалась воспоминаниям и с восторгом подпевала своему вожаку:

Ио-хо-хо и бутылка рома!

В романе Билли Боне получил от своих собратьев страшную черную метку. Здесь же ему прислали на голубой бумаге вежливое приглашение посетить университет.

— Сами придут, — хохотал возгордившийся пират. — Приползут как миленькие.

Пришлось доктору Зайнеру и пятерым специалистам самим прийти в трактир. Дружки пирата бесцеремонно обыскали их, отобрали документы и оружие и только после этого, наградив грубой бранью, втолкнули в комнату.

Ученые стерпели и это унижение и были как будто вознаграждены, увидев на экране захватывающую панораму звездной бездны с ее секретами и, увы, дразнящими недомолвками. В несущихся из глубин информационных образах и формулах ученые вроде бы начали разбираться. Еще миг — и тайна мира, казалось, вот-вот затрепещет в их победных руках.

— Приостанови фильм, мы кое-что запишем, — попросил доктор Зайнер.

Но Билли Боне вообще прервал сеанс и спрятал волшебную монету:

— Сначала заплатите, и я отдам монетку.

После долгих споров в качестве задатка Билли Бонсу дали пока виллу и показали на стоявший в бухте большой парусник, построенный недавно для научных экспедиций.

— Так уж и быть. Твой!

Билли Боне взобрался на палубу, внимательно осмотрел парусник, оказавшийся первоклассным сорока-пушечным фрегатом, и остался доволен.

— Фрегат действительно хороший, — признал боцман. — Но наш после ремонта будет еще лучше.

Капитан остался неисправим и по-прежнему не чувствовал никакой опасности. Над Зайнером и его соратниками он добродушно подшучивал, называя их учеными пиратами.

— Эти хозяева глупенькой монеты чувствуют себя уже хозяевами Вселенной, — посмеивался он. — Чудаки.

Однако монета разочаровала, даже обидела Зайнера и его братию. Оказалась она не такой уж глупенькой и, будто живая, хитрила, дурачила ученых, водила их за нос. Не раз им казалось, что вот они, основополагающие данные, и уже готовы были сетью своих формул поймать «золотую рыбку», эту вожделенную суть мира. Но «рыбка», вильнув хвостиком, уплывала в такие запредельные глубины, откуда мир виделся словно сквозь стену струящейся воды — еще более обманчиво-неясным, расплывчатым, фантастически нереальным.

— Монета издевается! — разозлился доктор Зайнер. — Она что-то знает, но не хочет сказать, как и красавица Фрида.

— Может, она поддельная? — высказал кто-то предположение. — На планете где-то лежит настоящая.

Билли Боне тем временем два верхних этажа виллы отделал с величайшей роскошью и зажил как сказочный принц. В нижнем этаже он устроил притон для морских бродяг. Здесь Билли Боне отводил душу — пил ром, орал песни, хвастливо повествовал о своих былых приключениях.

В этот притон, встреченные улюлюканьем и свистом, пришли одураченные ученые. Они отдали пирату его монету, заявив, что она фальшивая, и потребовали вернуть фрегат.

— Йо-хо-хо и бутылка рома! — расхохотался Билли Боне. — Дурачье! Ищите ветра в море.

Фрегат и вправду с попутным ветром отплыл к архипелагам Бирюзового океана. Сначала Билли Боне сам пытался управлять кораблем, но все у него валилось из рук. Ошалевший от удачи и беспрерывно хмельной пират забыл свои капитанские навыки. Команда, такая же веселая и хмельная, не очень-то слушалась своего вожака.

Билли Боне был счастлив, когда капитаном фрегата согласился стать старпом, в котором просыпалась былая грозная энергия. С величайшей жестокостью, протрезвившей команду, он навел на корабле порядок и пообещал его хозяину привезти новые сокровища.

— Не видать Билли Бонсу своего кораблика как собственных ушей, — пророчески сказал боцман.

До нашего городка доходили разные толки и слухи о фрегате. Заплывавшие к нам моряки говорили, будто старпом-капитан обновил команду и объявил себя единственным хозяином фрегата.

— Враки! — ревел Билли Боне. — Он мой друг. Но шли дни, месяцы, а корабля с сокровищами все нет и нет. Билли Боне начал сомневаться в порядочности своего друга. Вскоре по морям и океанам понеслась молва о дьявольски удачливом капитане, который называл себя Вольным Рыцарем и которому не страшны были никакие ураганы, ибо ему покровительствовал сам Черный Джим. Билли Боне понял, кто был Вольным Рыцарем.

— Вор! Разбойник! — орал протрезвевший пират. — Поймаю! Повешу!

Билли Боне продал свою роскошную виллу и на вырученные деньги нанял лучших кораблестроителей. Он решил построить быстроходную шхуну и на ней догнать и расправиться с предателем.

Обо всем этом мы узнали уже на своем озере. Сырые промозглые туманы, частые зимние штормы заставили нас покинуть море.

Но вот пришла весна, а летом мы снова были на своей приморской вилле.

— Что-то не слышу «Йо-хо-хо и бутылка рома», — забеспокоилась царица. — Где Билли Боне?

— О нем пусть расскажет юнга. То есть, виноват, мичман, — ухмыльнулся боцман.

Вечером у камина с уютно тлеющими угольками мы услышали рассказ бывшего юнги, ставшего за этот год мичманом, о том, как Билли Боне, построив двадцатипушечную легкую шхуну, помчался в моря и океаны за своим заклятым врагом. За эти годы сорванец юнга прочитал, видимо, немало не только приключенческих книг. Он учился и у классиков владеть художественным словом. Его рассказ искрился неожиданными образами и яркими метафорами.

Мичман, конечно, многое присочинил, и получилась у него целая романтическая повесть о справедливой мести обкраденного пирата, которому автор явно симпатизировал. Изображал он приключения своего героя с такой живописной силой, что, сидя у камина, мы чувствовали дыхание моря, слышали говор его волн и зримо видели шхуну Билли Бонса — легкую как пушинка и неуловимую как ветер.

«В этом мальчике, — с досадой и грустью подумал я — пропадает великий писатель». А с каким восторгом мичман говорил о своем «Аларисе»!

— Скоро вы увидите морское диво! — с гордостью возвестил он.

В середине лета отремонтированный фрегат «Аларис» спустили на воду, и курортники ахнули, увидев голубое чудо. Весь корабль — не только паруса, но и мачты, палуба, борта — был светло-голубого цвета. Для чего, с какой целью покрасили фрегат в тона моря и неба — о том боцман помалкивал. Но догадываться стали, когда вечером, за чаем у камина, прослушали рассказ мичмана о «кабацких похождениях» боцмана. Получилась у него такая смешная юмореска, что мы хохотали до слез, а боцман, усмехнувшись, погрозил автору пальцем — не издевайся.

«Кабацкие похождения» трезвенника боцмана были не только забавными, но и полезными. Боцман не тратил попусту время. Пока ремонтировался фрегат, он захаживал в кабаки и таверны, заказывал ром и угощал моряков. Сам не пил, а, попыхивая трубкой, с удивлением и по-детски раскрыв рот (этот верзила-артист мог изобразить и дитятю), слушал собеседников, проводил, по его выражению, разведку. Он узнал много полезного для себя.

Оказывается, на морских просторах вновь появились пираты. На торговые и пассажирские суда они пока не нападали. Они искали на островах сокровища. Кладоискательство оживилось после того, как по морям и океанам разнеслась весть о фальшивой монете Билли Бонса. Все искали подлинную монету, дорогостоящую хранительницу тайны. Некоторым капитанам попадались светящиеся монеты. Фальшивые они или нет, пираты не знали. Они пока лишь развлекались: ночами на их парусах монеты показывали занятные движущиеся картинки. Наконец удачливым капитанам-кладоискателям пришла мысль посоветоваться с прославленным Вольным Рыцарем. Он ученый, он сможет определить ценность монеты. Старпом вежливо принимал гостей, просматривал их монеты — светятся ли? Потом запирал монеты в свой сейф, а капитанов-кладоискателей выпроваживал с неслыханным позором. Под хохот команды с них снимали штаны и пороли линями, как розгами.

Такого оскорбления пиратская братия стерпеть не смогла. Она решила совместными силами захватить грозный фрегат, а его капитана повесить. Старпом был доволен. Его натура не выносила бездействия, он жаждал разогнать свою тоску, окунуться в грохот пушечной пальбы, в хаос сражений.

— Помните остров Юнги? — спросил боцман.

— Как же, тот самый, туземцам которого полюбился юнга, — сказал капитан. — Большой остров вулканического происхождения.

— Недалеко от него, милях в пятидесяти, остров иного происхождения — кораллового. Здесь-то и выбрал старпом место своего постоянного обитания, сделав остров неприступным. Только по одной глубоководной горловине можно войти в его тихую лагуну. К остальным берегам не подступиться — кругом коралловые рифы. У единственного входа в лагуну старпом поставил пушки. Днем он отсиживается, а ночью…

Боцман подмигнул мичману, и тот яркими красками нарисовал интригующую и жуткую картину.

Ночь. Под тихим звездным сиянием серебрятся волны океана и белеют паруса шхуны. Это один из униженных капитанов рыщет в поисках ненавистного фрегата. В случае удачи он оповестит своих дружков-пиратов, и те налетят на фрегат со всех сторон и Растерзают, как стая хищников. Но замыслам этим сбыться не суждено. На шхуну вдруг наваливается что-то черное и громадное, как скала. Мачты рушатся, трещат борта, и шхуна идет ко дну. «Призрак! Черный призрак!» — вопят тонущие пираты. А с черной громады гремят выстрелы и раздается леденящий душу хохот.

— Это старпом, — сказал я.

— Да, это он так торжествует и пугает, — подтвердил боцман. — Он выкрасил паруса, мачты и весь фрегат в черный цвет. В ночной тьме он незаметно подкрадывается к небольшим пиратским шхунам, крепким килем таранит их, топит, а барахтающихся в воде людей расстреливает из мушкетов. Жертвами становятся иногда и торговые суда. Это старпома мало волнует. Он развлекается. А среди суеверных моряков ходит молва о страшном черном призраке.

— А твой голубой фрегат! — воскликнул капитан. — Он же ночью будет светиться как свеча. И ты собираешься незаметно подобраться к старпомовскому черному призраку?

— Нет, ночью мы будем спокойненько спать в хорошо защищенных портах. А днем наш фрегат можно увидеть лишь с близкого расстояния. Старпом и его шайка с утра заваливаются спать. Вход в лагуну достаточно широк. Утром наш фрегат невидимкой проскользнет мимо дремлющих пушкарей, и мы внезапно возьмем старпома.

— Еще тепленького, досматривающего приятные сны, — смеялся мичман.

Одним погожим летним утром фрегат «Аларис» покидал нашу бухту. Провожали его все курортники, толпившиеся на берегу. Мы с Аннабель Ли и капитаном прощались с командой на борту. Аннабель Ли, прослезившись, обнимала мичмана и боцмана, просила их оставить старпома в живых.

— Мы не кровожадные, — сказал боцман. — Мы лишь отберем у него фрегат.

— И вернете законному владельцу! — обрадовалась Аннабель Ли. — Билли Бонсу!

Мы сошли на берег. Четырехмачтовый гигант поднял голубые паруса и под крики провожающих «Попутного ветра!», набирая скорость, поплыл к синеющим в знойной дымке скалам — воротам в бухту. И вдруг корабль исчез, слившись с сиянием неба и моря.

— Призрак! — аплодировала Аннабель Ли. — Голубой призрак! Он возьмет Вольного Рыцаря!

Однако взять Вольного Рыцаря оказалось делом непростым. Он переменил место стоянки. А где, в каких морях и на каком острове он прячется, об этом знали лишь двое — доктор Зайнер и Черный Джим.

— Сущий дьявол, — жаловался на Джима боцман. — Носится над морями черной молнией и о наших передвижениях доносит старпому.

Боцман и мичман нас не забывали. Оставив фрегат на попечение старшего помощника, прилетали к нам на фрейлинах. Однажды боцман смущенно признался:

— Пришлось заключить союз с мелкой хищной рыбешкой. Ну, с этими, с униженными пиратами. Вреда от них сейчас никакого. Мечта у них одна — изловить негодяя.

— А Билли Боне? — Царица не забывала своего любимца.

— Ну, этот полезнее всех, — усмехнулся боцман. — Недавно он получил от старпома еще одну пощечину. Какую? Давай, малыш, — сказал боцман и подмигнул мичману.

Мы хохотали, слушая мичмана, поведавшего комичный случай.

Однажды из океанских туч вылетел Черный Джим и стал парить над шхуной Билли Бонса.

— Эй, Билли! — подражая голосу старпома, кричала черная птица. — Привет тебе от Вольного Рыцаря.

— Заткнись, негодяй! — заорал Билли Боне, глядя вверх и потрясая мушкетом.

— Ну что, дружок? Прошляпил фрегат? Эх ты, простофиля.

— Воры! Разбойники! — свирепел пират. — Поймаю. Обоих выпорю и повешу.

— Поймаешь? Нас? Не смеши, Билли. Куда уж тебе… Сопляк.

От столь чудовищного оскорбления пират задохнулся, и вместо проклятия из горла его вырвалось что-то невнятное:

— А вы… Вы… А… А…

Черный Джим захохотал. И в хохоте этом Билли Бонсу слышался издевательский хохот старпома.

Рассказ поражал такими образными деталями, искрился таким неподражаемым юмором, что Аннабель Ли расцеловала мичмана:

— Молодец! Какой талант!

Но капитан поразил нас, повернувшись к мичману с неожиданно суровым видом.

— Слушай, ты, вольный рыцарь! Не позволю губить талант. Отец я тебе или нет? — грозно спросил он.

— Да, папа, — оробел мичман.

— Хватит шататься по морям. Пора приниматься за дело. Я запру тебя вот в этой комнате и не выпущу, пока не напишешь рассказ. Ослушаешься — выпорю.

В голосе капитана звенела такая властная сила, что: никто не посмел заступиться за мичмана. Даже боцман. К вечеру на другой день была готова небольшая повесть «Бутылка рома».

Вечером капитан-профессор сам читал ее вслух и, подняв палец, растроганно восклицал:

— Каково! А? — И размяк, разнежился наш капитан. Увидев страдальческое, умоляющее лицо мичмана, махнул рукой и рассмеялся. — Ладно уж, разрешаю еще немного побродяжить по морям.

Рассмеялась и Аннабель Ли: люб ей был отец — и вчерашний грозный капитан, и сегодняшний умилившийся профессор.

Университетское издательство выпустило повесть «Бутылка рома» отдельной книжкой. Экземпляр ее с автографом мичман вручил и Билли Бонсу.

— Это обо мне! — хвастался тот перед своими дружками и с удвоенным рвением взялся за поиски старпома.

Однако Вольный Рыцарь, совершая ночные налеты, был все так же неуловим. О нем мы узнавали со слов капитана.

— Со старпомом где-то по ночам встречается доктор Зайнер и получает от него новые монетки, — с прежним неистребимым и огорчающим меня добродушием говорил капитан. — Неужто старпом поверил в глупые монетки? Вот чудак.

— Пойми, капитан. Монетки и ночные набеги — всего лишь старпомовские шалости. Но дьявольская сила колобродит в нем, тоска терзает. Он ищет повод, чтобы развернуться вовсю.

Я оказался прав. Доктор Зайнер окончательно разочаровался в монетках. Тайна мира, казалось ему, а через нее и абсолютная власть — все-таки во Фриде. И убедил его в этом… старпом! Трезвомыслящий, ироничный старпом! Трудно поверить, но это так. Видимо, вселенская тоска и неуемная дьявольская сила помутили его разум.

— Не поймать ему Фриду, она неуловима, — сказал капитан.

— Ну, тут все в порядке, — усмехнувшись, сказал я капитану. — Идем к старосте. Поговорим.

Староста — мужик понятливый. Он согласился с нами, что соседи — такие же люди, хоть и с другой планеты.

— И пить у нас не будут. Закрою кабак, — пообещал он.

Через день утром прилетела к нам Анютка — оживленная, со смеющимися глазами.

— Ну просто чудо! Мужики трезвые и не дерутся, женщины ходят довольные. И все улыбаются, вспоминают мичмана. Для нас он просто… ну просто солнышко после долгих дождей.

— Ну уж, солнышко, — смутился мичман.

В тот же день к вечеру мы полетели в поле, где крестьяне убирали овощи. Бросив работу, они вглядывались в снижающихся птиц и в их всадников. Узнав нас, радостно закричали:

— Мичман! Мичман!

Но мичман отправился вскоре в дальнее плавание. И скрылось солнышко за хмурыми тучами. Опять загуляли мужики, пьяными толпами, с топорами и вилами, совершали набеги на своих соседей. Мы с капитаном пытались усовестить их, но встречали лишь презрительные ухмылочки.

— Интеллигенция. Ха! Ха! Профессоры!

Тут уж, пожалуй, и мичман не спас бы положения. Не только в деревнях, но и в городах начались раздоры, переходящие в побоища с пушечной пальбой.

И вдруг повсюду наступила тревожная, какая-то суеверная тишина: в ночном небе появилась комета! Для меня она всегда была вестницей беды, но царица встретила небесную гостью аплодисментами:

— Вы только посмотрите! Огненная красавица своим хвостом подметает звездную пыль.

Ночные звезды действительно гасли в сиянии медленно плывущей кометы. Зрелише театрально красивое, но зловещее, нависшее над миром пылающим кошмаром. И страшные суеверные слухи конечно же не замедлили облететь планету.

— Конец света! Грядет Сатана! Ждите дьявола!

И дьявол не заставил себя долго ждать. Свой приход он обставил помпезно, с ловкостью опытного бутафора. Однажды над церковью, где молились крестьяне нескольких деревень, появилась туча. Огромную толпу верующих, не вместившихся в церкви, она поразила тем, что возникла в чистом небе ниоткуда и внезапно. В этой толпе была Анютка. Она-то все нам и рассказала.

Словно живая, туча шевелилась, вспухала снежными холмами и чернела провалами, какими-то пугающими безднами. Из одной такой бездны, как из зева пещеры, вылетела большая черная птица и стала кружиться над онемевшими людьми. Из когтей птицы вырвались ослепительные молнии, загрохотал гром. Однако ни один человек при этом не пострадал.

Черная птица устрашающе захохотала и ступила на землю в образе дьявола — с рогами, копытами и дымящейся шерстью, пахнущей серой. Женщины завизжали, многие из них упали в обморок.

— Да что с вами? — Дьявол в растерянности развел передними лапами. — Вы же хотели видеть меня. Вот я, любуйтесь.

Заметив в толпе попа, дьявол лапой подозвал его к себе. Тот оказался не из трусливых и, осеняя себя крестным знамением, подошел.

— Любезный сэр, — с изысканным поклоном обратился к нему дьявол (и я сразу понял, что это был Черный Джим). — Объясните господам, что я совсем не страшный.

Но поп поднял руку и возопил:

— Изыди, Сатана!

— Ах, вы желаете видеть меня в другом образе? Извольте!

Дьявол птицей взлетел к туче и скрылся в клубящейся пасти пещеры. В тот же миг с ярко освещенного солнца и пенящегося верха тучи слетела белая птица, снизилась и сошла на землю в образе ангела со снежно сверкающими крыльями.

К удивлению ангела, он вызвал в толпе еще больший страх, чем Сатана. Люди кинулись врассыпную и в ужасе кричали:

— Оборотень! Дьявол-оборотень!

— Вернитесь, — нежным голосом уговаривал ангел и вдруг загремел вслед удирающей толпе: — Какого черта вам еще нужно! Не пойму!

Мы рассмеялись, выслушав Анютку. Но девочка все еще дрожала и с недоумением глядела на нас.

— Зря вы испугались, — сказал я Анютке. — Это был не дьявол и не ангел, а Черный Джим. Мужик он неплохой и не злой.

— Но и вряд ли добрый. Он никакой, — возразила Аннабель Ли.

— Опять он! Опять он! — закричала Анютка, показывая на небо.

Над курортным городком летела черная птица и всматривалась в дома. Увидев нас на крыше-огороде, она опустилась и предстала в виде статного мужчины в черной штормовке. Черный Джим поклонился и вежливо произнес:

— Мое почтение, миледи! Мое почтение, господа!

— Ну и шуточки у тебя, Джим, — упрекнул я его. — Зачем пугаешь людей?

— Я же по-хорошему, милорд, — оправдывался Джим. — Объясните, что происходит. Обидно! Изо всех сил старался угодить людям, а они…

— А ты и не пытайся угодить. Люди сами не знают, чего хотят. Да и превращения твои попахивают дешевкой. Будь самим собой, как сейчас. Приятно посмотреть. Только вот зря служишь старпому.

— А мне он нравится, — улыбнулся Джим. — Просто здорово нравится. Вольный, как и я. И так же полон энергии. Ему бы черное оперение и крылья. Вот бы носились с ним наперегонки в грозовых тучах!..

«РАЗМЫШЛЕНИЯ О САТАНЕ»

Однако и без черных крыльев, а всего лишь под черными парусами старпом хищной ночной птицей летал по морям, топил суденышки пиратов-кладоискателей, грабил приморские города.

Днем он по-прежнему где-то скрывался, избегая встреч с «Голубым призраком» — это поэтическое название закрепилось за фрегатом боцмана.

Однажды Зайнер уговорами и лестью добился согласия Фриды попробовать еще раз поделиться своей тайной с учеными.

На этот раз обошлось без клетки. Фриду усадили за тот же «приборчик». Она старалась как могла. Расслабилась, на лице появилась отрешенная мечтательная улыбка, а глаза глядели в никому не ведомые дали. «Приборчик» считывал ее память и давал изображение. Экран засветился и на первых порах показывал то же, что и колдовские монеты — необозримое звездное небо.

— Ничего нового, — зло хмурился доктор Зайнер и вдруг с удовлетворением потер руки.

С Вселенной на экране что-то случилось. Она вздрогнула, медленно расходящиеся звезды и галактики замерли и начали сбегаться к единому центру.

— Большое Сжатие! — радовались Зайнер и его приспешники. — Тайна в Большом Взрыве! Сейчас увидим.

Зрители пожимали друг другу руки, поздравляли. Капитан усмехнулся.

— Ты пока останься с этими болванами, а я встречусь с боцманом и еще кое с кем, — шепнул он мне на ухо и ушел.

— Сейчас Вселенная перевалит через ворота сингулярности! И мы узнаем, что было до нее, увидим тайну ее рождения! — ликовали зрители.

Однако никакой особой тайны не увидели. Произошло то, что я уже видел и о чем догадывались ученые и философы всех времен и цивилизаций. Сингулярность взорвалась — и Вселенная вновь раскинулась звездами расширяющихся галактик.

Я вернулся в нашу приморскую виллу и застал капитана в обществе боцмана, мичмана и еще одного рослого светловолосого моряка.

— Знакомься, — сказал мне капитан. — Это мистер Румер, мой старший помощник. А ты будешь на моем фрегате штурманом.

— У нас же нет никакого фрегата! — удивился я.

— Как это нет? — Суровая усмешка, решительный тон капитана мне нравились. — Недавно спустили на воду четырехмачтовый парусник. Слышал?

— Не только слышал, но и видел. Прекрасный и мощный фрегат. Но он принадлежит университету.

— Мистер Румер уже подобрал команду из крепких, надежных ребят. Ночью мы захватим фрегат.

— Это же разбой!

— Как ты догадался? — И снова суровая и чуть ироническая усмешка. — А ты что предлагаешь? Что-нибудь новенькое?

Я пожал плечами и согласился, что другой возможности разгромить Вольного Рыцаря нет. Одному боцману с его «Голубым призраком» не справиться. Нужен черный призрак. Тут же решили, захватив корабль, покрасить его в черный цвет. Таким образом, ни днем ни ночью Вольный Рыцарь не будет знать покоя.

Через день к нам пришел доктор Зайнер и заявил, что Вольный Рыцарь недоволен. Он желает знать, что было до взрыва? Откуда пришла Вселенная? А главное — зачем? С какой целью?

— Ладно! Ладно! Фрида даст еще несколько сеансов, — отмахнулся капитан, а когда Зайнер ушел, с недоумением пожал плечами. — Откуда и с какой целью изволила явиться Вселенная? Да что это с ним? Неужели старпом с ума спятил?

— С ума он не спятил, а лишь слегка рехнулся, — усмехнулся я. — Это дьявольская энергия колобродит и рвет его на части, а тоска и отчаяние толкают на любые злодейства.

Словно в подтверждение моих слов, в тот же день над нами пролетел Черный Джим и сбросил записку:

«Эй, вы, милые поросята! Обыватели и диплодоки! Пошевеливайтесь, а то совсем изнежитесь и все потеряете.

Вольный Рыцарь».

— Это уже наглый вызов, — возмутился капитан. — А пошевеливаться действительно надо, иначе этот рыцарь еще что-нибудь натворит.

Билли Боне вызвался на своей шхуне незаметно доставить нас и нашу команду в гавань, где стоял новый фрегат. Старый моряк сохранил нам верность. Остальные, забыв унижения, переметнулись на сторону Вольного Рыцаря. Тот обещал им свою защиту и давал полную свободу грабить.

Была тихая звездная ночь. Серебряная луна и багровая комета расточали свой свет на другой стороне планеты. Мы бесшумно подкрались к фрегату. К счастью, все обошлось без жертв. Беспечно спавших охранников связали, заткнули им рты и на шлюпках переправили на берег. Паруса мы красили в черный цвет уже в пути.

— Итак, мы законченные черные пираты, — усмехнулся я.

Утром мы были далеко в океане. Иногда из-за горизонта выплывали белые паруса пассажирских и торговых кораблей. Их капитаны, завидев черные паруса, явно страшась Вольного Рыцаря, сворачивали в сторону. И белые паруса вновь исчезали в безмолвной сини неба и моря. Но одна небольшая шхуна бесстрашно приближалась к нам.

— Наверняка там пираты, те самые бывшие кладоискатели. Спешат за инструкциями к своему рыцарю, — усмехнулся капитан.

Наши парни на шлюпках подплыли к шхуне, взобрались на палубу и захватили ничего не подозревающих и уже изрядно подвыпивших пиратов. Без стрельбы, правда, не обошлось, но жертв не было и на этот раз. Пленников мы высадили на остров, оставив им провизию и лопаты.

— Копайте остров. Ищите свой клад, дурачье, — смеялись наши матросы.

— Хорошие ребята, — улыбнулся капитан. — В бой так и рвутся. Но мы сначала прочешем океан и выловим хищную мелюзгу. Лишим старпома его союзников. Он ничего и подозревать не будет.

Вот тут мы крепко ошиблись. Около полудня барометр начал стремительно падать, предвещая ураган. Небо заволоклось мглой и начало краснеть. Над нами словно опрокинулся огромный раскаленный котел. Духота напряглась невыносимая. Мы обливались потом, поспешно убирая паруса. Вздыбился ветер, такелажные снасти отбивали барабанную дробь.

Из гремящих туч неожиданно вылетел Черный Джим и, ступив на палубу, с деланным изумлением огляделся.

— Извините, не туда попал. Обознался, — с насмешливой вежливостью поклонился он и, захохотав, улетел.

— Ну, теперь старпом будет знать о нас все, — расстроился капитан.

Много часов фрегат взлетал на пенистые гребни высоких, как горы, волн, падал в пропасти, снова взлетал. Ураган нес его в неизвестном направлении. Но вот буря сникла, оборвалась как-то сразу и неожиданно. Ветер упал, и в снастях наступила тишина.

Но где мы? В какой части океана? Мы даже не знали, ночь сейчас или день: над нами все еще висели густые тучи. Часа через два обнажился клочок звездного неба. Мистер Румер взглянул на знакомые ему созвездия и воскликнул:

— Ого! Далековато нас занесло!

Тучи начали понемногу таять, расползаться в стороны. И вдруг палуба озарилась багровым светом. Я взглянул вверх, и мороз побежал по спине: комета! Охваченный постыдным суеверным страхом, я неотрывно глядел на вестницу бед и несчастий. Она висела так низко, что мне чудился шелест ее хвоста. Зрелище невыносимо страшное, и я перевел взгляд на море. Но и здесь не легче: на пологих волнах колыхались блики — кровавые отсветы кровавой кометы. Я посмотрел по сторонам. Не так далеко заметил что-то темное и высокое.

— Утес! — закричали матросы. — Сворачивайте! Утес!

Но то был не утес. То был Вольный Рыцарь! Коме-га чуть подсветила черные паруса его фрегата. Капитан — молодец! — сразу сообразил, кто это.

— Сети! — скомандовал он. — Натянуть абордажные сети!

Абордажные сети ставились вдоль бортов затем, чтобы нападающие не смогли перескочить на палубу. В рукопашной абордажной схватке с отчаянными головорезами наши ребята могли дрогнуть. Увы, по своей беспечности мы не приготовили заранее сети и даже не знали, где, в каком трюме они лежат.

И здесь капитан не растерялся, приняв единственно верное решение: сбить у противника мачты, лишить его парусов и, пользуясь свежеющим ветром, уйти как можно дальше. А потом искать фрегат боцмана. Одним нам с поднаторевшими в битвах пиратами не справиться.

— К бою! — скомандовал он. — Стрелять только по мачтам!

Мистер Румер и матросы поняли капитана и первыми открыли прицельный огонь. Растерявшиеся от неожиданности пираты лишь через две или три минуты опомнились и начали беспорядочную пушечную пальбу. Ядра их то перелетали, не задев и верхушек наших мачт, то шлепались перед бортом. Наши пушкари оказались куда более меткими. Мачты и только мачты были их целью. Вот бизань-мачта пиратского корабля, подбитая в самом основании, громадным своим весом навалилась на грот, сорвала с него снасти и паруса. Еще один меткий залп — и бушприт, многие реи разлетелись в щепки. Вскоре покосилась и фок-мачта.

Оба корабля окутались клубами дыма, стрелять в пороховой мгле уже не имело смысла. Наступила тишина. Когда дым рассеялся, мы с ужасом обнаружили, что корабли как-то незаметно сблизились. Пираты мгновенно — навыков у них не отнимешь! — накинули абордажные крючья на борт нашего фрегата и притянули его к себе.

— На абордаж! — заорали старпомовские головорезы.

Облитые кровавым светом кометы, они кривлялись, строили жуткие гримасы и перепрыгивали на нашу палубу. Ошеломленные и устрашенные внезапным натиском, наши матросы беспорядочно отстреливались, отбивались пиками и пятились к другому борту. Еще немного — и они будут сброшены в море.

Но тут со мной случилось что-то необъяснимое и страшное. С невиданным и удивившим меня самого озлоблением, удесятерившим мои силы, я сделал невероятный прыжок и очутился на палубе противника. Пираты разинули рты, чем и воспользовались наши ребята. За мной побежали пятеро наших матросов. Всего пятеро. Но какие храбрецы! Внезапная атака внесла замешательство в ряды разбойников. Палуба нашего фрегата очистилась: пираты кинулись защищать своего вожака. И это было пора — мои храбрецы пробились к капитанскому мостику, где старпом, размахивая саблей, давал указания своим подчиненным.

— Штурман! Ребята! Назад! — закричал капитан. — Мы отплываем! Назад!

Но было уже поздно. Нас окружили десятки старпомовских головорезов, как никто умеющих драться врукопашную. Мои храбрецы один за другим падали, сраженные пиками и сабельными ударами. Я остался один. Наш фрегат тем временем отплыл и растворился во мгле. Нет, никого из наших я не осуждаю. Они решили, что все мы погибли.

Дальнейшее вспоминается мне как безумный кошмарный сон. Плясали звезды, в беззвучном хохоте кривилась багровая комета, а я носился по палубе, взлетал на корму и сверхъестественно, с какой-то свирепой быстротой уклонялся от пуль и летящих пик. И рубил, кромсал, рассекал людей буквально пополам. Пираты метались и с ужасом вопили:

— Дьявол! Дьявол!

— Браво! — раздался чей-то крик и хохот.

Я остановился и выронил саблю. Что это со мной? Где я? Кровавый туман в глазах рассеялся, я увидел старпома.

— Браво, художник! Браво! — с веселым изумлением восклицал он. — Ну, кто из нас теперь дьявол? А?

Я не сопротивлялся, когда мне связывали руки. Я до того обессилел, что не мог и пальцем пошевельнуть. И вдруг отшатнулся, заметив среди пиратов знакомую страшную физиономию.

— Крысоед!

— Ну конечно он, — рассмеялся старпом. — Вы же с капитаном вспоминали его. Вот он и откликнулся. Выполнил историческую миссию и явился. Вам от него не уйти.

Осклабившись и щелкая клещами, палач приближался ко мне.

— Примемся за дело? — спросил он. — Прямо сейчас?

— Ни в коем случае, — остановил его старпом. — Он мне нужен живой и невредимый.

Меня втолкнули в тесную каюту. Отлежавшись на полу с полчаса, я кое-как встал и увидел иллюминатор, зарешеченный толстыми прутьями. «Карцер для провинившихся», — понял я и, выглянув наружу, заметил в небе пылающую комету, а на палубе матросов с топорами и пилами. Они пытались выправить покосившуюся грот-мачту и поставить новые паруса. Я повалился на нары и под стук топоров и визг пил заснул. Проспал, видимо, больше суток. Очнувшись, прильнул к иллюминатору.

В сереющем предутреннем небе таяли звезды, но кометы не было. Разбойничий фрегат, очевидно, перебрался подальше от места сражения и укрылся в одном из своих убежищ — в лагуне какого-то атолла. Я догадался об этом, увидев темнеющие кругом пальмы.

Корабль просыпался. Вновь застучали топоры, завизжали пилы. Когда совсем рассвело, дверь приоткрылась, в карцер робко заглянул матрос и в ужасе отпрянул. Загремев засовами, он снова запер дверь и простоял перед ней с минуту, собираясь с духом. Потом снова осторожно открыл дверь и увидел, что я тихо и мирно сижу на нарах. Пират вошел и, поглядывая на меня, положил на табурет хлеб, поставил чашку с похлебкой.

— Как же я буду есть, когда руки за спиной связаны? — проворчал я.

Матрос начал кормить меня буквально с ложечки, как младенца. Руки его при этом дрожали от страха.

— Да не трясись ты, — усмехнулся я. — Суп расплескаешь.

После завтрака тот же матрос то и дело заглядывал в карцер. Убедившись, что дьявол стал совсем тихим и смирным, развязал мне руки. В обед он принес рагу из баранины, кашу, жареную рыбу, кофе и даже вино. Кормили меня как на убой, а после ужина, когда уже загорелись звезды, двое вооруженных пиратов вывели на прогулку. На палубе никого, один лишь часовой прохаживался с мушкетом. Из кают-компании и кубрика неслись пьяные крики и песни. Но разбойники потрудились на славу. Прочно в гнезде стояла новая бизань-мачта, с берега подняты три пушки взамен разбитых. Пираты готовились к новым боям. И готовились старательно. Не то что мы.

На берегу под веерными пальмами стоял двухэтажный дом. Окна его светились. Там, видимо, и жил сейчас главарь бандитов, наш бывший старпом.

Через полчаса меня снова заперли в карцере. Так продолжалось несколько дней. Однажды после обеда в карцер заглянул старпом и сделал крайне удивленное лицо.

— Как? Ты еще здесь? Не смылся? Не просочился сквозь стены?

— Не ломай комедию, — проворчал я. — Что думаешь делать со мной?

— Не знаю. — Старпом развел руками. — Отдать в лапы Крысоеда? Только хуже будет, от страха совсем память свою потеряешь. У тебя и сейчас, наверное, кровавый туманчик в голове после того, как воочию пробудился в тебе на миг Сатана.

— При чем тут Сатана? При чем тут дьявол? — с досадой сказал я. — Просто сам не знаю, что случилось со мной. Будто другой человек то был, а не я. Вспомню — и дурно становится, тошнота к горлу подступает.

— Охотно верю. Ну намолотил ты, полкоманды вырубил. Но я не в обиде. Этого хлама везде хватает. Сейчас у меня комплект полный. — Помолчав, старпом добавил: — А насчет дьявола не шучу. Есть в тебе что-то изначальное, крепко-накрепко забытое. Да и в моей памяти какие-то интригующие провальчики. Нам с тобой многое надо вспомнить и поговорить по душам. Поживешь пока в моей каюте. Отдохнешь, почитаешь, подумаешь.

Я смотрел на старпома, не зная что и сказать, — до того доброжелателен и доверителен был сейчас этот непостижимый негодяй.

Меня перевели в его каюту. Руки развязали, но дверь снаружи тщательно заперли. Каюта четко отражала индивидуальность владельца: воинственность и… интел лигентность. Сразу же бросаются в глаза письменный стол и большая книжная полка. Есть что почитать. На стене целая коллекция оружия: пика, две сабли, всевозможные кинжалы и кортики, абордажный топор. И ничего лишнего, никаких украшений и безделушек. Спартанскую простоту нарушали лишь висевший на стене мундир, сверкающий затейливыми аксельбантами и орденами, да брюки с золотыми кантами. Что поделаешь, старпом иной раз не прочь произвести впечатление, любит пощеголять и пофанфаронить.

Я сел за стол и окончательно убедился: старпом далеко не тот, каким был в нашем далеком прошлом. Не грубый солдафон и примитив, а человек начитанный и мыслящий. Я полистал книги, лежавшие на столе, и увидел на полях многочисленные пометки: «Чушь», «Над этим стоит подумать» — и не то одобрительные, не то иронические восклицания: «Браво!»

На столе, закапанном чернилами, стопка бумаги, тетради и ручка, которой, видать, часто пользовались. Может быть, старпом ведет дневник? Ворошит в своей памяти «интригующие провальчики»? Любопытно бы взглянуть.

Я подергал ящик стола, но он был заперт. Пошарил на столе, потом на книжных полках и нашел ключ. Открыл ящик и обнаружил тетради. Название на обложках и впрямь интригующее: «Размышления о Сатане».

Я лихорадочно раскрыл тетрадь под номером один, но тут же поспешно задвинул ящик: послышались шаги и загремели засовы двери. Принесли ужин. Потом прогулка под разгорающимися звездами и, увы, выплывающей из-за горизонта багровой кометой. Портила она мне настроение. А тут еще дикие крики из кают-компании и кубрика, хохот и свирепые песни. Матросня гуляла.

После прогулки, когда шум на корабле стал затихать, я при трех свечах развернул первую тетрадь. Здесь коротко о событиях давно минувших дней, о плавании нашего злосчастного фрегата «Аларис» по космическим морям, о мятеже. Словом, сжатый пересказ дневника, писанного еще под звездами парусника. Хорошо помню тот дневник, исчезнувший вместе с нашими бренными останками в жутких водоворотах Черной дыры. Писал его человек не очень образованный, солдафон, любящий покрасоваться золотыми кантами на штанах и аксельбантами на кителе. И в дневнике том чувствовалось такое же стремление пощеголять метафоричностью и образностью языка, своего рода литературными аксельбантами.

Вторая тетрадь «Размышлений о Сатане» относится к дням сегодняшним. И писал ее уже не простоватый старпом мятежного «Алариса», а человек весьма начитанный, отягощенный знаниями и жутковатым опытом. Но с теми же тщеславными потугами на художественную выразительность.

«Получил неожиданный дар вещественной жизни на дурацкой планете Счастливой, укрывшейся под дурацкими блаженными облаками. И удивился: сразу же нашел художника и капитана. Видать, сам черт повязал нас одной веревочкой. Куда они, туда и я. К чему бы это?

Увидел художника здесь, и вновь с необоримой силой охватило чувство, что знал его в своих прошлых скитаниях — в жизнях исчезающе далеких, как эхо эха. В жизнях смутных, как сон, увиденный во сне…

Каковы сравненьица! А? По-моему, ничего… Но к делу. Да, знавал я его. Так и чудится: живу я не в шальной галактике с ее пустотами и космическими морями, вызывающими у пришельцев изумление, а в галактике самой обыкновенной, структурно упорядоченной. Цвели у нас тогда умные, высокоразвитые цивилизации. И вдруг из глубин Вселенной явился кто-то страшный и с наслаждением бросил цветущий мир в хаос. Трещали планеты, взрывались солнца… Красивое и грозное зрелище! В грохоте гибнущего мира, словно из мира иного, в ореоле иных звезд явился дьявол.

Звездный дьявол? А не слишком ли я занесся? Часто захожу на приморскую виллу, где царит красавица Аннабель Ли, присматриваюсь к художнику и… Какой же это звездный дьявол? Даже не скажешь — обыкновенный человек. Так, жалкая заурядность».

Ну и негодяй! Никак не может без оскорблений и ругательств. Хотел отложить тетрадь в сторону, но собрался с духом и читаю дальше.

«Потерял я к художнику всякий интерес, но с удовольствием беседую с капитаном. Если художник стал еще ординарнее, чем прежде, то капитан изменился к лучшему. Поубавилось в нем командирской спеси и капитанских амбиций, явственнее проглянул его истинный профессорский лик. Ну и прекрасно! Постарел он, похудел. Но зато какая утонченность в лице, какая одухотворенность и доброта! Это посланник Божий, если не сын Его. Но в религиозную чепуху я не верю. Он обыкновенный, как и я, человек. Как и я, духом мятежный и вечно ищущий истину. Но идем мы к ней разными путями. Если Вселенная для него — видимая космическая душа, то для меня она — невидимый космический дьявол.

Неужели этого святого человека я когда-то пытал? Увы, было это. Было. В свое оправдание могу сказать, что вдохновлялся я не жестокостью, а ненавистью к материи, отягощающей дух. В криках материи пытался услышать вопли мыслящего духа и негодующий голос «космической души». И не услышал. Нет ее. Помню, с каким нетерпением я взялся за художника. Вот тут-то, думал, услышу вопли дьявола…»

Стыдно мне стало, до того стыдно, что я поморщился. Вопли, конечно, старпом услышал. Но вопли труса. Да и сам старпом с брезгливым недоумением признал, что вопил и дергался перед ним не дьявол, а, по его выражению, «какая-то размазня».

Прав, подлец! И так нехорошо, гадко стало на душе, что хотел отложить дневник. Но любопытство взяло свое. Я лишь пропустил несколько строк, обидных для меня, и читаю дальше. Тем более, что дальше старпом не копается в своем прошлом, а размышляет о мире. И размышляет, на мой взгляд, своеобразно.

«Хаос — предтеча созидания. Но какая сила вдохновляет хаос на творчество, на построение, упорядочение мира и гармонии? Законы физики, утверждают ученые. Чепуха! Законы физики возникают вместе с физическим миром, а не предшествуют ему. Но что предшествует? Космическая душа, о которой любит толковать капитан? Или нечто неведомое, угадываемое художником в его творческих исканиях, в его знаменитой метафизической печали, которая временами прорывается в метафизический ужас? Ужас ближе к правде.

Вот тут-то и открывается передо мной бездна какой-то чертовщины. Мистика! Весь мир пронизан мистикой. И что поразительно, никто этого не замечает. Философы испокон веку спорили и до сих пор спорят: идея или материя в фундаменте мира? И невдомек этим олухам, что в основании мира лежит ирония, чья-то ехидная и злая насмешка. Ирония и… мистика! Основной философский вопрос не в том, идеален мир или материален, а в том, почему он вообще есть. Вот тут-то и стукнула мне в голову догадка: его нет! Догадка до того оглушительная, что я с ужасом взираю на Вселенную. Откуда она? Зачем? А не кошмарный ли это сон?»

На этом размышления обрываются. А жаль. Ведь и у меня возникали подобные мысли. Читаю следующую тетрадь и вижу, что старпому было не до размышлений. Они послужили причиной его очередного душевного кризиса, какого-то непонятного упадка сил, из которого он выходил с громом, с остервенением, с разбойными вторжениями в жизнь людей. Вот как описывает он этот кризис и недавние события, свидетелем и участником которых был и я.

«Сегодня еще раз прошелся по пляжу курортного городка. Люди пили коктейли, флиртовали. Какой-то бессмысленный смех и бессмысленные разговоры… Потом ложились на песок и загорали. Чуть не наступил на жирного, рыхлого господина, расплескавшегося подобно медузе, выброшенной на берег волной. Рядом особа, подставившая солнцу свой огромный, как корма шхуны, зад. Тьфу! Дорвались до сладкой жизни, нежат свою подлую материю.

Знал я эту унижающую власть материи, когда был тиранозавром. Но я бунтовал, грозил лапой ночному небу — ухмыляющемуся звездному дьяволу. А сейчас что вижу? Динозавров, громадных и глупых травоядных. Диплодоками, кажется, назвали их ученые. Лежбище диплодоков, самодовольное стадо свиней, хрюкающих от блаженства. Да есть ли в этой шевелящейся массе студня хоть капля смысла?

Я ушел подальше от пляжа, сел на камень и обхватил голову руками. Душа моя полнилась тоской и ужасом. И великой ненавистью к Вселенной, создавшей свое высшее достижение — разум. Для чего создавшей? Для своей дьявольской потехи — или есть все же в этом тайный высший смысл? Временами я готов взорвать, разнести вдребезги Вселенную, только бы докопаться до ее тайн, до ее смыслов и целей. Если они вообще есть. Вот тут, быть может, и разгадка моей пресловутой жестокости. Никак не могут понять, что эта жестокость, так сказать, философская. Да, да! В своих поисках я временами впадаю в исступление и лютость. Но я лют не от природы своей, а от отчаяния. В пытках, в воплях терзаемой живой и мыслящей материи хотел вырвать ответ, услышать голос Вселенной, ее смыслоизлучающий крик».

«Философская жестокость, — усмехнулся я. — Ишь ты, к каким уловкам прибегает старпом, чтобы оправдать свою лютость. Хитер!» Читаю дальше и вижу, что старпом сам признается в глупости и безнадежности своих «философских» методов в попытках нащупать истину.

«Ну и чего я добился? — пишет далее этот «философ». — Ничего… Сижу вот сейчас на камне, раздавленный хандрой. Словно валяюсь у подножия горы, на вершине которой покоится цель моих исканий. Сизифов труд… Да, я камень Сизифа, но без Сизифа. Наделенный собственной волей и разумом, камень этот, то есть я, с тяжким трудом взбирается на вершину горы. Кажется, еще один шаг, еще миг — и я у цели. И вдруг камень срывается, с грохотом катится вниз. И мой обессиленный, избитый и покалеченный при падении разум лежит на дне пропасти. С проклятиями и стонами разум встает и еле ковыляет на своих костылях».

А ведь и впрямь недурно пишет старпом. Он мог бы стать хорошим эссеистом и даже художником слова. Невольно проникаюсь симпатией к этому страдальцу, жертве своей неуемной страсти.

Но читаю дальше. Там, кажется, что-то про нас, устроившихся в приморской вилле. Но пишет-то он как! С этакими снисходительными, иронически-барственными нотками.

«Побывал я как-то на вилле, в этой обители возвышенного отдохновения и пиршества разума. Попил чайку у пылающего камелька, поговорил всласть с интеллигентными людьми. Мило, уютно и приятно. Очень приятно! Но так жить изо дня в день, всю жизнь? О ужас! Да и чем они отличаются от дураков на пляже? Такое же торжество ублажаемой, самодовольно хрюкающей материи, полное забвение конечных смыслов и целей. Даже капитана засосало болото мещанской жизни. А художник вообще законченный пошляк.

Кстати, художник нарушил сегодня мое одиночество, присел рядом со мной на камень и начал зудеть, поддразнивать меня, подначивать. И этого пошляка, это тусклое и тоскливое ничтожество я считал космической личностью? Самим звездным дьяволом? О Господи, избавь меня от помрачения разума».

От обиды у меня запрыгали строчки перед глазами. Пытаюсь читать дальше и вижу: «ординарность», снова «пошляк». Нет, это уж слишком! Я выскочил из-за стола, не желая читать старпомовские ругательства. Этого негодяя я, видите ли, разочаровал, чуть ли не оскорбил тем, что оказался обыкновенным человеком, а не дьяволом.

Возмущенный, я ходил из угла в угол. Немного успокоился и прислушался. Тишина. Даже шагов часового на палубе не слышно. Видимо, заснул. Я взглянул на часы: впереди еще целая ночь. Я подошел к столу и конечно же не удержался от искушения. Стоя, развернул следующую тетрадь и — Боже мой! — что вижу:

«А художник мне представляется бесконечно глубокой, интересной и непонятной личностью».

«Вот это другое дело», — усмехнулся я, сел за стол и начал читать внимательно.

«Обыватель? В том-то и вся суть! Сидя сейчас за столом, я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, представить себе в воображении, каким кажется художник в земной, вещественной жизни. Особенно здесь, под блаженными облаками. И вижу: в кресле вальяжно развалился обыватель и самодовольно изрекает пошлости. Вот тут-то и выпрыгнула догадка: видимость! Это же маска дьявола! Он — вот что важно — и сам не подозревает, что носит маску. Да, первое, что бросается в глаза, — его обыкновенность, обычность. Но уж настолько нарочитая, как-то по-особому подчеркнутая, что видится в этой обычности, обыкновенности и реальности нечто необычное и… нереальное! Нереальное и страшное! Какой-то завораживающий холодок пробегает по моей спине, и сладкий испуг стучится в сердце: это он!»

Ведь как пишет подлец старпом, каким слогом! И все для того, чтобы уверить себя в моем особом происхождении. Заинтригованный не на шутку, читаю дальше.

«Не дает покоя еще одно соображение: царица Аннабель Ли всерьез увлеклась художником. Но могла ли эта романтически настроенная и неглупая особа полюбить пошляка? Да ни в коем случае! Подобно мне, она чувствует в нем какую-то страшную тайну, что-то демоническое. А перед женской интуицией я преклоняюсь.

Охотно верю, что эта заурядность ничего не помнит о своем прошлом. Ведь пролетели миллиарды веков, и прожил он множество обыкновенных человеческих жизней. И каждое новое тело, каждое новое человеческое «Я» деформировало, подавляло его изначальное и ужасное «Я». Ведь я тоже не сохранил тождество со своим истинным «Я». Смутно помню, что до глобальной гибели нашей галактики я был гогочущим и довольным своим пищеварением хлыщом, жуиром, прожигателем жизни. Боже, какой я был пошляк! Но катастрофа, блеск взрывающихся звезд, грохот рушащихся миров и ужасный лик Сатаны… И все! Погиб пошляк, его потрясенное вечное «Я» возродилось в других человеческих телах, в новых метаморфозах ковалась новая личность с неукротимым желанием понять: откуда этот вселенский ужас и зачем? Так появился под световыми парусами «Алариса» прославившийся своей жестокостью старпом.

Но вот эволюцию художника, этой ныне бесцветной личности проследить труднее. Временами чудится, что я, будучи еще тем давним хлыщом и жуиром, в момент гибели галактики и гибели своей собственной видел, как великий демон, это исчадие хаоса, сокрушив наш звездный мир, черной крылатой тенью скользит в пылевых тучах, в обломках разгромленного мира…

Ну и разгулялась моя фантазия! Ее надо бы попридержать. В одном уверен: художник — существо метафизическое. Как угодно зовите это существо — демон, дьявол, Сатана. Но он явно не наш. Появившись в нашем мире и разгромив его, — быть может, случайно, в забытьи, мимоходом, — этот дьявол принял на себя человеческое тело, прожил множество человеческих и, быть может, иных жизней и прошел такую запутанную цепь метаморфоз, что начисто забыл свое изначальное, первородное «Я». И вот сейчас в художнике, в этой подчеркнутой заурядности, таится могучая метафизическая личность. Дремлет и дает о себе знать в картинах с тревожащей душу метафизической печалью. Нет, еще раз возражу капитану: не печаль это, а тоска по утраченной и забытой родине. В его творениях — в песнях свирели или в картинах — я слышу иное: эхо, отдаленный рокот, таинственный гул иного мира.

Гений, талант… Есть в этом что-то страшновато загадочное. Обычно говорят: талант — дар Божий. Чепуха! Талант — клеймо и проклятие Сатаны. Не случайно люди особо одаренные чувствуют себя рабами этого дара. Словно кто-то неземной пишет их пером, водит их кистью. Потому их творения всегда выше, значительнее, глубже самих творцов. Да, талант — рабство, тяжкое бремя. И все же я завидую этому сладостному рабству.

Но наш художник — не раб, а сам Сатана: настолько творчество его выше всяких человеческих возможностей. Мне могут возразить, что печатью сверхчеловеческой гениальности отмечены творения многих мыслителей, писателей, художников. В их произведениях дух человеческий, закованный в вещественное тело, как бы рвется из своей материальной темницы ввысь, к небесным невыразимым смыслам. Но что характерно: создавали эти творения, как правило, люди не слишком обремененные вещественным телом, не задавленные материей, а физически слабые, тщедушные, даже болезненные. Примеров этому сколько угодно: Паскаль, Кант, Достоевский…»

Охваченный какими-то предчувствиями и тревогами, я встал из-за стола и начал ходить по каюте. О Паскале я много читал. Это был человек действительно физически хилый, болезненный, что не помешало ему, а как будто даже помогло стать гениальным. По крайней мере, так утверждают многие исследователи. Кант? Тут уж пример еще разительнее. Этот больной с детства человек прожил, правда, до глубокой старости. Но каких героических усилий ему это стоило, с каким тщанием следил он за своим здоровьем, с какой пунктуальностью ходил на лекции, на прогулки. Недаром жители Кенигсберга сверяли по нему часы. Кто такой Достоевский, я понятия не имел. Подошел к книжной полке и отыскал его роман «Братья Карамазовы». Многие строки в книге подчеркнуты, поля пестрели одобрительными пометками и восклицаниями «Браво!». Чувствовалось, что роман старпому очень нравился. Я полистал предисловие и узнал, что Достоевский тоже был человеком болезненным, довольно хилым и тщедушным. А свой гениальный роман закончил, причем с большим подъемом, за месяц до своей смерти, когда плоть его тихо угасала, таяла прямо на глазах. Вот что, оказывается, нравится старпому: дух, рвущийся из темницы бренной и ненавистной ему материи. Но я тут при чем? Разве я хиленький? Но читаю дальше.

«Художник — не Паскаль и не Достоевский. Это же здоровяк. Динозавр! И в кричащем противоречии с этой грудой материи — его поистине небесное творчество, его метафизические экстазы, порыв неземной силы.

Неземной!.. Вспомнил! Видел художника в мезозойской эре. Вернее, его бестелесную сущность, этакие смутные контуры, и слышал его игру на дудочке. Как играл, подлец! Душу так и выворачивал. Я выл от щемящей тоски, душа так и рвалась из мерзкой туши тиранозавра, из этой чудовищной тюрьмы. Вот это творчество! Но ведь предтеча творчества — хаос. И я не очень удивлюсь, если узнаю, что художник перед этим порезвился — был самим хаосом, прогулялся по планете динозавров каким-нибудь грандиозным землетрясением, разрушительными извержениями вулканов».

Догадался, подлец! Только не землетрясением я прогулялся, а с наслаждением просвистел сокрушающим ураганом. Не в этом ли секрет недавнего случая, когда я буквально дьяволом летал по палубе и в сладком исступлении рубил и кромсал людей?..

Да что это со мной? Неужели старпом убедил меня, что я и в самом деле дьявол? Дурно мне стало, до того нехорошо, что я, прервав чтение, обессиленно откинулся на спинку стула. Из зеркала напротив глянула бледная, испуганная физиономия. «И это дьявол?» — усмехнулся я и постарался собраться с силами.

Минут через пять я окончательно привел в порядок мятущиеся мысли и мужественно взялся за чтение. Вот, кажется, последняя тетрадь. И самая главная: писал ее старпом недавно, уже в те дни, когда я сидел в карцере. Признаюсь, не без опаски взялся за эту тетрадь. В ней наверняка о последнем сражении. Что же случилось со мной тогда? Да и был ли тот кошмар на самом деле? Пропускаю несколько строк, касающихся начала сражения, и читаю:

«Вот это драка! Грохот пушечной пальбы, огневые вспышки, крики «На абордаж!» и вопли раненых. Зрелище упоительно прекрасное! Душа отдыхает и ликует. Победа близка. Мои головорезы вот-вот сбросят противника в море, а пятеро из них с веревками и с сетями незаметно подкрадываются к художнику и капитану. Их я велел взять живыми и невредимыми.

И вдруг непостижимое: художник взлетает вверх и врывается на палубу моего корабля, с чудовищной, превышающей все человеческие возможности реакцией, буквально молниеносно уклоняется от пуль и летящих пик. И кромсает, с ужасающей жестокостью учиняет разгром, невиданную мясорубку… Нет, эту мистику еще надо осмыслить. Это потом, здесь что-то важное.

Сейчас мой корабль в надежном укрытии и зализывает полученные в бою раны. Весь день стоял грохот — крепили в гнезде новую бизань-мачту. Но сейчас ночь. В тишине раскладываю тетрадь, беру ручку, и в памяти возникают картины отгремевшего сражения. И вижу художника, этого свирепого рубаку. Да, это космическая личность! Воображение невольно переносится туда, в смутно припоминаемый хаос Большого Взрыва, и все видится почему-то в мифологическом тумане, в странных образах. Вот, кажется, и сам Сатана… Нет, родился он не в Большом Взрыве, а значительно раньше, пришел из непостижимой, пугающей Вечности. В хаосе первичного взрыва он лишь обрел наиболее понятный для данной Вселенной образ. Словно в дымке, вижу этот мистически ужасающий образ. До дрожи пугают глаза. Боже, что за глаза! Неуловимо меняющиеся — то черные, выворачивающие душу бездны, то докрасна раскаленные ядра в тумане…

Каково сравненьице! Ай да я! Ай да молодец! Надо же придумать такое: огненные ядра в тумане.

Впрочем, к делу. Да и бахвалиться мне особенно нечем. Тут, увы, даже сопляк юнга обгоняет меня на сотни морских миль, не говоря уже о художнике… Стоп! Осенило! Художник!.. Здесь-то и кроется сокрушающе ясное доказательство того, что он — сверхприродное существо — дьявол.

Да, да! Сатана под личиной художника! Да еще под какой ловкой личиной — этакого простенького пошляка».

Здесь я невольно поморщился, но, сплюнув, продолжаю читать.

«Еще под звездными парусами «Алариса» меня поразили его картины. А здесь, на этой блаженной планете, я все понял. Правда, не сразу, а только сейчас. Но понял, озарило. Его последняя картина «На абордаж!» потрясает. В ней-то художник и таящийся в нем Сатана допустили явную оплошность: слишком уж неосторожно шагнул за пределы земных вероятностей и с головой выдал себя, невольно раскрыл свое инкогнито. Воссоздал в своей картине не то, что было, а то, что будет: ночь, звезды, зловещий лик кометы и битва на палубах двух кораблей. Сейчас, когда кровавая битва под багровой кометой уже завершилась, картина-дьявол стоит спикойненько в мастерской и насмешливо ухмыляется. Как не ухмыляться: ведь ее пророчество сбылось».

Пророчество! Это слово оглушило меня, ударило обухом по голове. И сразу же выскочила другая, еще более страшная догадка: «А что, если уже не стоит и не ухмыляется?!»

Я заметался по каюте, а в голове так и вертелось: «А что, если уже не стоит и не ухмыляется?..» Это надо проверить. Немедленно бежать и проверить. Но как бежать? Я подошел к иллюминатору и высунулся. Голова прошла. Но талия… Боже мой! И в самом деле брюшко как у динозавра. До чего я здесь опустился! Нет, в иллюминатор мне не пролезть. К тому же начали гаснуть звезды, вот-вот займется заря. А в светлое время суток о побеге и думать нечего.

Я сел за стол и сделал вид, что читаю книгу. И вовремя: снаружи загремели дверные засовы, два матроса принесли завтрак. Когда они ушли, стал ждать ремонтных работ. Начались они только через час. Под грохот топоров и визжание пил я отодвинул кровать, снял со стены абордажный топор и в углу начал осторожно вырубать дыру. Внизу под каютой старпома, как я знал, — трюм с бочонками пресной воды. К обеду закончил работу, поставил кровать на место и с книгой в руках улегся на постель.

Потом ужин, прогулка, я с нетерпением ждал темноты. Наконец на палубе все затихло, не слышно даже шагов часового. Я отодвинул кровать, просунул в дыру ноги и спрыгнул до того неловко, что ушиб колено и повалил пустой бочонок. Тот с гулким грохотом покатился. Я замер и прислушался. Тишина. В непроглядной тьме отыскал дверь и вошел в соседний трюм. В углу, в углублении, нащупал пушечные ядра. Рядом на полу ящики с порохом. Это была крюйт-камера.

На палубе послышались шаги. Присев, я затаился между ящиками. Вверху со скрипом открылся люк, и я увидел звездное небо и матроса, спускавшегося по лестнице.

— Посвети! — сиплым голосом крикнул он. Сверху упал свет фонаря. Матрос наверху, ругая боцмана, который среди ночи приказал очистить палубу, начал швырять вниз мешочки с порохом.

— Эй, ловкач! — засмеялся он. — Лови.

Матрос внизу ловил мешочки и в самом деле с ловкостью циркового жонглера. Вскоре матрос наверху, все еще поругивая боцмана, ушел спать. Матрос, оставшийся в крюйт-камере, в темноте нащупал пустой ящик и побросал туда мешочки с порохом, потом уселся и — о ужас! — закурил. Достаточно одной искры — и корабль взлетит на воздух.

Докурив, матрос бросил цигарку на пол, по лестнице поднялся на палубу и опустил крышку люка. Я схватил тлеющую в темноте цигарку, поплевал на нее и сунул в карман. Потом поднялся вверх, открыл люк и осторожно высунул голову.

Сидя прислонившись к стене камбуза, сладко похрапывал часовой. Однако слева, там, где находилась шлюпка, которую я собирался спустить на воду, какой-то тип облокотился на фальшборт и задумчиво смотрел вдаль. Что делать? Убить? От одной этой мысли тошнота подступила к горлу. Нет, не могу. Оглушить и кляпом заткнуть рот? Я осторожно подкрался и понял, что этого типа невозможно ни убить, ни оглушить. Это был Черный Джим.

— Милорд? — Обернувшись, Джим растерянно заморгал глазами. — На прогулку? Так поздно?

— Честно признаюсь, Джим. Хочу бежать и прошу тебя помочь.

— Нет, нет! Ты убьешь моего друга.

— Нет, Джим. Сейчас я никого не способен убить. Даже муху. Он и сам знает это. В его каюте на стене все виды оружия, и можно было бы давно прикончить его. А вот не могу.

— А кто же тогда с саблей летал по палубе?

— Вот этого, Джим, объяснить себе до сих пор не могу.

— А может быть, то был кто-то другой? Похожий?

— Вот это и хочу проверить. Летим и вместе посмотрим.

— А потом?

— А потом мы вернемся.

— Верю, мой честный и благородный милорд. Садись.

Бесшумной черной птицей понес меня Джим над ночными океанскими просторами. На остров прибыли, когда забрезжила заря. Озерные девы еще спали в своих гнездах — сиреневых тучках. Но в одной из башенок дворца окна уже светились.

— Скорее туда! — дернул я за рукав Джима.

В башенке, горько задумавшись, сидела за столом Аннабель Ли.

— Жив! — обрадовалась она и кинулась мне на шею. — Жив! Жив! Я так и знала.

— Скорее! Туда! — крикнул я и схватил ее за руку.

— Куда туда? — улыбнулась Аннабель Ли.

— Милорд желает знать, — объяснил за меня Черный Джим, которому я успел кое-что рассказать, — на месте ли его картина. Ну, эта… страшная картина — «На абордаж!».

— А куда ей деваться? — удивилась Аннабель Ли. — Стоит на месте.

— А вдруг уже не стоит и не ухмыляется? — размахивая руками, закричал я. — Скорее туда!

— Да что с тобой стряслось? — не на шутку встревожилась Аннабель Ли. — Что за несуразности ты говоришь? И вид у тебя какой-то взъерошенный.

— Пойдем в мастерскую и посмотрим, — успокоившись, сказал я. — Узнаем, кто я такой на самом деле. Там никто не был?

— Не волнуйся, дорогой. Мастерская заперта, и никто там не был. И не торопись.

Аннабель Ли отыскала ключ и не спеша погасила свечи. К мастерской мы подошли, когда солнце уже позолотило верхушки деревьев и первые лучи брызнули в окна.

Аннабель Ли, все так же не спеша, желая, чтобы мое непонятное ей волнение, улеглось, вошла в мастерскую, но, вскрикнув, попятилась. Картина исчезла! Все как будто было на месте. Подрамник, как всегда, стоял на табуретке. На нем надпись «На абордаж!» и моя подпись. Но холст в подрамнике совершенно чист! И багровая комета, и палуба, залитая кровью, и блеск обнаженных сабель — все детали, все краски словно снялись с холста, улетели в морскую даль и там… ожили! Это было дьявольское сотворение действительности! Вымысел Сатаны стал реальностью!

— Мистика, — в ужасе прошептала Аннабель Ли и, кажется, начала догадываться. — Неужели картина ожила там?.. В море?

Я пошатнулся. Огромным усилием воли совладал с собой, опустился перед Аннабель Ли на колени и сказал:

— Прости, дорогая. Я не знал, кто я такой. Понимаешь теперь, с кем ты связалась? Я дьявол. Я Сатана.

Аннабель Ли проявила удивительное хладнокровие. Тактично поступил и Джим.

— Милорд, вам с миледи, как вижу, надо во многом разобраться. Не буду мешать. Улетаю обратно. До свидания.

Аннабель Ли усадила меня на диван и села рядом:

— Вот теперь послушаю, что все это значит.

Я рассказал о сражении с пиратами, о чудовищном побоище, которое я учинил, о моем пленении и о старпомовских «Размышлениях о Сатане».

— Ну, для него вообще весь мир — Сатана. Неистовствует, мечется и обряжает свои мятущиеся мысли в мифологические образы. Он и сам не прочь принарядиться, покрасоваться, — улыбнулась Аннабель Ли и, посерьезнев, добавила: — И при этом он человек поразительный. Человек великой страсти.

— Ты рассуждаешь так спокойно, как будто ничего не случилось.

— А что, собственно, случилось? — удивилась Аннабель Ли. — О том, что ты особенный, я давно догадывалась.

— Особенный? И ничего больше? — усмехнулся я. — А теперь посмотри, что вытворяет этот «особенный» человек. Эту картину никто еще не видел. Так вот, полюбуйся.

Я сдернул с картины «Пепел» покрывало. Аннабель Ли вскочила на ноги и уставилась на полотно. В ее расширившихся глазах — и удивление, и ужас, и восхищение.

— Да, это странная картина, — прошептала она. — Картина страшной силы и гениальности. — Вздрогнув, она посмотрела на меня. — Неужели и эта уйдет с полотна? Станет будущим нашей планеты?

— Вот именно! — воскликнул я. — Это пророчество дьявола! Но я не дам сбыться этому пророчеству! Не позволю!

Я схватил лежавший на подоконнике кортик и разъяренным зверем накинулся на картину.

— Остановись! — закричала Аннабель Ли. — Не рви! Это гениальное творение!

Но я в сладком исступлении — разрушать тоже приятно! — полосовал, кромсал картину и с наслаждением слышал, как трещит полотно. Отошел назад и полюбовался: в подрамнике висели куски холста, какие-то безобразные лохмотья.

И вдруг волосы у меня встали дыбом. Аннабель Ли вскрикнула. Лохмотья, клочья холста зашевелились, как змеи, потянулись вверх, вставали на свои места и… срастались. Еще секунда-две — и картина восстановилась!

В ужасе мы бросились из мастерской. Но в коридоре Аннабель Ли неожиданно остановилась и рассмеялась. Удивительная женщина!

— Боже мой! Какие мы трусы. Это же красиво. Просто здорово. Идем назад и полюбуемся.

В мастерской картина стояла как ни в чем не бывало. Аннабель Ли бережно закрыла ее покрывалом и с философским спокойствием изрекла:

— Чему быть, того не миновать. Пусть летит планета Счастливая в преисподнюю. Туда ей и дорога.

— Но я-то! Все это говорит о том…

— Что ты Сатана? Ну и прекрасно! — рассмеялась Аннабель Ли и, посерьезнев, сказала: — Никакой ты не мистический дьявол. Ты человек какого-то таинственного происхождения. Разве я полюбила бы другого? С тобой связано что-то грандиозное и романтическое.

— Разрушительное и злое, — добавил я. — Прав негодяй старпом. Сатана я! Дьявол!

— Перестань! — рассердилась Аннабель Ли. — Ты гениальный художник. А в гениальности всегда есть что-то сатанинское и разрушительное. Созидание и разрушение — одно и то же.

«Вот это да! — мысленно ахнул я. — Прямо-таки Гераклит».

— Ну что ты так странно смотришь на меня? Как будто видишь впервые.

— Ты сказала сейчас удивительно мудрую вещь. Она меня даже несколько успокоила. Может быть, все дело в моем особом даровании?

— Успокоился? Вот и хорошо. Сейчас пойдем и позавтракаем.

За завтраком нам прислуживали проснувшиеся птицы-фрейлины. Две птицы полетели к боцману и капитану, чтобы оповестить их о моем побеге из плена. Аннабель Ли попросила подробнее рассказать о бойне на корабле старпома. Слушала она, как я и ожидал, с детским восхищением и страхом.

— Летал по палубе ураганом и рубил, кромсал? Как это здорово! Как красиво!

— Но я же изрубил десятки людей.

— Пиратов? Ну и что? Думаешь, что это зло? Это еще как сказать.

— Но я совершил немало и космических подвигов. Явно злых. Ну, например, сокрушительным ураганом пронесся по той планете, где потом обосновался старпом-тиранозавр.

— Ну и что?

— Как — что? Здесь дело нечистое. Непонятно как, но я невольно помог старпому в его злых делах, даже принудил его. Именно невольно, словно я попал в какую-то паутину… Сообразил! Этот гад все знает! Это он для меня и старпома сплел паутину! Это он вычислил!

— Ты имеешь в виду Великого Вычислителя? Сейчас слетаем к нему и узнаем. Кстати, как он там?

Великий Вычислитель явно процветал. Наши птицы, снизившись, кружили над болотом, и мы видели его хорошо ухоженные плантации-островки и ровные ряды кочек с болотными кустарниками и широколиственными травами. Вычислитель грелся на солнышке и длинным языком слизывал с листьев гусениц, выхватывал из воды мальков. На его широком лбу-экране с большой приятностью проплывали голубые, розовые, алые круги и облака. «Вот еще один обыватель, — подумал я. — Вот где болото беззаботной и сытой жизни».

К нашему визиту Вычислитель отнесся настороженно. Но мы задобрили его, похвалив плантации.

— Да, хорошо здесь. Кругом дерутся, а у нас тихо, уютно. Никто не трогает. Кому нужно болото?

— Чем же кончится всепланетная заваруха? — спросил я.

— А мне плевать, чем она кончится, — высокомерно ответила жаба, уверенная в своей безопасности.

— Ладно, процветай, — усмехнулся я. — Вернемся к давним временам. Помнишь, как ты вычислил старпому жизнь в мезозойской эре?

— О, это была моя блестящая операция. — На экране Вычислителя хвастливо завальсировали розовые круги. — Удивляешься, откуда я почерпнул подробную информацию, не побывав в той части Вселенной? Космос живет единой жизнью. Со всех сторон, в том числе с той планеты, ко мне неслись электромагнитные, гравитационные и многие другие волны. И я видел планету как на экране. Видел чудовищный ураган, взрыв сверхновой звезды. В этот момент по моей подсказке и десантировался ваш старпом, вылупился из яйца. И кем? Тиранозавром! Остроумно, не правда ли?

Вычислитель захихикал, на лбу-экране весело заплясали цветные круги.

— Старпом удачно влился в биологический поток планеты и прожил многие жизни, полные величия и могущества… Он доволен. И я тоже. Это мое вершинное достижение. Бывали у меня и другие успехи. О, какие были вычисления! Какой блеск! Какое остроумие! Вот послушайте.

Вместе со старостью у жабы развились и ее пороки — болтливость и хвастливость. Я остановил ее:

— Хорошо, хорошо! Потом. Меня тревожит моя собственная роль во всей этой истории.

— Не пойму, откуда ты взялся в тот момент? Но твоя встреча со старпомом-тиранозавром не оставила ни малейшего следа в истории планеты. Не волнуйся.

«Врет и хитрит жаба», — подумал я и спросил:

— А ураган?

— О, ураган сыграл большую роль. Какую? Не помню. Но я блестяще вычислил все последствия урагана.

— Так то был я. Я прогремел ураганом.

— Не понимаю. — На экране Вычислителя лениво заколыхались формулы и цифры. Они дрожали, кривились и вскоре погасли. — Нет, ничего не пойму.

— То был живой, одушевленный ураган, — втолковывал я жабе и про себя думал: «Наверняка опять хитрит и виляет, негодяй». — То был Сатана в образе урагана. То дьявол пронесся по планете ураганом, и дьявол этот — я.

Вычислитель отшатнулся, испуганно вылупил на меня свои огромные мутно-зеленые жабьи глаза и в ужасе замахал передними лапами:

— Нет, нет! То было естественное явление. Никакого дьявола не бывает. Зачем издеваешься надо мной! Я не верю в мистику. Я материалист!

— Да иди ты к черту со своим материализмом! — разозлился я.

Аннабель Ли рассмеялась, с трудом помирила нас и попыталась оживить беседу. Но Вычислитель смотрел на нас с недоверием, по его экрану ползли неприветливые хмурые тучи. Ничего не добившись, мы вернулись домой.

ЧЕРНЫЙ ДЖИМ

Вернулись вовремя: только что на остров наш прибыли боцман и капитан.

— Невероятно! — с радостью и удивлением воскликнул капитан. — Жив и здоров! Но мы же видели…

— Ничего вы не видели. Темно было, и не видели главного: я вырубил полкоманды пиратов.

— Полкоманды? — Капитан-профессор в недоумении заморгал глазами.

— Потом я объясню, если это вообще поддается объяснению. Сначала обсудим, как разгромить Вольного Рыцаря.

Во дворце нас уже ожидал роскошный обед с вином, свежими фруктами и конечно же чаем. Фрейлины растопили даже камин. И, увы, все покатилось по привычной обывательской дорожке. Видать, годы уютной и безмятежной жизни основательно подточили нашу волю и энергию.

Правда, боцман еще какое-то время беспокоился и нервничал. Ведь в его отсутствие капитаном фрегата «Голубой призрак» стал мичман. Справится ли?

— Справится, — успокаивал капитан. — Парень он толковый. Правда, мальчишка еще. Но рядом мой фрегат с мистером Румером. Тот удержит его от мальчишества. А Вольному Рыцарю теперь не до нас. Представляю, с какими проклятиями он носится сейчас по палубе, обнаружив побег штурмана.

Но старпом не терял голову. Напротив, он развил бурную деятельность, привел свой фрегат в боевую готовность и ухитрился заманить мичмана в ловушку. О ней я начал догадываться, как только птицы-фрейлины доставили нас на остров, где укрывались наши корабли. Но фрегата мичмана уже не было на месте.

— Отплыл вчера к острову Юнги, — улыбаясь, сказал мистер Румер. Благодушия и беспечности у него тоже, видать, было в избытке. — Очень уж захотелось мичману повидаться со своими туземцами. От них у него были какие-то вестники.

— То были вестники не от туземцев! — сообразил я. — То были старпомовские шпионы и провокаторы. Уж я-то знаю этого ловкача. Он хочет разъединить наши корабли и разбить поодиночке.

— Ты, как всегда, паникуешь и преувеличиваешь опасность, — проворчал капитан. — Но все же надо догнать и вернуть. Но как догнать? — Капитан вдруг вспомнил о птицах, не успевших улететь на свое озеро: — Подружки, выручите. Догоните мичмана.

Но птицы-фрейлины выручить не смогли. Начинался шторм, и в грозовых тучах они были беспомощны. К тому же до ужаса боялись Черного Джима.

К счастью, стараниями мистера Румера фрегат «Черный призрак» был давно отремонтирован, оснащен боевыми припасами, и, как только буря начала утихать, мы подняли паруса. К ночи шторм прекратился, и наш фрегат черной невидимкой мчался под чистым звездным небом. Кометы, к моему облегчению, уже не было. Как и моя картина, она выполнила свою зловещую миссию и удалилась в космические мглистые дали.

Мы всматривались в ночной горизонт и наконец увидели фрегат мичмана — его голубые паруса светились под луной как свечи. Но занималась заря, и я высказал опасение, что днем наш чернопарусный корабль мичман примет за фрегат старпома.

— А мы подадим знак, что его догоняют свои, — сказал капитан и подмигнул боцману. Настроение у благодушного профессора, взявшегося за капитанское дело, заметно повысилось.

Боцман понял подмигивание капитана, и с рассветом, когда заголубели морские дали, с нашего корабля прогремели два пушечных выстрела и через короткий промежуток времени еще один. Это и был заранее обговоренный знак, что мы свои. Немного спустя в ответ мы услышали такой же сигнал. Мичман дал знать, что понял нас. Но скорости не сбавлял.

— Ну, мальчишка, ну, сорванец! — хмурился капитан. — Догоню и выпорю.

Шторма, к счастью, не предвиделось, и весь день шла гонка за голубым и едва различимым фрегатом. Временами он совсем исчезал, сливаясь с голубизной моря и неба. Однако ночью мы уже совсем близко видели его сияющие паруса, а утром показался остров Юнги.

— Недобрым кажется он мне сегодня, — сказал я, когда мы подплыли к острову. Голубой фрегат мичмана уже входил в бухту.

— Интуиция художника? — улыбнулся капитан, довольный тем, что корабли наши соединились. — Ошибается твоя сверхчуткая интуиция. Ошибается. Остров гостеприимен, как всегда. Я уже вижу утренние костры туземцев.

Костры действительно дымились, но не слышно было ни звуков бубна, ни приветственных восклицаний, что должно было бы нас насторожить. Вслед за фрегатом мичмана мы вошли в глубоководную бухту — кратер затонувшего вулкана. Вдали, среди лесистых гор, курилась дымком вершина действующего вулкана, готового в любой день проснуться.

Слева и справа скалистые склоны бухты поросли густым кустарником, впереди под пальмами желтели островерхие крыши хижин. На берегу толпа туземцев, но молчаливых и хмурых.

— Почему молчите? Что случилось? — кричал мичман. Он уже успел спустить шлюпку и с матросами подплывал к берегу.

— Юнга, берегись! Назад! — крикнул кто-то в толпе.

— Заткнись, скотина! — Откуда-то сзади выскочил пират и выстрелил в кричавшего туземца.

Толпа рассыпалась — туземцы бросились в хижины за оружием. Женщины заметались и, увлекая за собой Детей, побежали в рощу. За женщинами, оказывается, и прятались пираты.

— Засада! — сообразил капитан и подскочил к борту: — Мичман, назад! Мальчик мой, назад!

Но тот был уже на берегу и с кортиком в руке кинулся защищать женщин. Его окружили разбойники и начали связывать ему руки. На выручку к мичману поспешили выбегавшие из хижин туземцы. Но что они могли сделать со своими кинжалами и дротиками против сабель и мушкетов? Загремели выстрелы. Островитяне, отбиваясь, отступали в лес.

— Пушки к бою! — скомандовал капитан. — Огонь картечью!

— В кого картечью? — резонно возразил мистер Румер. — В мичмана? В туземцев?

Он был прав. Все смешалось в рукопашном бою. Вскоре сражающиеся скрылись в лесу. Мы так и не разобрали, успели островитяне освободить мичмана или нет.

— Мальчик мой! — застонал капитан и рухнул перед нами на колени. — Братцы, казните меня! Я во всем виноват!

— Мы все виноваты. Но и сейчас еще не все потеряно. Освободим мичмана, — успокоил я капитана и заставил его встать на ноги. У меня самого, однако, было тревожно на душе: так просто не уйти из бухты-кратера. Здесь мы словно в ловушке. Но какой подвох, какую неожиданность мог придумать старпом? Не слишком ли полагаюсь я на свою интуицию? Не мнительность ли это?

А капитан наш совсем плох. Что-то сломалось в его душе. Ничего не осталось от былой бравады, от капитанских замашек.

— Принимай корабль, штурман, — устало проговорил он и сорвал с себя погоны.

— Говорю же, что не все потеряно. Смотри, какой молодец боцман. Он посадил в шлюпки десант. Мы сделаем то же самое и догоним в лесу пиратов, освободим мичмана, — сказал я и приказал своим матросам: — Шлюпки на воду!

Этого как раз и ждали разбойники. Мы не знали, что на каменистых уступах бухты, в расщелинах и в кустарнике стояли их хорошо замаскированные пушки. После первого же прицельного залпа наши шлюпки, плывшие к берегу, разлетелись в щепки. Матросы бросились вплавь к своим кораблям. Их в упор расстреливали пушечной картечью. Фрегаты боцмана и мой (я принял командование) лишились многих матросов.

Загрохотали и наши пушки. Мы били по скалам и кустарникам наугад. Наши же корабли стояли перед пиратами как на ладони. После их второго прицельного залпа бизань-мачта и камбуз, словно срезанные бритвой, полетели за борт. Еще большему разгрому подвергся фрегат боцмана. У них загорелась палуба, красивые бело-голубые паруса вспыхивали как бумага. Мачты и реи, охваченные пламенем, падали в воду. Стрельба с обеих сторон стала беспорядочной, но еще более ожесточенной. Бухта наполнилась пороховой гарью, а грохот, многократно отраженный эхом, стоял как при землетрясении или извержении вулкана. Бухта-кратер из-за дыма, густо взметнувшегося к небу, издали, вероятно, и впрямь походила на проснувшийся вулкан.

Капитанский мостик подо мной затрещал и покосился. Многие пушки на моем фрегате замолкли. Я не знал, были они разбиты или погибли их расчеты. Не мог узнать и того, что делается на фрегате боцмана: все скрылось за густыми клубами дыма. Небо потемнело, и лишь диск солнца, словно запачканный сажей, еле выглядывал с высоты. В клубящейся мгле я перестал видеть и палубу своего корабля. Последнее, что заметил, — безучастно сгорбленная фигурка капитана. Он явно подставлял себя под картечь и мушкетные пули.

Но пальба в таких условиях стала бессмысленной. Еще два-три выстрела с невидимых берегов, и в бухте наступила тишина. Поднявшийся ветерок относил в сторону дым. Стало чуть светлее, и в это время с незаметно подплывших шлюпок ворвались на нашу палубу пираты. С гиканьем и свистом они прикончили двух или трех метавшихся по палубе матросов — все, что оставалось от моего экипажа.

— Этого взять живым! — крикнул кто-то из пиратов, показывая на капитана.

Его спеленали как ребенка. Я выхватил саблю и пытался сопротивляться, но запутался в сброшенной сверху сетке. Когда мгла совсем рассеялась, пираты узнали меня.

— Попался! Дьявол попался! — кричали они и, хохоча, скакали вокруг меня. Веселились, однако, с опаской. — Свяжите его! Да покрепче!

Меня привязали к грот-мачте. Рядом посадили капитана, а вскоре и связанного боцмана, доставленного с его горящего фрегата.

Фрегат боцмана пылал как факел. Потом покосился и, зашипев гаснущей головешкой, погрузился в воду. На моем корабле пираты убрали рухнувшие реи, подмели палубу. Потом подвели корабль ближе к берегу и бросили якорь. Действовали разбойники быстро и слаженно. Чувствовалось, что Вольный Рыцарь вышколил их и держал в крепких руках. Лишь закончив работу, они разбрелись по каютам в поисках наживы.

— Братва! Смотрите, какая шикарная добыча! — весело кричал пират, поднимаясь из кают-компании.

На палубу вывели… Аннабель Ли.

— Ты здесь! — ужаснулся я.

Она, опустив голову, молчала. Из каюткомпании вышел, к моему удивлению, и Черный Джим.

— Ну, это наш, — с уважением говорили пираты. Увидев меня, Джим вежливо поклонился:

— Милорд, это я виноват. В дыму и грохоте доставил ее сюда и спрятал в каюте. Очень уж хотелось миледи посмотреть сражение. Я же не знал, что вы такие недотепы. Попали в такую простенькую ловушку. Эх вы, растяпы! Нет, Вольный Рыцарь лучше. Да вот и он.

В бухту медленно и торжественно вплывал старпомовский корабль. Изменился он неузнаваемо. Вместо черных парусов — белые, палуба, мачты и корпус — голубого цвета. Фрегат-красавец! Под стать ему на капитанском мостике и сам старпом во всем своем блеске: белые перчатки, аксельбанты, ордена. Пришел его звездный час! Его неукротимая энергия играла, веселилась, искала выход в шутовстве и клоунаде.

— Милые мои! — Старпом протянул к нам руки с издевательски приветливой улыбкой. И каких только улыбочек тут не было: и растроганно-учтивые, и умильно-жалостливые, и — Боже мой! — этот негодяй даже прослезился. — Как я истосковался! Наконец-то вы посетили меня. Какое счастье. Ба! И прекрасная дама здесь? Вот неожиданность. Вот приятный сюрприз. Ну идите же ко мне, милые поросята. Идите.

Разбойники ржали. Шуточки своего вожака они обожали и сами в этом старались не отставать. Нас они развязали, с усмешечками, с неуклюжей и слащавой вежливостью перевезли на свой фрегат и усадили на стульях под тенью повисших парусов. Ветер улегся, в бухте стояла знойная тишина.

— Жарко. — Боцман рукавом вытер на лице пот.

— Будет еще жарче, — храбрясь, сказал я. — Радушие этого негодяя не сулит ничего хорошего.

Гостеприимство Вольного Рыцаря не знало границ. Перед нами поставили стол, расстелили ослепительно белую скатерть и принесли хрустальные бокалы с прохладительными напитками.

— Пива боцману! Пива! — воскликнул старпом. — Милые мои. И как это вы надумали посетить меня? Тронут. До слез тронут.

Расхаживая перед нами и потирая руки, старпом расточал свои зловещие шуточки и рассыпал учтивости, от которых мороз пробегал по спине. Но простодушный Джим старпомовские выкрутасы принял за чистую монету.

— Видите, какой Вольный Рыцарь, — подмигнул он нам. — Крут, но милостив. Все прощает.

— Верно, Джим! Верно! — рассмеялся старпом и распорядился принести нам обед. Меня он, однако, пригласил к себе в каюту.

Я увидел знакомый письменный стол, книжную полку, кровать. Дыра под ней была уже тщательно заделана, новые доски покрашены. Оружие на стене вычищено до блеска, на корешках книг ни пылинки. Каюта аккуратного, интеллигентного, философствующего… разбойника.

— Присаживайся, — неожиданно усталым голосом сказал старпом.

Я сел на единственный в каюте стул, старпом на кровать. Наигранной издевательской учтивости как не бывало. Передо мной совсем другой человек.

— Измаялся я, художник. Понимаешь? Ночами не сплю и все думаю, думаю. Помоги мне. Ты же не от мира сего, есть в тебе, как сказал бы капитан, что-то метафизическое. Об этом говорят, просто кричат твои картины. А тут еще мистический эпизодик, когда ты искромсал полкоманды. Как это тебе удалось? А? Может быть, почувствовал некий толчок иного мира? Не помнишь? Вот я и боюсь, что ты все понемногу забываешь. Угасает в тебе Сатана, вырождается в обыкновенного человека. И на кой черт ты мне тогда нужен? Скучно, одиноко мне будет без Сатаны, — усмехнулся старпом и, посерьезнев, продолжал: — Сейчас я чувствую себя на каком-то подъеме, на вершине горы, как сизифов камень… Извини, ты не понимаешь, о каком камне говорю.

— Нет, я все понимаю. Читал твои дневники.

— Читал? Вот и прекрасно. — Старпом с облегчением улыбнулся. — Так мы быстрее столкуемся.

И что-то дрогнуло в моей душе, отлегло от сердца. Сумел-таки этот мученик идеи-страсти расположить к себе, почти растрогать. Я поведал о своих сомнениях, какие возникали при чтении дневников, о смутных воспоминаниях и… о моей исчезнувшей картине.

— Вот как! — От изумления и радости старпом вскочил. — Даже исчезла! Ты сотворил не картину, а действительность? Грандиозно! Это надо записать и осмыслить.

Старпом сел на кровать, положил на стол чистую тетрадь и начал писать с сияющим, почти вдохновенным лицом. «Что бы ты запел, если бы узнал о моей мистической картине «Пепел»?» — подумал я.

— Грандиозно, — то и дело шептал старпом. — Сизифов камень на вершине… Я у цели.

Оторвавшись от тетради, старпом ткнул пальцем вверх, словно над нами не потолок каюты, а звездное небо.

— К чему этот вечный огненный поток? Что это? Чья-то дурацкая и злая выдумка? — задумчиво проговорил старпом. — Нет, тут тайна. Быть может, великая цель и великий смысл. Ты художник, вот ты и подумай: что вечно сияет над нами? Что это? Бред и бессмысленная мазня сумасшедшего живописца или гениальная композиция? Иди, художник, вспоминай и думай.

Я встал и направился к двери. И вдруг…

— Стой! Вернись! Осенило! Старпом встал и посмотрел на меня с каким-то завороженным видом, с почтительным страхом.

— Грандиозно! — шептал он. — Мистический эпизодик на палубе корабля — просто шуточка, отголосок, угасающее эхо былого могущества. А раньше… Помнишь мертвую Вселенную?

— Ну помню.

— Это же твоих рук дело.

— Не может быть! — воскликнул я, а сердце так и защемило: а почему, собственно, не может быть?

— Да, это ты сотворил ту жуткую действительность, как сотворил картину «На абордаж!». Сотворил в сладком беспамятстве, в азарте вдохновения, как это частенько случается с подлинными художниками. Бред, скажешь? А ты вспомни. Иди и подумай.

Я выбрался на палубу, пошатываясь. В голове кружилось. А тут еще нещадно палящее солнце, духота. Ко мне подошел Черный Джим с бокалом пенящегося прохладительного напитка:

— Освежитесь, милорд. Трудный разговор?

— Трудный, Джим. Очень трудный. — Я попытался улыбнуться и собраться с силами.

За столом сидели мои друзья. Боцман попыхивал трубкой, с виду невозмутимый и спокойный. Аннабель Ли и капитан вышли из шокового состояния и смотрели на меня с тревогой и надеждой. «Ну что? Как он там?» — спрашивали их глаза.

— Не знаю. Все зависит от меня. Вспомнить над что-то очень важное.

— Все уладится, леди и джентльмены, — пыталс развеселить нас Черный Джим, но чувствовал он себ похоже, не совсем спокойно. Да и выглядел как-то неважно. — Сейчас вы пообедаете, отдохнете. Да и мне надо покушать. Видите, как я исхудал? — пошут) Джим.

— Верно, Джим. Что-то ты осунулся и побледнел, — сказала Аннабель Ли.

— А вот и мой обед. — Джим показал на горизонт, где скапливались тучи, сверкали молнии и погромыхивал гром. Но гроза шла стороной. Джим взлетел, черной птицей догнал уползающую, свинцово клубящуюся тучу и скрылся в ней. Джим, догадывались мы, «обедает», насыщается живительной грозовой энергией, резвится в своей стихии.

Принесли и нам обед. Стюард в белоснежном кителе расставил на столе дымящиеся блюда и бутылки с вином. Был он молчалив, но предупредителен и вежлив. Вдали, на корме и в носовой части корабля прохаживались с мушкетами в руках наши охранники. Они тоже молчали, вели себя тихо и делали вид, что не замечают нас. Вышколил своих головорезов старпом здорово.

Мы проголодались, но пища что-то не очень шла в горло. Боцман часто вставал, подходил к борту и посматривал на опустевшие хижины и густо разросшиеся за ними джунгли. Когда старпом ушел, он подсел к нам и прошептал:

— Как бы сбежать отсюда?

— Куда уж нам. — На губах капитана искривилась такая горькая и безнадежная усмешка, что мне стало не по себе. Мужество окончательно покинуло капитана.

— А Черный Джим? — оживилась Аннабель Ли. — Он поможет.

— Вряд ли, — сказал я. — Он дитя грозовых морально нейтральных туч и сам нейтрален.

И в самом деле, не было Джиму до нас никакого Дела. Вернулся он из тучи с порозовевшими щеками и озорными глазами — этакий клубок неуемной искрящейся энергии. Он упругим шагом прохаживался по палубе, с громовым хохотком и подмигиванием подталкивал, задирал матросов. И от увесистых шуточек Джима у тех трещали бока.

После обеда я уединился под тенью лениво полоскавшихся парусов. Друзья не мешали, понимали, что мне надо вспомнить что-то такое, от чего зависит наша судьба. Но ничего, ни малейшего просвета не увидел я в бесконечных темных тоннелях прошлого. Во всяком случае, ничего нового, чем можно было бы хоть на время смягчить, ублажить старпома.

Часа через четыре, когда солнце уже клонилось к закату, из кают-компании вынесли кресло. Из своей каюты появился старпом.

«Начинается», — с тоской подумал я. Старпом сел в кресло и жестом подозвал меня к себе.

— Ну, художник, что скажешь хорошего? — Глаза его глядели холодно и жестко.

И тут меня понесло. От страха, что ли?

— Вселенная бесконечна не только во времени и пространстве, но и в своих состояниях. Мы живем в привычном нам вещественном мире. А за ним, вернее, рядом, но вне нашего времени и пространства множество иных миров, с иным развитием. Видеть и ощущать их мы не можем и никогда не сможем. Одним словом, это неизвестная бесконечность, поистине потусторонний мир. Материалисты и прочие Великие Вычислители объявили его мистикой и религиозным бредом. Но он есть, его дыхание в наших бессмертных душах, в биении и пульсации наших мыслей…

«Господи, откуда это у меня? Красноречив, как доктор Зайнер», — с ужасом подумал я, но в глазах старпома засветилось любопытство.

— Так-так. Продолжай.

— Но природа едина. И неведомая потусторонняя бесконечность постоянно проникает в наш грубый вещественный мир и является нам в виде чего-то нематериального. Вот как эти волшебные облака. А что говорить о разумных существах, эволюционно возникших в той, для нас как будто бы духовной бесконечности! В нашем мире они обладали бы непонятными, мистическими способностями. Но шагнуть просто так из своего мира в другой они не могут. Они просто разрушатся. Но вот я уцелел. Случайно, быть может, в хаосе той самой нашей катастрофически гибнущей галактики я вывалился и уцелел. Но мои способности художника творить красоту и гармонию здесь, в мире иной и чуждой мне материи, оказались со знаком минус.

— Со знаком минус? — улыбнулся старпом. — То есть не созидательными, а космически разрушительными? Ты вывалился в нашу бедную галактику и мимоходом пристукнул ее, разнес в пыль и прах? Отсюда и наши звездные океаны? Любопытно. Очень любопытно. Это надо обдумать.

«Клюнуло», — с надеждой подумал я и продолжал развивать понравившуюся старпому гипотезу. И откуда она у меня взялась? Один Бог знает.

— Да, я — житель потустороннего мира, — с пафосом и тем же зайнеровским бутафорским величием заявил я. «Откуда оно взялось? От страха все это, от страха», — мелькнула стыдливая мысль, но удержаться не мог и продолжал в том же духе: — Да, я оттуда. Здесь же я стал носителем иного нравственного и физического заряда, олицетворением разрушительных законов природы. И в первую очередь, второго закона термодинамики.

— Второе начало термодинамики? Как же, помню эту теорию, помню. И отсюда твои способности оледенить Вселенную, бросить ее в бездну и мрак смерти?

«Неужели этот фанатик всерьез считает, что та, памятная нам картина мертвой Вселенной — мое художество? А моя постыдная зайнеровская поза? Чего доброго, сочтет он это трясущееся от страха бутафорское величие и болтливость издевательством и дерзостью».

— А смысл этого ужаса? В чем он? — настаивал старпом и вдруг посмотрел на меня с подозрением. В груди у меня похолодело. — Хитришь ты что-то со вторым началом термодинамики. Хочешь изобразить себя физически обыкновенным и вильнуть от главного ответа? Нет, происхождение твое куда более ужасное и грандиозное. В тебе таится тайна всех тайн. Вот и выкладывай ее. Не хитри! — В голосе старпома прогремела угроза.

— Есть он, есть великий смысл, — торопясь и захлебываясь, опять же от страха, заговорил я. — Душой художника чувствую, что есть. Вселенная — это не картина бесцельного кошмара, не бред идиота и не бессмысленная мазня, а…

— А что? Разумная композиция? — От нетерпения старпом привстал с кресла. — Ну, ну! Художник, милый мой дьявол. Чувствую, уловил ты за хвостик что-то великое. Да и я на вершине. Говори же!

«Господи, я же хитрю и виляю, как Великий Вычислитель, как жаба. Ну сколько же можно?» — подумал я и махнул рукой:

— Не знаю. Честно признаюсь, ничего не знаю. По моему поникшему виду старпом понял, что все кончено. Он побледнел. Сизифов камень вот-вот сорвется с вершины и с грохотом полетит в пропасть. Задержать падение! Остановить!

— Крысоед! — прогремел старпом.

— Здесь я! — выскочил откуда-то палач с двумя под-ручными. В руках Крысоеда и его помощников дымились докрасна раскаленные прутья.

— А ну, полосни его. Да с вывертом. Ты это умеешь.!

На меня набросились пираты, сорвали китель и крепко связали руки.

— Не надо! — закричала Аннабель Ли.

— Надо, милая дама. Надо. Очеловечивается он и глупеет прямо на глазах. Раскаленным железом кое-что вырву у него, пока не поздно. Пусть взвоет в нем Сатана и заговорит. Крысоед, приступай!

От боли я взвыл, в глазах потемнело, и словно сквозь туман увидел, как что-то странное творилось с Черным Джимом. Он нервно метался по палубе, с недоумением и страхом (и это храбрейший Джим!) посматривал на своего олютовевшего шефа.

— Какая мерзость! Не понимаю, — шепнул он и пнул подвернувшегося под ноги пирата с такой силой, что тот полетел за борт.

Но старпом ни на кого и ни на что не обращал внимания. Он видел только меня, в глазах его тоска и отчаяние: Сатана уходит из-под его власти, ускользает и тайна.

— Ну что молчишь, художник? Скажи хоть слово. Одно, но великое слово.

— Не знаю! — крикнул я. — Человек же я. Просто человек.

— Нет, ты Сатана! — В душе старпома накипала ярость и мутила его разум. — Сатана лишь прячется под грудой человеческого хлама. Сейчас освободим его. И он заговорит, выскочит, когда начнем пытать его друзей. Крысоед, распорядись!

Подручные палача вытолкали капитана.

— Ты что?! Пытать старика?! — Я сделал отчаянную попытку вырваться, но получил удар по голове и такой ожог на груди, что потерял сознание. Очнувшись, подумал, что я в кошмарном сне. Все плясало У меня в глазах и кружилось в огненном тумане. Послышался женский крик, и рявкнул чей-то голос, кажется старпома: «Даму держите, черт бы ее побрал!»

Сознание чуть прояснилось, и я увидел капитана в объятиях боцмана.

— Крысоед, распорядись ими! — ткнул в их сторону старпом и повернулся ко мне: — Сейчас ты у меня заговоришь! Еще как заговоришь!

— Остановитесь! Что вы делаете? — закричала Аннабель Ли, но, взглянув в сторону фок-мачты, застонала и упала без сознания. На реях фок-мачты с петлями на шеях качались боцман и капитан. Крысоед распорядился ими по-своему. Он повесил их!

— Ну, ты, дурак, перестарался, — прошипел старпом и, выхватив пистолет, прицелился в палача.

Но его опередил Черный Джим, ударом могучего кулака смахнув, словно саблей, голову Крысоеда.

Джим был страшен. Глаза его сверкали, лицо искривилось и побагровело, а пальцы на руках вытянулись в острые птичьи когти. Растопырив их, он приближался к старпому.

— Это ты палач. Это ты устроил… Растерзаю! — шипел Джим.

Пытаясь спасти своего вожака, пираты открыли по Черному Джиму пальбу. Но тот даже не покачнулся. Он обернулся, из его когтей вырвались ослепительные молнии, прогрохотал гром, и несколько пиратов дымящимися трупами покатились по палубе и рассыпались серым пеплом. Остальные с воплями кинулись к борту и прыгнули в воду.

И снова с растопыренными когтями, с перекошенным от ненависти лицом Джим медленно подходил к старпому.

— Что ты, Джим? Что с тобой? — пробормотал старпом и слегка побледнел.

— Негодяй! — загремел Черный Джим. — Расправлюсь с тобой, негодяй. Расправлюсь!

Старпом метнулся было в сторону, но остановился, понимая, что от Черного Джима спастись невозможно. Он остановился и бесстрашно ждал смерти. На его губах даже кривилась ироническая усмешечка.

— Испепелить меня хочешь? Или растерзать? Не смешно, Джим. Не оригинально. Придумай что-нибудь новенькое. Ты же любишь эффекты.

— Придумаю, негодяй! Придумаю!

Джим черной птицей поднялся над палубой, подхватил старпома, вцепившись когтями в его китель, и полетел в сторону острова, к его гористым острогам.

— На скалы хочешь сбросить? Опять не смешно, Джим! Глупо! — хохотал этот удивительный человек, потом помахал мне рукой: — До свидания, художник! Мы еще встретимся!

Он запел песню, потом еще раз махнул мне рукой и что-то прокричал. Но уже ничего не было слышно: Джим парил высоко в небе над горой, вершина которой курилась густеющим дымом. Вулкан пробуждался, грохотал. Джим сбросил старпома в дым, в жерло вулкана с кипящей огненной лавой на дне. Да, это было эффектно и до того страшно, что я закрыл глаза.

Джим вернулся и развязал мне руки и ноги.

— Скорее к миледи! — торопил он.

Аннабель Ли лежала без сознания, пульс у нее еле-еле прощупывался.

— Миледи! Дорогая миледи! Что с вами? Очнитесь! — причитал побледневший от сострадания и страха Черный Джим. Вот тебе и морально нейтральное существо!

Мы пытались привести царицу в чувство. Но что Могли сделать неумелые мужские руки? И вдруг заметили мелькающие на палубе тени. Мы взглянули вверх: в небе кружились сиреневые птицы. Фрейлины, видимо, почувствовали, что с царицей случилось что-то нехорошее, и прилетели. Но опуститься на палубу пугливые птицы не решались.

— Да не бойтесь вы меня, дуры! — прогремел Джим и погрозил кулаком.

Но фрейлины спустились лишь после того, как Черный Джим отошел далеко в сторону.

Фрида не потеряла присутствия духа, и в ее умелых руках царица ожила и открыла глаза. Но, увидев повешенных, застонала и снова впала в беспамятство.

— У нее сердечный приступ, — сказала, мне Фрида. — Мы ее перенесем в целительный грот. В тот самый, что находится в соседнем космическом облаке. Помнишь? Это умный грот и хорошо лечит.

Аннабель Ли пришла в сознание и, услышав последние слова, сказала:

— Какой еще грот? Никуда мы не пойдем, пока не выручим мичмана. Жив он. Чувствую, что жив. Надо найти мальчика, пока его не схватили вон те. — Она показала на берег.

Там были пираты, успевшие удрать с палубы от испепеляющих молний Джима. Они видели страшную гибель своего вожака и сейчас не знали, что делать. Вскоре из джунглей вернулись их сообщники. По всему видать, поймать им мичмана так и не удалось. Озлобленные неудачей, они начати поджигать покинутые туземцами хижины.

С помощью фрейлин Аннабель Ли села в кресло и попросила грозного Джима:

— Джим, отомсти им. Покарай.

— Отомщу, миледи. Отомщу! — пророкотал Джим.

Он взмыл в небо и черной птицей носился над берегами. В небе он был неподражаем. Легкое парение в облачных высях, стремительные виражи, заходы в пике — залюбуешься. Из его когтей выплескивались ослепительные молнии, чаша бухты наполнилась оглушительным грохотом и непрекращающимся гулом. Пираты с криками ужаса прятались в кустах, убегали в джунгли. Джим настигал их, поражал меткими молниями и на месте мечущихся разбойников вскоре лежали черные дымящиеся головешки и кучки серого пепла.

— Красиво, Джим! Очень красиво! — похвалила Аннабель Ли, когда громовержец вернулся на палубу.

Польщенный и растроганный Джим подошел к миледи и по-рыцарски преклонил колена.

— Милый, благородный Джим, — улыбнулась царица и протянула для поцелуя руку.

«Да, такому мужеству позавидуешь», — со стыдом за себя подумал я. Лишь глаза ее слегка затуманились и губы дрогнули, когда поднесли к ней тела боцмана и капитана. Аннабель Ли перекрестила их лица и поцеловала в лоб.

— Миледи, я останусь и найду мичмана, — сказал Джим. — А вы домой. О вас позаботятся вот эти… — Хотел, видимо, сказать «дуры», но спохватился и лишь ткнул пальцем в сторону пугливо жавшихся фрейлин.

— Не домой, Джим. Мы пойдем сейчас в какой-то загадочный грот.

— Не пойдем, царица, а полетим, — рассмеялась Фрида. — Полетим туда, где ты еще никогда не бывала.

Мы попрощались с Джимом, который пообещал разыскать на острове и вызволить из темницы нашего мичмана. На птицах полетели мы в голубую небесную высь. Царица крайне удивилась, когда очутилась вдруг в космическом пространстве. Вокруг солнца тихо кружились облака-планеты, крупными кристаллами и мелкой алмазной пылью сверкали звезды. И заулыбалась Аннабель Ли, радуясь встрече со своей стихией. Ведь она родилась здесь и узнавала космические луга, на которых рдели оранжевые, изумрудные, алые цветы-звезды. Правда, сейчас немножко не то. Она сидела на мягкой перистой спине, в ушах приятно посвистывал ветер, создаваемый волшебницей-птицей. Удобно, тепло, уютно, но совсем не то.

Птица Фрида изогнула свою гибкую лебединую шею, приникла клювом к моему уху и прошептала:

— Царица улыбается'. Ей лучше, но как еще бледна.

— Куда вы меня несете? — спросила Аннабель Ли. — Вот в это облако? Там другая планета?

— Нет, царица! Там чудесный грот! — прокричала Фрида.

Птицы влетели в космическое облако, в его сиреневую полумглу с пляшущими солнечными лучиками. Спустились ниже, солнце скрылось, и упала тьма. Но тьма тут же расступилась, разошлась в стороны, как театральный занавес, и открылся заветный грот. Сиял его полукруглый, как радуга, свод, внизу искрились пушистые облака. Мы спустились и пошли по ним как по холмистой равнине.

— Диво! Волшебное диво! — с восхищением прошептала Аннабель Ли и вдруг заволновалась. — Идемте дальше. Скорее! Там что-то есть!

— Ничего там нет, царица. Там только грот, — сказала Фрида и вдруг вскрикнула от изумления.

Грот менялся на глазах! Его свод, сияющий многоцветными клубами, ширился, таял и вдруг исчез. Над нами раскинулся ночной небосвод с бездонной высью. Сияла луна, затянутая легким кружевом облаков, сверкали звезды. Мы шли сначала по пухлым и мягким, как и прежде, облачным холмам. Но холмы твердели, покрывались травой, прорастали кустарником. И уж совсем непонятное творилось с Аннабель Ли. С порозо-‹ вевшими щеками и ликующей улыбкой, вскинув руки, она шла словно навстречу чему-то прекрасному и радостному.

— Что с ней? — шепнула мне на ухо Фрида.

— Не знаю. Может быть, волшебное облако прочитало в ее душе самые затаенные мечты и сейчас возникает что-то ей знакомое и родное?

Я оказался прав. Мы преодолели еще один холм с кустарником и неведомо откуда взявшимся деревом и увидели тихую водную гладь. На ней серебрилась лунная дорожка, слева и справа угадывались в тумане лесистые берега и тихо шуршали камыши.

— Лебединое озеро! — закричала Аннабель Ли. — Лебединое озеро!

Она подбежала к песчаной отмели, ступила на воду, и мы поразились: невесомой стала Аннабель Ли. Под ее туфельками зеркальная гладь чуть вздрагивала, расходясь еле приметными кругами. Заиграла музыка, и мы зачарованно замерли. Аннабель Ли танцевала! Да так, что Флора (вторая фрейлина-птица) и Фрида ахнули от изумления. Под вальсирующие звуки, льющиеся с небесных сфер, она буквально парила, кружилась с поразительной легкостью, красотой и грацией. Потом остановилась, вскинула руки к небу:

— Лебеди-русалки! Где же вы? Жду вас!

В небе среди ночных светил появились вдруг крохотные мотыльки, похожие на мерцающие звезды. Звезды-мотыльки снижались, становились все заметнее и крупнее, под ритмы вальса взмахивали крыльями и оказались прекрасными белыми лебедями. Опустились они на воду уже девами-балеринами в белоснежных кружевных платьях.

— Подружки мои! Как давно мы не виделись. Здравствуйте, родные! — радовалась Аннабель Ли.

Она подскочила к одной из дев и обняла ее. Но та вдруг заколыхалась и вьющимся облачком тумана растаяла. Рассеялись как дым и другие балерины.

— Обман! — вскрикнула Аннабель Ли. Она подбежала к нам с расширенными от гнева и ужаса глазами. — Обман все это! Смотрите!

Но смотреть было уже не на что. Исчез мираж. Исчезла луна с ночной небесной высью, погасли звезды, и вместо них искрились радугой низкие своды грота. Не стало ни травы, ни кустарника, ни самого озера с камышовыми берегами. Аннабель Ли упала на пушистый холм и зарыдала.

Мы вернулись домой. Аннабель Ли после посещения коварного, играющего миражами грота все же чувствовала себя гораздо лучше. У дворца ждали нас Черный Джим и мичман.

— Родные мои. — Она обняла Джима и хотела поцеловать мичмана. Но тот отскочил в сторону и со слезами на глазах закричал:

— Не заслужил я!

— Не переживай, малыш, — утешал я его. — Виноваты все мы.

Этой ночью мы не спали. Царица не отпускала нас, она даже пожелала, чтобы непременно присутствовал здесь и Билли Боне. Это не каприз, понимал я. Она хотела видеть оставшихся в живых и дорогих ее сердцу людей.

Билли Бонса доставил старательный и молниеносный Джим. Аннабель Ли улыбнулась, глядя, с какой неуклюжей грацией поклонился ей задубевший, просоленный океанскими ветрами старый морской волк. Она напоила нас чаем, а Билли Бонсу разрешила пропустить и стаканчик рома.

Утром Аннабель Ли снова рыдала: мы хоронили боцмана и капитана. Их тела принес все тот же Джим. На поляне в саду появились два могильных холмика с мраморными памятниками и золочеными крестами наверху. Так пожелала Аннабель Ли. Днем она приняла самое деятельное участие в обсуждении наших морских дел.

— Фрегат старпома передадим его законному владельцу Билли Бонсу, — решительно заявила Аннабель Ли.

— Матушка! Век не забуду! — Билли Боне со слезами на глазах рухнул перед ней на колени.

— Ну, ну. Плакать стыдно. Это простая справедливость. Но вот в каком состоянии другой фрегат?

— Пострадал он не так уж сильно, — сказал я. — После ремонта он будет еще лучше прежнего. Но кто им будет командовать?

— Только не ты, — сказала она. — Тебя не отпущу. Не хочу остаться совсем одна. Мы найдем бывалого и надежного старшего помощника, а владельцем и капитаном будет мичман.

— Спасибо, царица. — Просиявший мичман припал к ногам Аннабель Ли.

— Ну что вы все валяетесь у моих ног, — улыбнулась она и приказала: — Встань! Не царица я тебе, а старшая сестра. Завтра же отправляйся на корабль и займись ремонтом.

И остались мы с Аннабель Ли вдвоем. До сезона дождей и осенних штормов было еще далеко, и мы переселились в свою приморскую виллу. Неподалеку жил знакомый врач. Он и лечил хозяйку виллы, которая жаловалась на сердце.

— Микроинфаркт у нее, — сказал мне как-то врач. — Да и у вас, сударь, сердце пошаливает. Выслушал я его вчера, и не понравилось оно мне.

Посетить еще раз сказочный грот Аннабель Ли наотрез отказалась.

— Не целительный он, а мучительный, — усмехнулась она и с грустью добавила: — Растравил он мою душу. Снится мне теперь милое озеро каждую ночь.

С утра она усаживалась на крыше-огороде с книгой в руках. Но не читала, а глядела в морскую даль. Ждала. И вот в один прекрасный день в бухте показался красавец фрегат под белыми парусами. Черные, как мы потом узнали, мичман припрятал на всякий случай.

Не доходя до причала, фрегат окутался белоснежными облаками дыма, а секунды через три донесся до нас грохот.

— Ну, сорванец, — вспомнив капитана, вздохнула Аннабель Ли. — Выпороть его некому. Полюбилась ему пушечная пальба.

Фрегат бросил якорь, спустил паруса, и Аннабель Ли, знавшая толк в кораблях, вскрикнула от восхищения: оснастка на фоне неба выглядела как тончайшая паутина, а все линии трехмачтового гиганта отличались легкостью, изяществом и благородством пропорций. Да, отремонтировал свой фрегат мичман на славу.

Капитан-мичман и его старший помощник гостили у нас несколько дней. Но вот наступили холода, небо обложили моросящие тучи, и уплыл корабль в теплые края, а мы вернулись в свой дворец на острове. Правда, и здесь неуютно: хмурилось небо, ночами выпадал снег. Но весело пылали дрова в камине, и почти каждый день залетал к нам Черный Джим. Он делился новостями, изредка приносил на своих крыльях мичмана.

— Ты уж береги его, Джим. Один ведь он у нас остался, — говорила Аннабель Ли.

— Берегу, миледи. Берегу. А еще мне нравится Билли Бонс. Отважнейший капитан, — восхищался Джим.

Но однажды, когда в нашем саду зацвели первые весенние цветы, он прилетел до того хмурый и гневный, что фрейлины, ставшие к нему уже привыкать, в страхе попятились.

— Негодяй! Подонок! — громыхал Джим, потрясая кулаками.

— О ком это ты? — улыбнулась Аннабель Ли.

— Спился, мерзавец! Каждый день хлещет ром и орет свою песню. Как ее…

— «Йо-хо-хо и бутылка рома»? Ну и пусть.

Вскоре Джим принес совсем уж дурную весть: Билли Боне занялся своим давним привычным ремеслом — морским разбоем. Но и эта новость нисколько не расстроила Аннабель Ли. Напротив.

— Вот и прекрасно! — обрадовалась она. — Пусть напоследок потешит свою вольную пиратскую душу. Все равно скоро вся планета полетит в тартарары.

Она не ошибалась. Наши птицы, летавшие над планетой, возвращались испуганные. Сверху они видели дымы пожарищ и слышали пушечную стрельбу. Все чаще вспыхивали войны. И не только между материками, но и между соседними городами и деревнями.

По старой привычке птицы часто купались в полюбившемся им университетском пруду. Фриде к тому же нравилось дразнить своего старого знакомого — доктора Зайнера. И вот однажды сиреневые птицы прилетели оттуда в панике, с расширенными от ужаса глазами.

— Конец света! — перебивая друг друга, кричали они. — Грохот! Дым! Дома вдребезги! Люди и камни летят в воздух!

— Успокойтесь и расскажите, что случилось, — попросила царица. — Фрида, ты самая мужественная у нас. Говори.

Фрида рассказала все, что знала. Ученым удалось обойти все более слабеющие запреты облаков и создать взрывчатое вещество огромной разрушительной силы — то ли динамит, то ли еще что-то пострашнее.

— Скоро у нас будет атомная бомба, мы завоюем всю планету, — потирая руки, хвастался перед Фридой доктор Зайнер.

В подвалах и в складах города накопилось огромное количество взрывчатки и готовых снарядов. Но то ли по небрежности, то ли по другой причине весь этот арсенал взорвался. От университетского городка остались дымящиеся развалины. Взлетел на воздух и доктор Зайнер.

— Туда ему и дорога, — усмехнулась Аннабель Ли. — Мне вот только за мичмана боязно: все страшнее становится и на морях.

Но мичман не унывал. Правда, в голубых глазах его после гибели капитана и боцмана затаилась грустинка, но не погасли в них мальчишеский задор и жажда приключений.

— Ух, как они боятся нас, — смеялся мичман над пиратами. — Увидят, и врассыпную. А остров! Да они обходят его стороной. Не подойдут к нему и на триста миль.

Оказывается, на острове Юнги все в порядке. Туземцы вернулись из джунглей на берега бухты и заново обжились. Мичман устроил там свою хорошо защищенную базу. Была она неприступной еще по одной причине: после страшного побоища, которое здесь учинил старпомовским головорезам громовержец Джим, остров пользовался у суеверных пиратов жуткой, леденящей душу славой. Да и сам мичман под надежной личной охраной — я верил Черному Джиму, верил и Билли Бонсу. Нет, за мичмана я не опасался.

Меня тревожила Аннабель Ли. Здоровье ее ухудшалось. Правда, за чаепитием у камина, когда собиралась наша поредевшая семья (мичман часто гостил у нас), она бодрилась, своим космическим философствованием старалась заменить капитана.

Ей, родившейся среди звезд, тоже был присущ космизм мышления. Но ее размышления окрашены были в обреченные, трагические тона.

— Не получилась у нас земная жизнь под волшебными облаками, — сказала она однажды. — И не дай бог возродиться ей вновь.

— Как — возродиться? — удивился мичман. — Все повторится в точности так, как сейчас? Но это невозможно.

— Почему невозможно? — усмехнулся я, никогда не забывавший мезозойскую эру и жившего там мудрого старпома-тиранозавра. — У этого дьявола все возможно.

— Не только возможно, но и абсолютно неизбежно, — настаивала Аннабель Ли. — Число комбинаций во Вселенной чудовищно огромно, но не бесконечно. В своем вечном круговороте она повторит — и не раз! — одни и те же события. Случайность, скажете вы? Но самая немыслимая случайность, помноженная на вечность, превращается в неизбежность. Пролетит неисчислимое множество веков, и соберется вновь под волшебными облаками наша семья. Все будет так: камин, чай, счастливо рассуждающий капитан-профессор, дымящий трубкой боцман… И повторится все, как встарь. Так сказал гениальный поэт и пророк Александр Блок. Вот послушайте.

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь — начнешь опять сначала,

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

— Что это? Случайное совпадение или поэт уже знал? — спросил я и рассказал об идее вечного возвратения Ницше. — Поэт и философ жили на одной планете. Об этом я прочитал в твоей библиотеке.

— Нет, это случайное совпадение, — подумав, возразила Аннабель Ли. — Я хорошо знаю жизнь и творчество этого поэта. Свою мысль он ни у кого не заимствовал. Одна и та же идея возникла у двух совершенно разных людей. Значит, в этой идее что-то есть. Но не хотела бы я, чтобы повторилось все, как встарь, — с горькой усмешкой сказала она. — Слишком уж некрасиво, не романтично получилось. Опустились мы, как жабы в своем уютном болоте.

— Но все же один человек жил здесь богатой жизнью, — поправил я ее. — Какое напряжение ума и душевные терзания! Какие взлеты и падения!

— Имеешь в виду старпома? — оживилась Аннабель Ли. — Согласна. Это мученический дух, взывающий к смыслу своей жизни и бытия вообще. Что бы мы ни думали о старпоме, но это был настоящий человек. «И вечный бой. Покой нам только снится», — сказал все тот же поэт. Жил старпом в вечном бою и с самим собой, и…

— И со всей Вселенной, — усмехнувшись, добавил я.

— Хорошо подметил, — похвалила Аннабель Ли. — Ты ведь тоже не в ладах со Вселенной.

— Это я-то? Законченный пошляк и обыватель?

— Вот уж неправда. Есть в тебе нечто, идущее с другой стороны мира.

— Ты рассуждаешь, как наш капитан-профессор, — Улыбнулся я. — Его выучка!

— И капитан тоже был не в ладах со Вселенной. Как и ты, жил он вечно беспокойной жизнью. Он в своих Размышлениях, ты в творчестве, а старпом… Ну, этот вообще открыто бросил вызов Вселенной. Бунтарь… Боже мой! — воскликнула Аннабель Ли. — Как я раньше не сообразила. Вы же все трое — бунтари! Косми ческие мятежники!

— Что касается старпома и капитана, ты права. Бун тари. Но я-то здесь при чем? — с горечью возразил я.

— А твой мятежный талант? Ошибался капитан, не столько метафизическая печаль в твоих картинах, сколько метафизический бунт.

Льстила мне мудрая красавица. Посмотрел я на другой день в зеркало, и меня чуть не стошнило: динозавр! Опустившийся, разжиревший диплодок. Сколько помню себя, всегда тянулся я к тихой, уютной жизни. И вот дорвался здесь до сладкой жизни, под волшебными облаками обывательская одурь окончательно опутала меня. До того опутала, что страшно не хотелось покидать этот уютный мирок и расставаться с красавицей Аннабель Ли. А пришлось-таки…

Через несколько дней, когда в нашем саду вовсю гудели пчелы и цветы расточали ароматы, мы втроем пили чай в тени под деревом.

— Любимый мой, художник ты мой космический, — сказала вдруг Аннабель Ли. — И ты, братишка, мой милый юнга. Покину я вас скоро и снова стану сказкой.

— Что ты, сестрица. Мы еще поживем, — храбрился мичман, но на глазах его выступили слезы.

— Мальчишка ты еще, — вздохнула Аннабель Ли и обратилась ко мне: — Береги его. И не переживайте. Я-то рада вернуться в свой вечный и прекрасный мир.

— Откуда у тебя такие траурные мысли? — дрогнувшим голосом спросил я.

— А мираж в сказочном гроте? Видение это явилось мне не случайно.

— Не знал, что ты такая суеверная.

— Это не суеверие. Это зов. Лебединое озеро снится мне и во сне зовет меня к себе.

— Чепуха! — заверил Джим, когда мы поделились с ним своими тревогами. — У миледи минутная слабость. Она прекрасно выглядит.

Выглядела Аннабель Ли и в самом деле оживленной и счастливой. На сердце не жаловалась и лишь временами морщилась от боли. И умерла она для нас неожиданно. Под утро, уже глубокой осенью, оставив мне записку:

«Верю, что встретимся мы снова. Но где? Один Бог знает».

На похоронах был и беспредельно преданный царице Билли Боне. Изумил он нас безмерно. От тоски и горя старый пират не находил себе места, рычал и выл как смертельно раненный морской лев. И наконец нашел выход своему отчаянию, учинив в нашем курортном городке невиданное побоище. Уцелел лишь один свидетель — знакомый мне спортсмен-скалолаз. С ловкостью ящерицы взобрался он на отвесные скалы и с высоты видел страшную бойню. Он-то все нам и рассказал.

Через день после похорон фрегат Билли Бонса заплыл в бухту мирного, залитого солнцем городка. На мачте легендарного фрегата в знак миролюбия развевался голубой флаг. Бархатный сезон был в разгаре. Играла музыка, люди веселились, загорали, а столь памятная Билли Бонсу таверна «Грязная гавань» была переполнена. Многие ее посетители узнали грозный фрегат. Они выбегали на пристань, криками и жестами приветствовали на удивление мирно настроенного прославленного пирата.

И вдруг из тридцати пушек левого борта прогремел залп. Пляжи и ближние улицы наполнились грохотом Рушащихся зданий, воплями раненых, звоном стекол.

Фрегат на ходу развернулся правым бортом к другому пляжу. И снова залп, картечью и ядрами сметавший постройки и рвавший людей в клочья. Спасения не было: городок окружен неприступными горами.

Весь день грохотали залпы и слышались с фрегата свирепые вопли: «Йо-хо-хо и бутылка рома!» Весь день полыхали пожары, летели щепки и клубилась пыль. Разыгравшийся к вечеру ливневый шторм смыл все это в море.

На другой день я побывал там. От нарядного курортного городка остались развалины, разрушена до основания и наша вилла, и я нисколько не пожалел об этом.

На острове сиреневых птиц в опустевшем дворце жил я, словно окаменевший и ко всему равнодушный. Грызла тоска, терзала все та же мысль: нехорошо, бесцельно и пошло пролетела здесь моя жизнь.

Может быть, на другой планете (только, упаси Боже, не под волшебными облаками), в другой жизни все сложится иначе? В одном волшебные облака все же пощадили меня: умер я тихо, без малейшей боли. Просто той же осенью устало присел на скамейку в саду, сердце остановилось — и все. И уже невесомый, незримый для живых видел с высоты, как безутешны были Фрида, Джим и Билли Боне. А на юнгу смотреть было нестер-: пимо жалко. Он упал на свежий могильный холмик и ревел, не стесняясь ребячьих слез и забыв о капитанском достоинстве.

С грустью, но и с облегчением покинул я эту планету и вообще всю эту дурацкую галактику с ее дурацкими счастливыми облаками. Пролетев с десяток миллиардов световых лет, очутился в каком-то звездном мире, присел на вершину одинокой и холодной планеты, осмотрелся. К счастью, это была самая обыкнове» ная галактика. Ее бесчисленные солнца тихо расходились, и у меня не возникало мальчишеского желания как это было уже однажды, ускорить разлет звезд и галактик, швырнуть Вселенную в черный омут тепловой смерти. Вот и прекрасно. Я теряю свойства своего непонятного метафизического мира, где все иначе. Я пригоден для новой вещественной жизни в образе уже совсем обыкновенного человека. Но когда и где это произойдет? Хотелось бы в той галактике, в Млечном Пути, и на той планете, где побывал и, увы, сотворил такое, что помогло старпому и Крысоеду укорениться в том мире и наделать немало злодейских дел. Надо исправить мною содеянное.

Но как это сделать? Я поднял взор к тихо сиявшим звездам и умоляюще прошептал: «Господи, помоги». Не знаю, услышал ли Бог мою просьбу или действие чародейских облаков еще не кончилось, но мне повезло. Мне выпало великое счастье прожить одну из самых несчастливых жизней. Это не парадокс. Трудная, но осененная великой целью жизнь выпрямила душу обывателя, облагородила и возвысила мое вечное «Я».

Случилось это на одной из планет Млечного Пути. Не сладкая досталась мне планетка, не сахар. Одно название чего стоит — Окаянная.

Часть вторая

ПЛАНЕТА ОКАЯННАЯ

Летел я быстрее света, миновал множество самых разнообразных галактик и, снижая скорость, приблизился к Млечному Пути. На окраине в одной из звездных спиралей отыскал Солнечную систему и планету, на которой я когда-то так легкомысленно просвистел сокрушительным ураганом и встретил старпома в образе мезозойского чудовища. Но мезозой давно кончился, и потому опуститься на планету я пока не решился. Мало ли что там произошло? Надо осмотреться и подумать.

Я присел на скалу уже знакомой мне голой каменистой Луны и увидел висящий в пустоте огромный шар планеты. На ее дневной стороне голубели моря и океаны. Очертания материков заметно изменились, но узнать их можно. Но что там сейчас? На этих с виду мирных и пока еще зеленых материках? Вероятно, там уже довольно развитая цивилизация.

Об этом можно догадаться хотя бы по тому, что Луна оказалась не такой уж голой и пустынной. Взошло солнце, и вдали, почти на горизонте, засверкали купола каких-то строений. Я спустился со скалы и зашагал по лунным низинам, по ровному слою многовековой пыли. Смешно сказать — зашагал. На мне китель с погонами штурмана звездного флота, брюки и сапоги с крепкими рубчатыми подошвами. Но ни одного рубца, ни малейшего следа не оставлял я на мягкой пыли. Я наклонился, но не смог ни сдуть, ни сдвинуть ни одной пылинки. Что ж, надо снова привыкать к бестелесности, к своему незримому присутствию в вещественном мире. И к полному бессилию в нем.

Пыльный, с каменистыми выступами грунт кончился. Я ступил на идеально ровную асфальтированную площадку и увидел шеренгу ракет, выстроившихся как солдаты на параде. Не пассажирских, а боевых ядерных ракет, нацеленных почему-то на планету, на ее зеленые материки. Видать, на планете не все ладно. Кого-то надо держать в страхе, под постоянным прицелом. Рядом с ракетами на металлических решетчатых основаниях высились круглые строения. Там под прозрачными куполами — пульты управления.

Под одним из куполов я и пристроился невидимкой. В кресле перед пультом сидел дежурный офицер с сонными глазами. Неподалеку двое других играли в шахматы и тихо переговаривались. Я уже привык, что в моей голове любая незнакомая звуковая речь как-то сама собой становилась понятным обшекосмическим языком.

— Какого черта смена не идет? — проворчал один из игравших.

— Идут, еле-еле плетутся, — засмеялся офицер за пультом.

Из приземистого здания, похожего на казарму, вышли двое в скафандрах и неторопливо приближались. Ни Для кого не видимый, кроме самого себя, я проник в казарму. Солдаты еще спали. И вдруг из динамика прогрохотала команда:

— Тревога! Все по местам!

Солдаты вскочили, поспешно одевались, напяливали скафандры и разбегались кто куда — к ангарам, к радиолокаторам, к пультам управления.

— Куда торопитесь? — рассмеялся солдат, последним покидавший казарму. — Опять учебная тревога…

Но тревога не была учебной. Я влетел в главный командный пункт, имевший связь с планетой, и увидел чем-то озадаченного старшего офицера. Около него еще три офицера, тоже явно растерянных.

— Ничего не понимаю, — бормотал старший, показывая на экран, на котором дергалась и плясала какая-то красная физиономия. — Генерал требует сбить звездолет. Чей? Наш? Не разберу. Да исправьте вы связь, черт побери! Ничего же не видно и не слышно!

Пляска на экране прекратилась, и все увидели побагровевшего, разъяренного генерала.

— Вы что, оглохли! — гремел генерал. — На корабле заключенные. Сбежали! Корабль стартовал с Северного космодрома. Сбить! Уничтожить!

— Экран в сторону Северного! — скомандовал старший офицер, уяснивший наконец задачу.

Крупным планом выступила на экране ночная сторона планеты. Вскоре сверкнул на солнце металлический облик звездолета, набиравшего скорость. Из его дюз рвался яркий сноп пламени.

— Мать моя! — ахнул один из офицеров. — Это же «Сириус», наш лучший космический крейсер! Как можно уничтожать такого красавца!

— Приказы не обсуждают! — рявкнул старший. — Сбить!

К кораблю устремились ракеты. Обгоняя их, я полетел в ту же сторону. И только оказавшись в пилотской кабине, сообразил, что помочь смельчакам я не в состоянии. А смельчаки что надо! Весь экипаж сложнейшей космической громадины всего из трех человек!

Над пультом склонился высокий светловолосый мужчина, рядом женщина, внимательно следившая за бегом цифр на панели. У их ног вертелась пятилетняя девочка.

— Мама! Папа! — голосила девочка. — Они убьют нас!

— Не смогут, дочурка, — ответила женщина. — Сейчас мы спрячемся в суперпространстве.

За иллюминаторами, гася звезды, ярко вспыхнули разрывы ракет. Корабль вздрогнул, но в тот же миг провалился в черную непроглядную ночь. «Успели», — с облегчением подумал я. В суперпространстве корабль неуязвим, искать его здесь так же бессмысленно, как щепку в океане или пылинку в стоге сена.

В рубку управления вошел четвертый член экипажа — рослый детина с подчеркнуто четкими движениями и до того эталонно правильными чертами лица, что я догадался — робот.

— Мистер Грей, как там наши животные? — спросила женщина.

— В полном порядке, сударыня, — вежливо ответил Мистер Грей и состроил умильную улыбку.

— Рано радуешься, красавец, — проворчал мужчина. — Мы, кажется, сбились с курса. Высчитай, сколько мы пролетели. Ты это делаешь точнее машины.

— Девять световых лет, — ответил Мистер Грей, взглянув на панель с мелькающими цифрами и формулами.

— Ого! Надо выйти в открытое пространство и сориентироваться. Как по-твоему, Ася? — Мужчина с жалостью посмотрел на жену.

Та слегка побледнела и храбро ответила:

— Надо, Свен.

Девочка со страхом смотрела на родителей. Она понимала, чем грозит выход в пространство в незнакомом месте. Можно напороться на звезду и мигом сгореть. Невозмутимым был лишь Дориан Грей — так полностью звали робота. Как я вспомнил потом, такое имя носил литературный герой какой-то необыкновенной и, главное, неувядаемой красоты.

— Можете не беспокоиться, — сказал Мистер Грей, снова взглянув на панель. — Мы на прежнем месте. Машина в тот раз соврала и сейчас просит извинения, старается исправить ошибку.

— Ну, ты даешь, Мистер Грей, — хмыкнул Свен и нажал кнопку.

Купол перед пультом посветлел: корабль начал осторожно выплывать на поверхность. И вдруг за куполом засверкали звезды — оранжевые, синие, зеленые.

— Повезло! Повезло! — запрыгала девочка.

— Повезло, Катюша. Да не совсем, — сказал отец. — Видишь, как скачут и дрожат вот эти стрелки? Это значит, что ракета повредила один из двигателей. Хорошо бы найти поблизости какую-нибудь планету, сесть на нее и починить двигатель. Но где мы сейчас, Ася?

— Ничего не пойму, Свен. — Ася развела руками. — Смотри, звездное небо такое, словно мы не удалились от нашей Земли. Мистер Грей, кажется, прав. Те же созвездия. А вот и планета! Прямо под нами! Мы падаем на нее!

— Пока не падаем… Вертимся вокруг, — бормотал в растерянности Свен. — Ничего не видно… Сейчас завернем на освещенную сторону планеты и увидим.

И беглецы увидели такое, отчего в ужасе вскрикнули. Под нами разнесенные в щебень города, покореженные и оплавленные металлические конструкций, выжженные дотла равнины. Вместо лесов и полей — черный с красноватым оттенком пепел. «Радиоактивный», — догадался я.

— Окаянная! — дико закричала женщина. — Свен, это же планета Окаянная!

— Черт бы ее побрап! — выругался Свен. — И откуда она подвернулась? Во всяком случае, это не наша Земля. Сейчас мы нырнем в суперпространство и унесемся отсюда подальше.

Но корабль не сдвинулся с места, ибо попал не в суперпространство, а в супервремя. Об этом догадался Свен, когда корабль выплыл из мглы суперизмерения в сияющий звездный мир. И пролетел он во мгле не десятки световых лет, а многие годы в будущее. Но ничего Свен не сказал жене, не желая расстраивать ее.

— Свен, — удивлялась женщина, — вижу те же созвездия. Вот Большая Медведица. А вот и Лебедь. Да и планета все та же. — Женщина наконец сообразила, в чем дело, и с ужасом посмотрела на мужа. — Это же наша Земля! И мы вертимся вокруг нее… Вертимся и падаем! Но смотри, Свен! Смотри! Она вновь изменилась, неузнаваемо.

И в самом деле, за три или четыре сотни лет планета Окаянная превратилась в планету цветущую. На тех же материках, где раньше дымился остывающий пепел, сейчас цвели поля, кудрявились рощи, на сотни километров простирались леса.

— Догадалась? Все равно она осталась Окаянной, — сказал Свен. — Там чудовищная радиация. Растительный мир приспособился. Но животные вряд ли. Пустая планета.

— Но мы падаем на нее.

— Не падаем, а снижаемся. Я посажу корабль, но выходить не будем. Корпус корабля выдержит радиацию, и мы будем в нем словно в осажденной, но надежной крепости.

Посадили корабль Свен и Мистер Грей мастерски, Умело выбрав среди холмистого поля ровную площадку. Потом Свен спустился в кормовой отсек, желая выяснить, что с двигателем. Вернулся расстроенный.

— Дела неважные. Видимо, повреждены дюзы. Над осмотреть снаружи.

— Но там смертельно опасно, — возразила жена, — Надо сначала измерить уровень радиации.

— Я готов выйти из корабля, — вызвался Мистер Грей.

— Подумаешь, герой нашелся, — насмешливо проворчал Свен. — В твоем организме немало деталей биологических, они заболеют от радиации.

— Виноват, шеф. Запамятовал, — смутился Мистер! Грей. — Пошлем кого-нибудь из этих, из тупиц?

— Да. Приведи номер третий. Мистер Грей вышел и вскоре вернулся с одним из роботов, которых он называл тупицами. По всему видать, номер третий, паукообразный и приземистый, в интеллекте значительно уступал Мистеру Грею, но был надежен и пригоден для многих операций. Он мог лазать по скалам, ходить под водой и даже летать.

— Номер третий готов! — отчеканил робот.

— Выйдешь наружу, дозиметром измеришь уровень радиации и через час вернешься. Мистер Грей выпустит тебя из люка.

Мистер Грей подал номеру третьему дозиметр и, ухмыльнувшись, сказал:

— Идем, дубина.

— Сам дубина, — огрызнулся номер третий. Девочка прыснула, хохотнула и женщина. Я стоял рядом с ними под прозрачным куполом и, словно с балкона, с высоты птичьего полета, смотрел вниз Планета мне нравилась. Внизу вокруг корабля шел ковисто лоснились высокие травы, вдали искрилась река, а за ней в утреннем тумане синели рощи, перелески, леса.

— Рай, — усмехнулся Свен.

— Да, обманчивая картинка, — согласилась женщина и вдруг с ужасом посмотрела на мужа. — Свен, мне страшно. А вдруг это наша Земля, ее будущее?

— Поняла теперь, что случилось? Мы топтались на месте — и летели не в суперпространстве, а в супервремени и попали сначала на Окаянную…

— Ту страшную, что видели час назад?

— Ну конечно. То была не другая планета, а наша. Произошло то, что и должно было произойти. Пока мы сидели в концлагере, а потом топтались в супервремени, на нашей Земле, в ее будущем, полыхала ядерная война и смела все живое. И вот туда-то мы сначала и попали, когда концлагерная планета стала испепеленной Окаянной. Потом еще рывок в супервремени — и мы сейчас на зеленой Окаянной…

— Но ведь наши соседи, инопланетяне…

— Что инопланетяне? Да, они прилетали к нам. Но не через пространство, как они ошибочно полагали, а через вихри и потоки супервремени. Наткнулись по пути на Окаянную, как они ее прозвали, облетели ее на небольшой высоте, засняли фильм и потом показали нам. Вместе с нами они считали, что испепеленная Окаянная — это какая-то другая планета. Один лишь я на той памятной научной конференции высказал предположение, что это будущее нашей Земли. За это и угодил в концлагерь.

— Вот оно что… — Женщина в волнении, заламывая руки, ходила из угла в угол. — Выходит, что жуткая Окаянная — это ближнее будущее нашей покинутой Земли, а вот эта зеленая — будущее дальнее.

— Вот именно. Сквозь радиоактивный пепел проросли чудом уцелевшие семена, столетиями планета °Живала и стала нынешней зеленой красавицей. Но коварной красавицей, Окаянной. Растительный мир приспособился к чудовищной радиации, но нам здесь не выжить. Мы отремонтируем двигатель и улетим дальше.

Пока шел этот разговор, номер третий старательно обследовал травы, потом перевалил через холм и скрылся. Шастал, видимо, на планете, спускался на дно рек и морей, паучьими лапами цепляясь за камни, взбирался на скалы. Вернулся он часа через два, и почти в тот же миг в пилотскую кабину влетел ошеломленный Мистер Грей.

— Фантастика, шеф! Смотрите! — закричал он, подавая дозиметр.

— Невероятно! — воскликнул Свен. — Всего десять микрорентген в час. Что это, Асенька? Ошибка?

Послали в разведку еще двух роботов с другими приборами. Результат тот же — радиационный фон для жизни идеальный. Посовещавшись, муж и жена отпустили в поля Мистера Грея, и тот принес насекомых и растения с корнями. Женщина была биологом. Она исследовала живые образцы, просвечивала их лучами, рассматривала в микроскоп и наконец подняла на мужа растерянный взгляд:

— И в самом деле фантастика, Свен. Получается, что растения и насекомые за триста лет своего выживания начисто съели радиацию и остались прежними. Нет, чуточку изменились. Но в чем, не пойму. Здесь какая-то тайна.

— В элементарных многоклеточных? Тебе везде чудятся тайны. Ну-ну, не обижайся. — Свен обнял жену и поцеловал. — Все складывается прекрасно. Подремонтируемся и полетим дальше. К черту Землю, ставшую Окаянной!

Свен и Мистер Грей на лифте, миновав несколько этажей, спустились в кормовой отсек и крайне встревоженные вышли из корабля. Дела плохи, понял я, сле-1 дивший за ними. Две дюзы помяты, чуть выше в корпусе зияла огромная оплавленная дыра.

— Попали, негодяи! — Мистер Грей, потрясая кулаками, разразился такой витиеватой бранью, что я засомневался: робот ли он? Очень уж искусно копировал он человеческий гнев.

— Хватит, Грей. Руганью делу не поможешь, — хмурился Свен и, поднявшись в пилотскую кабину, посмотрел на жену с тревогой и жалостью: — Крепись, Асенька. Крепись, дорогая. Большая авария у нас. Дюзы смяты, в корпусе пробоина. Через нее вытекло почти все субсветовое топливо. Не только улететь, но и подняться над планетой не сможем. Мы пленники Окаянной.

Жена встретила эту весть мужественно и спокойно:

— Ну что ж, Свен. Не в таких передрягах мы побывали. Уж лучше быть робинзонами Окаянной, чем заключенными многолюдного концлагеря. Только вот как Катюша?

Но Катюша была в восторге. Она носилась на прилегающих к кораблю лужайках, радостно взвизгивала и кричала:

— Мистер Грей! Смотри! Васильки, ромашки, лютики совсем такие, как у нас дома.

— Внешне такие же, но внутри чуть другие.

— А не вредные они? Не ядовитые?

— Нет. Мама твоя объясняла, но я ничего…

— Ничего не понял! — рассмеялась девочка. — И я тоже. Давай выпустим сюда мелких зверюшек. Мышей, кроликов…

— А может, сразу лошадей и медведей? — насмешливо спросил Мистер Грей.

— А для чего мы их держим?

— Для чего, для чего, — ворчал Мистер Грей. — Хотели подарить жителям соседней планеты. Не получилось. Как были мы от них на сотни световых лет, так и остались. Эх, Катюша, застряли мы на Окаянной. Пропали мы.

Мистер Грей опустился на бугорок и горестно обхватил голову руками. Притворялся ли он или в самом деле страдал? Кто разберет этого полуробота-получеловека? Катюша присела рядом, гладила его по плечу, приговаривала:

— Не горюй, Мистер Грей. Красавчик ты наш добрый. Разве здесь плохо? И зверюшкам здесь будет хорошо. Отпустим?

Уговорила все-таки Катюша. Растрогала своими ласками Мистера Грея. Тот повеселел и расшалился, как дитя. Он влетел в раскрытый нижний люк корабля и вернулся с двумя какими-то ящичками. Открыл их и выпустил на волю, к восторгу девочки, пчел и бабочек. Потом вдруг опомнился и почесал затылок:

— Эх, и влетит же нам от шефа.

Но расстраивался Мистер Грей напрасно. Когда я, перевалив через холмы, ушел от корабля подальше и перестал слышать голоса девочки и Мистера Грея, то обнаружил в цветущих травах великое множество кузнечиков, пчел, стрекоз, бабочек. Так что лишний десяток не нарушит равновесие природы. Лишь животных и птиц не было здесь, а всего остального хоть отбавляй.

В голубой выси плыли тугие белобокие красавцы облака, внизу качались метелки трав, порхали бабочки и кружились золотые хороводы пчел. Я присел, не согнув при этом ни травинки, не спугнув ни единой пчелы. Призрак! И взвыл я от тоски и жгучих желаний. Господи! Окуни меня в шмелиный гул, в пахучую духоту клевера, в прохладу лесов. Дай мне все это. И не в призрачных чувствах, как сейчас, а в живых трепетных ощущениях, в земных звуках, в кружащих голову запахах.

Но глух остался тот, кто ведает моей космической судьбой. А кто ею ведает? Случай? Посидел еще немного я, с грустью полюбовался такой близкой и такой далекой земной жизнью. Потом, вздохнув, встал и невидимкой направился к кораблю. Покидать робинзо-нов пока не собирался. Помочь им я не в состоянии, но узнать могу многое. Услышать от них надо побольше о планете, на которой я когда-то, еще в мезозое, покуролесил и натворил что-то непонятное. Потом и старпом с Крысоедом, не без моей помощи, сделали что-то такое, отчего нормальная планета превратилась в безлюдную Окаянную.

Еще не доходя до корабля, с удивлением увидел над собой целые стаи птиц и услышал неожиданные звуки: кошачье мяуканье, поросячий визг. Я поднялся на холм, прошел сквозь высокие травы (как приятно было бы раздвигать их стебли настоящими, вещественными руками… но что поделаешь?), приблизился к кораблю и понял: робинзоны основательно устраиваются на планете. Для начала они решили заселить ее недостающей фауной. Мистер Грей выпустил на волю птиц, потом целую стайку мышей. В клетке маялись кошки, сидевшие до этого на диете, и горящими глазами смотрели, как убегает их такая лакомая, такая натуральная пища. Мистер Грей открыл клетку, и кошки тоже скрылись в траве. Потом он выпустил свиней.

— А если кошечки и хрюшки захотят кушать? — спросила девочка.

— Оставим на ночь кое-что в кормушках, — ответил Мистер Грей. — Но только немного. Пусть сами Учатся добывать.

Свена и его жену я нашел не в пилотской кабине, а этажом ниже, в большой куполообразной лаборатории. Женщина возилась с новыми живыми экземплярами этой планеты. Ее приборам был отведен доволь но скромный угол. Основную часть лаборатории занимали непонятные мне конструкции. Свен, высокий и сильный, управлялся с ними с поразительной легкостью, даже с каким-то изяществом. Его длинные и гибкие, как у музыканта, пальцы, видимо, давно привыкли к сложной компьютерной технике.

Муж и жена тихо переговаривались, и я не верил ушам своим: Свен строил машину времени! Он задумал проникнуть в далекое прошлое своей планеты, изменить ход ее истории. На ней, по его словам, не будет уже ни концлагерей, ни ядерных войн. Жена отнеслась к этой фантастической затее серьезно.

— Меня одно беспокоит: работа затянется, не вечные же мы с тобой. Да и тебе помощник нужен.

— О чем это ты? — удивился Свен и вдруг, улыбнувшись, подошел к жене, обнял ее и поцеловал. — Ты хочешь еще одного ребенка? А ты уверена, что у нас будет непременно сын?

— Почему-то уверена. Для него я и имя давно уже припасла.

— Знаю! Знаю! — рассмеялся муж. — Рудиан! Руди! Что ж, пусть будет по-твоему.

«Удачи им», — подумал я и покинул корабль, не подозревая, что здесь-то и поджидает новый виток в моей космической судьбе.

Ушел я с корабля с намерением ознакомиться с планетой. Птицей облетел по ее экватору, потом с севера на юг. Нет, Окаянной ее теперь не назовешь. Лишь на полюсах искрились ледяные шапки, свистели вечные снежные бури. Чуть ниже по меридиану над тундровыми мхами стлались карликовые деревья. На остальной же части планеты синели незамерзающие моря и океаны, на материках буйно зеленели леса, цвели поля с реками и речушками. Вода в них прозрачная и чистая, как алмаз. Вообще кругом как-то по-особому чисто и опрятно. Ни пыльных дорог, ни дымно коптящих заводов. И только кое-где на месте бывших городов, разрушенных войной и временем, — бурые проплешины ржавого железа, серые холмы камней и щебня с искрами битого стекла.

Вернулся я на закате, когда от корабля тянулась по холмам длинная вечерняя тень. Иллюминаторы уже светились, но в каютах и лаборатории — никого. Поселенцев я обнаружил в благоухающем корабельном саду. Муж и жена сидели на танцплощадке и слушали музыку. Только сейчас я разглядел их как следует.

Массивные плечи, крупный рот, строгий решительный взгляд серых глаз — все в мужчине дышало энергией и силой. Красавцем его, правда, не назовешь — слишком уж худое, с ранними морщинами лицо, на котором багровой подковой кривился шрам. Это стражник в концлагере заехал прикладом за какую-то мелкую провинность. Но жена его — красавица хоть куда. Особенно выделялись глубокие, с далекой грустинкой глаза и полные, изящно очерченные губы. Портили их лишь горькие складки у рта — тоже, видать, хватила лиха.

Зато здесь беглецы отводили душу и веселились как могли.

— Станцуем? — предложила жена.

Кружилась она в вальсе легко, с какой-то кокетливой грацией. Свен же топтался не в такт музыке, неуклюже, что вызывало у Мистера Грея ехидные реплики.

— Браво! — каркающим голосом восклицал он. Девочка хохотала и хлопала в ладоши. «Хорошая семья», — подумал я и вылетел наружу.

Солнце закатилось, в ночном небе сверкали крупные звезды, сияющей росой текла вечная река Млечного Пути. Из-за горизонта выплыло странное светило — какое-то серебристое облако с лохматыми краями.

Подлетел я к нему и увидел тучу освещенных солнцем каменных обломков. На одном из них торчали смятые ядерные ракеты, рядом, перекатываясь, валялись обледеневшие, в скафандрах, трупы. Все стало ясно — бывшая Луна.

Когда-то здесь была военная база — та самая, с которой пытались сбить беглецов. Потом с Луной что-то случилось. Во время войны отсюда, видимо, обстреляли свою матушку-планету и получили такую крепкую сдачу, что Луна разлетелась вдребезги. Если испепеленная планета чудом ожила, то спутница ее навеки останется поистине Окаянной.

Я выбрался из обломков, опустился на планету и на одном из холмов лег в тихие заснувшие травы. Настроение пакостное. Сверлила все та же мысль: может быть, и я повинен в том, что планета и ее спутница сбились с нормального, естественного пути развития? Вот прогулялся я миллиарды лет назад по планете ураганом, расчистил дорогу старпому и Крысоеду, а те довершили дело, вычисленное и предначертанное гнусной жабой. Но что я могу поделать сейчас? Я не в силах даже подсказать Свену, строившему машину времени, что зернышко зла посеяно еще в мезозойской эре.

Шли дни, золотым листопадом отшумела короткая осень, белыми снежинками промелькнула такая же короткая зима, и вновь зацвели травы, зазвенели в поднебесье жаворонки, выпушенные из корабля еще прошлым летом. А в лаборатории шла работа, ее ил-, люминаторы светились иной раз и по ночам. И задумал я хоть немного помочь работягам, поднять их настроение, окрылить их творческое воображение своими пастушьими, зовущими звуками свирели, Присел я как-то вечерком на одном из ближних к кораблю холмов, вынул из кармана свирель, дунул. и… ничего! Ни звука, ни малейшего колебания воздуха. В мезозое я хоть тысячной долей присутствовал в вещественном мире. Здесь же я полный нуль.

МОЯ НОВАЯ ЖИЗНЬ

Подавленный неудачей, своим полным бессилием, я лег на траву и увидел над собой разгорающиеся звезды. И тут со мной начало твориться что-то странное. Неожиданно звезды задрожали, затуманились и стали гаснуть. Туманилось, тихо гасло и мое сознание. И вдруг я провалился в глубокий сон, чего с бестелесным духом никогда не бывает. Пробыл я в забытьи миг или год — сказать не могу. Но очнулся крохотным младенцем: я вступил в земной, в вещественный мир! Вошел в него все с тем же предвечным бессилием.

— Обмочился! Ха! Ха! Ха! Смотрите, малютка Руди обмочился, — услышал я чей-то каркающий голос.

— Ну и дурачина ты, Мистер Грей, — рассердилась какая-то девочка. — Не хохочи. Перемени пеленки и отнеси Руди в каюту.

И снова все погрузилось в глубокую, лишь временами редеющую мглу. Однажды мгла рассеялась, и вспоминается еще один миг моего земного бытия. Вспоминается опять же с постыдным бессилием.

— Мама! Падаю! — кричу я.

Меня подхватили ласковые мамины руки и повели. Мой овеществившийся бессмертный дух учился ходить на вещественных смертных ногах.

За пеленой забвения — то редеющего, то сгустившегося тумана — прошли еще дни и месяцы. Мое космическое «Я» осваивалось с земной жизнью, словно вживалось в материю, срасталось с ней в единое целое. И вот однажды туман рассеялся совсем, и я увидел мир ясным и незамутненным, как никогда до этого. Я уже свободно и с упоением бегаю в высоких пахучих травах, кругом горят цветы, гудят пчелы, стрекочут кузнечики. Рядом смеющаяся девочка, и я уже знаю, что это моя сестренка Катя.

На чистое ласковое небо вдруг наползли откуда-то мохнатые черные тучи, сверкнула молния, и на землю рухнул тяжелый грохот грома.

— Руди, бежим! Ливень! — весело крикнула сестренка и схватила меня за руку.

С хохотом и визгом, прыгая через вспенившиеся ручейки и лужи, мы заскочили в наш высоченный дом, поднялись на лифте в лабораторию, и я увидел маму с папой и смешного Мистера Грея.

Впрочем, забылся я и незаконно присваиваю себе имя Руди. То был уже не я. Формировалась новая личность с неясными следами моего далекого космического «Я». Один такой след очень не устраивал папу.

— Слишком уж у него игривое и образное восприятие мира, — проворчал он.

Руди не понимал, чем он огорчил папу, но мама как будто обрадовалась:

— Вот и хорошо. Растет художественно одаренный мальчик.

— Мне нужен не художник, а ученый и мастеровой, — продолжал ворчать папа, потом махнул рукой и рассмеялся. — Так уж и быть, Ася. Сдаюсь. Пусть для тебя он будет художник, а для меня мастер на все руки. Смотри, Руди, как весело пляшут огоньки, как кувыркаются цифры. Забавно? Останься с нами и учись у Мистера Грея.

— Рано ему вертеться здесь, — заупрямилась мама. — Уведи его, Катюша, в сад и поиграй на рояле. Он любит музыку.

Но сегодня, когда за окнами-иллюминаторами сверкали молнии и грохотал гром, мальчику хотелось послушать какую-нибудь страшную сказку об огненных драконах, летающих в черных тучах, о битвах в небесах и на земле. Воображением в такие минуты он уносился далеко-далеко, в непонятные ему самому волшебные страны.

Тем же летом Руди и сам научился читать. Ему по-прежнему нравились сказки, но еще больше полюбились книги о той планете, на которой когда-то очень давно жили мама, папа и сестренка. Хорошая была планета.

Нравилась ему и сегодняшняя планета, которую мама с папой называют почему-то Окаянной. Он уходил подальше от корабля и погружался в медовые ароматы клевера и белой кашки, в сонный гул шмелей и пчел, в звонкие трели жаворонка.

— Да ты, Руди, сжился, просто сросся с Окаянной, не оторвешь, — улыбнувшись, сказал папа за ужином.

— Все-таки это его родина, — вздохнула мама. — Детские радости, быть может, его единственная доля счастья на этой планете.

Детские радости ждали мальчика и вечерами, когда в небе загорались звезды и светилось пугающее лохматое облако, которое папа называл бывшей Луной. В уютном корабельном саду играла музыка, Мистер Грей лихо кувыркался в своих смешных акробатических плясках. Потом кружились в вальсе папа с мамой. Учился танцевать и мальчик.

Но вот пришла осень, и Руди приступил к серьезным занятиям. Папа учил математике и физике, мама — биологии и литературе. Она же показывала фильмы о жизни планеты, с которой, как догадывался мальчик, мама с папой просто удрали.

Однажды он спросил:

— Папа, а почему ты свою прежнюю планету называешь планетой дураков? Там жили умные люди. Они написали много хороших и умных книг.

— Видишь ли, Руди, все это было до того, как власть захватили эти… Как бы их назвать?

— Может быть, фанатики? — подсказала мама.

— Да, да! Фанатики и негодяи. Они перебили всех умных людей и устроили такое… А не показать ли, что там было?

— Нет! Нет! — Мама в ужасе замахала руками. — Слишком страшно. Пусть подрастет и тогда посмотрит те фильмы. Сначала покажем ему нашу планету. Да и сами посмотрим. Завтра же.

Утром улетели они на авиетке в другие края, парили над морями и материками, спускались и ходили в тропических джунглях с их диковинными крупными цветами.

— Смотри, Руди, какая красота! — восторгалась мама. — Три года прошло, как мы выпустили фазанов и павлинов. А сейчас их здесь полно. Какие яркие птицы! А кругом пальмы, магнолии. Нравится здесь?

— Ничего, — согласился Руди. — Но дома все-таки лучше.

— Вот видишь, — рассмеялся папа. — Скромные синички и березки ему милее. Все-таки родина.

Не знали папа и мама: родные края стали мальчику еще милее потому, что он открыл для себя чарующий мир поэзии. Близилась осень. Руди слушал шорох падающих листьев, шелест крыльев птиц, улетающих в теплые края, и сами собой шептались у него заученные наизусть волшебные строки стихов. Когда стало совсем холодно, Руди пришлось чаще сидеть дома и учить уроки. Но вот за окнами-иллюминаторами промелькнула слезливая осень, потом короткая зима с сухим и редким снежком, и вновь зацвели луга. Руди вновь уходил, словно уплывал, в шелестящие волны трав, и приходили на память звучные, как музыка, слова поэтов о весне, о нежной зелени листвы… Этой весной он нашел за холмами речку. На берегу стояли заросли с клейкой и пахучей зеленью лозняка. Из глины мальчик лепил фигурки людей и лошадей. Однажды получилась у него большая красивая птица. Она, по его мнению, будет летать уже не в пространстве. Она заменит машину времени, которую папа и Мистер Грей мастерят сейчас в лаборатории. Но пока у них ничего не выходит.

Из отходов той машины, из ее решетчатых длинных деталей Мистер Грей соорудил мост через речку, и Руди перешел на другой берег.

— Далеко не убегай. — Мистер Грей погрозил пальцем. — А то заблудишься, и будут тебя искать эти дубины, летающие страшные пауки.

Руди и не собирался убегать. Берег, высокий и сухой, с пылающими огоньками одуванчиков, ему понравился. Но за тающей утренней дымкой синели вдали до того таинственные рощи, что мальчик все-таки не удержался. Оглядываясь назад и стараясь запомнить дорогу, он выбрался из прибрежного кустарника, миновал большую поляну и вошел в рощу из каких-то очень древних и высоких тополей. Особенно поражал тополь с толстым перекрученным стволом, наростами, буграми и дуплами. Руди сел на корень, над ним наподобие седой бороды свисала с ветвей бахрома лишайника. «Ну и ну, — подумал мальчик. — До чего старый тополь».

— Дедушка! — вслух сказал Руди. — Так я буду тебя звать, ладно?

И вдруг в шелесте листвы послышался шепот:

Хорош-шо, хорош-шо. «Почудилось», — подумал мальчик и взглянул вверх. Дымились тоненькие солнечные лучики, сумевшие пробиться сквозь густую листву, чернело гнездо. Оттуда вылетела сорока, уселась на ветку прямо над головой мальчика и застрекотала:

— Хор-рошее имя придумал. Хор-рошее.

Руди испугался, выскочил из-под шелестящих ветвей и с удивлением уставился на тополь. Здесь и нашла его сестренка.

— Идем обедать, Руди.

— Смотри. — Руди показал на старый тополь. — Умное дерево. И птицы там живут умные. Они говорят. Послушаем?

Брат и сестра посидели на корнях под тополем минут пять. И ничего — ни шепота листьев, ни малейшего звука. Только сорока изредка выпархивала из гнезда, улетала куда-то и возвращалась, неся в клюве что-то вкусное для своих птенцов.

— Выдумал ты все! — рассердилась сестра. — Идем. На полпути к берегу реки брат и сестра услышали позади стрекочущий голос:

— Р-руди! Р-руди! Постой!

Сорока села на куст перед ребятами. Онемевшая от изумления сестра, раскрыв рот, смотрела на говорящую птицу.

— Хор-роший мальчик, Р-руди. Хор-роший. Дедушке ты понр-равился. Пр-риходи. Пр-риходи.

За обедом папа выслушал детей и нахмурился:

— И ты веришь, Катя, всякой ерунде? Сбил тебя с толку Руди, затуманил голову всякой дурью. Художник, видите ли! Сочинитель!

— Не так все просто, Свен, — возразила мама — Уцелевшие корни и зерна проросли сквозь радиоактивный пепел, как после лесного пожара. В резко изменившихся условиях растительный мир за сотни лет выживания прошел эволюционный путь с самыми неожиданными мутационными сдвигами. После обеда схожу с Руди и посмотрю. — Взглянув на сына, она улыбнулась: — Может быть, услышим?

Но ничего не услышали. Старик тополь молчал, вообще все в роще заснуло под палящими лучами полуденного солнца. Не стучал дятел, спрятались от жары синицы. И лишь сорока изредка улетала куда-то с деловитым видом, возвращалась и не обращала на людей никакого внимания.

Пристыженный и обиженный, Руди сидел под старым тополем и прислушивался. Ничего, ни звука. Изредка налетит легкий ветерок, прошелестит в листве, и снова тишина. Мама через увеличительное стекло рассматривала кору тополя. Потом уходила к соседним деревьям. Она осторожно срывала листья, выкапывала какие-то корешки. С этой добычей она вернулась в лабораторию и за ужином сказала:

— И в самом деле, Свен, деревья странные. Наряду с фотосинтезом в них происходят очень сложные процессы. Особенно непонятно биополе у самого старого тополя. Как ты называешь его, Руди?

— Дедушка.

— И впрямь патриарх, ему сотни и сотни лет. Говорить вряд ли умеет. Но вполне возможно, что дерево…

— Думает! — насмешливо подсказал папа.

— А почему бы и нет? — рассердилась мама. — Ты совсем закоснел со своими машинами. Эти дубины… Прости, Мистер Грей, я не о тебе. Да, да! Твои дубины не мыслят, а перебирают варианты. А дерево такой же живой организм, как и ты. Оно может чувствовать, переживать и даже… Не смейся! Даже думать.

Руди впервые видел, как поссорились мама и папа. После ужина, закончившегося в полном молчании, папа усмехнулся и сказал:

— Идем, Мистер Грей, к машинам. Мы же с тобой дубины…

Вечером, уже в корабельном саду, родители помирились, а утром папа погладил сына по голове и улыбнулся:

— Ну, фантазер, так и быть. Иди к своему деду. Только не слишком сочиняй, не мути голову Кате вы думками.

Примчался Руди в знакомую рошу, сел под старым тополем, прислушался. И опять ничего. Ни звука, ни шелеста. И вдруг:

— Приш-шел. Хорош-шо.

— Говори, дедушка! Говори! — воскликнул Руди.

— Тиш-ше.

Мальчик услышал уже не шепот, а внятный голос.

— Говори тише. Я все понимаю.

— Дедушка учится нашему языку, — подумал вслух Руди.

— Молодец, мальчик. Сообразил. Учусь.

И вдруг дедушка замолчал, словно испугался чего-то. Руди обернулся и понял, в чем дело: к тополю подошли мама и сестренка.

— Посидим, Катюша, послушаем, — предложила мама.

Присели. Прошло минут пять, но дедушка упорно молчал.

— Ну сиди, выдумщик, — улыбнулась мама. — Может быть, сказку придумаешь. Идем, Катюша, не будем мешать.

— Ну и фантазер ты, Руди, — рассмеялась сестренка. — Сочинитель!

Когда мама и сестренка ушли, снова возник шелестящий голос:

— Уш-шли. Хорош-шо.

— Почему молчал?

— Взрослые не поймут меня. Не поверят.

— Это взрослые не поймут? Нехороший ты, дед. Подвел меня. Смеяться надо мной будут.

Не на шутку обиженный, мальчик ушел. Уже на мосту его нагнала сорока, присела на перила и голосом сестренки застрекотала:

— Ну и дур-рачина ты, Р-руди. Дур-рачина. С дедушкой пор-ругался. Он хор-роший. Вер-рнись.

— Да ну вас! — сердито отмахнулся Руди. — Опозорили вы меня.

Сорока улетела, а мальчик задумался: «Может, и впрямь мне все это чудится? Пойду-ка лучше к папе в лабораторию».

— Вот и Руди! — обрадовался папа. — А мы тут с Мистером Греем запарились. Задачка попалась вроде бы и простая, а решить не можем. Отупели мы от работы, что ли? Помоги.

За спиной мальчика отец подмигнул Мистеру Грею и подсунул сыну листок с цифрами и формулами. Задачка показалась Руди знакомой, похожие он решал на уроках. Он подумал немного и написал ответ.

— Вот! — воскликнул Руди.

— А ведь верно! — удивился папа. — Молодец! Вот что, малыш. Трудно нам с Мистером Греем. Помогай, когда сможешь.

Хитростью и простительной лестью удалось отцу заинтересовать сына своей машиной. По утрам Руди заходил в ее кабину, похожую на большой шкаф, знакомился с пультом управления, понемногу начал разбираться в схемах и чертежах. Потом помогал монтировать экран. Вот на нем-то папа и надеялся Увидеть картинки из прошлых времен.

После обеда Руди с книгой в руках забирался в густые и высокие травы, в настоящие джунгли с беспрерывно стрекочущими и жужжащими насекомыми. Кружили голову ароматы и пчелиный гул. Кружили голову и стихи. Шепотом и вполголоса Руди декларировал полюбившихся поэтов. И вдруг с волнением почувствовал однажды, что из души просится на ружу что-то свое. Мальчик торопливо записал на полях$7

Вечером, когда папа уставал, мальчик вместе с ним рыбачил на небольшом озере, затерявшемся среди березовых рощ. Хорошо здесь, уютно. На полянке паслись две лошади с жеребенком, на дереве, под которым примостились с удочками отец с сыном, вертелась белка. А живности в озере развелось видимо-невидимо. Вечернюю тишину то и дело нарушали всплески: резвилась рыбешка, играла.

— Заселилась планета, — сказал папа. — А ведь до тебя, Руди, здесь и были только комары.

Эти пискливые твари, однако, здорово донимали рыбаков. Приходилось прятаться в горьковатом дыме костра. Пока в котелке варилась уха, отец рассказывал о своей покинутой родине, и Руди начинал понимать, почему папа называл ее планетой дураков. — Жили люди сначала нормально, — говорил папа. — Самые способные и образованные писали книги, сочиняли музыку, изобретали машины. Самые деловитые владели и управляли промышленными и сельскохозяйственными предприятиями. Вот они-то, самые одаренные и деловитые, были побогаче, чем остальные. Что поделаешь, сынок, люди разные и жить должны по-разному. Но находились умники, которые утверждали, что люди одинаковые и жить должны одинаково.

— Знаю! — воскликнул Руди. — Мама рассказывала на уроках истории, что был такой великий мудрец. Он учил, что все люди равны. Разве не так?

— Великий мудрец, — усмехнулся папа. — Звали его Дальвери. Мы потом покажем тебе фильмы об этом мудреце, и ты поймешь, что говорил он глупости. Нет› руди, люди разные. В этом сила и жизнеспособность общества. Люди должны быть равны только в одном — в равных возможностях проявлять ум, дарования, трудолюбие. Дальвери же, захвативший власть и объявивший себя великим мудрецом, учил другому: в имущественном неравенстве и других бедах виноваты умные, одаренные и работящие. Дескать, слишком они выделяются, уравнять их надо со всеми. А как? Загнать в концлагеря, а еще проще — перебить. А все накопленные ими богатства поделить поровну. Многим понравилась эта мудрость. Особенно дуракам и лодырям. Как же — равенство! Все принадлежит всем! Работать можно будет кое-как, спустя рукава. А потом, в сказочном будущем, вообще не работать. Да, многих сбил с толку великий мудрец и натворил такое… Эх, погубил, мерзавец, великий и одаренный народ! Отец опустил голову и горько задумался.

— Не расстраивайся, пап, — утешал Руди. — Мы же с тобой работаем. Только не пойму, что мы можем сделать?

— Многое можем, малыш, — оживился отец и поведал такое, после чего мальчика уже трудно было оторвать от машины времени.

Строили ее не для забавы, а для очень интересного и трудного дела. Папа хотел на машине спуститься в прошлое планеты и найти, где и кем посеяно зернышко зла.

— Важно застать зло в самом начале, — говорил отец. — Не сделаешь этого — зло разрастется в обществе так, что выкорчевать его будет уже невозможно. Нам, во всяком случае. В жизни планеты случилось что-то непонятное, произошел какой-то неестественный сдвиг. Надо застать этот первый миг, с корнем вырвать зло и вернуть человечество на естественный путь развития.

На уроках истории Руди с мамой не раз гадали, в акой эпохе и кто уронил это зернышко зла и как оно выглядело. Все, может быть, началось с неприметно мелочи: с выхода какой-нибудь книги, с убийства ил даже случайного поворота в судьбе важного для истории человека.

Но вот отгорело еще одно лето, на полях погасл огоньки одуванчиков и лютиков, а на деревьях и ку стах расцветала радуга осени. И каких только листь ев здесь не было: желтые, оранжевые, алые и даже голубые. Стояли на редкость прозрачные, ясные дни. А кругом такая тишина, что казалось, и ветры уснули в небесах. Хрустальное, паутинно-серебристое беззвучие осени нарушалось лишь шорохом падающих листьев и волнующими звуками в вышине. Курлыкали журавли, гоготали гуси — косяками улетали птицы на юг, в теплые края. И какая-то сладкая истома, острая печаль томила душу Руди, невольно возникали созвучия слов, звонкие строки и рифмы. Сравнивал мальчик с тем, что получалось у прославленных поэтов. Временами казалось, что у него выходит не хуже. Музыка слов играла в его душе, переливалась в его ушах. И так не один день. Однажды Руди умчался с осенних полей, шумно влетел в каюту, увидел папу с мамой, сестренку и радостно закричал: — Послушайте, что у меня получилось. Вы только послушайте!

Отшумели грозы,

Отцвели поля.

В золоте березы,

В инее земля.

Птичьи караваны

Тянутся на юг,

Где шуршат бананы,

Где не знают вьюг.

Там, за дымкой синей, —

Синие моря.

Все же ты красивей,

Родина моя.

Всех ты мне дороже.

Лишь на краткий миг

Душу потревожит

Журавлиный крик.

Огненно красивый

Лес стоит стеной…

Край ты мой любимый,

Край ты мой родной.

— Родной ты мой! — Мама вдруг зарыдала, обняла Руди. — Какие мы с тобой несчастные. И всех несчастнее ты. Прости нас, сыночек. Прости. Горький наш сыночек.

— Не надо, Асенька, — уговаривал папа, но и сам он прослезился. — Теперь уж ничего не поделаешь.

— Да что с вами? — испугался Руди. — Разве плохие стихи?

— В том-то и дело, что хорошие. Мне они, во всяком случае, нравятся. — Папа показал на стул. — Давай, сын, присядем и поговорим серьезно. Вот в чем дело, Руди. Видели мы, как ты прошлым летом с увлечением лепил из глины лошадок, фигурки людей. Обычные детские забавы — старался я убедить себя. Но сейчас-то окончательно понял, что ты очень талантлив. Очень! К сожалению, мама права.

— Почему — к сожалению? — удивился Руди.

— Прости, не так выразился. Сам по себе художественный дар — это великое счастье. Но не здесь, не на этой горькой и безлюдной планете. Тебе нужно общество, признание людей…

— Ничего мне не нужно, — насупился Руди. — Мне нужно, чтобы вам было хорошо. Знаю, тебе нужен не художник, а мастеровой и помощник. И буду им. Буду!

И Руди изо всех сил старался забыть о стихах и Других забавах, вникал во все папины дела. Машина Ремени — главное, цель — одна. Руди не отходил от тна, помогал как мог. В делах незаметно отпылала осень, за окнами лаборатории просвистела вьюгами еще одна зима, и вновь зацвели поля, зазвенели леса птичьими голосами.

За год Руди заметно вырос, повзрослел, и стало твориться с ним что-то странное. Нет, стихи здесь ни при чем. С ним самим случилось что-то совсем непонятное. Не раз, когда Руди гулял в вечерних засыпающих полях, и в небе огненной росой высыпали звезды, его душа распахивалась навстречу чему-то тревожно далекому, в груди теснилось что-то невысказанное и забытое. Завораживающий страх охватывал мальчика, и томили вопросы: «Кто я в этой звездной бесконечности? Откуда я? И где был раньше?»

Как раз в эти дни ему начали показывать фильмы о тех временах, когда, по словам папы, погиб великий и одаренный народ. Многое Руди уже знал из рассказов родителей. Но когда наглядно увидел, как за колючей проволокой люди умирали от лишений и побоев, у него мурашки поползли по спине. Показали ему и чудом сохранившиеся секретные кадры: на пулеметную вышку в сопровождении телохранителей поднимается лысенький, полненький коротышка. Ничего не говорила мальчику внешность этого плюгавенького человечка. Но в усмешке, в жестах чудилось что-то страшно знакомое. Скрытый от всех, человечек с любопытством наблюдает с высоты, как убивают ненавистных ему «умников»: вешают, протыкают штыками, отрубают руки, ноги, головы… Сияя лысиной и самодовольно потирая руки, коротышка пробормотал: «Прекрасно! Как это прекрасно!» — и разразился таким жутким хохотом, что Руди вздрогнул и закричал:

— Старпом! Это Старпом!

Мама оторвалась от экрана и с удивлением посмотрела на испуганного сына:

— Что с тобой, Руди?

— Старпом какой-то, — усмехнулся папа. — Чудит что-то наш сочинитель. Выдумывает. Никакой это не старпом, а тот самый великий мудрец и деспот Дальвери. После него пришел к власти его преемник Сальвери. И тоже его величали великим мудрецом и вождем. Тип пострашнее. Смотри и не выдумывай.

К горлу мальчика подступила тошнота, когда на экране замелькали казни и жуткие пытки. Распоряжается ими и даже сам пытает уже другой «мудрец» — сухощавый, жилистый, с какой-то лисьей остренькой физиономией. В глубоких глазницах так и зыркали злые, колючие глазенки.

— Узнал! — закричал Руди. — Ругайте меня, но я вспомнил. Это же Крысоед! Палач Крысоед!

Мама вскрикнула и в ужасе зажала рот руками. Папа выключил экран и в крайнем изумлении уставился на сына.

— Откуда, малыш, взялось у тебя это слово? — спросил он и обратился к маме: — Ты ничего ему не говорила?

— Нет, нет! Что ты!

— Страшное слово, — сказал отец, с удивлением разглядывая сына. — Но откуда оно выскочило у тебя?

— Не знаю, — растерялся мальчик.

— Да, тысячи людей погибли из-за этого слова, — продолжал папа. — Человека, произнесшего это слово, немедленно расстреливали. Уничтожали и тех, кто мог услышать от него это страшное слово, — родных, друзей, даже случайных знакомых. Как оно появилось? Вот послушай, малыш. Умирая, Дальвери в полубредовом состоянии накарябал — иначе не скажешь — политическое обращение, что-то вроде завещания. Совесть в нем заговорила, что ли? Но он писал, что назначить Сальери его преемником нельзя, что это лютый зверь, что это бывший…

— Тиранозавр, — вырвалось у Руди.

И снова мама ахнула. Отец, откинувшись на спинку кресла, ошеломленно пробормотал:

— Это уже какая-то мистика. — И вдруг рассмеялся. — Вон оно что! Ты знаешь этого самого свирепого доисторического хищника из учебника зоологии и назвал его сейчас просто так? Случайно?

— Случайно, — неуверенно сказал Руди.

— Вот и доверенные люди, читавшие посмертное обращение, решили, что это случайная описка. Но дальше в завещании несколько раз и далеко не случайно утверждалось, что это бывший палач по кличке Крысоед. Доверенные и очень немногие люди посчитали, что завещание написано в бреду, и скрыли его от общественности, потом уничтожили. Уничтожил Крысоед и самих доверенных лиц. Но словечко «Крысоед» как-то проникло в широкие массы. Шепотком и посмеиваясь, люди рассказывали анекдоты и находили, что кличка Крысоед очень подходит новому великому мудрецу. А тот, узнав, пришел в ярость и приказал немедленно истреблять всех, кто рассказывал или мог слышать эти анекдоты. Да, многие головы полетели, но ехидное словечко «Крысоед» выкорчевать так и не удалось. Но как ты, малыш, мог узнать это страшное слово? Чертовщина!

Утро следующего дня выдалось таким сияющим, с такими звонкими трелями жаворонка, что мальчик, забыв обо всем и словно освободившись от чего-то, с радостью носился по полям. Вечером он, правда, вглядывался в темнеющее небо и в звездные дали, но прежнего ощущения странности и бесконечности своего «Я» уже не возникало. В вечернем небе его занимало другое странное явление. С бесформенным серебристым облаком, с этой грудой обломков, что-то происходило. Облако удлинилось и стало походить на вытянутую светящуюся тучу. Папа объяснил, что обломки Луны трутся друг о друга, превращаются в мелкие камешки. Вращаясь по прежней лунной орбите, пыль и камешки опояшут планету сначала дугой, а потом серебристым кольцом.

— Как у Сатурна! — обрадовался мальчик. — Красиво будет.

— Не столько красиво, сколько страшно, — усмехнулся отец. — Все это напоминает о том, что и Земля могла разлететься вдребезги. Но кольцо появится не скоро. К тому времени мы, надеюсь, закончим работу.

Но шли дни, приближалась осень, а дело с машиной времени не ладилось.

— Хотя бы увидеть на экране прошлое той планеты, — говорил отец, называя свою покинутую родину уже не планетой дураков, а просто той планетой.

Руди знал, что папа пытается, как он выразился, сначала визуально проторить дорогу в глубь веков и лишь потом отправиться по этой тропе уже не на экране, а по-настоящему. Но экран все так же тускло поблескивал свинцово-матовой поверхностью.

Но однажды, когда за окнами-иллюминаторами промелькнула осень и уже порхали легкие снежинки, экран засветился. Появилось дрожащее, а потом устойчивое изображение старинного города. Дома деревянные, изредка попадались двух-трехэтажные каменные, люди в длиннополых кафтанах бегают по улицам, что-то кричат (звука не было) и с ужасом смотрят вверх. Там, в вечернем небе, когда солнце упало за горизонт, разгоралась одинокая звезда. Она накалялась, росла, разбухала прямо на глазах и по светимости почти не Уступала Солнцу. А люди на ночных и внезапно осветившихся улицах суетятся, тыкают пальцами в небо, из Их широко разинутых ртов как будто так и слышатся панические вопли: «Конец света!»

— Вспомнил! — закричал Мистер Грей. — Шеф, это знаменитый взрыв сверхновой. Скорее заснять!

Засняли. Л когда экран машины времени погас, историческое событие сохранилось на пленке. В лаборатории потушили свет (за окнами уже наступила ночь) и просматривали новый, очень небольшой фильм.

Мистер Грей принес из библиотеки книги и альбомы с рисунками старинного художника, изобразившего знаменитое и так напугавшее людей небесное явление. Сравнили. Фотографировать люди тогда еще не умели, и художник не всегда был точен, но совпадение с фильмом почти идеальное.

— Ур-ра! — ликовали пленники Окаянной.

— Несите шампанское! — закричал Мистер Грей. — Пировать будем.

— Ты же не пьешь. Ты великий трезвенник, — рассмеялась мама.

— По этому случаю напьюсь в дым! Посуду бить буду! — разошелся Мистер Грей.

Кроме шампанского, мама поставила на стол вазы с фруктами, собранными поблизости в лесах и рощах. Разрешили выпить и Руди с Катей. Больше всех пил Мистер Грей, но, к своему огорчению, никакого опьянения не чувствовал.

— Не расстраивайся, — утешала мама. — У тебя без шампанского голова кружится от успеха.

Веселились почти до утра. За столом как-то незаметно у родителей возник разговор об удивительном случае, когда сын будто бы вспомнил Крысоеда, тиранозавра и какого-то старпома.

— Откуда у тебя, Руди, выскочила такая память о прошлом? — удивлялся отец. — Словно на экране нашей машины времени.

— Брось, пап, я уже забыл об этом, — сказал Руди. — Случайно оговорился. Вот и все.

Вот И я убеждаю маму, что это чистая случайность. Фантастическая случайность.

— Нет, Свен. Это не случайность, — возразила мама. — Это бессмертие души.

— Не морочь голову сыну мистикой! — рассердился отец и насупился. Но сын, зная, чем все это закончится, с улыбкой смотрел на отца. Так и есть! Папа махнул рукой и добродушно рассмеялся: — А ты знаешь, Руди, кто такая мама у тебя?

— Знаю. Верующая. Но она верит не в обычного Бога, а в другое. Это бывает у многих и очень серьезных ученых. Они верят в высший духовный…

— В духовный постулат? — подсказал папа. — Ишь ты, как рассуждать начал.

— Он вообще сильно повзрослел, — сказала мама. — Ты этого не заметил.

— Заметил, — улыбался отец, с удовольствием глядя на сына. — Вымахал тебе по плечо. Будет таким же дылдой, как и я. Но голова черноволосая. Твоя голова. С такими же фантазиями.

Весной отец с сыном снова расположились с удочками на берегу того же озера и под тем же деревом. Но мальчику не сиделось на месте. Уж больно хорошо кругом. Он вскакивал, убегал за рощу, где паслись лошади, зелеными волнами колыхались травы и золотыми брызгами сверкали одуванчики и лютики. Возвращался и видел, что папа сидит все в той же позе, ко всему безучастный и не заметивший даже прыгающего поплавка.

— Клюет! — воскликнул Руди.

— Что? — вздрогнув и будто очнувшись, спросил отец.

— Да что с тобой, папа? О чем задумался? — Садись, сынок, — сказал отец и, почему-то оглянувшись по сторонам, зашептал: — Есть о чем задуматься. Что-то непонятное делается на планете. Вот мы с тобой недавно просматривали еще раз все схемы и блоки, и я понял, что экран не мог показать взрьц сверхновой, не мог визуально проникнуть в прошлое, Еще рано. Кто-то посторонний и с довольно близкого, расстояния послал нам изображение исторического события. Выудил из прошлого и послал.

— Не может быть! — испугался Руди. — На планете, кроме нас, никого нет.

— Никого. Но проверить еще раз надо.

Утром отец послал в дальнюю разведку ползающих, бегающих и летающих паукообразных роботов. Сам жт на авиетке с приборами на борту летал во все стороны-а ны, кружил над морями, материками и даже над закованными в лед полюсами. Через несколько дней вместеи с сыном сверил показания своих приборов с показание ями обшаривших всю планету роботов.

— На планете, кроме нас, никого, — сказал оя сыну. — И никаких технических средств, способных излучать волны. Только никому не говори, даже Мистеру Грею. Пусть думает, что это наш успех. Будем работать.

Через несколько дней отец повеселел и шепнул сыну:

— А вдруг я ошибся? Обнадеживает меня вот этот блок. Видишь? Но переусложнили мы его, мигнул он разик, выхватил кусочек прошлого и погас. Разобраться ся надо в нем и в других блоках. Учись, сынок, особенно налегай на физику и математику.

Через два года, когда Руди исполнилось четырнадцать лет, стал он отцу серьезным помощником. Работал и учился Руди с таким ожесточением, что мама начала беспокоиться.

— Надорвешься, Руди. Упаси Боже, случится то же, что и с Катюшей.

Катя стала высокой, вся в отца, белокурой красавицей. Но каждой весной она покашливала, на бледном лице появлялся нездоровый румянец.

— Туберкулез она унесла еще с той планеты, — возразил отец. — Здесь не концлагерь, осенью ей станет лучше.

— Вы работаете как в концлагере, — сердилась мама. — И Катюша, глядя на вас, извелась. Что поделаешь, характер у нее такой же дурацкий, как у меня.

— Дурацкий, — усмехнувшись, согласился папа. — Все переживаете. Заботливые, как няньки. А что, сынок, отдохнем-ка мы эту весну и лето на Лазурном берегу. Помнишь? Мистер Грей вместе с роботами соорудит нам на песчаном пляже этакое колониальное бунгало.

Через несколько дней Мистер Грей доложил, что бунгало готово. Пленники Окаянной поднялись на авиетке, покружили, прощаясь с насиженным местом, и улетели на юг. На берегу океана, который отец с сыном давно заприметили и назвали Лазурным, поселились в доме, сооруженном из тростника и бамбука. По утрам загорали, играли в волейбол. Мистер Грей один заменял целую команду и нередко обыгрывал своих соперников. Обедали в тени пальм, а вечером родители усаживались на берегу, любовались лазурными далями и тихим закатом, слушали музыку, доносившуюся из бунгало. Катя играла на рояле, а Руди на флейте. Но сегодня у них что-то не ладилось.

— Что с тобой, Руди? — участливо спросила сестра. — Какой-то ты задумчивый, рассеянный…

— А ты видела, как постарели мама с папой?

— А ты только сегодня заметил? Мама уже давно жалуется на сердце. Папа сгорбился, хуже у него стало с почками. Отбили их у него еще в концлагере. Досталось им там, — со вздохом сказала Катя и заплакала. — Эх, Руди, умрут они, и останемся мы с тобой на Окаянно одни.

— Не смей плакать. — Руди сурово сдвинул брови. Не порть им настроение. Клянусь, Катя, я все сдела чтобы им было хорошо. Буду работать как черт.

— Ты и так черт одержимый. — Сестра улыбнула сквозь слезы. — И за тобой мне надо присматривать.

С тех пор Катя незаметно подкрадывалась к сидя щему на пляже брату и, посмеиваясь, стирала вып санные на песке цифры и формулы.

— Дома наработаешься, — решительно заявляла она. — Идем купаться.

Руди нетерпеливо отмахивался. Но однажды, свире по сдвинув брови, погрозил кулаком:

— Если еще раз помешаешь, поколочу! — И, потеплев, шепнул на ухо сестре: — У меня родилась грандиозная идея.

На следующий день отец, внимательно изучив начертанные на песке схемы и формулы, по достоинств оценил «грандиозную идею»:

— Молодец! У меня тоже напрашивались похожи мысли. Но где возьмем микроаппаратуру? Нужны cnef циальные заводы и лаборатории.

— А пульт управления кораблем? Возьмем оттуда, кое-что переделаем. Например, приборы ориентировки в пространстве переналадим на ориентировку во времени.

— Разворовывать пульт управления? — нахмурился отец. — Впрочем, ты прав. Ни к чему сейчас пульт. Но права и Катюша, — рассмеялся он. — Видишь, дергает меня за рукав. Идем купаться, а твои идеи обсудим дома. Прошло месяца два. Отцвели магнолии с их одуря" ющими густыми ароматами, гнулись пальмы под тяже-стью созревающих орехов, наливались соками мясистые бананы. Наряду с консервированной корабельной пищей на столе появились свежие апельсины, нежные персики и груши, виноград и ягоды. В палящий зной жажду утоляли соком кокосовых орехов. Отдых удался бы на славу, если бы не встревоживший всех призрак. Мистер Грей, боявшийся всякой мистики, даже изрядно перетрусил.

Однажды ранним утром, когда над океаном еще висела предрассветная мгла, мелькнуло вдали что-то белое и скрылось.

— Паруса! Шхуна! — воскликнул Руди.

— Почудилось, — усмехнулся отец. — Начитался морских романов, вот и мерещатся пираты.

— А если не почудилось? — возразила мама. — Мне тоже что-то показалось. Но парус ли?

Вставало солнце, разгоняя лучами утреннюю дымку, вновь показались ярко освещенные паруса и тут же скрылись в завитках тумана.

— Яхта! — удивился отец и, усмехнувшись, закончил на иронической ноте: — На этой чертовой планете бывают и миражи. Посмотрим, какое чудо она подарит нам на этот раз.

Дымка рассеялась, и выступила яхта, тихо и торжественно.

— Как явление Христа народу, — насмешливо прокомментировал отец и замолк, увидев на палубе фигуру какого-то человека.

— Это же ты, — в ужасе прошептал Мистер Грей стоявшему рядом Руди. — Мне страшно. Там второй Руди.

Яхта подплывала, и в высоком молодом человеке Все узнали Руди, но уже повзрослевшего, с суровой складкой на лбу. Человек протянул руки к берегу и заговорил знакомым голосом:

" Родные мои! Простите, потревожил я вас. Не Могу без вас. Не могу. — Молодой человек присло-Ился к мачте и заплакал.

— Руди! Сынок! — дико закричала мама и, зарыдав кинулась к яхте.

Отец и Катя удержали ее у самой воды.

— Опомнись, Ася, — успокаивал отец. — Это всего лишь призрак. Смотри.

Яхта развернулась, поднялся ветер и наполнил паруса. Яхта уплывала в курившуюся дымку. И не поймешь — то ли она слилась с дымкой, то ли исчезла с‹ всем.

— Говорил же, что это мираж, — сказал отец. Маме стало плохо с сердцем. Ее увели в бунгало, дали лекарств. Когда полегчало, она согласилась мужем:

— Мираж, Свен. Какую, однако, злую шутку сыграл с нами туман.

Но верила ли она, что это был лишь мираж? Труд, но сказать. Еще три недели семья отдыхала на Лазурном берегу. Играли в волейбол, купались, загорали, мама то и дело вглядывалась в синие океанские дали не покажется ли парус?

«Отец прав. На планете, кроме нас, есть еще кто-то, — думал Руди. Но с какой целью он подкинул фокус с призраком? Друг ли он?»

Но вот вернулись на корабль, глянули в систему зеркал, дающую стереоскопический эффект, и счастливо ахнули.

— Мы помолодели на сто лет! — хохотала Катя. — Смотрите, у мамы ни морщинки. А загорела, как негр.

Сама Катя заметно пополнела, ее щеки покрылись здоровым бронзовым загаром. А Руди посмеивался над отцом:

— Ты жутко растолстел, папа. Стал ленив и неповоротлив, как бегемот. Как же мы будем работать? Вскоре и осень разгулялась за иллюминаторами, кружилась шумными хороводами листьев. Потом запор" хали снежинки. Отец с сыном зимой работали, по выражению мамы, с остервенением. Весной и летом позволяли себе отдых. Рыбачили, варили уху. Иногда засиживались у костра до ночи, вглядываясь в звездное небо. Там серебристая туча, состоящая из пыли и обломков бывшей Луны, еще больше вытянулась, изогнулась и опоясала планету красивым полукольцом.

ДЕДУШКА ТОПОЛЬ

Прошло четыре года. Из деталей и блоков, взятых с пульта управления кораблем, соорудили свой пульт для новой машины времени. Мистер Грей восторгался, предрекал ей великое будущее. Но Руди недовольно хмурился, и к девятнадцати годам на лбу его пролегла та самая вертикальная суровая складка, что была у призрака на яхте. «Хоть бы увидеть что-нибудь», — думал он, вглядываясь в равнодушный серо-свинцовый экран. И вдруг однажды на нем скользнули искры, послышался шум, похожий на лепет древесной листвы.

— Звуки! — заволновался отец. — На прежнем экране их не было. Это звуки прошлого.

Экран засветился, появилась макушка дерева, звеневшего глянцевитыми, словно лакированными, листьями. На нижнем суку притаился полосатый хищник с громадными, в полметра длиной, клыками. Бесшумно, как кошка, переминаясь лапами, хищник рыкнул и прыгнул на спину какого-то крупного животного, Пробегавшего мимо. Животное взревело, метнулось в сторону и скрылось вместе с хищником, вцепившимся в затылок.

— Саблезубый тигр! — воскликнул Руди. — Отец, То Доледниковый период, миоцен.

— Точнее, олигоцен, — поправил отец. — Фильм, Мистер Грей, снимай фильм. Видишь? Мастодонт.

Под деревом, треша ветвями, неуклюже ворочалось огромное животное и хоботом срывало охапки листь] ев. Вскоре с гулким топотом выступило целое стадо мастодонтов и направилось к синеющему вдали озеру. Вечер — пора водопоя. Солнце, перечеркнутое сизыми тучами, скрылось за горизонтом, в потемневшем небе алмазной пылью рассыпались звезды. Одна из них заискрилась и начала разбухать, стремительно разгораться. Мастодонты спокойно пили воду, но, когда все вокруг внезапно озарилось ярким светом, в панике разбежались. Ночная тишина взорвалась гулом, топотом, ревом.

— Сверхновая звезда! — закричал Мистер Грей.

— Опять сверхновая! — удивился Руди.

— Это знамение, — прошептал отец.

— Что ты, папа? Такой трезвомыслящий человеке как ты, и вдруг суеверия.

«До чего постарел, — с болью в сердце подумай Руди. — Это старческое суеверие».

— Нет, сынок. Это знамение послал нам кто-то. Оч близко, он знает, что со сверхновой связано для нар что-то очень важное. Завтра поищи его, обшарь планету. Без меня. Я что-то плохо чувствую себя.

С утра Мистер Грей разослал во все стороны роботом Руди на авиетке летал над тундрой и таити, над полями и рощами. Опускался на пустыри, где когда-то были города. Но и здесь ничего подозрительного. Только щебень, ржавый металл, битое стекло.

На прощанье Руди с грустью покружил над Лазурным берегом и опустевшим бунгало. И вдруг заметил в океане крохотный островок с двумя-тремя десятками веерных и кокосовых пальм. «А мы и не знали» И подумал он и опустился на остров. И сразу же увидел-окурки! Руди вздрогнул и оглянулся. Здесь кто-то был! Кто-то чужой! В семье никто не курил, и вообще на корабле нет ни одной сигареты.

«Это же он наследил, — сообразил Руди. — Тот самый призрак, мое подобие». Юноша обошел островок вдоль и поперек. И ничего, ни малейших следов, кроме окурков. Они хорошо сохранились, потому что лежали в глубокой впадине между сухими корнями очень старой пальмы с мохнатой корой и густой листвой. Недалеко от пальмы, под обрывом, синела бухточка, удобная для стоянки яхты. «И яхта, и я-призрак, — с усмешкой подумал Руди. — Дикие номера откалывает эта дикая планета».

Руди вернулся на корабль, но об окурках на острове никому не сказал. Надо работать, решил он.

Но прошел год, и юноша начал подозревать, что они не только топчутся на месте, но и забрели в тупик. А тут еще отец все чаще уходил в каюту передохнуть. Постарел он очень сильно, как-то сразу надломился его когда-то могучий организм. Да и мама все чаще жаловалась на сердце.

Однажды поздним вечером Руди вышел из корабля. Оттуда ни звука — ни смеха, ни музыки. Давно забылись веселые, шумные вечеринки, давно не зажигались огни в саду кают-компании. Лишь один иллюминатор светился, там у постели больного отца мама и сестра.

Чувство безнадежности охватило юношу, холодом повеяло из мировых глубин. Звезды казались ему льдинками, пляшущими в черном омуте Вселенной, а светящееся пыльное полукольцо бывшей Луны — снежной метелью. Руди повалился на траву и заплакал. «Вот умрет отец, что буду делать? Как быть?»

Но первой умерла мама. Скончалась на руках дочери, встретившей смерть матери на удивление спокойно. Похоронили маму на холмике недалеко от корабля. На могиле поставили деревянный крест.

— Так пожелала мама, — пояснила Катя и шепнула на ухо брату: — Она сказала, что увидимся в другом мире. Ты веришь этому?

— Нет, этому не верю. Как и папа, знаю, что никакого другого мира нет.

— Все-то вы знаете, — усмехнулась Катя. — А я вот не знаю. И это помогает мне жить. И вам помогу.

И в самом деле помогала. Не так, конечно, как искусный Мистер Грей, не ловкостью рук и знаниями, а чем-то более важным. Она присутствовала при всех ответственных экспериментах с машиной времени, шутками и насмешками подзадоривала отца и брата.

— Для тебя ведь стараемся, — улыбался отец. — Руди доведет дело до конца и унесет тебя в иное время, в сказочную страну. А я останусь здесь, рядом с мамой. Нет, нет! Не возражайте, мне не дотянуть.

Через год брат и сестра похоронили отца рядом с мамой. Крепившаяся до этого Катя разрыдалась:

— Вот и остались мы, Руди, вдвоем.

— Не смей плакать! — прикрикнул Руди, стараясь суровостью скрыть свое отчаяние.

— Смотрите, какой страшный, — сквозь слезы улыбнулась Катя.

«Она у меня молодец», — с нежностью подумал Руди и мысленно поклялся никогда не грубить сестре. Закончив хозяйственные дела, она всегда заходила в лабораторию. И теплее становилось на душе у брата.

— Ты скоро заменишь мне Мистера Грея, — пошутил он однажды. — Отлынивать он стал, разленилсяа — Заболел он.

— То есть как это? — удивился Руди. — Ах да, понимаю. Где он?

Мистер Грей сидел на кухне перед иллюминатором и безучастно смотрел на проплывающие облака.

— Печень у меня барахлит, — пожаловался он. Брат и сестра вскрыли у Мистера Грея пластиковый живот и заменили «печень» — электронный блок питания. Мистер Грей при этом отчаянно выл и визжал.

— Операцию без наркоза делаете! — кричал он. — Изверги вы! Варвары! Душегубы!

— Не притворяйся, — рассмеялась Катя, понимавшая, что, потешно изображая человеческую боль, Мистер Грей старается развеселить брата и сестру.

— Сердце у тебя тоже пошаливает, — заметил Руди. — Лечись сам. Детали можешь брать у этих, у «пауков». Ни к чему они сейчас, да и энергия на исходе.

Ради экономии энергии даже завтраки и обеды готовили на костре, а потом на очаге, который смастерил Мистер Грей рядом с кораблем.

Однажды ранним утром, когда Катя и Мистер Грей готовили завтрак, Руди ушел далеко в поле. Вот и речка, мостик, уже изрядно покосившийся от времени. А за ним синела вдали почти забытая тополиная роща. Юноша перешел мостик и будто шагнул в давно минувшее детство. Защемило в груди, закружилась голова от запаха трав, от гудения проснувшихся пчел. Не в силах бороться с зовами детства, промелькнувшего как сон, как журавлиный крик в вышине, Руди сел под тем самым мшистым старым тополем и подумал: «А не плюнуть ли на все и уйти в природу?» Он взглянул на розовые облака, башнями громоздившиеся на горизонте, услышал ликующую песню жаворонка. Разве это не счастье? «Нет, — усмехнулся Руди. — Жить бездумной птичьей жизнью — это страшно. А самое главное — мой долг. Я должен довести дело родителей до конца. Но как? С машиной времени ничего не получается. И не получится. Никогда». От этой внезапно возникшей и беспощадно ясной мысли юноше стало так жутко, что он обхватил голову руками и застонал. И вдруг услышал голос:

— Не отчаивайся, мальчик.

— Я уже не мальчик, — обиделся Руди и, вздрогнув, оглянулся по сторонам.

— Ах, извините, пожалуйста. Забыл. Ты сейчас взрослый дяденька. — Насмешливый голос слышался из кустарника, в котором еще вился утренний туман. И голос как будто знакомый.

«Дед. Опять он мне чудится», — подумал Руди и, закрыв глаза, представил: вот сейчас выйдет из кустарника самый настоящий дед, этакий патриарх с седой окладистой бородой и в лаптях. Кустарник зашумел, оттуда как будто и в самом деле кто-то вышел. Руди открыл глаза и обомлел: перед ним на бугристых корнях сидит дед. Не в лаптях, правда, а в старых стоптанных сапогах. На нем серые штаны с неумело пришитыми заплатами на коленях и пиджачок, мешковато сидевший на худых плечах. Но лицо точно такое, какое нарисовал Руди в своем воображении: густая белая борода и веер морщинок вокруг веселых насмешливых глаз.

— Ты… ты мираж?

— Ха! Ха! Ха! Господи, до чего забавные эти люди, — расхохотался дед. — Увидят хоть чуть-чуть необычное и сразу же: «Караул! Мистика! Мираж!»

Руди присмотрелся. Сквозь ветви упал лучик света и заиграл, заискрился на седой бороде. Кружившийся вверху сухой лист опустился на дедово плечо, с шорохом скользнул по пиджаку и упал на землю. Ничего не скажешь, все — как в действительности. Желая убедиться в осязаемости деда, Руди пощупал его штаны и даже подергал их. Да так неловко, что заплата затрещала, разошлась по шву и повисла лоскутом. — Но-но! — нахмурился дед. — Зачем же штаны рвать.

— Смешной ты, дедушка, — несмело улыбнулся Руди. — Ну как есть живой.

— Я и есть живой. Ты видишь мою человеческую ипостась, шагнувшую в пространство из дерева.

— Из дерева? Ты одновременно и человек, и вот этот древний тополь? Что за чушь?

— Вот что, мальчик… Ой, извини, пожалуйста. Ты уже большой дяденька, — хохотнул дед и, посерьезнев, продолжал: — Вот что, дяденька Руди. Отнесись внимательно к тому, что услышишь. Это очень важно. Только с моей помощью ты сумеешь проникнуть в прошлое и вернуть планету на прежний и нормальный путь развития.

— Не шути, дед. — От волнения у Руди заколотилось сердце. — Для меня это и в самом деле важнее жизни. Не шути.

— Я и не шучу. Отбрось привычные представления и пойми, что на этой планете все пошло наперекосяк после ядерной войны. Появились какие-то вихри во времени. Животный мир погиб, а растительный приспособился.

— Верю, дедушка. — Сердце у Руди все еще трепыхалось от волнения. — Верю. Еще мама говорила, что отдельные, и чаще всего старые деревья усложнились так, что могут чувствовать и думать как люди. Но разве это возможно? Я так понимаю: высокоорганизованным и мыслящим организм становится только в случае, если овладеет способностью передвигаться в пространстве. Но ты же, как дерево, прикован к месту.

— Правильно рассуждаешь. Ты смышленый мальчик… Извини. Привык считать тебя мальчиком, — усмехнулся дед и показал рукой на кусты и травы, на соседние деревья. — Видишь? Никто не шагнет, не сдвинется с места. Растительный мир вообще не знает ни пространства, ни времени. Животные обладают чуть большей свободой. Они овладели пространством, передвигаются, бегают, но ничегошеньки не знают о времени. Для них нет ни будущего, ни прошлого. Они живут только настоящим моментом. А вот вы, люди, обладаете еще большей степенью свободы. Фу!.. Устал я от ученых лекций и вто же время привык к ним. Я ведь был когда-то профессором.

— Профессором? — удивленно шепнул Руди.

— Ну-ну, дружок. Не падай в обморок, — улыбнулся дед. — Услышишь и не такое, привыкай. Но обо всем по порядку. Итак, люди обладают большей степенью свободы, чем животные. Вы овладели пространством и знаете о времени, изучаете прошлое и строите планы на будущее. И все же вы рабы времени, не способны ни на миг шагнуть в будущее и прошлое! Но зато как овладели пространством! — вздохнул дед. — Даже завидно. Вы ходите пешком, стремительно передвигаетесь на машинах и даже летаете к звездам. Ах как завидно! А я вот прикован к месту. Но моя беспомощность в пространстве с лихвой возмещается свободой во времени. Потому и стал я существом мыслящим, что хожу пешком в веках.

— Пешком в веках, — прошептал Руди. — Вот мне бы так… Завидно, но поверить трудно. Но постой! — воскликнул он. — Ты же сейчас двигаешься. В качестве человека живешь и в пространстве.

— Только вблизи своего истинного тела, вблизи дерева, — с сожалением сказал дед. — Смотри.

Дед встал и начал удаляться от своего «тела» — старого тополя. С каждым шагом он туманился, таял и шагах в двадцати от дерева исчез совсем. Затем он вновь вышел из воздуха, как из тумана, подошел к тополю и Уселся на корнях в своем прежнем виде.

— Понял? Моя человеческая ипостась держится в пространстве силой моего биополя — биополя дерева. С расстоянием эта сила убывает, убываю и я в своем человеческом виде. Веришь?

— Да, складно получается, — согласился Руди. — А во времени далеко ходишь?

— Далеко, милый. Ой как далеко. Дошел до мезозойской эры и начал догадываться, что зернышко зла посеяно там.

— Зернышко зла! — воскликнул Руди. — Откуда знаешь о зернышке? Ты что, подслушивал нас?

— Несколько раз пришлось. Временами сила моего биополя нарастает, и раза три невидимкой побывал в вашей лаборатории. Бедненькие мои, как мучаетесь со своей дурацкой машиной времени. Невдомек людям, что не дурацкий бездушный механизм, а живой организм может передвигаться во времени.

— «Дурацкий механизм»! — обиделся юноша. — А экран этого механизма уже два раза показал неоспоримые исторические факты.

— Так это же я показал. Выудил из прошлого фактики и послал.

— Ты? — Руди вскочил на ноги. — Вот оно что!

— Да успокойся же. Садись и слушай. Руди сел и с бьющимся сердцем заговорил:

— Дедушка! Миленький! Складно все получается. Убедительно. Верю тебе. А мне поможешь?

— Конечно. Вместе сходим в прошлое, выведаем и сделаем все, что надо. — И вдруг дед приложил палец к губам и зашептал: — Тс-с-с. В другой раз. Мешают.

— Говори же, дедушка. Говори. Не уходи.

Но дед ушел. Он встал и, удалившись от своего дерева-дома, затуманился, исчез. В тот же миг Руди услышал за спиной голос сестры:

— Руди, иди же! Завтрак готов.

Руди обернулся, Катя подбежала и, запыхавшись, встала перед братом:

— Ой, Руди. Как я испугалась. Мне показалось, что перед тобой кто-то сидел.

— Тебе показалось! — воскликнул Руди и с радостью подумал: «Стало быть, дед — не мираж». Он обнял сестру и счастливо зашептал: — Ой, Катя, какие удивительные мысли приходили ко мне под этим старым тополем! В следующий раз не мешай мне здесь думать.

После завтрака, прошедшего с шутками и смехом, Руди и Мистер Грей ушли в лабораторию. Закончив свои дела, зашла туда и Катя. И радовалась, смеялась. Давно она не видела брата в таком приподнятом настроении.

— Теперь у вас дело пойдет, — улыбнулась она.

— Не очень-то пойдет, — пробурчал Мистер Грей. — Легкомысленный стал Руди. Кузнечик!

— Кузнечик! — хохотала Катя. — При чем тут кузнечик?

— Прыгает мыслями, как кузнечик, — хмуро бормотал Мистер Грей.

— О Мистер Грей, — удивилась Катя. — Ты не только красавчик. Ты еще и поэт. Какое сравнение!

— С такими несерьезным шефом еще не таких поэтических вольностей и сравнений нахватаешься. От него у меня появились эти поэзы. Заразился, — продолжал бубнить Мистер Грей.

— Не ворчи, — рассмеялся Руди и обнял Мистера Грея. — Не ворчи, дружище. А ты, Катя, не слушай этого нытика. Дела у нас теперь пойдут, — убеждал он сестру, хотя и сознавал, что копается он с Мистером Греем скорее по привычке. Не на машину он надеялся, а на что-то новое, почти сказочное.

Вспомнился мудрый дед, перевернувший его привычные представления. Человек — господин пространства, но раб времени. Верно, согласился Руди и словно увидел такую картину: бурный поток времени несет человека, словно соломинку, из прошлого через пороги и водовороты настоящего в неведомое будущее. Юноша зябко передернул плечами. Неуютная, обидная для человека картина, но с этим ничего не поделаешь. В этом Руди убедился на собственном многолетнем опыте. Тут уж дед прав.

— Не сходить ли к нему? — вслух подумал Руди.

— К кому? — улыбнулась Катя. — К старому тополю? Тебе там хорошо думается? Сходи.

Отправился туда Руди уже под вечер, когда в травах затихли легкомысленные, по выражению Мистера Грея, кузнечики и закат золотыми брызгами расплескался по верхушкам тополей. На прежнем месте сидел дед.

— Так и знал, что придешь, — рассмеялся он. — Не терпится молодцу. Не терпится. Садись, поговорим.

— Я согласен, дедушка, что чудовищная радиация крепко подстегнула, ускорила эволюцию. Но неужели на планете никого больше нет, кроме тебя? Ведь мыслящее существо не может жить без общества себе подобных.

— Верно, не может. У меня много друзей в прошлом.

— А здесь? В настоящем? Мама говорила, что весь растительный мир здесь сильно переменился.

— Имеешь в виду моих соседей? Несмышленыши еще они, далеко им до мысли и до человеческого образа. Вот этот ближний ко мне тополь иногда выходит в пространство в образе сороки.

— Сороки? Это она трещала мне человеческим голосом? Мне не почудилось?

— Она, проказница. Приручил я ее, научил говорить то моим голосом, то голосом твоей сестры. Хочешь послушать? Эй, подружка! Где ты? Садись на меня.

Откуда ни возьмись — сорока. Уселась на нижнем суку старого тополя, увидела Руди и застрекотала, заговорила голосом сестренки:

— Ну и дур-рачина ты, Руди! Дур-рачина!

— Но-но! Не оскорбляй. — Дед погрозил птице пальцем. — Он сейчас поумнел. Убирайся, грубиянка.

Сорока послушно улетела, а Руди спросил:

— Ну а на планете есть еще подобные тебе?

— Есть, совсем рядом. Видел на берегу реки старую-престарую вербу?

— Видел. Она вот-вот упадет в воду. Склонилась и сгорбилась, как старушка.

— Она и в человеческом образе уже скрючилась. И не старушка она, а старая ведьма, — проворчал дед.

— Что так? — улыбнулся Руди. — Поссорились, что ли?

— Поругались, — нахмурился дед и вдруг захихикал. — Влюбились дуры в аксельбанты. Какие аксельбанты, спрашиваешь? Живет в недалеком прошлом ясень. Высокий такой, стройный. Он и в человеческом образе стройный. Ничего не скажешь, видный мужчина, в нарядной морской форме и с аксельбантами на груди. В эти побрякушки и влюбились старые дуры. Хи! Хи! Хи!

— А кто вторая дура? — с улыбкой спросил Руди.

— Лично ее не знаю. Растет она пальмой далеко отсюда, в океане, на крохотном островке. В молодости, говорят, была красавицей и звали ее Пальмирой. Но сейчас старуха.

— С бугристыми жилистыми корнями, с мохнатым скривившимся стволом, — подхватил Руди, вспомнив Лазурный берег, островок и древнюю пальму.

— Точно! — удивился дед. — Мне ее так и расписывали. Но ты-то откуда ее знаешь? Ах да! Вы, кажется, отдыхали на берегу океана. Недалеко от берега тот самый островок, а на нем та самая старуха пальма. От мужчины-ясеня она вообще без памяти. И не столько аксельбанты ей полюбились, сколько яхта.

— Яхта! Так это приплывал он! Он! — воскликнул Руди и рассказал удивленному деду происшествие с призраком. — Это он напугал нас. Чем? Да тем, что очень похож на меня.

— Вряд ли это он, — подумав, покачал головой дед. — Его расписывали мне эти дуры словно картинку. Не похож он на тебя. К тому же он вообще никогда не был у нас, иначе поднял бы здесь такой тарарам!..

— Тарарам? Он очень шумный?

— Не говори. Просто сладу нет. За это и не любят его, никто с ним не дружит, кроме одной девчонки, ее, видишь ли, тоже ордена и аксельбанты прельстили. Черт бы с ними, с этими аксельбантами, но сам-то он уж больно шумный. Неуемный какой-то. Энергия в нем, видишь ли, так и кипит. Так и кипит. Представляешь, что он наделал? Проник в будущее, когда уже люди появились. Как он пробрался туда — уму непостижимо. Проник туда тайно… Представляешь, какой жулик? Украл у людей топор, пилу, еще что-то и начал вокруг себя деревья рубить. Каков негодяй! А? Ему плевать, что деревья живые, им тоже больно. Треск, грохот, щепки летят… Этому негодяю, видишь ли, яхта нужна. И полюбилась яхта этой дуре Пальмире, полюбилась пуще аксельбантов. Кстати, ясеня она почтительно называет по имени.

— А как его зовут?

— Забыл что-то… А, вспомнил! Старпом!

— Старпом! — Руди вскочил как ужаленный. — Мистика какая-то! Чертовщина!

— Ты что всполошился?

— Да так, дедушка, — успокоившись и присев, сказал Руди. — Совпадение. Так называли одного моего знакомого.

— Нехороший твой знакомый, — проворчал дед.

— Уж хуже некуда, — усмехнулся Руди. — Давай поговорим о другом, о нашем деле.

— А не попить ли нам чайку?

— Чайку? Ах да! Твои собратья-деревья даже яхты строят, а уж чайку заварить — для вас пара пустяков.

Дед собрат около старого тополя сучья, сухие листья, потом дал Руди неведомо откуда взявшийся котелок:

— Сбегай за водой, а я костерок разожгу.

Руди подбежал к реке. На воде дробились и колыхались лучи заходящего солнца. Заметно вечерело. Вот уже на небе выступили крупные звезды. Слева Руди увидел склонившуюся над водой ту самую дряблую вербу и… ее человеческую ипостась — старую-престарую сгорбившуюся старушку. Она вглядывалась в сторону тополиной рощи и ворчала:

— Огонь палит… Тьфу, старый дуралей.

— Шпионит за мной, старая карга, — нахмурился дед, когда Руди, вернувшись, рассказал о старушке. — Шпионит, а потом доносит своему этому… яхтсмену.

Дед поставил на камни над огнем котелок, насыпал заварку — какие-то зерна и травы. Пока закипала вода, он рассказывал о своей молодости:

— Уже тогда я пристрастился к чайку. Но еще слаще вечерние лучи. Видишь, как они, уходя, играют, скачут по вершинкам тополей — алые, розовые, золотые. А я ловлю их своими губами-листьями, пью. О, какая радость — пить вечерние лучи!

— Да ты отчаянный жизнелюб, — рассмеялся Руди. — Ну а детство свое помнишь? Самое раннее?

— Смутно очень. Помню, что я рос, корнями ощущал приятную влагу, ветвями — тепло, а листьями видел мир — вот эту реку, поля, солнечный свет и, Наконец, ночные звезды. Я видел Вселенную! И начал размышлять о ней, о тайне всего сущего, своими корнями чувствовал токи, идущие снизу, из прошлого. Вместе с ними приходили как будто новые знания, и я умнел, взрослел. И однажды осознал себя личностью, живущей во времени.

— Странно, что у дерева сформировалась именно человеческая личность, а не какая-либо другая.

— А я до тополиной жизни был человеком.

— То есть как это? Таким же обыкновенным человеком, как я?

— Ну конечно. И не однажды. Правда, все свои далекие людские жизни не помню. А вот последнюю иногда припоминаю. Кажется, я был профессором Сор-боннского университета.

— Ну, дед, это уже сказки.

— Вот что, милый юноша. Сейчас приступим к самому для тебя страшному, — хохотнул дед. — Страшному потому, что ты закоренелый материалист. Я ведь тоже материалист, но не такой, как ты. Как бы это сказать…

— Не такой примитивный? — усмехнулся Руди.

— Откровенно говоря, да. Сейчас услышишь вещи до того для тебя оглушительные, что брякнешься в обморок или завопишь: «Караул! Мистика!»

— Ничего, дедушка. Валяй. Я уже ко многому привык.

— А чайку! — спохватился дед и, вскочив на ноги, забегал, засуетился. — Ах я, ротозей! Забыл!

Руди и не заметил, как наступила ночь. Листья тополей серебрились под ливнем лунных лучей, а на стволах плясали розовые отсветы угасающего костра. Дед, все еще поругивая себя, сел и подал Руди кружку, сделанную как будто из древесной коры. Дед понюхал чай, отпил два глотка и сказал:

— Чай неважнецкий, но пить можно.

Дед явно скромничал. Чай получился у него отменный — сладкий, пахнущий шалфейными и медовыми ароматами полей. Дед пил и жмурился — не то от удовольствия, не то его просто клонило ко сну. «Устал он», — подумал Руди и начал поторапливать.

— Итак, ты был раньше профессором. Но не в виде же дерева?

— Конечно. Я и мои друзья-деревья были раньше обыкновенными людьми. Умерли мы кто когда, но давненько. Ой как давненько… Бессмертными духами летали мы по Вселенной. И занесло нас наконец на эту странную планету, и наши бессмертные личности нашли свое вещественное пристанище вот в этих, еще более странных деревьях.

— Бессмертие? — прошептал Руди. — Бред какой-то.

— Бред?! — Дед до того обиделся, что Руди испугался, как бы он сейчас не ушел.

— Нет, дедушка, нет! Говори. Я слушаю. Постараюсь понять, найти в твоих словах рациональное зерно.

— Рационалист он, видите ли, материалист, — пробормотал дед и замолк.

— Ты куда это клонишь? К Богу? Дед, а дед!

— Ась? Извини, чуток вздремнул.

— Что же получается? Мы с тобой бессмертны?

— Господи, до чего устал, — позевывая, сказал дед. — Сон сморил меня. Иду спать. Да и тебе пора.

Какой там сон! Все перевернулось в голове вверх тормашками. Дед «ушел», рассеялся в ночной мгле, а Руди побежал к своему дому-кораблю, подошел к темнеющим на холмике могилам родителей и молитвенно сложил руки: «Помогите! Научите, как думать и что делать?» С щемящей грустью вспомнил он папу и маму и будто услышал их голоса. И легче стало на душе, наваждение улетучилось. Врет все дед! Да и был ли он на самом деле? Не пригрезился ли?

— А ты разве не пойдешь сегодня к своему тополю-старикану? — с улыбкой спросила утром сестра.

Руди махнул рукой.

— Нет, хватит с меня… — Чуть было не сказал «галлюцинаций», но спохватился и подумал: «А что, если посоветоваться с ней?» — Хочу провериться в твое кабинете.

— И ты доверяешь моим знаниям?

— Доверяю. Ты была у мамы старательной ученицей. В медицинском кабинете Руди сел в кресло и поморщился, сейчас вцепятся «пиявки»! Многочисленные датчики-«пиявки» зашевелились, змеями поползли к запястьям, к груди, к вискам и присосались. На табло заплясали цифры, кривились какие-то цветные линии.

— Все то же самое, — глядя на табло, сказала Катя. — Все внутренние органы в порядке, но вот сердце…

— Опять ты о моем сердце, — недовольно прервал Руди. — Меня интересует голова. Не могут ли возникать у меня какие-нибудь галлюцинации?

— Ни в коем случае. Психика уравновешенная, но чувствуется усталость. Такое впечатление, что сегодня ты не выспался.

— Вот это верно, мысли одолевали, — признался Руди.

— Твои мысли тяжко отзываются на сердце.

— Да не причитай ты над моим сердцем, — рассердился Руди и сорвал с себя датчики. Увидев обиженно поникшую Катю, он вскочил, обнял ее и с захлестнувшей душу нежностью зашептал: — Прости, сестренка. Не очень-то я ласков с тобой. Ну прости, родненькая. Одна ты у меня.

— Прощаю, — сквозь слезы улыбнулась Катя — Но не обижайся, если скажу правду. Чувствует мое сердечко, что не получится у нас с машиной времени. Папа был лучшим в мире электронщиком — и не получилось. Брось ты это. Суждено нам остаться этом времени, ну и ладно. Проживем, и неплохо проживем, еще с полсотни лет.

— Ну, насчет того, чтобы остаться, это ты зря. Я обязан проникнуть в прошлое и все сделать, чтобы вернуть нашу родную планету на прежний и нормальный путь развития. Это мой долг перед мамой и папой. Понимаешь? Святой долг.

— Долг! Долг! Посмотри, на кого ты похож со своим долгом! — Катя вцепилась в рукав брата и подвела его к зеркалу.

— Вижу, — усмехнулся Руди, впервые по-настоящему разглядывая себя в зеркале. — А по-моему, ничего. Статный, как молодой тополь.

— Ты вообще красив. Но посмотри, что сделал твой долг. Седые пряди на висках, упрямая складка на лбу и чуть ли не фанатический блеск в глазах. Ты целеустремлен, как… как…

— Как птица в полете, — с улыбкой подсказал Руди.

— Нет, как дьявол в этом… в походе. Ой, запуталась я.

— Запуталась, сестренка, запуталась! — расхохотался Руди. — Идем завтракать, а потом весь день будем отдыхать. Мы с Мистером Греем пойдем с удочками на озеро, а ты в лес по грибы.

Мистер Грей оказался превосходным рыболовом. С дьявольским чутьем он улавливал момент клева, мигом вскидывал удилище — и на крючке, серебрясь на солнце, неизменно трепыхалась рыба. И обед получился превосходным: ароматная уха, жареные грибы, свежие ягоды. Вечером Мистер Грей мешал брату и сестре слушать музыку, то предлагая сыграть в карты (он стал ловким шулером), то нашептывая Руди на ухо:

— Шеф, а шеф. Машина наша того… ржавеет. «Ну и пусть ржавеет, — подумал Руди. — Пойду завтра к деду. Послушаю чепуху о бессмертии, а потом дед, может, и научит своему умению ходить а прошлое».

Ранним утром, когда мистер Грей готовил на костре завтрак, Руди пришел в рощу и сел под древним тополем на его корявые старые корни. Под робкими лучами встающего солнца сверкнули листья на макушках тополей, медленно рассеивался туман. Тишина. Вдруг треснула сухая ветка, из редеющей дымки выступил дед и, сладко жмурясь на солнце, проговорил:

— Ах как хорошо утречком прогуляться. Ах как приятно.

— Не прогуляться ты вышел, — усмехнулся Руди. -4 Смущать мою душу явился, старый Мефистофель.

— Подумаешь, какой Фауст нашелся, — проворчал дед и сел напротив юноши. — Не Фауст ты, а жалкий трус. Бессмертия испугался, а уж на Бога… Бедненький ты мой Боженька, да он готов на тебя с кулаками наброситься.

— Не морочь голову, дед. В мире нет ничего, кроме единой материальной субстанции.

— Тьфу ты пропасть! — рассердился дед. — Вцепился в свою субстанцию и ни с места. Дай ему в качестве субстанции кусок глины, камень, вообще что-нибудь твердое, что можно пощупать. Помнится, кто-то сказал: стукнуться лбом об стену — это еще не значит изучить стену. Вот вы, люди, стукнулись лбом об свою видимую субстанцию, как об стену, и решили, что все изучили, все знаете. А ведь за этой видимой стеной невидимый мир, которому нет конца и краю. Посмотри на эту стену-субстанцию. — Дед показал на утренние поля, на небесную высь. — Видишь, как, просыпаясь от сна, ликует природа. О чем она грустит в вечерние часы и чему радуется сейчас? Она хотела бы сказать, да не может.

«И в самом деле не может», — подумал Руди, глядя на синеющие вдали рощи, на голубое небо. Там, в небесной выси, чему-то радуются, звонко заливаются и будто смеются невидимые отсюда жаворонки. Словно воздух и само небо смеются. А еще выше, за невидимыми жаворонками — невидимые звезды. А за ними… Что же за ними?" Вечная и бесконечная жизнь? Вдруг у Руди перехватило дыхание, и в голову стукнули знакомые с детства жутковатые и бездонные вопросы: «Кто я? Откуда я? Оттуда?»

Видимо, и с дедом случилось что-то похожее — у него расширились глаза и ошеломленно раскрылся рот. С минуту дед и Руди молча и как-то странно глядели друг на друга.

— Дед, а дед? — испуганно прошептал Руди. — Что это было с нами?

— Не знаю, — тоже шепотом ответил дед. — Странная минутка промелькнула, очень странная. Минутка-вестница?

— Что все это значит? Вот ты, наша мысль, деревья и поля, облака и жаворонки? А там, за ними? — Руди показал на небо. — Что все это? Бесконечный Бог? Его сон?

— Вот этого, милый, никто не знает и никогда не узнает. Будем считать, что есть бесконечная в своих возможностях природа.

— А бессмертие? — В душе у Руди загорелась вдруг отчаянная надежда. Папа и мама! Неужто живы? По-иному, но живы? — Бессмертие, дед? Есть оно? Веришь?

— Не только верю, но твердо знаю из собственного опыта.

— Ну хорошо. Предположим, что ты помнишь свои прошлые жизни. Но почему люди не помнят?

— Это запрет природы. Подумай, что случилось ы› если бы все люди знали о своем бессмертии? Да °ни все или почти все, избегая жизненных трудностей или просто из любопытства — а что там? — кончали бы жизнь самоубийством в надежде на лучшую долю в будущем. И тогда разумной вещественной жизни не было бы вовсе. Мудрая природа положила предел, дала вам инстинкт самосохранения и незнание о бессмертии душ, оставив лишь догадки.

«Звучит убедительно и логично, — подумал Руди. — Но что это со мной? Неужели я, материалист, поверил в чепуху о бессмертии?» И с грустной усмешкой Руди постучал по стволу дерева. Его, дедова дерева. — Слышишь гулкий звук? Он говорит об изъеденных червями пустотах.

— Да, вот мой нынешний вещественный образ скоро разрушится. В пространстве я исчезну, но останусь во времени. И через годы мой мыслящий дух неизбежно возникнет вновь в вещественном мире. Где? В каком образе? Не знаю.

— Почему же ты не кончаешь жизнь самоубийством? Хотя бы из любопытства.

— Так и знал, что ты задашь этот нелепый вопрос, — рассмеялся дед. — Во-первых, не смогу. Мои возможности в пространстве ограничены. А во-вторых, и самое главное, — не хочу. И никто из деревьев не захочет. Если бы ты знал, до чего удивительна и приятна древесная жизнь! Видишь, как искрятся и щебечут мои листья? Это я пью чаек, невыразимо сладкие утренние лучи.

— Чаек? — усмехнулся Руди. — Этому охотно верю. Ты лакомка и жизнелюб. А насчет бессмертия — чепуха. Смешная и неубедительная гипотеза.

— Неубедительная? — В голову деду пришла, видимо, какая-то удачная мысль. Он улыбнулся. — Послушай, самые безумные, самые сумасшедшие гипотезы оказывались потом самыми истинными и убедительными. Знаешь об этом из истории наук?

— Знаю.

— Вот ты сейчас столкнулся не с сумасшедшей гипотезой, а с сумасшедшей реальностью — и спасовал. Сбежал в кусты, в свои чахлые псевдоматериалистические заросли. Как же, там привычнее! Там уютнее!

«А ведь дед прав», — подумал Руди, чувствуя, что аргументы, которые как кирпичи укладывались в его голове, теперь рушились, рассыпались в прах.

— Ладно, — согласился он. — Ты, дед, — реальность, и перед сумасшедшей реальностью я сдаюсь. Но что я могу извлечь из этого?

— Знаю, — рассмеялся дед. — Ты прагматик. Тебя волнует практическая сторона. Ты прав. Заболтались мы с тобой, зафилософствовались. Сначала исправим искажение во времени, поломку в нашей сумасшедшей реальности, а потом пофилософствуем всласть.

— И я смогу… — Сердце у Руди отчаянно заколотилось.

— Не волнуйся. Все уладится. Завтра сходим во времени. Для пробы сначала недалеко, всего лишь на несколько миллионов лет в прошлое. А сегодня отдохни перед походом. А я ухожу. Мешают нам.

Дед «ушел», слился с деревом. В тот же миг Руди услышат голос сестры.

— Ну и засиделся под своим деревом, замечтался, — рассмеялась она. — Идем завтракать.

Завтракали у пылающего очага. Прежде чем подать кофе, Мистер Грей, таинственно подмигнув, нырнул в корабль и вернулся со свежими персиками, бананами, апельсинами.

— Откуда это? — удивился Руди.

— Ночью я приказал двум «паукам» слетать на Лазурный берег и набрать плодов.

— А что, если сегодня отдохнем на Лазурном берегу, в нашем бунгало? — предложил Руди.

— Что ты! — испугалась Катя, и глаза ее затуманились такой тоской, что Руди стало жаль сестру. — Там сейчас пусто, и все будет напоминать о маме и папе, которых уже нет.

— А здесь?

— А здесь… здесь… — всхлипнула Катя и показала на могилы. — Здесь они рядом.

— Сестричка, родная. Перестань. Мы же договорились, что, несмотря ни на что, будем счастливы.

Весь день брат и сестра «под руководством» потешного Мистера Грея провели на Лазурном берегу и были счастливы. Вернулись поздно вечером с запасом свежих плодов.

Ранним утром, когда еще курился предрассветный туман, Руди с нетерпением прохаживался около старого тополя.

— Дед, а дед. Где ты? — Руди постучал по стволу.

— Разбудил все-таки, зануда Фауст, — недовольно проворчал дед, выступая из тумана.

— Извини, дедушка. Хочется поскорее…

— Знаю, знаю. Так и рвешься в дальнее странствие. Посидим сначала, помолчим. Слышишь? Пташки уже поют, солнышко встает. А воздух-то! Воздух! Свежий, росистый. До чего вкусный воздух.

— Понежиться захотелось, — улыбнулся Руди. — Ну и сластена ты, дедушка. Хорошо, уютно устроился на планете Окаянной. И живешь какой-то двойной жизнью. То человеком, то деревом.

— Завидуешь? Ничего, скоро и ты, человече, поживешь деревом.

— То есть?

— А вот превращу тебя сейчас в чурбан, — хохотнул дед. — Испугался? Слушай меня и не падай в обморок.

Руди услышал до того непривычное, что стал полагаться не столько на разум, сколько на свою фантазию.

А ею природа его не обделила. Он закрыл глаза, слушая деда, и на «экране» своего воображения увидел такую картину. Вот сидят они сейчас на корнях, биополе старого мудрого дерева обволакивает их, каким-то непостижимым путем превращает их тела в безгласные, бездыханные чурбаны. Биение сердец, токи крови, все жизненные процессы замрут, и лишь электромагнитные импульсы — суть и ядро их переживаний и мыслей — будут жить в прежнем ритме. Но уйдут они из бездыханной телесной оболочки — и получат новое тело, пригодное для жизни во времени и невидимое, как бы не существующее в настоящем моменте. Но с первым шагом в прошлое оно обретает материальность, становится зримым и ощутимым. И вот Руди вместе с дедом шагает по тысячелетиям каким-то двойником, а его подлинное тело…

— Оно же умрет! — вздрогнув, воскликнул Руди. — Тело нынешнего, здешнего момента умрет без биения сердца, без дыхания. Моим психическим импульсам некуда будет вернуться. Как личность я здесь исчезну.

— Все-таки испугался, — усмехнулся дед. — Хорошо, что в обморок не упал. Успеют твои импульсы вернуться, и личность твоя сохранится. Твое тело останется бесчувственной, безжизненной деревяшкой лишь на миллисекунду, даже меньше. Но за этот миг ты проживешь в прошлых веках дни, месяцы, даже годы. Там ты будешь властелином времени, а здесь ты только хозяин пространства. Но зато какой хозяин! — с завистью вздохнул дед. — Сейчас пойдешь завтракать, а я останусь на месте. Но я тоже буду завтракать! — весело воскликнул дед и вскочил на ноги. — Да, да! Я буду кушать сладкие соки земли и пить золотые солнечные лучи. От счастья мои листья заиграют, затрепещут и засеребрятся, играя с лучами, купаясь в росе…

— Да ты поэт, дедуля, — улыбнулся Руди.

— Но раб пространства, — снова пожаловался дед. — Можешь прийти ко мне с топором и срубить, а я не сдвинусь с места, не смогу убежать.

— Что ты! Как мог подумать о топоре? — в ужасе воскликнул Руди и, вскочив на ноги, ласково погладил деда па плечу, а потом по мохнатому, шершавому стволу. — Дедушка, милый. Что с тобой?

— Ну-ну, я пошутил, — засмеялся дед. — Не обидишь ты меня. И моих друзей не обижай, когда будешь в прошлом. Боятся топора, боятся они и этого жулика с аксельбантами. Они так и зовут его: Старпом-с-топором. Завтра пойдем к друзьям, а к нему ни-ни.

На прощанье дед помахал рукой и, затуманившись, слился со своим древесным естеством. Руди пришел к костру, где его ждали Катя и Мистер Грей. За завтраком он решился и рассказал о своих беседах с мыслящим деревом, о его человеческом образе.

— Враки! — замахал руками Мистер Грей. — Выдумщик ты, Руди. Сочинитель.

— Нет, не враки, — заступилась Катя. — Я даже видела его однажды. В утреннем тумане рядом с Руди под тополем кто-то сидел. Бородатый такой. Это он?

— Он, сестренка. Очень милый и мудрый дед.

— Дед! Ха! Ха! Ха! — дико захохотал Мистер Грей и убежал в лабораторию.

— Как бы не свихнулся, — встревожился Руди.

— Эх ты, — рассмеялась Катя. — Ты так погрузился, в свои мысли, что ничего не замечаешь. Мистер Грей просто делает вид, что страшно рассердился, чтобы развлечь нас и позабавить. Потешный он, добрый.

Весь день, однако, Мистер Грей дулся на Катю и Руди, на их вопросы о здоровье отмахивался и презрительно бурчал:

— Сочинители. Мистики. Всыпать бы вам.

Вечером брат и сестра задобрили Мистера Грея, пригласив его сыграть в карты. Очень любил он азартные игры. С неуловимой ловкостью передергивая карты, он неизменно выигрывал.

— Дети вы еще, — вздыхал Мистер Грей. — Сочиняете сказки и верите им. Был бы жив шеф, ох и всыпал бы вам.

— Да, папа не одобрил бы, — сказал Руди. Ранним предрассветным утром, когда Мистер Грей разжигал костер, Катя попросила:

— Разреши, Руди, проводить тебя до тополиной рощи. Ну хоть немного.

— Только до мостика, а дальше ни шагу.

— Идете к своему сказочному деду? Ну-ну, — иронически хмыкнул Мистер Грей и пригрозил: — Опоздаете к завтраку, сам все съем. Ничего не оставлю.

Светало. Из мглы выступали верхушки деревьев, кусты. Радостно было на душе у Руди и немножко тревожно. У мостика Руди и Катя остановились.

— Дальше ни-ни. Увидит тебя дед и уйдет. Назад! — строго приказал Руди и пошел к роще.

— Эх ты, — обиделась Катя. — Опять ничего не замечаешь. Никто не увидит меня. Обернись и посмотри.

Руди обернулся и замер: где же Катя? Вместо нее какая-то еле видимая сказочная фея утренних лугов и туманов. Светловолосая, в белом платье с пышными кружевами на плечах и подоле, Катя словно клубилась вместе с туманами, таяла в их волнах и снова чуть заметно выступала.

— Какая ты чудесная сегодня, — улыбнулся Руди. «Кавалера бы ей. Бедные мы с ней, одинокие», — с острой жалостью подумал Руди, но встряхнулся, снова Улыбнулся и сказал: — Так уж и быть. Постой на мостике минуты две — и назад.

В редеющей дымке показались наконец тополя. Листья на их макушках под лучами встающего солнца переливались золотом, серебром и чернью. На прежнем месте сидел дед и сладко позевывал.

— Трусишь? Хе! Хе! Хе! — посмеивался он.

— Волнуюсь, дедушка.

— Не бойся. Сначала сходим к моему внуку. Удивлен? Растет в недалеком прошлом тридцатилетний тополек, этакий преозорной мальчишка.

— Тридцатилетний? Ничего себе мальчишка.

— Масштабы жизни у нас разные. Забыл? Люди живут десятки лет, а деревья сотни. Садись рядышком, и возьмемся за руки. Так и потопаем. В биополе старого дерева уже ткутся нити, образуются новые наши тела для жизни во времени. Не чуешь?

У Руди невольно и сладко смежились веки. Он будто заснул и проснулся каким-то другим — легким, почти невесомым и незримым. Все так же держась за руки, дед и Руди встали и пошли в темную глубь веков. Что ни шаг — то день или неделя. Солнце огненной кометой мелькало с востока на запад, потом потонуло во мгле. Теперь их шаги — уже десятки и сотни лет. Непроницаемая тьма, тихо. И вдруг багровая вспышка, прокатился гул.

— Что это? — испугался Руди.

— Не понял разве? — Ворчливый голос деда слышался словно издалека или сквозь вату. — Это же мелькнула атомная война. Эх, люди, люди. Позор! Уйдем от них подальше, к милым и тихим обезьянкам. Шире шаг!

Шаги их теперь — тысячи и миллионы лет. Минут через пять дед предложил:

— Выйдем в пространство. Погреемся на солнышке, передохнем.

Они сбавили шаг. Солнце замелькало, рассеивая мглу. Дед и Руди остановились. Остановилось и солнце, осветив довольно безрадостную картину: низкорослые чахлые березки, камыши, кочки. Под ногами хлюпала грязная жижа.

— Тьфу ты пропасть! — выругался дед. — В болото угодил. Идем дальше.

Руди и дед шагнули во тьму времени. Минуты через две снова рискнули выйти в пространство. На этот раз удачно. Они очутились на светлой поляне и присели на сухой пригорок, спугнув гревшегося на солнце бурундучка. Шелестели травы, порхали бабочки, в цветах копошились пчелы. Все вроде бы знакомо с детства. Но лес, глухо рокотавший шагах в десяти, совсем другой. Деревья высоченные, затейливо кривившиеся могучие ветви несли такую массу листьев, что в них, казалось, можно укрыться от любого дождя.

— Дед, мы же в кайнозойской эре.

— Угадал, — рассмеялся дед. — Знаешь по картинкам и учебникам. Я часто захаживаю сюда. Смотри. Узнаешь чудище?

Руди узнал мегатерия, величайшего из ленивцев. Угольно-черный зверь по массе превосходил слона и был чудовищно неповоротлив. Мегатерий сидел на опушке и ломал деревья, желая добраться до верхних и, видимо, самых вкусных ветвей. Еле-еле дотянулся и, сидя в задумчивой позе, начал прожевывать охапки листьев. Потом лениво перетащил свое тело в глубь леса.

— А хорошо здесь, — сладко жмурился дед. — Люди появятся через миллионы лет, и сейчас так уютно и тихо. Идиллия!

Но дедову «идиллию» самым наглым образом нарушили те самые «милые обезьянки», которых минуту назад он сам же расхваливал. И откуда только их черти принесли? Появились они на опушке внезапно, вынырнув из густой листвы, как из темной пещеры. Обезьяны скакали с ветки на ветку, срывали какие-то плоды ве личиной с яблоко и, чмокая от удовольствия, жевали. И вдруг, увидев внизу на поляне деда и Руди, завизжа ли, начали корчить отвратительные гримасы и швырять в непонятных двуногих плоды и ветки. Недожеванны слюнявый плод угодил в дедову щеку.

— Ах вы, негодные твари! Да я вам! — Дед, схватив ветку, вскочил и погрозил обезьянам. Те ускакали. Де вытер рукавом щеку, сел на пригорок и начал ругать ся: — Вот из этих вертлявых и визгливых дряней получатся потом крикливые и драчливые люди и начнут швырять друг в друга атомные бомбы. Эх, люди, люди. Стыд-то какой! Позор!

— Не ворчи, — хохотнул Руди. — Сам ты был таким же когда-то. Идем. Дорогу к своему внучку, надеюсь, знаешь?

— Как свои пять пальцев. Тропу через темные джунгли времен дед, видимо, давно протоптал и знал отлично. Он уверенно вел Руди по тысячелетиям, и минут через десять они вышли из тьмы веков в пространство. И Руди сразу понял: они в нужном месте и в нужном времени. Они стояли на высоком холме, рядом резво шелестел листвой молодой гладкоствольный тополь. «Это он», — догадался Руди. Внизу под жарким полуденным солнцем светилась цветами поляна, а вдали синели рощи и сверкало озеро. Руди и дед сели на траву, звон листвы над ними становился все громче и сменился мальчишеским смехом. «Дедов внук», — усмехнулся Руди. И точно: из-за их спин выскочил парнишка лет двенадцати и, хохоча, начал плясать.

— Дедушка в гости пришел! Дедушка! А это кто? Твой друг?

Парнишка присел и начал с любопытством разглядывать Руди. Поразили его, видимо, шаровары и модная куртка. Сам парнишка одет еше более простецки, чем дед: короткие, чуть ниже колен, штаны, рубашка, на ногах сплетенные из лыка башмаки.

— Ты Руди! — воскликнул мальчик. — Дедушка рассказывал о тебе. Правильно? Ты Руди?

— Руди. А тебя как звать?

— Тополь.

— Ну что это за имя? И не тополь еще, а тополек. Толик — маленький тополик. Хочешь, буду звать тебя Толиком?

— Толя. Анатолий. Хорошее имя, — одобрил дед.

— А тебе не скучно одному на холме? — спросил Руди мальчика. — Рядом ни одного деревца, не с кем поговорить, пошептаться листвой.

— Зато безопасно. Ни один зверь не вскарабкается, не сдерет с меня кору, не покормится листьями. Одни только птицы садятся на меня и поют, поют. Еше бурундучок навещает.

Полосатый бурундук, точно звали его, вскочил на холм, с любопытством повертел мордочкой и скрылся в траве. А далеко внизу тяжело протопали мастодонты, подошли к деревьям и, обдирая кору, треша сучьями, начали жевать листья.

— Да, ты хорошо устроился, — улыбнувшись, согласился Руди. — Как это ты сумел?

Парнишка, такой же словоохотливый, как и его Дедушка, поведал интересную историю. Выдумал он ее вместе с дедом или в самом деле все так и произошло, Руди не знал, но рассказ ему понравился. По словам мальчика, лет тридцать тому назад сюда упали из будущего дедовы пушинки-семена. Ветер разнес их по горам и долинам. Тысячи и тысячи из них Погибли. Но одна пушинка, упавшая на одинокий каменистый холм, зацепилась за комок плодородной почвы и пустила корни.

— Вот с тех пор все расту и расту, — закончил мальчик.

— Какой же ты внук? Ты сын старого тополя. И кру том у тебя ни братишки, ни сестренки. И ни одного другого мыслящего деревца? Скучно же.

— Мне еще повезло, — сказал Толик и вдруг поморщился. — Ну, не так уж и повезло. Вон там, на берегу озера, растет молодая вербочка, злющая и вредная девчонка.

— Так это же внучка… вернее, дочь старой вербы! — догадался Руди. — Она жила на берегу реки рядом с дедушкой. Умерла она недавно. Слышал? Переломилась пополам и упала в воду.

— Так ей и надо, старой карге. Но девчонка ее живет. Тоже ведьма порядочная.

— А ты сходи к ней вместе с Руди, — предложил дед. — Все-таки у нее горе. А я устал. Подожду вас, по греюсь на солнышке. Сходи, не упрямься.

— Ладно уж, — поморщился Толик. — Идем, Руди. Парнишка соскочил, буквально слетел с холма о легкостью тополиной пушинки. Руди же спускался по каменистой круче осторожно, цепляясь за выступы.!

— Тяжел ты, дядя Руди, — смеялся Толик. — Носорог!

— Не привык я к вашим местам, — улыбаясь, оправдывался Руди. — А где же озеро?

— Пойдем прямо к нему через этот лесок. «Ничего себе лесок», — подумал Руди, войдя во тьму и влажную духоту прибрежной рощи, в настоящие джунгли миоцена с одуряющими запахами крупных цветов, с лианами, свисающими с мохнатых сучьев каких-то незнакомых громадных деревьев. Со всех сторон из мглы тучами налетела мошкара.

— Куда ты меня завел? — хмурился Руди, сдирая с лица паутину и отмахиваясь от мошкары.

— Мне здесь тоже не нравится, но зато ближе к берегу.

На берегу Руди вздохнул с облегчением: солнечно и сухо. Прямо перед ним плакучие ивы свесили косы над водой. Чуть дальше, среди кустарника, шелестела листвой одинокая молодая верба.

— Это она, — пояснил мальчишка. Он подошел к вербе, постучал по стволу и крикнул: — Эй ты, ведьма! Выходи!

— Ну чего тебе, вредина? — недовольно проговорила девочка, вышедшая из ивняка. На ней зеленое платье и черная лента, вплетенная в светлые волосы. Увидев Руди, она испугалась: — Ой, дяденька! Но это не Старпом.

— Конечно, не твой Старпом-с-топором, — рассмеялся Толик. — Это не твой друг, а мой. А твой Старпом уже не будет дружить с твоей матерью. Не с кем. — Вспомнив об умершей старой вербе, Толя с сочувствием посмотрел на девочку. — Старая была твоя мать, очень старая, — сказал он. — Умерла она недавно. Знаешь?

— Знаю, — всхлипнула девочка. Она села, прислонившись к собственному стволу, и зарыдала. — Осталась я совсем одна. Никто не любит меня.

Добрый все-таки мальчик Толя, весь в своего деда. Он присел рядом с девочкой и уговаривал:

— Не плачь. Не совсем же ты одна. Есть мой отец. Любит он тебя. Дедушка! Так зовет его наш гость, вот этот дяденька. Мне он тоже придумал имя. И знаешь какое? Толик-тополик. Толя.

— Толик-тополик, — сквозь слезы улыбнулась девочка. — Как красиво! Толя. Толик.

— И тебе придумаем имя. А что, если назовем ее Вербочкой? — Мальчик посмотрел на Руди.

— Вербочка? Длинновато. Верба… Вер… Вера!

— Вера! — воскликнул Толя. — Верочка-вербочка Да улыбнись ты, Вера. Хочешь, я с тобой не буду боль ше ругаться?

— Правда? — обрадовалась Вера.

— Правда. Но с твоим другом не помирюсь.

— Зря. Он хороший дяденька.

— Вы имеете в виду ясень? — спросил Руди. — Где же он растет?

— А вот здесь. — Девочка показала на высившийся неподалеку крутой берег с бухточкой-заливом.

— Здесь же пусто.

— Здесь и не здесь, — рассмеялась девочка, забыв о своем горе. — Он в другом времени. Недавно я была у него в гостях. Отсюда близко, всего несколько тысяч лет назад. Озеро наше там такое же, но на берегах по-другому.

— Деревья там другие, вот и все, — сказал Толя.

— Не был там и не говори, — заспорила девочка. ¦ Там все лучше. Сухо, светло, кругом цветы. Растет он высоким стройным ясенем. И сам он дяденька красивый — Ерунда, — махнул рукой Толик. — Одевается он красиво, вот и все.

— Нет, не все. Не видел и не спорь. Мундир на нем морской. На рукавах нарисованы парусные корабли, на плечах золотые погоны и на груди сверкают эти… Как их?.. Аксельбанты!

— Аксельбанты! Ха! Ха! Ха! — расхохотался Толя. — Все уши прожужжала про аксельбанты. А знаешь, дядя Руди, почему старая верба, ее мать, дружила с ним? Аксельбанты понравились старой ведьме… Ой, прости, Вера! Я нечаянно. — Толя сел рядом с обиженной девочкой, гладил ее по плечу и приговаривал: — Не буду больше ругаться. Ну прости, Вера. Верочка-вербочка. Прости.

— Завидуешь ты ему, — хмуро сказала Вера.

— Завидую, — согласился Толик. — Еще бы. Я вот почти ничего не помню, каким я был раньше. Обыкновенным человеком или деревом? А он хорошо помнит, что был человеком и жил в пространстве.

— А как интересно в пространстве! — с восхищением подхватила Вера. — Он плавал по всем морям, по обычным и даже там, — девочка показала на небо, — среди звезд.

— Ну, это он врет. Звездных морей не бывает.

— Бывают, — горячо заступилась Вера. — Плавал он под звездными… нет, под какими-то световыми парусами, старшим помощником капитана. Оттого зовут его — Старпом.

«Вот оно что, — подумал Руди. — Совпадение имен объясняется очень просто. А я-то, дурень, переживал».

— Старпом мне рассказывал о всех морях, о мятежах и этих… пиратах. Ух, как интересно! — воскликнула Вера.

— Пиратом и разбойником он мог быть. Он дяденька такой. Старпом-с-топором! А звездные моря… Ты, дядя Руди, веришь в них?

— Нет, о таких не слыхивал, — усмехнулся Руди. — Сочиняет ваш Старпом-с-топором. Выдумывает.

— Выдумывает? Может быть… — нерешительно сказала девочка. — Вспомнила! Он и о тебе, дядя Руди, рассказывал. Откуда он знает о тебе? Он же гостил у моей мамы, в вашем времени. Как будто видел тебя и рассказывал, что ты, дядя Руди, сейчас просто человек и ничего не помнишь о своей прошлой жизни. Он говорил, что ты когда-то давно плавал вместе с ним по звездным морям штурманом. Но ты вовсе не штурман и не человек, а этот… Как его?.. Сатана!

— Сатана! — расхохотался Руди. — Ну и ясень вам попался. Отчаянный врун и сочинитель. До бреда досочинялся.

Рули хотелось еше побеседовать с ребятами, отдохнуть с ними душой, но солнце клонилось к закату, протянулись длинные тени, и стало прохладнее. Толик и Вера заспорили, какие лучи вкуснее — утренние или вечерние.

— Мне нравятся самые ранние лучи, с утренней росой, — сказала Вера.

— А мне вечерние. Они прохладные, розовые и вкусные-превкусные. — Мальчик причмокнул губами. Видимо, такой же лакомка, как и дед. — А тебе, дядя Руди какие? — спросил Толик и рассмеялся. — Забыл! Ты же просто человек и ничего не понимаешь в лучах и соках, в дождях и росах.

— Кое-что понимаю, но не так, как вы. А сейчас, ребятки, пора прощаться. Пейте свой вечерний солнечный чай, а меня ждут там. — Руди ткнул пальцем вверх, словно в будущие миллионолетия. Потом подошел к девочке и погладил ее по голове: — Не расстраивайся, Вера. У тебя есть теперь друзья — дедушка, Толик, да и я буду навещать. Не возражаешь?

— Приходи. Ты хороший дяденька, но… — Вера смутилась. — Но Старпом все-таки лучше.

— Ну и смешная ты, Вера, — расхохотался мальчик. — Срврать не сумела. К тебе я приду завтра утром. До свидания, Верочка-вербочка. Не скучай.

На холм Руди и мальчик поднялись, когда солнце, коснувшись горизонта, догорало распухшим косматым шаром. Листья молодого стройного тополя сверкали багрянцем и позолотой. Но кругом — никого.

— Дед, а дед! — испугался Руди. — Где ты? Не шути.

— Ушел дедушка, — рассмеялся мальчик. — Жцет тебя дома. Мы с ним так договорились. Еще раныце — А как же я?

— Сам научишься. Возвращаться легче. Шагай себе и шагай. Увидишь в темноте вспышку, ну, эту… страшную войну, сделаешь еще шага четыре и не заметишь, как будешь дома. Дедушка все рассчитал. Иди, иди. Не бойся. До свидания.

Мальчик незаметно исчез, ушел в свою истинную телесную сущность. «Сейчас он наверняка наслаждается, пьет свой вечерний чай», — с усмешкой подумал Руди и попробовал мысленно влезть в его древесную шкуру-кору. Он присел, закрыл глаза и увидел себя молодым тополем. И будто почувствовал, как клетки его тела, каждый его древесный нерв наливаются радостью и счастьем. Он шелестит листьями и ловит ими, пьет золотые лучи заходящего солнца и ощущает нерасторжимое родство с природой — с вечерними сумерками, с каждой травинкой, с засыпающими горами и долинами.

«Пожалуй, дед прав: приятно быть деревом, — подумал Руди. — Но пора домой». Он встал и решился — шагнул в будущее. Сначала мысленно, а потом и по-настоящему ступил на тропинку времени. Она крепко отпечаталась в его памяти. Дед знал, что так и будет. Руди довольно уверенно чувствовал себя во мгле, в проносившихся мимо веках и вдруг вздрогнул: тьма озарилась, прокатился протяжный гул — атомная война, своего рода веха, ориентир. Еще несколько шагов — и Руди ощутил, как его «временное» тело перешло в тело «пространственное», в подлинно земное. Он с закрытыми глазами сидит на каких-то корнях, слышит лепет листвы. Руди открыл глаза и… дед! Перед ним в дымных утренних лучах сидит улыбающийся дед.

— Сон! — Руди вскочил на ноги. — Околдовал ты меня, старый волшебник. Я видел удивительный сон.

— Тьфу ты пропасть! — рассердился дед. — Экие непонятливые люди. Чуть что непривычное, и сразу же: «Сон! Мистика! Караул!»

— Прости, дедушка. Не так просто свыкнуться. Неужто я вот на этих корнях просидел лишь миг, а там, — Руди ткнул пальцем вниз, — я прожил целый день? Я ведь могу проверить.

— Проверь, дружок. Проверь. А завтра зайди. Руди побежал к своему дому-кораблю. На полпути, на мостике, в прежних утренних туманах увидел Катю.

— Ты почему вернулся? — удивилась сестра. — Побыл у деда всего лишь минуту.

— Какая там минута? Да я прожил целый день! — воскликнул Руди и вкратце рассказал о путешествии в глубь миллионолетий, о Толике-тополике, о Верочке-вербочке.

— Прямо сказка, — прошептала Катя. — Завидую тебе, Руди.

— Но ты веришь, что так и было в действительности?

— Верю, Руди. Потом расскажешь подробнее. Пусть и Мистер Грей послушает.

— Ни в коем случае! Он в обморок упадет. Идем, ждет он нас.

Брат и сестра подошли к костру. Завтрак еще не сварился, но Мистер Грей уже расставлял на столе тарелки и стаканы.

— Что-то раненько вы вернулись, — удивленно хмыкнул Мистер Грей и съехидничал: — Поругались со своим выдуманным дедом? Ха! Ха! Ха! Поругались!

— Поругались, Мистер Грей. Завтра пойдем ми риться.

Утро следующего дня выдалось хмурое, от мелк сеющего дождика Руди прятался под густой листво старика тополя и звал деда. Тот пришел лишь чере полчаса и тоже хмурый, как это непогожее утро. С поги его заляпаны грязью и болотной тиной, к мок рым штанинам прилипли водоросли и желтые лист ки ряски.

— Ну чего тебе? — недовольно проворчал дед. — Видишь, вляпался я. В разведку ходил. Живет дура ольха на болоте, но зато на полпути к мезозою.

— Ты уверен, что все произошло в мезозое?

— Почти уверен. Вот передохну часик дома и пойду еще дальше. Разведаю дорогу покороче. А ты иди, не мешай.

Руди извинился и ушел. К полудню погода разгулялась, разошлись тучи, и в жарком синем небе вовсю заливался жаворонок. После обеда Руди перешел мостик, ступил на другой берег. Под ногами в просохших травах кружились пчелы, звенели кузнечики. Руди нетерпеливо прохаживался, не смея, однако, подойти к тополиной роще. Но когда клонившееся к закату солнце позолотило листья, он не выдержал, вошел в рощу, погладил мохнатый ствол старого тополя и прошептал:

— Дедушка, где же ты?

Руди присел на корень и стал ждать. Минут через десять перед ним возник дед — улыбающийся, весело потирающий руки. Сапоги чистые, на штанах ни малейших признаков болотной тины и водорослей.

— Уж не побывал ли ты у Толика?

— Угадал, шельма, — рассмеялся дед. — Погостил я на обратном пути у сынка. Там и почистился. Старая ольха хоть и глупа, но добра и заботлива. Помогла мне выбраться из болота и перейти еще дальше вниз во времени к своему давнему знакомому, к кудрявому, нарядно одетому дубу. Вот уж дуб так дуб. Болван страшный. Зачем, спрашивает, шляешься по векам? Дома не сидится? Переправить меня вниз отказался. Но я уломаю его.

Но шли дни, а дела у деда с дубом не ладились.

— Не буду, говорит, шататься по векам, — хмурился дед. — Мне, дескать, и здесь хорошо. Пью корнями вкусные соки, ловлю листьями солнечные лучи. Живу, говорит, ощущениями, растительной жизнью.

Тьфу, животное! Скотина! Сам красный, язык заплетается. Ушел он, а я стал исследовать почву. И что ты думаешь? Рядом лужа с застоявшейся водой, с прелыми листьями и прочей дрянью. Дуб нащупал корнями под лужей хмельные соки и посасывает. Он пьяница, негодяй! Забулдыга!

Приближалась осень, и настроение у деда все больше портилось: у дуба запой! И Руди временами охватывало отчаяние. К этим неудачам прибавилась еще одна беда — Катя заболела. Однажды она закашлялась, и на носовом платке, который она поднесла ко рту, Руди увидел кровь.

— Туберкулез! — испугался Руди.

— Он у меня давно, еще с концлагерного детства. Но ты не переживай, — ободряла Катя. — Осенью мне станет лучше.

Сухой солнечной осенью ей действительно стало лучше. Но желтели листья, не за горами зима, и Руди торопил деда.

— А нельзя ли обойтись без этого дурака дуба?

— Никак нельзя. Но вот что я узнал. Недалеко от дуба живет секвойя, старая-престарая. Ей за тысячу лет. Еле ковыляет с палочкой около своего дряхлого ствола. Но лет сто назад она была покрепче и не раз уходила в далекое прошлое. И знаешь куда? В мезозой, в эру динозавров. Там она подружилась с молоденькой магнолией, девочкой красоты просто неописуемой. Однажды ночью они видели что-то непонятное и страшное, наступившее во время или чуть позже вспышки сверхновой звезды…

— Сверхновой! Ты же не раз показывал нам на экране именно вспышки сверхновых. Ты что-то знал?

— Лишь догадывался, что именно с такими историческими моментами связано для вас что-то важное. И я намекал: корень зла там, в моменты взрыва. Ищите!

Думайте! Но толком я ничего не знал. Среди нас, живущих во времени, ходили смутные слухи, чуть ли не сказки, что в далеком прошлом со вспышкой сверхновой связано что-то жуткое. Представь такую картину: невиданной силы ураган, вместе с ним в мезозое появляются призраки-люди. Не удивляйся, именно люди, но как бы несуществующие. Их двое, днем они не видны, но слышны их голоса. Ночью же они чуть заметно светятся и мерцают. И вдруг взрыв сверхновой, она пылала ярче Солнца несколько дней и ночей. Звезда угасла, исчезли и призраки-люди. Они растворились, будто ушли в яйца динозавров и выросли… Нет, не могу поверить. Люди выросли динозаврами! Хоть и стара секвойя, но не похоже, что она выжила из ума. Нет, ясность мысли у ее необычайная. И в то же время… Можешь представить разумных динозавров? Эти огромные ящеры, по ее словам, рычали друг на друга и переругивались на человеческом языке. Откуда знает старуха этот язык, одному Богу известно. Но старуха мудрая, прожила тысячу лет и многое повидала, о многом думала. Поверим ей в этом. Но дальше на планете пошла такая чертовщина, что старуха растерялась. Говорит, что разобраться может не дерево, а только человек.

— И ты рассказал ей обо мне?

— Рассказал. Глазенки у нее так и засветились. «Познакомь меня с ним. Познакомь!» Вместе, дескать, и разберемся. Подозревает, что вместе со сверхновой высадился какой-то нехороший десант, скверно повлиявший на судьбу планеты.

— Отец! — воскликнул Руди. — Вспомнил! Отец говорил, что вместе с излучением сверхновой звезды на планету обрушилось космическое зло. Какой ты был Умница, папа. А я-то, дурень, думал, что это суеверие.

— И я чувствовал, что со сверхновой связано что-то очень дурное.

— Теперь задача упрощается! — с воодушевлением подхватил Руди. — Теперь нас интересует только одна сверхновая. В мезозое! Когда ты меня отправишь к динозаврам?

— Не торопись к ним, — усмехнулся дед. — Я разведаю более короткую и сухую тропинку к старухе секвойе. Не тонуть же тебе в болоте, в котором уютно устроилась ольха. А без нее, похоже, не обойтись. Как быть? Подумать надо.

Но вот золотой метелью отшумела осень, оголились леса, а дед все бродил по дорогам прошлого. Однажды, когда уже запорхали первые снежинки и на старом тополе зябко дрожали последние листочки, дед пришел в валенках, в меховой шубе, с посиневшим от холода носом.

— Тепло там у них. Вечное лето, — поеживаясь, сказал дед. — А я вот замерзаю здесь. Уходить мне пора в зимнюю спячку. Грустно? Но что поделаешь, потерпи уж, дружок.

Пришлось покориться. Наступила зима. Но как только стаял снег, Руди зачастил на берега реки и в тополиную рощу. На лугах проклюнулась свежая, изумрудно-зеленая травка. Ивы, словно дымом, окутались первой листвой, зацвели на них пахучие сережки. В роще появилась на тополях нежная и клейкая зелень. Но старый тополь все чернел полыми сучьями.

«Уж не умер ли дед?» — со страхом подумал Руди.

Наконец и у старика набухли почки, и через несколько дней, догнав своих собратьев, он уже вовсю шумел листвой, переливаясь на солнце серебром.

«Родной ты мой», — обрадовался Руди, увидев однажды утром деда сидящим на просохших корнях.

— Погреться вышел, — сказал дед, улыбаясь встаю щему солнцу.

— Да ты помолодел, дедушка. Посвежел.

— Но-но! Не льсти, — ухмыльнулся дед. — Знаю тебя. Все торопишь меня, торопыга. Вот окрепну я, наберусь силенок, и тогда возьмемся за дело.

Но дело пришлось надолго отложить. Весной у Кати резко обострилась болезнь. Однажды у нее горлом пошла кровь. «Скоротечная чахотка», — помертвев от страха, подумал Руди и побежал к деду.

— Так уж сразу и скоротечная, — хмуро возразил дед запаниковавшему Руди. — Вот найду нужную травку, молоденькие цветы, сделаем отвар, и сестренке твоей станет лучше.

Дедовы настойки на какое-то время помогли. Кровотечение остановилось, но Катя все еще покашливала.

— К черту все дела! — стараясь ободрить сестру, да и себя тоже, воскликнул Руди. — Отправляемся в наше бунгало. Фруктов еще нет, но есть синий океан и целительные синие ветры.

На Лазурном берегу все цвело и благоухало. Катя с книгой в руках с утра усаживалась в кресло-качалку и посмеивалась над заботливым, потешно хлопотливым Мистером Греем.

— Благородная леди, — извивался в любезностях Мистер Грей. — Чего изволите? Неужто апельсинчиков?

На авиетке он умчался на юг и вскоре выложил перед креслом на желтый песок такие же желтые лимоны, оранжевые апельсины, румяные персики и пару огромных кокосовых орехов. Катя утолила жажду кокосовым соком и воскликнула:

— Руди, мы пропали бы без Мистера Грея! Наградить его, что ли?

— Прекрасная мысль, ваше сиятельство. — Руди Учтиво поклонился. — Мы присвоим ему звание маршала.

Руди слетал к кораблю и достал из его музея старинный орден — огромную, сверкающую драгоценными камнями звезду. Вечером, когда над горизонтом океана оранжевой люстрой повис великолепный закат, на пляже гремели марши. Под старинный гимн Руди прикрепил орден на грудь ликовавшему Мистеру Грею.

Так, с шутками и детскими забавами пролетели весенние дни. Руди радовался, видя, как на пополневших и загоревших щеках сестры растаял нездоровый румянец. Но душным летом с океана потянулись влажные туманы, и Кате опять стало хуже. Пришлось вернуться. Но ни привычный умеренный климат, ни заботы брата, ни мудрые советы деда не могли остановить прогрессирующую болезнь. Ранней осенью Катя умерла. В отчаянии Руди метался от деда к свежей могилке и обратно.

— Один я остался, дедушка. Совсем один.

— Неправда! А я? А Толик с Верой? Вот тебе братишка и сестренка. Не сходить ли к ним?

Путешествие в прошлое несколько отвлекло Руди от тяжелых мыслей. Тем более, что Толик и Вера опять повздорили, и ему пришлось мирить их.

Шагали туда дед и Руди привычным маршрутом и без промежуточных остановок, без «милых обезьянок». Миновав мглу миллионолетий, вышли в пространство и очутились на холме. Дул порывистый ветер, молодой тополь сердито гремел листвой, и выскочил откуда-то не менее разгневанный мальчишка.

— Верка дура! — кричал Толик и в своей забавной детской ярости потрясал кулаками. — Я ее поколочу! Вот увидите! Она достала где-то сигареты и дымит вовсю.

— Сигареты? — удивился Руди. — Сходим к Вере. Я поговорю с ней.

— Вы идите, а я посижу, погреюсь на солнышке, сказал дед. — Стар я стал шататься по холмам и ча-: щобам.

Прибрежная чащоба и в этот раз встретила путников сумеречной духотой, липкой паутиной и тучами мошкары. Продравшись сквозь заросли, они вышли на приветливый сухой берег озера. Рядом с молодой вербочкой сидела девочка и, зажмурив глаза, с удовольствием пускала изо рта клубы сиреневого дыма. Увидев гостей, она вздрогнула и сунула сигарету в траву.

— Не прячь. Мы все видели, — сказал Толик, сжимая кулаки.

— Здравствуй, Вера. Где ты достала сигареты? Расскажи, — попросил Руди.

— Расскажу, если бить не будете.

— Ну что ты. Толик просто пошутил. Но курить все же нехорошо.

— А вы хоть раз курили? Здорово! Голова так и кружится. Попробуй, дядя Руди.

— Так уж и быть, попробую. Но сама брось.

Руди сделал две-три затяжки и впрямь почувствовал приятное головокружение, все его тягостные мысли и опасения рассеялись как дым.

— У меня много пачек сигарет, мне их дал Старпом, — сказала Вера.

— Я так и знал! — воскликнул Толик. — Вырасту, я его поколочу.

— Не получится, — рассмеялась Вера. — Он сильный дяденька.

— Я помогу, вдвоем справимся, — пошутил Руди и обратился к потеплевшему и улыбнувшемуся Толику: — Давай присядем, а Вера расскажет, откуда у Старпома сигареты. Наверняка этот сочинитель придумал интересную историю.

История оказалась занятной и во многом непонятной. В далеком будущем, когда уже появились люди и города, Старпом разыскал своего старого знакомого. Очень давно они были обыкновенными людьми и плавали по звездным морям совсем в другой Вселенной.

— И очутились вдруг здесь? — усмехнулся Руди. — Но как?

— Даже Старпом не знает, — сказала Вера. — Перелетели к нам, и все. Здесь стали деревьями.

— Врет, как всегда, твой Старпом, — сказал Руди. — А как звать его приятеля?

— Ой, какое смешное имя — Крысоед!

«Ну-ну, — поморщился Руди. — Что это? Опять, совпадение?» Руди стало не по себе, даже немножко страшно. Он еще раз закурил и почувствовал прилив отчаянной отваги, на душе стало легко и беззаботно. Ай, забыть надо всю эту чертовщину!

— Недавно Старпом гостил у своего приятеля, — продолжала Вера. — Растет тот каким-то деревом на берегу моря. Однажды ночью на этот берег пришли шатуны… Ну эти, что шатаются от нечего делать.

— Туристы, — догадался Руди.

— Верно. Туристы, — смутилась Вера. — Все время забываю это слово. Туристы расставили палатки, развязали мешки с вещами, и Старпом незаметно утащил у них много пачек сигарет.

— Твой Старпом не только лгунишка, но и воришка, — рассмеялся Руди. — А сами вы бываете в будущем? Я слышал от дедушки, что деревья-люди растут там редко.

— Ходить туда трудно и опасно, — сказал Толик. — Там страшно, — подхватила Вера.

Ребята, перебивая друг друга, поведали такое, что Руди забыл о сигарете, погасшей в его руке. Толик и Вера не раз ходили в будущее. Толику удалось познакомиться с мальчиком, который рос кленом на небольшом хуторе. Прячась в кустах, они с завистью наблюдали за играми деревенских мальчишек. Выйти из кустов не решались, боялись испугать людей, живущих в пространстве.

— Но люди попались дурные, — жаловался Толя. — Они вспахали землю под огороды и повредили корни у мальчика-клена. Мальчик заболел, засохли его листья, и он умер.

Вере тоже не повезло. Сначала было хорошо. Ее подружка — девочка в белом платье — росла стройной белоствольной березочкой в глухом лесу, вдали от селений. Лишь изредка приходили в лес деревенские мальчишки и девчонки по грибы и ягоды. Вера в своем зеленом платье однажды рискнула выйти из кустов. Ребятишки не испугались и назвали незнакомку маленькой феей. И Вере это очень понравилось.

— Но потом… — Вера всхлипнула. — Потом пришли взрослые люди с топорами и пилами. И ужас что началось. Трещали деревья, щепки летели. Срубили и мою подружку.

«Да, не сладко деревьям среди людей», — подумал Руди и оглянулся по сторонам. Людей здесь нет и не могло быть. Густые, топкие и непролазные чащобы надежно защищали берег от хищников и кормящихся листвой мастодонтов. Жилось здесь Верочке-вербочке беззаботно.

Заходящее солнце зацепилось за верхушки деревьев, тихо и незаметно опустился вечер. Лесные опушки наливались фиолетовыми сумерками, засыпали деревья. Руди и Толик попрощались с Верой и вернулись на холм. Дедушки здесь уже не было. Не дождался и Ушел домой. Да и мальчик, попрощавшись, слился со своим древесным естеством и какое-то время еще шелестел листьями, ловил ими алые и, видимо, очень вкусные лучи заходящего солнца. Солнце закатилось и Уснуло. Уснул и тополь, перестав шуметь листвой.

И будто опустела планета. Тоскливо стало на душе у Руди, но и возвращаться домой, в свое тяжкое оди-] ночество не хотелось. Посидел он еще с полчаса, потом встал и пошел в тысячелетия. Остановился он в нужном времени и незаметно слился со своим истинным телом, сидящим на корнях. Открыл глаза и первое, что увидел, — искрящуюся под солнцем бороду. Да и сам дед так и сиял, искрился, радуясь утренним лучам, прислушиваясь к голосам проснувшихся птиц и шелесту своей листвы. Посмотрел он на Руди, нахмурился и проворчал:

— Что? Опять захандрил?

— Минутная слабость, дедушка. Не обращай внимания.

— То-то! Смотри! — погрозил дед пальцем и рассмеялся. — И не один ты здесь. Приходил звать к завтраку твой железный друг… Ну этот, Мистер Грей. Боже мой, что тут творилось! Остолбенел он, уставился на меня с расширенными от ужаса глазами. Я жестом подозвал его, желая побеседовать. Но он замахал руками, дико завопил и ускакал. Успокой его.

Руди побежал к кораблю. В его тени увидел стол со свежеиспеченными булочками, кружку с горячим чаем и Мистера Грея с перекошенным от страха лицом.

— Руди, я свихнулся, — жалобно простонал он. — Мне мерещатся черти.

«А ведь не притворяется», — подумал Руди и почувствовал нежность к этому наполовину человеческому созданию. Неужели и у него есть душа, о бессмертии которой так любит толковать дед? Неужели, общаясь с людьми, он стал хоть наполовину человеком, добрым и немного смешным другом? Это было бы так хорошо!

— У тебя много чисто биологических органов с такими же нервными связями, как у человека. Понимаешь теперь, в чем дело?

— Ты хочешь сказать, что я испугался, как старая деревенская баба? — Вздрагивающие губы Мистера Грея искривились в жалкой попытке состроить ироническую усмешку.

— Вот именно. Идем в медицинский кабинет и посмотрим.

Рентгеновские снимки и компьютеры показали любопытную картину: не только биологические, но и многие электронные нервные связи дали временный сбой. Тут же на глазах они возвращались в нормальное состояние.

— Я не свихнулся! Я здоров как бык! — ликовал Мистер Грей.

— Ты просто суеверная старая баба, — с шутливой строгостью отчитывал его Руди. — Идеалист ты. До ужаса пошлый мистик.

— Неправда! — возмутился Мистер Грей. — Теперь я верю, что существует реально этот…

— Дедушка, Мистер Грей. Симпатичный мудрый дедушка. Идем, я познакомлю тебя с ним.

— Нет, нет! Потом! — Мистер Грей испуганно замахал руками.

Руди рассмеялся. Скучать ему с Мистером Греем не приходилось. Днем Руди готовил экран для приема новых дедушкиных изображений и посмеивался над иронически усмехающимся Мистером Греем.

— Все еще не веришь в деда? А вот посмотрим, каким ты был раньше, перед побегом. Ты тогда помогал папе загружать корабль.

— Ну-ну. Посмотрим, — ухмыльнулся Мистер Грей. — Врет твой дед.

Но вот засветился экран, и Мистер Грей вытаращил глаза. Он увидел знакомую картину: пулеметные вышки, космодром, опоясанный колючей проволокой, и звездолет, готовившийся к полету. У Руди защемило в груди, когда в толпе стражников заметил папу и маму Их привели под конвоем в качестве научных консуль тантов.

— А вот и я! — радостно воскликнул Мистер Грей. Смотри, Руди. Я загружаю корабль. Все в точности так и было. А ведь не соврал твой дед. Молодец! Волшебник! Завтра непременно познакомлюсь с ним.

Бахвалился Мистер Грей напрасно. Струсил он, когда утром следующего дня Руди предложил сходить вместе в тополиную рощу.

— Некогда, — угрюмо отмахивался Мистер Грей.

А утро было прекрасное. Дымились поля от просыхающих росистых трав, цветы раскрывали свои венчики навстречу первым солнечным лучам. И сам дед выглядел по-утреннему свежим и бодрым.

— Видел вчера картинки прошлого? Отпечатались они в моей памяти еще давно. А понимаешь, для чего все это?

— Понимаю. Ты будешь передавать эти сцены каждый раз, когда я буду изменять доисторическое прошлое. Если мне что-то удастся, то история планеты пойдет иначе и концлагерь исчезнет. Все будет по-другому.

— Верно.

— Но когда же ты поможешь добраться до того изначального злого времени?

— Не спеши, торопыга. Поспешишь — людей насмешишь. Сходим сначала к старушке секвойе. Сюзанна, — хихикнул дед. — Таким нежным девичьим именем она называет себя. Сюзанна, Сюзи! Хи! Хи! Хи!

— Слышал я уже о ней, — нетерпеливо прервал Руди развеселившегося деда. — Но она живет очень далеко, почти в мезозое.

— Именно там или поблизости все и началось. Отдохнул я хорошо, пойдем без остановок. Возьмемся сейчас за руки и пошагаем. Ну, Сюзи, жди гостей. Жди, красавица ненаглядная. Хи! Хи!

«До чего хитрый дед, — с благодарностью подумал Руди. — Балагуря и подхихикивая, старается ободрить и развеселить меня, избавить от тяжких мыслей. Да и старушку секвойю наверняка выбрал забавную все с той же целью».

С удивлением Руди обнаружил, что его «Я» уже покинуло физическое тело, оставшееся сидеть на бугристых корнях, и переселилось в иное, пригодное для жизни во времени тело. «Полуфизическое, что ли? — думал Руди. — И как быстро дед управился с этим». Он уже шагал во тьме веков. Путь неблизкий — миллионы лет назад, и шли они больше часа. Дед начал уставать, но дорогу он изучил хорошо и наконец уверенно сказал:

— Это здесь. Выйдем в пространство.

МАГНОЛИЯ

Вышли из тьмы веков. Опасаясь яркого света, Руди закрыл глаза. Но свет оказался приглушенным, и вместо шелеста лесной листвы Руди услышал протяжный гул, похожий на гул морского прибоя. Он открыл глаза и увидел стройные стволы, уходящие в головокружительную высоту. Секвойи! Таких громадных деревьев Руди в жизни не видывал. Внизу тихо, но в поднебесной вышине густые хвойные кроны мерно раскачивались под ветром и шумели, рокотали, как волны океана.

— Где же ты, старушка? — забеспокоился дед.

— Здесь я, дружок, — послышался сзади шамкающий голос.

Дед и Руди обернулись. На бугорке в тени древнего, с потрескавшейся корой дерева (видимо, ее дерева) сидела такая же древняя старушка с бесчисленными трещинками-морщинками на худом лице. Но оделась она как молодая девица: голубое с алыми полосами платье и кокетливый берет, прикрывавший поредевшие седые волосы. «И впрямь забавная», ~_ подумал Руди.

— Опять радикулит? — участливо спросил дед и, подойдя к старушке, помог ей подняться.

— Радикулит проклятый, — постанывая, ответила она. — А где же человек?

— Слепа ты стала, старая. Вот же он. Руди его звать.

— Руди? Был у меня знакомый с таким же именем. В далеком будущем. Дворянин! А сейчас вот не могу ходить. Не по мне ступеньки… — Хотела, видимо, сказать «ступеньки времени», но закашлялась. Передохнув, продолжала: — Да, давненько я не видела человека. Давненько. Но где же ты, милый? Дай я на тебя погляжу.

Руди подошел к старой, но когда-то, видимо, стройной и высокой женщине. Сейчас она, усохшая и сгорбленная, была ему по плечо. Подслеповатыми глазами Сюзанна оглядела Руди и восхитилась:

— Какой статный красавец! И какая красивая модная куртка! Но что за брюки? Измятые, протертые на коленях. Стыдно, молодой человек. Стыдно.

— Она всегда была модницей. И сейчас вырядилась. Вертихвостка! — хихикнул дед.

Сюзанна взглянула на дедовы рваные сапоги, на заплатанные штаны и презрительно бросила:

— А ты помалкивай, босяк. Голодранец!

— Тьфу, совсем рехнулась, старая! — выругался дед и отошел в сторону.

Покряхтывая и опираясь на палочку, старушка опустилась на бугорок. Рядом присел Руди и стал расспрашивать, что же произошло в мезозое после вспышки сверхновой звезды.

— Мезозой… Сверхновая… — проворчала она. — учености эти сейчас не помню. Забыла все, стара стада. Ты вот его послушай. Любит он побалагурить. Ох, любит. Да иди же сюда, старый. Не обижайся.

— Я и не обижаюсь. Что с тебя возьмешь, — усмехнувшись, проворчал дед и уселся рядом с Сюзанной. — Но все же, что ты видела?

— Видела такое, что и сейчас забыть не могу. Но вот понять… Нет, разобраться впору только человеку, вот такому молодцу.

— Вот и помоги ему. Познакомь со своей юной подружкой, что живет в мезозое. Как ее?

— Мага. Магнолия. Ох и красавица. Одевается она просто, но как красиво. Позавидуешь.

— Опять о нарядах. Совсем в детство впала, — хмурился дед. — Ты говорила, что красавица Мага может привести Руди в то самое место и время и еще раз увидеть с ним страшные чудеса.

— Сумеет. Но вот как добраться до Маги? Ой, далековато. Миллионы лет. Раньше я часто хаживала к ней. Но сейчас стара.

— А твой сосед?

— Ах, этот старый дурак. Дубак.

— Дубак! — хохотнул дед. — Имечко в самый раз для него. Но он еще не стар, в самом соку. Раньше любил странствовать, бывал и в мезозое. На мою просьбу доставить Руди к магнолии отказался. Именно к Маге не хочет.

— Оно и понятно, — усмехнулась старушка. — Невзлюбил он Магу. И знаете почему? Вот послушайте.

Сюзанна рассказала забавную историю. Раньше Дубак каждый день наведывался к Маге. Пленился он ее красотой, влюбился по уши, стал одеваться фертом. Но ничто не помогало, не отвечала она взаимностью, а лишь подразнивала, строила глазки, кокетничала и посмеивалась. Наконец Дубак совсем потерял голову однажды со слезами на глазах упал перед Магой на к лени. Вот тут-то она и нанесла ему чудовищное оскорбление. «Мужчина ты еще ничего, видный, — сказала она. — Но уж очень большой дурак».

— Ха! Ха! Ха! — расхохотался дед. — Понимаю. Более тяжкого оскорбления для него нет, потому что действительно дурак. Но ты говорила с ним о Руди?

— Вчера еле доковыляла. Дубак важничал, еле согласился принять гостя. «Ладно уж, посмотрю на этого Руди, — сказал он. — Наверняка какой-нибудь придурок».

— Сходим к нему. Может быть, Руди сумеет уломать его?

— Попробую, — усмехнулся Руди, догадываясь, что и Дубак не менее забавная личность, чем старушка. «Старается развеселить меня, — подумал он. — Ну и хитрюга дед. Кто же такой Дубак? Клоун?»

Дед и Руди вышли из рощи с ее прибойно рокотавшими вершинами, и на них свалилась жара открытого пространства. Но душные и влажные низины скоро кончились, и Руди с облегчением вошел в прохладу дубового леса. На одной из полян с редким кустарником дед показал на дуб с на редкость кудрявой кроной.

— Это он, — шепнул дед и громко позвал: — Дружок, красавец мой ненаглядный. Покажись.

Из кустов выступил мужчина с грубым обветренным лицом и хорошо ухоженной прической — такой же затейливо кудрявой, как его древесная вершина. Оделся он с величайшим изяществом: фиолетовый фрак, яркий пестрый галстук, узкие алые панталоны и лаково сверкающие туфли.

— А, это ты. Великий мудрец, — сказал он и захохотал, довольный своей, как ему казалось, удачной остротой.

— Да, это я, — смиренно ответил дед. — А вот человек. О нем уже докладывали тебе.

Дубак прошелся, высокомерно разглядывая гостя. Выступал он важно, с величавой грацией павлина. Руди сразу догадался, чем можно улестить Дубака.

— Разрешите представиться, ваше сиятельство. — Руди отвесил низкий поклон. — Руди меня звать. Руди.

— Сиятельство? — улыбнулся Дубак. — Кажется, у людей это дворянский титул?

— Да, ваше сиятельство. Увидел вас и сразу понял, что вы граф.

— Граф. Прекрасно звучит. Граф! — самодовольно повторил Дубак и снисходительно потрепал Руди по плечу. — А ты малый ничего. Видать, толковый. Проси, чего желаешь.

— Наслышан о сказочной красавице, ваше сиятельство. Хотелось бы посмотреть. Там она, в мезозое.

— Дура она и задавака, — нахмурился Дубак. — Не очень-то она учтива со мной.

— Она же не знала, ваше сиятельство, что вы граф.

— Верно! — осенило Дубака. — Не знала. Вот ты и представь ей меня графом. Будешь моим слугой.

Дед подмигнул Руди: молодец! Дело как будто налаживалось. Дубак загорелся идеей предстать перед капризной красавицей сиятельным графом.

— Отправимся прямо сейчас. А ты, мудрец, — хохотнул Дубак, — ты, философ, подождешь нас. Идем, малый. Держись за меня и увидишь, какой я мастак.

«Действительно мастак», — подумал Руди, удивившись, с какой легкостью они переместились в мезозойскую эру. Всего лишь пять минут мглы — и Руди уже шагал сухим обрывистым берегом реки. На противоположном берегу реки, низком и топком, — жиденькая Рощица. С ветки на ветку, пронзительно вереща, перелетали крылатые ящеры с длинными зубастыми пастями. Вдали, сотрясая землю, проскакал на задних лапах какой-то исполинский динозавр. За ним с хищным шипением и рыком гнался другой, напоминающий громадного кенгуру с мордой удава.

«Ну и ну», — поежился Руди, опасливо держась за рукав своего провожатого. Но Дубак, быстро усвоивший барские замашки, проворчал:

— Отцепись, холоп. Не мни фрак. Здесь нас никто не тронет.

Берег этот и в самом деле выглядел пустынным. Ни одного мезозойского чудовища. В травах мирно гудели пчелы и беззвучно порхали на редкость крупные пестрые бабочки.

Дубак остановился в густом кустарнике. В глазах его засветились восхищение, зависть, желание отомстить: шагах в двадцати одиноко стояло стройное, с раскидистыми ветвями дерево — красавица магнолия.

— Это она, — шепнул Дубак. — Ступай и доложи. Руди вышел из кустарника и приблизился к дереву.

Звенели и сверкали, как зеркала, широкие глянцевитые листья. Сочные и крупные, величиной с тарелку, белые цветы расточали густой аромат. Но где же Мага, магнолия, в своем девичьем виде?

Не дождавшись, Руди хотел вернуться назад, но из кустарника высунулась рука Дубака и погрозила кулаком.

Руди обернулся и замер. Черноокая и чернобровая девушка рассматривала его с удивлением и восхищением.

— Принц, — взволнованным и тихим голосом заговорила она. — Прекрасный принц. Мечта моя. Сказка. Откуда ты?

— Какой там принц, — так же тихо и не менее взволнованно ответил Руди, красота девушки поразила его. — Я всего лишь раб, слуга. Прошу принять моего господина с должным почтением.

— Господина? — Яркие губы Маги улыбчиво дрогнули. Она догадалась, что затевается какая-то шутка. — Ну что ж, готова принять его с почтением.

Руди повернулся к кустарнику и громким голосом возвестил:

— Ваше сиятельство! Граф! Прекрасная Мага ждет вас.

Из кустарника величаво выступил Дубак. Мага с насмешливым изумлением уставилась на кричаще одетого мужчину и, узнав в нем своего незадачливого воздыхателя, звонко расхохоталась:

— Хлыщ! Пижон! Вырядился-то как! Ха! Ха! Ха! Попугай! Ну прямо попугай!

— Мага, мы же договорились, — укоризненно сказал Руди.

Опомнившись, девушка вмиг преобразилась. «Артистка из нее была бы великолепная», — отметил Руди. С отлично разыгранным смущением она поклонилась и произнесла:

— Ах, извините, ваше сиятельство, не признала. Прошу, сиятельный граф. Вы желанный гость.

Но все ее артистические старания были напрасны. Бычья шея Дубака налилась кровью, лицо потемнело. Гневно сжимая кулаки, он круто повернулся к Руди и дрожащим от ярости голосом приказал:

— Эй ты, холоп! Вернешься без меня. Я еще с тобой поговорю!

Дубак вошел в кустарник и растаял.

— Как же я вернусь? — растерялся Руди.

— Не бойся, милый. Сначала погости у меня. Потом войдешь в этот же кустарник и не заметишь, как вернешься. Это он умеет. Мастак, как он выражается. Биоэнергетика у него будь здоров. Накрепко протоптал тропинку во времени.

— Ты хорошо говоришь по-человечески.

— А ты думал, что в мезозое дикари? — улыбнулась Мага. — Нет, милый. Побывала я в грядущих веках, пообтерлась среди людей. Да и мудрая старушка меня многому научила. Хилая, говоришь? Это она притворяется. Она еще многое умеет. Впрочем, что же мы стоим? Жарко тебе, я вижу. Не привык к нашему климату. Как-никак, а юрский период. Идем в тень, под шатер моих листьев. Посидим, поговорим.

Руди сел на неведомо откуда взявшееся мягкое, как пух, сиденье. На таком же облачке-кресле, закинув ногу на ногу, расположилась Мага и глядела на Руди с такой глубокой нежностью, что он смущенно опустил глаза. Устраиваясь поудобнее, Мага, словно случайно, приподняла подол платья, показывая неотразимо стройные ножки.

«Кокетка», — усмехнулся Руди и смело — не на того напала! — посмотрел ей в глаза. «Боже мой! Как она прекрасна», — вздрогнул Руди. И таяла его храбрость, голова кружилась. «Уж не влюбился ли? — с тревогой подумал Руди. — Или это так наркотически действует аромат ее цветов? Вот они, качаются на ветвях, такие же беломраморные, как ее лицо».

— Что ты сказала? — выдавил из себя Руди.

— Разве не расслышал? Случай, сказала я. Волшебный случай свел наши души. Всю жизнь я томилась, любила сказочного принца. И вот он пришел.

— Ты же знаешь, Мага, что по природе мы разные.

— Знаю, — прошептала она с такой тоской, что сердце Руди пронзила жалость к этому прекрасному созданию, и в своем неподдельном страдании она казалась ему еще прекраснее. А может, это не жалость, а любовь? Не знал Руди, что в душе его таилось такое томление, такая тоска по чувству, которое не суждено ему было изведать.

— А как хорошо любить, — с задумчивой грустью сказала Мага. — Знаешь, как это бывает у людей? Нет, не знаешь. Побывала я у них, насмотрелась и позавидовала. Смотри мне в глаза и увидишь то, что я видела. Ну, смотри же.

Что-то непонятное случилось с Руди. Черные как ночь глаза Маги будто расширились и втянули его в свою обволакивающую мглу, в свою нежную глубину. Вот мгла расступилась, и Руди вошел в большой, с малахитовыми сводами зал, освещенный люстрами. Под музыку кружились в вальсе молодые люди. Лишь одна девушка не танцевала. Прислонившись к колонне, она с грустью и надеждой глядела на вход. И вдруг глаза ее засветились.

— Мага! — радостно воскликнул Руди. — Ты меня ждала? Идем танцевать.

— Потом, — прошептала она. — Выйдем. Я давно хотела тебе что-то сказать.

Они вышли в ночной парк и встали под липой, на которую тихо струился лунный свет и, дробясь, серебрился на листьях. Девушка взглянула на Руди, в глазах ее было прежнее грустное и тревожное ожидание. Сердце у Руди счастливо забилось. Он понял, что она хотела сказать.

— Мага, — зашептал он. — Я люблю тебя. Девушка приникла к Руди, губы их встретились, и помутилось у него сознание.

— Нет, не бывать этому! Этого нет! — закричал Руди и встряхнул головой.

Наваждение исчезло. Под ярким солнечным небом, под звенящей, зеркально сверкающей листвой магнолии сидела другая, реальная Мага и глядела на него все с той же тревогой и надеждой.

— Нет, это невозможно. Ты ведь другая.

— Знаю, — страдальчески произнесла она. — Но что нам делать, Руди? Мы же любим друг друга.

— Околдовала ты меня. Ведьма ты. Ведьма!

— Ведьма, — с восхищением прошептала Мага. — Мне нравится. Зови меня ведьмой. Садись рядышком любимый мой принц.

Но Руди, стремясь поскорее избавиться от колдовских чар, заскочил в кустарник и словно на лифте вознесся ввысь, в другое время. Из тьмы миллионолетий он вышел на поляну среди густого леса. Под дубом с кудрявой кроной сидели дед и Дубак.

— Ну и как наши дела? Договорились? — спросил дед.

— Какие там дела! — с отчаянием махнул рукой Руди. — Обворожила меня колдунья.

Хоть и глуп Дубак, но сразу смекнул, в чем дело, вскочил на ноги и торжествующе заржал: — Влюбился! Ха! Ха! Ха! Безнадежно влюбился! Я еще посмотрю, полюбуюсь, как ты будешь умолять, ползать у ее прекрасных ножек. Ты еще получишь свое, холоп!

— Вернемся домой, дедушка, — жалобно проговорил Руди.

Вернулись они в свое радостное, с тающими завитками тумана утро. Но не радостно было на душе у Руди. Он сидел на узловатом корне старого тополя и сконфуженно смотрел на деда. А тот озадаченно почесал затылок:

— М-да, признаться, опасался я этого. Эх, молодость, молодость. Да и чародейка она к тому же. Слышал об этом, но не верил. М-да.

— Что же нам делать?

— Начнем все сначала. Побываю я у Дубака и у старушки секвойи. А та поговорит с Магой. Капризная она, чародейка. Капризная. Но все уладится.

Несколько дней дед отсутствовал: гостил у секвойи и Дубака. Однажды вернулся и с хитринкой посмотрел на Руди:

— Ну и ну. Не она, а ты чародей. Вскружил голову бедной одинокой девушке. Боже, как она страдает!

— Ты ходил к ней, видел? — удивился Руди.

— Видел и глаз оторвать не мог. Красота неописуемая. Нет, к Маге я дорогу не знаю. Дубак держит ее от меня в секрете. Мага сама приходила к Дубаку и старушке, умоляла: «Верните мне принца, жить без него не могу». Она на все согласна и дала полезный совет. Тебе надо изучить общекосмический язык.

— Это что еще за язык?

— На нем говорят те самые призраки-люди, пришедшие из космоса. Без знания их языка ты ничего не поймешь. Бери карандаш, блокнот и сходим.

И вот Руди снова на солнечной поляне в знакомом лубовом лесу. Увидел Дубак в руках у Руди блокнот и заржал:

— Что? Любовные записочки будешь ей писать? Ха! Ха! Ха! Поводит она тебя за нос, холоп. Поводит. Так уж и быть, отведу тебя к ней, а сам уйду. Ну ее к черту. А ты, дед, оставайся. Не покажу тебе дорогу к Маге. — Дубак повернулся к Руди и с кривой усмешкой пояснил: — Увидел он ее, глазенки так и засветились, слюнки распустил. Тоже влюбился, старый хрыч. Ха! Ха!

— Тьфу, дурак! — выругался дед.

— Идем, холоп, — высокомерно сказал Дубак.

И снова Руди не заметил, как очутился в мезозое, в том же густом кустарнике. Дубак сердито проворчал что-то и ушел. Выглянул Руди из кустарника, и сердце радостно забилось. В тени высокой стройной магнолии стояла Мага. Ждала! «Опомнись, болван», — приказал себе Руди и вышел из кустарника.

— Принц! Радость моя! Наконец-то! — вскрикнула Мага.

— Мага, я пришел по делу, — ответил Руди и жестом остановил девушку, готовую броситься в объятия.

— Знаю, — печально опустила она голову. — Н что ж, садись и слушай. Много раз я побывала та со старушкой и хорошо запомнила звуки, какими об менивались призраки. Ничего понять не могла. Но мудрая старушка уже тогда разобралась, уловила в их беседах-перебранках отдельные знакомые слова. Начнем с них.

Звуковая речь загадочных призраков оказалась удивительно схожей с человеческой. Попадались даже знакомые слова: небо, планета, вода. Их Руди занес в блокнот в первую очередь. Потом записал целые, как ему казалось, фразы. В них встречались изредка эти слоя ва, но в целом разобраться было трудно.

— Может быть, хватит на сегодня? — спросила Магм — Думаю, что вообще хватит. Полблокнота исписали Дома расшифрую.

— Не торопись, милый. Один же ты там, в своеш времени. И поговорить не с кем. И я одна.

— Душно у вас сегодня. И птицы что-то слишком раскричались.

— Это они всегда перед грозой. И не птицы они, а так… летающие рептилии, ящеры.

Не в силах расстаться, Руди и Мага обменивались ничего не значащими фразами. Но прогремел гром, начинался дождь, и пора было уходить. Засунув блокнот в карман, Руди встал.

— Сухо у меня под крышей. Останься, — умоляюще прошептала Мага. — Иди ко мне. Иди же.

Глянул Руди в нежно зовущие глаза и не удержался. Он обнял девушку и жадно целовал ее тугие щеки, губы.

— Колдунья! — опомнившись, закричал Руди. — Ведьма ты!

Он выскочил из-под густой листвы в секущий ливень, забежал в кустарник-лифт и вернулся в дубовую рошу, на ее сухую солнечную поляну. Увидел дед промокшего до нитки Руди и забеспокоился:

— Что там? Дождь? Блокнот не замочил?

— С блокнотом все в порядке. Со мной вот что-то неладное, — кривя губы, жалобно проговорил Руди. — д что, если это не колдовство, дедушка? А что, если я всерьез люблю ее? Она ведь там одна. И я один.

Измятую и мокрую одежду Руди Дубак истолковал по-своему.

— В лужах валялся. На брюхе ползал у ее прекрасных ножек! — захохотал он. — Так тебе и надо, холоп.

— Тьфу, болван, — рассердился дед. — Идем домой, Руди. Дома все забудется.

Но и дома Руди не находил покоя. Во сне видел обрывистый берег, одинокую цветущую магнолию и рядом тоскующую девушку с нежно зовущими глазами. «Боже мой, ну почему она не такая, как я», — просыпаясь, с тоской думал Руди.

Наконец Руди взялся за дело. Вместе с Мистером Греем он привел в порядок блокнотные записи, перепечатал их и ввел в дешифровальные машины. Они помогли Руди и Мистеру Грею разобраться с грамматикой, очень простой и ясной. Но с фразеологией, идиомами пришлось повозиться. И лишь к концу лета они получили удобоваримый текст, а машины привели его в окончательный порядок и придали форму звуковой речи.

Несколько раз Руди прослушивал разговор двух призраков — пришельцев из космоса. Это был очень странный разговор. Мирная беседа прерывалась вдруг дикой, злобной бранью. Причем один из призраков — имени его Руди так и не узнал — обладал сочной, выразительной речью и называл своего собеседника… Крысоедом!

Что это? Опять совпадение? Нет, тут какая-то тайна, решил Руди. Ее надо как можно скорее раскрыть.

Наступила осень, близились холода, деревья вот-вот погрузятся в зимнюю спячку, и Руди начал поторапли вать деда.

Пришли они сначала к старушке секвойе, похвали ли ее нарядное платье и новые туфли.

— Ох и хитрецы, — погрозила она пальцем. — Льсти те. Хотите, чтобы я сама отвела вас к Маге. Нет, милые Слишком стара стала. Без болвана вам не обойтись Польстите ему. Может, что и получится?

Пришлось идти в дубовую рощу. К их удивлению Дубак встретил гостей без своих обычных штучек, без дурацкого хохота.

— Стареть я начал, — уныло сказал он. — Морщинки у глаз, седина. Да и вообще…

— Не сказал бы, ваше сиятельство, — поклонившись возразил Руди. — А в новом фраке вы еще моложавее.

Лесть сработала здесь безотказно. Дубак расплылся в самодовольной ухмылке и охотно повел Руди в мезозой, не проронив при этом ни одного насмешливого слова. Но в кустарнике все же съязвил:

— Хотелось бы посмотреть, как ты будешь ползать у ее прекрасных ножек. Да уж ладно, не буду мешать, — хохотнул он и ушел.

В кустарнике Руди постоял немного, пытаясь унять учащенно забившееся сердце, и осторожно выглянул., Под тихо шелестящей листвой магнолии в грустном одиночестве стояла Мага. Ждала. Что делать? Не искушать себя и уйти? Но так жалко стало ее, да и себя тоже, что Руди выбежал из кустарника. Вскрикнув, девушка кинулась навстречу. Они обнялись, и начался сладкий вихрь поцелуев, улыбок, восклицаний.

— Истосковалась я, жестокий мой принц. Забыл ты меня.

— Не забыл, моя любимая колдунья. Разве можно забыть?.. Но давай рассудим трезво.

— Понимаю, — опустив голову, сказала Мага. — у нас не настоящая любовь, какая-то неполная. Любят наши души. А наши тела разные и в разных временах. Твое там ходит свободно в пространстве. А мое здесь, стоит неподвижно и шелестит листвой, нежится в лучах.

— И выходит в пространство королевой. Умница ты моя. — Руди обнял Магу и погладил ее голову, ее пушистые волосы. — Что это? Они же у тебя были черные, а сейчас… Ну прямо золото.

— Ты только сейчас заметил? — рассмеялась Мага. — Покрасила я их, чтобы еще больше понравиться тебе. Нравится?

— Очень. И вот что придумал. Еще там, у себя дома. Пусть наши тела разные и в разных местах. Но души одинаковые и находятся рядом. Забудем эту несправедливость природы, обманем ее. Будем любить друг друга, как это бывает в сказках.

— До чего мы одинаковые. Я тоже подумала, что у нас с тобой сказка. А твое непонятное дело будет теперь нашим общим делом. Я его тоже превращу в чудесную сказку.

— А как? — улыбнулся Руди. — Хоть ты и колдунья, но что-то не верится.

— А вот давай станцуем. Ну, не удивляйся же, станцуем.

— Что ж, станцуем, — рассмеялся Руди и закружился с Магой в каком-то волшебном вальсе, под тихую музыку и во внезапно упавшей тьме. Они кружились и будто уносились куда-то далеко-далеко. Но вот тьма рассеялась, и Руди поразился. Ни одинокой магнолии на обрывистом берегу, ни реки, ни пронзительного скрежета крылатых ящеров. Кругом равнина с цветущими лужайками, с холмами и редкими кустарниками в низинках. Под упругим стенным ветром шелестело платье Маги, с шорохом развевались ее золотистые волосы.

— Где мы? — спросил Руди.

— На миллионы лет дальше. В меловом периоде.

— Ну и колдунья ты, — улыбнулся Руди. — А я-то думал, что только Дубак умеет здорово перемещаться во времени.

— Что Дубак! Он только пешочком ходит по времени, а я могу и вальсируя. Не говори ему, а то он от зависти страдать будет.

— Добрая ты.

— А тебе разве не жалко его?

— Как-то не думал об этом.

— Ну конечно. Мысли твои заняты серьезным делом, — с ласковой насмешкой сказала Мага. — А я вот легкомысленная. Вот возьму и не выпущу тебя отсюда, будем вечно странствовать по всем временам.

Странники времени зашли в густые и высокие за-] росли белых ароматных кашек, спугнув танцующих бабочек.

— Вот отсюда я часто любуюсь красавцами ящерами.

— Это ящеры — красавцы? Динозавры? Не смеши, Мага.

— А вот посмотрим. Сейчас покажутся.

Из-за холма выскочила стая динозавров средней величины — «всего лишь» пяти-шести метров длиной. «До чего грациозны», — залюбовался Руди. Смахивающие на бескрылых птиц, с маленькими головами на лебединых шеях, ящеры пугливо озирались. Никого не заметив, они начали что-то вынюхивать в холмах и разгребать песок короткими передними лапами, похожими на недоразвитые руки. Из песка показались огромные, около метра длиной, яйца. Прижимая их к груди, динозавры легко и красиво ускакали, скрывшись за холмами.

— А, вспомнил, — сказал Руди. — Видел таких в фильмах и учебниках. Это же лакомки.

— К тому же воришки, — со смехом добавила Мага. — Воруют яйца самых крупных динозавров и лакомятся.

Руди хотел выйти из зарослей кашек, но Мага остановила его.

— Тише, — приложив палец к губам, зашептала она. — Сейчас придут твои красавцы. Здесь-то они впервые и появились на планете. Мне страшно почему-то, не могу привыкнуть.

Руди прислушался. На пустынной равнине что-то происходило. Слышались шорохи и — странно! — как будто обрывки человеческой речи. Порывистый ветер трепал, рвал на клочья какие-то голоса и уносил их вдаль.

— Что это? Игра ветра? — спросил Руди.

— Говори тише, а то спугнешь их. Это твои призраки. Днем их не видно, а вот ночью…

— Но до ночи далеко.

— Что? Не терпится? — улыбнулась Мага. — А мы шагнем чуть дальше в будущее и зайдем в ночь. Переместимся всего на несколько часов. Возьмемся за руки и шагнем.

Палящий глаз солнца, висевший в зените, словно моргнул, вздрогнул, быстро покатился на запад и скрылся за горизонтом. Пришли ночная тишина и прохлада. Из-за тучи показалась луна и осветила равнину. Мага и Руди стояли в тех же зарослях кашки. Вдали вспыхивали слабые искорки, гасли и снова выступали из тьмы.

— Это они, — шепнула Мага. — Сейчас пройдут мимо.

Искорки приблизились и будто сгустились в призрачные человеческие фигуры, в еле видимые столбики дыма.

— Никак не пойму… — хриплым голосом испуганно бормотал один из призраков.

— Иди к черту, Крысоед! — грубо оборвал его второй призрак. — Надоел со своими вопросами. Обалдел от неожиданности. Ну, занесло нас совсем в другую Вселенную. Ясно? Кто-то проделал с нами злую шутку. Но кто? У, доберусь до него! Расправлюсь!

В голосе этого призрака, привыкшего, видимо, властвовать и повелевать, гремела такая угроза, что Маге стало не по себе. «Серьезный тип», — подумал Руди.

— Уйдем отсюда чуть дальше во времени, — предложила Мага. — Не бойся, не потеряем мы твоих чудищ.

— Моих, — усмехнулся Руди.

— Ну наших, наших, — ласково отозвалась Мага.

Руди взял за руку Магу и шагнул в будущее, совсем немного. В полумгле промелькнули два или три дня. Остановились они ночью с ярко светящейся луной и спрятались в глубокой тени отдельно стоявшего дерева.

— Здесь нас не видно, — прошептала Мага. — Сейчас появятся призраки вон из той рощицы.

Руди смотрел в сторону рощи и ничего не видел. Но вот, колыхнувшись, появились там два пятнышка, скрылись в низинке и снова возникли из тьмы. Но уже ближе. Это были те самые едва различимые призраки-люди. Они подошли к дереву, где прятались Руди и Мага, и молча уселись на бугорок. Первым заговорил призрак с властным голосом. На сей раз в голосе его слышалась насмешка.

— Ну что, палач Крысоед? Остался без дела? Тоскуешь? Некого пытать?

— Не пойму, как они сбежали? — бормотал призрак Крысоед. — Из подземелья! Из паучьей паутины!

— Болван ты, Крысоед. Это жаба освободила художника и капитана. Больше некому.

— Этот дурацкий Вычислитель?

— Он не дурак, но негодяй, каких космос не видывал.

Вдали, почти за горизонтом, вспыхнула невиданной яркости молния и осветила зубчатую гряду леса. Молнии засверкали беспрерывно, чуть позже докатился гулкий грохот, подул все усиливающийся ветер. Дерево над Руди и Магой гнулось, трещали ветви.

— Гроза! Ураган! — панически закричал Крысоед. — Бежим к звездам, в космос! Там тихо!

— Ну и трус ты, Крысоед. Нет, не уйдем отсюда. Планетка нам попалась любопытная. И не трясись, дурак. Ничего с нами буря не сделает. Мы же духи.

— Но мы с тобой не духи, — сквозь грохот и свист надвигающейся бури прокричала Мага. — Это какой-то космически страшный ураган. Уйдем чуть дальше во времени тихими шажками, чтобы и буря была видна, и с нами ничего не случилось.

Повела она Руди в будущее так медленно, что видно было солнце, мелькающее с востока на запад. Но буря набирала силу, и солнце скрылось в ревущей мгле. Летели тучи песка, ветви и деревья, вырванные с корнем. Свистящая, грохочущая, поистине космическая буря как-то странно улеглась, оборвалась внезапно. Остановились Мага и Руди уже в вечерней тишине на той самой холмистой равнине, на которой раньше копались в песке грациозные воришки динозавры.

— Не придут мои красавцы ящеры сюда уже никогда, — с грустью сказала Мага. — Разметала их буря и побила камнями.

На равнине валялись корни, ветви и стволы деревьев, занесенные сюда из черневшего вдали и заметно поредевшего леса. Поблизости лежали чудом уцелевшие гигантские яйца. Ураган не только пощадил их, но и освободил от дерна и песка.

— Вот с этими двумя яйцами и произойдет что-то непонятное. Страшно, Руди! Не пришла бы сюда, но тут случится, по-моему, что-то важное для тебя. Ой, как страшно здесь.

— Эх ты, а еще королева мезозоя. — Руди обнял Магу за подрагивающие плечи.

Вечер сменился тихой звездной ночью. Неожиданно темное небо озарилось. Будто новое солнце народилось и затмило своим светом сияние луны.

— Сверхновая! — воскликнул Руди.

— Вот после нее все и случится, — сказала Мага. — Уйдем на несколько дней дальше, и увидишь.

И снова они пошли медленно-медленно, снова солнце скакало с востока на запад. Но пылающая сверхновая звезда висела на месте, потом начала тихо угасать. Руди и Мага вышли из времени в пространство, когда сверхновая совсем погасла и затерялась среди звезд. Под лунным сиянием лежали все те же яйца.

— Смотри, — прошептала Мага.

К ним приближались два призрака и о чем-то говорили. Кажется, переругивались. Перед яйцами они заколыхались и струйками дыма исчезли.

— Они скрылись в яйцах, — боязливо прошептала Мага. — Понимаешь? Их словно втянули в себя яйца. А теперь посмотрим, что случится через несколько дней.

Мага и Руди шагнули чуть дальше во времени и через несколько промелькнувших дней стояли перед теми же яйцами, но уже под палящим солнцем. Неожиданно яйца вздрогнули и шевельнулись, скорлупа треснула, и выползли на свет Божий мокренькие малюсенькие динозавры.

— Фу, какая гадость! — вскрикнула Мага и попятилась. — Уйдем и вернемся в эти места через несколько лет.

Взявшись за руки, они с облегчением нырнули во мглу мелькающих лет. Вышли из времени в пространство, когда малютки динозавры выросли уже в чудовищных тиранозавров. Их огромные глаза блестели под лунным светом, как выпуклые линзы телескопов. Тиранозавры стояли друг перед другом и, шипя, злобно размахивали длинными хвостами.

— Ну что, Крысоед, — прорычал один из них, — перехватил мою добычу? Сожрал бронтозавра и мне ничего не оставил. Прожорливая скотина.

— Ха! Ха! Ха! — Крысоед-тиранозавр зашелся в каком-то жутком булькающем хохоте. — Ты такая же скотина. Сейчас мы с тобой равны. Подожди, я и тебя сожру.

— Животное, — прошипел второй тиранозавр.

Бывшие призраки-люди еще какое-то время переругивались, рыкали, размахивая когтистыми лапами, но разошлись как будто мирно.

— Успокойся. — Руди обнял дрожавшую от страха Магу. — Ну и зрелище. Что же дальше?

— Скоро день. Отдохнем на цветущей поляне и послушаем третьего призрака.

— Как? Еще и третий?! — воскликнул Руди. — Откуда он взялся? Из яйца?

— Нет, у меня такое впечатление, что он возник из урагана. Из того, из космического. Видела однажды ночью, как ураган разнес все в пух и прах и утих мгновенно, свернувшись в человека-призрака. А может, тот призрак и есть ураган? Странно, не правда ли? Идем.

Пошли они на этот раз просто в пространстве, не прибегая к переходу во времени. Занималось утро, и вдали, на одной из полян, в редеющей мгле сверкнула искорка и погасла.

— Это он, — шепнула Мага. — Спрячемся в кустах и будем слушать.

Всходило солнце, и началась удивительная игра света и тени. Зарделись макушки самых высоких деревьев, раскидистые кроны пальм заалели шатрами. А свет ширился, гнал и выметал остатки мглы. Наконец туман совсем рассеялся, и открылась красивая лесостепь с рощами и цветущими лужайками.

— Удивительное местечко выбрал себе призрак, — улыбнулась Мага. — И сам этот пришелец-невидимка удивительный.

— Смотри не влюбись. Ревновать буду. — Руди притянул к себе девушку, и их губы сомкнулись в долгом поцелуе.

— Потом, милый, — прошептала Мага. — Подождем и послушаем призрака. Он великий талант.

— С кем же он говорить будет?

— Сам с собой и со всем миром. Слушала я его и ревела как дура.

— Чудно ты говоришь… Что это? Опять вроде искорка. Сверкнула и погасла.

— Это он, мучитель мой, — сказала Мага. — Днем он будет бродить невидимкой. Сейчас он у реки. Не видишь? А я вот не раз бывала здесь, присмотрелась. Изредка он выступает из дневного света дымными контурами и снова тает. Вот он идет сюда, часто приостанавливается, любуется цветами.

— Сочиняешь, Мага. На полянах пусто.

— Уйдем во времени на несколько часов подальше, и в сумерках увидишь.

Взявшись за руки, они шагнули из одного кустарника к другому и одновременно шагнули чуть в будущее. Утреннее солнце, вздрогнув, описало огненную дугу в небе и упало за горизонт. В соседнем кустарнике Мага и Руди присели и притаились уже глубоким вечером. В призрачном лунном свете Руди наконец-то заметил не менее призрачную человеческую фигуру Незнакомец присел на бугорок и поднес к губам какую-то трубочку.

— Свирель это или еще что-то, я не знаю. Но это волшебная дудочка.

Что это за дудочка, разглядеть невозможно. Но призрак заиграл на ней так, что Руди позавидовал. Никогда не удавалось ему извлекать из своей флейты таких чарующих звуков. Мага прижалась к нему и прошептала:

— Боюсь. Сейчас начнется что-то непонятное и страшное.

За волокнистыми облаками скрылась луна, и в это время в лесу затрещали деревья, земля дрогнула, оттуда прыгнуло что-то черное и громадное, как гора. Из-за облаков выкатилась луна и серебряным водопадом осветила темную громадину. Это был тиранозавр.

Десятиметровой высоты хищник замер и уставился на дымно мерцающий силуэт. Призрак, прекратив играть, встал и хотел уйти. Но передумал. Понял, видимо, что для него ничто материальное не опасно, и снова уселся. А тиранозавр, это исполинское чудище мезозоя, разглядывал сидящее на холме привидение с возрастающим вниманием. В его глазах, похожих на громадные линзы, засветилось любопытство.

— Это он, — дрожа от страха, шепнула Мага. — Говорящий. Но не Крысоед, а другой.

Минуту или две длилась странная тишина. Нарушил ее призрак. Он снова заиграл. Да так, что у Руди перехватило дыхание и защемило в груди. Пленительные звуки словно обволакивали его и уводили в за звездные таинственные дали, в миры, где печально шелестели травы, грустили закаты и пели невиданные птицы. Мага прислонилась к Руди и затряслась в Рыданиях. -

— Что он делает, мучитель! — всхлипывая, шептала она. — Как играет, с какой силой!

Но самое невероятное творилось с мезозойским чудовищем. Тиранозавр поднял морду к звездам и заскулил, завыл от тоски и отчаяния. И вдруг, будто рухнувший с неба гром, раздалось оглушительное рыканье тиранозавра и его человеческие слова:

— Мерзавец! Душу терзаешь!

Оцепеневший Руди не верил ушам своим, но, собравшись с духом, внимательно слушал. «Тут что-то важное», — мелькнула у него мысль. Призрак перестал играть и, колыхнувшись туманом, встал на ноги. К нему осторожно приблизился тиранозавр, присел на задние лапы и заговорил:

— Ну что, художник, удивлен? Увы, это я. Старпом.

— Не может быть! — воскликнул призрак.

— У этого дьявола все может быть! — с яростью загремел тиранозавр и передней лапой ткнул в мигающее звездами небо. — Видишь? Подмигивает, смеется надо мной.

Затаившийся за кустами Руди с возрастающим изумлением взирал на разъяренное мезозойское чудище. Старпом-тиранозавр! Через миллионы лет в будущем — Старпом-ясень! А еще датьше… Нет, эту чертовщину надо переварить и осмыслить. Тут что-то главное. Руди слушал, стараясь запомнить каждое слово. К сожалению, беседа двух ошеломляющих созданий прервалась: в лесу что-то зашумело, затрещали деревья. Тиранозавр-сапиенс, злобно рыкнув, ускакал в ту сторону и растаял в ночи. Призрак-музыкант поднялся над землей и, слившись с лунным сиянием, улетел в небо.

— Вот и все, — сказала Мага. — Показывать тебе уже нечего. Страшные чудеса кончились. Ты о чем задумался? Вернемся ко мне.

Вернулись. Но и солнечным днем, под звонкой листвой магнолии задумчивость не покидала Руди. Девушка с тревогой смотрела на него.

— Я уже раскаиваюсь, что сразу показала все. Сейчас уйдешь и забудешь меня.

— Не забуду, — очнувшись, сказал Руди. — Но мне надо побыть одному и подумать. Я еще приду к тебе.

Домой он вернулся в то же самое раннее утро с его редеющим туманом и первыми солнечными лучами. Словно странствий во времени и не было. Под старым тополем сидел дед и улыбался, внимая птичьим песням. Услышав, что Руди сейчас же намерен отправиться к Старпому-ясеню, нахмурился:

— Не советую. Непонятный он тип. Сначала расскажи, что выведал. Говоришь, побывал в юрском и меловом периодах? Любопытно.

Слушал дед с изумлением, а весть о двух Старпомах — тиранозавре в мезозое и ясене в ближних веках — его крепко озадачила.

— М-да. Чудные дела творятся на нашей планете. Ты прав. Тут что-то важное. Сходи к нему, но будь осторожен.

Утром следующего дня Руди отправился по уже знакомому и привычному маршруту: к Толику и вместе с ним к Вере. Та сидела на берегу недалеко от вербы.

— Не дымишь? — удивился Толик. — Неужто бросила?

— Не, просто сигареты кончились, — честно призналась Вера. Услышав, что дядя Руди желает посетить Старпома, она пришла в восторг. — Ой как хорошо. Он тебе, дядя Руди, понравится. Он давно ждет тебя.

— Меня? — удивился Руди. — С чего бы это? Ну, идем.

СТАРПОМ-ЯСЕНЬ

Тропинку в недалекое прошлое (всего-то в тысячу лет) Вера давно протоптала. Несколько шагов во мгле веков — и перед Руди то же самое озеро, но с несколько иными берегами. Вместо вербы и густого ивняка росли березы, не было топких низин. Кругом светло, на цветущей поляне ни листьев, ни единой соринки.

— Сам подметает, — с уважением прошептала Вера. — Любит чистоту и порядок.

В утреннем тумане плавилось встающее дымное солнце, его лучи расплескались на листьях и ветках деревьев. А вот и красавец ясень — высокий и стройный, с раскидистой густой вершиной. Рядом уютная бухточка с крутыми берегами.

— А соизволит ли ясень явиться к нам в человеческом виде? — с усмешкой спросил Руди.

— Он в это время часто гуляет по озеру. Да вот он, смотри!

Недалеко от бухты из сиреневой дымки выплыл белый парус.

— Красивая яхта, — сказал Руди. — Слышал, что он сам ее смастерил.

— Сам. Он же Старпом-с-топором, — рассмеялась Вера.

Человек на озере, видимо, услышал знакомый детский смех. Он направил яхту в бухту, бросил якорь и выскочил на берег.

«Решительный субъект», — подумал Руди, взглянув на волевое лицо незнакомца.

— Ну что, художник? Не узнаешь? — усмехнулся человек. — Все правильно. Сейчас твой бессмертный дух в беспамятстве томится под бременем земной материи. Вот умрешь — и все вспомнишь.

— Для меня твои слова, господин Старпом, сущий бред, — в свою очередь усмехнулся Руди.

— Так и должно быть, — сказал Старпом и протянул пачку сигарет. — Закуривай. Говорят, что ты начал курить.

— А еще говорят, что ты сигареты у туристов украл.

— Ах, это Вера разболтала. Сейчас я ей всыплю. А ну, иди сюда! — грозно возвысил голос Старпом и ласково погладил по голове безбоязненно подбежавшую девочку.

— Простил? Какой ты добрый, дядя Старпом, — улыбнулась Вера.

— Вот видишь, дети считают меня добрым, — с грустью сказал Старпом. — А вот ты, художник, считал меня лютым зверем. А зря. Да, ты выл и визжал, когда я пытал, терзал твою плоть. Но я ненавидел не тебя. Нет, я ненавидел вот этого притаившегося в тебе дьявола. — Старпом показал на небо. — Хотел вырвать у вопящей материи ее тайну.

— Хватит! — хмуро и грубо оборвал его Руди. — Не желаю слушать бред. Я пришел по делу.

— Иди, Верочка, погуляй, а я поговорю вот с этим сердитым дяденькой. Присаживайся, господин сердитый.

Руди сел напротив не то насмешливо, не то добродушно улыбающегося Старпома.

— Дай, я хоть погляжу на тебя, — сказал Старпом. — Каким, однако, стал ты молодцом. Стройный, подтянутый. В лице чувствуется сила, целеустремленность. В глазах, правда, грустинка. Ну, это понятно. Обстоятельства не позволяют проявиться твоей космической, поистине дьявольской гениальности. Бред, говоришь? Нет, не бред. Да, досталась тебе не очень счастливая Доля, прямо-таки скажем — окаянная доля. Слышал об этом кое-что. Ну что ж, на пользу пошло. Ты стал другим человеком. Поздравляю. А каким ты был пошляком и размазней там, под счастливыми облаками! Тошно вспомнить.

— Никогда пошляком не был и не буду. Этого не может быть. Или, по-твоему, у этого дьявола все может быть? — усмехнулся Руди.

— Откуда ты знаешь этот крик отчаяния? — удивился Старпом и, выслушав Руди, рассмеялся. — Вон оно что. Ты сидел в ночных мезозойских зарослях и подслушивал мой разговор с музыкантом-призраком? И многое разведал? Ну ты даешь, художник. Молодец! Так мы быстрее столкуемся. Ведь у нас сейчас общая цель — вернуть планету на прежний естественный путь развития. Что ты собираешься предпринять?

— Разобью яйца, из которых вылупился ты и еще какой-то Крысоед.

— Глупости. Тиранозавры-сапиенсы, то есть мы с Крысоедом, вылупятся в другом месте. Корень зла не в нас, а в тебе. Удивлен? Вот ты видел еще одного призрака и слушал его потрясающую игру на свирели. А знаешь ли, кто этот призрак, это милое и сатанинско-гени-альное привиденьице? Это ты!

— Не может быть! — испугался Руди.

— У этого дьявола все может быть, — с грустной усмешкой возразил Старпом. — Природа способна на и не такие дьявольские выкрутасы. Еще больше удивишься, когда скажу, что тебя и капитана жаба пощадила, освободила ваши души для лучшей доли. Кем стал капитан, не знаю. Но с тобой произошла прекрасная метаморфоза. А со мной! Со мной что случилось!

Старпом вскочил и, багровея от ярости, разразился такими ругательствами, такими угрозами, что Руди стало страшно. «Да, это серьезный тип», — подумал он.

— У, проклятая жаба! — гремел Старпом. — Вогнал мою бессмертную душу в шкуру мерзкого тиранозавра Доберусь до тебя! Расправлюсь! А потом… — Старпом вдруг улыбнулся, подошел к ясеню и нежно погладил его красноватый гладкий ствол. — Потом я стал вот этим благородным деревом. Не знаешь, художник, какое это счастье — жить мыслящим деревом Видеть листьями мир, думать. А какое блаженство ловить трепещущими от радости листочками лучи солнца, ночных звезд и всего космоса. Но так жить вечно, в плену этой дурацкой петли времени? Удивлен, какой петли? Тогда слушай.

Старпом сел, собрался с мыслями и поведал Руди о том, что вспомнил, о чем передумал, будучи, как он выразился, «благородным ясенем». По его словам, бессмертный дух Руди-художника, как и дух какого-то капитана, миллиарды лет назад был заключен в подземелье средневекового замка. Освободил их некий Вычислитель в виде жабы и подсказал якобы единственный путь из мрака мертвой Вселенной. На самом же деле путь этот — вихрь космического времени, который замкнулся в гигантское кольцо.

— И завертелась вселенская карусель, — с горечью продолжал Старпом. — В эту ловушку подлой жабы попали и мы с Крысоедом. Тебе повезло: просвистел космическим ураганом по планете и высвободил из песка два яйца динозавров. Из них-то под лучами сверхновой и вылупились мы с Крысоедом мерзкими чудовищами. Тебе-то ничего, любимчик жабы. Потешил себя, поиграл на дудочке и рвал, терзал мою душу вселенской тоской. О, как ты играл, подлец! С какой сатанинской силой!

— Ладно, бредни с Сатаной отложим в сторону, — прервал его Руди. — О твоем пути догадываюсь. После тиранозавра стал ясенем, потом внедрился в человеческое первобытное общество и был людоедом…

— Ну-ну, художник, — примирительно улыбнулся Старпом. — Не надо преувеличивать, в тебе заговорила застарелая ненависть ко мне. Нет, людоедом я не был. Но смутно помню, что был дворянином и писателем. Так, неважным писателем. Потом еще ряд каких-то сереньких существований-метаморфоз…

— Кстати, почему твои собратья — мыслящие деревья ничего не помнят о своих былых жизнях?

— Опомнись, художник. Я ведь изначальное явление, и мои метаморфозы шли из глуби миллионолетий в будущее, а у тех наоборот. Верочка-вербочка, твой любимый дед и все остальные думающие деревья возникли в будущем после ядерной войны. Это просто мутанты.

— Извини, я действительно запамятовал, — смутился Руди. — Статус твоего нынешнего существования иной. Так сказать, с космическим и метафизическим уклоном.

— Верно. Ты малый сообразительный, — одобрил Старпом. — Итак, после неясных сереньких существований я…

— Стал все же людоедом, — с иронией ввернул Руди.

— Не терзай душу, художник! — взвыл Старпом и в отчаянии обхватил голову руками. Помолчав, он продолжал: — Да, твои родители все рассказали и показали, ты многое знаешь. А знаешь ли, до чего сейчас омерзителен мне этот Дальвери, этот плюгавенький вождь и мудрец. В своих прошлых жизнях я тоже зверствовал, но с великим смыслом, с целью вырвать тайну. А тот… Нет, тот лютовал без всякого смысла. Вот уж людоед так людоед, каких и во всей Вселенной не было. И самое странное в том, что этот подонок — я, мое вечное будущее. Вечное!

«Однако сейчас он здорово переживает. Сложный тип», — подумал Руди и сказал:

— Вижу, что раскаиваешься. В образе ясеня ты начинаешь мне нравиться.

— Спасибо, художник. Спасибо, друг, — с просветлевшим лицом сказал Старпом. — Это все жаба, это Вычислитель вычислил нам с тобой дурацкую космическую судьбу. И это идиотство будет повторяться бесчисленное множество раз, без конца, если не сумеем вырваться из петли.

— Петля, кольцо времени… Вспомнил! — воскликнул Руди и рассказал о безуспешной попытке деда-тополя шагнуть в будущее, о том, что какая-то сила закружила его, завертела и бросила на место.

— Это он легко отделался, — усмехнулся Старпом. — Он не космический, как мы с тобой, а местный. Потому и попал в местные колечки времени, в земные микровихри. Нам же с тобой предстоит долгая, в миллиарды лет, космическая круговерть.

— Аж голова кружится…

— Охотно верю. Земному человеку, в каковой стадии ты сейчас пребываешь, нелегко свыкнуться с этими дьявольскими штучками Вселенной.

— Ладно. Предположим, что в далеком прошлом я призраком побывал на этой планете, поиграл на дудочке, побеседовал с тиранозавром. А потом?

— Потом, покинув планету, ты, видимо, какое-то время блуждал по Вселенной, набрел на волшебную галактику и материализовался под счастливыми облаками. Я же продолжил свой нелепый путь на этой планете: тиранозавр, ясень, смутные метаморфозы и в качестве апофеоза… — Губы Старпома не то иронически, не то страдальчески искривились. — В качестве апофеоза — людоед Дальвери. Когда он подох… то есть когда я умер и с облегчением сбросил вещественную шкуру этого подонка, то сразу же отправился по предначертанному мерзкой жабой космическому пути и очутился под счастливыми облаками. Ты был там уже вполне законченным пошляком… Ну-ну, не надо морщиться. От космического дьявола у тебя тогда осталось лишь сатанински-гениальное творчество да отдельные жуткие выходки вроде мясорубки на корабле. Да, были дела… Потом наше вещественное бытие под дурацкими облаками кончилось, а дальше… Вот дальше мне не совсем понятнl: hо, все в каком-то туманчике. Ясно одно: мы снова на планете Окаянной. Ты — призрак, потом Руди. А я опять тиранозавр, потом ясень… Тебе не кажется, что мы беседуем вот под этим ясенем уже не первый раз?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Может быть, хватит на сегодня?

— Пожалуй, хватит. Все это надо переварить. Расстались они как-то странно, с каким-то чуть насмешливым и в то же время дружеским расположением. А тут еще Старпом пробормотал что-то странное:

— Ну а вдруг… В это не очень верю, но, если вдруг мелькнет в твоей памяти, что я не раз пытал тебя, не обижайся. Пойми, что я был зверем не из любви к палачеству. Какой там зверь, когда душа изнывает от жалости ко всему живому…

Дома Руди, как и следовало ожидать, оказался росистым ранним утром. Только дед на сей раз не улыбался, не нежился в лучах солнца, а беспокойно расхаживал в тени под тополем.

— Ну как? — с тревогой спросил дед.

— Представь, Старпом совсем не страшный. Мне он понравился, но ошеломил, рассказал такое, что голова кругом идет.

Вдали из кустарника пугливо выглядывал Мистер Грей и жестами подзывал Руди к себе.

— Завтрак, Руди! — отважился крикнуть он. — Завтрак готов!

— Вот у кого голова кругом идет, — рассмеялся дед. — Все еще боится подойти ко мне. Иди. Потом поговорим.

Днем Руди смотрел фильмы и проверял в пилотской кабине маршрут корабля. У него была надежда, что вся эта чертовщина происходила не на той планете, где жили раньше родители, а на другой. Но нет, отец прав: корабль, стартовав с планеты Земля, попал не в суперпространство, а в супервремя и висел на одном месте долгие годы, столетия, промелькнувшие, однако, для экипажа за минуты. За эти годы (по земному времени) термоядерная война испепелила планету, от разбитой Луны остались обломки и пыль. Планета Земля стала планетой Окаянной: призраки, мыслящие тиранозавры, искаженная история, ядерная война, радиоактивный пепел, деревья-мутанты… Круг где-то замыкается. И снова: призраки, тиранозавры… Планета вертится как белка в колесе.

— Пожалуй, ты прав. Белка в колесе, — подумав, согласился дед, когда Руди рассказал все, что он узнал от Старпома. — Но вот как планета попала в петлю? Хоть убей, не пойму.

— И я не знаю. Но это факт. Старпом уверяет… — Руди поморщился. — Он говорит, что это мои проделки. Дескать, шутка Сатаны.

— А, это о том, что ты промчался по планете ураганом и стал привидением? А почему бы и нет?

— Ну, дед, ты даешь. Такой чепухи от тебя не ожидал.

— Опять за свое, — с досадой проворчал дед. — А твои нынешние странствия во времени? Это что? Тоже мистика и чепуха?

— Да, ты прав. Надо подумать.

— Думай, дружок. Думай.

Несколько дней Руди был во власти мучительных раздумий. То сидел где-нибудь на пригорке, то часами ходил по кают-компании из угла в угол. «Мечусь как зверь, загнанный в клетку, — усмехался Руди. — Где же выход?»

Выхода было два: либо признать мистику реальностью, либо плюнуть на все и уйти в бездумную жизнь во времени. Вспомнились милые ребятишки — Толик и Вера, вспомнилась Мага, ее вьющиеся на ветру золотистые волосы, ее любящие нежные глаза. Уйти бы к ним навсегда, ходить с любимой по цветущим полям прошлого. И многие годы, столетия и тысячелетия, пролетят как в сказке, как в золотисто-розовом сне… «Ну уж нет, — опомнился Руди. — Счастье не для меня. Да и счастье ли это?»

Однажды вечером он встал перед могилами родителей и с грустью спрашивал их: как быть? И тут охватило его необоримое желание увидеть маму и папу живыми. Но как? «А что, если Старпом?.. — мелькнула догадка. — Этот пройдоха многое может».

Утром он отправился в прошлое и вместе с Верой пришел к красавцу ясеню. Его человеческий образ развернул в это время паруса и поплыл по тихой озерной глади. Но, заметив гостей, вернулся в бухту и выскочил на берег.

— Как? — удивился он. — Неужели уже решился встретиться с самим собой? Так быстро?

— С самим собой? С призраком? — По спине у Руди пробежал холодок страха. — Нет, нет! Я еще не готов.

— Тогда зачем пришел? — Старпом внимательно посмотрел на Руди и расхохотался. — Ах вон оно что! Еще раз хочешь взглянуть на живых родителей?

— Еще раз? Нет, я только вчера подумал об этом. Или… — В памяти у Руди мелькнуло что-то смутное и погасло. — Нет, я прошу впервые.

— Нет, художник. Ты уже надоел мне с этими просьбами. Ты просто забыл. Ну что ж, не могу противиться вихрям времени. Против веления природы не попрешь. Так что взбирайся на яхту.

— Разве на яхте?..

— Ты и это забыл, — усмехнулся Старпом и обратился к девочке: — Подожди нас, Верочка. Мы с этим забывчивым дяденькой прогуляемся и скоро вернемся.

Яхта отплыла от берега, вошла в кружившийся над озером густой туман, потом во мглу веков. Вышла она из тьмы и такого же утреннего тумана, но в другом времени и на другом месте — в океане рядом с небольшим островом. На его берегу — пальма. Высокая, с заметно покривившимся стволом.

— Пальмира, — улыбнулся Старпом. — В молодости, говорят, была стройной красавицей. А сейчас сильно постарела, сгорбилась. Поблизости ни одного мыслящего деревца. Одна-одинешенька. Да вот и сама. Стеснительная стала.

Из-за ствола показалась старушка, махнула рукой, подзывая к себе яхту, и скрылась. Яхта вошла в бухту и очутилась в тени под густой кроной пальмы. Гости сошли на берег.

— Вон там твои родители, — махнул рукой Старпом. — Отправляйся к ним один. Ты все забыл, но навыки управления яхтой остались.

Руди выкурил несколько сигарет, готовясь к волнующей встрече, потом отправился в указанном направлении. Дул слабый ветер, разгоняя утреннюю дымку. Показался знакомый Лазурный берег с тростниковым бунгало. На песчаном пляже Руди увидел маму, сестренку, ошеломленного папу и… самого себя.

— Руди! Сыночек! — закричала мама и кинулась к Я яхте…

Последовала сцена, уже не раз повторявшаяся и каждый раз забываемая Руди.

Вернувшись на остров, Руди упал на песок и зарыдал.

— Ну-ну, художник, — с сочувствующей и чуть насмешливой улыбкой сказал Старпом. — Стыдно. Что подумает Верочка, увидев у дяди детские слезы?

Слезы на щеках у Руди высохли, когда яхта вернулась на озеро. Девочка встретила их с букетом цветов.

— Приходи к нам почаще, художник, — сказал Старпом. — Но не смей приставать с этими просьбами. Надоело. Хватит душераздирающих встреч. Разорви петлю времени. Только ты сможешь сделать это.

«Но как сделать? — размышлял Руди, вернувшись домой. — Уйти в далекие времена и поговорить с тем призраком, который первым спустился с небес на планету? Неужели призрак тот — я? Мое прошлое? Как это понять? Как совместить с представлениями о мире, которые усвоил с детства от родителей? Вам-то было хорошо, мама и папа. Мир для вас был прост и поня тен, а я брошен в бездну тайн и загадок».

Незаметно подкралась осень. Хмурая, непогожая. Руди не раз приходил советоваться с дедом, но видел лишь гнущиеся под ветром ветви. С них слетали ржа-вые листья и падали в лужи, то зеркально светившиеся под тусклым солнцем, то вскипающие от хлестких дождевых струй. И только раз показался дед в каком-то рваном тулупчике. Глядя в слезливое небо и зябко поеживаясь, он сказал:

— Ухожу в зимнюю спячку, Руди. Грустно.

Руди остался один. Даже Мистер Грей уединялся. Он хворал: биологические детали старели, а попытки заменить их механическими кончались неудачно.

ВСТРЕЧА В ОЛИГОЦЕНЕ

Приближалась зима. Тоска гнала Руди из опустевших кают под хмурое небо. Он бродил в лесу среди голых, как скелеты, деревьев, выходил в луга, где в мертвых травах шуршала поземка. Быстро темнело. Над головой висел косматый свинец облаков. В их размывах и промоинах снежно белела дуга — пыльные остатки Луны, выступали крупные холодные звезды.

Отчаяние охватило юношу. «Зачем мне выпала такая тяжкая, такая окаянная жизнь? Зачем вообще жизнь? Откуда и зачем сознание, мысль? Кто знает? Кто скажет?» Руди вглядывался в черный омут неба с дрожащими льдинками звезд, вслушивался в свинцовое молчание вечности, и мир представился вдруг в виде хаоса, беспорядочного, ужасающего и полного невыразимых тайн потока, лишенного направления, смысла и цели.

«А не уйти ли от вселенской бессмыслицы совсем? Не уйти ли из постылой жизни? Не покончить ли с собой?» Эта нечаянно свалившаяся трусливая мыслишка так испугала юношу, что он заметался, бегая по лугам, и начал колотить себя по голове. «Негодяй! Трусливый подонок и дурак! Глупее нет ничего. Я обязан поступать не так, как хочу, а так, как должен. Долг! Мой святой долг! Перед кем? Перед родителями или… человечеством? А разве родители и человечество не одно и то же?»

Эта неожиданная мысль так почему-то поразила юношу, что он остановился и увидел, что случайно заскочил в тополиную рощу. А если это не случайно? Вот бы сейчас уйти в прошлое и все сделать, перевернуть историю, спасти человечество. Ну, если не сейчас, то как можно скорее. Завтра, послезавтра. А получится ли без помощи деда? Не попробовать ли?

Ничего не получилось бы у Руди, если бы не причуда природы. Не успела зима разгуляться, как нежданно-негаданно, словно позабыв что-то, вернулась осень и подарила лесам и лугам немало чудесных теплых дней. Какое-то невиданное бабье лето. Стаяли снежинки на ветвях, подсохли луга.

Однажды утром Руди помогал Мистеру Грею готовить завтрак. Мистер Грей выздоравливал, но кое-какие детальки у него все еше барахлили, и чувствовал он себя неважно. Но крепился и всячески старался приободрить, развеселить своего, как ему показалось, приунывшего шефа и друга.

— Утро-то какое! — восхищался он. — Не пойму, Руди, весна сейчас или лето? Да подними же голову, наконец! Посмотри!

Руди осмотрелся и ахнул: весна! И в самом деле весна! Кое-где проклюнулась свежая травка, какой-то взбалмошный жаворонок ликующе заливался в чистом, по-июньски синем небе. Душа у юноши наливалась радостью и восторгом, невольно приходили мысли о красоте и величии природы, приходила и та… да, приходила, возвращалась та самая «минутка-вестница», тот вещий миг-откровение, когда деду и Руди однажды приоткрылось безграничие Мироздания, его великая тайна, чуть ли не Бог…

Руди еще раз огляделся: как тут не прийти той «минутке-вестнице», когда рощи, перелески, степные дали словно утопали и неясно забылись в теплой сизо-золотистой дымке, а за ней чудилось что-то зовущее и бесконечное. Не Бог, но что-то близкое и родное. «Там же дед!» — вспомнил Руди, и ноги сами собой понесли его в тополиную рощу.

— К своему деду топаешь? — съехидничал Мистер Грей. — Бесполезно. Дрыхнет он сейчас.

Тополя в роще действительно спали. Руди сел на корни старика тополя, закрыл глаза и ощутил, что роща под греющими лучами встающего солнца медленно пробуждалась, в деревьях оживали… биотоки! Оживали они и у старого тополя. Нащупав постороннее биополе, они «узнали» Руди, его «Я» и приступили к привычной работе. Волнуясь и затаив дыхание, Руди почувствовал, как его «Я» медленнее, чем обычно, но все же приобретало иное состояние и переселилось в другое тело, пригодное для жизни во времени.

Руди чуть не вскрикнул. «Дед и не знает! Он спит! Я могу без него, без Дубака и потешных старух уйти в меловой период и все сделать! Прямо сейчас! Без соблазнительницы Маги не обойтись, — вспомнил он и твердо решил: — Буду с ней строг».

Руди встал и шагнул во мглу тысячелетий. Вот и жутковатая веха на пути — багровая вспышка и протяжный гул ядерной войны. Еще немного, всего несколько миллионов лет, — и где-то здесь местечко, где однажды с дедом они пытались передохнуть, но им помешали. Руди вышел в пространство и впрямь очутился на знакомой солнечной поляне. Поблизости опушка леса и те самые «милые обезьянки», с которыми дед в тот раз крупно повздорил. Как и тогда, обезьяны висели на ветвях и с чмоканьем жевали плоды. Увидев незнакомое двуногое существо, завизжали, и Руди поспешил уйти.

Но что это? Шаги во времени становились все более тугими и вязкими, как в болоте с кустарником. Руди с усилием продирался через чащобы тысячелетий и начал выдыхаться. Нет, не сам он, а его биополе начало обессиливать, таять. Еще немного — и оно рассеется совсем, и Руди, его «Я» перелетит в свое настоящее тело, в тот самый бездыханный чурбан, сидящий на корнях старого тополя. Он просто вернется домой. Руди вспомнил дедовы уроки и понял, в чем дело: он получил столь малую дозу энергии, что ее не хватит на дальнее путешествие. Может быть, до Толика с Верой добраться? У них он мог бы «дозаправиться», запастись биоэнергией — этого у ребятишек хоть отбавляй. Резвые они, веселые и шумные, энергия так и плещет через край.

Руди рискнул, вышел в пространство и сразу понял, что до Толика он не дошел. Нет ни каменистого холма с молодым стройным тополем, ни озера вдали, где растет вербочка. Он в густом кустарнике с тучей звенящих москитов. Отмахиваясь от них, Руди осторожно выглянул. В ночной степи, ярко освещенной луной, проскакали, стуча копытами, животные, и Руди узнал в них предков лошадей. Что здесь? Доледниковый период? Олигоцен? Желая сориентироваться, он вышел из кустарника и наткнулся на двух дерущихся кабанов. Эти великаны с клыкастыми, длиной в целый метр, мордами что-то не поделили. Соседство не очень приятное. Руди отскочил в сторону и очутился рядом с каменистой стеной. Гора? Не без труда, цепляясь за выемки и карнизы, Руди взобрался наверх. Оказывается, это горное плато с двумя зазубренными скалами. Внизу в пепельном свете луны раскинулась лесостепь. Слышались звоны и трели сумеречных насекомых, приглушенные далью рыки хищников, хохот гиен — обычная симфония олигоценовой ночи.

Наверху он в безопасности. Но делать здесь, в олигоцене, нечего, и Руди хотел вернуться домой, как вдруг У подножия дальней скалы заметил пляшущий огонек. Костер? Первобытные люди? Но они появятся лишь через миллионы лет. Кто же там?

Озадаченный и заинтригованный, Руди осторожно приблизился и увидел человека — какого-то странного оборванца — за весьма странным занятием: горящей веткой тот подпаливал у себя изрядно отросшие усы. Потом принялся таким же манером укорачивать бороду. При этом человек чертыхался и ругал себя:

— Какой же я болван. Ни ножниц, ни бритвы не захватил. Ах, какой болван.

Руди чуть не ахнул от изумления: человек говорил на родном языке папы и мамы! Желая привлечь к себе внимание, Руди кашлянул. Оборванец отбросил ветку и посмотрел на Руди. Странно, он ничуть не испугался. Напротив.

— Наконец-то! — обрадовался он. — Еще один бедолага попал в ловушку. Теперь я не один. Подойди, дай хоть погляжу на тебя. Да ты молодой еще, но бриться уже начал. Слушай, парень, нет ли у тебя бритвы?

— С собой нет, — удивленно пробормотал Руди. — Но я схожу домой и принесу.

— Не дури, парень, — рассмеялся человек и погрозил пальцем. — Не разыгрывай. Нет здесь у тебя никакого дома. Бездомные мы с тобой. Давай для начала познакомимся. Профессор биофизики Олег Коряков. А тебя как?

— Руди Свенсон.

— Уж не родственник ли профессора Свена Свенсона?

— Это мой папа, — все более изумляясь, сказал Руди.

— Не дури, парень. — Профессор снова погрозил пальцем. — Нет у Свена сына, а была дочь.

— Катя? Это моя сестра.

— Точно! Катей ее звать! — воскликнул профессор. — Откуда ты знаешь?

— Я родился потом, уже здесь.

— Ну и ну. Ничего не пойму. Вот что, парень, присаживайся и расскажи о себе.

Руди присел на камень и как следует рассмотрел профессора. Это был человек лет шестидесяти, но с удивительно молодыми, весело блестящими глазами. Они с жадным любопытством рассматривали Руди и словно поторапливали: «Ну, ну! Выкладывай!»

Руди собрался с мыслями и рассказал о побеге родителей, о том, как их звездолет, нечаянно попав в какую-то дыру времени, снова очутился на той же планете, но уже в будущем.

— Супервремя! — воскликнул ученый и, вскочив, заметался, бегая вокруг костра. — Так и есть! Через супервремя, через его местную ловушку, я и провалился сюда. Моя догадка подтвердилась. Ай да я! Молодец! Пространство вокруг планеты получило такую встряску, что перескочило в супервремя.

— Но почему? Отчего перескочило? — заулыбался Руди. Очень уж радостно стало ему с таким неунывающим, живым и подвижным, как ртуть, профессором.

— Да потому, что сама планета получила встряску. Ее тряхнуло так, что все поля переменили заряд. Даже северный и южный полюса поменялись местами. И знаешь отчего?

— Атомная война!

— Ай да парень! Сообразил! Впрочем, что тут удивительного. У Свена Свенсона не могло быть плохого сына.

— Откуда вы знаете моего отца? И как попали сюда? Да присядьте же, профессор, расскажите.

— Нет, парень. Рассказывай сначала ты. Пришлось Руди поведать нетерпеливому профессору о мыслящих деревьях, о своей жизни во времени.

— Вот так чудеса, — бормотал ученый, но, кажется, всему поверил.

— А теперь, профессор, я послушаю вас.

Профессор подбросил в костер сухих веток, присел и поведал свою историю. Был он, оказывается, вместе с отцом Руди в одном концлагере. Дерзкий побег Свена Свенсона вызвал у стражников и начальства невиданный переполох. Биофизику и еще некоторым ученым в той суматохе удалось бежать. Что стало с его товарищами, он не знает. Может быть, их поймали. Но сам биофизик затерялся в непроходимых дебрях суровой тайги. Наткнулся на кем-то оставленную охотничью избушку со всем необходимым. Года два, живя в одиночестве, промышлял охотой. И однажды ночью небо осветилось незатухающим багровым заревом, потом с далекого юга докатился гул. То лишь цветочки всепланетной ядерной бойни, сообразил ученый-охотник и, прихватив побольше патронов, бежал подальше на север. Но водородные бомбы, целые их серии и пачки, настигали его и здесь. Вместе с тайгой охотник превратился бы в радиоактивный пепел, но раньше подоспели микровихри и локальные дыры супервремени. В одну такую ловушку попал охотник и ухнул вниз, в далекое прошлое.

— Вот так я очутился здесь, — невесело усмехнулся профессор. — Промышляю охотой уже не в морозной тайге, а в тепленьком олигоцене. Все бы ничего, лучше, чем в концлагере. Да тоскливо одному. Вот и обрадовался, увидев тебя. Вот, думаю, еше один бедняга попал в ловушку. Оказывается, другое: твой дом — корабль в далеком будущем, и ты ходишь туда-сюда пешочком по тропинкам времени. И прихватить меня с собой, как понимаю, не можешь.

— Не могу, — с жалостью сказал Руди. — Вещи могу принести, но перемещать человека, его биополе — нет. Трудно вам здесь и опасно. Кругом хищные звери.

— Да, саблезубых тигров здесь до черта. Но устроился я не так уж плохо. В этой скале небольшая пещера. Это мой дом, и подняться сюда звери не могут. Это ведь не степь, а горное плато. Видишь?

В небе гасли звезды, таяла луна. В предрассветных сумерках недалеко от скаты угадывался еще один обрыв.

— С этой кручи вы и спускаетесь на охоту?

— С охотой стало туго, осталось три патрона. Да и двустволка старая.

— Я принесу! У меня все есть! — заторопился Руди. — Не пройдет и минуты, как буду здесь.

Руди нырнул во мглу веков и шел домой с максимально допустимой скоростью. Бежать нельзя, но что ни шаг — то десятки и сотни тысячелетий. И вот он уже сидит на дедовых корнях в сизо-золотистом тумане, тающем под горячими лучами встающего солнца. «И у меня тоже климат олигоцена», — подумал Руди и помчался к кораблю. У пылающего костра суетился, к удивлению Руди, совсем оживший Мистер Грей.

— Ура, Руди! Я выздоровел! — кричал он. — Но куда ты? А завтракать?

— Некогда! Потом! — весело откликнулся Руди.

На лифте он поднялся наверх, в саду и кают-компании нашел все, что нужно. Руди засунул в объёмистый рюкзак кое-что из одежды, мыло, ножницы, бритву и кучу патронов. С двустволкой в руках и рюкзаком за плечами спустился вниз.

— На охоту идем! — ликовал Мистер Грей. — Позавтракаем и пойдем на охоту. Ура!

— Я с дедом иду. Хочешь с нами?

— С дедом? — Мистер Грей испуганно замахал руками. — Нет, нет! Ну его к черту. Он сам черт.

Руди рассмеялся и побежал к тополю. На сей раз ждать перехода из «пространственного» тела в тело «временное» пришлось довольно долго: биоэнергетика старика тополя слабела. «Неужто к перемене погоды?» — с тревогой подумал Руди. Но все обошлось — он благополучно зашагал в прошлое. Из времени в пространство Руди вышел в точно рассчитанном месте, но с временем чуточку промахнулся: над горным плато уже сияло жаркое солнце олигоцена. Но костер еще горел, из его углей и золы профессор веткой вытаскивал какие-то клубни.

— Наконец-то! Заждался я! — воскликнул он. — Садись завтракать. Вот печеная картошка, или что-то вроде нее. Вкусно!

Руди молча развязал рюкзак и выложил содержимое, которое привело профессора в неописуемый восторг.

— Двустволка! И одежду прихватил? Молодец! Обносился здесь. Сейчас сброшу тряпье, переоденусь.

— Сначала выслушайте.

Но профессор, натянув новые охотничьи сапоги, бегал вокруг костра, счастливо похлопывал по голенищам и хохотал. «Какой живчик», — усмехнулся Руди и, нахмурив брови, повысил голос:

— Сядьте, профессор! Выслушайте!

— Ого! Какой властный тон! — Профессор замер и с одобрительным удивлением уставился на Руди. — Да ты крепкий парень, весь в отца. С таким не пропадешь. Жаль, что уйдешь, и останусь я один. Умру здесь, а потом, через миллионы лет, ученые-палеонтологи откопают в слоях олигоцена человеческие кости. Как они будут ошарашены!

— В том-то и дело, что не дам вам умереть здесь. Я вас верну в прежнюю жизнь.

— Опять в концлагерь? Не шути, парень.

— Извините, профессор, за обмолвку. Со мной такое бывает, — сказал Руди. — Присядем, и вы услышите от меня более ошеломляющее, чем скелет человека в олигоцене.

Руди начал рассказывать о возможности вернуть планету на прежний путь развития, но живчик-профессор и соображал так же живо и быстро.

— Я все понял! — воскликнул он и вскочил на ноги. — На прежний путь развития, говоришь? Ай да я! Я же сам подозревал, что у нас дурная и кем-то изуродованная история. К такому же выводу пришел и твой отец? Ай да молодец! Но ты сейчас один. Справишься?

— Справлюсь. Вы и знать не будете, что была дурная история. Вместо концлагеря и вот этой пещеры будет у вас, профессор, прежний рабочий кабинет, полки с книгами…

— Книги, — вздохнул профессор. — Как я истосковался по ним. Ах, парень, приволок бы ты мне хоть один романчик!

— Какой я дурак! — Руди вскочил на ноги. — Не догадался! Я сейчас! Еще есть возможность!

Руди вернулся домой. В тополиной роще все то же встающее солнце, все та же теплынь — возможность еще была. Но пока Руди выбирал и упаковывал книги, прошло часа три, и погода начала меняться, что почувствовали деревья. Их пробудившиеся биополя начали слабеть, съеживаться и наконец ушли в себя.

Руди примчался к старому тополю, сел на его корни, но, увы, не ощутил живительных биолучей. Он взглянул на солнце, появившееся уже довольно высоко, на темную тучу, выплывавшую из-за горизонта, и зябко поежился — подул холодный ветер.

Пришлось ему коротать зиму вместе с Мистером Греем, которому опять стало плохо с туго работающими новыми органами-деталями. Да и Руди несколько приуныл — откладывалось его дело. Однако прежнего отчаяния, тяжких мыслей и сумрачных видений вселенского хаоса уже не было. Недавняя солнечно-золотистая осень не забывалась, и та, еще раз посетившая странная «минутка-вестница», как светлый лучик, не угасала в душе. Да и нечаянная встреча в олигоцене повлияла — у Руди росла решимость выручить профессора, спасти человечество.

Если временами и наползали надушу хмурые тучки, то месяца через два, с уходом зимы, все изменилось. Растаял скопившийся в ложбинках снег, зазеленели травы, наливаясь весенними соками. Прогрохотали животворящие ливневые грозы и будто смыли в душе у Руди все темное, очистили от сомнений и колебаний. Даже Мистер Грей повеселел: механические детали прижились в его организме. А когда все кругом зацвело и заблагоухало, Руди с утра до вечера бродил по лугам и чувствовал себя удивительно юным и свежим, как ветер полей.

С таким настроением он и пришел однажды росистым и лучистым утром в тополиную рощу.

— Эй, Мефистофель! — весело крикнул Руди. — Чую, ты где-то здесь. Явись!

Услышав за спиной шорох кустарника, Руди обернулся и увидел деда. Он счастливо потирал руки, блаженно щурился и с благодарностью посматривал на свой древесный образ: тополь шелестел, искрился молодыми листьями и хватал ими, пил ранние розовые лучи.

— Пьешь чаек? — улыбнулся Руди. — Ну и жизнелюб ты, дедушка. Завидно.

— А ты сейчас разве не такой же? Ты, я вижу, за зиму здорово изменился. Или осенью, когда я спал? С чего бы это?

— С чего? А если признаюсь, бить не будешь? Руди рассказал о чудно-золотистом бабьем лете, о неземной «минутке-вестнице», о знакомстве в олигоцене с профессором биофизики.

— Ходил в прошлое без меня? Без моих друзей? — Дед погрозил пальцем. — Бить бы надо, но я прощаю. А с «минуткой-вестницей» просто завидую. Ах, минут ка, минутка. Озарила что-то великое и погасла… Милая, где ты? Завидую и твоему знакомству с профессором. Ведь и я когда-то был им.

Дед подмигнул и расшалился, как дитя. Ему взбрела в голову блажь подражать университетскому профессору. Он встал в позу, какую принимают лекторы на кафедре, важно прокашлялся и заговорил поучительным тоном. Но на первом же трудном слове споткнулся.

— Одно из глубочайших заблуждений тропо… нет, антросо… трософизма… Тьфу, какое корявое, окаянное слово.

— Антропоморфизма, — рассмеялся Руди. — Проще говори, дедушка, по-своему.

— М-да, — крякнул дед. — Профессор из меня не получился. А ведь когда-то был им. Все забыл. Я хотел сказать, что одно из заблуждений человека в том, что свой мыслящий дух он считает единственным и неповторимым достижением природы. А с какими формами мысли ты столкнулся на одной только нашей планете!

— С тобой, дедушка. Живешь во времени и видишь мир по-своему. Потом непонятная жизнь Старпома, его перевоплощения. А еще эти… призраки.

— И один из них — ты сам в своем нетелесном виде. Встретиться тебе надо с ним и поговорить. Не трусишь?

— И не думаю.

ПРИЗРАКИ

Руди все же побаивался призраков и со дня на день откладывал мистическую встречу, придумывая разные предлоги. Сначала он погостил у ребятишек. Жили Толик и Вера дружно. Потом он пошел к Старпому, желая будто бы обговорить с ним кое-какие детали. Но тот все понял и, презрительно усмехнувшись, погрозил кулаком.

— Вон отсюда! — рявкнул Старпом. — Марш к самому себе, к призраку, и поговори с этим негодяем.

Собравшись с духом, отправился Руди знакомыми дорогами миллионолетий. Дед остался у Толика на его высоком каменистом холме. Оттуда ему удобнее следить за передвижениями Руди и в случае чего прийти на помощь. Но Руди уже накопил немалый опыт самостоятельных хождений. Один только олигоцен чего стоит. Без труда он нашел в миллионолетиях рокочущий, как океан, лес из тысячелетних секвой. К несчастью, старушка умерла на его глазах. Ее трухлявый ствол пошатнулся, затрещал и шумно упал на землю. Пришлось идти в дубовую рощу.

— Не очень-то дружил с ехидной старухой, — сказал Дубак, когда узнал от Руди о смерти соседки, — а все-таки жаль. Скучно без нее. И поругаться не с кем. А ты, конечно, не ко мне, — осклабился он. — Желаешь припасть к прекрасным ножкам? Валяй, холоп. Дорогу туда знаешь и без меня.

Мага встретила Руди с заплаканными глазами.

— Знаю уже. Нет милой старушки, — сказала она и вдруг улыбнулась сквозь слезы. — Ну и что? Развернется ее душа в какой-нибудь молоденькой сосенке или березке. Мы найдем ее. Хочешь, поищем? Идем.

«Отпускать меня не хочет», — подумал Руди. Но была она так трогательно-прекрасна в своей печали, что Руди не мог устоять. И очутился он высоко в горах, в прекрасной долине, защищенной неприступными скалами. Не слышно здесь ни рыканья динозавров, ни пронзительного скрежета птеродактилей. Одни лишь пчелы гудели в цветущих травах.

— Нет ее, — вздохнула Мага. — Здесь только кусты да травы. Поищем в другом месте.

— Не хитри, Мага. Ее, наверное, вообще нет на этой планете. Нашла она пристанище в другом мире.

— Догадался, что я заманиваю тебя, — опустив голову, с грустью сказала она. — Знаю, сделаешь свое дело, и расстанемся мы навсегда.

— А хорошо здесь, — вздохнул Руди. — Тихо, не жарко, прекрасный горный воздух.

— Нравится? — оживилась Мага. — Знаю места и получше. Ты только представь: синий океан, коралловый атолл с голубой лагуной и кругом пальмы. Одна из них моя подружка. Поживем у нее в тростниковой хижине. Пальма будет ухаживать за нами, приносить бананы, цветы. Потом уйдем в другие времена и страны, и будет у нас вечная радость.

«А не уйти ли с ней в бесконечные просторы миллионолетий, затеряться в них навсегда? Погрузиться в сладкий сон, в иллюзию вечного счастья», — подумал Руди и с грустной усмешкой сказал:

— Нет, Мага. Счастье не для меня. Не за ним я пришел. Ну-ну, не плачь.

— А если я от счастья плачу? Я рада, что люблю такого непреклонного, мужественного и прекрасного принца.

Руди посмотрел на Магу и понял: согласись он на тихую бесцельную жизнь, она разочаровалась бы в нем.

— Я хочу быть достойной подругой принца, — с грустной улыбкой сказала она. — Пока ты зимовал у себя дома, я разведала новые удобные тропинки к тому времени и месту, где возник самый первый небесный гость. Вот он тебе и нужен. Сначала сходим в ближние к нам времена. Еще раз посмотрим страшный ураган, но уже из другой точки. Очень важный ураган. То ли Ураган, то ли какой-то призрак еще раздумывает: стать ему ураганом или нет? Понимаю, это главный миг. Поймать тебе надо его на этом моменте и остановить.

— Все-то ты поняла, умница моя, — растроганны до слез, не удержался Руди, обнял ее и поцеловал, — Ну хватит. Идем.

Пришли они в этот раз к одинокой скале, высившейся над рошами и полями. Вдали клокотали черные тучи сверкали молнии. В их ярком свете видно было, как на далекой поляне в панике метались динозавры. Налетевший ураган смел их словно метлой. Вырванные с корнем деревья, многотонные туши тиранозавров, бронтозавров, всех мезозойских чудищ неслись мимо скалы как мусор. Скала находилась в стороне от эпицентра беснующейся бури, но и она дрожала. Дрожала и Мага, выглядывая из-за каменистого выступа. А Руди не мог оторвать взгляда от поразительного зрелища. В игриво ветвистых молниях, в грохоте-хохоте грома, в свистящем ветре было что-то живое и одушевленное. Ураган будто веселился, сокрушая все на своем пути. И утих он как-то внезапно, свернувшись в крохотную искру. «Это он! — понял Руди. — Тот самый призрак. Неужто я?» Я В чистом небе висел фонарь луны. В его сиянии искра мерцала, гасла и вновь возникала из тьмы. Но уже ближе к скале. Искра легко скакнула на скалу и приближалась, временами пропадая за выступами. Но вот она выплыла из-за выступа и погасла, развернувшись в призрачные контуры человека с мерцающими глазами. «Страшно», — поежился Руди.

Призрак с высоты обвел взглядом опустошенную им равнину и пробормотал:

— Крепко я поработал. Прекрасное зрелище, сказал бы Старпом.

— Любуется, — с возмущением прошептала Мага, взяла Руди за руку и во внезапно опустившейся полной тьме увела еще чуть глубже во времени, к тому мигу, когда дьявольский призрак впервые появится на планете.

Тьма веков рассеялась, стало чуть светлее. И Руди показалось, что он на прежнем месте, на одинокой крутой скале. Но нет, из-за тучки выплыла луна и озарила огромный горный массив. Мага подвела его к обрывистому краю. Глубоко внизу угадывалась ночная лесостепь с извилистой, тускло светившейся лентой реки.

— Отсюда он спрыгнет и загремит, — шепнула Мага. — Спрячемся вон за той скалой и подождем.

Ждать пришлось недолго. Призрак возник внезапно и мерцающим туманом подошел к обрыву. «Вот оно, начало! — догадался Руди. — Начало не только урагана, но и всей чертовщины».

Призрак раскинул руки, словно крылья, и собрался броситься вниз, полететь ураганом. Тем самым одушевленным, по-разбойничьи лихо свистящим ураганом, который, замкнув кольцо времени, повторялся, видимо, уже несчетное множество раз.

— Стой, мерзавец! — крикнул Руди и выскочил из-за скалы.

Призрак, отступив назад, заколыхался.

— Человек! — послышался его удивленный возглас. — Живой человек! Здесь? В мезозое? Не может быть!

— У этого дьявола все может быть! — воскликнул Руди, ткнув пальцем в звездное небо.

— Неужто Старпом? — растерянно пробормотал призрак. — Да нет, не похож.

— Ну что, художник, не узнаешь? — продолжал Руди разыгрывать ту же роль и повелительным жестом Старпома показал на камень. — Садись, негодяй. Поговорим.

Изумленное привидение послушно уселось спиной к скале. Оттуда выглядывала Мага и жестами одобряла Руди. «Молодцом держится. Да и я, кажется, не пасую», — подумал Руди и продолжал ошеломлять собеседника такими подробностями из его прежних жиз, ней, что тот воскликнул:

— Кто ты такой, в конце концов? Вижу, что це Старпом. Но кто?

— Я — это ты в будущем, твоя бессмертная метафизическая сущность…

— Получившая в будущем смертное физическое тело? Невероятно! Ведь физического будущего еще нет — В том-то и дело, что уже есть. И оно вертится без конца по твоей вине. — Руди рассказал все, что знал о петле времени. Собеседник оказался сметливым и все понял сразу.

— Вот так дела! Неужели это жаба вычислила и уготовила мне такую судьбу? Если я сейчас полечу ураганом, то как бы замкну кольцо времени, и начнется вечное повторение одних и тех же событий. После урагана я буду играть на свирели, затем увижу Старпома в образе… Как ты говоришь? В образе тиранозавра? Любопытно. — Призрак хохотнул. — Потом, говоришь, он станет деревом? И ты знаешь, где растет этот мыслящий чурбан? Вот что, отведи меня к нему. Втроем и поговорим.

— Дорожки во времени довольно запутанные. Настоящие джунгли, — сказал Руди. — Нас отведет в свое время мыслящая магнолия. Мага, ты не боишься? Сейчас ты увидишь ее в человеческом виде.

Из-за скалы вышла Мага. Восхищенный призрак вскочил на ноги.

— Какая красавица! — воскликнул он и рассмеялся. — Вон оно что! Твоя метафизическая возлюбленная? Каких только чудес не бывает на свете.

Многоступенчатые переходы состоялись без особых затруднений. Была, правда, небольшая заминка с Дубаком. Пришли они к нему солнечным днем, когда призрак находился в состоянии полной невидимости. Услышав его голос из пустоты, Дубак отскочил в сторону и завопил:

— Чур меня! Чур!

— Стыдно, ваше сиятельство, — упрекнул его Руди. — Вы усвоили привычки глупого простонародья, его дикие суеверия.

— Не учи, холоп, — высокомерно вскинул голову Дубак. — Почудилось что-то. Чего желаешь?

— Хотелось бы повидать, ваше сиятельство, одного знакомого. Растет он ясенем в далеком будущем, а дорожку к нему хорошо протоптала старушка. Та, что живет на болоте.

— Вот уж дура так дура, — расхохотался Дубак, довольный тем, что есть деревья глупее его. — Давно не видал ее. Идем.

Дубак и Руди вместе с невидимым спутником пришли в болото, где в свое время побывал дед. Тогда он еле выбрался из топи. Но Руди и Дубаку повезло: явились они в засушливую пору, и можно было без опаски ходить по острову, на котором росла трухлявая ольха с бессильно свисающими ветвями. Под стать ей была и старуха — морщинистая, с кривым носом, согбенная и опирающаяся при ходьбе на клюку. Настоящая ведьма. К счастью, была она не только глуповата, но и глуховата, и голос невидимки, которому не терпелось что-то спросить, не испугал ее.

— Ветер, батюшка, — жаловалась она. — Это ветер гуляет по болоту. Спать не дает. Так и гудёт, проклятый, гудёт.

Но Дубака слова, несущиеся из пустоты, привели в Ужас, и он мгновенно исчез, юркнул в свое время и на свое место. Пришлось без него договариваться.

— Слышал, что ты знаешь дорожку в будущее, к своему соседу, к Старпому, — сказал Руди.

— Ась? — спросила старуха. — Не поняла, батюшка.

Стараясь говорить погромче, Руди описал внешность Старпома.

— Поняла, батюшка, — заулыбалась старуха. — Какой видный мужчина! На солнышке так и блестят… забыла мудреное слово… Аксельбанты! А еще погоны Нравится он мне. Ой как нравится.

«Старпом пользуется у старух огромным успехом», — с усмешкой подумал Руди.

Пришли они к Старпому вечером, когда распухшее красное солнце купалось в закатных тучках и в озерной глади. Розовея парусами, скользила яхта.

— Катается, милый, — улыбалась старуха. — Гуляет, красавец. Дай хоть полюбуюсь…

— Аксельбантами? Потом, бабушка. Иди-ка ты лучше домой.

Яхта вошла в бухту, когда совсем стемнело. Заискрились звезды, и замерцали еле видимые контуры призрака. Старпом спустил паруса и закурил. При затяжках сигарета разгоралась и освещала его лицо, грудь с аксельбантами и погоны на плечах.

— Да, это он, пижон, — с незримой, но хорошо угат: дываемой усмешкой прошептал призрак.

Старпом выскочил на берег и, увидев Руди, удивился.

— Ты зачем здесь? Поздно уже, спать пора. А это что за привидение? — Сообразив, в чем дело, он учтиво раскланялся и начал рассыпаться в слащавых любезностях: — Какое счастье! Ко мне пожаловали сразу два художника. И прошлый, и будущий. Боже мой, какая радость! Как я истосковался! Да присаживайтесь же, милые, присаживайтесь.

— Не ломай комедию, — буркнуло привидение.

И в дальнейшем оно разговаривало со Старпомом сердитым голосом, часто раздражалось. Отношения их в прошлом, понял Руди, были весьма натянутыми. Понемногу привидение оттаяло и вместе со Старпомом с большой теплотой вспоминало о капитане, боцмане, юнге. Потом они дружно обрушились с проклятиями на общего врага, на какую-то мыслящую жабу.

— Но хватит об этом, — сказал Старпом и кивнул в сторону Руди. — Видишь? Твоя вещественная ипостась ничего не понимает. Давай о деле.

О деле они договорились быстро. «Толковые мужики», — усмехнулся Руди.

— Итак, Сатана… Ну-ну, не обижайся, — примирительно улыбнулся Старпом. — Итак, художник, ты больше не станешь терзать планету ураганом. И не вздумай потешить свою душу каким-нибудь грандиозным землетрясением. Может быть, и это предвидела и рассчитала мерзкая жаба. Ты просто тихо и мирно удалишься с планеты. Иначе она станет кошмаром. А со мной что будет! Вот послушай.

Старпом с горечью поведал о своих дальнейших превращениях, о зверствах, какие творил он в облике «мирового вождя». Призрак колыхнулся дымным туманом, встал на ноги и заговорил дрожащим от гнева голосом:

— Ну и негодяй же ты. Палач! Подонок!

— Не я это был, а мерзкий Дальвери!.. — закричал Старпом и тоже вскочил на ноги. Потом он снова уселся и, поникнув головой, уныло признался: — Нет, все же то был я. И буду еще раз! И еще! Освободи меня от этого ужаса, вырви из петли. О многом я передумал, будучи благородным ясенем, и поверь: стал я совсем иным.

— Странно… — Призрак уселся и, подумав, сказал: — Странно, я почему-то вдруг поверил, что ты изменился к лучшему. Меня одно смущает и беспокоит. Если я разорву петлю времени, то вся история Планеты станет другой. Но тогда не будет и моего нынешнего будущего, вот этого молодца. — Привидение показало на Руди. — А жаль.

— Мне он тоже нравится, — улыбнулся Старпом. О нем я тоже много думал и пришел к выводу, что он исчезнет лишь в вещественном, лишь в этом физическом мире. Но в метафизическом, в бессмертном, он останется навсегда. И вот эта твоя чудесная метаморфоза, вот этот Руди не совсем пропадет и скажется в дальнейшем на твоей личности.

— Да, это было бы хорошо.

Помолчали. Потом привидение и Старпом вновь заспорили о непонятных для Руди вещах, даже чуть не разругались, но расстались мирно. Расстались уже утром. Вернулся в свое время и Руди.

— Ну как? — спросил дед, сидевший на своем неизменном месте под тополем.

— Как будто порядок. — Руди вкратце рассказал обо всем и попросил: — А сейчас отпусти, дедушка. Подробности потом. Устал я страшно, да и Мистер Грей заждался.

Около корабля догорал костер, на столе бутерброды, остывший чай, а в кресле понуро сидел Мистер Грей. Новые детали в его организме работали, видимо, не так уж гладко.

— Сегодня фруктов не достал, — смущенно улыбнулся он, извиняясь за свою немощь.

«Помрет скоро», — с тоской подумал Руди.

— И не надо, дружище. Отдыхай. А сейчас извини, устал я зверски. Спать хочу.

В каюте Руди наспех разделся и повалился на кровать. «А если во сне и произойдет? Я исчезну и ничего не узнаю», — испугался он и привстал, но тут же упал и провалился в сон. Проснулся он вечером, подскочил к иллюминатору и увидел, что ничего не изменилось. Это испугало его еще больше. «А что, если все останется как прежде? А что, если призрак передумал? Вот негодяй!»

Руди поспешил к тополю. Дед ждал его. Руди поделился своими страхами.

— А ты думал, что все случится в один миг, как в сказке? Эх, люди, несмышленыши вы. Время не так просто сокрушить. Уж я-то знаю. Я сам время.

— Считаешь, что изменения будут продвигаться по планете медленно? Поэтапно?

— Поэтапно? — усмехнулся дед. — Экие вы, люди. Все хотите пронумеровать и разложить по полочкам. Можешь считать изменения поэтапными, если тебе так удобно.

— Я сейчас же пойду туда и проверю.

— Не торопись. Утро вечера мудренее. Завтра спозаранку и потопаем вместе. Хочу повидать ребятишек. А сейчас чайку попьем, поговорим.

Добродушно-ворчливый голос деда, его уютный костерок сняли с Руди душевное напряжение. Он охотно выпил чаю и расстался с дедом, когда вся живность в полях затихла. Одни лишь перепела скакали и звенели, взрывая ночную тишину:

— Спать пора! Спать пора!

Спать Руди не хотелось. В лаборатории он застал повеселевшего Мистера Грея.

— Подлечился я. Мы еще поживем! Мы еще поборемся! — храбрился Мистер Грей.

Руди присел перед машиной времени и включил экран, нацеленный на тот миг истории, когда зверствовал какой-то Крысоед — преемник Старпома. Прокручивался один и тот же эпизод: суета вокруг космического корабля, крики надзирателей. Вот шествует молодой Мистер Грей, за ним ведут под конвоем папу и маму, готовых к побегу. «Родные мои! Скоро вам не надо будет удирать отсюда. Ветер изменений долетит до вас, сметет колючую проволоку, пулеметные вышки и всю нечисть — надзирателей, кровавых вождей. Вы останетесь, не подозревая, что жили в концлагере в каком-то исчезнувшем времени. Будете счастливы, будут у вас другие дети. Но меня-то уже не будет никогда. Странно все это и страшно».

— О чем задумался? — ворчливым тоном заботливой няньки спросил Мистер Грей и выключил экран. — Хватит мучить себя страшными картинками. Идем спать.

— Хороший ты мой. — Руди с грустной нежностью погладил Мистера Грея по плечу. — Один ты у меня остался. Покоряюсь. Иду спать.

Проснулся он до рассвета и с первыми лучами солнца был уже под тополем.

— Хе! Хе! Хе! — посмеивался дед, выступая из тумана. — Торопыга! Так уж и быть. Идем.

Пришли они к Толику в то время, когда у него гостила Вера. Сиротка радостно взвизгнула и кинулась в объятия деда.

— Ты почему плачешь? — спросила она.

— От радости, — ответил дед, вытирая слезы.

Дед лукавил. Он понимал, что видит ребятишек, быть может, в последний раз.

— Дедушка посидит с Толиком, а мы с тобой, Вера, сходим к Старпому, — предложил Руди и подумал: «Если там все без изменений, то каким мы увидим Старпома? Хмурым?»

Какое там хмурым! Старпома они застали в страшной ярости. Гремели проклятия, летели во все стороны щепки: Старпом кромсал топором свою любимую яхту.

— Мерзавец! — подскочил он к Руди. — Зарублю! Видишь? Все по-прежнему. Мы с тобой живы, подонок!

— А я тут при чем? — отступая и уклоняясь от топора, сказал Руди. — Спрашивай со своего привидения.

— Привидение — это ты, подонок!

— Перестань! Выслушай меня!

Но Старпом продолжал неистовствовать. Руди влепил ему пощечину, и Старпом ошеломленно выронил топор.

— Пощечину? Это мне-то? — изумился он. — Ай да художник. Молодец, Не размазня, каким был в прошлых жизнях.

— Перестань молоть чепуху и выслушай. — Руди рассказал о дедовых предположениях.

— Поэтапно, говоришь? — улыбнулся Старпом. — Любопытно. Вот что, художник. Побывай в прошлом и проверь. Я бы сам это сделал, но мне не к кому идти. Все считают меня чужаком. Никто не любит меня, кроме Верочки. Кстати, где она?

Вера пряталась за стволом ясеня и со страхом выглядывала оттуда. Таким сердитым дядю Старпома она никогда не видела.

— Испугалась, крошка? — рассмеялся Старпом. — Ну иди же сюда. Побудь со мной. Дядя сходит кое-куда, а мы подождем.

Дорогу к старой ольхе Руди отлично помнил и пришел к ней в сухой солнечный день. Осмотрелся. Болото выглядело таким же, как и в прошлый раз. Вот и старушка, опираясь на клюку, подошла и, узнав Руди, обрадовалась:

— К нему сходим? К красавцу? Наглядеться хочу…

— На аксельбанты? Потом, бабушка. У тебя все по-прежнему? Ничего не случилось?

— Нет, батюшка, ничего не случилось. Только вот недавно прискакал ко мне этот… Как ты его называешь? Дубак! Непонятный какой-то, взлохмаченный, испуганный. Пробормотал что-то и ускакал.

Испуганный? Там явно что-то происходит. Сходить бы и узнать. Но в пути могли произойти такие изменения, что, чего доброго, завязнешь в каких-нибудь вихрях времени, как в паутине, и не вернешься. Руди все же решился и махнул далеко в прошлое. На знакомой тропинке времени ничего страшного с ним не случилось. Ничего не изменилось и в лесу, где жил Дубак. Все та же тихая, уютная полянка с кустарником, все тот же крепкий кудрявый дуб.

Но сам Дубак вышел из кустарника с не привычной своей величавостью и важностью, а робко, со страхом озираясь по сторонам.

— Мага пропала, — сиплым голосом прошептал он.

— Как пропала? Сходим посмотрим.

— Боюсь. Там все другое. Только и осталась моя станция… Тот кустарник.

— Вот и прекрасно. Идем.

Кустарник действительно чудом сохранился. Уцелела, конечно, и река с высоким берегом — явления геологические, а не биологические. Но ни цветущей, озаренной солнцем поляны, ни одинокой магнолии. Кругом глухой тенистый лес из незнакомых деревьев.

Где сейчас Мага? В каких мирах скитается ее одинокая душа? Может быть, уже нашла приют на далекой планете, на атолле с голубой лагуной, и растет красавицей пальмой?

Из задумчивости вывел Дубак, беспрерывно толкающий Руди в бок.

— Идем обратно. Боюсь, — прошептал он. Вернулись на поляну с кудрявым дубом. С часу на час и здесь надо ждать перемен. Каких? Руди хотел поговорить об этом с Дубаком, но передумал. Ничего не поймет Дубак. Будет лишь бессмысленно моргать глазами и дрожать от страха. «Пойду-ка я к Старпому, — подумал Руди. — Вот кто поймет и обрадуется».

— Наконец-то! — возликовал Старпом, услышав вести о переменах. — Катится волна и смоет всю эту дьявольщину. Смоет и нас, художник. Попрощаемся?

— Катятся сюда перемены не спеша. Успеем попрощаться. Я еще приду к тебе. — Подумав, Руди добавил: — Странный ты тип, но симпатичный.

— Спасибо, художник, — улыбнулся Старпом и, показав на вечернее небо с крапинками звезд, сказал: — Верю, что встретимся с тобой там. А сейчас иди к своему деду. Боюсь, не очень-то он обрадуется. Неженка он. Жаль ему будет расставаться с приятным древесным существованием.

Руди с Верой пришли на горку, где жил Толик. Дед вопросительно взглянул на Руди, и тот молча кивнул. Дед все понял и, не желая расстраивать ребятишек, попрощался с ними с наигранным весельем. Но дома загрустил.

— Вот и подходит к концу моя здешняя жизнь, — вздыхал он, поглаживая кору древнего тополя. — Ах, дерево, дерево. Не хочется уходить из тебя.

— Не расстраивайся, дедушка. Ты же веришь в свое бессмертие. Вырастешь далеко отсюда красивым и умным дубом.

— Утешаешь, хитрюга? — усмехнулся дед. — Нет, разумная древесная жизнь — большая редкость во Вселенной. Иди-ка домой, утешитель, и посматривай на экран. Жив он будет, пока я жив.

На экране все те же мрачные эпизоды: суета около космического корабля, папа с мамой под конвоем, колючая проволока, пулеметные вышки. До человеческой истории вал перемен не докатился. Сейчас он в позднем мезозое, наверняка уже смыл Дубака и подбирается к старушке ольхе.

Волнения и тревоги последних дней сказались на сердце Руди. От острой, кинжально полоснувшей боли он застонал и повалился в кресло. «Инфаркт, — мелькнуло у него. — Вот умру сейчас и ничего не узнаю». К нему поспешил Мистер Грей, на ходу вынимая из карманов какие-то пузырьки и таблетки. «Знал, что с сердцем у меня не все в порядке, и держал лекарства наготове. Ай да друг», — с нежностью подумал Руди. Он проглотил пару таблеток, запил какой-то сладкой жидкостью, и сразу стало легче.

— Не бережешь себя, — сердился Мистер Грей.

— Ну-ну, дружище. Не ворчи.

Прошло несколько дней. На экране изменений никаких. У Руди закрадывались опасения: а что, если волна перемен обессилела и застряла в пути?

— Ну уж нет, — усмехнувшись, успокоил дед. — Началось, и теперь не остановить. Хорошо бы еще раз взглянуть на ребятишек, но боюсь. А вдруг уже не застану? Сходим к ним?

К счастью, с ребятишками ничего не приключилось. Они даже не подозревали о своем грядущем переселении и были все так же веселы и беззаботны. Дед был особенно нежен с Верой. С Толей они всегда будут вместе, в этом он почему-то не сомневался. Но где, на какой планете будет расти сиротка Вера?

Неизменность окружающей природы тревожила Руди.

— Схожу я, дедушка, к старухе ольхе. Проверю.

— А если завязнешь в пути?

Как ни отговаривал дед, Руди все же осторожно прокрался давно протоптанной тропинкой. Ему опять неслыханно повезло. Нет, болото не высохло. Наоборот, оно превратилось в чистое озеро, в его зеркальной синеве отражались белые облака. Повезло в другом: он не утонул, островок, где он сейчас возник, сохранился, был на прежнем месте. Он даже стал сухим: ни кочек с лягушками, ни камышей. А старой ольхи, конечно, и в помине нет. Улетела старушка в дальние края и растет где-нибудь юной красавицей.

«Ей-то хорошо. А я вот исчезну навсегда», — с грустью подумал Руди и поймал себя на странном противоречии: в бессмертии других душ он уже не сомневался, но в бесконечность своей собственной не верил ни капли. Призрак? Его якобы бестелесное состояние? Чепуха, это что-то другое и непонятное.

Своими мыслями и сомнениями Руди поделился с дедом, когда они вернулись домой, под ветви старого тополя.

— Идеалистический материалист, — посмеивался дед. — Вот уйдешь из этой жизни и увидишь себя бессмертным. Что тогда? Воображаю. «Караул! — завопишь. — Это не согласуется с моим материализмом!»

Руди, невзирая на протесты Мистера Грея, постоянно дежурил у экрана. Но только осенью заметил изменения. Изображение чуть дрогнуло, затуманилось. Пулеметные вышки концлагеря искривились, как водоросли в текущей мутной воде, и погрузились во мглу. Но вот мгла рассеялась, и у Руди радостно забилось сердце. Колючей проволоки, пулеметных вышек, суетящихся стражников как не бывало! Ландшафт тот же. Справа та же гора, вдали кромка леса. Но вместо концлагеря небольшой и довольно красивый город: дворцы, фонтаны, парки. Руди так и впился глазами в людей. Вот, приближаясь, идет по улице высокий светловолосый человек. Папа! Рядом женщина ведет за руку крохотульку девочку. Неужто сестренка? Мужчина и женщина подошли ближе, и Руди разочарованно откинулся на спинку кресла: совсем другие люди! Откуда он взял, что это непременно папа и мама? Может быть, они живут в другом городе? Но они живут! И не знают, и никогда не узнают, что было совсем по-другому: концлагерь, побег на звездолете, жизнь на планете Окаянной. Все это ушло в небытие.

С этой радостной вестью Руди помчался в тополиную рошу. Но здесь его ждало огорчение. Дед покряхтывал и морщился от боли.

— Заболел?

— Нет, сынок. Просто стар я. Слышишь, как под ветром скрипит и жалуется мой ствол? Совсем никудышный, трухлявый он стал. Болью отзывается в моей спине. Вот, кажется, полегчало. А у тебя, вижу, случилось что-то приятное? Перемены на экране? Вот передаю изображение и сам не знаю что, — усмехнулся дед. — Ох, старость, старость.

Руди рассказал, что на экране уже не концлагерь, а красивый город и живут в нем счастливые люди.

— Очистительная волна перемен! — подняв палец, торжественно и напыщенно произнес дед.

«Бодрится старый», — с жалостью подумал Руди.

— Катится освежающий вал прямо к нам. По пути смоет атомную войну, пепел. И скоро здесь вместо безлюдья зашумит многолюдная планета, — в том же напыщенном духе продолжал дед, но закашлялся, сгорбился и закончил уныло: — Хорошо это и грустно. Ведь нас с тобой уже не будет.

— А когда докатится до нас?

— Не торопись, торопыга. Мы еще успеем попрощаться.

Однако попрощаться не успели. Нет, не волна их смыла, а случилось совсем другое. Вечером того же дня Руди сидел у экрана и смотрел на улыбающихся люде красивого города. И вдруг экран погас. Руди так и под скочил от страшной догадки: дед!

Руди примчался в рощу, и в голове у него помути лось от горя. Старый тополь, переломившись пополам рухнул и лежал на земле. Дед умер… Руди постоял немного и не разбирая дороги пошел наугад — в поля, рощи, леса.

Закатилось солнце. Тучки на горизонте, посияв дотлевающими углями, погасли. Руди поднял голову к небу, где уже заискрились звезды. «Где ты, дедушка, сейчас?» Спать Руди не хотелось. Оглушенный тоской и отчаянием, пробродил он до утра. С первыми лучами солнца направился к кораблю.

Мистер Грей, прихрамывая и пошатываясь, медленно топал к очагу. «Последнего друга теряю», — со страхом подумал Руди и побежал к нему.

— Не надо, дружище! Отдохни! — запыхавшись, крикнул Руди и, схватившись за грудь, упал. Сознание погасло.

И в тот же миг проснулось — ясное и чистое, как никогда. Со стороны и немножко сверху Руди с изумлением уставился на самого себя, на свое тело, лежавшее у незажженного очага.

«Впрочем, Руди уже нет, — опомнился я. — Вместо него я — бессмертная личность, только что бывшая в вещественном облике Руди. А я-то не верил».

Я снизился и невидимкой присел на скамейку рядом с могилками родных. Мистер Грей доковылял до Руди и пытался влить в его рот какую-то жидкость. «Поздно, дружище», — с грустью подумал я и улетел к океану: попрощаться с теми местами, где с родителями и сестренкой прожил несколько счастливых лет. От бунгало остались лишь бамбуковые стены. Камышовая крыша, снесенная бурей, валялась на пляже.

В стенах бунгало я посидел около рояля, в котором свила гнездо какая-то птаха, погрустил, потом взлетел ввысь и увидел планету Окаянную из далекой дали. Кое-как выбрался из звездной сутолоки Млечного Пути и полетел. Куда? «Вон оно что, — с усмешкой сообразил я. — Так и тянет меня взглянуть на планету Счастливую».

Дорога туда мне уже знакома, и на краю Вселенной я без труда отыскал ту самую реликтовую галактику. Промелькнули голубые, лиловые, оранжевые «живые» светила, и наконец я наткнулся на знакомую светло-золотистую звезду, похожую на наше Солнце, с тремя космическими облаками. Вот и «мое» облако, а под ним — планета Счастливая.

Я осторожно коснулся руками клубящегося и мягкого, как вата, края облака, и — странно! — ничего с моей невесомостью и незримостью не случилось. В прошлый раз я тяжелел, овеществлялся и стремительно падал на земную твердь, а сейчас легко парил и, снизившись, опустился на остров с дымящимся вулканом посередине. Остров Юнги! Вот и уютная круглая бухточка — остаток затонувшего кратера. Но кругом все изменилось неузнаваемо. Полное безлюдье и тишина. На песчаном берегу догнивала корма шлюпки, на крутых каменистых склонах ржавели пушки. Те самые, из которых пираты громили наши фрегаты. Вместо тростниковых хижин — пепел, вдали, на месте зеленых джунглей, — обгоревшие черные стволы и тоже пепел… На острове ничего живого, ни единой травинки. Неужто война?

Я поднялся к редкой стайке облаков и покружился над океаном. Ни птиц внизу, ни единого паруса. Вдали сверкнула молния, за ней другая. Я подлетел к клокочущей грозовой туче и, надеясь получить ответ, крикнул:

— Черный Джим! Где ты?

— Здесь я! — загромыхал голос.

— Ты видишь меня? — удивился я.

— Нет. Но я чувствую чье-то присутствие и сльп знакомый голос. Это вы, милорд?

— Это я, Джим. Что здесь случилось?

— Летим, я покажу, что натворили люди.

Под нами разгромленная ядерной войной планета. На материках — бурый дымящийся пепел, вместо городов — щебень, оплавленные металлические конструкции, блеск битого стекла. Я надеялся на затерявшихся в Бирюзовом океане островах найти хоть одно живое дерево, хоть одну зеленую травинку. Тщетно. Не видно ни одного человека, не слышно ни одного птичьего крика. Пепел, пепел, пепел… Планета Счастливая превратилась в планету Окаянную.

— Видели, что вы натворили? — В голосе черной птицы клокотала ярость.

— Не кипятись, Джим. Опустимся где-нибудь и поговорим спокойно.

Место для посадки Джим выбрал удачно — остров на озере сиреневых птиц. Сюда не упала ни одна бомба. Дворец царицы уцелел, но выглядел заброшенным: ржавая крыша, покосившиеся балконы, выбитые окна. В парке стояли деревья — мертвые, засохшие, без единого листочка. Долго и отчаянно боролись они за выживание, но против докатившейся сюда чудовищной радиации не устояли.

Я зашел в мастерскую, где когда-то с упоением и знобящим восторгом писал картину «Пепел». От нее сейчас ничего не осталось, кроме чистого холста. Картина моя уже там — за окном. Сбежала из тесной мастерской на вольную волюшку и прошлась, с грохотом прогулялась по планете.

Побывал я и в кабинете Аннабель Ли. Вот камин, стол, за которым мы попивали чаек и предавались радостям земного бытия. Как я выглядел тогда? Дай бог вспомнить. И память ожила: из незримости выступил изрядно располневший обыватель в парадной форме штурмана звездного парусного флота. В таком виде я вышел из дворца и спросил:

— Джим, ты и сейчас не видишь меня?

— Нет, но слышу голос. Не пойму, милорд, вы живы или нет?

— Я и сам не пойму. А вот ты жив и все такой же статный и крепкий мужчина. Но почему хмурый?

— Тоскливо одному.

— А сиреневые птицы? Неужто погибли?

— Оживают понемногу, — ухмыльнулся Джим и показал на плывущие над озером облака. — Уж очень они нежные. А я вот ожил. Правда, сначала здорово оглушило, но через день или два очухался, прогремел грозой и увидел…

Джим вновь нахмурился и рассвирепел, когда начал рассказывать о том, что он увидел…

Это был кромешный ад. Людей уже не было, но планета еще долго грохотала, бурлила и клокотала пламенем. Взрывались арсеналы ядерного оружия, из ангаров вылетали самоуправляющиеся бомбовозы и бомбили, бомбили уже опустошенную и безлюдную землю. Но вскоре и они, горящие и оплавленные, рухнули вниз. И планета утихла, дымясь остывающим пеплом.

— Проклятые люди! — гремел Черный Джим. — Чего им не хватало? Нигде они не были так счастливы, как у нас.

— Вот это и погубило их. Волшебные облачка подарили им счастье просто так, задарма. А такое счастье хуже несчастья. Может быть, счастье — вообще зло? А? Как ты думаешь, Джим? Ведь добро и зло — одно и то же. И от этого единства нигде не спрячешься, даже под волшебными облаками.

Но Черный Джим, привыкший действовать, а не рассуждать, только пожал плечами. Я взглянул вверх:

— А как они сами, волшебные облака? Тоже погибли?

— Не знаю, милорд.

— Подожди меня здесь, Джим. Я проверю.

Я воспарил в синее небо. Внизу безжизненные материки, рядом реденькие кучевые облака. Еще выше — и кучевые облака вместе с планетой исчезли, ушли то ли в небытие, то ли в иное временное пространство. Вместо них густое космическое облако, пронизанное лучиками солнечного света. Я присмотрелся своими всевидящими бессмертными глазами. Передо мной не материя в привычном смысле слова, а нечто иное — остаток, реликт Вселенной, какой она была до Большого Взрыва. Однако это загадочное, чуть ли не мыслящее и не вещественное облако сильно разбавлено, замутнено обычным веществом с его неизменными электронами и протонами.

Видимо, космическое облако, как и Черный Джим, на первых порах было оглушено внезапно взорвавшейся планетой и, мертвея, превращалось в обычную материю. Но планета не разлетелась вдребезги, уцелела, и облако, подобно тому же Джиму, «очухалось» и возвращалось в изначальное состояние. Оно оживало! И с часу на час готово овеществить меня, подарить земное счастье.

Нет уж, хватит! Попрощаюсь я с Черным Джимом и удеру отсюда подобру-поздорову. Я спустился вниз, на одном из материков присмотрелся к пеплу и увидел то, чего и ожидал увидеть: убийственная для жизни радиация сказочно убывала. Сквозь остывающий пепел уже проклюнулись первые зеленые травинки. Скоро вся планета покроется лесами, зацветет благоухающими полями и будет готова для приема новых поселенцев — наивных дурачков, жаждущих дарового счастья.

Подлетая к острову, я еще с высоты увидел нервно расхаживающего и оглядывающегося по сторонам беднягу Джима. Я опустился и сказал:

— Не волнуйся, Джим. Здесь я.

— Наконец-то! — обрадовался Джим. — Боялся, что вы совсем умерли.

— Совсем умереть я не смогу никогда. Скорее наоборот. Волшебное облако, как ты выражаешься, «очухалось» и готово с минуты на минуту вернуть меня к прежней видимой жизни.

— Прекрасно, милорд! Прекрасно! И царица оживет? И юнга? И Билли Боне? Какой решительный мужчина!

— Тебе больше нравился Старпом.

Но лучше бы я не упоминал этого имени. Джим побагровел, злобно сжал кулаки и начал метаться из стороны в сторону. Подвернувшуюся под ноги скамейку он пнул с такой яростью, что та разлетелась в щепки.

— Негодяй! Подонок! Попадись мне еще раз! Растерзаю! Снова брошу в огонь! В вулкан!

— Не такой уж он плохой.

— Вы что, милорд? Забыли? — Джим изумленно замер на месте. — Он же вас мучал, пытал. Он всех терзал. Убийца! Палач!

— Он сам мучался. Да не кипятись ты. Выслушай меня. Я хочу покинуть планету.

— Как, милорд? — не понял Джим. — Насовсем? Вы не хотите здесь жить?

— И снова стать обывателем? Ни в коем случае.

— Опять я один, — простонал Джим.

— Придут другие.

— То другие.

— Ну-ну, дружище. Не унывай. Все образуется. А сейчас давай попрощаемся. И знаешь где? — Ко мне пришла удачная мысль. — В грозовых тучах! Летим!

В океане мы нашли бушующую, раздираемую молниями тучу и под грохот грозы распрощались. Джим, рассеявшись, вернулся в свою стихию — в тучу, а я в свою — в космическую мглу.

ОКАЯННАЯ МЕНЯЕТ ЛИК

Я мчался к Окаянной. По пути мелькнуло что-то еще более темное, чем космическая мгла, какая-то глыба странной формы. Я вернулся и увидел астероид, похожий на потерпевший крушение парусный фрегат. Ни парусов, конечно, ни мачт. Но на ровной площадке-палубе торчали три гранитных выступа. «Вот все, что осталось от мачт», — с усмешкой подумал я. Вот и массивное возвышение — корма. Я присел на нее и осмотрелся. Кругом безграничная пустота. Лишь в немыслимых далях светились пылинки-галактики. Ближе всех две соседки — Туманность Андромеды и Млечный Путь. Но и до них многие миллиарды световых лет. Как залетел сюда этот причудливый скалистый обломок? Я походил по «палубе» — удивительно ровной запыленной поверхности обломка. «Корма» и «палуба» чуть заметно светились под жиденькими лучами далеких галактик. Я полюбовался игрой тусклого света, погрустил о своих земных и звездных плаваниях, потом снялся с астероида-корабля и полетел к Млечному Пути. Здесь, в месиве пылающих звезд, без труда отыскал золотое родное Солнце со свитой планет. Третья от Солнца — Окаянная.

Ничего на ней за мое недолгое отсутствие не произошло. Полное безлюдье, и лишь вдали сверкала нержавеющая сигара корабля. Но и там сейчас пусто. Была небольшая семья — и не стало. Последним умер Руди. «Его и похоронить-то некому», — с тоской подумал я.

Но я ошибся. Рядом с могилой сестренки Кати вырос еще один холмик с весьма замысловатым памятником, с какими-то завитушками по краям и наверху. Вполне во вкусе Мистера Грея. На памятнике надпись: «Руди Свенсон». И все. Даже дат не указано. Из последних сил пытался сделать это Мистер Грей. И не успел, тут же с кисточкой в руках скончался. «Вот уж кого действительно похоронить было некому», — с тоской подумал я и поднялся над планетой. Вот и кольцо из пыли и мелких камешков, из остатков бывшей Луны.

И вдруг на моих глазах кольцо колыхнулось, как дымная струя, и пропало. Вместо него — Луна! Но не та, какую видел раньше, не голый каменистый шар с боевыми ракетами. Вокруг Луны медленно и тихо засветился нимб. Это же атмосфера! Сияющий ободок атмосферы! С волнением наблюдал, как поверхность Луны покрывалась зеленой ворсистой тканью. Леса и луга?

С величайшей осторожностью, словно боясь сломать это хрупкое создание, я вошел в атмосферу и парил чуть ниже облаков. Откуда они взялись? Ах вон оно что! Увлажняя воздух, сверкали искусственные озера и реки. Это же я делаю! Это же я, будучи горемыкой Руди, все начал!

Я полетел над обновленной Луной, над ее лесами и лугами. И что-то вдруг скучно стало. Вместо лесов — четко расчерченные парки, вместо прихотливых лугов — круги и квадраты трав. Не луга, а клумбы. Это уж слишком. Можно было бы придать ландшафту более естественный вид. Я снизился и увидел людей, прокладывающих прямые, как стрелы, дороги, воздвигающих круги и квадраты городов. Лихо устраиваются поселенцы — сухо и рассудочно, словно сверяясь с учебником геометрии.

Но что же с планетой? Я вернулся на землю и приземлился в том месте, где недавно покинул скрюченное тело Мистера Грея с кисточкой в руке. Место как будто то же самое, с теми же пригорками и холмами. Но ни Мистера Грея, ни замысловатого памятника, ни высоченной сигары звездолета. Ничего. Лишь цветущее поле с разросшимися кустами шиповника и боярышника. Пыльная тропинка вела на холм, где белела красивая беседка. В ней, спасаясь от палящего солнца, сидели какие-то люди.

Итак, свершилось! От планеты Окаянной не осталось и следа. О ней не знают, и никогда не узнают вот эти люди, о чем-то шумно спорящие в беседке. Лишь в моей бессмертной памяти она останется навсегда.

Что же все-таки с планетой? Неужели и ее, как и Луну, люди расчертили, разграфили и пронумеровали? К счастью, нет. Биосфера росла и развивалась как ей вздумается, и получилось, по-моему, неплохо. Правда, портили планету не очень опрятные дороги и пыльные города.

Очертания материка те же самые, что и на исчезнувшей Окаянной. Но так и должно быть. Провалилась в небытие не сама планета, а ее бывшая, до ужаса искореженная история. Сохранился и тот берег на океане, и наш желто-лимонный пляж. Но вместо бунгало — курортный городок с ажурно-легкими дворцами, сделанными словно из пены морской. Красиво! Но загрустила что-то моя бессмертная душа по только что ушедшей вещественной жизни. В тоске и смятении улетел я с планеты.

Промелькнули звезды Млечного Пути, и снова я в безграничной пустоте. Приостановил полет и огляделся. Тьма. Лишь в невообразимых далях светились пылинки галактик, а внизу, прямо под ногами, тускло серел какой-то каменный обломок. Ба! Это же старый знакомый — астероид, так заманчиво смахивающий на мятежный наш фрегат «Аларис». Словно магнит, притягивает он меня к себе.

В форме штурмана межзвездного флота я уселся на «корму» — на скалистый выступ — и задумался. Кем я только не был и чего только не натворил. Созидал миры из ничего (планета с мальчуганом-пастушком), но и разрушал немало. Старпом уверен, что я выпал из какого-то необыкновенного мира, чуть ли не из Вечности, и разгромил, может быть и не желая того, свою нормальную галактику и превратил ее в шальную — с космическими морями, с пустотами в пространстве и вихрями времени. Шалость Сатаны? Ну, это иряд ли. А мертвая Вселенная? Это тоже моих рук дело? Нет, тут Старпом явно загнул. Но вот не так давно я просвистел сокрушительным ураганом и расчистил дорогу для зла, превратил нормальную планету в Окаянную — это уж точно. Но Руди, вещественный образ моего вечного «Я», своей нелегкой жизнью исправил мою оплошность и вернул планете естественный путь развития.

Естественный? Но какой? Что там сейчас? По моим подсчетам, пока я размышлял и предавался воспоминаниям, на планете прошли сотни земных лет. Во что превратилась планета? В подобие Счастливой? Это тоже ведь естественный путь развития… Мысль до того неприятная, что я вскочил и в беспокойстве стал расхаживать по «палубе» астероида-корабля. Что делать? Вернуться и посмотреть? Что сейчас, к примеру, в курортном городке, где было наше бунгало? Такое же свинство, как и в курортном городке на планете Счастливой? Пират Билли Боне под свирепые вопли «Йо-хо-хо и бутылка рома!» разгромил это, по выражению Старпома, «лежбище динозавров». «Не учинить ли мне то же самое?» — усмехнулся я. Только это будет не пират с его медными пушчонками, это будет уже космический Билли Боне, способный испепелять миры и планеты. Но мои непонятные демонические силы сейчас, кажется, совсем угасли. Да и желания повеселиться вселенскими разбоями уже не было.

И все же неприятное, саднящее душу чувство гнало меня посмотреть. Что там, на бывшей Окаянной? И снова я в звездной сутолоке Млечного Пути, снова подлетаю к знакомой планете. Подлетаю на сей раз с опаской и вижу те же материки и океаны, такие же леса и буйно цветущие поля. И… больше ничего! Ни шоссейных и железных дорог, ни городов и деревень. И даже обширных пашен, как в прошлый раз, не было, нет ни малейших признаков сельхозугодий и жилья. Планета обезлюдела!

С возрастающим опасением и страхом снижаюсь, иду по нехоженым полям, не смяв при этом ни травинки, не спугнув ни одного кузнечика. Ведь я незрим и невесом. Сквозь меня, треща крыльями, пролетели две стрекозы, а из рощи, резвясь, выскочили три лошади. Они подошли к реке и стали пить воду. Река заметно изменилась, но узнать ее можно. По одну ее сторону когда-то давным-давно была роща с мыслящим тополем-дедом, по другую простиралась холмистая степь. Во времена Окаянной там стояла, возвышаясь почти до облаков, металлическая громадина корабля. Но сейчас ее нет и не должно быть. Я подошел к знакомому холму и — странно! — увидел беседку. Ту самую, где в прошлый раз сидели и шумно спорили два человека. Но сейчас там никого, и даже когда-то пыльная, заросшая травой тропинка еле-еле угадывалась.

Почему беседка сохранилась, если города и села исчезли? Она как будто даже помолодела.

Я поднялся в небо, где парил и звенел жаворонок. Откуда ни возьмись, к нему подлетели два мальчика. Из облаков они вынырнули, что ли? Подражая птицам, они взмахивали руками, словно крыльями, кружились вокруг жаворонка и хохотали. Потом, резвясь и купаясь в воздушном океане, ребятишки начали снижаться. Снижался и я. Ребята опустились на холм, вошли в беседку и… пропали! Я за ними…

ПАСТУШЬЯ СВИРЕЛЬ

Передо мной открылся дивный город, будто сотканный из нитей хрусталя и цветного тумана. Дворцы и жилые здания, легкие как облака, сверкали куполами, искрились шпилями. Я спустился из беседки на улицу и кинулся за пацанами, только что кувыркавшимися в воздухе. Хотел спросить их, где я? Обращаться к взрослым постеснялся. И вдруг опомнился: меня же никто не услышит. Меня вообще нет в материальном мире. Я — внетелесный дух, которому надо самому осваиваться в этом мире.

Я глянул вверх. Вот и похожее на гитару облако, из которого вылетели ребятишки, и звонкоголосый жаворонок висел в небе тот же самый. И внизу та же река и те же холмы. Только город откуда-то взялся. Из цветов и трав он вырос, что ли?

Вдоль реки тянулись гранитные набережные и своей тяжеловесностью несколько портили ощущение невесомости, воздушности улиц и зданий. Но мосты, паутинно легкие и ажурные, дугами перекинувшиеся через реку, мне понравились. Я поднялся на один из них и осмотрелся. Город небольшой, за изгибом реки в золотистой дымке угадывалась его окраина. Я пошел туда, то и дело оглядываясь назад. Купола и шпили слегка затуманились. Я шагнул еще дальше, и город исчез совсем, словно рассеялся в воздухе, в травах и цветах.

Чудеса! Не хотелось думать о параллельном пространстве, о других измерениях и прочих ученых вещах, не хотелось портить ощущение сказочности. Я шел вдоль пустынного песчаного берега, и волшебство продолжалось. Из воды, смеясь и охорашиваясь, выбрались сказочные речные девы — светловолосые зеленоглазые красавицы в нарядных платьях. Наверняка русалки.

Молоденькая русалочка оглянулась по сторонам, сложила ладони рупором и крикнула:

— Ау! Где вы?

Из рощи выбежали мальчишки и девчонки с цветами в руках и завопили:

— Русалки пришли! Ур-ра!

«Ну и ну. Ко всему этому мне надо привыкать постепенно», — подумал я и взлетел в небо. Облако разлохматилось, из гитары расползлось во что-то бесформенное. Да и серебряный колокольчик — жаворонок, старательно исполнявший звонкие песни, видимо, утомился, камнем упал вниз и сел на тот же холмик, на котором недавно был дворец растаявшего города.

То снижаясь, то взмывая к облакам, я летел на север, видел озаренные солнцем луга и рощи. Изредка попадались люди, но строений по-прежнему никаких. Наконец мелькнула внизу старинная часовенка. «Наверняка здесь город», — усмехнулся я и, снизившись, вошел в часовенку. И точно — стройные колоннады дворцов, дремлющие в нишах статуи… Город! Не такой модернистский и воздушный, как предыдущий, с более строгими классическими ансамблями. Но понравился он мне больше. На улицах ни автомашин, ни движущихся тротуаров. Люди ходили пешком. А те, кто торопился, летали, как птицы. Я увязался за одним такимспешащим субъектом, вместе с ним влетел в раскрытое окно многоэтажного здания и очутился в какой-то лаборатории. Люди сидели за пультами, склонялись над приборами, о чем-то спорили. Язык мне был знаком, но толком понять жизнь людей мне не удавалось.

«Нет, учиться мне надо у малышей, у дошколят и первоклашек», — с усмешкой подумал я, вылетел в окно и парил над куполами и крышами. Искать школу не стал. Познакомиться с малышами лучше всего где-нибудь на воле. Я взлетел еще выше, почти к облакам, и город, затуманившись, исчез. «Вот так-то лучше», — обрадовался я и спустился вниз. Та же река, но ни набережной со статуями, ни мостов. Первозданная река с довольно заболоченными берегами, с осокой и камышами. Вряд ли здесь найду малышей.

Полетел дальше. Промелькнули рощи, озера, и на берегу небольшой речки увидел… нет, не какую-нибудь крохотную беседку или часовенку — вход в город, а большую церковь с золотистыми куполами и крестами. Но самое удивительное: вокруг церкви — старинное село. Оно не пряталось в цветущих травах (вернее, в иных пространствах), а вольготно раскинулось вдоль речки. Невидимкой я шагал по улице, не потревожив, разумеется, ни одной пылинки. По сторонам белые уютные хаты, под крышами которых гнездились шумные воробьи. Зашел в одну из хат и увидел за столом человека средних лет с чуть заметной сединой на висках. Человек что-то писал. Я присмотрелся: стихи! Поэт искал вдохновения в деревенской тиши. На столе ни пишущей машинки, никакой компьютерной техники. Поэт писал гусиным пером! «Вот оно что! Ностальгисты, — догадался я. — В селе живут люди, тоскующие по старине».

Поэт хмурился. Рифма у него не наклевывалась, что ли? Он рассеянно посматривал в окно. Там, на завалинке, воробьи затеяли крикливую возню. Поэт улыбнулся им и стал торопливо писать. Позавидовал я ему, его вещественной жизни. Еще больше позавидовал босоногим мальчишкам, с визгом промчавшимся по пыльной дороге. Наверное, очень приятно бежать босиком по мягкой, прокаленной солнцем пыли.

Незримым ветром я погнался за ребятишками. За околицей села они уселись на берегу речки и заспорили о травах и цветах, о таящихся в них… знаниях!

Ослышался? Нет, ребята всерьез говорили о том, что в каждом дереве и каждой травинке живут мысли и знания.

— Только вот прячутся они от нас, — пожаловался белобрысый малец, которого звали Василем.

Его приятель Андрей утешал:

— Ничего. Скоро пойдем в школу и научимся брать у трав и цветов все, что захотим.

— И стихи тоже?

— Конечно. Смешной ты, Василь. Тебе бы только стихи. А я вот хочу все знать о звездах, — мечтательно сказал Андрей.

— О звездах даже тетя Зина не все знает, — возразил Василь. — А вдруг это она? Слышишь?

Вдали за рекой, за полями и рощами кто-то пел. Ребята прислушались и закричали:

— Она! Фея! Бежим!

Я опередил их и за березовой рощей обнаружил девушку с каким-то удивительно ясным лицом. Прямо-таки не лицо, а утренняя заря. Напевая, девушка ласкала цветы, и, когда наклонялась, синие васильки, казалось, улыбались ее таким же синим глазам, как своим родным сестрам-близнецам. «Не девушка, а цветущий луг, — подумал я. — Вот уж фея так фея».

Услышав топот, девушка замолкла. Вскоре из рощи выскочили запыхавшиеся ребята.

— А, это вы, — с приветливой лукавинкой сказала девушка. — Что-то давно ко мне не приходили. Забыли меня, нехорошие.

— Ну и обманщица ты, тетя Зина, — обиделись ребята. — Сколько раз приходили, а ты все пряталась.

Невидимкой я присел рядом с ребятами и из их беседы с феей понял, что вся планета стала волшебной сказкой. И не сама по себе возникла она, а сотворили се люди, сделали так, что цветы, травы, деревья — вся биосфера выполняла работу гремящей и коптящей техносферы. Биосфера заменила заводы, хранила в своих таинственных недрах все нужные людям вещи и накопленные веками знания. Нет, это не какая-то искусственная природа, она возникла и развивалась самым естественным путем. С помощью людей, конечно. Она даже думала, подсказывала людям идеи и гипотезы. Не случайно биосферу сейчас называли Сферой Разума.

Я вскочил, невидимкой скакал вокруг ребятишек, спорящих с тетей Зиной, и ликовал. Ай да я! Ай да молодец! Это ведь я, когда был страдальцем Руди, вызволил сказку из небытия, обратив Окаянную в ничто.

А не рано ли я радуюсь? Не превратилась ли Земля в разновидность планеты Счастливой, а жители ее в нежащееся, по выражению Старпома, «стадо динозавров»? Я еще раз побывал в городах, присмотрелся. Нет, я попал не в страну вечных песнопений и бездумного блаженства. Я заметил в людях много общего с Руди, какую-то одухотворенную целеустремленность. Удач и радостей у них, конечно, неизмеримо больше, чем у Руди. Но и они знали горечь потерь. Особенно в космосе.

Как раз в эти дни планета оплакивала гибель звездолета «Стрела». Корабль и в самом деле стрелой пролетел миллионы световых лет и вынырнул из минус-пространства в точно вычисленном месте, рядом со звездой с богатой планетной системой. И надо же такому случиться: нежданно-негаданно звезде вздумалось взорваться сверхновой. Умная и чуткая биосфера трепещущими листьями деревьев, цветущими травами уловила сигналы бедствия и выяснила, что корабль сгорел не сразу. Многим членам экипажа удалось катапультироваться и на юрких космических шлюпках приземлиться на планетах соседней звезды. К сожалению, все планеты там были безжизненными льдистыми мирами. Люди Земли лихорадочно готовили экспедицию для спасения экипажа «Стрелы».

Через несколько дней я вернулся в село, заглянул в знакомую хату. Поэта дома не было. Отыскал я его, хмурого и озабоченного, за околицей. В самом селе очень мало взрослых. Почти все они разлетелись по своим делам. Лишь шумные ребятишки носились по улицам, играли за околицей и держались подальше от поэта. Старались не мешать ему.

Побывал я и в тропических джунглях, где благоухали невиданные цветы и пели яркие птицы. Но неизменно тянуло меня в умеренные пояса, к скромным ивам и березкам, к неброским синицам и жаворонкам. Дыхание трав и деревьев здесь особое, что ли? Но я заметил за собой одну странность. По ночам я не мерцал и не колыхался жутким привидением, а чуточку выступал из небытия. Овеществлялся? Не то слово. Раньше только я мог видеть себя и себе подобных. Но то бессмертная суть моя созерцала не вещество, а память о нем. А здесь земные обитатели, люди и животные, как будто замечали что-то в сумерках. Была ли то тень или сгусток тумана, похожий на человеческую фигуру? Не знаю. Но рассеивались сумерки, редел туман, и я исчезал. Днем я абсолютно незрим.

Однажды лунной ночью я в шароварах и куртке — обычной одежде Руди — подошел к лошадям. Они так и потянулись ко мне, к еле видимой тени. Я гладил их и в ответ слышал радостное ржание. Я пошел — они за мной.

Незаметно табунок мой приблизился к селу. Таяли сумерки, занималась заря — дымно-жемчужная, росистая и тихая-тихая. Я вынул из кармана дудочку, подаренную пастушком, и заиграл. Люди просыпались, выходили на околицу и, замерев, слушали. Кто-то пожелал познакомиться со мной, осторожно приблизил ся, но увидел лишь мелькнувшую, исчезнувшую в тумане тень. Минут через пять, с восходом солнца, я стал совсем невидим и вошел в село.

Боже мой, какой там поднялся переполох! Обо мне только и говорили, гадали: кто таинственный пастух? Откуда? Сказать, что сельчанам моя игра понравилась, — значит ничего не сказать. Пробуждал ли я в людях забытые чувства и память об иных жизнях и мирах? Не знаю. Но сельчане буквально ошалели от зовущих песен космической свирели.

Вероятно, Старпом прав: есть в моем таланте что-то нечеловеческое. Сатанинское? Ну, это вряд ли. Капитан тут ближе к истине: метафизическая печаль. Во мне таится невыразимая тоска по утраченной родине, затерявшейся не во Вселенной даже, а в самой Вечности.

Где она, эта родина? Я умчался в пустоту и видел проносившиеся мимо галактики. Но эти видимые звездные миры — всего лишь знаки, шифры, за которыми скрывались иные — незримые и, быть может, подлинные миры. И среди них мой… «Видимость невидимого» — вспомнил я название философского труда капитана-профессора. Как знать? Может быть, он прав?

Незаметно подлетел к тому самому камню, похожему на потрепанный бурей фрегат. И вот неожиданность: мое любимое место занято! На «корме» кто-то сидел, обхватив голову руками и пригорюнившись.

Я не стал мешать ему, вернулся на планету и в предрассветных сумерках в тающем тумане пошел с табунком к селу. Сельчане уже ждали и слушали печальные песни свирели. С рассветом я исчез, а сельчане разлетелись по своим делам. Я поинтересовался: что они думают обо мне, что говорят? Тщеславия, унаследованного от прежних земных жизней, у меня предостаточно. И оказалось: в школах, университетах, научных учреждениях сельчане рассказывали об удивительном пастухе и приглашали в гости послушать. Слухи обо мне ширились. Вместе с улетающими к звездам астронавтами весть о таинственном пастухе и его волшебной свирели проникла и на другие населенные миры. Слава моя росла, приобретала поистине космические размеры. Мне стало приятно и немножко грустно.

Днем я незримым и, увы, никому не нужным духом бродил по лугам. Все чаще задумывался о другом бессмертном духе, об одиноком человеке на камне-корабле. Заинтриговал он меня до чрезвычайности. Кто он, несчастный?

В один из таких томительных дней я покинул планету и решил посетить камень-корабль, болтающийся в космической мгле. Я подлетел к нему, ступил на «палубу». На «корме» сидел все тот же понурый человек, все в той же позе горемыки-сироты. Присмотрелся: на плечах погоны, на груди аксельбанты… Боже мой, Старпом!

— А, художник, — подняв голову, с горькой усмешкой сказал он. — И ты здесь? Кто же это, думаю, шатается неясной тенью? Там, на зеленой планете. Оказывается, ты. Видать, сам черт повязал нас одной веревочкой.

— Видать, так, — ответил я и с участием спросил: — Что? Камень Сизифа сорвался с вершины?

— Откуда знаешь о камне? Ах да. Ты же читал мой Дневник. Еще там, на планете под счастливыми облаками… Да, камень Сизифа упал в пропасть. Вселенская тоска грызет меня. Не поймешь ты меня, художник. Обыватель ты.

— Почему же обыватель?

— Поселился на блаженной планетке и доволен.

— Ты успел ознакомиться со Сферой Разума? Но ты не разобрался…

— Разобрался. Такие же дурацкие счастливые облака. Только зеленые. И живут там такие же обыватели. — И, скривив губы, Старпом презрительно добавил: — Динозавры.

— Клевета! — возмутился я.

Слово за слово, и разругался я со Старпомом окончательно. Невыносим он стал в своей ненависти к материи, к вещественной жизни духа.

А мне эта жизнь нравилась. Еще нигде, ни на одной обитаемой планете я не встречал такой гармонии духа и материи и такой красоты. А бессмертная душа моя, душа художника, всегда тянулась к красоте.

Что может быть прекраснее такой картины: отзвучали мои тоскующие звездные песни, эхо свирели погасло в тумане, и вдруг послышалась иная, земная песня. То фея весенних лугов вышла из своего небытия, из трав и цветов. Таяли сумерки, ночная влага, жемчужинами скопившаяся в травах и цветах, заискрилась в лучах проснувшейся зари, и я увидел ее — земную богиню, сотворенную дыханием полей. И она увидела меня, мою тающую тень в редеющей дымке.

— Кто ты? — удивилась она. — Покажись.

Но я молча отступил и растаял во вьющихся нитях тумана. Это возмутило фею до глубины души. Днем на вопрос ребятишек, кто такой таинственный пастух, нахмурившись, ответила:

— Нахал.

Я усмехнулся: не права тетя Зина. Не нахал я, не чужак. Подобно ей я слился с разумной природой, с ее рассветами и туманами. Подобно ей я творю красоту.

Вскоре вблизи села появился еще один пастух. Но земной пастух — ученый, которого сельские ребятишки называли дядей Антоном. Он пас небольшой табунок лошадей, в будущем дивных хронорысаков, способных, по его замыслу, разорвать завесу времени и скакать по дорогам веков. К нему зачастил знакомый мне мальчишка Василь. Часто разговор у них заходил обо мне. Однажды мальчик высказал предположение:

— А что, если таинственный пастух вовсе не из древних песен и легенд, не из земной старины, а с далеких космических пастбищ?

— Космических пастбищ? — рассмеялся дядя Антон. — Ну, это вряд ли.

А ведь мальчик-то прав! Я из далеких звездных полей и, быть может, из иных, неизвестных людям Вселенных. Я, словно эстафетную палочку, несу свирель мальчика-пастушка, затерявшегося где-то в туманах Вечности. И кто счастливее — Василь, купающийся в неге волшебной природы, или босоногий пастушок? Трудно сказать. Пожалуй, я… Да, то был я! Я переверну все времена и пространства, а себя, свое дивное пастушье детство, попытаюсь найти. Найду ли?..

Прошли годы. Василь и Андрей заканчивали школу. Их одноклассники взволновали однажды мою безмятежную жизнь разговорами о… Лебедином озере! Что это? Случайное совпадение названий?

Отыскал я то озеро, затерявшееся в лесной глуши. Ничем не примечательное днем, оно ночами, при свете звезд и луны, преображалось, раскрывало свое волшебство и красоту. Из далекой небесной выси, словно из глубин мироздания, опускались лебеди. Коснувшись волн, встряхивали крыльями и становились русалками в кисейных белых платьях. Словно невесомые, они скользили по зеркальной водной глади и кружились, исполняя под музыку свои удивительные воздушные танцы.

Однажды они вышли на берег, уселись недалеко от меня и о чем-то разговорились. Я прислушался и вздрогнул: русалки тосковали по своей королеве по имени… Аннабель Ли! Нет, вряд ли это совпадение.

Тут какая-то тайна. Зачастил я на это озеро и однажды услышал радостные крики:.

— Вернулась! Королева вернулась!

Вдали на озере толпились белоснежные русалки вокруг своей подруги, одетой в сиреневое платье. Видимо, это и была их таинственная королева. Смеясь, с ликующими возгласами русалки подняли ее на руки и по серебряной лунной дорожке понесли к берегу, прямо к тому месту, где в кустах притаился я. Сердце замерло в груди: это она! Царица сиреневых птиц, моя жена, моя космическая возлюбленная.

Русалки бережно опустили свою королеву на траву и, усевшись, затараторили:

— Вернулась! Аннабель Ли вернулась! Где же ты была? Где пропадала столько лет?

— Была я на далекой планете и жила как обычные люди.

— Как? Земной жизнью? Разве это возможно?

— Там волшебные облака, там многое возможно.

— Земной жизнью! Как люди! — ахали русалки. — Какая ты счастливая!

— Не завидуйте, подружки, людям. Не такая уж у них сладкая жизнь. Вот послушайте. Сначала все шло хорошо. Была я на озере сиреневых птиц, учила их танцевать и неожиданно встретила любимого. Смутно помнится, словно то был волшебный сон, что мы уже любили друг друга. Давно это было. Давным-давно и в какой-то исчезнувшей Вселенной. Страстная и горькая была эта любовь. И вот новая встреча, и ничто не мешало нашему счастью. О, земная жизнь! Какая жгучая радость, какое упоение! Но, как у всех людей, пришла расплата: неизбежное старение, болезни… Но самое страшное — войны, мятежи, пытки каленым железом…

Аннабель Ли вздрогнула и с застывшим ужасом в глазах замолкла.

— Ну а потом? — торопили русалки. — Что было потом?

— К счастью, я скоро умерла, — вздохнув, продолжала Аннабель Ли. — Сбросила я бремя несчастной и так люто страдающей материи и вернулась в сказку, в свою вечную юность. Покинула я страшную планету Счастливую и многие годы космической феей ходила по цветущим звездным полям. Заскучала. И вот я снова на своем родном озере.

— Навсегда? — В глазах русалок промелькнул страх: неужели опять покинет их?

— Навсегда.

— Ур-ра! — закричали русалки и ушли со своей королевой на водную гладь, закружились в веселом танце.

«Им-то хорошо, — позавидовал я. — У них своя жизнь, они — сказка. И даже Аннабель Ли после недолгой и очень невеселой жизни вернулась в свою сказку, словно в родной дом. А я кто? Где мой дом?»

И столько неуютных, тоскливых и смутных мыслей навалилось на меня, что я, желая обдумать их, полетел в космическую тьму к своему камню-кораблю.

Что за чертовщина! Прошло много лет, а Старпом все еще на камне. Еще издали увидел я, как он вставал, в глубокой задумчивости ходил по «палубе» и снова усаживался. Навечно он поселился здесь, что ли?

В досаде я вернулся на планету, высоко в горах нашел удобный скалистый выступ, сел и задумался о своем космическом сиротстве. Кто же я, в конце концов? И не сказка, и не совсем человек. Лишь ненадолго вхожу я в материальное тело, в этот мимолетный страдающий ковчег духа. Духа? Вот тут-то главная закавыка. Временами кажется, что никакого духа нет, что это выдумка земных мыслителей, которых я начитался на блаженной планете, под счастливыми облаками. Тогда что же такое мои кратковременные земные жизни и мое нынешнее состояние, мое бестелесное бессмертное «Я»? Сон? Метафизический обман? А что, если?..

Страшная мысль так оглушила меня, что я вскочил и подобно Старпому начал метаться, ходить… Однако не по ровной и гладкой «палубе» камня-корабля, как Старпом, а по горам, по снежным вершинам. А что, если я — выдумка? Вот выдумал меня хотя бы тот же поэт в деревенской тиши, сочинил легенду о космическом скитальце, который, пройдя через мертвую Вселенную, через Большой Взрыв и массу других занятных приключений, вернулся на Землю и бродит с дудочкой в руках, воображая при этом, что поступает по собственной воле.

Свобода воли… Какая-то смутная, недозревшая мысль тревожила меня, не давала покоя. Желая додумать ее, я спустился со снежной вершины, хотел присесть на облюбованный мной камень и замер… Камень! Вспомнились вдруг слова Спинозы в одном из его частных писем: «Если одарить камень сознанием, то он, будучи брошен, воображал бы, что летит по собственной воле». А что, если я такой же брошенный сочини телем камень, неукоснительно следующий всем сюжетным ходам легенды и воображающий, что все вокруг происходит по его собственной воле? Я камень… Не камень Сизифа, как Старпом, а камень Спинозы.

Уничтоженный, подавленный страшной догадкой, я снялся с планеты и полетел к Старпому. Может, у него найду утешение? Все-таки сильная личность. Не я.

ДОРОГА

Вот и камень-корабль. Старпом, сидящий на «корме». Я притаился за выступом на другом конце камня. Вот подожду немного, соберусь с мыслями и тогда пойду к своему мучителю и собрату.

И вдруг — на тебе! Здесь, в пустоте, в немыслимой дали от населенных миров возникла обыкновенная сельская дорога — пыльная, с ухабами, но по-домашнему уютная, невыразимо притягательная. В мире физическом ее, конечно, нет. Эта бестелесная дорога — проекция памяти или мечта такого же бестелесного существа, как я. Но чья мечта? Кто творец удивительной дороги? А вот и он: из-за поворота вышел старец, обутый в лапти, подпоясанный бечевкой. В руке у него посох, а за плечами котомка. Старец подошел к камню-астероиду и остановился. Старпом поднял голову, а старец шагнул к нему и присел рядом.

— Вот и отдохнуть можно. Умаялся я, — молвил старец, вытирая пот со лба. — Жарко.

— Ты кто? — усмехнулся Старпом. — Странствующий богомолец?

— Считай что итак, милый. Хожу по святым местам. Где я только не побывал, чего только не повидал. Сейчас я из сельской церквушки. Потолкался в народе, послушал… Где же она, церквушка? — Вглядываясь в пустоту, дед козырьком приложил ладонь к глазам, словно закрываясь от яркого света, и вздохнул. — Потерял ту деревеньку. Потерял.

Старец развязал котомку, аккуратно расстелил на камне тряпицу и разложил огурцы, помидоры, сало, краюху хлеба.

— Откушай, милый, — предложил он и потер руки, предвкушая трапезу.

— Не хочется, дедушка.

— Думы одолевают? — участливо спросил старец и, окинув взглядом парадную форму с аксельбантами, добродушно усмехнулся. — Видать, из господ. Потешил свою душеньку, поиздевался над простым людом. Ох, грехи наши, грехи…

— Нет, дедуля. Не тешился я и не издевался, а сам мучался. — Старпом улыбнулся, оттаял душой. — Да, помучался я на своем веку, да и других помучал, по-зверствовал. Хотел правды добиться вот у этого дьявола. — Старпом махнул рукой в пространство.

— Правды надо искать не у дьявола, а у Бога.

— Э, дед. Нет никакого Бога. Был бы он, был бы и смысл во всей этой кутерьме. — Снова жест в сторону далеких галактик.

— Есть смысл, милый. Есть.

— У этой великой бессмыслицы? Очнись, дед.

— Великая бессмыслица, — недовольно пробурчал дед. — Возьмем мою палку. У нее два конца. Но попробуем у палки отсечь один конец. — Старец положил свой посох на траву и сделал жест ладонью, будто топором рассек его пополам. — Отбросим один конец. Но вот беда: в оставшейся половине опять два конца. Рубанем еще раз — и опять же в оставшейся коротышке два конца. И так до бесконечности.

— К чему ты это? — Старпом с любопытством посмотрел на деда.

— К тому, что у этой, как ты говоришь, кутерьмы, два конца. У палки всегда два конца, так и у этой видимой великой бессмыслицы есть невидимый великий смысл. Мы же видим только один конец палки.

— Видимость невидимого! — воскликнул Старпом. — Странно, я где-то уже слышал эти слова. Но где он, этот невидимый конец? Где великий смысл?

— Торопыга, — рассмеялся старец. — Я вот веками странствую, ищу и не нахожу. Случилось даже, притаившись невидимкой, как-то послушать ученых. Смехота! Шумят, спорят, перебивают друг друга. У каждого свое и непонятное. Нет, проще и понятнее народ с его думами и церквушками, а последнее время я похаживаю по святым местам. Может быть, там найду хоть крохотный намек, хоть обломочек правды?

— Однако ты, дед, преинтересный тип, — улыбнулся Старпом. — Вот что, дедуля. Собирай свою котомку и пойдем по святым местам. Ты Бога искать — невидимый конец, а я дьявола — конец видимый. Но и он прячется, негодяй. Прячется. — Старпом оживился, вместе с дедом ступил на дорогу, но вернулся и сел на прежнее место. — Иди, дед, один. Надумаю — догоню. Не поймешь ты меня. Я и сам не пойму: Бог во мне сидит или дьявол?

Старец постоял немного, с грустью посмотрел на Старпома, потом повернулся и пошел, вздымая пыль. Удивительная все-таки у него дорога. Над ней ни солнца, ни звезд, ни луны — одна бездонная пустота. И в то же время лучи, палящие и яркие солнечные лучи, словно ниоткуда, падали на иссушенную колею, на холмы, где искрились травы и шелестели листвой кусты. Я расслышал даже звон кузнечиков, упоенно славящих полуденный зной. Да и дед — отчаяннейший жизнелюб, и ему по душе жара. Мила она ему, видимо, по затерявшейся в дали времен вещественной жизни. На краю дороги протекал ручеек с чистой студеной водой. Старец присел, вытер со лба пот, набрал в котелок воды, с видимым удовольствием попил и снова не спеша потопал дальше. За одним из поворотов, за холмиком с одиноким кустом скрылся, оставив свою мечту-дорогу Старпому: надумает — догонит. А тот поник головой и снова горько задумался.

Я покинул великого мученика и горемыку и вернулся на планету несколько успокоенный. Нет, ни один человек, ни один сочинитель не смог бы придумать такие вселенские страдания — мои и Старпома. Не легенды мы с ним, не выдумка.

А кто? И опять мучительный вопрос этот зашевелился во мне, заерзал с нестерпимой силой. Да, я не камень Спинозы, не выдумка. Это ясно. Теперь меня волновало другое, и главное: что такое человек вообще, его телесное и бестелесное состояние, какое место он занимает в мире, о котором, кстати, тоже нельзя сказать с полной уверенностью — есть он или нет?

Сыграв в утренних туманах на свирели, я на весь день, подобно Заратустре, уходил в полюбившиеся мне горы. Но не Заратустрой я себя чувствовал, не уверенным в себе сверхчеловеком, а существом жалким, пришибленным грудой сомнений. Побродив по снежным вершинам, я спускался чуть ниже, в альпийские луга, садился на камень и задумывался о природе всего сущего, о себе…

Предположим, — хотя это и невероятно, ведь мое вечное «Я» есть и будет всегда, — но все же предположим, что мое бестелесное состояние — фикция, мираж. Во всяком случае, нечто производное, вторичное по отношению к телесному, грубо материальному. Тогда что такое человек — это первичное и земное? Вот и сижу сейчас на камне и думаю об этом, думаю…

Хорошо мудрецам, не знавшим никаких сомнений, особенно так называемым последовательным материалистам вроде Великого Вычислителя. Они уверены, что человек — это просто кожаный мешок, напичканный всяческими реактивами. Человек — химический фокус. И все! И не надо, дескать, мучаться, искать какой-то великий смысл. Есть только один конец палки — великая бессмыслица. И в самом деле, какая может идти речь о Боге, о бессмертном духе, если внутренний мир человека, его высокие мысли и его светозарные мечты — всего лишь химические реакции, которые могут и в пробирке получаться.

Один из таких философов, живший на этой планете (кажется, Ипполит Тэн), так и писал: «Пороки и добродетель — такие же продукты, как купорос и сахар». Ну как не позавидуешь такому мудрецу или тургеневскому Базарову, который проводил на лягушках свои нехитрые опыты. Дергает лапкой лягушка — вот так, дескать, и человек реагирует на раздражения внешнего мира своими «лапками» — научными теориями, философскими доктринами, бессмертными творениями искусства. До чего все просто. Завидно!

Завидую я и солдафонам с марксистско-ленинским казарменным мышлением. Им тоже все ясно: Бога нет, а есть рефлексы…

Мне же, к сожалению, ничего не ясно. Наступает вечер, зажигаются звезды. И я, подняв взор к небу, вопрошаю не Бога, — его, вероятно, и в самом деле нет, — я вопрошаю две реальные вещи, которые, по выражению Канта и моего капитана, «наполняют душу удивлением и благоговением — звездное небо надо мной и нравственный закон во мне».

Так что же такое нравственный и духовный мир во мне? Комбинация купороса и сахара? Кучка гниющего, химически активного навоза?

Ипполит Тэн не одинок. Вспомнилось еще одно направление философской мысли, широко распространенное во Вселенной, — очень уж полюбилось оно разного рода Великим Вычислителям, будь они в образе жабы или двуногого существа. Из моих далеких и ушедших жизней смутно помню, что на одной планетке такого мудреца звали Зелезуаци… Или нет! Желедруазо… Тьфу, какое длинное, корявое и трудное имя. На планете, на которой я сейчас нахожусь, подобного же мудреца звали куда проще. Чуть ли не Фрида… Вспомнил: Фрейд! Он был уверен, что внутренний мир человека — это скопище, месиво первобытных разрушительных инстинктов: агрессивности, жажды наслаждений и в первую очередь сексуальных устремлений, похоти. Это, по его мнению, великое бессознательное «Оно» и высматривает, выискивает, как бы схитрить, переключить (по терминологии Фрейда — сублимировать) похоть в общественно узаконенные формы. Мысли ученых, творения поэтов, композиторов, вообще вся культура — это, дескать, и есть сублимация, вытеснение похоти и другого дерьма, это что-то вроде прекрасного цветка, выросшего на куче навоза. И невдомек таким мудрецам: цветок этот радует глаз и благоухает лишь потому, что питается не только соками навоза, но и ветрами полей, солнечным светом, космическими лучами…

Осенило! Вот оно — поистине космическое опровержение фрейдизма. Правда, кое в чем с фрейдизмом надо согласиться. Вещественный, земной человек создан из земного праха и несет в себе груз мезозойских, палеозойских и более поздних пластов психики. Но Земля — лишь крохотная частица Вселенной, и происхождение ее, как и человека, в основном оттуда. Человек не только земная пылинка, но и космическая безбрежность. Взять, к примеру, мои земные картины с их метафизической печалью или чарующие песни свирели — мои и того парнишки пастуха. Что это? Сублимация жадности к наслаждениям? Голоса земного навоза? Какая чушь! Это голоса забытых нами прежних бесконечных жизней, это звучание космических струн души, зовы и тревоги Вселенной. Человек не менее бесконечен, чем Вселенная.

Нет, фрейдизм — это еще один позор жабьего, так называемого последовательного материализма, его зловонный тупик. Но и последовательным идеалистом себя я тоже не считаю.

Так что же я такое? Вот сейчас, в своем бестелесном виде? Духовное средоточие Вселенной? Этакая монада Лейбница? Далеко в пространстве на камне-корабле сидит еще одна монада и горько размышляет о своей небезгрешной жизни, о тайне и смысле дьявола-Вселенной. Слетаю я к нему, к своему мучителю и палачу. Нет у меня на него ни обиды, ни зла. Все давно перегорело и покрылось пеплом.

Еще не долетев до камня, услышал тихую пленительную музыку. Мельмот Скиталец? Да, это он, еще один космический страдалец. Из мглы выступил и подошел к Старпому уже знакомый мне субъект в камзоле, с гордо посаженной головой и пылающим взором.

— Опять ты? — недовольно проворчал Старпом.

— Что? Маешься? — мстительно проговорил Мельмот. — Вот так и будешь вечно носить в себе ад, пока не согласишься на мои условия.

— Ну и хитрец ты. Угадал, пройдоха, что я сейчас терзаюсь, как никогда, и готов пойти вместо тебя в ад, если он есть. Но взамен-то что дашь? То, что я ищу? Не можешь ты дать ничего. Нищий ты.

— Это я-то нищий? Да я богаче всех. Дам земную жизнь, а в ней неувядаемую юность и несметные богатства.

— Господи, опять те же пошлости, — простонал Старпом. — Пошляк ты, Мельмот. Неисправимый пошляк.

— Это уж слишком, — возмутился Мельмот. — Ты еще пожалеешь. Вот уйду, и придут другие, совесть терзать начнут. Совесть! Не такие они добренькие будут, как этот дуралей. — Мельмот показал на уходящую вдаль дорогу. — Стар, а ума не нажил. Ищет, как и ты, то, чего нет.

Мельмот Скиталец повернулся спиной и, рассеявшись во мгле, ушел. Вместо него из пространства вышел я.

— А, еще один пошляк, — усмехнулся Старпом.

— Я к тебе по-хорошему, а ты встречаешь оскорблениями, — не обидевшись, улыбнулся я.

— Извини, художник. Тошно мне. Приходи в другой раз. А еще лучше — топай вот по этой пыльной дорожке. Догонишь странствующего старца. Прелюбопытный старец, скажу я тебе. А радостную зеленую планетку брось. Пусть люди сами разбираются. Что-то у них не так.

— Почему не так?

— А ты послушай свою свистульку и, может быть, поймешь. Свистулька твоя умнее тебя. Иди, иди.

Я вернулся на планету. И снова я брожу с привязавшимся ко мне табунком, снова свои вселенские вопросы и тревоги изливаю в звуках пастушьей свирели. Прислушался, как советовал Старпом. Чудится ли мне или на самом деле так, но вся природа, ее росные рассветы и просыпающиеся поля эхом отзываются на звуки свирели, придают ее песням какую-то особую силу, объемность и глубину.

Боже мой, как я играл! Чего только не вытворял с людьми! Не только женщины, но и мужчины плакали. И не поймешь от чего — от радости или горькой печали?

Неужели и впрямь люди чувствуют, что в их жизни что-то не так? Неужели их безоблачное счастье — зло не меньшее, чем несчастье? Да и есть ли на свете счастье? Что на это сказал бы мой любимый учитель Гераклит? Добро и зло — одно и то же? Счастье и несчастье — одно и то же?

Вот такие грустные и тревожные мысли и чувства навевают песни пастушьей свирели, песни непонятных глубин и неразрешимых вопросов, так и остающихся загадкой для самого художника. Извечная трагедия истинного искусства — творение всегда выше творца.

Прав Старпом: свистулька моя умнее меня. Пойду-ка я к нему, посоветуюсь.

Подлетаю к камню-кораблю и вижу: с другой стороны что-то забелело, кто-то выступает из тьмы. Он все ближе и ближе. Волевое, гладко бритое лицо, белый плащ с красной полосой внизу… И я узнал пятого прокуратора Иудеи. Он сел рядом со Старпомом и спросил:

— Ну что, брат, тяжко?

— Отвяжись, художник, — отмахнулся Старпом и, подняв голову, удивился: — Ты? Понтий Пилат?

— Да. Прохожу мимо и вижу: у человека такое же горе.

— А у тебя-то какое горе? — Старпом страдальчески искривил губы. — Подумаешь, отправил на виселицу…

— Не на виселицу, а на крест.

— Ну на крест. Подумаешь, послал на распятие одного человека.

— Но зато какого человека! И человека ли?

— Как?! — воскликнул Старпом. — И ты поверил, что это Он? Ты стал верующим?

— Не знаю, брат. Чувствую, что сделал что-то не так. Грех какой-то на мне, страшный грех. Вот хожу по Вселенной миллионы лет и не пойму, что со мной.

— И я не пойму.

Я незаметно удалился. Не буду мешать, пусть поговорят два великих грешника.

Снова я на планете. Однажды ночью в форме штурмана парусного флота подошел к Лебединому озеру. Увидят ли меня балерины, танцующие на лунной зеркальной глади? Узнает ли меня Аннабель Ли?

— Смотрите! — воскликнула одна из балерин. — На берегу кто-то есть. Не человек, а какая-то тень. Леший?

— Не похож, — возразили другие русалки. — Леший страшный нахал. А этот какой-то робкий. Боится показаться. Даже не тень, а какая-то тень от тени. Подойдем?

Подошли, и королева русалок узнала меня.

— Ты здесь? — обрадовалась Аннабель Ли. — Идем же, дорогой, куда-нибудь, поговорим.

Бродили мы с ней по лунным полям почти до рассвета. Странной показалась бы людям эта призрачная пара. Я — смутная тень, она — белесое привидение в белесом тумане. Иногда она, в своем кружевном, с блестками платье, совсем сливалась с лунным сиянием, с кружевами тумана, с искрами на луговых травах. И я слышал лишь ее голос. Такой знакомый, волнующий душу грудной голос.

Печальными были наши воспоминания о телесной жизни на планете Счастливой, о нашей любви. Мы и сейчас любили друг друга. Но грустной была и эта любовь — невещественная и призрачная. А тут еще я заиграл, и тоскующие песни свирели взволновали Аннабель Ли. Она зарыдала.

— Что с тобой, подружка?

— Еще никогда ты так не играл. Даже лошади плачут.

Я не заметил, как две лошадки из моего табуна подошли и с грустью смотрели на меня.

— Иногда мне кажется миражем не только наша с тобой жизнь, но и вообще все это. — Аннабель Ли показала на небо. — Помнишь нашу несчастную любовь совсем уж в далекой дали, еще до Большого Взрыва? Не сон ли то был?

— Сон? Не знаю. О нем у меня до сих пор сохранилась запись. — Я вынул из кармана свиток и, вспомнив Старпома, с усмешкой сказал: — Здесь все мои странствия. Так сказать, записки Саганы, его исповедь.

— Сатаны? Чепуха. Обычное старпомовское преувеличение. Просто ты великий талант. Настолько великий, что и мне кажется… нет, не кажется, а уверена, что есть в тебе что-то демоническое, не от мира сего. Давай свои записки, свою исповедь Сатаны, — улыбнулась Аннабель Ли. — Я ведь здесь почти наполовину земная, и в моих руках твоя невещественная запись, быть может, станет чуть вещественнее. Я передам свиток людям. К нам на озеро приходят не только школьники, но и взрослые. Вдруг ученые сумеют с помощью Сферы Разума прочитать записки?

— Не поверят.

— Конечно не поверят. Людям свойственно не верить в их же собственную иную жизнь. Пусть считают тебя еще одной легендой, самой удивительной космической легендой.

Светало. Приходила пора моей полной невидимости, да и спутница моя при дневном свете чувствовала себя неуютно. Ей пора домой. И мы расстались с грустной надеждой, что еще встретимся. Пусть через миллиарды лет, но встретимся, и даже — чего только не бывает на свете! — в вещественной, земной жизни.

Расстаться надо и с людьми этой планеты. В предрассветной мгле с табунком лошадей я подошел к околице села, заиграл… Господи, до чего все-таки чуткие мои сельчане! Они не только ждали, но и чувствовали, что в утреннем тумане слышат мою прощальную песню.

— Не уходи, — со слезами на глазах умоляли они. — Научи, как жить?

Чему я могу научить, если сам ничего не знаю? Взошло солнце, я рассеялся в тумане и ушел в свою бесконечность, в космическую мглу. Подлетаю к камню-кораблю, от него все так же тянется в таинственную даль сельская дорога с кустами на обочине и поющими птицами на них. Где-то там странствующий старец. Идет он не спеша: может быть, одумается великий грешник? Догонит?

А великий грешник все сидел опустив голову. Изредка поднимал ее и пугливо озирался, словно чего-то боялся. В чем дело? Неужели Мельмот, мерзавец, напророчествовал, и к Старпому начали приходить, тревожа совесть, не очень приятные гости?

Я хотел подойти к Старпому и утешить. Но мне опять помешали. Во мгле что-то забелело. Наверняка Понтий Пилат. Вот навязался. Неужели не поймет, что он не пара Старпому?

Но то был не Понтий Пилат. Из космического мрака дохнуло холодом и сыростью, оттуда, словно из подземелья древнего замка, вынырнула какая-то дама с растрепанными волосами и с блуждающим взором. В руке у нее свеча с колеблющимся язычком пламени. Она ведьмой покружилась над задумавшимся и ничего не замечающим Старпомом, опустилась и села рядом. Старпом искоса взглянул на ее бледное лицо, на белое платье в кровавых пятнах и брезгливо отодвинулся:

— А это еще кто такая?

— Как? — возмутилась дама. — Не узнаешь? Да меня весь мир знает. О моих злодеяниях писал великий Шекспир.

— А, так ты леди Макбет.

— Да. Долго же я странствовала и наконец нашла достойного попутчика.

— Меня выбрала в попутчики? Это меня-то? — Старпом в ужасе отшатнулся и замахал руками. — А ну, уходи! Проваливай!

— Напрасно. Позлодействовали мы с тобой в жизни. Ой как позлодействовали. Есть что вспомнить.

— Вон отсюда, стерва! — взорвался Старпом и, вскочив на ноги, разразился отборной моряцкой бранью. И голос его гремел на всю Вселенную.

— Подумаешь, завоображал. — Леди Макбет жеманно скривила губы, погасила свечу и скрылась во мраке.

Старпом в ярости пнул валявшийся под ногами небольшой камень. Увы, не сдвинулся камешек, не шелохнулась ни одна пылинка. Сапог его, как и он сам, не существует в физическом мире. Старпом шагнул с физического камня-астероида на метафизическую дедову дорогу и — другое дело! — с улыбкой наблюдал, как взметнулась и медленно оседала пыль. Постоял, подумал и пошел.

А я так и не решил: стоит ли навязываться? Сойдемся ли? Пожалуй, сойдемся. Все такой же неистовый и неукротимый, Старпом в чем-то главном стал иным. О многом он передумал, сидя на камне-корабле, и многое, очень многое пришлось ему пережить. Один тиранозавр чего стоит! А кровавый «мудрец» и диктатор? Ну, этот еще хуже. Да, жестоко обошлась с ним космическая судьба.

А старец, топающий впереди? С самого начала показался он мне каким-то пророческим и загадочным, как загадочная его дорога. Пока не поздно, пойду-ка я за ними, догоню.

Дорога петляла между холмами и оврагами. Слева и справа — пустота, позади — знойная мгла. Старпом затерялся где-то далеко впереди. Я пошел быстрее. Что ни шаг, то сотни и тысячи парсек. Нагнал я его с дедом вблизи какой-то шаровой галактики, занявшей своим сиянием почти полнеба.

— Ну наконец-то! — обрадовался Старпом, увидев меня. — А мы уже собрались обедать и ждать тебя… Присаживайся к нам, перекусим.

Не успел я присесть, как позади послышались звуки гармошки и кто-то запел веселую песню.

— Да, промашку я дал. — Старец озадаченно почесал затылок. — Что-то не додумал со своей дорогой. Шляются теперь по ней всякие пройдохи.

— Кто там? — полюбопытствовал Старпом.

— Увязался за мной один пьянчуга из сельского кабачка. Все следит за мной, выпытывает, куда я иду. Он и вас заприметил исподтишка. Заприметил, проныра.

Звуки гармошки затихли. Из-за холмика, пошатываясь, вышел мужик в стоптанных рваных сапогах. Но рубашка на нем новая и модная. Рукава ее и штаны заляпаны грязью — успел, видимо, мужик побывать и в канаве. Нетвердо перебирая ногами и пошатываясь, он снова заиграл на гармошке и запел песню о каком-то лихом разбойнике, но споткнулся о корягу и упал. С трудом поднявшись, выругался:

— Тьфу, старый хрыч! И дорогу-то не смог придумать поровнее. — Но, увидев нас, захохотал: — А вот и он. А с ним эти… полоумные… Ха! Ха! Ха! Смысл какой-то ищут, придурки.

Мужик заиграл на гармошке и снова запел, но не о лихом разбойнике, а песню с намеком:

Бей в барабан и не бойся, Целуй маркитанку сильней — Вот смысл глубочайший науки, Вот смысл философии всей.

Продолжал бы он еще куражиться, но ему помешали: послышалась чарующая нежная музыка. Подействовала она на пьянчужку отрезвляюще.

— Это он! — побледнев от ужаса, завопил он. — Он! В ад засунуть хочет!

Мужик заметался, подскочил к краю дороги и, спрыгнув, рассеялся в пространстве. С другой стороны на дорогу ступил Мельмот Скиталец и пальцем показал во мглу, где скрылся беглец:

— Видели? Слышали песенку? «Вот смысл глубочайший науки, вот смысл философии всей». Каково? А? Вот где истина. Она проста, как песенка этого бродяги.

— Шагай под дробь барабанную в земную жизнь с ее пошленькими прелестями? Так, что ли? — нахмурился Старпом. — Жаль мне тебя, Мельмот. Вырождаешься. Шутом гороховым становишься. Космическим паяцем.

— Я — космический паяц?

Как всегда в таких случаях, Мельмот покраснел от гнева. Но на сей раз — странно! — быстро взял себя в руки и не то чтобы успокоился, а как-то даже сник, ссутулился, сгорбился. Неудачи, видать, надломили его гордыню.

— Беру свои слова назад. — Старпом посмотрел на гостя с вниманием и сочувствием. — Давай присядем и поговорим хоть раз серьезно. Вижу, не шут ты, а личность очень даже не простая.

— И вы не простые. — Мельмот присел на пригорок, тут же расположились и мы. — Горемыки вы, — со вздохом продолжал он. — Маетесь высокой целью. А доступна ли вам она? Вот мне эта цель, кажется, доступна. Кажется! Может быть, вы разрешите мои сомнения? Подумайте. Ступеньки… У меня есть ступеньки к истине.

— Какие же это ступеньки? — заинтересовался Старпом. — Ну-ну. Слушаем.

— Видения меня посещают. Все они в понятных для людей образах. Как истолковать их? Чаще всего вижу… Знаете что? — Глубокие глаза Мельмота расширились от страха. Он зашептал: — Вижу саму Вечность в образе…

— В образе Бога? Старо, — отмахнулся Старпом.

— В том-то и дело, что не в образе седенького бородатого дяденьки, а совсем даже наоборот. Смотрите.

Мельмот взмахнул рукой, показав на разбегающиеся звезды и галактики и словно пригласив этим жестом за пределы нашего звездного мира. И что удивительно: мы в самом деле как бы со стороны, из далекой дали увидели Вселенную в виде… мыльного пузыря. И не одного, а целого табуна. Пузыри, точь-в-точь как Вселенные, расширяются, играя искринками звезд и цветными туманностями галактик. Потом лопаются, свертываясь в крохотные, меньше росинок, капельки, исчезают совсем. «Сингулярность», — мелькнула у меня мысль. А на смену лопнувшим из черного зева небытия выплывают новые Вселенные, целые караваны пузырей, сияющих всеми цветами радуги.

— Кто пускает мыльные пузыри? Кто? — От волнения Старпом вскочил и снова сел. — Кто же? Не томи. Дьявол?

— Не дьявол, — испуганно прошептал Мельмот. — Ступеньки к нему вам пока не дам, а покажу его самого. Смотрите.

Но и без загадочных ступенек Мельмота мы будто вознеслись в недосягаемую высь и увидели… младенца. Златокудрый, с ямочками на пухлых щечках, сидит он на чем-то пушисто-серебристом, овеян каким-то невиданным сиянием. А под ним бездонная пустота и мгла. Шалун улыбается, подносит к губам золотистую соломинку, пускает пузыри и весело, заливисто смеется. Пузыри опускаются во мглу, искрятся звездным светом, лопаются. А на смену им плывут сверху все новые и новые мыльные пузыри, и слышится детский смех.

Признаюсь, Вечность в виде играющего дитя произвела на меня впечатление. «Картину бы написать! — заскакали у меня взбудораженные мысли. — Картину! Это же ослепительный образ».

А со Старпомом-то что случилось! Образ Вечности, образ забавляющегося проказника оглушил его до такой степени, что он потерял голову, как в тот раз на фрегате, когда ему показалось, будто мы с капитаном знаем шифр пришельцев. Он вскочил и заметался.

— Вечность! Играющий младенец! — восклицал он, бегая вокруг Мельмота. — А что, если это так? Издевается… Играет нами вовсе не дьявол, а малолетний несмышленыш. Он сам не понимает, что делает… Где ступеньки? Ступеньки к нему!

— Успокойся, ступеньки со мной. — Мельмот встал и протянул Старпому какую-то бумагу. — Сначала оформим обмен. Подпиши вот этот документик.

— А взамен что? Ад?

— Да нет. — Мельмот несколько замялся. — Взамен получишь всего лишь мою обреченность. Так, пустячок.

— Ничего себе пустячок! — воскликнул я.

— Твою обреченность? — Старпом побледнел и, кажется, начал трезветь. — Вон оно что! Твою обреченность на вечное служение злу? Ну уж нет, прослужил я злу на своем веку. Хватит. Это страшнее ада. — Старпом окончательно пришел в себя и рассмеялся. — Братцы! Друзья мои! — повернулся он к нам. — Мельмот голову морочит своими видениями. Фокусник!

— Ну зачем же так? — Старец с жалостью посмотрел на обиженного и уныло сгорбившегося Мельмота. — Он не фокусник. Вечность — играющее дитя! Это не шутка. Над этим стоит подумать.

— Да, да! — подхватил я. — Это исполинский смыслоизлучающий образ. Он так и просится в мою картину. Это что-то светлое…

— Светлое? — усмехнулся Старпом, пытаясь охладить мой пыл. — Ошибаешься, художник. Согласен, Мельмот личность непростая и посещают его видения грандиозные. Видения начала всех начал. Но знаешь ли, кто этот шалун, пускающий пузыри-Вселенные? Это безобидное с виду дитя в сиянии света и радости? Это же сам дьявол во младенчестве.

— Ты опять за свое, — недовольно проворчал я и замолк, взглянув на Мельмота.

С ним происходило что-то необычное. Он, видимо, радовался тому, что его видения начинают принимать всерьез. Он даже улыбнулся и, потирая руки, порывался поведать нам еще что-то.

— Что? Еще одно видение? — загорелся я. — Говори же. Говори. У тебя дар художественного проникновения в самую суть.

— Да, еще одно видение. Пострашнее. — Мельмот испуганно огляделся по сторонам и, показав на далекие галактики, зашептал: — Думаете, это Вселенная? Думаете, она есть? Ошибаетесь. Есть только время и пространство, все остальное — пустота. Смотрите.

У Мельмота оказался не только художественный дар, но и дар внушать свои видения. Мы — жутко вспомнить! — очутились вдруг в центре гигантской темной пещеры. Ее стены — это то, что мы принимаем за время и пространство. Стены, одни лишь голые стены. И ничего больше! Звезды, планеты, разумная жизнь на них и мы сами — обман, мнимость зеркального отражения мира истинного, светоносного. Оттуда через трещину в пространстве, через узкую щель проникает в пещеру тонкий лучик света и, словно в камере-обскуре, рисует на стенах смутные, искаженные образы.

Нет ничего, кроме времени и пространства, этих стен пустой и мрачной катакомбы. Все остальное, все, что мы принимаем за реальность, — пляска теней, оптический обман.

Сумрачная катакомба взволновала меня еще больше, чем играющее дитя.

— Верно! — закричал я. — Вселенная и мы сами лишь отблески и тени мира идеального. Знаю! Я сам оттуда… А дорогу в мир истинный ты знаешь? Что это? — вздрогнул я, заметив, что Мельмот торопливо сует свою бумагу. — Документик?

— Да, подпишешь и увидишь дорогу.

— А взамен твою обреченность? — Я опомнился и замахал руками. — Нет, нет!

— Испугался, художник? — рассмеялся Старпом. — И правильно сделал.

Мельмот встал и в отчаянии разорвал «документик». Опять неудача! Понурившись и ссутулив плечи, он повернулся и уходил в свое вечное странствие. Не успел Мельмот рассеяться во мгле, как старец перекрестил его и со вздохом промолвил:

— Господи, успокой его душу. А вы чего смеетесь? — повернулся он к нам. — Жалко ведь.

— Над собой смеемся, дедуля, — сказал Старпом. — Одурманил он нас своими видениями. Суеверными мы стали и чуть документик не подписали.

— А видения у него нешуточные. Подумать бы над ними, — настаивал дед.

— Подумаем, дедуля. Особенно над этим шалуном. Страшное дитя! А второе видение мне напоминает что-то. Жил когда-то философ, свое учение связывал для наглядности с образом пещеры.

— Нет, катакомба у Мельмота куда значительнее и страшнее, — сказал я. — Катакомба у него со всеми признаками научной космологии. Стены ее — не что иное, как время и пространство. А материальные частицы, движущиеся на этом фоне, — всего лишь тени мира истинного и неведомого нам. Да, не простенькая катакомба у Мельмота, со значением. Может быть, это и есть реальность? А у того, у древнего философа — обыкновенная земная пешера и просто образ для наглядности. Только вот как звали того философа — не помню. Жил он миллиарды лет назад.

— И я, художник, не могу вспомнить. Хоть убей, не могу.

— Платошей его звали, — вмешался старец и ласковым голосом добавил: — Платошенька. Платоша. Знавал я его.

— Вспомнил! Не Платоша, а Платон! — воскликнул Старпом и с удивлением посмотрел на старца: — Да ты, дедуля, хитрюга. Скрываешь что-то, непомнящим прикидываешься. Веди нас по своей дороге. С тобой очень даже интересно. Но сначала накорми нас. Видишь, художник глазами уже съел твои запасы.

И в самом деле, я пожирал глазами дедову котомку и носом чуял запах огурцов. Я уже представил, как на зубах хрустит огурец, и голова у меня затуманилась от земных ароматов. Что поделаешь, бессмертному духу приятно вспомнить земную жизнь. Я уже присел и протянул руку к котомке, но меня остановил дед:

— Не торопись, сынок. Сначала я приготовлю чайку. Горяченького, вкусненького чайку. — Старец с приятностью потер руки и сладко зажмурил глаза.

«А дед сластена», — подумал я и, вскочив на ноги, замер с раскрытым ртом. Чайку! Вспомнился такой же любитель чая и такой же жизнелюб — дед тополь. А до него был нищий старец и профессор Рум на планете Счастливой. А еще раньше — Дед Мороз в мертвой Вселенной. Но в самом начале, еще в межзвездном океане… капитан! Одна и та же бессмертная личность!

— О чем задумался, сынок? — ласково спросил старец.

— Почудилось что-то, дедушка.

— Почудилось? Это бывает. Это память чуточку просыпается.

— Просыпается и, к сожалению, тут же засыпает.

— Да, это жаль, — сказал старец. — Но последнюю свою жизнь, как вижу, ты хорошо помнишь. Не оттуда ли простая и скромная одежонка? Шаровары, куртка — приятно посмотреть. А вот друг твой никак не может разлучиться с яркими побрякушками. Эх, слабы люди, слабы.

— Не ворчи, дедуля, — сказал Старпом.

Старец отошел на обочину дороги, где в низинке журчал ручеек, и начал собирать сухие листья, сучки. Заметив, что я то и дело посматриваю на старца, пытавшегося разжечь костер, Старпом приблизился ко мне и прошептал:

— Гадаешь, кто этот симпатичный ворчун? Не ломай напрасно голову. Просто мы тоскуем по капитану. Вот нам и мерешится. — И, пожав плечами, в глубокой задумчивости добавил: — А может, и не мерещится. Но хитрюга дед! Простачком прикидывается, а ведь дорогу-то какую смастерил. А? Не простую. Идет она через все звездные миры — и нет ей конца.

Наконец у деда разгорелся костер, и в котелке закипела вода.

— Не унывайте, сынки. Будет у нас чаек. Будет! — радовался старец и, взглянув на старпомовские аксельбанты, снова усмехнулся.

— Ума не приложу, как мне одеться? — нахмурился Старпом.

— Жалко расставаться с парадной формой? — рассмеялся я. — И не надо переодеваться. Пофорси уж аксельбантами. Пофорси.

— Ладно, потопаю сначала так. А там подумаем с тобой, в какой одежонке просить подаяние. А не взять ли пример с нашего старца? Посмотри на него. Нищий! Мудро, очень мудро. Ведь и мы с тобой такие же нищие. Ничего не выпросили у этого дьявола. — Старпом махнул рукой в пустоту, а потом ткнул пальцем в мерцающую рядом галактику. — Сходим сначала сюда.

— А что это за галактика?

— Понятия не имею. Но какая красавица!

Галактика и в самом деле выглядела в космической ночи нарядной новогодней елкой. Она тихо вращалась вокруг своей оси, сияла разноцветными фонариками, искрилась алмазной пылью бесчисленных светил.

— Видишь, сколько там звездных миров! — восторгался нищий Старпом. — А дорога-то! Дорога! Разве не чудо!

Взглянул я на дорогу, и дух захватило от волнения. Еще более странной, какой-то вещей показалась она. Искрились листвой кустарники, ласково шелестели травы, трещали кузнечики, славящие полуденный зной. И серебрилась пыль, мягкая как пух, прокаленная солнцем земная пыль. Очень уж полюбилась она деду.

— О чем задумался, милый? — прервал мои размышления старец.

Я и не заметил, как он разложил перед нами сельские дары и поставил кружки с горячим, пахнущим луговыми ароматами чаем.

— Не грусти, сынок. Сходим в деревеньку, потолкаемся в народе, послушаем, и станет веселее. Видишь, какая красавица приглашает нас в гости. — Старец показал на приблизившуюся к нам праздничную елку-галактику. — А пока попьем чайку, поговорим и не спеша пойдем.

Ну что ж, согласился я, пообедаем, чайку попьем и пойдем. Пошагаем и по огненной россыпи галактик, и по скромным деревенькам. Пойдем по звездной пыли и пыли земной. Что ждет нас впереди? И куда, в какие дали ведет эта пыльная, эта наша вечная и бесконечная дорога?

Примечания

1

Стихи К. Бальмонта.

Content

Семен Слепынин
ПАЛОМНИКИ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Примечания