Александр Звягинцев

Эта женщина будет моей

Событий, описанных в романе, в действительности не было. Но действительность такова, что они вполне могли быть.

Глава 1

Юрий Иноземцев

Mettre la main au feu

Положить руку на огонь

– Клер, вам не показалось, что этой ночью в Париже отвратительно пахло дымом и гарью?

– Дымом? – рассеянно переспросила Клер.

Она была занята финансовыми счетами за последний месяц, так что ей было не до такой химеры, как дым.

– Дымом, Клер, дымом! Неужели вы не почувствовали смрад от горящей резины? Не слышали хруст разбитого стекла под ногами? А рев полицейских сирен? А вопли избиваемых и стоны раненых? Неужели вы не слышали ничего, милая моя Клер?

Она наконец подняла голову и озабоченно посмотрела на Иноземцева. Его непривычная взволнованность все-таки была замечена.

– Вы, наверное, имеете в виду эти беспорядки в пригородах? – доброжелательно, но суховато, как врач у больного, спросила она.

– Да, Клер! Именно про эти так называемые беспорядки в пригородах я говорю. Il y a quelque chose qui crame! В этих пригородах есть что-то такое, что может гореть! Да что гореть – пылать огнем испепеляющим, аки в геенне огненной. Беспорядки! – горестно воздел руки к потолку Иноземцев. – Это не беспорядки, радость моя! Это погромы c применением оружия! Это бунт новых варваров, которым ничего не дорого в прекрасном Париже! Нашествие дикарей, которым священные камни Европы нужны только для того, чтобы бить ими по головам полицейских.

– Вы же знаете, я живу в шестнадцатом районе, а у нас ничего подобного не бывает, патрон.

– Пока не бывает, Клер! – не желал успокаиваться Иноземцев. – Пока. А если эти банды придут одной прекрасной ночью к вам? В ваш замечательный буржуазный шестнадцатый? Что тогда? Придется, как говорится, положить руку на огонь… Mettre la main au feu! – повторил он с нажимом. – И хорошо еще, если только руку.

Клер на секунду задумалась, а потом решительно тряхнула своей очаровательной головкой.

– Я уверена, ничего подобного не случится. Наш президент сказал, что порядок будет быстро восстановлен. Все меры уже приняты.

– Но завтра все может повториться, радость моя! Потому что…

– Президент сказал: будет сделано все возможное, чтобы эти молодые люди, которые устраивают погромы, стали достойными членами нашего общества.

Иноземцев невольно улыбнулся.

– Достойный член – это звучит, Клер! – похвалил он. – Но, боюсь, все не так просто. Ведь они ненавидят во Франции все! Они чувствуют себя здесь врагами! Они хотят завладеть вашими богатствами, потому что считают, что имеют на них право.

Но Клер была непреклонна и неуязвима для его провокаций.

– Президент пообещал, что будет выделено достаточно средств, чтобы они почувствовали себя настоящими французами. Гражданами, у которых есть права и обязанности.

– Ну конечно, вы собираетесь купить их души! – демонически расхохотался Иноземцев. – Но самое занятное, радость моя, состоит в том, что они не хотят быть французами. Это их родители, приехавшие из Африки, готовы были на все, чтобы стать французами. А они, их дети…

– Не хотят быть французами? – Клер посмотрела на него с искренним недоумением.

Разумеется, поверить в это Клер не могла. Разве может кто-нибудь не хотеть быть французом? Ну только если американец какой-нибудь!

– А чего же они хотят? – высокомерно осведомилась она.

– Они хотят получить свою долю богатств прекрасной Франции! – наставительно сказал Иноземцев, остановившись прямо перед нею. – Но вот добропорядочными французами, которые знают свой долг и обязанности, они быть не желают…

Милое личико Клер мигом окаменело. Еще бы, как можно не хотеть быть истинным французом и выполнять свои обязанности!

– Президент…

Иноземцев не дал ей договорить.

– Вашего замечательного президента, дорогая Клер, сегодня больше заботят другие проблемы. Слухи о том, что в его отношениях с мадам Николь все очень неблагополучно, раздаются чаще и чаще.

– Слухи, – брезгливо поджала чуть накрашенные губки Клер. – А то вы не знаете, чего стоят эти слухи!

У милой Клер были очень сложные отношения с семьей президента. Она являлась его преданной поклонницей и сторонницей, однако к его супруге она относилась совсем не одобрительно и считала, что та плохо выполняет обязанности первой леди страны. В душе она, конечно, хотела бы, чтобы президент бросил недостойную его супругу, но в то же время она была вынуждена защищать высокое семейство, ибо тень любых подозрений затрагивает в первую очередь честь и достоинство президента, делает его светлый образ не столь блистательным и безукоризненным.

Любопытно, знает ли малышка такую историю про своего любимца? На следующий день после ужина, на котором знаменитый богач и жуир Франк Лефлер познакомил его со своей любовницей Николь, президент, тогда еще только министр внутренних дел, вызвал к себе своего заместителя. Тот в свое время тоже был любовником мадам Николь и весьма любил сим обстоятельством похвастаться. Президент, уже слышавший эти откровения, и вызвал заместителя именно для того, чтобы тот поведал ему о мадам Николь во всех подробностях. До каких подробностей они тогда договорились, Иноземцев точно не знал, но сама по себе ситуация казалась ему весьма забавной и типично французской. Кстати, подробностями президент остался, видимо, доволен. Потому как вроде бы именно тогда была произнесена ставшая знаменитой фраза: «Cett famme sera a moi!» – «Эта женщина будет моей!».

Президент угадал, что именно Николь нужна ему в тот момент, когда он готовится к решающему сражению за Елисейский дворец. Мадам Николь, надо отдать ей должное, сыграла громадную роль в его пути наверх. В дни поражений, сомнений и тягостных раздумий именно она убеждала его, что надо продолжать борьбу, надо идти вперед, быть упорным и упертым. Всегда вперед! И никогда не отрекаться от своих целей. Никогда не верить в дурные предсказания других людей, даже самых близких. Даже если судьба безжалостно швыряет тебя из стороны в сторону. Даже если ты обманываешься и заблуждаешься на свой счет…

В общем, мадам Николь была, что и говорить, женщиной незаурядной. Но, когда они с мужем оказались на желанной вершине, выяснилось, что ей там совсем не нравится. В отличие от президента, который не мог понять, что так не устраивает Николь в их новой жизни на вершине власти и славы…

«Ах, Клер, радость моя! Я читаю в твоей душе, словно в раскрытой книге», – с грустью и умилением подумал Иноземцев. Она появилась несколько лет назад, когда финансовые дела его антикварного салона «Третий Рим» представлялись уже окончательно и безнадежно запутанными. Произошло это в силу того, что Иноземцеву было совсем не до них. Он даже подумывал о том, не продать ли «Третий Рим», в полной убежденности, что «четвертому не быти». Хотя он нанимал Клер простой продавщицей, уже через несколько месяцев она прибрала все дела «Третьего Рима» в свои красивые, холеные, но чрезвычайно цепкие ручки.

Клер была потомственной парижской продавщицей, поэтому относилась к счетам, чекам и прочим деловым бумагам с бесконечной серьезностью и уважением. Легкомысленное отношение к ним она решительно осуждала и попросту не понимала. И даже если бы Иноземцев раскрыл ей страшную тайну, что салон для него лишь игрушка, ширма, за которой он занимается своими основными делами, она все равно не поняла бы, как можно вести дела с такой небрежностью.

В общем, очень скоро Клер стала главным человеком в «Третьем Риме», чему Иноземцев был несказанно рад. При этом его авторитет остался в ее глазах абсолютен и непоколебим. Не только потому, что она ясно понимала, что без него, Юрия Алексеевича Иноземцева, потомка старинного русского дворянского рода, его связей по всему миру салон «Третий Рим», специализирующийся на русской старине, не способен существовать, но и потому, что он был мужчиной, которому она отдает должное и которому не считает зазорным повиноваться, несмотря на все его недостатки и слабости. В ее иерархии Иноземцев пребывал где-то совсем рядом с самим президентом, что его порядком забавляло.

Клер еще очень молода, одевается как истинная парижанка, у нее ладная фигурка с замечательной попкой, живое, выразительное лицо, темные глаза, а волосы всегда такие, будто она только что из парикмахерской, причем никаких усилий на сей счет она не делает. И, разумеется, свершилось неминуемое – после какой-то очень удачной сделки, которой она весьма гордилась, Иноземцев пригласил ее в ресторан, а потом они провели вместе ночь. Все произошло необыкновенно мило. К ночи любви она отнеслась с той же энергией и увлеченностью, с какой занималась финансами. Ее желание доставить радость и удовольствие было замечательно искренним. И главное – утром она не обнаружила никакого стремления что-то изменить в их отношениях. Никаких поползновений. Что не могло не порадовать Иноземцева. Они даже остались на «вы», и он находил в этом некую пикантность. Время от времени они устраивали себе подобные маленькие развлечения.

С неподдельным сожалением Клер отказалась от «мероприятия» лишь однажды. Но причина была действительно уважительная – большой ужин в семье ее жениха Паскаля. Связь с Иноземцевым, как выяснилось сразу, к этому не имела, в ее понимании жизни, ровно никакого отношения. Этот самый Паскаль был потомственным официантом, мечтавшим устроиться в какой-нибудь по-настоящему шикарный ресторан. Свадьба с Клер должна была последовать сразу за осуществлением этой мечты, сулившей финансовую стабильность семье.

Когда Иноземцев случайно узнал об этом, у него с Клер состоялся лирически-деловой разговор. Он сказал ей, что может устроить Паскаля в одно из серьезных заведений, где у него есть хорошие знакомые, к тому же кое-чем ему обязанные. Но он решительно не хочет расставаться с ней самой. Для него будет большим ударом, если она после свадьбы решит уйти из «Третьего Рима». На глазах у Клер тогда появились слезы, чего Иноземцев совсем не ожидал. Она сказала, что по собственной воле не уйдет из салона никогда, потому что работа здесь делает ее жизнь совсем иной… И даже когда она будет беременна и занята потом с маленьким ребенком, она сама найдет себе замену на это время. Более того, она уже знает, кого сможет рекомендовать на свое место. Но только на время! Потому что потом она обязательно вернется.

Иноземцев слушал Клер и поражался такому органическому соединению практичности и страстности в одной душе. Не зря эта душа была совершенно французской.

Когда он уладил вопрос с трудоустройством Паскаля, Клер сообщила, что на семейном совете они решили отложить свадьбу до покупки приличной квартиры. И в ближайшее время она продолжит свои труды во имя процветания «Третьего Рима». Ему оставалось только благодарно поцеловать ее в чистый лобик, за которым зрели столь замечательные мысли.

– Я иду к себе, Клер, – объявил Иноземцев. Обсуждать будущее всяких неблагодарных голодранцев в прекрасной Франции ему уже наскучило – не до них.

– Хорошо, патрон.

– Да, к нам сегодня вечером должен заехать мсье Ледников. Это мой московский друг…

– Я помню мсье Ледникова – вы нас знакомили в прошлом году, когда он был в Париже. Его зовут Валентин. Он мне понравился.

– Ну еще бы! – засмеялся Иноземцев. – Давненько мне не приходилось встречать женщину, которой бы не понравился Валька. Женщины что-то в нем находят… Никак не могу понять, что именно? А то бы воспользовался его методом.

– У вас не получится, патрон, – безапелляционно заявила Клер.

– Ого! Это еще почему? – притворно насупился Иноземцев.

– Просто женщины чувствуют в мсье Ледникове человека, который готов их понять. И может понять. Это очень важно для женщины.

– А я? Я что – не могу?

– А вы безразличны к их чувствам, – безжалостно отрезала Клер. – Вы слишком заняты своими. Вам не до женщин.

– Клер, что я слышу?

– Правду, – хладнокровно объяснила она. – Нет, вы тоже можете понять чувства женщины, но только тогда, когда вам это надо. И для того, чтобы это использовать.

– Неужели я такое чудовище?

– Чудовище тоже может нравиться. Но мсье Ледников к женщинам очень добр…

– Та-ак… Я вернусь пораньше, чтобы не оставлять вас с этим типом вдвоем надолго! – с шутливым намеком сказал Иноземцев.

– За меня можете не беспокоиться, патрон.

– Клер, в вас есть что-то русское. Одна знаменитая русская женщина сказала: «…но я другому отдана и буду век ему верна». Говорят, тем самым она выразила душу русской женщины.

– Нет, патрон, я не русская. Меня никто никому не отдавал. Я сама делала выбор и принимала решения. И потом, вы тогда сказали, что у мсье Ледникова сложные истории с несколькими женщинами сразу…

– На сей исторический момент всего с двумя, Клер. Но какими! Впрочем, две было тогда, когда мы виделись с ним последний раз… Кто знает, сколько их сегодня? Ужас в том, что он не может расставаться с женщинами навсегда. В любой момент у него с ними все может начаться по новой.

– Потому что он к ним снисходителен. В отличие от вас.

Клер помахала ему пальчиками с безукоризненным маникюром и снова уставилась в бумаги.

Он поднялся в свой кабинет на втором этаже, куда прямо из салона вела узкая и неудобная винтовая лестница из красного дерева.

Иноземцев любил это свое убежище, которое было едва ли не больше самого салона. Антикварная мебель, дорогие гобелены, старинное оружие на стенах, подлинники картин старых русских художников, несколько знамен известных российских полков в углу… Тяжеловесное, величественное имперское великолепие. Давно не существующий мир, унесенный временем и человеческой глупостью. Мир, в котором он чувствует себя своим… Хотя и в нынешнем, надо признаться, устроился вполне прилично.

Иноземцев включил компьютер и рассеянно пробежался по новостным сайтам. Опять было много сообщений о столь не любимой Клер супруге президента. Оказывается, мадам Николь провела несколько дней в Швейцарии с частным визитом. Швейцарские власти ничего о ее пребывании в Альпийской республике не знали. Выяснилось все случайно, уже в день ее отъезда. Швейцарцы перепугались и взбеленились – непорядок, нарушение всех правил и традиций! А если бы с мадам что-то случилось?! Это был бы межгосударственный скандал!

Поступок был вполне в духе мадам Николь. Как живописал Иноземцеву один знакомый журналист, давно трущийся в коридорах французской власти, у мадам, среди предков которой были русские и цыгане – неплохая добавка к коктейлю! – не характер, а бомба, всегда готовая взорваться. Капризная, непоследовательная, несдержанная, действующая всем окружающим на нервы, но при этом бывающая обаятельной и неотразимой. Судя по всему, истеричная особа, постоянно раздираемая страхом не понравиться и одновременным желанием покорять всех. Несносный характер, но при этом умение в нужный момент взять себя в руки. После чего следует неминуемый срыв… Плюс к этому несколько замужеств и громких любовных связей.

Выяснилось, что партизанский набег мадам Николь на Швейцарию не обошелся без последствий. Там куда-то запропастилась служанка, работавшая у мадам уже много лет. Злые языки утверждали, что несчастная молодая женщина уже просто не могла выносить капризы и причуды хозяйки, которую в последнее время несло все больше и больше.

С мадам Николь и вокруг нее явно происходит что-то неординарное, заключил свои размышления Иноземцев. Что-то сверх обычного. Видимо, в их отношениях с президентом наступил какой-то новый этап. Дело очевидно идет к окончательному разрыву, и в Елисейском дворце все завозились, задвигались. Начались интриги, доносы, стали распространяться слухи и сплетни. Каждый обитатель дворца хлопотал о том, чтобы не остаться в дураках в новой ситуации. Развод с действующим президентом – такого никто не мог себе раньше представить. Но мадам Николь, как выясняется, способна очень на многое.

В дверь постучали. В кабинет влетела Клер. Она выглядела очень встревоженной.

– Патрон, звонила Собин, на нее было покушение! – одним духом выпалила она.

– Собин? – не сразу сообразил, о ком речь, Иноземцев.

– Собин Будрийон! Вы же помните ее! – умоляюще уставилась на него Клер.

Конечно, он помнил ее. Собин Будрийон, некрасивая и невезучая школьная подруга Клер, поздний ребенок, дочь скандально известного полицейского комиссара, пребывавшего уже несколько лет на пенсии. Старик был непреклонный, самолюбивый, просто помешанный на своей работе. На днях он умер прямо на улице. Иноземцев был шапочно знаком с ним.

– Она умоляет приехать, патрон! Она очень напугана! После смерти отца она не в себе – ей кажется, что ее тоже хотят убить.

– Почему бы ей не позвонить в полицию? – сказал, поморщившись, Иноземцев. Влезать в эту историю у него не было никакого желания. Неуравновешенная, несчастная, одинокая женщина, которой постоянно что-то мерещится. Случай тяжелый.

– Вы же знаете, как там не любили мсье Будрийона! – укоризненно сказала Клер. – Она боится, что в полиции ее поднимут на смех.

Мсье Будрийона коллеги действительно не любили. В силу чрезмерно энергичного характера и неумения сидеть без дела он пытался, даже выйдя на пенсию, руководить своими более молодыми коллегами. Но те быстро дали ему понять, что в советах пенсионера не нуждаются и пусть мсье Будрийон занимается положенными старикам развлечениями. Старик надулся, затаил обиду.

– Ты хочешь, чтобы мы поехали к Собин?

– Патрон! – взмолилась Клер.

– Хорошо, – вздохнул Иноземцев. – Только отправляемся прямо сейчас. У меня мало времени. Закрывай лавочку.

Клер смотрела на него с откровенным обожанием.

Глава 2

Валентин Ледников

Il a mange de plus d'un pain

Он ел не только хлеб

Старый барон Ренн более всего походил на чудаковатого английского лорда – вельветовые брюки, твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, рассеянно-предупредительная улыбка, невыносимая вежливость, снисходительно-терпеливое внимание к собеседнику, какую бы чушь тот ни нес, и ясное ощущение, что про себя он давно уже знает, что в этой жизни важно, а что нет. Между тем в нем не было ни капли британской крови – в основном французская, итальянская и русская, а в Лондоне он бывал только несколько раз наездом. Видимо, предки его, прожившие немало лет в России, куда попали еще во времена Екатерины Великой, совершенно обрусели в том смысле, что прониклись пресловутой всемирной отзывчивостью русского человека, которая позволяет ему быть при нужде или желании французом, немцем или узбеком.

Той самой, из-за которой русские так и не могут разобраться, что они за народ такой, и за границей своего отечества вовсе не тянутся друг к другу.

– И что это за фантазия, мой милый, вдруг вспоминать какого-то там присяжного поверенного Переверзева, ничем особенным тут, в Париже, себя не проявившего?

Ренн смотрел на Ледникова выцветшими до прозрачности глазами и, как всегда, улыбался чему-то своему.

– Так ведь тут не столько в нем дело, Петр Карлович, сколько в принципе, – как бы извиняясь, пожал плечами Ледников. – Раз уж мы с отцом приняли на себя обязанность рассказать обо всех генеральных прокурорах России, то придется писать и о Переверзеве, и о Зарудном, и о Ефремове – самых последних. Их сегодня уже никто и не помнит, но… Принцип есть принцип – раз уж возложил на себя такую обязанность, так будь любезен.

Ледников невольно улыбнулся про себя – в общении с Ренном он незаметно переходил на какую-то старорежимную речь с весьма замысловатыми устаревшими оборотами. Видимо, и тут проклятая всемирная отзывчивость срабатывала.

– Да-да, принсипы, – опять безмятежно улыбнулся Ренн. – Принсипы… Извините, дорогой мой, не напомните, кто же это так говорил – принсипы? А то помню, что какой-то литературный герой, а какой именно – нет! Запамятовал, старый хрыч!

– Павел Петрович Кирсанов так говорил. У Тургенева в «Отцах и детях».

– Ах да! Конечно! Это ведь тот самый, который был неисправимым англоманом?

– Тот самый.

– И чего он мне вдруг в голову пришел? Принсипы… Отвратительно звучит. Но привязалось… Экое наказание!

Старик был совершенно неотразим. Но сразу чувствовалось, что он вовсе не прост. В своей долгой и крученой жизни он, как выражаются французы, a mange de plus d’un pain. То есть ел не только хлеб. Ему пришлось вкусить самые экзотические блюда и пережить многое и многих. Отец Ледникова познакомился с ним и его сестрой Ирен, когда участвовал в организации перезахоронения праха Деникина и Ильина. Ренн с его многочисленными знакомыми по всей Европе помог преодолеть бесконечные юридические и прочие рогатки. С тех пор они перезванивались и встречались, когда судьба заносила одного в Москву, а другого в Париж. Узнав, что Ледников прилетает в Париж по делам, связанным с книгой о генеральных прокурорах России, он тут же предложил ему жить в его пустующей квартире на рю Дарю, рядом со знаменитой православной церковью Александра Невского недалеко от Триумфальной арки. Той самой, где отпевали Тургенева, Шаляпина, Бунина. Место для русских намоленное. После революции церковь была единственным местом, куда сходились русские эмигранты вне зависимости от убеждений и положения в эмиграции. Золотые купола пятиглавого собора вздымали к парижскому небу свои православные кресты, глядя на которые из окон квартиры Ренна Ледников, как и положено образованному русскому человеку, невольно впадал в меланхолические размышления о том, что было и чего уже не будет никогда в его грешной жизни. Рядом с церковью был православный магазин со старинными книгами, картинами, иконами и церковной утварью. Здесь часто можно было встретить бородатого батюшку в черном облачении, с тяжелым крестом на груди.

– Ну а что господин Переверзев? – с улыбкой спросил Ренн. – Чем он может быть любопытен сегодня?

– В принципе этот человек мог переменить историю России.

– Что вы говорите? Вот уж не подумал бы. Как любопытно! И каким же способом он мог это сделать?

– Он мог арестовать Ленина в июле 1917 года как изменника и шпиона, и тогда…

Ренн улыбнулся какой-то своей мысли.

– Но, как я могу догадываться, не арестовал. Что же так?

– Ну, тут несколько обстоятельств сыграли свою роль. Во-первых, Переверзев, как и его коллеги по Временному правительству, просто не понимали, что происходит после отречения царя и куда влечет их рок событий. Привыкшие бороться с самодержавием и считать его самым главным и страшным врагом, они продолжали бороться с ним и тогда, когда оно пало и не представляло никакой опасности. А они продолжали сводить с ним счеты… Какая-то Чрезвычайная комиссия – кстати, вот откуда ЧК пошло! – расследовала деятельность царя, его министров, искала какие-то злоупотребления властью, допрашивала фрейлин, выясняла, что было у императрицы с Распутиным… Ну и прочая такая дребедень. Они зачем-то готовили некий грандиозный процесс над царизмом. А процесс-то этот дурацкий тогда уже был никому не нужен… Занятые этой чепухой, они не хотели видеть, что по Петрограду уже рыщет другая сила, которая не будет следовать никаким законам и установлениям, а просто уничтожит их всех без всякого суда и следствия. Раздавит, как блох, сметет, как ненужный исторический мусор…

– Знаете, мой друг, я думаю, они просто не представляли себе, что такое возможно – просто убивать миллионы людей как… «чуждый элемент». Было тогда такое славное выражение.

– Не представляли! Книжки надо было читать. Например, про французскую революцию. В них все было описано. Кстати, сразу после первой революции 1905 года в России специально выпустили книгу «Революционный невроз» – про ужасы и закономерности французской и всякой другой революции. Хотели предупредить, предостеречь… Куда там!

– Так ведь они, все эти господа, и сами, кажется, были революционерами?

– В том-то и дело. Они не могли бороться с Лениным, потому что он для них был – свой. Тоже борец с ненавистным самодержавием.

– В общем, что называется, свои люди – сочтемся, – засмеялся Ренн.

– И сочлись. Очень скоро. В подвалах уже другой Чрезвычайной комиссии…

Ренн поерзал в кресле, вздохнул и ничего не сказал. Да и что тут было говорить?

В дверях возникла пожилая экономка, которая работала у Ренна, по его словам, с каких-то допотопных времен и, как это заведено у русских людей, давно стала самым настоящим членом семьи.

– Мадам приехала, – с каким-то особым значением сказала она.

– Ну и слава богу! – оживился Ренн. – Спускаемся вниз, в гостиную, мой друг. Уверяю вас, там нас ждет магнит попритягательнее, чем этот самый революционный невроз.

Он подхватил Ледникова под руку и повлек к лестнице, ведущей из его кабинета прямо в гостиную на первом этаже.

Она стояла у камина, смотрела на огонь, обхватив себя руками за плечи. Высокая, стройная, темноволосая. Когда она обернулась, он сразу узнал это лицо. Это была всего-навсего первая леди Франции.

Ледников несколько озадаченно посмотрел на Ренна. Старик рассмеялся:

– А я вас предупреждал!

Ренн подошел к женщине, и они по-родственному расцеловались.

– Здравствуй, дорогая! А я уже стал бояться, что ты никогда не выберешься ко мне!.. Сейчас я тебя познакомлю с моим молодым другом из Москвы…

Женщина внимательно посмотрела на Ледникова. Лицо ее было вежливо-безучастным.

Глава 3

Юрий Иноземцев

L'Ange exterminateur

Ангел смерти

Будрийоны жили в том же буржуазном шестнадцатом районе, что и Клер, рядом с шикарной улицей Пасси, вечно запруженной праздношатающейся толпой. Клер позвонила снизу по мобильному, и Собин открыла дверь парадного.

Увидев заплаканную Собин, Иноземцев невольно вздохнул. Бедняжка была безнадежно некрасива. Он подумал, что Будрийон наверняка страдал от того, что дочери так не повезло с внешностью, и даже чувствовал себя в этом виноватым. Собин вдруг попыталась улыбнуться, но неестественная гримаса сделала ее лицо еще более жалким.

– Что случилось, Собин? – как можно мягче спросил Иноземцев.

– Отец… – прошептала она. – Они говорят, это был несчастный случай, но…

Иноземцев вопросительно посмотрел на Клер.

– Собин считает, что мсье Будрийона убили… А сегодня кто-то пытался проникнуть в ее квартиру.

– Зачем?

Собин продолжала рыдать, и прошло достаточно времени, прежде чем Иноземцев уяснил диспозицию.

Когда Будрийона выперли на пенсию, он совсем было пал духом, но потом вдруг словно ожил. По секрету он поведал дочери, что на днях случайно столкнулся на улице с человеком, поимкой которого он занимался лет пятнадцать назад во время своего пребывания в Южной Америке. Арестовать бандита тогда не удалось, потом пришли сообщения, что он погиб, и вот неожиданно Будрийон столкнулся с ним в Париже…

– Отец сказал, что этот тип объявился тут не случайно, что он готовит большую беду, – сказала Собин, доверчиво глядя на Иноземцева. – Я сказала ему, чтобы он позвонил в полицию и ничего не предпринимал сам… Но он ответил, что они опять будут смеяться над ним, скажут, что ему все померещилось и вообще он впал в старческий маразм. И я поняла, что он попытается что-то узнать сам об этом человеке. Он запомнил номер его машины, видел, из какого банка он выходил…

Судя по тому, в каком радостном возбуждении пребывал мсье Будрийон в последнее время, предприятие его явно продвигалось успешно. Он даже сообщил дочери, что кое-какие документы и фотопленки, которые остались у него после поездки в Южную Америку, еще очень и очень пригодятся… Он еще заставит коллег пожалеть о том, что они над ним издевались!

А несколько дней назад его тело нашли на пустынной улице за Булонским лесом. По официальному заключению полиции, мсье Будрийон упал на улице и разбил голову о каменный бордюр. То ли поскользнулся, то ли потерял сознание – со стариками такое бывает. Газеты дали короткие сообщения.

Вскоре после похорон Собин позвонила какая-то женщина, не назвавшая своего имени, и сказала, что она видела собственными глазами – на мсье Будрийона мчался мотоциклист, он пытался отскочить в сторону, споткнулся и упал… При этом мотоциклист не скрылся сразу. Он притормозил прямо у тела мсье Будрийона, внимательно оглядел его и умчался только после того, как удостоверился, что тот мертв.

«И знаете, это была женщина, – сказала свидетельница перед тем, как положить трубку. – Очень смуглая… Она сняла шлем, когда разглядывала тело несчастного мсье…»

– А сегодня утром раздался звонок, – вся дрожа, продолжала рассказывать Собин. – Я посмотрела в глазок и увидела человека в черном комбинезоне и мотоциклетном шлеме на голове… Его лица не было видно.

У Собин при этих словах даже глаза расширились от ужаса.

– Я спросила: кто это? Человек сказал: вам посылка. Голос был женский, с каким-то акцентом… И я вдруг сразу поняла, что это та самая женщина, которая сбила своим мотоциклом отца! Я закричала: «Уходите! Я сейчас вызову полицию!» Она какое-то время постояла, а потом ушла. Я так испугалась!

– А как она попала в дом? – поинтересовался Иноземцев. – Она вам позвонила снизу и вы открыли дверь?

– Нет, что вы! – испугалась Собин. – Я не знаю, как она здесь очутилась. Мне никто не звонил… L’ange exterminateur! – в ужасе прошептала она.

– Ну-ну, – успокаивающе произнес Иноземцев. – Прямо так уж и ангел смерти пожаловал! Нормальный наемный убийца, только женского рода.

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Вам надо принять что-нибудь успокоительное и прилечь, – сказал он и показал глазами Клер, что она должна помочь ему.

– Давай я провожу тебя в спальню, – заботливо прошептала Клер, обнимая Собин за плечи.

– Но ведь вы не уедете, не оставите меня одну! – беспомощно произнесла та. Губы ее жалко кривились и подрагивали.

– Конечно, нет, дорогая, – успокоила ее Клер. – Конечно, мы побудем с тобой.

Она вернулась и виновато посмотрела на Иноземцева.

– Бедняжка Собин, она так несчастна и одинока. У нее не было никого, кроме отца… Мсье Будрийон ужасно переживал из-за того, что она не вышла замуж, что у нее нет знакомых мужчин. Он считал, что виноват в этом. И вот теперь она осталась совсем одна.

– Ну, у нее есть вы, Клер. А это немало.

– Вы думаете, это большое утешение для одинокой, отчаявшейся женщины? Вы не обратили внимания, как она смотрела на вас, патрон?

– На меня?

– Да-да! И я знаю, что она в этот момент думала…

– Интересно?

– Она думала про меня. Думала, а почему все достается ей? У нее есть жених, у нее были другие мужчины, и вот теперь и этот мужчина – с ней. А почему не со мной? Бедняжка Собин!

Клер была искренне взволнована и удручена, но Иноземцев не стал погружаться в яростную пучину отношений двух школьных подруг. Не до того. Полезнее проанализировать ситуацию. Судя по всему, неугомонный мсье Будрийон действительно встретил какого-то старого знакомого по прошлой боевой жизни. И человек этот – очень опасен. Но мсье Будрийон, видимо, не заметил, что его тоже узнали и что за ним началась ответная охота… Вопрос только в том, представлял ли он опасность для этих людей как свидетель, очевидец каких-то темных дел? Или у него есть что-то, что им нужно? Какие-то документы, например фотографии, пленки, чьи-то свидетельства? Вряд ли Собин нужна им сама по себе, вряд ли она лично может им помешать. Значит, приходили за чем-то другим…

Иноземцев задумчиво посмотрел на пригорюнившуюся Клер. Нужно выяснить, не оставил ли Будрийон какие-то документы, связанные с работой в Южной Америке? Если они есть, если они действительно представляют интерес… Но для начала надо, чтобы Собин уехала из Парижа на какое-то время. Просто уехала. Все равно куда. Не устанавливать же рядом с ней круглосуточный пост!

Потом были долгие уговоры, и Иноземцев стал уже терять терпение, когда Собин наконец согласилась немедленно уехать к тете в Лион при условии, что они довезут ее до вокзала и посадят на поезд. Перед тем как запереть дверь, она принесла старый потертый кожаный портфель и протянула его Иноземцеву.

– Тут все документы отца, связанные с Южной Америкой. Я не хочу больше их видеть.

Иноземцев посмотрел на портфель и спросил себя: а нужно ли тебе, милый друг, с этим связываться? Бумаги опасные. И очень.

Но он все же протянул руку и взял портфель.

Глава 4

Валентин Ледников

Bruler la chandelle par les deux bouts

Жечь свечу с обоих концов

Ледников неторопливо брел по Монпарнасу, направляясь к Люксембургскому саду, и пытался разобраться в своих впечатлениях от неожиданной встречи у Ренна. Что-то случилось!.. Filer un mauvais coton! То есть покатилось под гору, как говорят французы. И уже не остановишь. Это он понимал прекрасно. С усмешкой бормотал про себя из Пушкина: «Но узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей!..» Ну уж сразу и любви, одернул он себя. Просто парижский воздух действует. И женщина, конечно, необычная – первая леди Франции как-никак! Но при этом – явно подавленная, растерянная, глаза молят о помощи.

Ренн очень скоро оставил их вдвоем, был ничего не значащий разговор, где важны были не слова, а какие-то иные смыслы и чувства, из которых вдруг неопровержимо выплыло это самое «Что-то случилось!» И теперь все возможно… Во время разговора она вдруг неожиданно оживлялась, а потом уходила в себя, словно прислушиваясь к себе и пытаясь разобраться, что с ней происходит.

А потом было прощальное пожатие рук, и опять ясное ощущение и понимание того, что расстаться просто так уже невозможно и новая встреча неминуема. Потому что первое же прикосновение ее узких пальцев было страшно узнаваемо, словно они уже несчетное число раз касались друг друга. Bruler la chandelle par les deux bouts… Свеча явно зажглась сразу с обоих концов…

Пора, пора мне быть умней! Опять вспомнился Пушкин. Пора, но как? Был такой французский автор ХIХ века Гастон Данвиль, написавший «Psychogie de l’amour», то есть «Психологию любви». Так вот мсье Данвиль утверждал, что в мозгу каждого человека складывается свой особый «образ любви». И слагается он из ощущений и представлений времен, когда в человеке просыпается половой инстинкт. Мы ничего о нем не знаем, но именно в нем воплощен «тип любви» каждого. И всякий раз, когда мужчине встречается женщина, обладающая чертами «образа любви», хранящегося в подсознании, внезапно и страстно вспыхивает любовь. А вот некий доктор Фере определял любовь с первого взгляда как «импульсивную боль – род подавленности, дрожь, спазм, электрический удар, головокружение», что-то вроде «недомогания, которое испытывают лозоходцы, когда их жезлы указывают источники подземных вод»… «Импульсивную боль лозоходца» он при встрече с Николь явно не испытал, а вот что-то вроде узнавания «образа любви» в духе мсье Данвиля точно было… Было-было, не отпирайтесь!

Ледников уже собирался свернуть на бульвар Распай, когда его окликнули.

– Валентин Константинович!

Ледников обернулся. Молодой светловолосый мужчина с тонкими чертами лица, длинноватым носом и безвольным мелким подбородком, который не скрывала даже небольшая бородка, махал ему рукой. Такие лица обычно бывают у субтильных, нервных, сутулых юнцов, мучающихся от своей физической немощи. Но у этого были совершенно неожиданные для такого лица могучая шея, мощные плечи. Словно к телу настоящего атлета каким-то мудреным способом приделали чужую голову. Видимо, развивал свое слабое от природы тело изнурительными упражнениями, а вот с лицом неврастеника сделать пока ничего не смог. Впрочем, время у него еще есть, как известно, человек начинает отвечать за свое лицо где-то после сорока…

Лицо мужчины показалось Ледникову знакомым, но и только. Ни имени, ни фамилии в памяти не всплыло.

Мужчина, развязно и одновременно конфузливо улыбаясь, подошел поближе.

– Не узнали… – протянул он.

По лицу можно было понять, что он страшно разочарован и даже обижен. Помолчав, уже с упреком, сказал:

– А я вас сразу узнал.

– Напомните, если вам нетрудно, где мы с вами встречались, – с нарочито холодной вежливостью предложил Ледников. Встречи на парижских улицах с неведомыми соотечественниками вовсе не входили в его планы.

Мужчина скривил губы. Опять обиделся, отметил Ледников. Судя по всему, тип вполне психопатический. С такими людьми мучительно сложно – их можно обидеть чем угодно.

– Карагодин… Виталий… Когда мы с вами познакомились – капитан отряда спецназа ГУИН тогда еще Министерства внутренних дел Российской Федерации…

– Да-да, конечно! Теперь – спецназа Министерства юстиции, – продемонстрировал свою осведомленность Ледников.

Он действительно вспомнил капитана Карагодина. Это было в Доме приемов МВД. Ледников представлял там одну из первых книг о российских прокурорах, которую они выпустили с отцом. Отец, естественно, на прием не поехал, и Ледникову пришлось отдуваться одному – рассказывал, как собирался материал, а чтобы публика не скучала, вставлял разные прокурорские анекдоты, потом раздавал автографы… Карагодин тогда приклеился к нему намертво. Оказалось, он учился в юности на историческом факультете, потом бросил, попал в армию, оттуда в спецназ, но увлечение историей не прошло, он и сам хотел бы работать в таком же жанре исторических расследований…

Ледников слушал Карагодина, а сам думал о том, что человеку, который прошел спецназ ГУИН, уже вряд ли какая другая история будет интересной. В тюрьмах и колониях, особенно когда там вспыхивают волнения или бунты, такое творится, что нормальным людям этого лучше и не знать…

– Вы тогда были без бороды, – решил объяснить свою забывчивость Ледников.

– Я тогда и капитаном был, – махнул рукой Карагодин.

– А теперь?

– А теперь я никто! Торгую здесь китайскими шмотками… Вот такая у меня история, Валентин Константинович.

История действительно классическая – встретить в Париже на улице русского человека с незадавшейся судьбой и не знающего, к кому обратиться за помощью.

– Давайте присядем где-нибудь, поговорим, – предложил Ледников, понимая, что избежать тяжелого разговора уже не удастся.

– Только сразу хочу сказать – денег мне от вас не нужно, – несколько даже высокомерно сказал Карагодин.

Значит, обойдемся сочувствием и советом, подумал Ледников, но вслух говорить ничего не стал.

Устроились за столиком ближайшего уличного кафе, подальше от остальных посетителей. Ледников заказал кофе, Карагодин пиво. Жадно осушив бокал, он закурил и рассказал, что с ним случилось на родине. Случилось банальное – вспылил, разругался с начальством. В результате вместо награды и повышения – выговор, снятие с должности под предлогом «неполного служебного соответствия», рапорт об отставке и превращение в простого российского безработного. Жена вскоре бросила.

– А как вас в Париж-то занесло? – поинтересовался Ледников.

Карагодин нервно дернул щекой.

– Жизнь свою никчемную надо было спасать. Только я со службы ушел, у меня сразу «крестники» появились! Те, кого я в тюрьмах и колониях во время бунтов опять в камеры загонял. Те, кто в бега уходил, а я их отлавливал и опять на нары сажал…

Карагодин замолчал, видимо, вспомнив из прошлого что-то особенное.

– Чувствую, не жить мне, потому что один я теперь перед ними, никого за мной нет, государству я больше не нужен. А они это по-звериному чуют… Несколько раз я смерти чудом избежал. Вот и свалил. Отправился сначала в Германию, в славный город Кельн, потом в Лондоне кантовался… Теперь вот здесь, на Елисейских Полях… Сбылась мечта идиота – походить по камням, которые еще король Генрих IV с королевой Марго топтали. Только я сейчас, Валентин Константинович, все больше Варфоломеевскую ночь вспоминаю, когда трупы невинно убиенных некому было убирать с улиц, а король расстреливал своих подданных из окон дворца из аркебузы…

«С такими нервами и фантазией тебе не в спецназ ГУИН надо было идти и даже не в ночные сторожа, – подумал Ледников. – В садовники тебе надо бы – цветы поливать».

– Ну да это все лирика, – вдруг жестко прервал себя Карагодин. – Сдается мне, что я влип в историю похуже, из которой мне уже не выбраться. Вот разве вы что посоветуете, Валентин Константинович. Как юрист, историк и бывший следователь прокуратуры в одном…

– Спасибо за доверие, – вяло пошутил Ледников, не испытывавший никакого желания влезать в темные дела малознакомого человека.

Но было уже поздно.

С месяц назад на рынке, где Карагодин обычно торговал, к нему подошел человек, осмотрел с усмешкой карагодинские богатства – кроссовки, спортивные костюмы, игрушки, сказал, что зовут его Тарас, а Карагодина он помнит по давним событиям в Красноводской колонии. История такая в жизни Карагодина действительно была. В Красноводске взбунтовались заключенные, недовольные порядками, которые стал устанавливать новый начальник, и Тарас оказался в числе работников колонии, которых зэки взяли в заложники. Карагодин тогда спас ему жизнь – вместе со своими спецназовцами разблокировал санчасть, в которой Тараса держали.

Карагодин этот случай тоже хорошо помнил. Всем спецназом они тогда крыли последними словами Тараса и его начальника, которые поперлись к разъяренным зэкам на переговоры. Хотя должны были знать, что, раз не удалось подавить бунт в зародыше, надо выждать, пока у заключенных иссякнет запал, выплеснется первая злость и начнутся неминуемые внутренние раздоры.

Тарас запомнился Карагодину по красноводским событиям шебутным, болтливым мужичком, много о себе думающим, легко возбуждающимся и в этом возбуждении способным на любые глупости и подвиги. В Париже он таким и остался. Послушать его, так он теперь был чуть ли не главное лицо в некой серьезной организации, занимающейся всякими рискованными делами – охраной, безопасностью, разведкой, силовыми операциями – и ворочающей огромными деньгами. Но тут же на Тараса налетала злобная жалость к себе, и он начинал жаловаться, что его не ценят, не дают развернуться, платят не те деньги, на которые он рассчитывал и которых достоин.

– Нетрудно догадаться, что сей Тарас предложил вам бросить свой неблагородный промысел и стать членом этой самой таинственной конторы, – грустно улыбнулся Ледников. – И вы согласились.

– А что мне оставалось? – тут же обиделся Карагодин. – Умереть, торгуя китайскими кроссовками?.. К тому же Тарас сказал, что сейчас они готовятся к очень серьезной акции, по завершению которой все участники получат такие деньги, что можно будет зажить уже по-новому.

Ледников вздохнул.

– Господи, Виталий, вы же профессионал! Как можно покупаться на такие банальные разводки?

– А бедность, дорогой Валентин Константинович? Знаете, что такое бедность? До чего она может довести? Да какая бедность – нищета! Отчаяние, тоска, злоба на себя и весь мир! Я, капитан спецназа Виталий Карагодин, у китайцев на посылках!

«Эх ты, историк», – мелькнуло в голове Ледникова. Мог бы знать, что тут не капитаны спецназа, а потомственные российские князья на такси работали да в ресторанах на потеху публике музицировали…

– Мне тут, знаете, – зло прищурил глаза Карагодин, – тоже иной раз очень хочется, как тем арабам из предместий, что-нибудь поджечь. Закатить такой погромчик покруче.

– Не вздумайте, – холодно остановил его Ледников. – Арабов-то простят, им еще денег за это выделят – на социальную адаптацию. А вам отвесят по полной программе.

– Да знаю я все! Задолбали господа французы своей политкорректностью!.. Но организация эта, куда меня Тарас потянул, серьезная. И деньги у них есть, и штаб.

– Так вы уже туда вступили, что ли?

– Прохожу испытательный срок. Тарас меня рекомендовал, сейчас они наводят обо мне справки. Объяснили, что и в Москве у них есть люди, через которых они достанут любую информацию. Ну, мой послужной список должен их устроить, я думаю. Тарас говорит, у них там полный интернационал – украинцы, прибалты, кавказцы, арабы…

– Если хотите моего совета, Виталий, – без всякой улыбки сказал Ледников, – то завязывайте вы с ними к черту, пока не влипли в какую-нибудь грязную историю.

Карагодин в ответ невесело усмехнулся. Ясное дело, уже взял какие-то деньги, а потом этот Тарас объяснил ему, что у них там действует знаменитое бандитское правило – за вход рубль, а за выход десять. А может, выхода и вовсе нет. Не предусмотрен.

– А ведь я книгу мечтал написать, у меня и темы есть хорошие…

Карагодин поник головой, нахохлился. Вот тебе и гордый капитан спецназа!

Но уже через мгновение Карагодин ухарски махнул рукой, посмотрел на Ледникова с вызовом. Русский человек во всем своем великолепии. Я царь, я раб, я червь, я бог… И все вместе, и все тут же, и все в одном лице.

– А может, и правильно все! Денег срублю, уеду на какие-нибудь теплые острова и засяду там за роман из российской истории! Я такие сюжеты накопал. Мне же только начать, а там бы пошло-поехало.

Ну да, молочные реки, кисельные берега, золотая рыбка, исполняющая все желания, и конек-горбунок тут же под окном бьет в нетерпении копытом… Эта извечная русская мечтательность, ни на чем, кроме беспечности и веры в чудеса, не основанная.

– Вы извините, Виталий, я уже опаздываю.

– А вы сюда, в Париж, надолго?

– Честно говоря, даже не знаю. Как дела пойдут…

– А можно я вам позвоню? Мне бы так хотелось с вами про свои замыслы о романе поговорить. Может, посоветовали бы что… Мне толчок нужен, Валентин Константинович. Я от одного сюжета к другому бросаюсь и никак не могу остановиться. Если бы вы мне сказали – пиши вот про это, я бы вам сразу поверил. Я ведь и вашего отца знал.

– Это еще каким образом?

– А ГКЧП помните?

– Ну, в какой-то мере…

– Я тогда в «Матросской Тишине» «путчистов» охранял. Они все передо мной тогда прошли… Диктаторы! А в тюрьме были просто больные, перепуганные старики… Жалко было смотреть! А отец ваш тогда их допрашивал…

– Это я знаю, – холодно прервал его Ледников.

Вот еще тема для разговоров в Париже! Отец обо всей этой истории, кстати, тоже вспоминать не любил – уж слишком много тогда осталось за кадром, что называется.

– Виталий, давайте мы так поступим, – тоном, не допускающим возражений, сказал он. – Диктуйте мне свой телефон, я позвоню вам сам, когда выясню, как у меня тут дела складываются. Я могу и уехать из Парижа на несколько дней…

Карагодин поначалу, судя по насупившемуся лицу, решил обидеться, но потом справился с собой и продиктовал номер мобильного.

Глава 5

Юрий Иноземцев

Ne laissez pas le cadavre sur la table

Не оставляйте пустую бутылку на столе

Припарковав машину недалеко от площади Трокадеро, он добрался своим ходом до небольшого ресторанчика, где у него должна была состояться встреча с человеком, который проходил у него под шутливой кличкой Куратор. Настоящего куратора Иноземцев бы над собой не потерпел. Он сам себе куратор. По всем вопросам.

По прихоти судьбы Куратора звали Романом Аркадьевичем, как знаменитого российского миллиардера. А похож он был больше всего на великого актера Леонова – лысый, весь округлый медвежонок Винни-Пух со скрипучим голосом. При этом фамилия у него тоже была совершенно замечательная – Гриб.

Перед Грибом стоял бокал пива, о котором он, судя по всему, забыл, ибо был погружен в невеселые раздумья.

Иноземцев заказал кофе и минеральную воду, и какое-то время они сидели молча. Тихо так сидели, как грибы-боровики под дубом. Наконец Гриб вздохнул, глотнул пива и удрученно проскрипел:

– И где они только этих мудозвонов находят?

– Вы это о ком? – вежливо поинтересовался Иноземцев.

Хотя догадаться о том, кто именно имеется в виду, зная о роде занятий Романа Аркадьевича, не составляло труда. Накануне в московской газете появилось интервью одного российского участника экономической конференции, проходящей в Париже, совсем, кстати, неподалеку от Трокадеро. Фамилия сего российского предпринимателя была Вайс. И этот мало кому известный гражданин Вайс с упоением, на которое способен лишь истинный, природный мудозвон, поведал urbi et orbi о том, что возглавляемая им корпорация занимается по существу рейдерством и выбиванием долгов из различных предприятий и действует якобы в интересах и с благословения одного очень высокопоставленного государственного чиновника.

Гражданин Вайс пел под диктофон с таким рвением, словно ему вкатили лошадиную дозу «сыворотки правды» или он сам добровольно выдул грандиозное количество горячительного. О чем только этот сказочник не поведал! Например, о том, что его контора очень тесно связана с некоторыми видными политическими фигурами и управляет их активами через членов их семей…

Только за одно это его можно было бы подвесить за те самые штуки, которыми он издает невыносимый звон. Но ему и этих «откровений» показалось мало. Он добавил еще.

«У нас есть невостребованные силовые ресурсы, – многозначительно сообщил он. – Например, Совет ветеранов Министерства внутренних дел, бывшие сотрудники силовых структур. Их несколько тысяч по всей стране! Это же реальная проблема: тысячи профессионально подготовленных людей, которым нечем заняться и которые ищут, где бы денег заработать! Это очень большая угроза безопасности, стабильности общества. Даже сами структуры МВД допускают, что бывшие сотрудники с колоссальным опытом оперативной деятельности могут быть использованы криминалом в самых разных целях и делах. А теперь они пристроены – ведут для нас аналитическую работу. Но при нужде эти люди выезжают на места и работают с непонятливыми. А опыт проведения оперативных мероприятий и общения с непонятливыми у них грандиозный…»

Ясное дело, в стольном граде Москве поднялся такой шум, что хоть всех святых выноси. Но кроме воплей о государственном насилии и шантаже частных предпринимателей случились вещи и посерьезнее. Несколько крупных фирм и банков, которые только начали вести дела в России, заявили, что намерены приостановить свою деятельность над совместными проектами. А это были уже не моральные убытки, а очень даже материальные…

Его мудозвонское сиятельство все еще пребывало в Париже, видимо, сообразив, какая горячая встреча ждет его в Москве. А у российских сотрудников спецслужб в Париже появилась новая работенка.

– Юра, хоть вы-то со мной ваньку не валяйте! Не до шуток, – укоризненно пробурчал Гриб. – Мое начальство очень интересует: был ли дирижер у этой акции? И как этот самый Вайс вообще сюда попал? А мы даже не знаем – он официальный участник конференции или как частный гость проходит? Понимаете?

Гриб был столь искренне удручен своей беспомощностью, что Иноземцеву даже показалось грешно шутить над ним, как обычно.

– Ну, понимать я все понимаю, – не стал сопротивляться он. – А помочь-то я чем в такой ситуации могу?

– Вы же знаете, что теперь для нас самое важное – выяснить…

– Ну, это, конечно, не бином Ньютона. Самое важное – установить, это его собственное сочинительство или ему поручили?

– Ну правильно, – согласился Гриб. – А как я это узнаю? Не буду же я его тут пытать каленым железом…

– По нынешним временам есть другие способы, – улыбнулся Иноземцев.

– Юра, а вы среди своих подопечных поинтересуйтесь, может, что-то услышите? Вы же тут всех наших знаете, вам про них все известно. А? Поинтересуетесь?

Гриб с трогательной надеждой посмотрел на Иноземцева. Мужик он хороший, что и говорить, подумал Иноземцев, но и расслабляться с ним не стоит. Если понадобится – откусит все, что можно. Так что они с Грибом два сапога пара, друг друга стоят. Немножко доверяют и очень много перепроверяют. Иметь дело с Грибом можно, если понимать и всегда иметь в виду, что у него есть своя главная игра, в которую он никого не посвящает. И игра эта очень и очень непростая, со множеством тайных целей и смыслов. А самая большая тайна – какой результат считается победным?..

«Ну, а у меня тоже своя игра, и не всегда мы с ним играем по одним правилам. И не каждый раз на одной стороне, – подвел итог своим размышлениям Иноземцев. – То, что я согласился, чтобы он по-отечески называл меня просто Юра, ничего не значит. Да и он на сей счет, убежден, не заблуждается».

– Попробую, – вслух пообещал он. – Хотя… Какая теперь разница – эта партия уже сыграна. И все-таки, дорогой мой Роман Аркадьевич, это каким же мудилой надо быть, чтобы работать с такими людьми, как господин Вайс! Они там хоть в его биографию заглядывали, когда в дело брали? Человек учился на биологическом факультете, аспирантом был на философском, потом он еще учился во ВГИКе, в художественном институте и академии госслужбы… При этом организовывал дискотеки и выпускные вечера для школьников! Мыкался во время выборов по избирательным штабам всех партий и предлагал организовывать концерты и массовые мероприятия. От него за версту несло откровенным жульничеством, и даже в этих штабах, где воруют не переставая, его сразу посылали куда подальше.

Гриб лишь сопел в ответ, словно вол, которого за веревку на шее ведут на убой, а он упирается, но только для виду, потому что понимает – конец неизбежен.

– Представляете себе персонаж с такой кредитной историей? – веселился Иноземцев. – Типичный аферист начала девяностых годов прошлого века. Я думал, что такие герои на просторах отечества давно уже повывелись! Оказывается, нет. Их услуги кое-кому до сих пор нужны.

Гриб страдальчески посмотрел на Иноземцева своими умными глазами, предлагая успокоиться. Все он, конечно, и сам понимал. Но Иноземцева уже было тяжело остановить на полном ходу.

– Да, а еще он не так давно работал в астрономическом институте, представляете? Астрономическом, Роман Аркадьевич! Звездочет хренов! Знаете, как французы говорят? Ne laissez pas le cadavre sur la table! Не оставляйте пустую бутылку на столе. Причем «le cadavre» означает еще и «труп». Этот звездочет давно уже политический труп, а им все играют. Хотя давно пора убрать со стола.

Гриб послушно кивнул своей круглой головой – виноват, мол, недосмотрел за трупом! – и уставился в бокал с пивом. А что он, профессиональный разведчик, мог сказать?

– Кстати, о тех, кто ему поручил… – сбавил эмоции и уже серьезно сказал Иноземцев. – Вы думаете, это мог быть кто-то из наших местных подопечных?

– Вариант реальный.

– Реальный, – согласился Иноземцев. – Но не менее реально, что истинный автор сего представления сидит там, в столице нашей милой родины. Или в Лондоне. А может, в Вашингтоне.

– Да все я понимаю, – пробурчал Гриб. – Но эти варианты не моего ума дело. Мое дело – отработать здесь. И отработать все варианты.

– Ну, коли так… – пожал плечами Иноземцев. – Повестка дня исчерпана?

Гриб поднял на Иноземцева потухшие от бесчисленных государственных забот глаза, посмотрел внимательно, потом снова уставился в остатки пива на дне бокала. Было ясно, что у него есть еще какая-то информация. Но он пока не решил, выкладывать ее или нет. Но Иноземцев и не пытался у него что-либо выпытывать. Если Гриб решит, что говорить не стоит, расспрашивать его все равно бесполезно – не расколется ни за что. Так что пусть созреет. Но поторопить его можно.

Он отодвинул от себя чашку с остатками кофе и почтительно склонил голову:

– Разрешите идти?

Гриб вздохнул. Видимо, решение было принято.

– Погодите чуток… Тут есть момент. Гаплыка помните? Мы им еще занимались несколько лет назад…

– Это сельхозработник с Елисейских Полей?

– Он самый. Есть информация, что он против вас лично что-то имеет. И может предпринять какие-то действия. Так что имейте в виду.

– Действия, я так понимаю, недружественные?

– Более чем.

Глава 6

Валентин Ледников

Elle a vu le loup

Она видела волка

– Надеюсь, звонить этому бывшему вертухаю ты не собираешься? А то знаю я тебя… – Немец погрозил Ледникову пальцем.

– Он не вертухай, – поправил его Ледников. – Он служил в спецназе ГУИН. А это совсем иное.

– Держите меня – я сейчас упаду от умиления! Спецназ ГУИН! Прямо институт благородных девиц! Царскосельский лицей и Пажеский корпус, вместе взятые! Хорошо еще, что ты догадался не оставить ему свой телефон. И как только сообразил!

Они сидели в кабинете Немца на втором этаже, куда вела винтовая лестница из салона, в котором властвовала деловитая, как муравей, Клер. Кабинет походил на музей дореволюционных времен. О том, какое сейчас время за окнами, среди этого тяжеловесного великолепия напоминал лишь дорогущий, самый навороченный ноутбук, к которым Немец питал слабость, а потому менял их, как перчатки.

Ледников рассказал ему о нелепой встрече с Карагодиным, которая все никак не шла у него из головы, и был несколько удивлен неожиданно острой реакцией Немца.

– Ты думаешь, там может быть что-то серьезное? – удивленно спросил он.

– Да черт его знает! – брезгливо поморщился Немец. – Может, да. Сейчас же таинственных организаций наплодилось, как чертей на болоте. А может, это просто сборище жалких неудачников, не знающих, как заработать деньги, и готовых на любую глупость. Думаю, они только рыпнутся, как полиция их загребет.

– Думаешь, они уже под наблюдением?

– Вполне может быть. А может, и нет еще. Но следует из этого только одно – таких господ нельзя подпускать к себе близко. Даже из сострадания. Там только грязь, зависть и никакого проку. Я вот думаю, а не стоит ли сразу позвонить моим знакомым ребятам в ДСТ? Пусть натравят на них полицейских. Они сейчас из-за этих погромов в пригородах обозлены, так что церемониться особо не будут.

Юрка Иноземцев, дворовое прозвище Немец, в своем репертуаре. Именно он втолковывал Ледникову в детстве, что такое «голубая кровь», «Готский альманах», «Российская родословная книга», Дворянское собрание… И совершенно серьезно объяснял, что род их идет от некоего рыцаря-иноземца, который вышел из варяжской земли и поступил на службу к князю московскому. «А откуда князь узнал, что он рыцарь, а не простой конюх?» – коварно спросил Ледников. На что Немец высокомерно ответил: «Благородного человека сразу видно. Конюх к князю и подойти побоится – в штаны наделает».

В девятом, кажется, классе, когда Ледников жестоко подрался из-за одноклассницы с ее ухажером, Немец специально сходил в школу – сам он учился к тому времени в каком-то хитром заочном заведении, куда можно было не ходить неделями, лишь сдавая время от времени экзамены, – осмотрел «даму сердца» Ледникова и выразил свое полное неодобрение геройством друга.

– Что за страсть к простолюдинкам? – процедил он. – Сия особа вовсе не твоего круга. Так что оставь ее своему придурку-сопернику – они с ней одного пошиба. Нет, я понимаю, иногда и на пейзанок тянет. Тем более что среди них встречаются весьма хорошенькие, свеженькие, кровь с молоком. Но, во-первых, эта девица a vu le loup… – Снисходительно посмотрев на ошарашенного Ледникова, Немец объяснил: – Elle a vu le loup – она уже видела волка. То есть уже не девственница. Причем давным-давно, ты тогда еще на трехколесном велосипеде катался. Драться из-за такой с каким-нибудь конюхом или кузнецом! Это даже не моветон, а просто глупость. Ну я не знаю, почитай у Бунина на сей счет. Может быть, конечно, секундное увлечение, солнечный удар, но и только. – Немец прикрыл глаза и процитировал: – «Эта самая Надежда не содержательница постоялой гостиницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Какой вздор!»

Именно с тех пор у Ледникова началось страстное увлечение Буниным. Немец поразил тогда каким-то особым, удивительным взглядом на мир, с которым до этого Ледникову приходилось сталкиваться только в книгах. Этот взгляд, полный стародавних правил и понятий, раньше казался ему давным-давно ушедшим, не имеющим никакого отношения к действительности. Но Немец был вполне реальным, дерзким, до крайности самоуверенным доказательством, что мир этот с его законами вовсе не пропал бесследно, не развеян в прахе и тьме времен и с такими наследниками, как Немец, продержится еще долго. Уж подольше пролетарского учения, во всяком случае…

Учился Немец, знавший три языка, в МГИМО. После крушения советской власти откуда-то объявилось множество его родственников, всякие там ветви, колена, роды, в том числе и за границей, так что после института он убыл на государственную службу прямо в город Париж. Но служить ему довелось недолго. Из-за нескольких скандалов, порожденных слишком вольным поведением и демонстративными связями с недобитыми во время пролетарской революции родственниками, он плюнул на госслужбу, получил при содействии всяких там «бароньев», «светлейших» и кузенов вид на жительство во Франции и занялся антикварным бизнесом.

Началось все с огромной коллекции, которую ему оставил некий дальний родственник, как нарочно, наследник одной из самых славных российских дворянских фамилий. Когда на ее основе Немец открыл салон «Третий Рим», к нему потянулись и другие эмигранты. Многие отдавали старинные вещи совершенно бесплатно – лишь бы не пропали, потому как их офранцузившимся потомкам они были совершенно без надобности. Дело процветало, причем без особого усердия со стороны хозяина.

С юности у Немца было множество подруг, но почти не было друзей. Ледников был из очень немногих. Со временем их близость только укрепилась. Когда Ледников занялся историей российской прокуратуры, Немец эти его занятия всячески поддерживал, ибо тут интересы их совпадали абсолютно. С его помощью Ледников встречался с представителями эмигрантских кругов, сохранивших в памяти детали и факты, которые придавали книгам особый, никакими документами не заменимый аромат достоверности и неотразимую убедительность.

Правда, Немец не одобрял его интереса к истории советской прокуратуры.

– Плюнь ты на них, – презрительно цедил он. – Какие они прокуроры! Палачи, прислужники своего рябого вождя!

– Ладно-ладно, там, знаешь, люди разные были, – отмахивался Ледников. Он-то знал, что в истории советской прокуратуры были личности удивительные, а судьбы и сюжеты столь причудливые, что в них было просто трудно поверить.

Но Немец гнул свое:

– Тупые укрепревзаки! Укрепители революционной законности – надо же до такого додуматься!

Очень скоро Ледников догадался, что «Третий Рим» во главе с обаятельной и деловитой Клер для Иноземцева только прикрытие. В условиях свободного мира в нем окончательно возобладал авантюрист и искатель приключений, высокомерно убежденный в своем превосходстве над всеми и праве вертеть чужими судьбами. Правда, с принципиально патриотическими убеждениями. Против своего любезного отечества Немец, несмотря на прозвище, никогда не работал.

Из того, что Немец счел нужным поведать Ледникову об этой стороне своей жизни, можно было представить следующую картину. Немец специализировался на новых русских эмигрантах, которые обосновались в Париже и на Лазурном Берегу. Он собирал на них досье, выяснял связи, истоки и способы обогащения. Среди его «подопечных» был весь набор постсоветских нуворишей. Сам он приобрел среди них славу человека, для которого в Париже все двери открыты. Несколько раз на предоставлении конфиденциальной информации он заработал очень хорошие деньги и был теперь вполне обеспеченным человеком.

Российские спецслужбы, мимо которых не прошли его таланты, предложили ему сотрудничество – великосветские и деловые связи делали его весьма ценным источником информации. Он не нашел весомых причин им отказать. Но с улыбкой, как и подобает истинному патриоту отечества, честно поставил в известность, что поддерживает связи с людьми из французской контрразведки, которые тоже сами на него вышли.

В общем, очень скоро Немец стал некой спецслужбой из одного человека с неограниченной сферой деятельности и не ясными никому, кроме него самого, полномочиями. Помощь он мог оказать любую. Если находил это нужным. Antennes, как говорят французы, то есть информаторы, свои люди, у него были повсюду.

– Знал бы ты, мой милый, с кем я сегодня свел знакомство… – Ледников хитро посмотрел на Немца, потом отвернулся, уставился в окно, выдерживая паузу.

Немец задумчиво почесал кончик носа.

– Женщина?

– Женщина. И какая!

– То есть можно надеяться, что знакомство сие амурное, а не деловое?

– Там, знаешь, с амурами очень сложно. Там такое…

– Ого! Это что же такое делается в славном городе Париже! Я ее знаю?

– А как же! Ее зовут Николь.

Немец присвистнул, подумал и недоверчиво спросил:

– Погоди, не хочешь же ты сказать…

– Да-да, меня познакомили с первой леди этой страны.

Немец присвистнул снова – на сей раз куда громче.

– Эк тебя угораздило!

– А что такого?

– Нет, он еще спрашивает – что такого? Ты знаешь, что это за создание?

– Она показалась мне весьма милой и даже застенчивой.

– Милой и застенчивой! – передразнил его Немец. – Сейчас я позову Клер, и попробуй повторить то же самое в ее присутствии. Да она после этого с тобой здороваться перестанет!

Немец в непонятном возбуждении вскочил со своего кресла.

– Погоди, а где ты ее нашел? Вряд ли тебя приглашали в Елисейский дворец…

– Нас познакомил Ренн.

– Это старый барон, что ли?

– Да. Я был у него по своим делам, а Николь в это время заехала к нему в гости – они вроде бы какие-то очень дальние родственники.

– Вроде бы какие-то… – снова передразнил Немец. – Ну да, у нее родственники в каждом царстве, в каждом государстве!

Ледников посмотрел на Немца с удивлением – что это его так разбирает?

– Слушай, а что ты, собственно, против нее имеешь?

– Лично я – ничего. Я только боюсь, что тебя ждут серьезные проблемы, если ваше милое знакомство продолжится.

– Интересно, какие? – благодушно спросил Ледников, прикидывая, можно ли раззадорить Немца еще пуще.

– Какие! Прямо так все тебе и скажи да всю правду доложи! Не знаю. Но чувствую, что вокруг нее и ее мужа заваривается какая-то каша. Что-то там творится, копится, пучится… А во что это выльется – не знаю. Пока. Как бы тебе в эту кашу не угодить, мой друг. Уж больно горяча!

– А ты не слишком фантазируешь? Смотри, заведут тебя твои конспирологические занятия за темные леса, за высокие горы, в глубокие норы…

Немец хмыкнул, просвистел какой-то мотивчик, недовольно буркнул:

– Ну смотри, петушок, золотой гребешок, маслена головушка, шелкова бородушка… Помнишь, чем сказочка-то кончается?

– Ну утащила лиса любопытного петушка за темные леса… И что?

– А то… Будешь потом хныкать: котик-братик, выручи меня!

– Ну и выручишь.

– Говорю тебе: каша там слишком горяча! Кипяток!

– Ладно, не пугай! Что у нас вечером нынче?

– «Мулен Руж», «Крези хорз», «Лидо». На выбор.

– Я смотрю, твои вкусы не меняются!

– Есть вещи, не подвластные времени, – с идиотской, как в рекламном ролике, серьезностью изрек Немец.

Весь вечер Ледников вспоминал встречу у старика Ренна, какие-то обрывки разговора, жесты, движение руки, поправляющей темные волосы, прощальное рукопожатие, оказавшееся неожиданно крепким, договоренность о новой встрече… Потом позвонил Ренн и после каких-то необязательных слов сказал:

– Николь сейчас очень трудно, она совершенно растеряна, а я слишком стар, чтобы ее поддержать. А вы… Вы ей очень понравились, друг мой. Она сказала, что вы совершенно не похожи на тех новых русских, которых она знала. Вы уж простите великодушно, но попросил бы вас как-то помочь ей. Надеюсь, я не очень затрудняю вас своей просьбой?

Тут не о затруднениях речь, подумал Ледников. Тут совсем другое… И старик это прекрасно понимает.

Глава 7

Юрий Иноземцев

Passer a tabac

«Пропустить через табак»

Голос был вежливый, вкрадчиво-предупредительный.

– Господин Иноземцев?

Он откликнулся с бодростью пенсионера, стремящегося убедить всех, что по-прежнему пребывает в полном порядке.

– Он самый. С кем имею честь?

– Вас беспокоит секретарь господина Гаплыка.

– Радость-то какая! – возликовал Иноземцев, хотя звонок по мобильному заставил его всерьез задуматься. Судя по всему, Роман Аркадьевич предупреждал не зря. Ребята решили не откладывать выяснение отношений в долгий ящик.

– Виктор Семенович очень хотел бы с вами встретиться.

– Когда?

– Если вы не возражаете, он будет вас ждать через полчаса в баре гостиницы «Георг».

– Ну, допустим, я не возражаю. А какова будет повестка дня нашего саммита?

– Могу только сказать, что он хотел бы обсудить с вами проблемы антикварного бизнеса.

– Ну что ж, передайте товарищу Гаплыку, что я буду… Правда, могу немного опоздать, так как ваше предложение довольно неожиданно.

– Спасибо, господин Иноземцев. Я сообщу господину Гаплыку о вашем согласии. Всего доброго.

– Адье!

Проблемы антикварного бизнеса с ним обсуждать, зло подумал Иноземцев. Ишь чего захотел, козлина! Нет, мы с тобой если что и будем обсуждать, то только виды на урожай озимых и рост поголовья крупного рогатого скота. Эти темы тебе доступнее будут!

В советские времена товарищ Гаплык делал карьеру в качестве второразрядного чиновника в Министерстве сельского хозяйства. С наступлением новых времен он принялся эксплуатировать новую золотоносную жилу – совмещение государственной службы и частного бизнеса. Наплодив тучу фирм и фирмочек, стал, используя свое служебное положение, выбивать для них всевозможные преференции, льготы и прочие радости. Звездный час его наступил, когда на страну обрушился дефолт. Правительство обратилось к зарубежным партнерам с просьбой о безвозмездных поставках продовольствия и товарных кредитах. Соответствующие соглашения были подписаны, а «проработкой деталей механизма поставок» занялись ответственные товарищи, среди которых был и наш товарищ Гаплык.

«Механизм» получился хоть куда. Продовольствие, поступавшее в качестве дара или в виде товарного кредита, доставалось лишь нескольким приближенным фирмам, которые реализовывали его по самым рыночным ценам. Большинство из них потом просто пропали вместе с товаром на десятки миллионов долларов. Зато товарищ Гаплык приобрел себе несколько квартир в Москве, поместье в Подмосковье и, как и полагается бывшему советскому работнику, шикарную квартиру на Елисейских Полях. Денег с лихвой хватило не только на них, но и на приобретение пакетов акций лучших предприятий отрасли. Опять же – используя служебное положение и запугивая несогласных. После этого Гаплык ушел в тень, проводил большую часть времени в Париже, завел себе секретаря, основной обязанностью которого было доставлять молоденьких проституток из России, и был уверен, что он теперь будет в полном шоколаде до самого схождения во гроб.

Но обиженные им в свое время люди потихоньку пришли в себя, собрались с силами, нашли смелых партнеров и решили отыграться. Иноземцеву довелось им помочь, предоставив кое-какую важную информацию. Очевидно, откуда-то Гаплыку это стало известно… Откуда? Судя по всему, оттуда же, откуда это узнал уважаемый Роман Аркадьевич. Среди его коллег, видимо, оказался человек, с Гаплыком повязанный прошлыми подвигами или им подкармливаемый.

Но не об этом сейчас надо было беспокоиться. В данный момент нужно было срочно и навсегда отбить у Гаплыка охоту выяснять отношения с мсье Иноземцевым. «Passer a tabac» – «пропустить через табак», как говорят во французской полиции, то есть допросить с пристрастием, не стесняясь в способах, включая меры физического воздействия.

Гаплык знает о «Третьем Риме» и, значит, может прислать туда своих подручных и, не дай бог, напугает маленькую Клер.

Потому, собственно, Иноземцев и согласился встретиться с Гаплыком немедленно. Пока еще ничего не произошло с Клер. Дело в том, что, по некоторым сведениям, особо злостно уклонявшиеся от сотрудничества с Гаплыком люди зачастую попадали в весьма неприятные ситуации, заканчивавшиеся серьезными моральными и физическими травмами. Товарищ Гаплык был не чужд брутальных способов решения деловых и хозяйственных споров. Правда, прямых доказательств его участия у Иноземцева не было. Но ему было достаточно и подозрений.

Оставив машину в переулке, Иноземцев вошел в отель, где ему приходилось уже бывать. Бар располагался так, что вход в отель из него не просматривался, поэтому его появление вроде бы никто не должен был проконтролировать. Он пристроился к группе немцев, бессмысленно слонявшихся в холле в ожидании размещения, и быстро оглядел помещение бара.

Гаплык сидел за столиком в самом углу. Его постную, расплывшуюся морду в дорогих очках, с едва заметным лбом и отвислыми мешками щек Иноземцев узнал сразу. Густые, будто смазанные чем-то липким черные волосы у бывшего ответственного работника росли чуть ли не от самых бровей, так что нечеловечески ровный пробор в них ближе к переносице выгибался дугой. Сельхозтоварищу было уже за шестьдесят, но в его гриве не было ни одного седого волоса. Видимо, совесть его по ночам не мучила.

– А вот и я! – радостно выпалил Иноземцев. Он плюхнулся в кресло и уставился на Гаплыка широко открытыми, как у невинного младенца, глазами. – Готов выслушать предложения! Ведь вы ради этого меня сюда заманили?

В мешках сероватых щек зародилось какое-то клокотание, а потом Гаплык пробурчал что-то вроде того, что его интересуют некоторые антикварные вещи, которыми салон Иноземцева, по его сведениям, располагает…

В этот момент в бар вошел какой-то человек и устроился за столиком у самого входа. Иноземцев сразу насторожился. Если это был подручный Гаплыка, позицию он занял весьма удачную.

Особенно если учитывать, что сесть Иноземцеву пришлось напротив Гаплыка прямо под светильником и рассмотреть его можно было во всей красе.

Вот теперь все стало понятно. Встреча была затеяна именно для того, чтобы предъявить его нужному человеку. Пока Гаплык нес какую-то чепуху про свое давнее увлечение антиквариатом, Иноземцев успел разглядеть наблюдателя. Вывод был неутешительный.

Там сидел не телохранитель и не вышибала с пудовыми кулачищами и бычьей шеей. Это был не очень приметный, жилистый мужчина в светлой спортивной куртке. Лет этак сорока, с очень внимательным и очень спокойным взглядом. И очень экономными, предельно точными движениями. У него были повадки профессионального киллера. Иноземцеву приходилось таких видеть, и ошибиться он не мог. Ясно было, что киллер уже придумал, где и когда разделается со своей глупой жертвой. Такой уже не отпустит…

Иноземцев резко встал. Гаплык растерянно уставился на него.

– Вы извините, – сказал Иноземцев, болезненно морщась, – что-то живот прихватило. Придется бежать в туалет…

Произнес он это достаточно громко, дабы сомнений ни у кого не было, а проходя мимо столика у входа, с виноватой гримасой даже развел руками – мол, бывают же такие неприятности. Мужчина в куртке сочувственно улыбнулся. Значит, по-русски разумеет… Что и требовалось доказать! Наверняка гражданин прибыл с просторов необъятной родины.

Иноземцев помнил, что дверь туалета открывается здесь внутрь. Чуть ли не бегом он ввалился в туалет, краем глаза успев заметить, что в конце коридора появилась быстрая и ловкая фигура.

Глубоко вздохнув, он прижался к стене у самой двери – так, чтобы, распахнувшись, она закрыла его от глаз вошедшего.

Киллер входить не спешил. Видимо, давал Иноземцеву время основательно расслабиться на унитазе. Человек со спущенными штанами не приспособлен для какого-либо серьезного сопротивления.

Наконец дверь распахнулась, и киллер бесшумно шагнул внутрь. Первое, что Иноземцев увидел, был пистолет с глушителем, который тот держал перед собой двумя руками. Можно было попробовать выбить его ударом ноги, но делать этого Иноземцев не стал. Не в кино. Конечно, он способен кое на что в драке, но не с профессионалом. Мужика надо было просто вырубить сразу. Одним ударом. Любой ценой.

И когда перед ним возникла спина в светлой куртке, он уже не раздумывал – просто прыгнул на киллера и всем телом толкнул на дверки кабинок. От сильного толчка тот буквально протаранил ближайшую дверь, врезался со всего размаха головой в стену и рухнул на кафельный пол.

Пистолет выпал из его рук и отлетел в сторону. Иноземцев тут же подобрал его и направил на киллера. Если бы тот чуть дернулся, он выстрелил бы в него сразу, не раздумывая.

Но киллер не шевелился. Что ж, это и впрямь не кино. Головой об стену от неожиданного удара сзади – это впечатляет. Даже хоккеистов в доспехах и шлемах после такого упражнения уносят на носилках.

Надо было решить, что делать с киллером, когда тот очухается. Выпытывать какую-то информацию? Какую? Что он мог рассказать? Оставить его в туалете? Если он быстро придет в себя, то примется за свое снова. Если он серьезно ранен, то попадет в руки полиции, и кто знает, чем это закончится? Выбора не было… Безмолвный труп – лучший выход из создавшегося щекотливого положения.

Иноземцев медленно подошел к валявшемуся на полу человеку поближе. Голова у него была неестественно вывернута. Чересчур неестественно, чтобы надеяться на лучшее. Видимо, шея была сломана. Человек вдруг засипел, замычал, на губах у него вздулись кровавые пузыри.

Иноземцев присел на корточки и участливо спросил:

– Тебя кто послал-то, друг? И что я тебе сделал?

Киллер косился на него громадным лошадиным глазом. Вряд ли, конечно, такой что-нибудь скажет…

Но тот вдруг прохрипел:

– Дочь…

– Так нет у меня дочери, один я на этом свете, – пожал плечами Иноземцев. – Может, ошибся ты, а?

– Не… ты… там…

Больше он уже ничего не сказал, лишь конвульсивно дернулся и замолк. Иноземцев встал и сунул пистолет в карман. Идеальный вариант – пусть полиция думает, что человек просто, спеша на унитаз, поскользнулся на мокром кафеле и в результате полученных травм отошел в мир иной. И никакого оружия…

Теперь самое главное было смотаться побыстрее, чтобы никому не попасться на глаза. Он ополоснул руки, поправил волосы и, что-то насвистывая, вышел из туалета.

Вернувшись в бар, Иноземцев уселся на прежнее место и молча уставился на Гаплыка. Когда тот пришел в нужное состояние и стал беспокойно ерзать в своем кресле, будто наделал в штаны, вежливо спросил:

– Ну и что же мы теперь будем делать?

У Гаплыка дрогнули щеки-мешки.

– Я не понимаю…

– Знаете, я тоже не понимаю, зачем вы решили меня убить? – недоуменно спросил Иноземцев.

– У… у…

– У… у… – передразнил его Иноземцев. – Чего вы на меня набросились, как ненормальный?

Да еще киллера из России выписали? Что случилось-то?

Лицо Гаплыка вдруг стало бледнеть, потом оно посерело и покрылось крупными каплями пота. Иноземцев без особого любопытства наблюдал за биохимическими реакциями в чиновничьем организме.

Потом Гаплык стал чернеть. «Как бы товарища удар не хватил! Только второго трупа тут не хватало!» – усмехнулся про себя Иноземцев и сказал:

– Да, кстати, ваш друг с пистолетом уже не вернется. Он покинул нас навсегда. Так что теперь вам придется решать ваши вопросы самостоятельно, без его квалифицированных услуг.

У Гаплыка принялась дрожать челюсть. Да, товарищ был явно не боец и в поле никогда не работал. Не полевой был командир, а кабинетный. Крови и физического контакта не пробовал.

– Не я! Это не я! – отчаянно прошептал он, прижимая руки к толстой бабьей груди. – Я ничего не знаю. Я действительно хотел про картины… Деньги вложить! Мне сказали, что очень выгодно. Поверьте!

Ну да, так мы тебе и поверили! Сейчас мы тебя будем пугать. До смертной икоты, до мокрых штанов. На всю оставшуюся жизнь.

– У меня в кармане пистолет вашего убийцы, – сказал Иноземцев. – С глушителем. Я сейчас выстрелю вам в брюхо, и никто ничего не услышит. И оставлю вас тут подыхать.

Теперь Гаплык принялся икать.

– Но я могу убить тебя, гнида, и голыми руками. И мне за это ничего не будет. Потому что я агент ДСТ… Знаешь, что это такое?

Гаплык испуганно кивнул. Строго говоря, агентом французской контрразведки Иноземцев, конечно, не был, но в данной ситуации некоторое преувеличение было простительно.

Потом он решил поддать пару и перешел на сиплый шепот:

– Я могу тебя оставить в живых, если ты…

Гаплык замер, как суслик – столбиком.

– …если ты, старый кретин, вообще забудешь о моем существовании. Еще раз появишься у меня на глазах, придушу сразу или в Сене утоплю… Или в контрразведку сдам – там из тебя весь жир вытопят.

Гаплык смотрел выпученными от страха глазами и только кивал башкой, как китайский болванчик.

– Обходи меня стороной и вообще забудь мое имя. Я сегодня добрый, а то бы положил тебя сейчас рядом с твоим дружком у одного унитаза…

Иноземцев встал, взял свой стакан с водой и медленно вылил ее прямо на светлые штаны Гаплыка. Если дядя не обмочился до этого, то теперь мог вдоволь насладиться соответствующими ощущениями…

Уже в машине Иноземцев вдруг подумал, что с Гаплыком он, пожалуй, перебрал. Тот, видимо, действительно не при делах. Все-таки самому демонстрировать жертву киллеру – это не его методы. Он на такое не способен. А значит, его, Иноземцева, просто выследили. Значит, за ним охотятся. И заказ остается в силе.

Он просто сидел, положив руки на руль, и даже не пытался завести машину. Ему теперь не спешить надо, а думать, пока не пристрелили или не взорвали. Так кто и почему его заказал? Что сказал киллер перед смертью? Во-первых, он ясно сообщил – ты… Значит, объект безусловно ясен. А еще он сказал – дочь… Что за дочь? Чья дочь? И при чем тут товарищ Иноземцев?

Он посмотрел на часы и понял, что ему надо быстро и незаметно утопить пистолет в Сене. А затем отправляться в «Третий Рим», куда должен заехать школьный друг Валька Ледников, с которым они когда-то пережили все ужасы и прелести подросткового возраста в далекой, холодной и суровой стране, которая была их родиной. И то, что Ледников был еще недавно следователем по особо важным делам, в нынешнем положении очень кстати. Глядишь, поможет разгадать подкинутую киллером загадку.

Глава 8

Валентин Ледников

Vivre comme dieu en France

Жить, как бог, во Франции

Утром Немец показал Ледникову содержимое портфеля старика Будрийона… Но сначала поведал кое-что о самом Будрийоне.

Немец знал от своих знакомых во французской полиции, что коллеги старого следователя недолюбливали. Он был сварлив, высокомерен, дотошен до ненормальности и слишком много о себе думал – непрерывно всех поучал. В свое время все облегченно вздохнули, когда его отправили со специальным заданием в Колумбию – помогать тамошнему правительству бороться с бандитами.

Будрийон проторчал там почти два года, получил орден на грудь, но местные банды как свирепствовали, так и продолжали свирепствовать. Все понимали, что вины Будрийона в этом нет, никто на его месте не мог бы сделать большего. Ведь на место одного убитого или задержанного бандита тут же находились толпы других. Причем членство в банде надо было еще заслужить, там была целая очередь из безработных…

И хотя все было понятно, Будрийону намекнули, что результаты его деятельности не вдохновляют начальство, возраст приближается к пенсионному и потому пусть заканчивает свой славный путь полицейского на бумажной работе.

Будрийон и на новом месте пытался изображать из себя великого сыщика, но на него никто уже не обращал внимания, и при первой же возможности спровадили на пенсию. Для самолюбивого старика это был удар. Тем более что теперь он получил возможность ежедневно думать о горестной судьбе своей несчастной дочери Собин, выросшей без матери, – некрасивой, одинокой, отчаявшейся.

В Колумбии поначалу Будрийон работал вместе с неким Граном…

– Граном? – переспросил Ледников. – Это тот самый Гран?

– Тот самый, – без всякой радости подтвердил Немец.

Ледников достаточно много знал про этого человека. Гражданин Израиля, бывший полковник десантных войск, участник боевых действий и тайных операций. Уволившись из армии, занялся собственным бизнесом. Причем весьма своеобразным. Например, отправился в Колумбию – по договору с правительством обучать мирных скотоводов способам охраны своих пастбищ от набегов бандитов и членов всевозможных повстанческих армий, тоже промышлявших во имя революции элементарным разбоем. Но довольно скоро выяснилось, что бывший десантник обучал не столько мирных скотоводов, сколько боевиков и телохранителей колумбийских наркобаронов. В курс подготовки «скотоводов», оказалось, входили такие предметы, как закладка взрывчатки, минирование автомобилей и спецметоды ликвидации «объектов». Мало того, Гран сколотил там несколько вооруженных групп, которые занимались грабежом и разбоями то под видом повстанцев, то под видом бойцов наркобаронов – для него между ними не было никакой разницы. И долгое время никто не мог догадаться, кто стоял за неуловимыми бандитами.

Его хотели судить, но он бежал. Его приговорили заочно к двадцати годам заключения. Он вернулся в Израиль и скоро попал в тюрьму за «незаконный экспорт знаний, имеющих оборонное значение». Срок ему, правда, дали небольшой, учитывая прежние заслуги. Потом он объявился в Африке, где вооружал местных боевиков в обмен на алмазы. Его пытались схватить, но он опять сумел скрыться. Подделка документов и мошенничество, в которых его также обвиняли, на этом фоне выглядели безобидным баловством. Интерпол объявил его в розыск, однако схватить его никак не удавалось.

В общем, у Грана был свой почерк, вполне узнаваемый. Он обычно появлялся там, где пахло войной, сколачивал собственные вооруженные подразделения и начинал грабить всех, кто попадал под руку, пользуясь хаосом, который неизбежно сопровождает всякую революционную борьбу или гражданские беспорядки. И горе было той стране, где он объявлялся. Его привлекали не только деньги, ему надо было убивать и посылать людей на смерть, ему нужны были солдатики, которыми он мог бы командовать.

– В Колумбии Гран водил за нос именно Будрийона, – задумчиво сказал Немец. – Делал вид, что борется с бандитами, а сам занимался не охраной мирных тружеников, а грабежом, вымогательством и шантажом… А Будрийон честно считал его своей правой рукой.

Когда все это стало известно, Будрийон пришел в ужас от открывшихся обстоятельств – банды Грана действовали с умопомрачительной жестокостью, списывая собственные преступления на боевиков. Будрийона замучили стыд и уязвленное самолюбие – как же он мог так ошибиться! Но схватить Грана ему тогда не удалось, тот скрылся. И вот…

– И вот он встречает его в Париже, – закончил за него Ледников.

– Судя по всему, – согласился Немец. – И старик сразу воспарил – теперь он сможет дать ход тем страшным документам, которые вывез из Колумбии и хранил все эти годы…

Потом Ледников и Немец долго рассматривали выворачивающие душу фотографии, копии протоколов, в которых подробно описывались зверства, творимые выродками Грана, копии допросов и свидетельских показаний, и скоро просто отупели от обилия жестокой информации.

– Знаешь, на месте Будрийона я бы тоже свихнулся от ненависти, – признался в какой-то момент Ледников.

– Давай решать, что с этим делать, – задумчиво сказал Иноземцев, разглядывая фотографию, на которой была изображена счастливая, до встречи с Граном, колумбийская семья – улыбающийся мужчина, женщина с типичной индейской внешностью и двое маленьких детей. На первом плане девочка в белом платьице смотрела прямо в камеру неподвижными глазами, а мальчик испуганно прятался ей за спину. Надпись на оборотной стороне снимка гласила, что это семья учителя Мигеля Гурдадо. Следующий снимок был ужасен. Изуродованные тела учителя, его жены и сына во дворе сожженного дома… Тела девочки не было, и страшно было подумать, что с ней сделали обкуренные бандиты. Надпись на этом снимке объясняла: бандиты расправились с семьей учителя, потому что он пытался организовать отпор боевикам, формируя из крестьян отряд местной самообороны…

– А что тут решать? – пожал плечами Ледников. – Теперь понятно, почему Гран решил убрать Будрийона, почему его человек пришел к Собин. И почему теперь идет охота на тебя. Теперь ты понял, о какой дочери говорил тебе киллер?

– О дочери Будрийона…

– Вот именно. Для Грана эти документы – приговор. Если они попадут в полицию…

– Думаешь? – с сомнением сказал Иноземцев.

– А ты так не считаешь? – удивился Ледников.

– А я не знаю, что Гран делает в Париже. И по чьему приглашению? А может, полиция в курсе его пребывания? Более того, он с ней сотрудничает?.. Мало ли для чего он им понадобился! Ты знаешь, почему никто тут не трогает моего приятеля Клифта, за которым в России такие грехи числятся?

– Не интересовался, – пожал плечами Ледников.

– А зря… Сейчас я тебя просвещу на сей счет.

С Пашей Клифтом Иноземцев познакомился лет десять назад. Тот как раз решил обосноваться в Париже и через кого-то из бесчисленных знакомых вышел на Иноземцева. Первым делом провозгласил, что информация для него самое дорогое и ценное и потому он готов платить за нее не жалея. Иноземцев пожал плечами: «Моя информация не продается». «Ни за какие деньги?» – недоверчиво хмыкнул Клифт. «Ни за какие. Зато она обменивается». – «И на что же это?» – «На то, что ей равноценно. На информацию же…» Клифт помолчал, потом согласно кивнул: «Годится».

Они сразу поняли друг друга. Клифт, надо отдать ему должное, умел разбираться в людях.

Впрочем, иначе он вряд ли бы выжил. Вырос Клифт без отца, на улицах небольшого уральского поселка, откуда была прямая дорога в зону. По этому пути из года в год топала большая часть поселковых пацанов. Там он не только выжил, но и пробился в авторитеты. Как он сам рассказывал, лишь потому, что в юности попал в какой-то хитрый спортивный интернат, который якобы курировали спецслужбы. Там, по его словам, ребят готовили на все случаи жизни, воспитывали дух конкуренции и обучали боевым искусствам, лучших якобы потом рекомендовали для работы в органах. Правда это была или нет, сказать трудно. Мало ли где можно научиться драться? Но один момент в сей туманной и слишком уж похожей на кино истории Иноземцев отметил – КГБ…

В общем, Клифт в число «лучших» не попал, зато быстро угодил за решетку и провел в заключении более шести лет. В какой-то момент он понял, что больше сидеть не хочет. А на воле есть много способов иметь деньги без особого риска, действуя чужими руками. Например, можно опекать «цеховиков» – подпольных предпринимателей советских времен. Одновременно он «решал вопросы» между преступными группировками – за ним с зоны тянулась слава специалиста по таким делам. Когда накатила перестройка, он уже считал себя деловым человеком и ринулся в так называемый легальный бизнес. Совместно с тоже сидевшим Муромским, будущим олигархом, учредил один из первых частных банков. И понеслось! Началось разграбление грандиозного советского имущества, и Клифт в этом весьма преуспел. К тому же он оставался серьезным преступным авторитетом, что в те годы считалось очень романтичным и интересным.

Обзаведясь семьей, Клифт решил уехать из России. В детстве один из учителей много рассказывал ему о Франции, он и потом при случае любил полистать книги о прекрасной Франции и даже пытался учить язык. Он убыл в Париж, обосновался тут одним из первых новых русских и превратился в настоящего французского шовиниста – милая российская черта. Мог в каком-нибудь отеле или ресторане подойти к расшумевшимся туристам из Тюмени или Уренгоя и сказать, что если они не заткнутся, то им живо устроят место на загородном кладбище для бродяг. И вид у него был такой, что сразу верилось – этот точно устроит.

Когда потом Иноземцев наводил о нем справки, выяснилось много интересного. Одни говорили, что он «смотрящий» от российского преступного мира на территории Западной Европы, другие называли хранителем воровского «общака», третьи тайным агентом КГБ, а четвертые тоже агентом, но уже французской ДСТ. Иноземцев считал, он мог быть кем угодно – и тем, и другим, и всем вместе… Но связи у него были действительно обширные, особенно в финансовой верхушке России. И не только. Любимым развлечением Клифта во времена Ельцина было позвонить в присутствии других какому-нибудь высокому российскому чиновнику и обсудить с ним кое-какие вопросы… Причем действительно обсуждал.

А вот с французскими сильными мира сего у него мало что получалось. Его пасла ДСТ для своих нужд, и только. Так что связи Иноземцева его сильно привлекали. Как и совершенный французский – самому Клифту язык давался с великим трудом.

Однажды в комиссариате полиции, куда Клифт по прибытии во Францию ходил еженедельно отмечаться, его вежливо попросили зайти в кабинет комиссара. В кабинете комиссар представил его двум господам, одетым аккуратно, но не броско, с очень внимательными глазами. Комиссар тут же покинул кабинет, сославшись на дела, а тот из господ, что выглядел постарше и поглавнее, вдруг предложил говорить по-русски – для Франции дело необычное.

И первый вопрос, который задали Клифту, был таким: «Вы знаете, что такое ДСТ?» Клифт уже знал. ДСТ – «охрана национальной территории». То есть госбезопасность. Российскому человеку дополнительных объяснений тут не требуется. И Клифт понял, что сейчас он может сделать очень важный и выигрышный ход. Что-то они у него будут просить, и он должен их просьбу выполнить любой ценой, потому что тогда он получит охранную грамоту до конца своих дней.

– Скажите, вы хотели бы помочь Франции? – спросили его.

О, разумеется, он только и мечтает, как бы помочь прекрасной Франции, приютившей его после стольких страданий в ужасных российских тюрьмах и лагерях!

Тогда помогите освободить трех французов из гуманитарной ассоциации, работавших в Дагестане по оказанию помощи чеченским беженцам. У вас в России связи и авторитет. Похитители требуют миллионы долларов, их требования нереальны. К тому же, как вы знаете, выплата миллионов не гарантирует жизни заложников. Их все равно могут убить. Общественное мнение накалено, газеты сходят с ума! Франция всеми силами хочет освободить своих заложников…

А потом Клифт услышал заветные слова: «В случае успеха вы получите возможность спокойно жить во Франции». Если бы Клифт владел французским, он наверняка воскликнул бы: «Vivre comme Dieu en France». То есть «буду жить, как бог, во Франции». Или – как у Христа за пазухой. Но с французским у него всегда было плохо – comme une vache espagnole. Как у испанской коровы. Однако суть предложения он уяснил.

При этом Клифт как истинный блатной радости не показал, а стал тут же торговаться и набивать цену – дело сложное, а может, и нереальное, ничего не могу гарантировать, но попытаюсь, мне нужно время…

В общем, что-то он, конечно, предпринимал через знакомых чеченских авторитетов, о чем-то договаривался. Кто знает, может, эти авторитеты и были теми самыми похитителями. А может, Клифт и сам разыграл всю комбинацию – одни его знакомые французов похитили, другие пустили слух, что он может помочь. Кто знает, человек он рисковый.

– Хочешь сказать, что к Грану тоже пожаловали аккуратные мужчины из ДСТ и спросили, не хочет ли он помочь Франции? – предположил Ледников.

– Вот именно, золотой мой. Ничего не слышал про французских заложников в Колумбии? Или еще где-нибудь?

– И что же ты хочешь делать, умник? – поинтересовался Ледников.

– Понятия не имею.

– Хорошо бы тебе сообразить до того, как этот милый дяденька до тебя доберется.

– А может, попробовать добраться до него чуть раньше.

Ледников чуть не взбесился.

– Немец, ты соображаешь, что несешь! Это десантник, специалист по убийствам и городской войне. Ты что с ним, воевать собрался? Боюсь, шансов у тебя немного.

Немец задумчиво прошелся по кабинету.

– Знаешь, о чем я думаю? Вряд ли Гран пожаловал в Париж ради того, чтобы убрать Будрийона. Они с ним и столкнулись-то случайно. Значит, у него тут дело, и дело очень серьезное. Так что рисковать им он не будет. Убирать меня – это все-таки риск поднять шум, привлечь внимание полиции. Потому что я уже настороже. Зачем ему это? Нет, рисковать он не будет.

– Что ты себя уговариваешь? Зачем ему это? А зачем он к тебе киллера послал?

– Боялся, что я сразу побегу в полицию. И потом, если бы убрал быстро и незаметно, то никто бы и не понял что к чему. А раз не удалось сразу, он, пожалуй, затаится.

– Немец, ты такими вещами не шути, понял? Что ты себя успокаиваешь?

– А что мне еще делать?.. Интересно все-таки, что у него за дело тут такое? Что этот дяденька затеял? Чует мое сердце – что-то грандиозное по подлости и зверству.

Глава 9

Виталий Карагодин

Les portes d'enfer

Врата ада

Скутер выскочил из тьмы улочки прямо в тыл обороняющейся от погромщиков полицейской группы. И водитель, и седок за его спиной были в шапочках-масках. Скутер резко затормозил и развернулся к полицейским боком. Полицейские его не заметили – все их внимание было приковано к беснующейся среди горящих автомобилей толпе, из которой летели камни и бутылки с зажигательной смесью…

Человек, сидящий за спиной водителя скутера, поднял двуствольное ружье, лежащее у него на коленях, и дважды пальнул прямо в полицейских, которые, судя по всему, даже не расслышали звуков выстрелов в невообразимом шуме, царящем на площади. Но один из них схватился за плечо, а потом ничком свалился на старинную булыжную мостовую.

Стрелок, не торопясь, без всякой спешки, перезарядил ружье и снова разрядил оба ствола в полицейских. После этого скутер круто развернулся и пропал в темноте, которая казалась непроглядной рядом с площадью, где адским пламенем вспыхивали все новые и новые машины…

– Дробовик, – усмехнулся Тарас. – Для начала сойдет… А если бы у него был автомат? Или гранатомет, а? Представляешь? Нет, ты подумай, что тут можно будет натворить!

У Тараса от возбуждения даже зубы стучали.

– Кто же ему даст гранатомет? – поинтересовался Карагодин.

– Если понадобится – найдутся люди, – пробормотал Тарас.

Он просто не мог оторвать взгляда от пылающей площади, где темнокожие подростки, захлебываясь от ненависти и подстегиваемые ощущением безнаказанности, забрасывали полицейских камнями, громили железными прутьями все, что попадало под руку.

Карагодин смотрел на битву за окном как профессионал. Все его симпатии были, конечно, на стороне полицейских. Он слишком хорошо знал, каково это – стоять против обезумевшей от злобы толпы, которая ненавидит тебя до умопомрачения и, будь ее воля, разорвала бы тебя на кровавые куски… И еще он видел, что полицейские – и тут заложники политики: они связаны приказом быть максимально осторожными, чтобы их нельзя было обвинить в неоправданной жестокости или неоправданном применении силы.

– Козлы! – прошипел Тарас. – Вырядились, как космонавты, а с бандой щенков ничего поделать не могут!

Полицейские действительно выглядели пришельцами из иных миров и времен в своих черных рыцарских доспехах и шлемах с прозрачными забралами. То ли космонавты из будущего, то ли крестоносцы из сумрачного Средневековья. Кому что нравится, подумал Карагодин. Либо так будет выглядеть надвигающееся будущее, либо все стремительно и неумолимо возвращается в прошлое. И попробуй отыскать между ними много различий…

– Ничего, доиграетесь, свое получите! – погрозил кому-то Тарас.

Ишь, разошелся! Карагодин хотел сказать что-то язвительное, но тут ослепительный поток света ударил по глазам, так, что он инстинктивно отшатнулся от окна. Тарас тоже прикрыл глаза руками.

– Вертолет вызвали! С прожектором…

Тарас отвернулся от окна, но вертолет заложил вираж, и комната снова погрузилась в темноту. Зато площадь теперь была освещена ярко, как сцена. И было отчетливо видно, как уже на другой улице, выходящей на площадь, появился еще один скутер с двумя седоками в масках. Маневр был все тот же – скутер выскочил за спинами полицейских и на секунду остановился. Правда, теперь эти партизаны были без дробовика, но зато в руках у сидящего сзади были две бутылки. Он тут же швырнул их в полицейских. На сей раз им повезло – бутылки не долетели и разбились об автобус, который тут же вспыхнул, как спичечный коробок. Если бы зажигательная смесь попала на полицейских, никакие доспехи не помогли бы…

– Ладно, давай выпьем, что ли, – сказал Карагодин. – Еще насмотримся…

Тарас хитро глянул на него и вдруг проницательно спросил:

– Что, своих стало жалко, а?

– А твои-то тут кто? Шпана эта? – окрысился Карагодин, которого вдруг полоснула ненависть к Тарасу – в какую грязь его заманил!

Тарас, видимо, почувствовал опасность и сразу сбавил тон.

– Моих тут нет, – миролюбиво сказал он. – И наших тоже. Все они тут мне чужие. И тебе тоже. Так что расслабься… Давай накатим, старик, пока эти друг друга мордуют.

Они вернулись к столу, где стоял несколько бутылок вина, валялись куски сыра и ломти хлеба. В эту квартиру в пригороде Парижа Тарас привез Карагодина еще днем, когда на площади было тихо и пусто. Сказал, что с наступлением сумерек на площади начнутся интересные дела, за которыми им нужно проследить. И сделать свои профессиональные выводы.

В квартиру их впустила невысокая, смуглая молодая женщина, затянутая в черный комбинезон. Совсем молодая, почти подросток. Выглядела она неприветливо. В ее небольшой, ладно скроенной фигурке чувствовалась гибкая сила, как в стальном пруте. Не сказав ни слова, даже не подняв на них глаза, она провела их в комнату. Потом взяла огромный мотоциклетный шлем, лежавший на столе, и так же молча пропала.

– Вали, сука драная! – с ненавистью прошипел Тарас ей вслед.

Карагодин посмотрел на него с удивлением.

– Чего тебя так разбирает?

– Знал бы ты, что это за тварь! Держись от нее подальше, а если будешь рядом, спиной не поворачивайся – сунет перо между ребер. И даже не скажет почему…

– А кто она? – уже заинтересованно спросил Карагодин. – Ты можешь объяснить по-человечески?

– Палач! Людей она убирает… Правая рука босса – он ей одной доверяет, больше никому. Говорят, она сирота, он ее вырастил и научил всему…

– Чему всему?

– Чему? Людей убивать! Вот этому самому и научил. Тварь без жалости.

Больше Карагодину ничего выяснить не удалось. Тарас схватился за мобильник и стал изображать из себя большого начальника, раздающего указания. А Карагодин завалился в кресло и включил телевизор.

Шли новости. Красивая дикторша, пытаясь скрыть волнение, строгим голосом рассказывала о беспорядках, которые вдруг вспыхнули сразу в нескольких пригородах. Ничего нового от суровой красавицы Карагодин не услышал. Ну, большинство участников беспорядков – подростки из неблагополучных районов, в основном дети иммигрантов из Африки и арабских стран. Ну, разумеется, эту проблему нельзя назвать этнической или расовой. «Эти подростки выходят протестовать не против других национальностей, а против государства вообще! Они не признают его власть, разрушают все, что символизирует государство. Они нападают даже на пожарных!.. Но главный объект их ненависти – полиция. Власти недооценивают непонимание, существующее между национальными меньшинствами и полицией…»

Как мило! А может быть, есть такая новая национальность – полицейский. Который во всем и виноват. Так уберите полицейских, господа! Тем более был такой замечательный опыт в России – в семнадцатом году убрали городовых и великая империя слиняла в три дня…

А потом красавица-дикторша процитировала министра юстиции, заявившего, что «беспорядки носят организованный характер. В происходящем видна организованность, присутствуют стратегия и гибкая тактика». А дальше было уже совсем интересно. Появился сам министр и заявил: «Если бы я был в состоянии ответить на вопрос, кем они организуются, то эти люди уже сидели бы в тюрьме».

Милый, так если ты не в состоянии, может, пора другую работу поискать? Карагодин потянулся в кресле. «Способы действия этих организованных банд неоспоримо указывают на наличие координации между ними», – вполне жалобно доложил минстр. И добавил: «На некоторых интернет-сайтах появляются адресованные в другие города призывы присоединяться к движению в парижском регионе. Это движение направлено против республиканских институтов».

Когда же растерянный начальник объявил, что «беспорядки устраивают мобильные группы молодых людей или, возможно, не очень молодых – из-за масок разобраться трудно», Карагодин не выдержал и рассмеялся. Мсье стоило бы в следователи податься с такими аналитическими способностями. «Они приезжают на скутерах, нападают и уезжают. Задерживать их чрезвычайно трудно», – горестно вещал борец с преступностью.

Тарас, привлеченный смехом Карагодина, оторвался от мобильника и тоже уставился в телевизор.

– Чего ты развеселился?

– Да смешно все это слушать! Жалуется, что бандиты на скутерах приезжают, да еще в масках. И уезжают быстро. И потому, понимаешь, поймать их очень трудно.

Тут на экране возник человек с заклеенным белым пластырем носом, на больничной койке, и дикторша сообщила, что это доблестный комиссар местной полиции. Он попытался облагоразумить «разгневанных парней», а они сломали ему нос и несколько ребер. Эти «разгневанные парни» Карагодина совсем вывели из себя!

– Тебя бы, дамочка, к ним в лапы на часок-другой, посмотрел бы потом, что бы ты запела про этих «парней», – выругался он.

– Это что за жертва аборта? – загоготал Тарас, тыча мобильником в экран.

– Местный комиссар полиции, – нехотя объяснил Карагодин. – Он пытался вступить в переговоры, а ему переломали ребра…

– Вот идиот! Нашел с кем переговариваться!

Карагодин покосился на Тараса и хотел было напомнить ему, как он со своим начальником валялся, связанный, как баран, на загаженном полу санчасти Красноводской тюрьмы, а взбунтовавшиеся зэки, к которым они отправились на переговоры, демонстративно харкали на них, проходя мимо…

Но делать этого он не стал, потому что уже успел разобраться – Тарас обидчив, злопамятен, мстителен, а себя всегда и во всем считает правым. Даже не обиду, а усмешку над собой запоминает, чтобы потом обязательно отплатить сторицей.

Когда уселись за стол, Тарас жадно заглотнул сразу несколько бокалов вина не закусывая и заметно опьянел. Видимо, сказалось возбуждение, в которое он впал, наблюдая за битвой на площади. Можно было попробовать вызвать его на откровенность и попытаться выяснить, какие именно приказы он получил.

– Так чьи действия будем анализировать? – рассеянно поинтересовался Карагодин. – Полиции или «разгневанных парней»? На чьей мы стороне?

Тарас посмотрел на него с высокомерной усмешкой. Ясное дело – поучать да демонстрировать свое превосходство для него самое любимое занятие.

– Блин, ты что – совсем непонятливый? Я же тебе уже объяснил: мы с тобой на своей стороне! Наше дело – установить, как легко такая заварушка возникает и насколько она управляема. Понятно?

– Ну, организовать ее ничего не стоит. Эта вот из-за чего возникла? Два обкуренных молокососа угнали мотоцикл и гоняли на бешеной скорости по улицам, пока не врезались в полицейскую машину… А перед другой заварухой двое воришек спрятались от полицейских в трансформаторной будке, ну их там долбануло током…

– Ну и дальше? – начальственным тоном осведомился Тарас.

– Дальше распускается слух, что во всем виноваты полицейские – они специально загнали мальчуганов в трансформаторную будку, чтобы спалить током, они нарочно врезались в мотоцикл с детьми и уехали, не оказав им никакой помощи… И – погнали. «Разгневанные парни», которые нигде не работают, ничего не умеют, а жить хотят как кинозвезды, выходят на улицы. И все местные на их стороне. А газеты пишут о невыносимой жизни, на которую их обрекли, и о том, что власти о них мало заботятся… Так что нашел на улице двух малолетних наркоманов, которых здесь пруд пруди, натравил их на полицию – и смотри в окно, потирая руки.

Тарас согласно кивнул и выдул еще бокал вина.

– А управлять… Тоже все просто. Сунуть кому-нибудь в руки оружие… Сам говорил – а если бы у них был гранатомет…

Тарас согласно кивнул. Еще бы, это же он говорил!

– Чтобы не останавливалось раньше времени, нужны новые поводы для бешенства. Лучше всего, конечно, новые жертвы… Только ты скажи: нам-то с тобой это на кой? Что мы тут ловить можем?

Тарас с печальной улыбкой посмотрел на Карагодина – мол, несмышленыш ты…

– А ловить мы тут ничего не будем. Это не наша игра. Просто такое мероприятие может понадобиться в один конкретный прекрасный момент, и мы должны быть готовы его провернуть. В нужный момент! В самый нужный! – пьяно повторил он.

– Операция прикрытия? Чтобы отвлечь внимание?

– Ну… Это будет часть операции, после которой мы с тобой получим столько, что до конца жизни хватит. Понял? Ты мне еще спасибо скажешь!

– А что за операция?

Тарас покрутил головой.

– Извини, друг, пока сказать не могу. Но все наготове, и заваруха может начаться в любой момент. Если эти дураки, которых босс навербовал, сами все не испортят. Там же профессионалов, кроме нас с тобой, считай, нет. Им бы тоже, как вон той шпане на улице, лишь бы резать. Взяли девку, у которой нужная информация была, и давай сразу насиловать. Скоты, что ты хочешь! Теперь вот хотят ее самоубийство инсценировать.

Добро пожаловать, друг, усмехнулся про себя Карагодин, les portes d’enfer, врата ада, перед тобой. И уже распахнуты.

Глава 10

Юрий Иноземцев

Jus de chique

Ложный след

– Ну, как наши бараны?

Иноземцев обернулся. Паша Клифт приветливо улыбался ему с высоты своего огромного роста. Белые ровные зубы его так и сверкали на темном от загара лице. В руке с огромным перстнем он держал бокал шампанского, светлый костюм его, наверняка чудовищно дорогой, переливался немыслимыми цветами, как чешуя. В общем, Клифт был в своем любимом образе – настоящего мужчины, жизнь которого удалась на славу. И пусть все передохнут от зависти!

– Пасутся, – пожал плечами Иноземцев. – Как сказал один поэт, их можно резать лишь да стричь…

– Ну, не скажи, – засмеялся Клифт. – Тут такие особи есть – сами кого хочешь зарежут да обстригут…

Клифт встал рядом и тоже уставился на огни Сен-Тропе, хорошо различимые с холма, на котором располагалась огромная вилла, гудевшая от голосов множества гостей, прибывших на день рождения хозяйки не только из Франции, но и из Москвы, Лондона, Нью-Йорка.

– А ты тут как оказался? – рассеянно поинтересовался Клифт.

– Прилетел на денек-другой… Хозяйка пригласила.

– А она у нас кто? Что-то я забыл?

– Она у нас галерист. Так что мы с ней, считай, коллеги.

– И что там у нее в галерее водится? Есть что-то интересное?

– Боюсь, это не на твой вкус.

– А все-таки?

– У нее, понимаешь, альтернативное искусство, авангард, инсталляции… Новые формы. И смыслы, как она думает, тоже.

– А-а… – понимающе протянул Клифт. – Это набор унитазов, что ли?

– Ну, не только… Хотя не без этого. Без этого, без унитазов, у них, понимаешь, никак нельзя. Тут у них, в унитазе, все их смыслы и помыслы сходятся.

Клифт глотнул из бокала и недоверчиво покачал головой.

– Слушай, и что – кто-то это дерьмо покупает? На кой черт?

– Так ведь мафия. Художники, галеристы, критики, журналисты… На этих унитазах много народу кормится. Ребята свое дело знают. В Москве им на это дело миллионы выделяют, музеи на Красной площади, станции метро перекрывают, чтобы они могли свои унитазы в полной красе показать…

Клифт, прищурившись, посмотрел на рассыпавшихся по саду гостей. Публика была знатная. Все российские знаменитости, мелькающие по телевизору, а между ними стайки молоденьких девиц. Барышни все пытались привлечь внимание богатых господ. А местные светские львицы и дамы из Москвы, специально прибывшие на торжества по случаю дня рождения хозяйки, то кривили скучные физиономии, показывая, что их уже удивить ничем невозможно, в том числе и каким-то заезжим принцем, то пытались демонстрировать невыносимое веселье, как девицы-пэтэушницы.

– Н-да, – зевнул Клифт, – капелла та еще…

Судя по всему, сам он пожаловал для встречи с кем-то, а встреча не состоялась.

– Ну что, – прищурился Иноземцев, – махнем не глядя, как на фронте говорят?..

Это был пароль. Значит, никаких конкретных вопросов у них друг к другу нет и можно просто попробовать обменяться какой-то информацией. Главное – прежде надо было оценить, а есть ли интересная информация у противоположной стороны и что равноценного можно предложить взамен. Потому что не сказать после того, как пошел на обмен, ничего интересного, соответственно джентльменскому соглашению, было нельзя.

– Ну, поехали, – чуть подумав, согласился Клифт. – Банкуй…

– Человек, заваленный в туалете отеля «Георг»…

Иноземцев сделал паузу и посмотрел на Клифта. И хотя лицо у того было непроницаемым, ясно было, что речь идет о вещах, ему весьма интересных.

– …был киллером из России, – закончил Иноземцев.

– Вот суки! Оборзели, падлы!

Клифт теперь следил за порядком в Париже с усердием, которое никаким французским жандармам не снилось. И считал, что каждый, кто на этот порядок покушается без его дозволения, должен быть наказан. Погромщиков из парижских предместий он готов был душить собственными руками, ибо они должны ползать на коленях и благодарить, что им позволяют портить воздух прекрасной Франции…

– Придушил бы! – прошипел Клифт, раздражаясь все сильнее. Лицо его окаменело. И в такие мгновения вдруг становилось понятным, каким он был там, в лагере, и почему не пропал, не сгинул бесследно.

– А кто был объект? На кого он охотился?

– Да есть один… – протянул Иноземцев, вертя в руке бокал. – Знакомый твой. Который перед тобой сейчас стоит.

– Погоди, так он что… – неподдельно изумился Клифт. – Он что, сучонок, на тебя руку поднял? Он что, не знает про меня?

– Не спрашивал, – засмеялся Иноземцев. – Не до того было.

– Так ты его сам, что ли, сделал? – удивился Клифт. – Своими руками? Не побрезговал?

– Тебя же рядом не было, – улыбнулся Иноземцев. – А то бы я тебя попросил…

– И кто же тебя заказал?

– Сам ломаю голову. Если подскажешь, буду в долгу… Ладно. Что мы все обо мне? Ваш ход, маэстро!

– Ах да! – вспомнил про соглашение джентльменов Клифт. – Ну что тебе сказать… Тут у нас товарищ Гран вдруг нарисовался. Явился, сучий потрох!

Иноземцев не стал сразу разочаровывать Клифта сообщением, что об этом он и сам знает. И что Гран на него киллера как раз и навел.

– А если этот гад возник в Париже… – Клифт сделал многозначительную паузу и покачал головой. – Значит, ему есть что ловить. Какой-то большой заказ получил.

– И что за заказ?

– Не знаю, – дернул щекой Клифт. – Но заказ серьезный, потому что он, говорят, целую банду тут сколотил.

– Вот как.

Клифт явно знал что-то больше того, что говорил.

– А ты с ним как? – рассеянно осведомился Иноземцев.

– Да никак. Хотя есть общие знакомые…

Клифт явно темнил. По той информации, которую Иноземцев успел поднаскрести с помощью Ледникова, он с Граном одно время тесно сотрудничал на Кавказе – переправляли через Панкисское ущелье в Грузии оружие, закупленное по дешевке в Афганистане. И Гран по привычке кинул Клифта на большие деньги, чего тот просто не ожидал – был уверен, что авторитета с его реноме кинуть, как лоха, никто не решится. Но Гран и не таких авторитетов обводил вокруг пальца – он в Колумбии наркобаронов шантажировал. Потом вроде бы они помирились, но долг за Граном остался. Так что наверняка Клифт имел к нему хороший счетец.

– А ты чего так Граном заинтересовался? – подозрительно покосился Клифт.

– Да видишь, какая штука… Сдается мне, что киллер в отеле как раз с весточкой от господина Грана приходил…

Клифт, сузив глаза, внимательно осмотрел Иноземцева.

– Ты серьезно? Или шутишь?

– Тут не до шуток.

– И чем ты ему так не показался? Или где дорогу перешел?

– Да видишь, он считает, что у меня кое-какие документы на него есть…

– Ну?

– И правильно считает. Бумаги есть.

– А как они к тебе попали?

– Случайно попали. И главное – они мне не нужны. У меня с Граном счетов нет. В полицию их нести тоже неохота. С ними свяжешься, так потом не отцепишься. Я бы их сжег просто, но… Гран же не поверит. Ну и как ему объяснить, что это jus de chique?

Клифт наморщил лоб.

– Ложный след, – объяснил Иноземцев. – Я не хочу эти бумаги против него использовать.

– А ты действительно не хочешь? – пристально глянул на Иноземцева Клифт.

– Я бы, может, и захотел… Если бы знал, что за них с него можно получить. Пока, как выясняется, только пулю в сортире. Радость невеликая. Вот и думаю теперь, как от них избавиться. Но так, чтобы этот Гран про меня забыл уже навсегда.

Клифт молча смотрел на огни Сен-Тропе, что-то прикидывал про себя. Иноземцев его не торопил – наживка заброшена, теперь надо подождать, когда поплавок уйдет в воду. Он понимал, что Клифт не утерпит, захочет воспользоваться моментом. Ему-то есть что с Грана спросить в обмен на документы Будрийона. И он не удержится, не может он не воспользоваться таким моментом. Еще один jus de chique не помешает.

Глава 11

Валентин Ледников

Furieux et rapide

Яростно и стремительно

– И откуда ты взялся? – вдруг сказала она. – Три дня назад я и не знала о твоем существовании… И вообще, я должна тебе сказать… Честное слово, я совсем не то, что ты можешь обо мне подумать после того, что случилось!

Он невольно улыбнулся.

– Ты мне не веришь? – спросила она.

– Почему? Просто ты говоришь словами героини одного рассказа Бунина – есть такой русский писатель.

– Я знаю. И что за рассказ? О чем он?

– Разумеется, о любви. Там молодой офицер знакомится на пароходе с очаровательной женщиной… Они сбегают с парохода и проводят ночь в каком-то неизвестном городке, все происходит furieux et rapide – яростно и стремительно. Есть такой музыкальный термин. А утром она уезжает одна и говорит офицеру те же слова, что и ты… Говорит, что на нее точно затмение нашло.

– А что этот молодой офицер?

– Он провожает ее, как она потребовала, на ближайший пароход, а сам остается ждать следующего в совершенно незнакомом городе. Он проводит в нем бесконечный день и никак не может понять, что же с ним произошло и как же могло случиться, что он никогда больше не увидит ее… А в конце рассказа он сидит на палубе парохода и чувствует, что постарел на десять лет…

– Как грустно… Но я надеюсь, ты не чувствуешь себя постаревшим на десять лет?

– Мы же еще не расстались. Хотя кто его знает, что я почувствую завтра?

– О, эта загадочная русская душа!

– А как же! Мы такие. Да, вот еще вспомнил! Когда офицер хочет узнать, как ее зовут, она говорит: «А зачем вам нужно знать, кто я, как меня зовут?» Тебе это ничего не напоминает? Кто же ты?

– Я? Просто женщина, которая в последнее время чувствует себя несчастной. Очень несчастной.

– Между вами действительно все так плохо? – осторожно спросил он.

– Весьма, – даже не задумываясь, ответила она. – Все зашло слишком далеко, и исправить уже ничего нельзя.

– А изменить?

– Изменить тоже…

– Извини, может быть, не стоит это обсуждать?

– Почему? Я устала обсуждать это сама с собой, объяснять себе самой, что произошло… Мне надо сказать это кому-то. Мне почему-то кажется, что ты подходящий человек. Спроси меня, что случилось? Спроси, я готова к ответу.

– Я помню, как он сказал во всеуслышание, что вы объединились навсегда, по-настоящему. «Мы не умеем и не знаем, как отделить себя друг от друга». Это его слова, и они звучали впечатляюще.

– Может быть, тогда он сам верил в то, что говорил. Хотя сегодня я уже сомневаюсь в этом. Знаешь, я как могла помогала ему двигаться наверх, но при этом просто не понимала, что нас ждет впереди. Это была наша общая цель, мы не жалели себя для победы. Я делала все, чтобы это свершилось… Поддерживала и даже подталкивала его, когда он падал духом. Потому что знала: иначе его жизнь окажется сломанной, а он будет навсегда несчастен. Но, как только победа пришла и мы вошли в президентский дворец, оказалось, что плодами победы будет пользоваться он один…

– Но почему? Ты стала первой леди страны… Сколько женщин даже не смеют мечтать об этом! Огромная власть, невиданные возможности…

– Знаю. Но оказалось, что мне – мне! – это просто не нужно. Я не рождена для этой утомительной светской жизни, для всех этих церемоний и обязанностей. Все время притворяться, все время позировать… Ты всегда в центре. Наверное, это соблазнительно для женщины – быть всегда и везде обслуженной первой – и в бутике, и в парикмахерской, и на курорте… Это действует на тебя, и ты становишься какой-то другой. Не просто другой, а как будто не собой, живешь по чужим правилам… Как будто это чья-то чужая жизнь, а твоя, единственная, осталась позади и никому не нужна и не интересна.

– Может, ты заблуждалась? Или преувеличивала?

– Преувеличивала? Не думаю. Там за все приходится платить. Тебе это не нужно, но расплачиваться ты обязана! У тебя все есть, но в то же время ты всем должна и не можешь отказаться от вещей, которые тебе не интересны, тяготят, угнетают. О, эти обязанности супруги президента! Требования протокола! Официальные визиты! Заученные фразы, приклеенная к твоему лицу фальшивая улыбка… Я просто не могла играть эту роль, она оказалась не для меня. Однажды во время визита в Африку я поняла это окончательно. Мы уже улетали, прощались с провожавшими у самолета, когда вдруг раздался выстрел. Я ничего не поняла, а телохранители сбили меня с ног и потащили по трапу, как мешок, внутрь самолета…

– Они обязаны как можно быстрее вывести вас из зоны возможного обстрела. Причем, закрывая вас своими телами. Это их работа.

– А я не хочу, чтобы в меня стреляли! Я не сделала никому ничего такого, за что меня можно убить.

Ледников помнил эту историю. Как выяснилось потом, когда самолет президента уже улетел, покончил жизнь самоубийством по какой-то своей причине один из правительственных снайперов, которых расположили на крыше аэропорта. У него был полный боекомплект, и при желании или затмении в мозгах он мог положить на месте всех – и встречавших, и провожавших. К счастью, такая мысль не пришла ему в голову.

– И потом… Я вдруг услышала по радио личные телефонные разговоры принцессы Дианы. Понимаешь? Личные! Оказывается, ее разговоры прослушивали, записывали, а теперь за деньги крутят в эфире.

– Это делали британские спецслужбы. Членам королевской семьи могли угрожать террористы, поэтому они…

– Да наплевать мне, почему они это делали! Я не хочу, чтобы мои разговоры с близкими людьми прослушивали, а потом крутили на потеху толпе! Это моя жизнь, и другой больше не будет! Все решилось окончательно, когда я узнала, что моему сыну угрожают по телефону. Кто-то из наших телохранителей дал его телефон своему ненормальному дружку, и тот принялся названивать. Я так и знала, что все эти охранники, телохранители, секретные агенты на самом деле только и ждут, чтобы продать нас! Или как-то поживиться за наш счет.

– А твоя пропавшая служанка… О ней ничего так и не известно?

– Нет. Я знаю, что об этом пишут и говорят. Будто я издевалась над нею и довела чуть ли не до самоубийства… Но ничего такого не было! Как раз Дорис я доверяла больше, чем всем остальным. Она работала у меня уже много лет.

– И наверняка ваши спецслужбы привлекали ее к сотрудничеству…

– Я знаю. И не хочу больше ничего этого! Я хочу другой жизни. Свободной.

Ледников смотрел из окна на кресты церкви Александра Невского, которые пылали в лучах вечернего солнца, словно зажженные свечи. То ли праздничные, то ли поминальные.

Слежку Ледников обнаружил быстро. Расставшись с Николь, он опять бесцельно бродил по парижским улицам, пытаясь, как тот несчастный бунинский поручик, разобраться в происшедшем, и ничего, кроме недоуменных вопросов к себе, ему в голову не приходило. Что это было? Зачем? Что теперь делать?

А потом заметил синий «ситроен», крадущийся за ним. Ничего удивительного, все-таки первую леди не оставляют в покое, даже когда она пытается скрыться от всех по своим личным делам.

Оторваться от них он решил просто из спортивного интереса. Пользы в этой попытке не было никакой. Наверняка он уже много раз сфотографирован, идентифицирован и занесен в соответствующее досье. Но тащить за собой хвост к Немцу не хотелось, и он, воспользовавшись первой же возможностью, нырнул в небольшое кафе, надеясь, что там есть запасной выход.

«Не скроюсь, так согреюсь», – усмехнулся он про себя.

Глава 12

Юрий Иноземцев

Oeil pour oeil, dent pour dent

Око за око, зуб за зуб

ВПариж он возвращался на личном самолете Ильи Можжарина.

Илья был хорошего роста, смугл, имел нос с горбинкой, иссиня-черные волосы с ослепительным пробором – типичный южанин из курортного города, гроза отдыхающих дамочек. Сам он объяснял свои южные черты и ухватки тем, что в роду его были кубанские казаки с хорошей примесью кавказской крови, бежавшие в гражданскую войну в Москву, спасаясь от ужасов большевистского расказачивания. При этом он носил деловые очки без оправы, которые придавали ему вид занудного доцента.

Родился Илья в приличной, как тогда говорилось, московской семье. И только. Мать преподавала, отец заведовал кафедрой в институте. Советская интеллигенция в чистом виде. Выпускнику-отличнику экономического факультета МГУ не составило труда устроиться в престижный государственный банк, который ведал экспортно-импортными операциями СССР. Там он скоро вырос до начальника серьезного отдела. Советское государство тогда уже отдавало концы и отплывало в историческую мглу, куда не могло взять свое гигантское имущество, и оно плавно переходило в цепкие руки новых русских людей. Можжарин и несколько его коллег в точном соответствии с действующим тогда законодательством создали под крышей банка частную финансовую компанию, куда по новым правилам игры стали переводиться некоторые активы. Когда банк окончательно захирел и его решили приватизировать, контрольный пакет государство разрешило выкупить именно компании Можжарина.

Новый банк быстро набирал обороты – через него по старой памяти шли все международные сделки огромной страны. Потом начались покупки заводов, газет и целых пароходств вместо жалких классических пароходов. К тому же его институтский приятель Глеб Слепокуров оказался не кем иным, как губернатором богатейшей уральской области. Со всеми вытекающими для Ильи последствиями.

Вскоре Можжарин купил себе дом в Париже, виллу на Лазурном Берегу, расставил на руководящие должности своих бывших однокурсников, к которым питал доверие, а сам превратился в этакого «финансового гения», который смотрит на все свысока и определяет стратегию развития своей империи – что прикупить, а что продать. Кстати, он действительно был финансистом от Бога, ведь еще в школьные времена Илья выигрывал многие математические олимпиады в Москве и порой ставил в неловкое положение учителей математики, предлагая решить задачи совершенно иным способом, чем рекомендовалось в учебниках.

Иноземцев, к которому Можжарин обратился по чьей-то рекомендации с несколькими просьбами еще во время первого своего появления в Париже, был почему-то уверен, что и его империю скоро развалят и раздерут уже новые хищники, циничные и завистливые, которые посчитали себя обойденными такими первопроходцами, как Можжарин. Но тот проявил способность понимать ситуацию – отказался от всякой политики, продал газеты от греха подальше, чтобы не раздражать власти свободой слова и критики, и устроил на работу в свои подразделения несколько детишек и жен высокопоставленных представителей нового руководства. И благополучно уцелел.

К Иноземцеву его тянуло, потому что иногда Можжарину очень хотелось услышать что-то резкое и жесткое в свой адрес, от чего он среди своих прихлебателей и дворни давно отвык. К тому же он чувствовал в Иноземцеве какую-то иную породу, иную иерархию ценностей, которые ему были очень близки. Ведь он очень любил креативных людей и многим бескорыстно помогал. Да и возраст уже брал свое, вдруг, несмотря на раздавшееся от денег самомнение, накатывало желание понять про себя нечто новое, что-то переоценить, уяснить… А может, и перейти в другое духовное измерение.

«Ты, Илюха, слишком быстро обожрался, – посмеивался над ним Иноземцев. – У тебя в глазах пресыщение. А это то же самое, что ожирение. От пресыщения – холестерин в мозгах, тромбы в душе, повышенный сахар в чувствах. И ощущение, что больше уже ничего не будет, тупик… Опять жрать?»

Можжарин кривил губы, каменел лицом, но покорно слушал. Русскому человеку без таких душевных разговоров жить невозможно. Он в них душу обмывает, готовя ее к новым искушениям.

«И потом, ты же энергетический вампир, – безжалостно продолжал Иноземцев стараясь завести Можжарина. – У тебя внутри свой энергетический котел проржавел и только хлюпает да чавкает, а ничего не вырабатывает… Морально износился. Знаешь, что это такое? Моральный износ?.. И девки тебя не спасут! У них если и есть энергия, то слабенькая и, главное, дурная».

Можжарин плохо понимал суровый юмор Иноземцева, леденел взором и злобно спрашивал: «А что же тогда твои помещики по крестьянкам шастали?»

Иноземцев усмехался в ответ: «Так среди них дураков сколько было! А те, что поумнее, если и жили с крестьянками или дворовыми, то ведь с каким-нибудь чудом природы! Гением чистой красоты!»

Вспомнив, что вечером непременно будет звонить Гриб и станет просить хоть какую-то информацию о Вайсе, Иноземцев лениво спросил:

– Слушай, а ты как думаешь – этот Вайс, он по собственной глупости разболтался или его кто надоумил?

Можжарин не сразу разлепил закрытые веки. Непонимающе переспросил:

– Какой еще Вайс?

– Тот самый… Который здесь рассказывал басни, как он с помощью бывших чекистов собственность государству возвращает?

– А-а, этот… Шпана он мелкая. Надувает щеки, засранец. Корчит из себя человека… Я думаю, он напился тут, окосел от сознания собственной значимости, ну и наболтал журналисту не под запись всякой ерунды… В Париже всех наших на подвиги тянет.

– Да нет, оказывается, наговорил он все под запись. Мало того, он еще и завизировал потом текст.

– Ну тогда просто мудак.

– Или провокатор?

– Кретин клинический… Как и те, кто имеет с ним дело.

Спорить тут было не с чем. Судя по всему, ноги у скандального интервью, если это и впрямь был не выброс идиотизма в неокрепшем мозгу, росли не в Париже, а в стольном граде Москве, в яростной битве тамошних боярских кланов, свирепо охраняющих свои вотчины от завистливых супостатов.

– Ты вот мне лучше скажи – этот хрен с горы может развестись? – вдруг блеснул глазами Можжарин. – Или так и будет терпеть, как мадам посылает его подальше?

Хреном с горы был не кто иной, как сам господин президент. Можжарин ненавидел его страстно и бесповоротно. На всю оставшуюся жизнь. Несколько лет назад, когда господин президент был еще только министром внутренних дел, Илюша угодил в громкий скандал – с ним разорвали сделку о покупке огромного участка земли на Лазурном Берегу, посреди которого возвышался старинный замок, считающийся культурным достоянием французского государства. И тут же запретили крупной французской фирме, связанной с производством самолетов, продавать структурам Можжарина контрольный пакет акций. По той причине, что деньги его якобы весьма сомнительного происхождения.

Господин будущий президент открыто заявил тогда, что все это произошло благодаря его вмешательству и нажиму. «Как и отбросы из пригородов, устраивающие погромы, так русские богачи с подозрительными деньгами должны понимать, что во Франции есть закон для всех и он будет безжалостен к тем, кто его не соблюдает. Нам не нужна шпана и не нужны грязные деньги», – разъяснил он. И торжественно провозгласил: «Для всех в нашей стране существует незыблемое правило – правило независимости правосудия». А потом усмехнулся в адрес Можжарина: «Вот что может случиться с человеком, который почему-то считает, что во Франции ему может быть все позволено… Смешно».

Это выступление произвело на французов сильное впечатление, и начало президентской кампании у господина министра получилось блистательным. А вот Можжарину после этого свои бизнес-проекты во Франции пришлось сворачивать и переносить в другие страны. Президента он за это просто возненавидел. Был убежден, и не без основания, что все было специально подстроено его недругами, в том числе и из России, под начало избирательной кампании. Что его просто избрали объектом для показательной порки. Но ведь каких-либо даже самых сомнительных доказательств этого обвинения обществу так и не было представлено, и больше всего Можжарина бесила финальная презрительная ухмылка президента в его адрес. Так что всякие неприятности в первой семье государства были бальзамом на его незаживающие раны.

– Не знаю, – пожал плечами Иноземцев. – Пока такого в истории вроде не было, чтобы действующий президент разводился.

– Мало ли чего у них в истории не было, – оскалился Можжарин. И многозначительно добавил: – Пока.

– Наверное, сейчас в Елисейском дворце решают, на сколько пунктов упадет рейтинг президента, если что… Дело-то не только в разводе. А что после него? Отставленные, обиженные женщины редко молчат. А мадам Николь может порассказать такую правду, что будет хуже всякой лжи…

– И правильно сделает, – махнул рукой Можжарин. – Я против этой тетки ничего не имею. Чем больше она ему портит жизнь, тем лучше я к ней отношусь. Ничего, у господина президента впереди еще множество открытий, уверяю тебя. Есть люди, которые попьют из него крови вдоволь.

Иноземцев сквозь прикрытые глаза посмотрел на довольного собой Можжарина. Ну что ж – oeil pour oeil, dent pour dent. Что по-французски, что по-русски – око за око, зуб за зуб… Теперь ему стала понятна та истерическая интонация, с которой пресса в последние дни перемывала косточки президентскому семейству.

Прямо из аэропорта Иноземцев хотел сразу отправиться в свой «Третий Рим» к малышке Клер, но в последний момент решил заскочить в адвокатскую контору на бульваре Мальзерб. Здесь занимались оформлением на его имя наследства, полученного нежданно-негаданно от родственника, осевшего после революции аж в Австралии. Оставшись к концу жизни в полном одиночестве, он долго искал близких людей по всему свету и наконец вышел на Иноземцева. Так что теперь впереди маячила поездка в Австралию, куда Иноземцев решил непременно взять с собой и Клер – вряд ли она когда-нибудь выберется туда сама.

Фешенебельный восьмой округ, где располагалась контора, как всегда, действовал умиротворяюще. Красота, порядок, безопасность, спокойная уверенность во всем… Прямая стрела бульвара, классические парижские здания, модные и внушающие уважение во все времена, памятник Александру Дюма с дорогим сердцу каждого русского человека капитаном королевских мушкетеров… Рядом Елисейские Поля, Гранд-опера, площадь Согласия. Париж! Тот самый, от желания оказаться в котором в юности кружилась голова и замирало сердце…

Он поднялся на четвертый этаж и уже подходил к нужной двери в самом конце коридора, когда сзади что-то грохнуло и тугая волна ударила ему в спину, заставив втянуть голову в плечи и согнуться в три погибели, чтобы удержаться на ногах… Тоскливо завыли сирены…

Иноземцев обернулся – дверь в одну из контор, мимо которой он прошел пару секунд назад, была выбита и валялась на полу, из комнаты валил дым.

Он бросился обратно. В развороченном помещении полыхали разлетевшиеся бумаги. Под опрокинутым столом неподвижно лежала женщина. Еще несколько человек ползали по комнате, не в силах подняться. Рядом с неподвижной женщиной сидел мужчина и обезумевшими глазами смотрел на свои окровавленные руки…

Вдруг один из валявшихся на полу телефонов принялся звонить, и звук этот, казалось, пришел с того света.

Иноземцев бросился поднимать стол, придавивший женщину. Еще несколько секунд назад элегантные и невозмутимые, довольные собой и не знающие сомнений служащие солидных контор и фирм – а других здесь быть просто не могло, – выглядели теперь потерянными, беспомощными и перепуганными. Потом появилась охрана, и всех стали аккуратно и настойчиво выталкивать из комнаты…

Когда он спустился вниз, у входа в здание уже стоял десяток полицейских автомобилей и ходили командос в камуфляже, бронежилетах, с автоматами в руках. К подъезду с воем подлетали одна за другой машины скорой помощи. Иноземцев порадовался, что припарковал свой «ситроен» достаточно далеко, иначе выбраться из этой толпы было бы серьезной проблемой.

Уже на Елисейских Полях он вспомнил, что знает кое-что о конторе, которую взорвали. В ней когда-то работал нынешний президент. Причем не просто работал когда-то, президент был ее совладельцем, и его семье до сих пор принадлежит половина уставного капитала.

Радио уже вовсю надрывалось. Погибла секретарь фирмы, которая открыла посылку… Серьезно ранен один из адвокатов, находившийся поблизости… Другие получили более легкие ранения… Бомбу доставили в деревянном ящике, в котором обычно переправляют редкие эксклюзивные вина… Он выглядел, как подарок… Ящик доставил курьер… На основании снимков, сделанных камерами наружного наблюдения, можно предположить, что это была молодая женщина невысокого роста с чертами лица, характерными для жителей Северной Африки… На голове у нее был мотоциклетный шлем… Очень похоже на существо, которое расправилось со стариком Будрийоном, а потом приходило к Собин. Неужели посылка была от господина Грана? Но на кой ему черт контора, в которой когда-то работал президент?..

Радио продолжало выдвигать версии. Могла ли посыльная ошибиться адресом? Скорее всего нет, потому что на всех дверях есть таблички с названиями учреждений… Предстоит установить, носил ли взрыв «политический характер», была ли это «террористическая атака»? А может быть, это была личная месть – полиция предполагает и такое. Но пока нет версии, которую можно считать основной. Так что мотивы преступления неизвестны.

Ну конечно, мотивы неизвестны! Пару дней назад после подавления беспорядков в пригородах президент заявляет, что эти отбросы будут сурово наказаны, потом женщина «с чертами лица, характерными для жителей Северной Африки», привозит в принадлежащую ему контору бомбу, а мотивы неизвестны… Или вот еще, смешно – политика или личная месть? А политическая месть личной не бывает?..

Клер опять была погружена в финансы. Иноземцев молча, от всей души поцеловал ее в чистый лоб, вдохнул знакомый аромат ее духов, ее тела…

– Что-то случилось, патрон? – озабоченно спросила Клер.

– Я только что с бульвара Мальзерб, – многозначительно произнес Иноземцев.

Клер смотрела на него ясными, ничего не понимающими глазами.

– Так, – осуждающе сказал Иноземцев, – радио мы не слушаем, телевизор не смотрим, в интернет не заглядываем…

– Я очень занята. А что-нибудь случилось?

– Считай, что ничего.

И тут только Иноземцев подумал, что, если бы он шел мимо двери взорванной конторы двумя секундами позже, ему бы серьезно досталось. Убить, может быть, и не убило бы, но покалечить могло основательно. И потому он еще раз поцеловал Клер, на сей раз в голову, прямо в ее темные, мягкие волосы, источающие запах лаванды.

Глава 13

Виталий Карагодин

«Aigle blanc»

«Белый орел»

Вмашине он наладился было подремать, но Тарас, сидевший за рулем, непрерывно нес какую-то чепуху, и отключиться никак не удавалось.

Судя по всему, Тараса, как выражаются нынешние молодые люди в России, основательно плющило и колбасило. Он не просто волновался перед назначенной встречей, его буквально трясло от страха, и Карагодин всерьез опасался, что в таком состоянии он запросто врежется в столб или дерево. Тарас явно боялся встречи с Зондером – именно так, как оказалось, звали руководителя намечаемой операции и предводителя той организации, в которую должен был сегодня вступить окончательно Карагодин. Видимо, проверка была закончена и Зондер пожелал встретиться с новобранцем лично. Предстояло свидание с «aigle blanc» – так французы кличут главарей банд и воровских шаек. Странно, почему белый, а не черный?

О том, что Тарас панически боится Зондера, Карагодин догадался уже давно. Неясны были только причины этого ужаса, вогнавшего Тараса в холодный пот и вызвавшего непреодолимое желание молоть чепуху, лишь бы не задумываться о том, что ждет его впереди. Либо Зондер вообще ввергал Тараса в страх, какой на зоне и в тюрьмах обычным заключенным внушали местные паханы, либо тот в чем-то конкретно провинился и теперь ожидал наказания.

Париж Карагодин знал плохо, и потому, когда выбрались из центра, даже перестал следить за тем, куда они едут. Остановились они минут через пятнадцать-двадцать после того, как проскочили площадь Сталинграда и выехали на авеню Жана Жореса.

Карагодин выглянул в окно. За металлическими воротами среди небольшого сада виднелся аккуратный двухэтажный особнячок из красного кирпича. Они выбрались из машины и встали прямо напротив объектива телекамеры, чтобы их было удобно разглядеть. Тарас, с трудом раздвинув сцепившиеся намертво челюсти, сказал: «Это мы». Резко лязгнул автоматический замок, и они вошли во двор.

Они прошли по пустынному саду в дом.

Карагодин, следовавший за Тарасом, внимательно оглядывался, запоминая что к чему. Странно, людей он так и не увидел. Ни одного человека.

Так же пусто было в большой комнате на первом этаже, куда его привел Тарас. Но, несмотря на это, он все время ощущал чье-то присутствие вокруг. За ними явно внимательно наблюдали – то ли через тайные окна, то ли с помощью камер слежения, которые тут были, судя по всему, понатыканы всюду.

Тарас развалился на коричневом кожаном диване у окна и закурил, делая вид, что он тут как дома. Но Карагодин ясно чувствовал, как его колотит от напряженного ожидания. Сам он скромно устроился в кресле у окна и стал размышлять о предстоящем разговоре с Зондером.

Разговор предстоял непростой. Одна кличка Зондер чего стоила. Разумеется, когда Карагодин услышал ее от Тараса в первый раз, в голове сразу всплыло милое словечко «зондеркоманда», за которым тянулись самые мрачные ассоциации – каратели, газовые камеры, концлагеря…

По привычке дома он полез в словари и интернет, но, к своему удивлению, в сети нашел только ссылки на какие-то статьи, а в словарях слово «зондеркоманда» просто отсутствовало. Даже в немецких. Ни слова, ни перевода. Потом, конечно, кое-что выяснить удалось. Sonderkommando существовали во многих родах войск вермахта. Были Sonderkommando SS, Sonderkommando SD, Sonderkommando Gestapo… Sonderkommando SS, например, – это особые подразделения, которым поручали либо самую грязную и кровавую работу (акции устрашения или операции по уничтожению), либо работу очень секретную – обеспечение визита какого-нибудь высокопоставленного нацистского бонзы или гауляйтера…

Так что у гитлеровцев «зондеркомандой» называли некое постоянное или временное войсковое подразделение, специально подобранное для выполнения особых заданий. «Kommando fur besondere Einsatze» – команда для особых поручений. Немцы теперь предпочитают это выражение не употреблять, потому что всем ясно, что Sonderkommando – это не просто спецподразделение, а подразделение именно нацистское. У них теперь есть немало слов, которые намертво связаны с гитлеровским периодом истории и поэтому не используются для современных реалий. Достаточно вспомнить Parteigenosse. Назови так какого-нибудь нынешнего коллегу по партии – скандал будет неимоверный.

Но было у мрачного словечка «зондеркоманда» еще одно значение. В лагерях так называли заключенных, использовавшихся для самой мерзкой работы – выносить тела из газовых камер, кремировать их, обыскивать одежду на предмет ценностей… В «Энциклопедии холокоста» говорится, что «зондеркоманда» – это группа еврейских заключенных, работавших в газовых камерах и крематориях. Члены «зондеркоманд» не могли покидать территорию лагеря или крематория, но получали при этом особое питание. Обычно через несколько месяцев они уничтожались и заменялись новыми. Эсэсовцам было наплевать, пострадают ли они от остатков газа, когда разгружают и чистят камеры, сойдут ли с ума от своей чудовищной, нечеловеческой работы, потому что их и так ожидала скорая смерть. Если они не умирали сами от отравления остатками газа, их просто ликвидировали, потому что они видели много лишнего и были ненужными свидетелями. Первое, что делала новая «зондеркоманда», – сжигала трупы предыдущей, которую накануне приканчивали…

Человеку, вступающему в команду Зондера, стоило обо всем этом помнить, чтобы не заблуждаться на свой счет. В отличие от того же Тараса, который, судя по всему, не подозревает, как мало сигарет ему осталось выкурить еще в этой жизни…

Зондер возник неожиданно. Карагодин понял это по тому, как поперхнулся дымом Тарас и, вскочив, принялся суетливо давить сигарету в пепельнице.

Карагодин обернулся и увидел невысокого, плотно сбитого человека, который неторопливо шел к столу, опустив голову. Он появился из двери, которую Карагодин и не заметил – так искусно она была скрыта среди деревянных панелей. Наверняка еще в ней был и глазок, через который Зондер наблюдал за ними.

Зондер прошел к столу, уселся, закрыл ноутбук и уставился на Карагодина. Замашки лагерного пахана, который сейчас будет указывать прибывшему «мужику» его место на зоне. Карагодин их привычки знал. Самое первое – внушить чувство страха, беззащитности и безнадежности, которое держит человека в узде прочнее всякого насилия.

Зондер был уже далеко не молод, но явно еще крепок и силен. Сначала Карагодину показалось, что он лыс, как коленка. Но, присмотревшись, он понял, что голова его, как и все лицо, была ровно покрыта сивой, очень короткой щетиной и потому напоминала издалека белый шар. Посреди этого шара полыхали темным огнем крохотные глазки, в которых ничего, кроме этой обжигающей тьмы, не было. Взгляд Зондера был тяжел и пугающ, не каждому по силам выдержать такой. И, судя по всему, он это хорошо знал.

Не отрывая взгляда от Карагодина, Зондер чуть слышно сказал по-русски с еле заметным акцентом:

– Тарас, выйди. Я тебя позову… потом…

Все правильно – говорит чуть слышно, чтобы собеседник все время напрягался, боясь не расслышать чего-то важного.

В глазах Тараса плеснула нескрываемая ненависть к Карагодину – еще ничего не произошло, а он уже исходил завистью и мучился подозрениями, что за его спиной произойдет что-то важное, к чему его не считают нужным допускать. Но возразить что-то он не посмел. Зондер же даже не счел нужным посмотреть в его сторону.

– Я собрал о тебе информацию, – равнодушно сообщил он Карагодину, когда Тарас исчез.

– Она вас устраивает? – подчеркнуто вежливо и спокойно осведомился Карагодин. Наверное, если бы не устраивала, его бы здесь не было.

– Местами. Ты человек профессиональный и способный выполнить те задачи, которые я буду ставить…

– Но что-то все-таки смущает?

Зондер усмехнулся.

– Меня в этой жизни вообще ничего не смущает. Но меня кое-что настораживает…

– Например?

– Например, я не очень понимаю, что тобой движет сегодня. А значит, я не знаю, можно ли тебе доверять. А если можно, то в какой степени…

– А с Тарасом, значит, вам все понятно?

Зондер брезгливо скривил губы. Говорить об этом он не считал нужным. Ну что ж, понятно хотя бы, что Тарас для него ничтожество, не стоящее даже упоминания.

– Думай о себе. И не нужно стремиться знать лишнее. Так будет безопаснее.

Спорить Карагодин не стал.

– Итак, деньги Тарас тебе передал…

– Да.

– И ты их взял.

Карагодин согласно кивнул.

– Значит, ты вступаешь в дело. И обратного пути уже нет.

– Я вот только не знаю, что это за дело такое.

– А это и не нужно знать. Нужно знать свою конкретную задачу и выполнить ее. Задания буду давать я. Лично.

Зондер помолчал, как бы давая Карагодину время, чтобы усвоить услышанное. Потом глухо, без всякого выражения проинформировал:

– Предупреждаю сразу, у меня военная организация. Есть командир, есть приказ, который не обсуждается, а выполняется любой ценой. Чтобы ты знал, я – десантник, руководил спецоперациями…

Зондер сделал паузу. Он следил за лицом Карагодина, явно пытаясь понять, были ли эти слова для него новостью? Или Карагодин уже что-то знает о нем?

Лицо Карагодина не дрогнуло.

– Законы таких подразделений известны, – равнодушно сказал Зондер.

Ну еще бы! «Kommando fur besondere Einsatze»!

– Жалости, прощения в случае чего не будет. Что еще?

– Когда и как произойдет окончательная расплата?.. Хочу предупредить, что роль нежелательного свидетеля после окончания операции меня не прельщает. Я готов работать, но…

– Не лезь не в свои дела, делай, что приказывают, и никто тебя не тронет. Я не маньяк, лишние трупы меня не интересуют. Я не убиваю ради того, чтобы убивать. И всегда плачу за хорошую и честную работу. К тому же ты не похож на человека, который не может сам о себе позаботиться…

Они смотрели друг на друга, и Карагодин ясно чувствовал, что игра, в которую он уже влез, может окончиться чем угодно.

– Часть денег, хорошая часть, поступит на твой счет после выполнения первого задания, которое ты получишь прямо сейчас. Остальная часть – накануне решающей операции. Не пытайся получить деньги и смыться. За честную работу я плачу, за предательство – убираю. От меня уйти нельзя. Подпишешь приговор и себе, и своим близким. Даже тем, кто остался в России. Мы уберем всех.

Карагодин помолчал.

– Я буду работать один?

– Нет.

– С Тарасом?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты работал с ним. Ты сильнее и умнее его, можешь подмять его под себя… Или просто обмануть. Работать будете с Каридад…

Зондер поднял руку, щелкнул пальцами, и в комнату вошла та самая маленькая очень смуглая женщина, которую он видел в пригороде во время битвы с полицейскими. Та самая, которую Тарас назвал палачом, бестрепетно выполняющим все приговоры Зондера. Она и теперь была затянута в черный комбинезон и держала под мышкой огромный мотоциклетный шлем. Лицо ее с тонкими чертами и узкими губами было непроницаемо и бесстрастно. Карагодин подумал, что она не африканка, а скорее арабка. А может быть, в ней много крови южноамериканских индейцев, и именно от них это холодное спокойствие и презрение к другим. Сколько он в детстве прочел об этом книг!

– Каридад… – произнес он. – Какое интересное имя. Наверное, древнее… Испанское?

– Испанское, – недовольно проворчал Зондер. – Что-то ты много знаешь…

Потом он вдруг едва заметно усмехнулся:

– А знаешь, что означает «каридад»?

– Нет.

– Милосердие… – осклабился Зондер. – Так что моя Каридад – само милосердие. Запомни это!

Хорошенькое имя для палача, подумал Карагодин. А дяденька у нас с чувством юмора.

– Каковы будут наши отношения? Кто будет главным?

– Ну не ты же! Вот мобильный телефон, по которому будешь получать указания лично от меня. Когда я найду это нужным. А так я буду передавать приказы через Каридад.

Зондер достал из ящика мобильник. Положил на край стола.

Карагодин встал, подошел к столу, взял телефон, задумчиво покрутил в руках. Зондер смотрел на него, как на пустое место. Человечек, конечно, страшный, подумал Карагодин. По-настоящему страшный… А «сестрица милосердия», как он сразу окрестил про себя Каридад, так и не произнесла ни слова.

Зондер взял конверт, лежавший рядом с ноутбуком, и протянул его Карагодину.

– Это твой первый клиент.

Карагодин задумчиво посмотрел на конверт, потом вопросительно на Зондера.

– Убивать никого не надо, – бесстрастно сказал тот, угадав его мысли. – Задача – последить за этим человеком. Там есть адрес его гостиницы, фамилия… Мне нужно знать о нем все – с кем встречается, когда, где бывает… Любая информация.

– А кто это?

Зондер недовольно мотнул своей круглой башкой.

– Опять вопросы! Я же предупреждал…

– Но мне все равно придется узнать, кто он.

– Такой же русский, который лезет в чужие дела, как и ты…

Карагодин открыл конверт, достал две фотографии. С них на него смотрел улыбающийся Валентин Ледников…

Глава 14

Валентин Ледников

Quand on parle du loup, on en voit la queue

Когда говоришь о волке, видишь его хвост

– Барон наверху, – строго сказала экономка. – Я сейчас доложу.

Ледников уселся в потертое уже бархатное кресло напротив камина, темная нора которого казалась подземным ходом, ведущим в неизвестность, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Как странно все складывается. Несколько дней назад он впервые увидел у этого камина темноволосую женщину, зябко обхватившую плечи руками, а сегодня он уже с головой погружен в ее жизнь, страдания и метания и при этом никак не может объяснить себе, что с ним происходит. А Немец каждый раз твердит ему, что она принесет ему огромные неприятности, и грозит выслать его в Москву от греха подальше.

Минут через десять спустился Ренн. Спускался он так медленно и осторожно, что Ледников подумал: скоро уже лестница эта будет старику не по силам. И это будет еще один сигнал, что жизнь завершается…

Однако рукопожатие у старика было довольно крепким, при этом он со значением посмотрел Ледникову в глаза, и тот на какое-то мгновение смутился – ему показалось, что старик угадал его мысли.

– Извините, мой друг, что заставил вас ждать, но мне звонил лорд Хогг из Лондона, пришлось выслушать его гневные речи…

– Что же так взволновало лорда?

Ренн уселся, устроился в кресле поудобнее и рассеянно улыбнулся.

– Он возмущался каким-то очередным судебным процессом, связанным с этой бедняжкой принцессой Дианой… Но дело в том, что я совершенно не в курсе того, что у них там творится, поэтому вынужден был слушать и поддакивать… А вот вы наверняка в курсе происходящего. Может, просветите старика?

Он еще поелозил в кресле, видимо, устраиваясь так, чтобы нажитые с годами болячки донимали его поменьше, и ободряюще кивнул Ледникову. Но тот вовсе не испытывал желания докладывать о ходе очередного судебного процесса по делу, которое уже много лет занимало весь мир, а его лично порядочно раздражало.

– Да, собственно, ничего нового у них там не творится. Очередное разбирательство, на сей раз в Королевском суде. Якобы господин Мохаммед аль-Файед…

– Я что-то запамятовал, кто это?

– Это очень богатый человек, отец того самого Доди, который погиб вместе с принцессой и был ее любовником.

– Да-да, я что-то слышал… Доди, какое неблагозвучное сочетание для русского уха. Принцесса и Доди – звучит отвратительно!

Старик недоуменно пожал плечами.

– Доди – это, как говорится, уменьшительно-ласкательное, – пояснил Ледников. – На самом деле его звали Дауд. Очень почтенное восточное имя. Так вот теперь господин аль-Файед утверждает, что раскрыл некую ужасную тайну, которая подтверждает, что принцесса стала жертвой заговора, организованного королевской семьей, спецслужбами и правительством Великобритании. Да еще с помощью ЦРУ. Кстати, французские власти он обвиняет тоже.

– Эк его понесло!

– Господин аль-Файед сыплет направо и налево такими выражениями, как «жестокое убийство», «нацисты», «семейство Дракулы», оскорбляет других женщин, называя их «крокодилихами»… И требует вызвать в суд королеву.

– Но вряд ли суд может заставить монарха появиться в судебном заседании и давать какие-либо показания, – пожевал губами Ренн. – Даже в Англии.

– Согласно британскому законодательству не может. Однако королева может принять добровольное решение и выступить на судебных слушаниях. И потому адвокаты аль-Файеда пытаются через суд оказать на Букингемский дворец давление, чтобы королева участвовала в судебном разбирательстве. По их словам, королева обладает информацией, которая «является ключевой» для установления причин гибели принцессы Дианы.

Ренн слушал его, как ребенок сказку, – с искренним увлечением, веря и не веря одновременно.

– Теперь я понимаю, почему так разволновался лорд Хогг. Он просто кипел от возмущения. – Ренн пожевал губами, а потом недоверчиво спросил: – А этот господин, который обвиняет королевскую семью, он что, действительно настолько богат, что может себе позволить все это?

Пришлось поведать старику одиссею сего незаурядного господина, обосновавшегося в Англии чуть ли не сорок лет назад и не стесняющегося теперь ставить свое новое отечество на уши.

Мохаммед Файед родился в египетском городе Александрия в 1929 году, его отец был скромным школьным учителем. Мохаммед окончил Александрийский университет и занялся бизнесом, в основном торговлей – торговал кока-колой и запчастями для стиральных машин. Исключительная деловая хватка и абсолютная нестеснительность в способах и методах достижения своих целей получили серьезное подкрепление – Мохаммед очень удачно женился на сестре саудовского миллиардера Хашогги, который подозревался в незаконной торговле оружием и был одним из основных действующих лиц в скандале эпохи Рейгана «Иран-контрас».

Причем ему было совершенно все равно, кому его поставлять – коммунистам, националистам, аферистам или революционным романтикам. Поэтому утверждали, что он вооружал и Фиделя Кастро, и доминиканского диктатора Трухильо, и самого «папу Дока»… Вряд ли Мохаммед был в стороне от этого семейного бизнеса, потому что именно тогда он «встал на ноги», однако никаких документальных доказательств его участия в торговле оружием обнаружить не удалось. Зато уже тогда он стал известен безумным тщеславием и фонфаронством. Например, источником слухов о том, что он является «старшим офицером египетской разведки», скорее всего, был он сам. То ли судьба улыбнулась Мохаммеду, то ли он сам своим звериным нюхом учуял, куда следует направить свои стопы, но скоро он сдружился не с кем иным, как с султаном Брунея, о богатстве которого даже в России поют песни и рассказывают анекдоты, и стал его финансовым советником и ведущим посредником при сделках с нефтью на Ближнем Востоке. Затем он создал крупное агентство по морским перевозкам. Теперь он мог делать миллиарды, не участвуя в сомнительных предприятиях. Мало того, Мохаммед получил от султана титул шейха, добавив к своей фамилии аристократическую приставку «аль». Так сбылась его очередная мечта – пробиться в круг аристократов.

Но этого ему показалось мало, ему надо было стать своим в «высоком лондонском кругу», и он перебрался в Англию, где купил универмаг «Harrods», знаменитый журнал «Панч», культурное достояние Великобритании, и футбольную команду. А позже он вместе с братом приобрел еще и парижский отель «Ритц», откуда его сын и принцесса отправились в свой последний путь.

– Долго ты ждешь, Господи, да больно бьешь, – чуть слышно пробормотал Ренн.

– Да уж, Бог не ангел, – в тон ему ответил Ледников. – Это совсем другое.

Попытка аль-Файеда стремительно ворваться в тесный круг подлинной британской аристократии провалилась. Хотя он очень этого хотел и очень старался.

В трудный период, во времена Маргарет Тэтчер, он убедил своего друга-султана поддержать падающий английский фунт. Еще он занимался благотворительностью и даже спонсировал королевское конное шоу в Виндзоре. Но… британское гражданство он так и не получил, что приводило его в неистовство.

– И почему же? Как вы думаете?

– Согласно акту о британском подданстве, принятому в 1981 году, претендовать на гражданство Великобритании могут лишь «люди с безупречной репутацией». Репутация же господина Мохаммеда, видимо, этому требованию не отвечала.

– Вот даже как… Видимо, в отличие от этих двух молодцов из России, которые получили его недавно. Как их, бишь? Который погиб от полония и его начальник?

– Литвиненко и Березовский.

– Ну да, «люди с безупречной репутацией», – с неповторимой интонацией выговорил Ренн.

– Ну, там много таких. Видимо, аль-Файеда это выводило из себя и доводило до бешенства.

– Лорд Хогг сказал, что он дурно воспитан и вообще невыносим.

– Этот человек действительно не похож на английского лорда. Ну что сказать о нем… Маленького роста, по-восточному шумный и бесцеремонный, предпочитающий сорочки и галстуки кричащих расцветок, изъясняется на экстравагантно-дурном английском, откровенно и вызывающе тщеславный, в борьбе доходящий до бешенства и не желающий хранить все скелеты в шкафах. Многие из них он выставляет на всеобщее обозрение. Когда он купил «Harrods», английская пресса проехалась по нему, как асфальтовый каток. Одна из статей называлась «Герой с дырой», его обвиняли в подделке документов и отмывании денег. Британские власти провели расследование, которое установило только одно – аль-Файед сократил свой возраст на пять лет. Ему хотелось выглядеть моложе!..

– Очень милая деталь! Теперь он мне еще более понятен, – улыбнулся Ренн.

– Он умеет давать сдачи. Когда ему впервые было отказано в британском паспорте, он в отместку публично заявил, что давал взятки двум министрам. Что в обмен на конверты с деньгами министры защищали его деловые интересы в парламенте. Эти обвинения сломали политические карьеры тех, кого он назвал. Но этого ему показалось мало. Как человека дурно воспитанного и не способного справиться со своим темпераментом, его понесло. Он поведал прессе, что другой министр бесплатно жил в принадлежащем его семье парижском отеле «Ритц». Причем как раз в то время, когда там останавливались и саудовские торговцы оружием… Намек на незаконные сделки был совершенно очевидным. Именно тогда он не побоялся сказать во всеуслышание: «Нанять британского политика так же просто, как поймать на улице такси».

– Господи, а я и не знал, что мой любимый «Ритц» теперь принадлежит этому человеку!

– Бизнесмен он, кстати, оказался превосходный. Создал целую торговую сеть. «Herrods» теперь – это государство в государстве, имеющее свой банк, казино, авиакомпанию, агентство элитной недвижимости, где пентхаусы в центре Лондона сдаются за миллионы фунтов стерлингов лет этак на 999…

– Бог с ними, с делами! Это все равно вещи от меня такие далекие, что я даже не пытаюсь в них вникать. А вот эти обвинения… что принцессу могли убить… Неужели в них что-то есть? Ведь вы в этом разбираетесь, правда?

Старик неожиданно оживился и смотрел на Ледникова уже вполне ясным, если не пронизывающим взором.

– Есть его обвинения, есть причины, которые он называет мотивом для убийства, но вот доказательства… Они по большому счету отсутствуют. Слухи, намеки, подозрения, сплетни…

– Но ведь это может свидетельствовать только о ловкости преступников, не правда ли?

– Да, но судят обычно не за отсутствие доказательств, а за их наличие. А вокруг таких дел всегда множество слухов, причем самых фантастических. Масса народу делает на этом свой маленький гешефт.

– И все-таки какие-то основания для подозрений есть, – с непонятной настойчивостью сказал Ренн.

– Ну, извольте, я вам о них расскажу… Одна газета опубликовала якобы выдержки из письма Дианы своему дворецкому, в котором она намекала, что ей могут подстроить автомобильную аварию. Какой-то бывший резидент британской разведки заявил, что автокатастрофа, в которой погибли Диана и Доди, удивительно напоминает план устранения сербского президента Слободана Милошевича, о котором он кое-что знает. По этому плану водителя предполагалось ослепить в тоннеле с помощью стробоскопического источника света.

– Это еще что за зверь такой неведомый?

– Стробоскоп – это такой прибор, производящий быстро повторяющиеся яркие световые импульсы. Первоначально это была игрушка. Его часто используют на дискотеках и рок-концертах.

– Как занимательно!

– Была еще версия. Один французский спасатель через несколько лет после аварии вдруг заявил, что хочет внести свою лепту в расследование. И сообщил, что один из фотографов-папарацци, некто Эндерсон, неотступно следовавший за Дианой в течение последней недели ее жизни, был убит спустя три года после автокатастрофы выстрелом в голову. Его сильно обгоревшее тело было найдено в сожженном автомобиле «BMW» в лесу недалеко от Монпелье. Личность погибшего удалось установить лишь благодаря тесту ДНК и слепку зубов. По официальной версии, фотограф кончил жизнь самоубийством. Однако спасатель, который и обнаружил тело Эндерсона, утверждает, что фотограф был убит выстрелом в голову. «Я видел входное отверстие в его черепе!» И сразу появились какие-то новые свидетели. Сразу стали обсуждать, почему это фотограф оказался в глухом лесу под Монпелье? Это подозрительно! Тем более что его вдова заявила, что он никогда прежде не бывал в этом районе… Еще подозрительнее! Потом его объявили двойным агентом – британской разведки МИ-6 и французских спецслужб. А героический спасатель стал утверждать, что за рулем таинственного белого автомобиля «Fiat Uno», который якобы стал причиной аварии в тоннеле, находился именно убитый фотограф. И что экспертиза обнаружила царапины на бампере и боковом зеркале разбитого «Mercedes» принцессы, а взятые пробы частиц краски показали, что они идентичны покрытию машины «Fiat Uno».

– Действительно подозрительные совпадения. Странные…

– Да, но французской полиции так и не удалось найти этот «Fiat»! Его нет. Откуда же взялись образцы краски? И даже если бы они были, кто допустил бы какого-то жалкого спасателя к результатам экспертизы?..

– А вы как думаете?

– Запах денег исходит от всей этой истории, запах больших денег… Все желают тут подсуетиться. Газеты увеличивают свои тиражи из-за истерического возбуждения публики, которой очень хочется верить в заговор, потому что она – публика и готова верить любым нелепостям. Господин аль-Файед недаром позирует с газетными полосами, на которых аршинными буквами написано, что восемьдесят пять процентов людей уверены в том, что это было убийство. Он знает, что людям нужно! – Ледников презрительно усмехнулся. – В таких историях кроме откровенных жуликов появляется масса психически нездоровых людей, которым что-то привиделось, приснилось…

– Как у Достоевского…

– Примерно. Только здесь счет идет на тысячи. Это дело самоиграющее, его даже не надо раскручивать, подогревать к нему интерес, оно будет привлекать к себе внимание всегда. Как убийство Кеннеди. И потом, господин аль-Файед – человек страстный до безумия. И до безумия тщеславный. Знаете, какой фокус он пообещал английским джентльменам? Пообещал, что воздвигнет на крыше своего универмага, в самом центре британской столицы… мавзолей!

– Что? – даже привстал в своем кресле Ренн.

– Мавзолей! В форме стеклянной пирамиды. А когда он умрет, его тело будет мумифицировано и в стеклянном гробу помещено в этот мавзолей на всеобщее обозрение. И еще посмеялся, что депортацию мумий британское законодательство не предусматривает. А еще пообещал клонировать себя в ста экземплярах, чтобы каждый из них занимался исключительно тем, что докучал британским властям требованиями честного расследования обстоятельств гибели его сына Дауда и принцессы Дианы… А еще эти сто клонов будут добиваться признания посмертного права Мохаммеда аль-Файеда на британское гражданство в течение бесконечного количества лет.

– Может, он просто сумасшедший? – опять пожевав губами, предположил Ренн.

– Нет, он просто наделен сумасшедшими страстями. И потом, он просто человек других миров, другой цивилизации, со своими представлениями о добре и зле. Вы не можете себе представить, как он воспарил, когда его сын покорил Диану. Он уже видел себя в родственной связи с королевской семьей! Его сын, человек другой религии, с темной кожей и вьющимися волосами, будет отчимом будущего короля! А внук – братом наследника престола! О, как он трепетал в предвкушении! И вдруг проклятая авария, которая разрушила эту хрустальную пирамиду!.. Месть стала смыслом его жизни.

– И все-таки какими-то доказательствами свои подозрения он подкрепляет? Не на пустом же месте он обвиняет всю королевскую рать?

– Нет, – рассмеялся Ледников. – Знаете, что сам аль-Файед отвечает, когда его спрашивают о доказательствах? «Как можно получить какие-то доказательства, когда натыкаешься на стальную стену спецслужб?». И этого ему достаточно для того, чтобы обвинять весь мир. Основной же его аргумент – к моменту своей гибели Диана находилась на раннем сроке беременности. «Диана сказала мне по телефону, что она беременна от моего сына. Она и Доди планировали помолвку за три дня до гибели», – объявил он во всеуслышание. Только как доказать, что Диана действительно ему это говорила? Он и сам говорит: «Я единственный человек, которому они, Диана и Доди, сообщили об этом и о своей помолвке».

– Но ведь есть медицинская экспертиза.

– Она беременности не установила. Но аль-Файед, разумеется, говорит, что эксперты были подкуплены или запуганы. В этой титанической борьбе, которую сей господин ведет, достается и несчастной принцессе… Аль-Файеду наплевать, какие ее тайны будут выставлены на всеобщее посмешище. Уже вовсю обсуждается состояние ее матки, сроки месячных, говорят о том, что, вероятнее всего, ребенок мог быть зачат не от Доди, а от одного лондонского врача по имени Хаснат Хан…

– Бедняжку влекло к восточным мужчинам?

– Не знаю, – пожал плечами Ледников.

Ренн вдруг улыбнулся понимающе и как бы извиняясь одновременно.

– Мне кажется, разговор этот вам не очень приятен, мой друг?

– Признаться, я не большой поклонник принцессы Дианы. Она была несчастной женщиной, но ее отношение к королевской семье, ее поведение в последние годы…

– В том-то и дело! Принадлежать к монаршей семье – тяжкое испытание. Но уж коли ты на это согласился… Quand on parle du loup, on en voit la queue. Когда говоришь о волке, видишь его хвост. Должен видеть.

– С другой стороны, qui naquit chat court – apres les souris. Кто родился кошкой, ловит мышей. А не баранов.

– Да-да, от судьбы не уйдешь.

В дверях неслышно возникла экономка с телефонной трубкой в руке.

– Это мадам, – значительно сообщила она.

Ренн с выражением посмотрел на Ледникова.

Выйдя от Ренна, он уже привычно огляделся, нет ли слежки. За последние дни это уже вошло у него в привычку. И, видимо, даже стало сказываться на психике. Вчера ему показалось, что он видел в толпе Карагодина, хотя вряд ли президентская охрана стала бы прибегать к его услугам.

В такси он думал о том, что сказал ему Ренн. Старик расспрашивал о скандальной возне вокруг несчастной принцессы вовсе не случайно. Его, как он признался, очень беспокоила ситуация, которая сложилась в последнее время вокруг Николь. Все только и говорят о ее поведении, недостойном звания первой леди, о том, какую это бросает тень на президента. «Понимаете, мой друг, это необычный брак, необычная семья, – сказал Ренн на прощание. – Вокруг них сплошные спецслужбы, у которых свои заботы и возможности, о которых мы не знаем. И потом, они могут действовать на свой страх и риск. А Николь не хочет этого понимать! Не хочет. Вы уж при случае поговорите с ней. Ей надо быть очень осторожной…»

Глава 15

Юрий Иноземцев

Boulonnaise

Булонка

Роман Аркадьевич Гриб назначил встречу не где-нибудь, а в Булонском лесу, где Иноземцев не бывал уже тысячу лет. Он не любил «излюбленные места отдыха горожан», как изъясняются в путеводителях. Чего, спрашивается, Гриба понесло в урочище разврата, где по ночам правят бал проститутки и трансвеститы всех возрастов, рас и цветов кожи? Существует даже специальное словечко – вoulonnaise, булонка. Так называли проституток, работающих в Булонском лесу.

Правда, в последнее время, кажется, после законов, принятых по настоянию президента, им запретили промышлять в лесу, его даже перекрывают на ночь, и полиция вытесняет отсюда жриц любви и покупателей быстрых удовольствий. Но атмосфера и притяжение места продолжают сохраняться, а парижская пресса принялась трубить, что столица лишается одной из своих главных достопримечательностей.

Но лес поутру оказался вполне симпатичным местом – безлюдным, зеленым, с высоченными деревьями. Несколько лет назад он сильно пострадал от жуткого урагана, говорили, что на восстановление уйдет немало лет, но никаких особых следов разрушения Иноземцев не заметил. Хотя нет, лес стал как будто реже, лужайки просторнее, и пару раз он заметил кучи неубранного бурелома.

Гриб сидел на лавочке на берегу озера и читал российскую газету. Слава богу, не «Правду»! Это было бы забавно.

– Ну, вы даете, Роман Аркадьевич! – насмешливо сказал Иноземцев. – Вас же так моментально вычислит французская контрразведка и вышлет из страны. С кем же я тут останусь?

– А вы тогда со мной отправляйтесь – на родину. Не хочется на родину-то? – прищурился Гриб.

– Ну и вопросики вы задаете – прямо как в НКВД.

– А что такого? Мы люди простые.

Простые они! Да в вас столько намешано, перекручено, переплетено, что поди разберись… Где там сотрудник ЧК, а где зубастая акула эпохи бандитского капитализма?

– Не тянет на родину, не тянет, – укоризненно протянул Гриб.

– Роман Аркадьевич, дорогой мой, – жестко сказал Иноземцев, – у меня с родиной свои отношения. Личные. И никого в них посвящать я не намерен.

– Вы что, Юрий, никак обиделись? – сразу сменил тон Гриб. Лицо его стало простодушным и ласковым. – Я же так, пошутил.

Нет, Иноземцев обижаться не думал, просто время от времени считал нужным показывать окружающим, что человек он непростой, тяжелый даже, и всякие там шуточки и подковырки с ним не проходят. Держите дистанцию, господа хорошие! Вам же лучше будет.

– Давайте к делам перейдем, Роман Аркадьевич. Дела-то у нас с вами есть? Или мы их все уже переделали?

– И перейдем, – послушно, даже с энтузиазмом согласился Гриб. – Дел у нас столько, что голова кругом. Только давай походим чуток вокруг озера, члены натруженные разомнем. Тут вон как хорошо!

– Лепота! – язвительно протянул Иноземцев.

– Можно и так сказать, – не стал возражать Гриб.

А парк поутру был действительно хорош. Высоченные французские сосны с голубовато-серыми, а не малиновыми, как в России, стволами раскачивались едва заметно, бело-желтые лодки, как большие птицы, сбились в стаи на воде… И даже шум машин на дорогах, исполосовавших парк, почему-то не казался чрезмерным.

– Про Вайса этого ничего установить не удалось? – аккуратно осведомился Гриб.

– Нет.

Гриб удрученно покачал головой.

– Судя по моим данным, человек распустил язык по собственной глупости и фанфаронству, – успокоил его Иноземцев. – Тут его никто не курировал, не направлял.

– Да я тоже так думаю, – с явным облегчением сказал Гриб.

– Вот пусть ваши московские коллеги и ищут. С горы оно, как известно, виднее, – пробормотал Иноземцев.

Гриб посмотрел на него изучающе.

– Случилось что?

– А что, заметно?

– Да какой-то вы сегодня не такой, Юрий, – заботливо сказал Гриб. – Может, помощь какая нужна?

Эх, хороший он все-таки мужик, наш Роман Аркадьевич, душевный, отзывчивый. Простой. Вот тут Иноземцев себя сурово прервал. На такой работе простые мужики не держатся, да еще столько лет. И быстро спросил:

– Фамилия Гран вам ничего не говорит?

– Гран? А из какой это оперы персонаж?

– Южная Америка, отряды по борьбе с боевиками наркобаронов…

– Да-да-да. Помню, был там такой конкистадор с израильским паспортом. Этого вы имеете в виду?

– Его.

– А что это он вам вспомнился? – удивился Гриб. – Я-то думал, что придушили его где-то давно – по-тихому так, по-хорошему, по-свойски… Слишком уж много крови за ним. Никому он стал не нужен. Отыграл свое.

– Я тоже так думал. Но мне сказали, что его видели в Париже. Не думаю, что он приехал сюда по музеям ходить.

Гриб озабоченно покачал головой.

– Если это так, то жди беды. Этот по мелочам размениваться не будет.

На какое-то время они замолчали. Каждый думал о своем.

По озеру к двум островкам, соединенным мостиком, лениво шлепая веслами, плыл на лодке какой-то человек в белой шляпе. Заметив, что Иноземцев и Гриб стоят и смотрят на него, человек снял шляпу и раскланялся. Иноземцев радостно помахал ему в ответ рукой. Гриб начал прощаться.

– Вы бегите-бегите, – не стал его удерживать Иноземцев. – А я еще погуляю, подышу воздухом! Я-то не на службе, человек свободный.

Он воздел руки к небу, блаженно, со стоном потянулся и проорал прямо в парижское небо:

– Свободен! Наконец-то свободен!

Глава 16

Виталий Карагодин

La declaration d'amour

Объяснение в любви

Из душа доносилось ее негромкое, беззаботное пение, похожение на мурлыканье.

Каридад-Карагодин… Карагодин-Каридад… Какое странное совпадение!

Так же странно и удивительно все, что между ними происходит. Солнечный удар… Вот именно – удар, от которого не спастись.

Все случилось как бы само собой, он даже не соображал, что делает. Первый день слежки за Ледниковым они проездили в машине практически молча. Карагодин лишь обратил внимание на то, что Каридад до дрожи напряжена, а лицо ее время от времени каменеет, словно она пытается совладать с собой. Сам он тоже чувствовал себя не в своей тарелке, особенно вспоминая те ужасы, что поведал ему о Каридад заклятый друг Тарас.

Надо сказать, Ледников им особого беспокойства не доставлял. Он или просто бродил по Парижу, засиживаясь подолгу в уличных кафе, или часами пропадал у своего приятеля в антикварном салоне «Третий Рим», или тоже подолгу сидел в квартире старого русского эмигранта Ренна. Ничего интересного или подозрительного. Правда, туда в это же время заезжала не кто иная, как жена господина президента. Жил Ледников в квартире на рю Дарю. Удалось выяснить, что квартира принадлежит тому же самому Ренну. И там тоже заметили жену президента. Из чего можно было сделать вполне определенные выводы…

Как-то ближе к вечеру они с Каридад сидели в машине, наблюдая за подъездом дома на рю Дарю, и Карагодин случайно коснулся ее руки. Каридад вдруг словно окаменела, а потом медленно повернула к нему лицо. Оно пылало страстью. Губы ее подрагивали. Не очень-то понимая, что делает, Карагодин притянул ее к себе и обнял. Она впилась в него, как дикая кошка.

Самое удивительное – они практически не разговаривали. Обменивались жестами, улыбками, внимательными взглядами, легкими прикосновениями. И в номере отеля, который он снимал уже давно для случайных встреч, тоже все происходило молча, они оба произнесли только несколько необязательных слов. Никаких тебе la declaration d’amour, все как во сне…

И вот теперь, лежа в постели и слушая ее голос, доносившийся сквозь плеск воды из душа, он пытался разобраться в своих чувствах и раздумывал о том, что сделает Зондер, когда узнает, что случилось. А узнает он обязательно, рано или поздно.

И первым, кто донесет на них, будет друг Тарас, который по-прежнему приглядывал за ним – то ли по приказу Зондера, то ли по собственному желанию, в неутолимом стремлении подставить Карагодина, доказать Зондеру, что он служит ему не за страх, а за совесть. Хотя какая там у Тараса могла быть совесть?

Она вышла из душа завернутая в полотенце. Ее смуглая, гладкая кожа еще была покрыта капельками воды. Она присела на край постели и уставилась на Карагодина своими непроглядно темными глазами. При этом она улыбалась чему-то своему. Сурово-безразличная ко всему, когда они были на людях, она словно сбрасывала с себя эту маску, если они оставались вдвоем.

Он так и не успел ее ни о чем спросить, потому что пропел какую-то странную мелодию ее мобильник. Она выслушала звонившего, тихо сказала по-испански «да» и быстро принялась одеваться. Ясно было, что звонил Зондер, никто другой не мог бы заставить ее так спешить. Спрашивать ничего он не стал, потому что знал – она все равно ничего не скажет.

Выспаться хоть немного ему не удалось – позвонил Тарас, сказал, что их вызывает Зондер и он ждет его в машине через час на площади Сталинграда.

– А что случилось? – зачем-то спросил спросонья Карагодин, хотя знал, что Тарасу ничего не известно.

– Вот там и узнаешь, – хихикнул Тарас, по своей гнусной привычке как бы на что-то намекая, запугивая.

Всю дорогу и потом, в машине, Карагодин ломал голову – неужели Тарас что-то разнюхал про них с Каридад? А если не только разнюхал, но и успел донести Зондеру? И теперь его везут как барана на расправу, потому что Зондеру их связь вряд ли нужна.

Когда уже подъезжали к знакомому краснокирпичному особнячку, Тарас подмигнул и спросил:

– Ну что, кончать своего подопечного будете?

– Какого? – не сразу понял занятый своими мыслями Карагодин.

– Да за которым вы следите с этой…

– А ты думаешь?

Тарас высокомерно усмехнулся.

– Я не думаю, я знаю – эта стерва другими делами не занимается. Ее Зондер на них специально натаскал.

Так, облегченно вздохнул Карагодин, значит, Тарас о них с Каридад ничего не знает, иначе бы он так о ней не говорил. Но то, что не знает Тарас, вовсе не означает, что не знает Зондер. В конце концов, она могла сама ему обо всем рассказать, ведь он о ней ничего не знает – что их связывает с Зондером, кто она ему, почему так преданна… Ничего не ясно. Тарас, правда, как-то сказал, что она, мол, чуть ли не дочь Зондера от какой-то мулатки из Южной Америки. Но откуда ему это знать? Вряд ли сам Зондер рассказал Тарасу об этом за рюмкой чая.

Тарас опять завозился, захихикал.

– Не жалко мужика-то?

– Какого? – не понял Карагодин, занятый своими мыслями.

– Такого! За которым ты следишь и которого кончать будешь? Мужик-то молодой еще, симпатичный. Бабам наверняка нравится. Ему бы еще жить да жить!

– Ты за дорогой лучше смотри, – оборвал его Карагодин. – Нашелся тут жалельщик!

– Ну ты зверь! – удивленно покачал головой Тарас. – Два дня с этой тварью поездил и таким же стал. Даешь!

– Тормози, – зло сказал Карагодин.

Когда Тарас остановил машину, повернулся к нему и жестко сказал:

– Совет на будущее – ты мне в душу не лезь, понял? А то я тебя сейчас Зондеру сдам. Расскажу, как ты дочку его называешь.

Тарас опешил и мигом перепугался до икоты.

– Ты чего, мы же друзья… Я же тебя сам к Зондеру… – залебезил он.

– Все, закончили, – оборвал его Карагодин. – Взялись за дело, хватит чепуху нести. Раньше надо было про жалость думать, теперь поздно. Зондер узнает – закопает нас обоих. Или ты сомневаешься?

Тарас, у которого неудержимо дергались губы, помотал головой.

– Ну тогда все, закончили выяснять отношения, поехали к Зондеру, – подтолкнул его Карагодин.

Зондер ждал их все в той же огромной комнате на первом этаже. Первым делом он отослал Тараса, который, разумеется, тут же озлобился на Карагодина. Когда тот убрался, Зондер без всякого выражения спросил:

– Твои впечатления?

Хороший способ ставить в тупик – спрашивать непонятно о чем. Карагодин понял, что ему предстоит проявить находчивость и догадливость.

Объект ведет себя спокойно, деловито доложил он, есть несколько адресов, где он регулярно появляется – салон «Третий Рим», квартира русского хозяина салона, дом, принадлежащий потомку русских эмигрантов барону Ренну, квартира, где он ночует на рю Дарю… Везде он задерживается подолгу. В доме Ренна и в квартире на рю Дарю в это же время появлялась жена президента. Что из этого следует, непонятно. Известно только, что мадам Николь давняя приятельница и, как говорят, даже дальняя родственница барона.

Зондер сидел с непроницаемой мордой, но время от времени заглядывал в блокнот, который лежал перед ним. Проверяет, скотина, сопоставляет. Ведь Каридад ему уже наверняка обо всем доложила.

– Слежку он не заметил? – вдруг поинтересовался Зондер.

– Вроде бы нет. Во всяком случае, никаких попыток скрыться от нас он не предпринимал.

Зондер опять уставился в свой блокнот. Интересно, что у него там записано?

– Время появления мадам на рю Дарю зафиксировано? – спросил Зондер.

– Да.

Карагодин достал из кармана смартфон и назвал дни и часы.

Зондер слушал, не поднимая головы от блокнота. Судя по всему, он сверял данные Карагодина со своими, полученными неизвестно от кого. Понять что-либо по его каменной роже было невозможно.

– Какое мнение об объекте? – опять загадочно спросил Зондер.

Какое может быть мнение! Молодой мужчина с чувством с толком проводит время в Париже.

– Объект не проявляет никакой активности. Ведет себя спокойно, даже беспечно.

– А его приятель из «Третьего Рима»? Что он?

– Мы по нему не работали. Такого задания не было, – напомнил Карагодин.

Зондер ничего не ответил, погруженный в свои расчеты. Потом поднял на Карагодина ничего не выражающие глаза.

– На сегодня ты свободен. Завтра Каридад свяжется с тобой, и вы продолжите наблюдение.

В коридоре Карагодин столкнулся со странной парой. Молодой мужчина с непроницаемым лицом профессионального наемника вел под руку молодую черноволосую женщину, которая пошатывалась и еле переставляла ноги. Проходя мимо Карагодина, она на минуту подняла на него глаза. Это был бессмысленно-невыносимый взгляд наркоманки в состоянии тяжелого кайфа. Карагодин хорошо знал такие глаза, он видел их достаточно, когда спецназ бросали на женские зоны.

Глава 17

Валентин Ледников

La machine infernale

Адская машина

Ледников отложил в сторону английскую газету, которую внимательно изучал, и недоуменно покачал головой.

– Знаешь, они в этой своей простоте даже трогательны, как дети.

– Ты о ком? – рассеянно спросил Немец, с задумчивым видом перебиравший документы из портфеля старика Будрийона.

– О моих друзьях из Скотленд-ярда.

– И что они на сей раз учудили?

– А вот послушай. – Ледников снова взял газету в руки. – «В Англии опять заговорили о „заговоре КГБ“. На сей раз британская общественность усмотрела происки российских спецслужб в таинственном исчезновении мультимиллионера и медиамагната российского происхождения Германа Рагина. Бизнесмен пропал из своего загородного дома в Латвии… Как стало известно сегодня, латвийская полиция попросила своих коллег из Лондона подключиться к расследованию. Правоохранительные органы предполагают возможную связь исчезновения Рагина с убийством Литвиненко…» Эти латышские стрелки свое дело знают туго. Бьют наверняка – в самое больное место. Ведь в Скотленд-ярде при упоминании Литвиненко готовы поверить во что угодно.

– А чем они мотивируют свои догадки? – заинтересовался Немец.

– Они не мотивируют, они просто лупят в британские лбы наотмашь. Бедным англичанам просто деваться некуда. Нет, ты должен это услышать, причем дословно. Своими словами я не сумею донести всю глубину их мысли и выразить величие их неотразимой логики. Итак, внимай!

Ледников строго посмотрел на Немца, который давно уже отодвинул от себя документы Будрийона и внимательно слушал.

– «Версия о политической подоплеке убийства основана на том, что бизнесмен являлся основателем и совладельцем британской газеты, распространяемой бесплатно в супермаркетах… А также достаточно критично высказывался о ситуации в России и правящем режиме… Полиция Латвии предполагает, что агенты, которым была поставлена задача похитить и, возможно, ликвидировать миллионера, могли начать свою операцию еще в Лондоне. Там они, по словам латвийской полиции, чувствуют себя гораздо более свободно, что доказывает история с отравлением Литвиненко».

– Молодцы, – презрительно скривил губы Немец. – Зрят в корень. И даже глубже. В задницу.

Ледников продолжил:

– «Латвийская полиция обращает внимание на то, что Рагин часто бывал в британской столице по делам. Он даже был зарегистрирован в Великобритании в списках избирателей одного населенного пункта в Шотландии. Накануне происшествия он провел несколько дней в Лондоне, где остановился в известном пятизвездочном отеле „Дорчестер“…

Ледников выдержал паузу и со смехом продолжил:

– …где, как известно, ежедневно обделывают свои темные делишки многочисленные агенты КГБ!»

А Немец вдруг неожиданно серьезно спросил:

– А ты про Германа что-нибудь знаешь?

– Так, в общих чертах, – пожал плечами Ледников. – Банальный жулик времен гибели империи… Одно слово – ваучер.

– Нет, брат Ледников, тут история не банальная. Мой друг Герман Рагин человек весьма незаурядный.

– Друг? С каких пор у тебя такие друзья?

– Ну, не друг, а приятель, – поправился Немец. – Так вот, во-первых, красавец-мужчина, бабы от него в обморок падали. Во-вторых, бизнесмен от бога. Лихой, азартный, в делах неумолимый и неудержимый. Его увезли в Америку юнцом, лет шестнадцати. Самый неудачный возраст – уже не ребенок, который через год перерождается и становится американцем. То есть человек в Америке навсегда чужой. Но ему это не помешало. Стал бакалавром прикладной математики в Колумбийском университете, окончил Гарвардскую юридическую школу, получил гражданство США. А добиться этого эмигранту с дурным английским, сам понимаешь, совсем не просто. Потом слушал лекции в Кембридже и Сорбонне по английской и французской литературе. Ты оцени диапазон – математик, юрист, экономист и французская литература!

– Оценил. Видимо, человек, способный на многое.

– В Россию он прибыл в темные времена как американский специалист по ваучерной приватизации.

– Все ясно – перед ним сразу открылись все двери.

– Правильно понимаешь. Он стал одним из авторов, идеологов программы приватизации. Писал «правила игры» для нарождающегося российского бизнеса. Разумеется, себя он не забывал и уже очень скоро стал миллионером. Знакомство он водил с самыми влиятельными людьми новой России. Когда ваучерная лафа закончилась, он быстро обратился в специалиста по слияниям-поглощениям. Герман в своих делах не жалел никого – ни российских простодушных дураков, ни западных строгих дядей, уверенных, что им все позволено, потому что игра идет по правилам, которые они сами и установили. Он, не задумываясь и не беспокоясь о последствиях, влезал в скандальные сделки, продавал пакеты акций сразу нескольким компаниям, не возвращал кредиты. Но дело не в подробностях…

– А в чем?

– А в том, что человек он был необычный – обаятельный мошенник, циничный пройдоха, но при этом специалист, каких мало. Он сумел при случае нагреть самого господина Сороса. Оцени! Предрассудков лишен начисто. Например, латвийский паспорт он просто купил. И сам мне об этом со смехом рассказывал.

– Ну а потом, судя по всему, начался период приобретений – дома в Лондоне, в Париже, вилла в Ницце, – усмехнулся Ледников. – Видимо, тут он был не столь оригинален.

– Да, тут он был настоящий новый русский. Правда, виллу на Лазурном Берегу он арендовал. И закатывал там балы, на которые съезжался весь московский бомонд. Сам он там обычно появлялся в компании знаменитых музыкантов, актеров или моделей.

– Прямо как у нас на Рублевке. Так ты что, был с ним хорошо знаком?

– Разумеется. Он мне кое-чем был обязан. Но тут вот какая история…

Немец замолчал и стал смотреть на Ледникова загадочно.

– Ладно, не тяни, – проворчал Ледников. Он вдруг обнаружил, что его томят неприятные предчувствия. Немец явно рассказывал про обаятельного жулика не просто так, что-то нехорошее скрывалось за его словами и загадочным взглядом. Нехорошее для него, Ледникова.

– На этих балах с удовольствием появлялась в свое время одна хорошо знакомая тебе особа…

Ледников с удовольствием отметил, что ни одна жилка на его лице не дрогнула. Хотя он уже прекрасно понимал, какой удар нанесет ему сейчас Немец. Надо отдать ему должное, он старается делать это по-дружески, весьма деликатно.

– Имя называть не буду, сам догадаешься, – продолжал деликатничать Немец. – Она тогда была свободна, поссорилась со своим любовником. Этот любовник – магнат, мужик страшно богатый. Герман перед ним был в смысле денег ничтожество, босяк, жалкий клошар. Но от Германа перло азартом, успехом, энергией, а женщины на такое клюют сразу.

– Ну и? – по возможности спокойно спросил Ледников.

– Ну и… Свечку я не держал, но что-то химическое между ними тогда было. Это все видели. Герман безумствовал, швырялся деньгами, придумывал какие-то невероятные развлечения и приключения, но потом вдруг в ее жизнь вернулся Франк Лефлер, тот самый французский супермагнат. Николь с ним несколько раз сходилась и расходилась. Между ними были какие-то очень нервные и путаные отношения. Герман сразу тогда понял, что проиграл. Но, надо сказать, он особенно не сопротивлялся.

– Испугался, что ли? – невольно усмехнулся Ледников.

– Не думаю, – покачал головой Немец. – Мне кажется, к тому времени он уже сам устал от Николь. С ней всем всегда было очень непросто…

Немец выразительно, с намеком посмотрел на Ледникова, но тот не дрогнул.

– В общем, он с некоторым даже облегчением уступил свое место Лефлеру, а сам с удовольствием занялся новыми проектами – газета в Лондоне, кино в Голливуде, рудники в Индонезии, какой-то уникальный песок в Венесуэле. И вдруг эта дурацкая история с исчезновением в Латвии. А ты, кстати, что об этом думаешь?

Ледников ничего не ответил. Он вдруг почувствовал себя глубоко задетым и разочарованным. И дело было не в том, что у нее кто-то был, а в том, кто это был и как это было. Вдруг вспомнился любимый Бунин: «Тоже был мальчишка, красавец гречонок, чрезвычайно богатый. И в месяц, два не осталось и следа от чистой, трогательной девочки…»

Было что-то оскорбительное в том, что поведал Немец. Хотя Ледников не смог бы внятно объяснить себе, что именно. Разве что напомнить, что мерой достоинства женщины может быть мужчина, которого она любит. Впрочем, может и не быть, успокаивал он себя.

Немец, как настоящий друг, понимая его переживания, какое-то время молчал. А когда пауза показалась ему чрезмерно затянувшейся, перешел к делу.

– Так что ты думаешь об исчезновении Германа?

– Ничего, – хмуро сказал Ледников. – Чего ради мне вообще об этом думать?

– Ради меня. Потому что меня эта история интересует. Что-то в ней не так…

По тону Немца Ледников понял, что в покое он его не оставит. И нехотя сказал:

– Я даже не знаю толком, что там произошло.

– А я тебе напомню.

И он толково поведал о том, что случилось несколько дней назад на Рижском взморье. Рагин прилетел в Латвию из Лондона утром и сразу отправился в свой особняк в Юрмале.

Ближе к вечеру он отослал всю обслугу, сказав, что у него будут гости и ему никто не нужен… Этому не удивились – обычное для Рагина дело. Утром его управляющий заглянул в особняк и никого там не обнаружил. Беспорядок, царивший внутри дома, его не насторожил – хозяин любил погулять, не стесняя ни себя, ни гостей.

Но потом управляющий обнаружил странные бурые пятна на полу. Бывший военный, он сразу заподозрил, что это кровь, и тут же позвонил в полицию. Прибывшие полицейские, осмотрев особняк, нашли еще несколько бурых пятен. Они еще раз обшарили дом и окрестности, но без всякого результата – Рагина нигде не было. Соседи рассказали, что, хотя в окнах виллы всю ночь горел свет, никакого шума оттуда не доносилось. Через какое-то время в нескольких километрах от особняка на обочине был обнаружен пустой джип Рагина. Внутри тоже нашли несколько засохших капель крови.

Вскоре полиции улыбнулась удача – удалось выяснить, что поздно вечером в особняк приехали двое молодых людей весьма характерной наружности, выдававшей в них геев. Потом удалось выяснить, что на виллу вызывали такси к трем часам ночи. Нашли таксиста, выезжавшего по вызову. Тот сказал, что, когда он подъехал к особняку, джип Рагина стоял у дома. Он отвез в Ригу двух пассажиров, которые вели себя очень спокойно и тихо. «Не знаю, куда пошли молодые люди, когда я их высадил, но было это в районе клуба „XXL“». Клуб этот – самое известное местное заведение определенной направленности. Однако разыскать там следы двух гостей Рагина не удалось – в заведении их никто не знал и в ту ночь не видел…

– А твой друг что, был и по этой части мастак? – удивился Ледников.

– В том-то и дело, что нет. Хотя…

– Что же было потом? – поторопил его Ледников. Разговор становился совсем неприятен.

– А ничего. Удалось только установить, что кровь в доме и в машине принадлежит Рагину.

Тело найти не удалось, хотя полиция перерыла всю округу. Каких-то новых свидетелей тоже нет. Остается только строить версии и догадки.

– Может, тебе в следователи податься, а? Ишь ты, как насобачился версии строить! От меня-то что ты хочешь?

– Чтобы ты помог прояснить ситуацию. Кто из нас был следователем, да еще по особо важным делам?

– Вот я тебя как следователь и спрашиваю: что ты так засуетился? У тебя с ним что, дела были? Или он тебе должен остался?

– Ледников, ты страшный человек. Все-то тебе известно. И дела у нас были, и должен он мне тоже. Правда, не деньги. Взамен на кое-какие услуги, которые я ему оказал, он обещал мне предоставить очень важную информацию. Понимаешь?

– Понимаю. Информацию какого сорта? О ком?

Немец ничего не ответил. Ясно было, что говорить на эту тему он не хочет. Ледников ничуть не обиделся – в конце концов, и он перед Немцем исповедуется далеко не во всем. У каждого своя жизнь, свои дела.

– А если его из-за этой информации убрали? – задумчиво сказал Немец. – Если они из него выбили, кому он ее должен был сообщить? Что же тогда у нас получается?

Ледников помолчал, а потом жестко сказал:

– А получается, мой милый друг, что теперь они могут выйти на тебя… Но, прежде чем психовать, надо точно установить, что с твоим другом случилось.

И тут Ледников вдруг понял, что Немец всерьез нервничает.

– Немец, ты что – испугался? Они так тебя напугали?

Немец нервно дернул щекой, но ничего не сказал.

– Ты их знаешь, – догадался Ледников.

– Черт! Ты пойми, это не моя тайна. Тут дело государственное. У Германа были документы, благодаря которым можно было бы пересмотреть условия сделки, заключенной еще в девяностых. По ней Россия теряет контроль над месторождением нефти, запасы которого, как выяснилось недавно, просто фантастические. Сделку наши все равно будут расторгать, пусть и с грандиозным скандалом и выплатой неустойки. А с помощью документов Германа это можно было сделать тихо и культурно.

– И что твой друг потребовал взамен? Вряд ли он готов был отдать тебе документы просто так…

– Разумеется. Он хотел, чтобы с него сняли все обвинения, по которым он был объявлен в международный розыск.

– И ты мог дать ему такие гарантии? – удивленно спросил Ледников. – Ты теперь такой большой человек?

– Не говори ерунду. Гарантии даю не я. Я лишь посредник с некими полномочиями.

– Понятно – уполномоченный. Может быть, даже оперуполномоченный?

Немец ничего не ответил. Ему было явно не до шуток.

– Итак, ты боишься, что кроме Грана на тебя начнут охоту и люди, с помощью которых исчез Рагин?

– Есть у меня такое подозрение. Уверенности нет, а подозрение есть. Кто-то же запустил сию la machine infernale… И эта адская машина еще работает. Ну бог с ней, мне пора.

Немец встал, потянулся. Часть бумаг Будрийона он запихнул в портфель, а несколько заранее отложенных запер в сейф, прежде достав оттуда пистолет.

– И куда ты собрался? – спросил внимательно наблюдавший за ним Ледников.

Немец засунул пистолет за ремень джинсов, натянул легкую кожаную куртку и лишь потом ответил:

– У меня встреча с моим другом Клифтом.

– А ствол зачем?

– Да так, знаешь. А вдруг пригодится…

Ледников встал.

– Я с тобой. Мне эти твои встречи с друзьями не нравятся. Вернее, друзья твои мне не очень нравятся.

Глава 18

Юрий Иноземцев

Telle vie, telle mort

Как жил, так и умер

Вмашине, пока добирались до места встречи с Клифтом, практически не разговаривали. Иноземцев только время от времени взглядывал на хмурое, застывшее лицо Ледникова. Ему, конечно, было сейчас не до исчезновения какого-то там проныры Рагина. Просто он не мог не думать о том, как такая необыкновенная женщина, как Николь, могла спутаться с каким-то нечистоплотным дельцом. И достоинства Рагина, которые Иноземцев столь старательно расписывал недавно, не играли тут никакой роли. Ибо речь идет о самой мадам Николь!

Хотя, собственно, во время краткосрочного романа с Рагиным она вовсе не была нынешней всем известной госпожой президентшей. А была она всего-навсего Николь Фонтен, бывшей любовницей экстравагантного миллиардера Франка Лефлера, если appeler un chat un chat – назвать кошку кошкой. Никаких особых достоинств тогда за ней не числилось. Да, женщина эффектная, неглупая, умеющая преподнести себя, но и только. Сказать, что они с Рагиным неровня, тогда никому и в голову бы не пришло. В том кругу, где она вращалась, таких женщин было немало. Были, на вкус Иноземцева, и покруче, и попривлекательнее. Но растолковывать это сейчас Ледникову, ясное дело, бессмысленно, у него голова другим занята – ищет оправдания этому необъяснимому поступку мадам Николь.

Хотя ничего таинственного там не было. Николь Фонтен как истинная француженка всегда знала несокрушимую силу и неотразимое обаяние больших денег. Для нее это было само собой разумеющимся. Как-нибудь при случае он с Ледниковым еще об этом потолкует. Но не сейчас.

Клифт, как и договаривались, ждал в уличном кафе у памятника Дюма. Он сидел за столиком огромный и величественный, во всем белом, полный уверенности в своем превосходстве над окружающими людишками.

Иноземцев и Ледников какое-то время любовались им из машины.

– Как будем действовать? – поинтересовался Ледников. – Идем вместе?

Иноземцев покачал головой.

– Да нет, зачем? Я пойду один. Если он увидит тебя, то может что-то заподозрить.

– Но он-то наверняка не один. Вон те два барбоса за столиком рядом явно его стерегут.

– Ясное дело. Но мне действительно ничего не угрожает. Ты лучше посмотри внимательно, не пасет ли нас кто-нибудь еще. Клифт сказал, что он отсюда сразу отправляется на встречу с Граном, так что тот вполне мог установить за ним наблюдение. Где-то поблизости могут быть его люди.

– Но тогда они тебя сразу засекут!

– Меня они засекли уже давно. Просто им трогать меня стремно. Если со мной что случится, сразу подключится ДСТ, и они наверняка это знают.

– Откуда?

– Да уж я постарался на сей счет – слух обо мне пошел по всему Парижу. Все, я иду. Следи за обстановкой. Вряд ли, конечно, они начнут палить в нас прямо здесь, но кто его знает, что у них на уме?

Иноземцев взял лежавший на заднем сиденье портфель Будрийона, вылез из машины и направился к столику Клифта.

Он шел, беспечно помахивая портфелем, из-за содержимого которого уже погибли люди, и радушно улыбался не только Клифту, но и всем вокруг.

Дойдя до столика, за которым восседал Клифт, он плюхнулся на стул напротив и положил портфель на столик.

– Это? – посмотрел на портфель Клифт.

Иноземцев молча кивнул.

– Ты смотрел?

– А ты как думаешь?

– Ну и что там?

– Да много чего. Главное, наш друг на многое согласится, чтобы заполучить то, что внутри. Впрочем, это его проблемы. Мне нужно, чтобы он оставил меня в покое. Это дерьмо, – Иноземцев побарабанил пальцами по портфелю, – не мой бизнес. Я тут сбоку припека. Пусть разбирается с этим сам. Скажешь?

Клифт прищурился.

– Скажу… – многообещающе протянул он. – Я ему все скажу.

– Ты уверен, что с ним можно договориться?

– Мне – можно, – хохотнул Клифт. – Не беспокойся – все сделаем. Ты выпадешь из сферы его забот.

– Надеюсь, – потянулся Иноземцев. – У меня и своих дел выше крыши.

– На связи, – мотнул головой Клифт, которому страшно не терпелось залезть в портфель.

– Ну, ничего интересного не заметил? – спросил Иноземцев, садясь в машину.

Ледников отрицательно помотал головой.

– Вроде бы все чисто. И что теперь?

– А теперь, я думаю, нам есть смысл прокатиться вслед за Клифтом до Булонского леса, где у них назначена встреча с Граном. И собственными глазами увидеть, как пройдет сия встреча на высоком уровне. Думаю, это будет душераздирающее зрелище. Ты как? Не против?

– Ну раз уж я связался с тобой! Я-то думал, это ты меня будешь в Париже прикрывать, если что… Оказывается, все наоборот – это тебя надо охранять от бесчисленных злодеев.

В длинном, почти до самой земли, белом плаще, раздуваемом ветром, высоченный Клифт не спеша двигался по аллее навстречу человеку в короткой черной куртке и черной же бейсболке, надвинутой на самые глаза.

– Забили стрелку в Булонском лесу, – насмешливо процедил сквозь зубы Иноземцев. – Чудны дела твои, господи!

Они с Ледниковым скрывались в кустах неподалеку, откуда видели все происходящее, но ничего не слышали.

– Я так понимаю, это тот самый господин Гран и есть, – тихо сказал Ледников, не сводя глаз с двух таких не похожих людей на аллее.

– Он самый, – ответил Иноземцев. – Ни с кем из его шестерок Клифт разговаривать бы не стал…

В этот момент Клифт протянул Грану портфель старика Будрийона. Непонятно почему, но Гран даже не стал смотреть, что там. Он только спросил о чем-то Клифта, на что тот ответил какой-то длинной и, судя по его жестикуляции, эмоциональной тирадой. Гран слушал его спокойно и внимательно.

Когда Клифт стал тыкать пальцем ему в лицо, он вдруг сделал легкое, неуловимое движение рукой – как будто в шутку, по-дружески ткнул Клифта пальцем в живот.

Клифт замер, словно в недоумении, а потом вдруг ноги его подогнулись и он бухнулся перед Граном на колени. Тот, ничуть этому не удивившись, спокойно смотрел на Клифта, который сначала прижал одну руку к животу, а потом поднес ее к глазам…

– Кровь, – прошептал Ледников.

– У него нож, – не поворачивая головы, сказал Иноземцев.

Ледников сунул руку за пазуху и вытащил пистолет. Иноземцев успокаивающе положил ему руку на плечо и, глядя, словно гипнотизер, прямо в глаза, с нажимом произнес:

– Валя, это не наша игра. Мы с тобой в стороне. Пусть разбираются сами.

В это мгновение каким-то неимоверным усилием воли Клифт медленно поднялся с колен и, пошатываясь, с трудом волоча ноги, пошел на Грана. Одна рука его была прижата к животу, а второй он тянулся к лицу своего врага. Вид его был страшен, но Гран ничуть не испугался. Он опустил портфель на землю, ловко нырнул под руку Клифта и, сделав шаг в сторону, всадил ему нож уже в бок. Клифт остановился, его мотало из стороны в сторону, но он еще пытался увидеть своего врага, который спокойно следил за его мучениями, стоя в стороне. Потом Гран скользнул за спину Клифта и вогнал нож ему в спину.

Клифт свалился на землю и затих. Гран наклонился и выдернул торчавший из спины Клифта нож.

И тут Клифт издал какой-то нечеловеческий рык, встал на четвереньки и, выплевывая кровь, пополз вперед, словно пытаясь скрыться.

Гран удивленно покачал головой, двумя шагами догнал Клифта, наклонился над ним и полоснул ножом по горлу.

– Контрольный надрез, – чуть слышно проговорил Иноземцев.

Клифт уперся головой в асфальт, а потом повалился на бок.

Тут же из-за поворота выскочил мотоцикл, которым управлял подросток во всем черном, и остановился рядом с ним. Гран спокойно спрятал нож, поднял с земли портфель, не торопясь устроился за спиной водителя. Двигатель взревел, и мотоцикл умчался.

Громадное тело Клифта в белом плаще, лежащее на земле, выглядело нелепо и страшно.

– Telle vie, telle mort, – хладнокровно подвел итог буйной жизни Клифта Иноземцев. – Уходим! Совсем ни к чему попасться кому-то на глаза. Ту т скоро такое начнется!

Чуть пригнувшись, он стал выбираться из кустов. Ледников спрятал пистолет и последовал за ним.

Метров через пятьдесят они наткнулись на машину Клифта. Она стояла у высоченной сосны, откуда хорошо было видно место, где его убивали.

Дверцы машины были распахнуты, а внутри, запрокинув головы, сидели два барбоса Клифта с лицами, залитыми кровью. Им стреляли прямо в лицо.

– А я-то думал, что они ему на помощь не идут? – сказал Иноземцев. – Оказывается, господин Гран позаботился о них заранее…

– Судя по всему, их убрали, когда еще Клифт был жив. Он шел на встречу и не знал, что уже приговорен.

– Да, очевидно, Гран решил не договариваться, а закрыть вопрос навсегда… Уходим, Ледников, уходим. Представляешь, если нас тут задержат с нашими пушками! Сраму не оберешься!

– Ну что, есть предложение забыться от обрушившихся на нас ужастей, – сказал Иноземцев. – Причем только водкой. И ничем больше.

Через полчаса они уже сидели в небольшом ресторане, и Иноземцев придирчиво разбирался с меню.

– Только без устриц и лягушек, – объявил свои условия Ледников.

– Что ты, родимый, – сразу запричитал Иноземцев. – Разве ж можно православному человеку енту гадость в рот совать! Нам бы ботвиньи похлебать да черного хлебца с солью пожевать – оно и ладно. Оно и скусно.

– Не юродствуй.

Когда выпили по паре рюмок, съели холодное, Иноземцев, прищурившись, спросил:

– И какие впечатления от событий, что мы своими глазами наблюдали?

– Черт с ними, с впечатлениями, – оборвал его Ледников, сразу давая понять, что разговаривать пора серьезно, без дурачеств. – Нам надо выводы из всего этого делать.

– Очень на это рассчитываю, – уже без всякой иронии сказал Иноземцев. – Вперед, товарищ бывший следователь по особо важным делам.

– Что касается твоего бывшего друга Клифта… С ним все понятно. Вообразил себя этаким смотрящим по Парижу, перед которым все на задних лапках ходят и дрожат. А Гран на это плевал, его бандитские понятия и авторитеты не волнуют. Он решает свои проблемы так, как ему удобнее. Но! Он человек осторожный и расчетливый, вот так просто резать в центре Парижа человека он бы без особых на то оснований не стал.

– Может быть, Клифт заломил с него слишком большую цену за кавказский долг?

– Возможно. Но опять-таки он мог сделать все гораздо аккуратнее, а он не сделал. Сделал так, чтобы все об этом узнали во всех подробностях. Или чтобы кто-то конкретный об убийстве знал…

– Кто, например? – не выдержал Иноземцев.

– Ты, например, – резко ответил Ледников. – Он зарезал Клифта, чтобы ты понял, что тебя ждет, если ты сунешься куда-то с бумагами Будрийона. Ты ведь наверняка Клифту не все отдал. Что-то себе оставил? А то я тебя не знаю.

– Ну оставил кое-какие оригиналы, а ему подсунул копии, – потупился Иноземцев. – Он же все равно не знает точно, что Будрийон раскопал.

– Я думаю, он об этом догадался так же, как и я. Ему надо было испугать тебя, вот он и отправил тебе послание – Клифта в белом плаще с перерезанным горлом… Чтобы ты задумался и не спешил никуда.

Иноземцев откинулся на спинку стула, задумчиво повертел в руках пустую рюмку.

– Но есть у меня другая мысль, – оторвал его от бесплодного созерцания пустоты Ледников.

– Еще одна мысль? – поднял брови Иноземцев.

– Понимаешь, Гран, он же профессиональный убийца и не стал бы рисковать понапрасну. И выпендриваться, крутого из себя строить ему не перед кем. И все-таки он Клифта кончил, хотя и знал, что вокруг его смерти, да еще такой демонстративно жуткой, возникнет шум… Наверняка вмешается ДСТ, с которой Клифт был связан… И все-таки он идет на это. Почему?

– Палач он потому что, – скривился Иноземцев. – Садист. И маньяк к тому же.

– Не думаю, – не согласился Ледников. – Палач – да. Но не садист, который не контролирует себя. Он все просчитывает. Особенно если у него впереди большое дело…

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– А вот к чему. Он мог убрать Клифта так демонстративно, даже не пытаясь замести следы, спрятать или уничтожить тело, потому что ему уже нечего ждать…

– В смысле?

– Понимаешь, если то главное дело, ради которого он прибыл в Париж, уже на подходе, если у Грана все готово, то какая ему разница, как убирать Клифта? Главное – убрать быстро, чтобы не путался под ногами и не мешал. А после того, как главное дело будет сделано, ему все равно убираться из Парижа! И какая разница, выйдут на его след или нет? Самое важное, что Клифт теперь не мешает, а человек, который передал ему документы, страшно испуган и его можно не опасаться.

Иноземцев отставил рюмку и наклонился к Ледникову.

– Хочешь сказать, что он приступает к своей операции на днях?

– В том-то и дело. Вполне может быть, и не на днях, а просто завтра. Или даже сегодня.

Подошел официант с горячим, и они инстинктивно замолчали, хотя вряд ли тот понимал что-то по-русски. Типичный гарсон, потомственный.

Когда официант отошел, пожелав им приятного аппетита, Ледников задал вопрос, который вдруг пришел ему в голову:

– Немец, а ты допускал, что такое может произойти?

– Что именно? – не сразу въехал Немец, занятый мясом.

– Ну, что встреча Клифта с Граном может закончиться именно так, как она закончилась – трупом?

– Разумеется. Честно говоря, я на это и рассчитывал, – признался Немец, глядя на Ледникова ясными глазами. – Я не только надеялся. Я сделал все, чтобы они встретились. Причем ставил я на Клифта. Думал, он с Граном разберется. Но он не оправдал моих надежд, – огорченно вздохнул Немец.

Ледников какое-то время с подчеркнутым интересом рассматривал Иноземцева.

– Что? – удивился тот, поймав этот взгляд.

– А я думал, что я тебя знаю, – с недоумением протянул Ледников. – А ты вон какой стал…

– Валя, я и был такой. Просто ты не сталкивался со мной в подобных ситуациях.

– Я вижу, бедняга Гран не понимает, с кем связался.

– Это его проблемы, – засмеялся Иноземцев.

Глава 19

Виталий Карагодин

Incurable

Неизлечимо больной

Огромное тело Клифта, закутанное в белый плащ, валялось на асфальте в луже крови, а худенькая корреспондентка, от ужаса захлебываясь собственными словами, верещала о том, что это жестокое убийство русского мог совершить только такой же русский. И это еще раз доказывает: русская мафия в Париже чувствует себя хозяином и ничего не боится.

Карагодин отвернулся от телевизора. Завалить Клифта, мужика чудовищной силы, коварного, жестокого, никому не доверяющего, мог, конечно, только очень серьезный человек. Не менее жестокий, хитрый и расчетливый. Типа Зондера, вдруг подумал он. Но у Зондера, судя по всему, совсем другие дела и расклады, в которых Клифт вроде никак не участвовал. Во всяком случае, Карагодин о нем никогда ни от кого не слышал – ни от самого Зондера, ни от Тараса, ни от Каридад. Значит, кто-то другой. Впрочем, чему тут удивляться, врагов у Клифта, как у всякого авторитета, наверняка хватало.

Звонок мобильного прервал его размышления. Карагодин был уверен, что звонит Каридад – они должны были договориться о встрече. Но это была не она. Это был Ледников. Когда он представился, Карагодин в растерянности даже не мог говорить.

– Виталий, вы меня слышите? – недоуменно спросил Ледников.

– Да, – наконец сумел выдавить из себя Карагодин.

– Ну слава богу. Если у вас не пропало желание поговорить, я готов встретиться. Кстати, как вы там? Надеюсь, без происшествий?

– Да, нормально.

Карагодин мучительно пытался сообразить, где и как можно было бы встретиться, чтобы этого никто из людей Зондера ни при каких обстоятельствах не увидел. В последние дни ему все время казалось, что за ним кто-то приглядывает. И вовсе не Каридад, а кто-то иной.

– Валентин Константинович, нам надо встретиться так, чтобы нас не засекли.

– Не понял.

– Нам надо обязательно встретиться, но так, чтобы нас не пасли.

– А что, есть такой вариант?

– Есть.

– Может, тогда отложим?

– Нет. Слава богу, что вы позвонили, потому что я не знал, как с вами увидеться так, чтобы никто не узнал.

– Вам что-то угрожает?

– Пока не знаю. А вот вам угрожает. И очень серьезно.

– Вот даже как. Любопытная информация.

– Нам надо обязательно увидеться. Сегодня! Сейчас!

Ледников помолчал, а потом пробормотал:

– Я смотрю, жить становится все интереснее… Хорошо. Давайте сделаем так. Через час у памятника Дюма. Вы должны знать, где это.

– Ну конечно.

– Просто стойте рядом, я подойду.

Через час он прогуливался на площади Малешербс вдоль голубенькой металлической ограды вокруг памятника Дюма, который восседал на кресле с гусиным пером в руке и с ироничной улыбкой величественно смотрел вдаль. Поглядывая то на фигуры читателей, приникшие к книгам писателя с одной стороны постамента, то на самого шевалье д’Артаньяна со шпагой в руке, в лихой позе усевшегося с другой стороны постамента, Карагодин пытался придумать, как построить разговор с Ледниковым так, чтобы тот ему поверил.

– Виталий!

Он обернулся и увидел Ледникова, который, открыв дверцу, махал ему рукой с заднего сиденья синего «ситроена», притормозившего у дома напротив. Карагодин не сразу сообразил, что Ледников приглашает его в машину. Переходя улицу, он подумал, что говорить там, конечно, удобно, но ясно и другое – Ледников явно чего-то опасается.

Ледников отодвинулся вглубь салона, чтобы дать место Карагодину. Едва тот уселся, водитель резко рванул с места, а потом неожиданно свернул в первый же переулок, словно уходя от погони.

Ледников, не глядя на Карагодина, сказал, кивнув в сторону водителя:

– Это мой друг, при котором можно говорить совершенно откровенно.

Водитель, который продолжал гнать изо всех сил, презрительно скривил губы, зная, что Карагодин видит его в зеркале.

– Я понимаю, – кивнул Карагодин. – Господин Иноземцев, владелец салона «Третий Рим», заслуживает доверия.

– Ого! – присвистнул Иноземцев. – Это уже действительно интересно! Откуда столь энциклопедические познания, молодой человек?

– Мы что, так и будем в машине разговаривать? – поинтересовался Карагодин, которого резанул насмешливый тон Иноземцева. Впрочем, удивляться этому не приходилось. Из того, что Карагодин в последние дни узнал о нем, наглость и высокомерие были визитной карточкой господина Иноземцева. Но человек он был деловой и решительный, знакомый с самыми разными организациями и персонами. С таким лучше быть по одну сторону баррикад.

– Нет, в машине мы торговаться не будем. Есть место поудобнее…

Ледников все это время безучастно смотрел в окно на парижские улицы.

– Это что, подвалы гестапо? – пошутил Карагодин.

– Застенки ЧК и НКВД, вместе взятые, – многозначительно поправил его Иноземцев, захлопывая тяжеленную дверь. – А это покруче будет.

– Пытать, значит, станете, – догадался Карагодин.

– А это, сынок, от тебя зависит.

Карагодин оглядел скудно освещенное единственной лампочкой просторное подвальное помещение, куда их привез Иноземцев. Оно было заставлено внушительных размеров ящиками, какими-то тюками и набитыми под завязку мешками. Посреди комнаты под голой лампой стоял письменный стол с высоким креслом, рядом несколько стульев. Все старинное, резное, антикварного вида, хотя и потрепанное временем.

– Немец, ты куда нас затащил? – рассеянно спросил Ледников, так и промолчавший всю дорогу. – Что это за подземелье?

Иноземцев ухмыльнулся:

– А это, мой друг, подземные хранилища «Третьего Рима». Там все, что мне привозят со всех концов света, не помещается, выкинуть – рука не поднимается. Все-таки осколки великого российского мира… Вот я эту пещеру и завел себе. Кстати, двери тут бронированные и есть потайной выход наружу. Так что, если сообщники нашего гостя, – он кивнул в сторону Карагодина, – пожелают сюда нагрянуть с гнусными намерениями, ничего у них не выйдет. Да вы присаживайтесь, господа, поговорить нам есть о чем…

С этими словами Иноземцев плюхнулся в председательское кресло. Карагодин и Ледников устроились на стульях друг против друга.

– Ну? – уставился на Карагодина Иноземцев. – С чем пожаловал? Колись, и родина будет иметь к тебе снисхождение.

– Господи, Немец, где ты всего этого набрался? – укоризненно сказал Ледников. – Чекист хренов!

Иноземцев и бровью не повел.

– Я жду, гражданин Карагодин.

– Хорошо еще – не подследственный, – засмеялся Карагодин.

– Все впереди, – успокоил его Иноземцев.

– Ладно, хватит, – вмешался Ледников. – Что вы, как дети! Виталий, говорите, в конце концов!

Карагодин, демонстративно обращаясь только к Ледникову, начал рассказывать:

– Ну, вы помните, Валентин Константинович, что я связался с тайной организацией, которая готовит какую-то большую акцию… После завершения всем обещана огромная сумма. Сначала мне поручили наблюдать за погромами в пригородах. Наблюдать и разработать план, как эти погромы вызвать в любое нужное время. Зачем – я не знаю.

– А кого-нибудь кроме шестерок типа вашего знакомого, который вас туда рекомендовал, вы там узнали? Кто там во главе? – спросил Ледников.

– В том-то и дело. Я, когда с ним столкнулся, с этим главным, сразу понял, что попал по-крупному и обратного хода уже нет – этот не отпустит. В общем, кличка у него Зондер…

– Какая прелесть, – рассмеялся Иноземцев, откидываясь на спинку кресла. – Зондер. Надо же! Какая пропасть ассоциаций и светлых мыслей!

– У него там все по-военному. Приказы не обсуждаются, задания выполняются кровь из носу. И никаких поблажек. Никому.

– Что он из себя представляет? – спросил Ледников.

– Зондер? Он и есть Зондер. Натуральный убивец.

– А что за акцию он готовит?

– Никто не знает. Об этом даже спрашивать запрещено. Будешь интересоваться – язык отрежут. У него в подвале что-то вроде тюрьмы оборудовано. Там сейчас двое содержатся – женщина молодая и мужик постарше. Женщину они пытают, насилуют, наркотики ей колют – что-то выпытывают. А мужик просто сидит, как в одиночке. Его кормят, не трогают, никто с ним не разговаривает. Он там пару раз начал орать: «Что вам от меня надо?» – но без толку. Это один Зондер знает, а у него особо не поинтересуешься.

Карагодин помолчал и продолжил:

– А несколько дней назад Зондер поручил следить за вами, Валентин Константинович…

Он опять замолчал, словно давая время усвоить сказанное. Ледников и Иноземцев быстро переглянулись.

– Мы отслеживали все ваши передвижения, чтобы установить основные маршруты, места, где вы бываете чаще всего…

– Мы? – зачем-то спросил Ледников.

– Да, Зондер мне придал еще человека – не доверяет. Так что за мной тоже присматривают. Поэтому я и не мог вас предупредить. Телефона вашего у меня нет – вы мне не дали. Да и вообще, что бы я вам сказал? Решил, что, может, удастся выяснить, что Зондер затеял и при чем тут вы.

– Выяснил? – поинтересовался Иноземцев.

Карагодин спокойно посмотрел ему в глаза.

– Нет, не выяснил.

– А чего же тогда встретиться захотел?

– Ну, Валентин Константинович сам позвонил. А потом… Во-первых, мне кажется, что Зондер свою акцию вот-вот начнет. А во-вторых, есть у меня предчувствие, что со мной что-то может случиться еще до того, как он начнет свою операцию.

– А почему вы решили, что акция вот-вот начнется? – спросил Ледников.

– Дело в том, что мужик, которого Зондер в подвале держал, ему стал не нужен. Я думаю, он его готовил для чего-то, а теперь эта надобность отпала, и они его вчера ликвидировали.

– Ликвидировали?

– Да. Пристрелили, а тело вывезли куда-то… Видимо, сложился другой вариант, более реальный, и Зондер будет работать по нему.

– Incurable, – пробормотал Иноземцев.

– Что? – сморщил лоб Карагодин.

– Неизлечимо больной, – нехотя объяснил Иноземцев. – Так называют приговоренных к смертной казни.

– Ясно.

– Погоди, ты сказал, мужик кричал «Что вам от меня надо?» – уставился на него Иноземцев. – Он что, по-русски кричал?

– По-разному. И по-французски, и по-английски тоже… А потом уже и на русском – от отчаяния.

– То есть он может быть русским?

– Вполне. Кричал так чисто, без акцента. Хотя я слышал случайно, паспорт у него американский. Тарас сказал, что денег у него немерено – наворовал в России при Ельцине. Причем, я так понял, они его не здесь захватили, а где-то за границей.

– За границей? – задумчиво переспросил Иноземцев. Он вдруг достал свой мобильник и стал торопливо жать на клавиши.

– Ты куда звонить собрался? – спросил Ледников. – В полицию, что ли?

Иноземцев ничего не ответил. Потом, не отводя глаз от экрана, пробормотал:

– Сейчас, выйду в интернет…

– И что ты там хочешь увидеть?

– А вот! Смотри, это тот самый мужик?

Он протянул мобильник Карагодину. Тот взглянул на экран и подтвердил:

– Точно, он самый.

Иноземцев повернулся к Ледникову.

– Это Рагин. Но зачем?

Глава 20

Валентин Ледников

Donner du flan

Играть по-честному

– Почему ты ему доверяешь? Что за пионерские замашки? – Немец, когда они после разговора с Карагодиным вернулись в его квартиру, сразу взял быка за рога. – А если он подослан? Если он выполняет приказ этого самого Зондера? Чтобы заманить тебя!

– Куда? – примирительно спросил Ледников.

– А черт его знает! Эта скотина может такую мерзость удумать, что нам с тобой и в голову не придет! Тебе же сказали – палач.

– Но, согласись, если бы не Карагодин, мы бы ничего не знали – ни о Зондере, ни о том, что за мной следят. Так что польза от него есть. И если он и дальше будет нас информировать…

– Или дезинформировать! – перебил его Немец.

– Ладно, давай успокоимся и оценим обстановку. Хладнокровно. Без истерик. Ситуация дурацкая – мы оба в роли жертв. За тобой охотится Гран. Ну, тут хоть более-менее понятно – зачем, почему и с какой целью. И что он сам из себя представляет. Но на кой черт какой-то бандит Зондер со своей шайкой следит за мной? Что ему может быть от меня надо? Зачем он похищает Рагина? А потом убивает? Какой-то бред!..

– Нет, милый, это не бред, – усмехнулся Немец. – И это говорит следователь! По особо важным делам! Пусть и бывший. Нет, милый, ты или ослеп, или боишься видеть очевидное!

– Что ты имеешь в виду? – пробормотал Ледников, не решаясь довести до конца намеки Немца.

– Я имею в виду одно – тебя с Рагиным кое-что объединяет. У вас есть кое-что общее…

Немец посмотрел на Ледникова то ли осуждающе, то ли с сожалением. А он, как ребенок, боялся признаться в том, что уже давно для всех очевидно.

– И это общее – мадам Николь, – безжалостно докончил Немец. – И ты сам это прекрасно понимаешь.

– При чем здесь она? – слабо продолжал упрямиться Ледников.

– Не знаю. Пока. Но ясно, что этому Зондеру зачем-то нужен мужчина, у которого с мадам кое-что было.

– У нее были и другие, – с вызовом сказал Ледников. И бесстрашно посмотрел в глаза Немцу. – Не только мы с Рагиным.

– Мерси, что проинформировал. А то я этого не знал.

– Почему же тогда именно мы?

– Не знаю. Может, только потому, что вы с Рагиным – русские. Других русских у нее вроде бы не было.

– И что с того? Ну русские, что это меняет?

– А ты не знаешь?! – закатил глаза Немец. – После полониевого скандала в Лондоне сегодня любого русского в Париже можно выдать за агента КГБ, приписать ему любые злодейства, и местная публика будет только аплодировать. Очень удобно иметь такого клиента. Тебе не кажется? Тут я товарища Зондера понимаю.

– Не преувеличивай.

– Это ты мне говоришь? – изумился Немец. – Нет, ты посмотри на него! Ледников, ты совсем рассиропился и расквасился. Очнись, милый, пока не поздно. Видимо, до тебя дойдет что к чему, когда тебя, как Рагина, посадят на цепь и будут готовить к жертвенному обряду.

Немец, конечно, мыслил четко и, главное, бесстрашно – его ничто не останавливало.

– Хорошо, а что мы можем теперь сделать? – рассудительно поинтересовался Ледников.

– Мы можем прямо сейчас поехать в Орли и отправить тебя первым же рейсом в Москву или Петербург. Где Зондер тебя уже не достанет.

– Не годится.

– Почему же?

– Я не могу бросить в такой ситуации тебя одного, – усмехнулся Ледников. – Пропадешь ты тут без меня.

Немец застыл, как громом пораженный.

– Ой-ой, какие мы героические! Какие мы благородные! Прямо поручик лейб-гвардии его императорского величества!

– Думай, как хочешь, – отрезал Ледников. – Но я не уеду.

Немец прошелся по комнате. И сказал уже спокойно, но настойчиво:

– Валь, я понимаю, что ты не хочешь уезжать из-за нее, но… Подумай…

– Я подумал. Donner du flan. Будем играть по-честному – вместе начинали, вместе выпутываться будем.

– Acte genereux! – проворчал Немец. – Поступок бла-агородный… Но не разумный.

– Как всякий благородный поступок, – улыбнулся Ледников. – И знаешь, что еще? А вдруг, если я смоюсь, Зондер переключится на тебя? Ты же тоже какой-никакой, а русский!

– Но я чист в отношении мадам! – отбился Немец. – Меня с ней ничего не связывает.

– Да кто тебе поверит! – ухмыльнулся Ледников. – С твоей репутацией все что угодно можно приписать.

Немец невольно улыбнулся.

Потом они еще прикинули, есть ли смысл обращаться в полицию или к знакомым Немца из ДСТ и решили, что идти туда, по большому счету, не с чем. Рассказывать, что мсье Ледникову кажется, что за ним следят люди из банды некоего злодея Зондера, о котором они ничего больше не знают? Сообщить, что они убили Рагина? Но где доказательства? Тело-то наверняка уничтожено… И вообще, тогда надо точно сдавать Карагодина. Ледников был категорически против, а Немец и не настаивал. Ну и вариант с Николь – предупредить, что вокруг жены президента творится что-то непонятное – тоже не проходил. Спросят: что вы имеете в виду? И что? Бормотать про ее русских любовников? Идиотизм!

В общем, особого выбора не было – надо ждать хоть каких-то известий от Карагодина, который обещал информировать обо всем, что может быть интересным.

Немец вскоре умчался по своим бесчисленным делам, и Ледников остался один в его огромной квартире. Бродил из комнаты в комнату, заваривал зеленый чай на кухне, валялся на диване, думал даже принять ванну, но потом расхотел, включил и выключил телевизор, залез в интернет на российские сайты и опять потащился на кухню – такую безупречно чистую, словно только что тут орудовала малышка Клер.

Голова была пуста, какие-то обрывки разрозненых мыслей носились в ней, словно гонимые ветром листья, когда огромно и просторно в осеннем полушарье… Сразу стали лепиться одно к другому слова из любимого стихотворения Самойлова. «Дым, облако и птица летят неторопливо… О, как я поздно понял, зачем я существую!.. И что порой напрасно давал страстям улечься!.. И что нельзя беречься, и что нельзя беречься…»

Он бормотал про себя эти замечательные слова, но сквозь них уже пробивались другие, лепились одна к другой тяжкие мысли, от которых нельзя было прятаться – от них зависела жизнь, и не только его собственная.

«Вот, блин, прокатился, называется, в Париж по делу!» – зло усмехнулся про себя Ледников. Теперь сиди и жди тут, когда за тобой придут от товарища Зондера, который готовит какую-то крупную пакость, в которой тебя используют. То ли живого, то ли в виде бездыханного тела… Самое смешное – и Немец в такой же ситуации, за ним тоже охотится страшный дяденька, у которого тоже в Париже намечается выгодное дельце, вполне вероятно, с трупами, кровью и прочими мерзостями…

Стоп, остановил он себя. И предчувствие ясной и правильной догадки, столь часто приходившее ему на помощь во времен следственной работы, предчувствие, практически никогда его не обманывавшее, охватило его.

Господи, а почему они решили, что за ними охотятся двое?! А если на самом деле один и тот же человек? Если Гран и Зондер – одно и то же лицо! Судя по описанию Карагодина, Зондер практически ничем не отличается от Грана. Крепкий, хотя и немолодой уже мужик, явно бывший военный, специально подготовленный, жестокий и беспощадный, затевает какую-то чрезвычайно серьезную операцию в Париже… Такие совпадения – это даже для Парижа многовато!

Ледников бросился в кабинет – там среди документов Будрийона, которые Немец не отдал Клифту, должна быть и фотография Грана, пусть и достаточно старая. Но такое лицо с другим спутать невозможно!

Глава 21

Юрий Иноземцев

Il y a quelque chose qui cloche…

Что-то здесь не так…

По-стариковски кряхтя, Роман Аркадьевич Гриб опустился в кресло и еще раз внимательно оглядел кабинет Иноземцева в «Третьем Риме».

– Хорошо тут у вас, Юрий, – благосклонно высказался он. – Патриотично.

– Ну, это патриотизм специфический, – возразил Иноземцев. – Патрии, родины то есть, давно уже нет, а это так – осколки былого величия. Обрывки, лоскуты…

Гриб подумал, потом решил не согласиться.

– Родина – она одна, давай не будем делить ее, – задушевно сказал он.

Иноземцев чуть не рассмеялся. Гриб был большой актер, понять, когда искренен, а когда играет какую-то роль, всегда было нелегко. Но этим он Иноземцеву и нравился. Ему бы Санчо Пансой при Дон Кихоте быть, да вот только рыцаря печального образа не сыскать.

– Я ведь, Юрий, не просто так зашел…

– Ну, кто бы сомневался!

– Вы про убийство Клифта этого самого ничего не слышали? – быстро взглянул на Иноземцева блеснувшими под бесцветными бровями темными глазами Гриб. – Кто ж его так? Неужели свои?

Иноземцеву было не до привычных словесных игр, в которые обычно превращались их встречи с Грибом, и он прямо сказал:

– Помните, я вас про человека одного спрашивал? По фамилии Гран?

Гриб, конечно, помнил. Этот товарищ никогда ничего не забывал. И никого.

– Так вот он, Роман Аркадьевич, и убил. Зарезал собственными руками. Как барана.

– Вот, значит, как, – задумался Гриб. – А вы что, точно знаете? Источники надежные?

– Надежнее некуда, – фыркнул Иноземцев. – Я своими глазами видел, как он его завалил.

Гриб некоторое время задумчиво смотрел на него.

– Интересно, а что вы там делали, Юрий?

– Гулял, – зло сказал Иноземцев. – Роман Аркадьевич, что за вопросы! Вы спросили, я сказал. Зачем вам подробности?

– Ну, подробности никогда не мешают… – думая о своем, пробормотал Гриб. – А что они не поделили?

– Когда-то они на Кавказе вместе оружием занимались. Гнали его туда из-за границы. Насколько я знаю, Гран остался Клифту что-то должен. И вообще, по мнению Клифта, он повел себя нехорошо. А Клифту такие вещи прощать было западло – по бандитскому чину не положено. Вот он и решил у Грана про долг поинтересоваться. А тому, видимо, этот интерес не понравился. Вот и зарезал. Этот человек привык людей резать.

Гриб пожевал губами. Вздохнул.

– Занятно как!

– Что именно?

– Так ведь я-то пришел про этого Грана кое-что рассказать… Я же помню, вы меня о нем спрашивали. А я ваши просьбы, Юрий, всегда выполняю, – многозначительно сказал Гриб.

Иноземцев, не споря, кивнул. А Гриб продолжил свое хитрое повествование:

– Так вот, встретился я с одним человеком, который Грана этого неплохо знает. Потолковали мы с ним, и сказал он мне так: если Гран сейчас что-то и затевает, то не по своей воле. У него, говорит, свой легальный бизнес теперь есть, пусть и маленький, но его вполне устраивающий. И сам бы он на большое опасное дело не пошел… Рисковать бы не стал.

– Значит, его кто-то нанял, – нетерпеливо заключил Иноземцев. – Видимо, за такие деньги, что он не смог отказаться.

– А может, принудил. Грехов-то у этого Грана сколько… Можно было бы и разоблачениями припугнуть…

– Клифт, думаю, как раз пытался припугнуть. – Иноземцев прошелся по кабинету.

– Роман Аркадьевич, а кличка Зондер вам ничего не говорит?

Гриб помотал головой.

– А это еще что за зверь? Человеку такую кличку не дадут.

– Да уж персонаж, судя по всему, не лучше Грана. А может, и похлеще.

– Вы, Юрий, это… Вы от таких подальше держитесь. Зачем они вам?

– Да мне-то они ни к чему, это я им вдруг понадобился.

Я и Ледников, чуть было не сказал он, но потом решил, что Ледникова впутывать в их дела с Грибом не стоит.

– А друг ваш московский как? – спросил тут Гриб, почему-то глядя куда-то в сторону. Этот по-стариковски кряхтящий мужичок обладал даром читать мысли собеседника.

– Друг? – сделал вид, что не понял вопроса, Иноземцев.

– Ну да, у вас же друг гостит из Москвы. Одноклассник. Еще папа у него бывший заместитель генерального прокурора…

– А-а, этот, – протянул Иноземцев.

Черт, откуда Гриб знает про Ледникова? Об этом у них разговора не было.

Гриб весело глянул на Иноземцева.

– Он у вас боевой, я смотрю. Только в Париж прибыл, а о нем уже такое рассказывают, что и не знаешь – верить или не верить. Вы ему, Юрий, скажите, что он может в глупую историю попасть. Глупую и нехорошую. Раз уж до меня, человека постороннего, слухи дошли, то люди заинтересованные давно уже все знают. И вас, Юрий, могут в скандал втянуть. Зачем вам? А то вы не знаете, что тут про нас, русских, готовы наплести!

– Нам это нужно, – выразительно сказал Иноземцев, подчеркивая, что и Гриб не заинтересован в том, чтобы он влип в историю.

– Вот и я говорю, – согласился Гриб. – Нам с вами еще работать и работать. Тем более что получается-то неплохо.

– Начальство довольно? – подмигнул Иноземцев.

– Оно далеко, а мы с вами тут и сами с усами. Так что за товарищем своим присмотрите…

Едва Гриб удалился, позвонил Илья Можжарин. Он был уже достаточно пьян и чрезмерно возбужден. Выяснилось, что звонит он из ресторана.

– Старик, приезжай сюда! – орал Можжарин. – Я тебя жду!

– Что случилось? Президент тебя простил? – ядовито поинтересовался Иноземцев.

Можжарин самодовольно расхохотался.

– Ему теперь не до того! Теперь на нашей улице праздник.

– Как интересно!

– Мадам его любовника завела! И какого! Наш человек!

– В смысле?

– В смысле русский. Настоящий русский человек, из Москвы!

– А ты его знаешь?

– Пока нет. Но найду. И буду поить неделю. Молодец! Нам такие люди нужны!

– Откуда ты узнал?

– Из первых рук! Мне сам Лефлер по большому секрету об этом поведал. Лично! А он в таких вещах не ошибается, сам понимаешь!

– Понимаю, – сказал Иноземцев. – Этот знает.

– Так я тебя жду! – проорал Можжарин.

– Жди.

Иноземцев отключил мобильник и задумался, глядя на старинное полотно, изображавшее встречу государя Александра I c кавалергардами на Марсовом поле.

Ситуация явно накалялась и становилась совершенно непредсказуемой. Если такие разные люди, как Гриб, Можжарин и Лефлер, знают о Ледникове и Николь, значит, об этом знают и другие. Странно, что Ледников еще не угодил на первые полосы газет и на интернетовские сайты. Но это может теперь произойти в любой момент, и тогда начнется настоящая потеха. А вот служба безопасности президента, конечно, уже все знает. Ясно, что и сам он, так сказать, в курсе…

Впрочем, это не самое страшное. Президент был человеком свободных взглядов и к тому же считал себя столь непревзойденным мужчиной во всех отношениях, что известие о любовной истории своей жены он мог воспринять только как глупость женщины, которая оказалась не способна понять, какое счастье быть женой такого человека, как он. Как мужчину это его не оскорбит – ревновать он не способен, – а только удивит. Но ему нужно будет решать проблему как президенту. Потому как проблема эта не семейная, как у простых смертных, а политическая. Решать вместе со своими помощниками, советниками и службой безопасности, которая Николь явно не любит, потому что она сама их не выносит. И эти ребята будут рады отплатить ей сторицей. Разумеется, они должны были взять в оборот Ледникова, самое малое – установить за ним наблюдение.

У государя императора на старинном полотне был туманно-отвлеченный взор, устремленный на небеса, а кавалергарды-молодцы сияли золочеными кирасами, ужасно похожими на начищенные до блеска самовары…

Но, черт побери, зачем тогда головорез Зондер следит за Ледниковым?! Этому-то что надо? Да еще похищение и убийство Рагина. Ну да, Рагин тоже имел краткосрочный роман с Николь, и что из этого следует? Зондеру нужен любовник Николь, но при этом русский? Зачем?

Il y a quelque chose qui cloche…Что-то здесь не так…

Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза.

Но что, если Зондер действует по указанию спецслужб, которые не хотят светиться в этой истории сами? «Станут они связываться с таким типом!» – возразил ему Ледников, когда они обсуждали положение. Но ведь речь не идет о каком-то официальном договоре и поручении! Просто какой-нибудь сотрудник мог подключить Зондера или по устной договоренности с начальством, или даже на свой страх и риск. Вполне вероятная история. По своему опыту общения со спецслужбами он знал, что многие из них работают с агентами так, как считают нужным, даже не ставя в известность начальство. С Клифтом наверняка работали так же и никогда бы в этом не признались, свалили бы в случае чего на какого-нибудь недисциплинированного сотрудника, играющего в инициативного ковбоя, гоняющегося за подвигами. В общем, вариант, что Зондер агент французских спецслужб, вполне вероятен. Причем агент, который, пользуясь этой крышей, занимается какими-то собственными делами и ищет собственную выгоду…

Глава 22

Валентин Ледников

Aux mariages et aux morts le diable fait son effort

Дьявол трудится и на свадьбах, и на похоронах

Она позвонила утром и весело выпалила:

– У меня есть предложение, от которого ты не должен отказаться!

– Звучит угрожающе, – засмеялся Ледников. – И вообще похоже на шантаж.

– А где же хваленая русская удаль?

– Не знаю. Видимо, в Париже подевалась куда-то за ненадобностью. У вас тут иные достоинства в цене… А можно узнать, о чем конкретно идет речь?

Он сразу представил себе, как она с хитрым, заговорщицким видом качает головой. Периоды грусти и тяжелой задумчивости у нее время от времени сменялись приступами беспечного веселья, и тогда она вдруг превращалась в школьницу, беспричинно смеющуюся, бессмысленно кокетничающую и без всякой нужды испытывающую свои чары на одноклассниках.

– Мы уедем из Парижа! – выпалила она. – Нас пригласили на деревенский праздник.

– Куда и кто?

– К счастью, недалеко – час езды на машине. Нас отвезет Мишель… Мишель Баттистон. Ты помнишь, я тебе о нем говорила? Мы заберем тебя. Жди нас в час у памятника де Голлю.

Так, это пересечение Елисейских Полей с авеню Уинстона Черчилля, вспомнил Ледников. Генерал в своем знаменитом мундире шагает, как-то странно разведя руки, словно желая обнять кого-то, идущего навстречу…

– А твоя охрана? – спросил он.

– Никакой охраны не будет, не беспокойся. Ты лучше попробуй представить, какой сюрприз я тебе приготовила! Только ты все равно не догадаешься! – торжествующе закончила она и тут же, не дожидаясь его ответа, отключилась.

Он так и не успел поговорить с Николь о том, что вокруг них происходит какая-то непонятная возня, все никак не мог выбрать время. А скорее не решался, не знал, что именно сказать ей, чтобы не перепугать понапрасну. В конце концов, Зондер, он же Гран, следил за ним. И если бы не убитый Рагин, вряд ли бы можно было подумать, что слежка может быть как-то связана с Николь… Но предупредить ее надо, откладывать уже нельзя. Хотя Карагодин и сказал, что следить за ним перестали. Может быть, перестали не потому, что он стал им не нужен, а потому, что установили все, что их интересовало.

Но выбраться из Парижа было бы действительно неплохо, на природе как-то спокойнее. А что касается мсье Баттистона… Из того, что рассказывал о нем Немец, знавший, кажется, все обо всех, и из того, что Ледников выудил в интернете, когда счел нужным посмотреть все, что пишут о Николь, сложилась такая картина.

Мишель Баттистон был другом детства Николь, они даже учились в одной школе. Внешне типичный француз – невысокий, подвижный, с блестящими темными глазами, чрезмерно выпуклыми, с копной мелких черных кудрей. По характеру просто карикатура на того же типичного француза – легкомысленный дамский угодник, необыкновенно живой, обаятельный, предприимчивый, но совершенно безответственный в делах и склонный попадать в разные скандальные истории. Он работал в газетах, потом на телевидении, но карьера его там не задалась, потому как в силу бойкости характера он считал, что главное – не добывать информацию, а создавать сенсации и удивлять публику. Потому в его репортажах и передачах фактура обычно пребывала в тени смелых обобщений и догадок, опиравшихся в основном на фантазии и слухи.

После нескольких скандалов он оказался в аховом положении. Но ему повезло. Его спасла Николь, став первой леди Франции. Она убедила президента взять Баттистона в свою администрацию, которую обычно называют попросту Елисейский дворец. Он был зачислен в группу советников по связям со средствами массовой информации и пиару – президент, человек новой формации, считал, что его светлый облик должен являться народу не самостоятельно, а под чутким и умным руководством Елисейского дворца. Но проекты Баттистона и тут показались чрезмерно бойкими, а манеры не соотвествующими строгим рамкам учреждения. Его умело отодвинули в сторону и давно бы уволили, если бы не поддержка Николь. Ведь она считала своего друга детства несколько безалаберным, но талантливым человеком. Однако все-таки дни его пребывания во дворце катились к концу, потому как всем было известно, что отношения между президентом и Николь становятся все напряженнее. И именно президент не позволил тронуть Баттистона – он понимал, что пресса сочтет, что началась расправа над людьми Николь, и раздует вокруг этого скандал. Сам Баттистон принял давно привычную ему позу непризнанного гения. И чувствовал себя при этом весьма удобно. Ни за что не отвечающий представитель Елисейского дворца – чем плохо? В общем, мсье Баттистон был, судя по всему, из тех, с кем серьезных дел иметь не стоит, а вот прокатиться за город – одно удовольствие.

Баттистон оказался точь-в-точь таким, каким его представлял Ледников. Он непрерывно размахивал руками, пучил глаза, корчил физиономию и без передыха острил, шутил, рассказывал какие-то истории – про Елисейский дворец и жуткие нравы, царящие там, про школьные годы, которые они пережили вместе с Николь, про удивительный город Москву, где он был пару раз, и русских девушек, которые совершенно не похожи на французских…

Сидя с Николь на заднем сиденье, Ледников удивлялся, как Баттистон умудряется вполне прилично вести машину. Николь, погруженная в собственные мысли, рассеянно улыбалась. Только когда уже выбрались из Парижа, Ледникову удалось выудить из Баттистона кое-какие сведения об их поездке. Оказалось, они направляются в небольшую деревушку, где у Баттистона есть дом, оставленный ему в наследство бабушкой. Там затевается какой-то традиционный местный праздник, столы накроют прямо на улице, будет весело и вкусно. А потом… О, потом мсье Ледникова ждет что-то такое!

– Мишель, я тебя предупреждала, – вдруг оборвала его Николь. – Уши надеру!

– Молчу-молчу! – поднял обе руки с руля Баттистон.

Ледников внимательно посмотрел на Николь. Шутки в нынешнем положении его не радовали.

Николь чуть улыбнулась и сжала его руку своими прохладными, сильными пальцами.

– Не беспокойся, ничего страшного тебя не ждет. Во всяком случае, это будет не рулетка по-русски, – улыбнулась она.

– Надеюсь, – пробурчал Ледников. – Aux mariages et aux morts le diable fait son effort!

– Ну, ни свадьбы, ни похорон нашей программой не предусмотрено, – засмеялся Баттистон. – Так что о дьяволе можно не беспокоиться.

Ледников чувствовал себя глупо. Ведь ничего про слежку и про Грана он Николь не рассказывал, она ничего не подозревает, и потому сам он выглядит каким-то придурком, который боится остаться с красивой женщиной наедине. И вообще, боится неизвестно чего…

Фамильный дом семейства Баттистонов представлял собой двухэтажный кирпичный куб, потемневший от времени. Внутри все выглядело запущенным и обветшалым, а деревянная лестница, ведущая на второй этаж, скрипела под ногами так, что становилось страшно за свои кости.

Решили ограничиться чаем, благо до начала праздника оставалось всего ничего.

– Я сюда редко выбираюсь, – развел руками Баттистон, когда пришлось протирать от пыли чайные чашки. – Но продавать дом не хочу. Когда-нибудь я поселюсь здесь насовсем и засяду за мемуары, которые потрясут мир. О, я раскрою такие тайны, расскажу о таком коварстве, что…

– Ладно, уймись, – оборвала его Николь. – Не советую верить ни единому слову. Нет никаких тайн, кроме его собственных, и не будет никаких мемуаров. Все это блаженные мечты.

Когда они подъезжали к дому, она натянула на самые глаза бордовый берет. «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?» – естественно, сразу пронеслось в голове Ледникова. Потом она нацепила огромные, в пол-лица, затемненные очки и как о чем-то давно решенном объявила: «Мы будем супружеской парой из России. Мне не хочется, чтобы кто-то узнал меня тут. Я не для того выбралась из лап охраны».

– Она никогда в меня не верила, – притворно шмыгнул носом Баттистон. – С детских лет. Хотя я всегда был влюблен в нее, мсье Ледников. А она!.. Она только смеялась над чувствами человека, который был готов быть ее пажом, рабом, тенью!

– Ну да, только тебе это никак не мешало иметь кучу девиц разного сорта! – усмехнулась Николь.

– Как-то я должен утешаться! – возмутился Баттистон. – Не могу же я только страдать и вздыхать – это скучно и утомительно.

– Хватит скулить, – отмахнулась от него Николь. – Мы идем на праздник или ты решил уморить нас своими причитаниями?

– Мне остается одно, мсье Ледников, – забыться в объятиях какой-нибудь местной красотки, от которой пахнет травой и молоком!

– Пошли, страдалец, – толкнула его в плечо Николь. – Только не забудь, что мы – супружеская пара из Москвы, путешествующая по Франции. Уяснил?

– Ага. Ну, по мсье Ледникову вопросов не возникнет, а вот по тебе… Откуда у тебя такой французский, если ты из Москвы?

– Во-первых, она могла ходить в Москве во французскую школу, как я, например, – пришел на помощь Николь Ледников. – А во-вторых, у нее могла быть мать француженка…

– Прямо как шпионы, – подмигнул Баттистон. – Кажется, у них это называется легенда?

– Точно, – подтвердил Ледников.

– Ну что ж, будем надеяться, что нас не разоблачат и не упекут в каталажку, – продолжал веселиться Баттистон. – Из Парижа тут никого не будет, только местные, так что можно рассчитывать на успех нашего предприятия. Надеюсь, президентские ищейки ничего не пронюхают.

Столы были выставлены прямо на небольшой деревенской площади, украшенной гирляндами, лампочками, флажками и флагами. На белых скатертях громоздились блюда с паштетами, салатами, ровными лоскутами ветчины, окороков, колбас, бесчисленными сортами сыра, большими круглыми хлебами. Между ними гордо торчали темные горлышки бутылок вина и прозрачные бутоны бокалов…

Веселье уже шло вовсю, когда они попали туда. Люди ели, пили, танцевали, обнимались. Баттистон сразу же оказался в центре веселья. Как Ноздрев на псарне, он чувствовал себя тут решительно своим человеком, любимым, хотя и непутевым сыном большого семейства. Он постоянно убегал от столика, за который их посадили, по каким-то своим тайным делам, оставляя их вдвоем.

Николь тоже выглядела несколько возбужденной, и Ледников подумал, что еще пара бокалов вина и она тоже пойдет плясать на площади, как простолюдинка.

Какая странная история – это их неожиданное знакомство и спонтанная близость! Оно было какое-то бунинское, способное и готовое оборваться в любой момент. Просто мужчина вдруг почувствовал непреодолимое влечение к женщине, пребывающей волей судьбы на головокружительной высоте и в то же время одинокой, встревоженной и даже напуганной надвигающимся будущим. А женщине вдруг показалось, что она неожиданно встретила человека, который поможет хоть на какое-то время избавиться от тревоги и страхов. Хоть на какое-то время, хоть ненадолго…

Ледников думал о них с Николь как-то отстраненно, словно речь шла не о нем самом. Каждая их встреча могла стать последней, и осознание этого придавало какое-то особое значение каждому слову, каждому взгляду, каждому прикосновению, даже случайному…

Как будто поняв, о чем он думает, Николь сжала его руку и внимательно посмотрела на него. Ему показалось, что он видит ее внимательные глаза за черными очками.

– Мы вернемся в Париж? – поинтересовался он.

– Можем вернуться. А можем остаться здесь. Дом большой.

– Тебя не будут искать?

– Не знаю. Наплевать. Я предупредила, что могу задержаться, а уж что им придет в голову, я не знаю.

Тут прискакал возбужденный Баттистон, плюхнулся на стул и что-то зашептал на ухо Николь. Наверняка что-то про сюрприз, о котором он проболтался в машине.

Николь повернулась к Ледникову.

– Нам пора. Солнце уже садится, наступает вечер – это наше время.

– Я хоть могу узнать, что меня ждет? К чему мне готовиться?

Николь насмешливо покачала головой и встала.

– Вперед, рыцарь! – шутливо сказала она. – Неужели вы боитесь последовать за вашей дамой, хотя бы и на край света?

– Просто я нынче без меча и доспехов, – хмыкнул в ответ Ледников. – И мне будет затруднительно защитить даму от трехглавого дракона.

– Ну, до дракона дело не дойдет. Вас, рыцарь, ждут совсем иные испытания. Не правда ли, Мишель? – призвала она на помощь Баттистона.

Тот немедленно закатил глаза и прижал руки к груди, изображая страстное волнение.

– О, мсье Ледников, что вас ждет! Я бы отдал все, чтобы оказаться на вашем месте. Но судьба моя несчастна!

Баттистон, который шел впереди, указывая путь, еще долго нес чепуху на сей счет. Так долго, что они успели добраться до последнего дома деревни. Когда они миновали его, им открылось пустынное пространство неестественно зеленого поля. Над полем колыхался, словно гигантская медуза, воздушный шар. Он был бело-синий, с красными полосами по центру. Газовая горелка, полыхая яростным огнем, гнала в его темное чрево горячий воздух. Канат, удерживающий его на месте, вибрировал, грозя вот-вот лопнуть. Солнце, уже начинающее клониться к горизонту, заливало его золотисто-малиновым светом.

Ледников, который уже понял, что его ждет, посмотрел на Николь:

– Билеты, я так понимаю, уже куплены?

– One way ticket, – пропела она слова из знаменитого когда-то шлягера.

Билет в один конец…

– То есть мы уже не вернемся?

– Все зависит от того, как ты себя проявишь, – загадочно сказала она.

Баттистон, бегавший к шару, вернулся с худеньким, застенчивым юношей.

– Привет, Венсан, – ласково обратилась к нему Николь. – Все готово?

Венсан залился краской и молча кивнул. Он даже не решался от смущения поднять глаза на Николь.

– Это Венсан, ваш пилот, – объяснил Баттистон Ледникову. – Вы не смотрите, что он так молодо выглядит. Он у нас лучший пилот. У него и лицензия есть. Николь уже летала с ним…

Потом он еще доложил, что машина сопровождения будет следовать за летящим шаром и держать постоянную связь. Как только шар приземлится, машина их тут же заберет.

– Мсье, воздухоплавание – самый безопасный вид отдыха! – неожиданно вступил в разговор молчавший до этого Венсан. Ему даже удалось преодолеть свою стеснительность, когда речь зашла о полете. – В воде можно утонуть, с велосипеда упасть и разбиться, а шар никогда не подведет!

– А если горелка сломается? – спросил Ледников, чтобы поддержать юношу.

– У меня две горелки, мсье! Каждая работает независимо. Невозможно, чтобы отказало сразу все! Но даже если все погаснет, шар все равно сохранит свою форму, и мы опустимся вниз со скоростью меньшей, чем приземляется парашютист.

– То есть угроз никаких?

– Может погаснуть горелка, но у нас есть зажигалки. Я всегда беру с собой три!

– Ну, с тремя зажигалками нам ничего не страшно, – невольно улыбнулся Ледников. – А если нас унесет ветром черт знает куда?

– Мсье, у нас есть GPS, по которой мы всегда можем определить, где находимся. Самое страшное для шара – резкие порывы ветра… Меня один раз занесло на линию электропередачи. Но это было не здесь. Сегодня ветра нет, так что полет будет совершенно безопасным, мсье!

– Значит, вы гарантируете безопасность мадам, пилот? – торжественно спросил Ледников.

Венсан залился краской, но пробормотал, не глядя на Николь:

– Да, мсье!

Когда они подошли к шару, он показался Ледникову чудовищно огромным, буквально заслонившим небо. Он помог Николь забраться в корзину, сплетенную из прутьев, потом молодецки запрыгнул в нее сам. Венсан уже был там, сосредоточенный и деловитый. Рев горелок вдруг затих, Венсан отцепил трос, шар чуть дернулся и поплыл вверх, Ледников обеими руками вцепился в край корзины, а Николь взяла его под руку. Земля, на которой они только что стояли, неожиданно быстро становилась все дальше и дальше.

Это было действительно странное состояние. Время словно остановилось, а они окунулись в абсолютную тишину, которую нарушало только их дыхание, которое время от времени почему-то замирало, словно они не хотели нарушать вечный покой.

Небо над ними было безгранично и необъятно. И казалось, что шар неподвижно висит в воздухе, а под ним проплывает земля… Нет ощущения движения, сообразил Ледников, потому что ты теперь и есть ветер, потому что летишь вместе с ним.

И странное ощущение свободы от всего, что было там, внизу, вдруг овладело Ледниковым. Он посмотрел на Николь. Лицо ее было совершенно спокойным и отрешенным. Он дотронулся до ее чистого прохладного лба губами, она сильно сжала своими пальцами его руку и прижалась к нему.

Ледников оглянулся. Венсан, деликатно стоявший к ним спиной, склонился над своими приборами.

– Венсан, как полет? – негромко спросил Ледников.

Юноша обернулся, лицо его было невыносимо серьезно.

– Никаких отклонений, мсье. Сегодня очень хороший ветер, мягкий. Если хотите, я могу подняться повыше? Или можем лететь над рекой – ветер всегда дует вдоль нее.

– Но лететь против ветра мы не можем?

– Нет, мсье. Но зачем? Полет на шаре тем и хорош, что ты словно растворяешься в воздухе. Ветер несет тебя без всяких усилий с твоей стороны. Раньше я летал на дельтаплане, но там ты все время в напряжении, все время думаешь, что делать. А на шаре ты просто летишь, ты просто как часть ветра.

У парнишки, судя по всему, было живое воображение.

– Все на ваше усмотрение, Венсан, – сказал Ледников. – Я вижу, вы не только знаете свое дело, но и любите его.

– Спасибо, мсье! – зарделся юноша.

Ледников снова устроился рядом с Николь, которая завороженно смотрела туда, где уже начало заваливаться за горизонт солнце. Какое-то время они молчали, а потом она сказала:

– Какое необыкновенное состояние, никак не могу привыкнуть. Знаешь, мне почему-то кажется, что сейчас было бы замечательно заняться любовью…

– Прямо здесь?

– Именно здесь! Когда ты совершенно свободен и словно становишься частью неба. Я думаю, что, если бы не Венсан, эту идею мы непременно бы материализовали.

Ледников вдруг подумал, что Венсан, чего доброго, мог их услышать. Он быстро обернулся. Венсан смотрел на Николь не отрываясь, восторженными глазами, щеки его пылали. Поймав взгляд Ледникова, он опустил глаза, повернулся к нему спиной, присел и стал зачем-то передвигать запасной газовый баллон…

Чудовищной силы удар вышвырнул тело Венсана из корзины и вдавил Ледникова в борт кабины. Ослепительная тьма рванула в его голове и замкнула сознание.

Сначала вернулось сознание. Он еще ничего не чувствовал и не видел, но в голове уже независимо от его воли трепыхался комок обрывков мыслей и слов – абсолютная сумятица… Глаза, надо открыть глаза! Почему они не открываются? Неужели ослеп?.. Пальцы заскребли по сплетенным веткам – значит, он еще в корзине… Николь! Где она?

С огромным усилием он буквально разодрал слипшиеся веки, и взгляд его уперся в плетение веток. Он лежал на дне корзины, уткнувшись лицом в борт. Сцепив зубы, он заставил задавленное болью тело шевелиться. В конце концов ему удалось сесть. И тут он увидел Николь.

Ее распростертое тело с беспомощно раскинутыми руками медленно и жутко сползало от него по дну корзины, туда, где зияла страшная дыра… И пальцы ее даже не пытались задержать падение. Он встал на колени, держась одной рукой за борт корзины, потянулся к ней, схватил за руку и потянул на себя. Руки его ничего не чувствовали, он даже не понимал, удается ли ему удерживать Николь. И только когда ее белое лицо с кровоточащей раной на щеке оказалось рядом, он понял, что держит ее, крепко обняв и прижав к себе, и уже не выпустит… И еще он сразу понял, что она жива, понял каким-то внутренним озарением, звериным чувством, темным инстинктом, сохранившимся где-то в глубинах его сознания.

И в это мгновение голова его заработала ясно и четко. Совершенно очевидно, это был взрыв. Несчастный Венсан так низко склонился над газовым баллоном, что спас их с Николь – он просто-напросто закрыл их от ударной волны своим телом. Иначе бы их выкинуло всех.

Взрыв разворотил противоположную часть корзины, сбил пламя, искорежил горелку, из которой теперь с тихим шипением вырывались остатки газа. А еще он оборвал один из четырех тросов, которыми корзина крепилась к шару. И потому дно корзины теперь покато наклонилось в противоположную сторону, и, если бы он очнулся немного позже, Николь могла бы поглотить разверзшаяся бездна…

Чуть откинув голову, он посмотрел на ее лицо. Кровь еще тихо сочилась из раны на щеке. Но она жива! Судя по ощущениям, сам он здорово расшиб грудь, хорошо еще, если ребра целы.

Ладно, с этим потом. Сейчас надо сообразить, что же их ждет?.. Итак, шар неуправляем, горелка погасла, значит, остается ждать, когда воздух в шаре окончательно остынет и он сам начнет снижаться. Сделать ничего нельзя. Если он решит пошевелиться, еще один трос от корзины к шару может лопнуть – он и так держится на честном слове. Значит, надо ждать приземления. Насколько сильным будет удар о землю? И как тогда обезопасить Николь?

Телефон, сообразил он, нужно связаться с машиной сопровождения! Он полез в карман, но мобильника не было. Видимо, выпал во время удара.

И тут он увидел свой мобильник. Он лежал на самом краю разодранного дна корзины. Попытаться достать? Ледников инстинктивно чуть шевельнулся, корзина сразу дрогнула, и мобильник скользнул в пропасть и полетел к земле. А у Николь мобильника нет. Она сказала, что оставит его на земле, не хочет, чтобы кто-то потревожил ее в воздухе с какой-нибудь глупостью. Связь была у Венсана, но теперь… Но они там, в машине сопровождения, должны сообразить – что-то случилось! А может, они там и сами все видели.

Николь открыла глаза. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

– Все уже позади. Только не шевелись, – тихо сказал он. – Скоро все закончится.

Она послушно, как ребенок, закрыла глаза и замерла в его объятиях.

Ветер усилился, и шар несся все стремительнее, так же быстро теряя высоту. Вдруг лопнул еще один трос, корзина наклонилась сильнее, Ледников судорожно вцепился одной рукой в борт, пытаясь удержаться на месте, но корзину теперь страшно болтало…

Наконец он услышал треск ломаемых веток, ощутил сильный удар о землю, бросивший их с Николь вперед…

А потом он лежал на траве, прижимая к себе Николь, и смотрел, как шар, словно огромный парус, волочит за собой подскакивающую на кочках переломанную корзину.

Глава 23

Валентин Ледников

Dans cette affaire, je suis blanc

В этом деле я чист

– Мы уверены, мсье Ледников понимает, сколь серьезно и деликатно дело, участником которого он стал. Мы надеемся, что вы окажете нам искреннее содействие. Это прежде всего в ваших интересах, мсье Ледников.

– Я понимаю.

– Кстати, как вы себя чувствуете после всего, что случилось?

– Как видите, я жив. Это главное. Остальное – детали, которые интересны только моему доктору.

– Вам повезло. Вам очень повезло, мсье Ледников. А мадам Николь никак не может прийти в себя…

– Вы считаете меня в чем-то виноватым?

– У нас нет оснований считать так.

– Пока… – хмыкнул Ледников. – Следователь всегда говорит подозреваемому – пока.

– О, мы в курсе, что вы в некотором смысле наш коллега в прошлом и потому надеемся на понимание и сотрудничество…

Их было двое. Один помоложе, в куртке, джинсах и кроссовках. Похожий на регбиста – могучая выя, уходящая в плечи, голова, чуть наклоненная вперед, словно он приготовился к лобовой схватке, внимательный взгляд, ощупывающий противника. Второй был повзрослее и посолиднее – в костюме, галстуке и светлом плаще, который он почему-то не стал снимать. Этакий бизнесмен средней руки, без полета, но аккуратный и дотошный в делах.

Ледников молча смотрел на сотрудников ДСТ, ожидая уже конкретных вопросов, которые последуют за предварительными реверансами и намеками. В принципе ему нечего было от них скрывать. Кроме одного – каковы были их отношения с Николь. Это никого не касалось. А все остальное…

Ледников ясно и отчетливо вспомнил, что было потом, когда шар уже оказался на земле.

Он сидел на земле, прижимая к себе Николь, у которой по лицу текла кровь. Надо было что-то делать – куда-то бежать, орать, звать на помощь, но он не мог выпустить Николь из своих объятий, ему казалось, что, если он опустит ее на землю, случится непоправимое.

Слава богу, машина сопровождения примчалась уже скоро – шар не успел улететь далеко. Баттистон с выпученными глазами что-то причитал, но Ледников его почти не слышал. Он вдруг обнаружил, что не понимает, где находится, еле слышит и с трудом шевелит руками. Их отвезли в деревню, в дом местного доктора, Николь унесли в кабинет, потом за ней прилетел вертолет, и больше он ее не видел. В какой-то момент он вообще перестал ясно понимать, что творится вокруг. Пришел в себя он уже в Париже. Человек за рулем спросил, куда ехать, и он назвал адрес Немца.

Пока Ледников приходил в себя, Немец смотался на машине за своим знакомым врачом. Осмотрев Ледникова, тот не нашел ничего страшного – ушибы, легкая контузия, отсюда и амимия – маскообразное лицо, растерянность, некоторое нарушение речи и движений. Должно быстро пройти. Надо отдыхать и не напрягаться.

– Не напрягаться! – скривил губы Немец, когда они остались вдвоем. – Нельзя, но придется. Завтра с утра такое начнется! Газеты и телевидение просто сбесятся. Такая клубничка! Да еще на воздушном шаре! Чего-чего, а вот этого я от тебя не ожидал. Ты теперь будешь у нас звездой, знаменитостью. Не знаю только, на кой тебе это нужно? Когда за тебя примутся и полиция, и журналисты, ты проклянешь все на свете! В Москву тебе надо, в Москву! И как можно скорее – укрыться на просторах родины от их всевидящего глаза, от их всеслышащих ушей. Но не бежать, не прятаться! Это вызовет подозрения и ненужный ажиотаж. Надо, чтобы они тебя сами проводили.

– Сами? – преодолевая тошноту, которая время от времени подкатывала к горлу, удивился Ледников. – Чего вдруг?

– Надо их в этом заинтересовать!

– Кого их?

– Вот это хороший вопрос, – задумался Немец. – Полиция нам не подходит. Там народ приземленный и ответственность на себя не берущий. Будут только тупо составлять протоколы. Есть служба охраны Елисейского дворца… Но рассчитывать на них? Глупо. А если тамошние люди твою Николь не любят? Если они считают, что она не достойна быть первой леди? А они там так и считают. Для них скандал с ее участием – радость, подарок небес. Значит, можно подтолкнуть президента на развод. Ведь там народ живет жизнью специфической, что-то вроде коммунальной квартиры со всеми ее прелестями.

– Да, Баттистон рассказывал, – согласно кивнул Ледников. На большее он был, пожалуй, не способен.

– А-а, беспутный Мишель! Кстати, с ним бы надо при случае хорошенько потолковать. Что-то мне его участие в этих полетах не нравится…

Немец походил по комнате, искоса поглядывая на Ледникова оценивающе.

– Ладно, с нашим другом Баттистоном потом разберемся.

Он остановился наконец прямо перед Ледниковым и наклонился к нему.

– У нас есть один выход, – медленно, по слогам произнес он. – И этот выход – ДСТ. Во-первых, у этих ребят есть серьезные полномочия и они могут дать настоящие гарантии. А во-вторых, они просто умнее других. Они не заинтересованы в скандале, который ударит по президенту. А значит, заинтересованы в том, чтобы ты был невинным агнцем, которого надо срочно отправить с глаз долой. А в-третьих, они знают меня, а я знаю их. Это дает дополнительные шансы.

Ледников облизнул пересохшие губы. Мысли не складывались в его голове, а больше всего хотелось молчать и ни о чем не думать. Но он в то же время понимал, что Немец прав – надо действовать и играть на опережение.

– И что я им должен буду сказать? – поморщившись, спросил он.

– Правду. Если все то, что ты сказал мне, правда, то можешь ее рассказать им. Эта правда вполне годится.

– Понятно, – пробурчал Ледников, язык у него до сих пор ворочался с трудом. – А о том, что за мной следили? О Зондере? О том, что он и Гран одно и то же лицо?

– Об этом не надо, – четко отсек его предположения Немец. – Это лишние подробности твоей парижской жизни. Из-за них тебя могут задержать здесь и пытать долго и нудно. Начнут копаться в твоих делах и знакомствах, заинтересуются мной… Нам это не нужно. Пусть сами ищут того, кто устроил взрыв. Тем более что вряд ли найдут.

– Ты уверен, что это был взрыв?

– А что это было, по-твоему? – уставился на него Немец.

– Я не знаю. Мог взорваться запасной баллон с газом. Венсан, этот парнишка, который погиб, как раз с ним возился.

– Ледников, пока ты приходил в себя от воздухоплавательных впечатлений, я навел кое-какие справки у знающих людей. Они считают, что взрыв баллона исключен. Он мог взорваться, только если к нему приделали некое устройство. Так что это было покушение. И ребята из ДСТ это тоже уже прекрасно понимают. А ты – случайная жертва, свидетель, который черт знает почему оказался рядом. Если ты безвинный агнец, им гораздо проще уладить скандал. А это волнует их больше всего, потому что скандал – политический. Он напрямую связан с президентом и французским государством.

– А что же с Граном?

– Я думаю, он уже сделал ноги и его нет во Франции. После покушения оставаться здесь ему слишком рискованно. Все подняты на ноги. Так что с этой стороны нам ничто не угрожает.

– А зачем ему все это? Получается, он охотился на Николь…

– Получается, – не стал возражать Немец.

– Зачем это ему? – тупо повторил Ледников, с трудом ворочая языком и мыслями.

– Ему лично не за чем. У него есть заказчик. А он просто выполнял контракт. А вот кто заказчик?

– Ты сам говорил, что это могут быть спецслужбы.

– Говорил. Но я не думаю, что это может быть ДСТ, для них это перебор. В конце концов, они знают о подвигах Грана в Южной Америке. Так что выбора у нас нет. Я договариваюсь с ребятами – будем сдаваться. Как там у вас говорится? Добровольное признание смягчает наказание. Только не говори с ними об отъезде – они могут напрячься. Решат, что ты новый Луговой, который хочет спрятаться от правосудия под сенью российской конституции. Я сам поговорю с ними об этом.

«Ребята» примчались с утра и приступили к делу. Немец оставил Ледникова наедине с ними в кабинете, а сам удалился на кухню.

– Итак, мсье Ледников, давайте начнем с самого начала, – напористо сказал «регбист».

– Хорошо, – не стал спорить Ледников. – Мадам Николь, с которой я познакомился у моего хорошего знакомого…

– Его имя?

– Барон Ренн.

«Бизнесмен» задумчиво покивал головой. Видимо, что-то про старого Ренна им было известно.

– Мадам Николь пригласила меня поехать за город на деревенский праздник. Ее в свою очередь пригласил на него господин Баттистон, сотрудник Елисейского дворца и ее друг еще со школьных времен.

«Ребята» быстро переглянулись.

– А мадам Николь говорила вам что-то о полете на шаре, когда приглашала? – спросил «бизнесмен».

– Нет. В машине они с Баттистоном говорили о том, что меня ждет какой-то сюрприз, но не сказали, какой именно.

Ледников старался отвечать максимально подробно. «Ребята» должны были поверить, что он с ними искренен.

– То есть шар к полету готовили люди Баттистона? – уточнил «регбист».

– Очевидно. Ведь мадам Николь была в это время в Париже. Наверное, она попросила его сделать это. Вы можете уточнить это у господина Баттистона.

«Ребята» опять молча переглянулись. Потом «регбист» быстро сказал:

– Мсье Баттистон уже ничего не расскажет. Его нашли утром в его доме повешенным.

Ледников помолчал, а потом автоматически задал вопрос профессионального следователя:

– Самоубийство или…

– Это сейчас выясняют эксперты.

«Бизнесмен» в это время внимательно следил за лицом Ледникова. Но вряд ли он что-нибудь там увидел. Все-таки амимия очень удобная штука для допросов. К тому же это известие не стало для Ледникова сюрпризом – он ожидал чего-то подобного. Но демонстрировать это было ни к чему, и поэтому он сделал вид, что изумлен сообщением. А потом рассудительно сказал:

– Ну, поверить, что такой человек, как Баттистон, сам полез в петлю, мне лично затруднительно. Для этого он был слишком жизнерадостным и слишком нравился сам себе.

– Идет следствие, причина смерти мсье Баттистона устанавливается, – не стал выкладывать все карты «бизнесмен». – Пока мы можем только строить догадки и предположения.

– А причина взрыва тоже еще не известна? – поинтересовался Ледников.

Интересно, тут они тоже будут темнить? Делать вид, что еще ничего не установлено?

«Регбист» набычился и спросил в ответ:

– Вы уверены, что это было покушение?

– Я думаю вы тоже.

– Тогда возникает вопрос – на кого? На вас? На мадам Николь? Других вариантов нет.

– Есть.

«Ребята» уставились на Ледникова с искренним недоумением.

– Взрыв могли организовать, чтобы подставить Баттистона, который был организатором этого милого пикника.

– Но с какой целью?

– Согласитесь, это происшествие ставило крест на его пребывании в Елисейском дворце. А этого там хотели многие. Не мне вам рассказывать, что его очень хотели выгнать из администрации, не хватало лишь конкретного повода.

И вот повод появляется – несчастный случай с его единственной защитницей… Которую, как вам тоже известно, во дворце многие не любили…

– Но зачем же тогда было его потом убивать? – не выдержал «регбист».

– В таких случаях обычно убивают для того, чтобы замести следы. Теперь Баттистон ничего не расскажет. Наверное, он что-то заподозрил, а это не входило в их сценарий.

– Их? Кого вы имеете в виду?

– Понятия не имею. Dans cette affaire, je suis blanc. В этом деле я чист. Я всего лишь жертва. А расследование – уже ваша забота. Я знаю, как это раздражает, когда кто-то лезет в дело, которое ты ведешь, поэтому не хочу вам навязывать свои предположения.

Когда «ребята» убыли, а Немец умчался вслед за ними, чтобы навестить заскучавшую без патрона Клер, он растянулся на диване и закрыл глаза.

Все происшедшее мнилось ему миражом, наваждением, в котором не было сил и смысла разбираться. Николь пострадала, но теперь она в безопасности. И это самое главное. А то, что между ними произошло, осталось в прошлом.

Он ощущал это ясно, ему не нужно было для этого видеться и говорить с Николь. Эта страница его жизни прочитана до самого конца и даже перевернута. Она перевернута не им и не Николь, а порывом ветра, налетевшего с далеких пустынь и так похожего на волю судьбы, с которой нельзя спорить. Можно лишь склонять перед нею голову, без обид и оправданий.

И когда это стало ясно ему окончательно, грусть и одиночество овладели им.

А потом он вдруг вспомнил, как «бизнесмен», уже уходя, сказал:

– Мы верим, что вы, мсье Ледников, человек благоразумный. И не будете использовать свои специальные навыки для того, чтобы самостоятельно искать виновных во взрыве. У нас, во Франции, это позволено только полиции и специальным службам. Нам не нужны люди, которые лезут не в свои дела.

Ледникову даже показалась, что «регбист» и «бизнесмен» высокомерно и презрительно усмехнулись.

И свирепая злость захлестнула его. Ишь ты, они верят в его благоразумие! Нашли тихого парня, который не сует нос, куда ему не позволяют! Да пошли вы!.. Это его дело – разобраться, установить, что в действительности произошло. Потому что это его женщину хотели уничтожить вместе с ним самим. И никто не знает, зачем и кому это было надо. Никто не даст гарантий, что эти люди не повторят свою попытку. А значит, это его, Ледникова, дело. И он не сунет туда нос, а залезет с ногами и головой. И пусть катятся со своим благоразумием! И Немец, кстати, тоже!

И первое, что надо сделать, – отыскать Карагодина. Куда он запропастился, черт побери!

Глава 24

Виталий Карагодин

J'ai calme ce con

Я успокоил этого дурака

Громила был явно обдолбанный, под кайфом. Огромный, толстый, с глазами, подернутыми наркотической поволокой, и мокрой нижней губой, отвисшей до самого подбородка. Слава богу, он притащился один.

А началось все с того, что после обеда в гостиницу заявился Тарас и принялся строить из себя командира.

– Вставай, есть срочное дело. Машина внизу. Приказ Зондера. Он сам со своей… – Тарас запнулся и быстро поправился: – Они с Каридад вчера уехали. Когда будут, неизвестно.

Тарас был возбужден, все время потирал руки и счастливо хохотал.

– Карагодин, очнись! Чует мое сердце – к концу дело идет. Скоро расчет! Бабки получим. И тогда погуляем!

Он возвел глаза к небу, а Карагодин легко представил себе, какие убогие радости будет вкушать Тарас, если Зондер им чего-то заплатит, в чем Карагодин в последнее время сильно сомневался. Зондеру легче человека прихлопнуть, чем платить ему.

– Куда ехать? – лениво поинтересовался он.

– В «горячий пригород». Знаешь, что это такое?

– Это куда даже полицейские без большой надобности не суются?

– Точно.

– А нам чего там делать? Что мы, обкуренную шпану никогда не видали?

– Подарки им повезем. От Зондера.

Можно себе представить, подумал Карагодин, что это такое – подарок от Зондера. Чья-нибудь голова в мешке.

Пригород в этот послеобеденный час был пустынен. Они остановились у обычной многоэтажки, достали из багажника машины тяжелый баул и вошли в обшарпанный, рагромленный подъезд. Поднялись в ободранном лифте на пятый этаж. У Тараса, как оказалось, был с собой ключ от нужной квартиры.

Они вошли в запущенное помещение, больше всего похожее на притон, и Тарас тут же ринулся в туалет. Пока оттуда доносились какие-то мерзкие звуки, словно его там застукала парочка геев, Карагодин обследовал баул. Как он и ожидал, в нем было несколько помповых ружей, пара пистолетов и патроны. Немногим лучше отрезанной головы.

Выбравшись из туалета, Тарас бросился к телефону договариваться о встрече с теми, кому предназначались «подарки». Карагодин слушал его чудовищный французский и думал, зачем Зондер забрал с собой Каридад. Значит, не на переговоры подался Зондер, какие-то серьезные дела затеял. Неужели то самое главное дело, о котором все в команде Зондера только и говорили, совершенно не представляя себе, что это за дело?..

Через полчаса появилось потное, липкое, жирное чудовище, именуемое, как сообщил Тарас, Кабаном и явно гордящееся своей кликухой.

Кабан рухнул в кресло, достал из баула, который ему услужливо пододвинул Тарас, ружье и удовлетворенно хмыкнул.

– Сегодня мы им покажем, – зловеще сказал он. – Сегодня эти французские придурки у нас узнают что к чему. Зажравшиеся кретины!

– Кто? – не выдержал Карагодин.

Кабан лениво посмотрел на него полуприкрытыми глазами.

– Полицейские. А кто же еще! И этот их вонючий президент. Он назвал нас мерзостью, швалью. Теперь он ответит за свои слова. Он будет ползать перед нами на коленях, а я буду ссать ему в лицо!

Морда Кабана расплылась в гнусной ухмылке.

– И эта шлюха, его жена, она тоже свое получит.

Он схватил своей волосатой пятерней собственные вонючие причиндалы между ног и, несколько раз мерзко дернувшись, показал, как именно получит жена президента.

Тарас, явно обделавшийся от страха перед этим обдолбанным, злобным животным, попытался понимающе улыбнуться.

А Кабан схватил ружье, прицелился в окно и сладостно сказал:

– Бах, и нет полицейского!

А потом пропел: «Настоящий парень должен убить полицейского! Убей его – и тогда ты крутой!» Эту песню в исполнении очень популярной группы Карагодин слышал уже не раз, ее все время крутили по радио.

Кабан вдруг уставился на Карагодина.

– А ты не француз? Что-то ты смахиваешь на французскую собаку.

– Нет, мы не французы, – подобострастно проблеял Тарас.

– Но – враги, – тупо сообщил Кабан. И наставил на Тараса ружье.

Этот придурок вполне мог пальнуть, понял Карагодин. Этому скоту все по барабану.

Пока Кабан, высунув слюнявый язык, откровенно наслаждался ужасом Тараса, Карагодин шагнул в сторону и встал сбоку от него. В следующую секунду он одним прыжком оказался рядом и рубящим ударом ладони врезал ему по шее.

Враз обмякший Кабан, моментально обратившийся в мешок с дерьмом, свалился на пол. Ружье отлетело в сторону.

– Ты чего? – оторопело прохрипел Тарас. – Зачем?

– А ты думал, я ему дам стрелять в людей? Пусть даже это полицейские… Я сам полицейский, понял? И таких скотов я всегда делал и буду делать.

– Чего теперь будет? – бормотал Тарас. – Зондер нас убьет. Ты понимаешь это? Все – кранты нам.

Он подошел к неподвижной туше Кабана и склонился над ним, пытаясь понять, в каком тот состоянии. И тут чудовище вдруг ожило. Издав какое-то утробное мычание, Кабан схватил Тараса обеими руками за горло, повалил и подмял под себя. Тарас завизжал, беспомощно дергаясь. И тогда Кабан, все так же мыча, вдруг вцепился ему в горло зубами и стал рвать его на куски. Он рычал как дикий зверь. Сразу стало ясно, откуда у него такая кличка.

Карагодин, хорошо знавший, что в таких ситуациях все человеческое в тебе должно отключиться, схватил валявшийся на полу помповик и принялся изо всех сил молотить им по мерзкой башке страшного животного, грызущего насмерть человека.

Он остановился только тогда, когда Кабан замолк и перестал дергаться. В голове вдруг всплыло французское выражение – j’ai calme ce con… Я успокоил этого дурака.

Карагодин ногой отпихнул его тяжеленное тело в сторону. На Тараса было лучше не смотреть. Надо было родиться и жить, чтобы тебя в Париже загрыз бешеный обкуренный кретин.

Пора сматываться, одернул себя Карагодин. Пока не появились дружки этого обдолбанного. А они наверняка где-то рядом. Эти суки поодиночке не ходят, они всегда стаями.

Поначалу он решил баул не трогать, а потом подумал, что, если оставить оружие здесь, его найдут другие бандиты и начнут убивать – полицейских и просто всех, кто окажется на пути. Он содрал с окна пыльную штору и, тщательно стерев отпечатки пальцев с помповика, которым долбил Кабана по башке, сунул его в баул. Выглянул в окно. Машина Тараса стояла на месте.

Он чуть приоткрыл дверь и прислушался – из коридора не доносилось ни звука. С баулом он вышел в коридор и опять прислушался. Посмотрел на распахнутую дверь, аккуратно прикрыл ее и запер торчавшим в замке ключом. Чем позже найдут трупы, тем лучше. Ключ он выкинул в стоявший в коридоре ящик с каким-то мусором. Пусть копаются, если сильно надо.

К лифту он не пошел, решил спуститься по узкой лестнице, заваленной мусором и дерьмом.

Добравшись до первого этажа, он увидел их. Двое молодых парней в спущенных на задницах широких штанах и надвинутых на глаза капюшонах толклись у входной двери. Видимо, поджидали Кабана. Карагодин опустил баул на пол и размял затекшие пальцы. По своему опыту он знал, что вот такие молодые, злобные хорьки опаснее всех – у них ни жалости, ни мозгов нет. Договориться с ними о чем-то невозможно. Зверье, которое, если ты им поддашься, забьет любого. У них наверняка ножи или еще чего похуже.

До них было несколько шагов. И надо было как-то подобраться к ним поближе… Он взял баул двумя руками, как официант поднос, засвистел ту самую песню «Настоящий парень должен убить полицейского!» и пошел прямо на них. За баулом, который он поднял до самых глаз, они не могли видеть его лица. А свистел он, чтобы показать – я, мол, тут вещи переношу, ничего опасного во мне нет.

Они, ничего не понимая, смотрели на надвигавшийся на них громадный красно-белый баул с залихватской надписью «Вon voyage», из-за которого доносился веселый свист.

Когда до них оставался один шаг, Карагодин что есть сил швырнул тяжеленный баул прямо в их тупые рожи. Один от удара свалился на пол, другой отлетел к стене. Первому Карагодин въехал ногой прямо под подбородок, а второму резко хлопнул ладонями по ушам. Первый лег и уже не шевелился, а второй что-то ныл, схватившись за уши и тряся головой. Вполне возможно, что у него лопнули барабанные перепонки.

Подхватив баул, Карагодин выскочил на улицу. Она была пустынна. Можно было ехать.

По дороге в Париж он притормозил у первого попавшегося пруда и зашвырнул баул как можно дальше от берега.

Тут-то ему позвонил Ледников и сказал, что нужно срочно встретиться.

Глава 25

Валентин Ледников

La ou dieu veut il pleut

Дождь идет там, где хочет бог

Встретиться договорились в уличном кафе на Монпарнасе. Ледников пришел первым, устроился за крохотным круглым столиком в плетеном кресле рядом с пластмассовым ящиком, в котором росли веселенькие цветочки, и принялся рассматривать беспечно-оживленную в этот замечательный денек парижскую толпу, которой не было никакого дела до его проблем, страхов и усталой злости. Впрочем, и ему самому было не до этих людей.

Молодой официант в жилетке, бабочке и длинном белом фартуке принес бокал вина. Ледников отпил глоток и подумал, что выбор у него не велик. Сам он выслеживать и ловить Грана не может. А может он только одно – сдать его вместе с бандой полиции. Но для этого нужно дать полиции точные наводки. А сообщить их мог только Карагодин. Который, как ни крути, тоже член банды. А значит, должен навести полицию на самого себя. Хорошенькое предложеньице ему предстоит услышать, что и говорить! Но другого пути нет – Карагодина надо убедить, что это его единственный выход, пока он еще жив и Зондер не убрал его как ненужного свидетеля. Пусть выводит на Зондера, а сам тем временем сваливает из Франции куда-нибудь подальше. Это уже был реальный вариант, который мог сработать… Карагодина надо убедить пойти на это. Убедить во что бы то ни стало!

Карагодин возник достаточно быстро. Уселся в соседнее кресло и, не говоря ни слова, тоже уставился на толпу. Ему, судя по всему, было не по себе. Какие-то непростые мысли терзали его. Но Ледников не собирался ждать слишком долго, пора было начинать разговор.

Вдруг Карагодин повернулся к Ледникову и быстро спросил:

– Что у вас с лицом, Валентин Константинович? Что-то случилось?

– Амимия у меня. Плохая мимика после контузии.

Карагодин уставился на него непонимающе.

– Контузии? А что случилось?

– Летел на воздушном шаре, а шар взорвали… Вот хочу узнать, кто меня решил убрать таким манером и за что? И есть у меня подозрение, что это шайка Зондера работала, – с намеком сказал Ледников. И испытующе уставился на Карагодина. Тот только плечами пожал.

– Не знаю. Зондер еще позавчера куда-то отправился на пару дней.

– Значит, его в Париже не было?

– Нет.

– Что многое объясняет. А вы что такой взъерошенный?

Карагодин подобрал вытянутые ноги, откинулся на спинку стула, закинул голову, вздохнул и спокойно сообщил:

– А я человека только что убил. И двух покалечил.

– Хороший у нас с вами, Виталий, разговор получается, – покачал головой Ледников. – Интересный. Ну, давайте, рассказывайте о своих битвах и сражениях…

Ледников слушал обрывистый рассказ Карагодина, и в голове его один за другим возникали недоуменные вопросы. Одно было совершенно ясно: Зондер снабжал оружием банды, орудовавшие в «горячих пригородах». Но зачем? Понятно, что с его оружием Кабан и такие, как он, устроили бы нынче вечером полицейским такую кровавую баню, что Париж содрогнулся бы. Но зачем это Зондеру?

– Получается, если бы не вы, сегодня люди этого Кабана убивали бы полицейских…

– Только вряд ли полицейские мне спасибо скажут, – нервно хохотнул Карагодин.

– Теперь-то вы понимаете, что с Зондером и его бражкой пора кончать?

Карагодин неопределенно покачал головой.

– Сдавай Зондера, а сам сматывайся, – жестко, переходя на «ты», сказал Ледников. – Я тебе помогу.

Карагодин покачал головой. Так, подумал Ледников, парень что-то темнит… А может, прав Немец и Карагодин ведет какую-то свою игру? В конце концов, они едва знакомы. Немец вон считает, что Карагодин может быть с Зондером заодно. Но отступать было поздно.

– А теперь посмотри эти фотографии…

Ледников достал фотографии Будрийона и протянул их Карагодину. Тот взглянул на первую и сразу сказал:

– Это он, Зондер. Только молодой. А где это он?

– В Колумбии. Только вот настоящая его фамилия Гран. Зондер – его нынешняя кличка.

– А кто он?

– А то ты не знаешь! Убийца он профессиональный. Что тогда был, что сейчас.

Ледников стал было рассказывать о подвигах Грана, но быстро замолчал. Карагодин его не слушал – он буквально впился глазами в фотографию семьи учителя Мигеля Гурдадо. На первом плане девочка в белом платьице с огромными, внимательными глазами…

– Это она, – хрипло выговорил Карагодин.

– Кто «она»?

– Каридад.

– Какая Каридад? Что ты загадками говоришь?

Карагодин опустил голову. Вид у него был поникший.

– Она… Она… помощница у Зондера. Он ей одной доверяет. Говорят, она его воспитанница, сирота, которой он заменил семью.

– Cемью, которую сначала сам уничтожил, – задумчиво сказал Ледников. – Кстати, на другой фотографии, где их тела, девочки нет…

– Я заметил. Это она, Каридад, – повторил Карагодин. – Я сразу понял.

– Значит, он забрал ее с собой, вырастил и сделал своей помощницей…

Карагодин согласно кивнул.

Ледников вертел в руках бокал и внимательно следил за Карагодиным. Тот сидел, не поднимая головы, и теперь его лицо выглядело так, словно его поразила амимия. Что-то тут не так, вдруг дошло до Ледникова. О господи, неужели?

– У тебя с ней… роман?

Карагодин кивнул, сжав губы.

– Она не такая, – наконец выдавил он из себя. – Она как ребенок, ласковая, послушная… Она только знает, что ее семью убили бандиты. Он ей внушил, что это он спас ее. Она уверена, что он заменил ей отца.

– Интересно, – задумался Ледников. – Не Зондер, а прямо турецкий султан Мурад I и его янычары.

Карагодин посмотрел на него непонимающе.

– Эх ты, историк! – снисходительно усмехнулся Ледников. – Турецкий султан Мурад I в 1362 году начал формировать особый пехотный корпус из захваченных во время походов на Балканы христианских детей. А потом на покоренных землях для христианского населения ввели особую повинность – на детей. Каждые пять лет турецкие чиновники отбирали на специальных смотринах во всех христианских общинах мальчиков в возрасте от семи до четырнадцати лет для службы в янычарском корпусе. Это называлось «доля султана».

Ледников говорил про янычар, а сам пытался сообразить, как использовать эту историю с семьей несчастного учителя Гурдадо, чтобы заставить Карагодина сдать Зондера. И сдать немедленно. Тут явно был шанс. Надо давить на него. Давить без всякой жалости. Может, тогда очухается.

– Получается, твоя Каридад – «доля Зондера», – зло выговорил Ледников.

Карагодин скрипнул зубами.

– Интересно, что эта девочка будет делать, когда увидит эти снимки и все узнает?..

– Она сойдет с ума! Ей нельзя об этом говорить. Она не выдержит.

– И что же, ты не скажешь ей, что Зондер убил ее семью? – напирал Ледников.

– Не знаю… Она не сможет с этим жить!

– Это не тебе решать, Виталий, – сурово выговорил Ледников. – Это должна решить она сама. Девочка, у которой убили семью, а ее саму превратили в убийцу. Неужели ты хочешь, чтобы она по-прежнему служила Зондеру? Человеку, который убил ее мать, отца, брата и саму ее сделал убийцей? Который убьет ее не задумываясь, если понадобится.

– Я увезу ее, она все забудет, – с болью пробормотал Карагодин. – Я давно хотел уехать с ней куда-нибудь. В Австралию, Новую Зеландию, чтобы она все забыла там! Все! Навсегда.

Ледников смотрел на него с грустью. Его, конечно, жалко. Вляпался в дикую историю, из которой нет никакого выхода. Утешает себя какими-то дурацкими выдумками про Австралию. А эта несчастная девочка… Она вряд ли выберется из этой переделки живой. Время платить за свои и чужие грехи накатывало на нее и Карагодина неумолимо. Ледников прекрасно понимал это, но все равно продолжал давить на Карагодина. А что ему еще оставалось делать? Надо было заставить его сдать Зондера.

– А ты? Тоже все забудешь? И сможешь с этим жить? Зная, что Зондер где-то рядом и в любой момент придет за ней?

– Я попробую, – с беспомощной упрямостью ребенка сказал Карагодин. – Я должен попробовать.

– Что ты попробуешь? – грубо спросил Ледников. – Ты уже напробовался.

– Я вас понимаю, Валентин Константинович, – поднял на него глаза Карагодин. – Но и вы постарайтесь меня понять. Если я сейчас сдам Зондера, то, когда полиция явится за ним, Каридад будет его защищать. Это она умеет. И они убьют ее, потому что она будет защищать его. Понимаете? Я должен объяснить ей все. И когда она будет в безопасности, я сдам Зондера.

Он помолчал и твердо сказал:

– Только так. Не раньше.

– Смотри, Виталий. Смотри, не ошибись.

Ледников сказал это очень внушительно, а про себя подумал, что больше он пока ничего сделать не может.

– Французы говорят: la ou Dieu veut il pleut. Дождь идет там, где хочет Бог. Если он хочет, у нас получится. А если нет…

Глава 26

Юрий Иноземцев

Bras de fer

Железной рукой

– Что с вами, Клер?

– Нет, ничего, патрон.

– Но я же вижу. Погодите, я сейчас догадаюсь. Вас расстроила эта история с мсье Ледниковым. Вы не можете простить ему, что он оказался на дурацком шаре вместе с мадам Николь.

– Да, патрон. Я не понимаю, зачем он это сделал!

– В России говорят: любовь зла – полюбишь и козла. В данном случае, видимо, козу.

– Посмотрите, что пишут газеты. Бедный господин президент! Его уже обвиняют в том, что это сделал он из ревности. Что эта история очень похожа на гибель принцессы Дианы!

– Ну, Клер, вы же знаете, что у журналистов язык без костей, а мозг без руля и ветрил. Их профессия – сенсация. Они должны удивлять.

– Все это очень плохо для Франции. Есть престиж страны! – сурово воскликнула Клер. – И от мсье Ледникова я такого не ожидала. Зачем ему эта женщина, про любовников которой всем известно?

– Вот он придет, мы его и спросим. Хотя… Помните, вы говорили мне, что он умеет понимать женщин? И считали это его большим достоинством. Видимо, ему удалось понять мадам Николь.

– Он должен был отдавать себе отчет, что она пока еще жена нашего президента, – непреклонно блеснула глазами Клер.

– Видимо, отчета он и не отдавал. Мы, русские, не любим отчитываться перед кем-либо… Даже перед собой. Нас ведет по жизни рок!

– Это не оправдание.

– Ну, не будьте так строги, Клер! Кстати, завести в Париже роман с интересной женщиной – это так по-французски!

– Она – жена нашего президента. И у нее есть обязанности. Она должна это осознавать.

– А как же ненаглядная принцесса Диана? – подмигнул Иноземцев.

– Я ее тоже осуждала, – отрубила Клер. – Она должна была вести себя, как член королевской семьи, а не как женщина без обязанностей.

– Ну, у нее были свои представления об обязанностях…

– Это ничего не меняет. Если ты согласилась войти в королевскую семью, ты должна исполнять свои обязанности. Это же относится и к мадам Николь.

Иноземцев понял, что совладать с впавшей в патриотический раж Клер ему не удастся.

Она была ожившим персонажем классической французской драмы ХVII века, где основной конфликт – это непримиримая борьба между долгом и личным чувством. А герой – тот, кто подчинил личное общественному, пожертвовал счастьем и любовью. Для него превыше всего долг гражданина, служение интересам родины, государства. А высший критерий – разум, а не чувства, сколь испепеляющими они бы ни были.

Против классики, да еще столь хорошо сохранившейся, не попрешь, и Иноземцев благоразумно ретировался в кабинет.

Просмотрев свежую информацию, он погрузился в размышления. Газеты, телевидение, интернет-сайты были переполнены всевозможными догадками, объяснениями, версиями, мнениями. В них можно было просто утонуть, потому как они зачастую противоречили или опровергали друг друга. Во всем этом бушующем море информации, тем не менее, Иноземцев быстро вычислил главные составляющие процесса.

Если отвлечься от бессмысленной фактуры и мелочей, типа во что была одета Николь во время катастрофы и сколько классов кончил несчастный Венсан, то можно было выделить в бурном потоке слов и обрывков мыслей три основных объяснения случившегося.

Первое – за взрывом стоит Елисейский дворец, который решил вопрос с сорвавшейся с катушек женой президента, взяв за образец инцидент с принцессой Дианой. Уж слишком многое тут сходилось даже в деталях – неблагополучие в семье, нежелание соблюдать правила этикета, поведение, компрометирующее президента, любовник… Самоубийство Баттистона – жест раскаяния, потому что именно он, сотрудник администрации президента, заманил Николь на праздник и именно он готовил злополучный полет. Его принудили к этому, он не смог отказаться, потому что на кону стояла его карьера.

Второе – все-таки произошел несчастный случай, в котором никто не виноват. Венсан был слишком молод, неопытен, мог сам спровоцировать взрыв. Или в корзине мог оказаться неисправный запасной баллон. А Баттистон кончил жизнь самоубийством, потому как чувствовал себя виноватым в случившемся. Ведь Николь была его покровительницей…

Третье – покушение связано не с мадам, а с русским, у которого с ней был роман. Этот русский с сомнительным прошлым – работал в прокуратуре, а это все равно что в КГБ – мог участвовать в разборках русской мафии, обосновавшейся в Париже. Страшное убийство Клифта, потрясшее Париж, работает именно на эту версию. Эти русские бандиты и нувориши ведут себя в Париже, как хотят и считают, что им все позволено.

Версия о Ледникове, связанном с мафиозными разборками, вызвала у Иноземцева только брезгливую усмешку. Глупее ничего нельзя было представить.

Оставались еще две – несчастный случай и вариант «Леди Ди».

Несчастный случай – версия, которая больше всего устраивает именно Елисейский дворец. И хотя она не выдерживает критики, ясное дело, она будет все упорнее и упорнее внедряться в сознание публики. У ребят из дворца для этого есть все возможности – послушные издания, понимающие журналисты. И – контроль над расследованием. Потихоньку будут пропадать или толковаться по-новому улики, подтверждающие версию покушения, и одновременно появляться новые, работающие в пользу несчастного случая. Докажут, что газовый баллон мог взорваться сам, что был фабричный брак, что Венсан был никудышным пилотом, а Баттистон в последнее время был психически подавлен и потому ему была одна дорога – в петлю. Ну и дальше все в таком же духе. В общем, сведут две стены. Докажут все, что нужно, затуманят мозги подробностями…

Но, хотя версия сия лжива от начала до конца, именно она наиболее выгодна Ледникову. В ее рамках он чист, аки агнец невинный, и виноват только в том, что ответил на сильные чувства мадам Николь. Но во Франции это не самый большой грех, и упрекать за это его не будут. Так что Вальке такой поворот событий весьма на руку.

И ему надо будет работать именно на него при даче показаний полиции. При таком сюжете он и вовсе герой – спас жену президента от неминуемой гибели. Что чистая правда.

Есть тут при всех выгодах один неприятный момент. Тот, кто все это устроил, остается в тени, безнаказанным. Потому что тогда французы его искать не будут.

Вариант «Леди Ди» тоже не вызвал у Иноземцева особого энтузиазма. Все-таки для Елисейского дворца тут явный перебор. Вряд ли они на такое бы решились. Разве что какой-то отморозок в службе охраны решил на свой страх и риск «помочь» президенту…

Вообще странно, что еще не мусолят вариант фанатика. У таких знаменитых персонажей, как мадам Николь, всегда есть фанатики, которые их или истерически любят, или столь же истерически ненавидят. И могут решиться на любой шаг, если объект обожания или ненависти вдруг чем-то разочарует…

Ладно, не отвлекайся, остановил себя Иноземцев. Знаешь же, что маньяками-поклонниками тут не пахнет.

Надо обратить внимание на то, что версию о причастности Елисейского дворца кто-то усиленно и умело продвигает в газетах. Было впечатление, что информация, работающая на эту версию, где-то в одном центре подбирается, обрабатывается, складывается в информационные блоки, а потом выкидывается в прессу…

Итак, подводим итоги. Действует две силы. Одна – это явно Елисейский дворец и вся государственная машина – делает все, чтобы доказать, что происшедшее – несчастный случай. Ее цели понятны – преуменьшить скандал, неминуемо затрагивающий президента и престиж власти.

Другая сила стремится обвинить во всем Елисейский дворец. Зачем – понятно. Чтобы нанести удар по президенту, смять его. Но кто это? В варианте «Леди Ди» было очевидно, кто крутит машину, отвергающую основную версию, и не дает ей затормозить – отец погибшего любовника принцессы, к тому же обиженный на власть и королевскую семью. А кто запустил машину здесь? И значит ли это, что этот неизвестный организовал покушение? Или он только воспользовался ситуацией?.. Если к делу причастен Гран, он же Зондер, как утверждает Ледников, то – организовал и воспользовался. Но тогда это должен быть человек могучий. Нанять Грана, организовать покушение на жену президента, а потом запустить пропагандистскую машину и направлять ее – тут должен быть человек с очень большими возможностями.

Звонок мобильника отвлек его от рассуждений. Звонил Гриб.

– Юрий, ну и друзья у вас! Где вы таких берете? Из-за него вся Франция на ушах!

– Ну прямо из-за него!

– А из-за кого еще? Меня уже тут Москва трясет – что да как? Да почему допустили? А что мне, за всеми бегать?

– Да что вы переполошились, Роман Аркадьевич! Ледников – частное лицо, прибыл по своей надобности, заданий от конторы не имел. Или имел?

– А вы как думаете?

– Я думаю – не имел.

– И я того же мнения. Но он же все равно наш советский человек.

– Русский, – подняв указательный палец, поправил его Иноземцев.

– Ну да, – не стал возражать Гриб.

– Я думаю, ему ничего не грозит. Он чист перед законом. А за любовь тут не судят. Не знаю, как у нас на родине, а тут нет.

– Да я, честно говоря, не за него беспокоюсь…

– А за кого?

– За вас, Юрий. Если начнут его крутить, то пойдут по друзьям и знакомым, а вы тут первый.

– Ничего, за меня не беспокойтесь. Я принял меры.

– Ну и правильно. Вы, это, Юрий, если чего – обращайтесь. Чем смогу – помогу.

– Договорились.

«Знать бы еще, чем ты можешь помочь? – подумал Иноземцев. – Разве что помочь Ледникову бежать по другим документам. Но это значит признать, что он в чем-то виноват…»

И тут перед ним возник собственной персоной человек, поставивший на уши всю Францию и окрестности, потому что новость о покушении и чудесном спасении жены президента уже неслась по всему свету торжественным маршем. Выглядел герой неважно – круги под глазами и трагически застывшее лицо. Тебя предупреждали, милый друг, но ты не внял…

– Слушай, а что с Клер? – удивленно спросил Ледников, усаживаясь в кресло. – Она смотрела на меня как на человека, который лично сжег Орлеанскую девственницу.

– Она осуждает вас, дорогой товарищ.

– За что?

– Во-первых, она не одобряет ваших отношений с мадам Николь, которой она не симпатизирует. Видишь ли, она горячая поклонница господина президента и не может одобрять поведение человека, который украсил его светлый лик такой грубой штукой, как рога.

– Предупреждать надо было! – скривился в усмешке Ледников. – Откуда я знал?

– Тебя не предупреждали? Да я язык стер, объясняя тебе, что не нужно лезть в этот омут!.. А во-вторых, неистовая патриотка Клер, как героиня Корнеля или Расина, считает, что вы не должны были покушаться на престиж Франции!

– А я, значит, покушался?

– Он еще спрашивает! Сегодня светлое имя президента, а значит, и престиж прекрасной Франции, треплют по всему миру. И кто тому виной? Кто не совладал со своим карамазовским сладострастием?

Ледников даже головой помотал от изумления.

– О господи, какая чушь! Давай лучше о делах.

– Каких? Тебе надо уезжать, как можно скорее. Ты газеты читаешь? Участник бандитских разборок русской мафии…

– Послушай, а ты уверен, что Зондер выполнил условия контракта?

– В смысле?

– А вдруг в условиях было написано – убить?.. И тогда он контракт не выполнил. И постарается довести дело до конца. Ты хочешь, чтобы я в этой ситуации уехал?

– Ну а что ты можешь тут сделать? И я тебе говорил, у нас один вариант – или сдать Карагодина, или уговорить его самого пойти в полицию. Он единственный, кто может вывести на Зондера. Но тебе же его жалко!

Ледников задумчиво смотрел на Иноземцева, решая что-то про себя.

– Может быть, у нас появился другой шанс, – наконец сказал он.

– Вот даже как!

– Я сейчас встречался с Карагодиным и…

Он быстро рассказал о встрече, о Каридад, о семье учителя Гурдадо, о том, что у нее с Карагодиным роман.

– И этот влюблен! – фыркнул Иноземцев. – Экие вы, русские, влюбчивые! В Париже вас прямо так и раздирает.

Когда Ледников закончил, Иноземцев прошелся по кабинету, что-то решая про себя, а потом остановился прямо перед Ледниковым, наклонился и стал внимательно его разглядывать.

– Погоди, ты думаешь, что она, эта Каридад, сама разберется с Зондером?

– Не знаю, – покачал головой Ледников. – Откуда мне знать, как она себя поведет? Я ее ни разу не видел. Даже не представляю, что у нее в голове.

– Это все равно должно сработать, – возбужденно проговорил Иноземцев. – Должно! Расчет точный. Если она такая, как ты ее обрисовал, она Зондера не простит. Ну, Ледников, ты зверь! Все просчитал. Bras de fer! Провел железной рукой! Я просто умираю от зависти. Это должен был сделать я.

– Брось ты, все получилось случайно, – отбивался Ледников от чрезмерных восторгов Немца. – Мне и в голову не могло прийти такое!

– Какая разница – случайно или нет! Если сработает, то…

Глава 27

Виталий Карагодин

Tel grain, tel pain

По семени и плод

Она спала и во сне еще больше походила на ребенка. На ту девочку в белом платьице с внимательными глазами, такими серьезными, словно она тогда уже предчувствовала свою жуткую судьбу…

Он никак не мог заставить себя показать Каридад фотографии. Невозможно было представить, что она испытает, когда узнает все.

Она открыла глаза, сладко, как счастливая женщина, потянулась и улыбнулась ему. Пакет с фотографиями лежал на столе, и он был не в силах протянуть к нему руку. Наверное, он смотрел на него, потому что она вдруг спросила:

– А что там?

– Так, – махнул он рукой.

И вдруг подумал, что не надо показывать ей это, что человеку не стоит знать такое… Но выхода не было. Он уговаривал ее бежать, а она не соглашалась, потому что не понимала, зачем это делать. Она расскажет Зондеру об их отношениях, и, уверена, он только пожелает им счастья. И заплатит все, что они заработали, вот тогда они смогут уехать, потому что у них будут деньги.

Она рассуждала об этом все с той же основательностью ребенка, а он вспомнил, как Ледников спросил при встрече: «А она вообще понимает, что за работу она у Зондера делает? Понимает, чем она занимается?» Он тогда только голову опустил.

– Можно я посмотрю?

Ее глаза с озорством смотрели на него. Она легко вскочила с постели и на цыпочках подбежала к столу. На ней была только коротенькая белая маечка. «Как то белое платье», – завороженно подумал он.

Словно какая-то роковая сила неудержимо влекла ее к конверту. Она летела к нему, как бабочка на огонь. И он понял, что уже ничего не может остановить ее погибель.

Она взяла в руки конверт и с видом фокусника, демонстрирующего публике каждое движение, открыла его. Человек просто открывает конверт, и жизнь его в это мгновение обламывается бесповоротно.

Сначала что-то произошло с ее лицом. Потом она вся словно окаменела. В какой-то момент она подняла на Карагодина глаза, полные непонимания и предчувствия надвигающегося ужаса. Потом, не отрывая глаз от фотографии, она с трудом сделала несколько шагов от стола, приблизилась к постели, разложила на белой простыне фотографии и опустилась перед ними на колени.

Она словно молилась кому-то, глядя на них. Пальцы ее коснулись той, где была изображена вся семья учителя Гурдадо, и Карагодин услышал, как она шепчет по-испански:

– Padre… Madre… Ruis…

Брат, сообразил Карагодин. Этого пацана, который испуганно прятался за нее, звали Руис.

Он подошел к ней и тоже встал на колени.

– Малыш, это сделал он… Его люди…

– Руис, – прошептала она. – Он так любил рисовать. Отец говорил, что он станет художником…

Карагодин снова и снова говорил ей про Зондера и не мог понять, слышит ли она его. А потом она тихо сказала, что хочет побыть одной.

Карагодин бродил по бурлящим жизнью, беспечным парижским улицам, сидел в уличных кафе, смотрел с моста на Сену.

Он вдруг понял, что совершенно не представляет себе, как Каридад переживет то, что он ей сообщил. Что она решит? Как поступит?.. Никакой уверенности в чем-либо у него не было. Бедная девочка, на нее обрушился удар такой силы, что выворачивает сознание и раздирает душу. Когда продолжение жизни кажется ненужным и отвратительным. Но разве можно было не сказать ей правду? Оставить в лапах Зондера?

Когда он вернулся в отель, Каридад в номере не было. Она не оставила даже записки. Он судорожно метался по номеру. Почему она не дождалась его? И самые страшные мысли лезли ему в голову.

А потом позвонил Зондер и сказал, что машина ждет Карагодина там же, где его обычно ждал Тарас, – на площади Сталинграда у круглого здания Таможенной заставы. Он чуть было не спросил о Каридад, но, к счастью, удержался. С Зондером все было непонятно. Был телефонный разговор после возвращения в Париж. Карагодин рассказал, как погиб Тарас, но про оружие промолчал. Зондер был чем-то занят и лишних вопросов не задавал. Может быть, с тех пор у него появилась новая информация о гибели Тараса? Вряд ли. Никто не видел, что там случилось. Что касается оружия, пусть думает, что оно пропало, когда Карагодин спасался от банды обдолбанной шпаны, которая и его могла загрызть, если бы достала. Но что с Каридад? А если она уже говорила или виделась с Зондером? Страшно представить, чем это могло закончиться… А вдруг Зондер знает о них с Каридад? И как он себя тогда поведет?

Все эти вопросы беспорядочно крутились в голове Карагодина, пока его везли к Зондеру, и ни на один из них он не находил ответа.

Зондер ждал его в той же большой комнате, обшитой деревянными панелями. По его неподвижному лицу трудно было что-либо определить. На сей раз на нем была наплечная кобура, из-под мышки торчала ручка ствола. Он кивнул Карагодину на кресло. Все станет ясно после первого вопроса, подумал Карагодин, а там посмотрим. Один из пистолетов, которые они с Тарасом должны были передать погромщикам, он на всякий случай оставил у себя. Вполне вероятно, что этот случай настал.

– Этот русский, за которым ты следил, где он может быть сейчас?

Хороший вопрос, подумал Карагодин. Значит, Зондер не успокоился по поводу Ледникова и намерен решать вопрос с ним до конца.

– Трудно сказать. После того, что с ним случилось… Он, видимо, большой везунчик. Или люди, которые там работали, плохо знают свое дело.

Лицо Зондера, и так неподвижное, словно помертвело. Ага, обиделся дядя, не любит, когда его тыкают в собственное дерьмо.

– Посмотрим, на что ты способен. Работу нужно довести до конца. Иначе нам ничего не заплатят.

– Речь только о нем или о мадам тоже?

– Только о нем. Она свое получила.

– С кем я буду работать? Один? С Каридад?

Зондер уставился на него стылыми глазами.

– А ты что – готов убивать?

– За нормальные деньги.

Зондер прикрыл глаза и задумался.

– Ты получишь свою долю и долю Тараса.

– Ну что ж, годится. Так с кем я буду работать?

– Со мной. Я сам сделаю это. Ты будешь мне помогать. Так что останешься чистым.

В этот момент заелозил по столу мобильник Зондера. Он выслушал сообщение и встал.

– Поехали.

– Куда?

– В «Третий Рим». Он сейчас там.

– Кто – Ледников?

– Да. Это очень удобно.

– Но там наверняка его друг.

– Я же сказал – очень удобно. Этот человек, его друг, мне тоже нужен. За ним числятся кое-какие долги. Мне надо их получить.

– Это Каридад звонила?

– Нет, – буркнул Зондер. – Кстати, а тебе она не звонила? Не говорила, где она?

– Мне – нет.

Зондер опять тяжело посмотрел на него. Карагодин хорошо знал этот мертвый взгляд лагерных паханов. Они вышли из дома, и Зондер сам сел за руль. Пока ехали, Карагодин думал о том, куда пропала Каридад и зачем Зондер тащит его в «Третий Рим», где он собирается прикончить Ледникова вместе с Иноземцевым. С чего это он проникся к нему таким доверием? Вроде не с чего.

Ответ пришел сам собой: чтобы положить там же, пускай полиция разбирается, что трое русских дураков не поделили между собой… Tel grain, tel pain, скажут господа французы. По семени и плод.

Когда они вошли внутрь салона, там никого не было. Карагодин невольно стал разглядывать старинные русские вещи, которыми было уставлено не очень просторное помещение, а Зондер своим вурдалачьим взглядом уставился на симпатичную продавщицу-француженку, которая вышла из-за изящного прилавка им навстречу.

– Добрый день, – сказала она. – Что интересует господ?

Зондер, не говоря ни слова, вытащил пистолет и приставил ей ко лбу. Бедняжка помертвела.

– Где твой хозяин? Только не ври мне. Я знаю, что он здесь.

– Он наверху, в кабинете, – чуть слышно произнесла девушка.

– Вперед, – толкнул ее пистолетом Зондер. – Веди нас. И не вздумай дернуться.

Девушка мазнула глазами по Карагодину, и он увидел в них уже не страх, а ненависть. Она прошла вглубь салона, где оказалась винтовая лестница, ведущая на второй этаж. По узкому, короткому и темному коридору они дошли до единственной двери.

– Стучи, – бесстрастным голосом палача приказал Зондер.

Девушка, помедлив, опустила голову и постучала.

Глава 28

Валентин Ледников

Renvoyer de Caiphe а Pilate

Посылать от Каифы к Пилату

Немец откинулся на спинку своего шикарного кресла и зло сказал:

– Какая трогательная картина – два идиота сидят и ждут, когда пожалует их спаситель. И спаситель этот – спецназовец ГУИН. Это же надо такое придумать! Спецназ ГУИН! Хорошо, что не ЧК!

Ледников хладнокровно спросил:

– У тебя есть другие идеи? Давай.

Он понимал переходящее в бешенство раздражение Немца, не привыкшего сидеть и ждать у моря погоды. Но и прекрасно знал это состояние, которое всегда наступает в какой-то момент во время сложных расследований, – состояние беспомощности и пустоты. Потому что из того, что есть на руках, ничего не складывается. И перебирать имеющиеся факты, переставлять их в разные комбинации уже нет смысла. Нужен какой-то новый факт, новое событие, которое может все переменить, сдвинуть дело с мертвой точки. Правда, обычно ты не знаешь, где его искать, и оно является словно само собой. Или не является вовсе.

В их нынешнем положении таким событием могло стать какое-то известие от Карагодина. Но тот не звонил, не объявлялся, и Немец опять стал мучить Ледникова разговорами о том, что Карагодину нельзя доверять, что он вообще может оказаться человеком Зондера. А все его сентиментальные рассказы про ставшую убийцей несчастную девочку из погибшей семьи учителя Гурдадо – просто фантазии, не имеющие отношения к действительности. Если девочку подобрал, вырастил и воспитал Зондер, он так промыл ей мозги, что она будет ему верна, несмотря ни на что. А если она и явилась к нему с вопросами после того, как увидела документы Будрийона, Зондеру ничего не стоит внушить ей, что ее семью убил кто-то другой…

Ледников слушал рассуждения Немца молча. Спорить не было смысла, все равно они могли только ждать.

В дверь постучали.

– Да, Клер, заходите! – проорал Немец. – Что случилось?

Дверь распахнулась. На пороге стояла бледная Клер, которую била дрожь. Она словно оцепенела, не в силах сделать шаг вперед. А потом ее кто-то явно толкнул в спину, и она сделала все-таки несколько шагов непослушными ногами.

За ней вошел Гран. Он же Зондер. Его пистолет упирался дулом в спину Клер.

А следом за ним в кабинет вошел Карагодин, известия от которого они так ждали. Лицо его было бесстрастно.

Немец на мгновение оцепенел, а потом стал медленно подыматься.

– Не двигаться! – негромко, но вполне убедительно приказал Зондер и оттолкнул от себя Клер. Теперь, когда перед ним никого не было, он мог с легкостью перебить их всех.

– Кто вы? – довольно уверенным голосом спросил Немец. – И что вам надо?

Молодец, быстро овладел собой, подумал Ледников. Вот только вряд ли это им поможет. Он попробовал поймать взгляд Карагодина, чтобы понять хоть что-то, но тот безучастно смотрел в затылок Зондера.

– Бросьте, – все так же негромко произнес Зондер. – Вы сами все знаете.

– Что вам здесь надо? – упрямо переспросил Немец. А что ему еще оставалось делать?

– Мне нужны документы старого дурака Будрийона.

– Я отдал их Клифту, которого вы зачем-то зарезали, – с вызовом сказал Немец.

Но на Зондера это не произвело никакого впечатления. Ну зарезал. И что? Зондер действительно, как и рассказывал Карагодин, больше всего походил на пожилого вора в законе.

– Вы оставили самую важную часть у себя, – негромко сказал он. – И перестаньте заговаривать мне зубы. Где документы?

Ледников на секунду прикрыл глаза. Торговаться с этим профессиональным вурдалаком было бесполезно. Можно лишь попробовать выиграть какое-то время. Именно это и пытался сделать Немец. Но долго это не протянется… В общем, либо сидеть и ждать пули в лоб – или куда там стреляет своим жертвам Зондер? – либо броситься на него в надежде свалить и выбить пистолет. Шансов практически нет, рассудил Ледников, но ждать как овца пулю – совсем уж глупо. А если все-таки удастся добраться до Зондера и свалить его, может подключиться Немец, и у него шансов уже будет больше… А вот что тогда будет делать Карагодин? Неужели Немец был прав в своих подозрениях относительно его? И Карагодин играет какую-то свою игру?

– Документы не здесь, – сказал Немец. – Они у меня дома. Хотите, поехали за ними туда. Или отпустите Клер – она привезет их.

Зондер презрительно скривил губы.

– Хотите спасти ее? Если документы у вас дома, я наведаюсь за ними сам. Пристрелю вас и возьму ключи.

Как трогательно, подумал Ледников, обо мне он даже не вспоминает. Видимо, я для него уже покойник.

– Вы не откроете сейф. Он реагирует только на мою ладонь – ее надо приложить к сенсорной панели.

– Это не проблема, – хладнокровно сказал Зондер. – Я отрублю вашу руку. И приложу куда надо сам.

Вот так, подумал Ледников, этого ничто не остановит.

– Ладно, – сдался Немец. – Они здесь. Мне надо открыть сейф.

– Где он?

– За картиной. – Немец ткнул на висевшую за его спиной старинную картину, на которой была изображена прелестная юная русская княжна на фоне грустного русского пейзажа.

– Поднимаем руки, – показал пистолетом вверх Зондер. – Медленно встаем и идем к картине.

Может быть, у Немца там пистолет, быстро подумал Ледников. Но успеет ли он повернуться, чтобы выстрелить?

– Я надеюсь, там не припрятано оружие? – тут же сказал Зондер. – Откроете сейф – сразу шаг в сторону. Сразу. Или я стреляю.

Ледников напрягся. Вот момент, когда можно будет одним рывком броситься на него. Когда дверца сейфа откроется, Зондер инстинктивно постарается заглянуть туда, отвлечется, и вот тогда… Вдруг мелькнуло: а Карагодин? Что с ним делать? Вернее, что он будет делать? Но об этом думать было уже поздно. Какая разница! Там видно будет.

Немец с поднятыми руками выбрался из-за стола и подошел к картине. Когда он взялся за раму, Зондер просипел:

– Не вздумайте бросить картину в меня. Все равно не успеете. Первой я пристрелю вашу мадам. А вам перебью колени. Чтобы помучились, прежде чем сдохнуть.

По тому, как застыл на секунду Немец, Ледников понял, что Зондер угадал его намерения. Эта тварь была предусмотрительна! Даже слишком.

Немец приподнял картину, аккуратно снял ее со стены, поставил на пол. Потом он набрал шифр замка, взялся за ручку и стал медленно открывать сейф…

Ледников подался вперед. До Зондера было шагов пять-шесть. Много. На кой черт Немцу понадобился такой огромный кабинет? Был бы поменьше, все было бы куда проще!

Дверца сейфа была уже практически распахнута. Зондер даже вытянул шею, чтобы увидеть, что там. Пора!

В это мгновение Карагодин взмахнул рукой, в которой вдруг оказался пистолет, и въехал Зондеру рукояткой чуть ниже уха.

Издав удивленный всхлип, Зондер упал на колени, а потом рухнул прямо мордой в ковер.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в полном молчании.

Первым пришел в себя Немец. Он бросился к Клер, порывисто обнял ее, прижал к себе и что-то забормотал, мешая французские слова с русскими.

– Виталий, а нельзя было сделать это пораньше? – переведя дух, укоризненно спросил Ледников. – Так же до инфаркта довести можно.

– Валентин Константинович, он же, гад, все время меня контролировал боковым зрением, – объяснил Карагодин, засовывая пистолет за ремень. – Я видел. Чуть бы я не вовремя дернулся, он бы меня сразу положил. И тогда всем бы нам кранты! Он убивец тот еще! Стреляет сразу. И не промахивается.

Ледников встал, чувствуя, как гудят от напряжения ноги, поднял пистолет Зондера, сунул в карман. Тот вдруг зашевелился и заскреб ногами по ковру.

– Все позади, Клер! Все закончилось, – успокаивал Немец вслипывающую Клер. Обнимая за плечи, он подвел ее к двери. – Идите, Клер, вам здесь уже нечего делать. И закройте, к черту, салон. Хватит нам на сегодня посетителей.

Проводив Клер, он подошел к Зондеру, который тяжело перевалился на спину и теперь смотрел на них мутными глазами, лежа на спине.

– Здоровый бугай, другой бы давно уже концы отдал, – ни к кому не обращаясь, сказал Карагодин. – На всякий случай связать его надо. Очухается, может дел натворить.

Немец залез в стол, достал какой-то шнур, издалека похожий на аксельбант, протянул его Карагодину. Тот подошел к Зондеру.

– Руки!

Зондер, который, как боксер после сильного удара, быстро приходил в себя, протянул руки. Карагодин быстро и умело связал их.

– Русские, – выдохнул Зондер. – Русские… Я знал, что с вами нельзя связываться.

– Поздно причитать, – брезгливо сказал Немец. – Поднимайся и садись вот туда. Теперь я с тобой разговаривать буду.

Зондер сел, попробовал подняться сам, не сумел и попросил:

– Помогите встать.

– Учись сам на горшок ходить, – отрезал Немец. – Не маленький.

Зондер молча перевернулся на бок, потом встал на колени, наконец с трудом поднялся. Сел на указанный Немцем стул. К нему подскочил взбудораженный Карагодин:

– Где Каридад? – заорал он. – Куда ты ее дел, падла?

Вряд ли Зондер знал, что такое падла, но по лицу Карагодина все было и так ясно.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Пропала. Я не мог ее найти.

– Врешь, гнида!

– Если бы она была со мной, на кой черт ты бы мне понадобился, – презрительно процедил Зондер. – Если бы Каридад не пропала, все было бы по-другому… Вас бы уже просто не было.

– Ты, ты сделал ее убийцей, скот! Ты сначала убил ее семью, а потом…

Зондер, уже совершенно овладевший собой, смотрел на него безразлично. Словами его не прошибешь, подумал Ледников. Только пулей. Или кувалдой по темечку.

Ледников снова уселся в кресло, где провел эти несколько отчаянных минут. Ему ни о чем говорить с Зондером не хотелось. В допросы таких бандюганов он в свое время наигрался, пусть теперь Немец забавляется. Тем более ему это нужно. Немец явно собирался выбить из Зондера информацию, которая ему потом еще пригодится. Но если Зондер упрется, сделать это будет непросто.

– Так, поехали! – решительно сказал Немец и остановился перед Зондером. – Давай, с самого начала. С какой целью все затевалось?

– Не знаю.

– Слушай, я ведь тоже могу колени прострелить… Не рассчитывай на нашу интеллигентность. Спецназ ГУИН – знаешь, что это такое? Там интеллигентность ни к чему.

Ледников чуть не расхохотался – ай да Немец! Сразу в спецназ ГУИН записался!

– Я не знаю конечной цели всей операции, – объяснил Зондер. – Я знаю только ту часть, что была поручен мне.

– Ну так давай, не томи. Колись, пока я добрый.

Слушая Немца, можно было подумать, что он только и делает в своей жизни, что допрашивает бандитов.

– Моя часть условно называлась «Леди Ди», – поморщившись от боли, сказал Зондер.

– Как?

– «Леди Ди». Принцесса Диана.

Немец обернулся к Ледникову и скорчил недоуменную физиономию.

– Что это значит?

– Это значит – мадам, жена президента, должна была попасть в ситуацию, в которой погибла Диана.

– Что, непременно в тоннеле под мостом и в автомобиле? На глазах у папарацци?

– Не обязательно. Тут могли быть любые варианты. Главное условие – она должна быть с любовником. Обязательно вместе с любовником. Почему-то не французом. Желательно арабом.

– Почему?

– Я не знаю.

– Чтобы придать скандалу еще и расистский характер, – объяснил Ледников. – Пресса бы просто рехнулась тогда.

– Наверное, – бесстрастно сказал Зондер. – Но это все сильно усложняло. Потому что прихлопнуть ее в отдельности труда не представляло. Но любовника у нее не было, а ждать, когда она заведет себе араба, тоже было глупо.

– И тогда ты нашел Рагина?

– Да. Бывший любовник, пусть и не араб, тоже годился. Все бы подумали, что она с ним встречается снова. Заказчику очень понравилось, что любовник будет русским. Его это очень вдохновило. Мы съездили в Латвию и доставили Рагина в Париж. И держали в полной готовности.

– А как ты хотел их соединить?

– По отдельности. Организовать какую-то катастрофу для мадам, а рядом положить уже готового Рагина. Я выбирал варианты – можно было сделать это в гостинице, где у нее был номер, или на квартире ее подруги.

– И тогда в Швейцарии вы похитили ее служанку?

– Да, чтобы выяснить кое-какие подробности. Но она оказалась фантастически глупа – толку никакого. Пришлось от нее избавиться. А когда появился вот этот господин, – Зондер кивнул в сторону Ледникова, – все сразу сложилось. Это был подарок судьбы. Оставалось только выследить и накрыть их вдвоем.

– И Рагин стал больше не нужен…

– Разумеется.

– А зачем ты зарезал Клифта?

– Он стал угрожать, требовал деньги, грозил пойти в полицию с документами Будрийона. Пришлось его убрать. И вообще, Будрийон, документы, дочка, ты, Клифт – все это мешало спокойно работать. Откуда вы только взялись!

Немец помолчал, обдумывая услышанное.

– Как вы вышли на Баттистона?

– Я установил, что они с мадам давние друзья. Что она даже была с ним на сельском празднике два года назад. Праздник проводится каждый год в конкретный день. До него оставалось два дня. Я понял, что это удача. Пусть Баттистон уговорит мадам приехать на праздник со своим русским другом. Оставалось убедить Баттистона сделать это. Что было нетрудно. Он наркоман и очень боится боли. К тому же он не знал, что произойдет.

– А откуда взялся воздушный шар?

– Случайность. Мы с Каридад приехали туда, чтобы осмотреться. Я решал, что с ними делать и где. Уложить прямо на улице? Или в доме Баттистона? А может, как и леди Ди, прямо в машине?.. И там я увидел этот дурацкий шар и услышал, что мадам очень понравилось на нем летать. Баттистон должен был уговорить их полетать. А мне оставалось только подготовить шарик к полету.

– Баттистон догадывался, чем закончится полет?

– Наверное, догадывался, что может что-то случиться, но боялся себе в этом признаться. Наркоман – он есть наркоман.

– Вы не рассчитали со взрывчаткой? – вдруг поинтересовался Ледников.

– Хотелось, чтобы все выглядело, как несчастный случай, поэтому заряд был минимальный. Кто мог предположить, что этот пацан закроет баллон своим телом? Вам просто повезло.

– Зачем ты повесил Баттистона? – не давал ему расслабиться Немец.

– Он очумел от страха и сразу выдал бы нас полиции. Пришлось имитировать самоубийство, – спокойно объяснил Зондер.

– Наверняка ты запланировал это с самого начала.

Зондер лениво пожал плечами – какая разница? Все равно весельчак Баттистон был не жилец после того, как подвернулся Зондеру под руку.

– А погромы в пригороде? – не утерпел Карагодин. – Зачем они?

– Да, – заинтересовался Немец. – Это входило в план? Или это была твоя инициатива?

– Это был не приказ, а предложение. Мол, можно одновременно организовать хорошую заваруху в черном пригороде, чтобы отвлечь внимание полиции от себя и спокойно скрыться. Я подумал, что предложение разумное. Но опять вмешался русский… Черт, от вас не знаешь, чего ждать!

– Не надо было связываться, – наставительно сказал Немец. – Взрыв на бульваре Мальзерб тоже твоя работа? Смысл?

– Создать волну слухов и страха вокруг президента. Там была контора, которой он владел. Нужно было показать, что он беспомощен, загнан в угол и потому может пойти на все. В том числе и на убийство жены с любовником. Это все от заказчика. Я бы сделал все проще. Но он платил. Ему хотелось насолить президенту как можно сильнее. Чем больше – тем лучше.

– А теперь самый простенький вопрос – кто заказчик?

– Не знаю.

– Не понял. Повторить вопрос?

– Не знаю. На меня вышел один знакомый французский адвокат, сказал, что есть предложение, которое меня заинтересует. Сказал, чтобы я завел себе почтовый адрес в интернете. Я завел. Все указания я получал через интернет.

– А как ты понял, что все серьезно и тебя не разыгрывают?

– Когда на мой счет перевели очень солидный аванс. Я понял, что все делается без дураков. Тогда я снял дом, набрал людей. Этот придурок Тарас привел ко мне вот его… – кивнул он в сторону Карагодина.

– Ну, примерно все ясно. Зачем же ты пришел сюда?

– Решил забрать все бумаги Будрийона. Чтобы уже не бояться, что они где-нибудь всплывут. К тому же пришло сообщение: леди оставить в покое, а свидетели не нужны. После этого окончательный расчет.

– Адвокат, который тебя нашел, кто он? Имя, адрес.

Зондер насмешливо посмотрел на Немца.

– Мэтр Фабиан Шальме. Только вам это ничего не даст. Два дня назад его сбила на улице машина.

Немец на мгновение задумался.

– Два дня назад… Твоих рук дело?

Зондер покачал головой.

– А ты не думаешь, что ты следующий? – спросил Немец.

– Может быть. Но меня не так просто убрать. Если бы не вы…

– Если бы да кабы да во рту росли грибы, – наставительно продекламировал Немец. – Слушай, неужели ты не пытался выяснить, кто тебя нанял?

– Зачем? Если бы он узнал, что я ищу его, он точно решил бы убрать меня. Я рискую только тогда, когда есть необходимость.

Ледников поднялся. Кажется, вопросы закончились и можно было расставаться с Зондером, который ему чудовищно надоел. С людоедами рядом находиться тяжко. Но неугомонный Немец все-таки стал выяснять у него е-mail, на который он получал указания заказчика. Зондер продиктовал, а потом рассеянно спросил:

– И что теперь?

– Спецназ с пленными не воюет! – провозгласил Немец какую-то немыслимую белиберду. – Отдадим тебя французам вместе с бумагами Будрийона. Виталий, ведите его вниз, а я пока вызову, кого нужно.

Зондер с видимым облегчением вздохнул и послушно поднялся на ноги. Когда они с Карагодиным вышли из кабинета, Ледников спросил:

– Ты его действительно хочешь сдать в полицию?

– Вот еще! Renvoyer de Caiphe a Pilate. Мы пошлем его от Каифы к Пилату – сдадим ребятам из ДСТ. Это их епархия. Пусть сами решают, что с ним делать. Кстати, за ними тогда будет должок, и весьма солидный. Что нам очень может пригодиться.

– А что, они всегда отдают долги? – недоверчиво поинтересовался Ледников.

– Знаешь, у меня сложилось именно такое впечатление. Конечно, всегда не говори всегда. И если я натворю что-то во вред прекрасной Франции, они о своих долгах могут и запамятовать. Но, так как я не собираюсь грешить против Франции, можно рассчитывать на их благодарность. А это уже серьезные гарантии. В случае чего…

В это мгновение снизу раздался неясный крик. Они переглянулись и кинулись вниз. Ледников выхватил пистолет Зондера. Неужели это чудовище опять вырвалось на свободу!

Глава 29

Виталий Карагодин

Recommander son ame a dieu

Вручить свою душу богу

Карагодин смотрел на сивый, как булыжник, затылок Зондера и с трудом давил в себе желание врезать по нему что есть сил. Сейчас они спустятся, и он, пока Ледников и Иноземцев наверху, поговорит с ним отдельно. Зондер еще не ответил на некоторые накопившиеся к нему вопросы. Но ответит… И прежде всего про Каридад!

Зондер вдруг остановился на последней ступеньке лестницы. Карагодин по въевшейся конвоирской привычке толкнул его пистолетом в спину. Заключенный может останавливаться или идти только по команде.

И тут он увидел Каридад. Она стояла, прислонившись к стене, недалеко от входа в салон, и глаза ее были устремлены на Зондера. Карагодин не успел ничего сказать, Зондер опередил его.

– Каридад, девочка, я знал, что ты придешь. – В голосе Зондера был уверенность и спокойствие. Кажется, он вообще был не способен выйти из себя.

Она сделала шаг вперед и подняла руку. В ней был пистолет.

– Давай, Каридад, стреляй, как я учил тебя, – ласково сказал Зондер.

Она молча приближалась к ним. Карагодин, вдруг осознавший, что не знает, в кого Каридад собралась стрелять, приставил пистолет к голове Зондера.

– Каридад, неужели ты хочешь спасти его? – хрипло сказал он. – Вспомни про свою семью! Про Руиса… Это все ложь, девочка, они обманули тебя. Я все тебе объясню! – Зондер говорил спокойно и настойчиво, как гипнотизер, его слова звучали как внушение. Он не сомневался, что она верит ему.

Каридад остановилась. Ее пистолет по-прежнему был направлен в их сторону. Господи, что же с ней случилось с тех пор, как они расстались?

– Где ты была? Я искал тебя, – громко сказал Карагодин. – Почему ты мне не позвонила?

– Я была в церкви, – тихо сказала она. – Я молилась все это время, и Бог смилостивился надо мной… Он прислал ко мне Руиса.

– Кто это – Руис? – не выдержал Зондер.

Карагодин еще сильнее вдавил дуло ему в висок.

– Это ее брат, скотина, – сказал он. – Твои люди убили его, когда ему было шесть лет.

– Это ложь, Каридад, – все так же настойчиво, неотрывно глядя ей в глаза, сказал Зондер. – Я не имею к этому никакого отношения. Это я спас тебя, когда ты осталась одна.

Трудно было понять, слышит она их или нет.

– Руис, он все такой же, – неожиданно сказала Каридад. – Он совсем не изменился. Такой же мальчик. Он сказал мне…

– Что? Что он тебе сказал? – с болью спросил Карагодин. Она была явно не в себе. Неужели что-то с рассудком? Неужели случилось именно то, чего он так боялся?

– Он сказал: recommander son ame a Dieu… Надо отдать свою душу Богу, и он смилостивится, если я… Я очень большая грешница, но Бог хочет, чтобы я наказала того, кто совратил меня. И тогда он смилостивится. Нет, он не простит меня… Но он смилостивится и позволит мне видеться с Руисом. Если я…

– А-а-а! – замычал Зондер, сообразивший, что она будет делать, и бросился на Каридад.

Но добраться до нее он не успел. Каридад выстрелила. Потом еще раз. Зондер захрипел, рухнул на пол и завозил ногами. Она снова подняла пистолет и снова выстрелила. Все было кончено. Она стояла с пистолетом в руке и смотрела на Карагодина.

Он бросился к ней.

– Вот и все, малыш, вот и все, – бормотал он, судорожно обнимая ее. – Все закончилось. Этого человека больше нет. Он больше не будет тебя мучить!

Карагодин немного отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Каридад чуть заметно улыбнулась сквозь слезы.

– Все позади! Мы уедем с тобой туда, где нас никто не знает. Мы начнем с тобой новую жизнь, и она будет совсем другой! Ты слышишь меня?!

Она прикрыла глаза и провела пальцами свободной руки по его щеке.

По лестнице загрохотали шаги. Карагодин обернулся и увидел Ледникова с пистолетом в руке.

И как раз в это мгновение, когда он отвернулся, Каридад выстрелила себе в сердце.

Какое-то время она еще жила. И этих мгновений хватило, чтобы она еле слышно выговорила:

– Ты хороший, а я грешница. Мне нельзя жить. Руис ждет меня…

Эпилог

Qui s'excuse – s'accuse

Кто оправдывается – тот сам себя обвиняет

Была уже середина января. Москва, натужно кряхтя, приходила в себя после бесконечной череды праздников, с великим трудом втягиваясь в рабочие будни. Именно в эти нервные, тягомотные дни позвонил Немец.

– Ты там как, вспоминаешь славные парижские денечки? – насмешливо спросил он.

– Только этим и занимаюсь, – вяло отшутился Ледников.

– А за событиями следишь?

– Смотря за какими, – уклончиво ответил Ледников.

Хотя было ясно, что Немец имеет в виду. В газетах, по интернету взахлеб обсуждалась сногсшибательна новость – Елисейский дворец официально подтвердил слухи о том, что президент и его супруга расстаются «по взаимному согласию». Ни сам он, ни теперь уже бывшая первая леди никак не комментировали это событие.

Несколько слов сказала женщина-адвокат: «Это была нормальная процедура развода по взаимному согласию. Было проведено лишь одно заседание суда. С того момента, как супруги достигают взаимного согласия по разводу, подается соответствующее прошение и ожидается установление даты развода. Супруги обращаются к судье с просьбой официально засвидетельствовать соглашение о разводе, составленное адвокатом семьи. Все это было сделано очень быстро. Решение об этом было принято супругами давно. Дожидались лишь, когда мадам Николь окончательно выздоровеет после несчастного случая, в который она попала несколько месяцев назад».

Газеты сообщали, что быстрое заседание стало в каком-то роде историческим – впервые президент страны подал на развод во время исполнения обязанностей главы государства.

Но вся эта юридически-историческая казуистика мало занимала Ледникова. Собственно, как и прилагавшееся к ней перечисление любовных историй и увлечений президента и Николь, в котором красовалась и его фамилия. Самое забавное, он смотрел на нее в ряду имен миллионеров и знаменитостей, как на чужую.

– Не валяй дурака, сам знаешь, о чем я, – прервал его воспоминания Немец. – Тебе нужно срочно вылететь в Женеву. Я тебя там встречу.

Немец говорил вполне серьезно. Значит, что-то случилось.

– Ты уверен, что…

– Ледников, для шуток я нашел бы другой повод.

В небольшом по нынешним временам женевском аэропорту затеряться было сложно, и Ледников сразу увидел Немца.

– Что-то я не вижу толпу папарацци, встречающих такую знаменитость, – хохотнул Немец, обнимая Ледникова.

Только в машине Ледников поинтересовался:

– Куда мы едем?

– В Монтрё, – невозмутимо отметил Немец.

Вот так – в Монтрё. Игрушечный, словно нарисованный городок на краю Женевского озера, среди могучих и прекрасных альпийских скал, на которых всегда лежат глыбы бело-сине-черных туч. Все неправдоподобно чисто, ухоженно, ярко, как будто снято на цифровую камеру. Чудесное местечко, рай на земле…

– Кстати, ты в курсе, куда делся наш друг из спецназа ГУИН? Я тогда помог ему убраться из Франции, но куда он делся, не представляю.

– Вернулся в Германию. Звонил как-то. Сдается мне, скоро он соберется домой. Там его гложет тоска. Совсем, говорит, заела.

– Понятно. Затосковал. А я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму… Типичный русак. Так и хочется бухнуться на Красной площади на колени и покаяться во всех грехах. А потом в монастырь… Но прежде – выпить, погоревать о своей загубленной душе.

– Ладно, не корчи из себя безродного космополита. – остановил его Ледников.

Немец покосился на него со своей обычной усмешкой.

– А как Клер? – сменил тему Ледников.

Встреча с Зондером, стрельба, трупы произвели на психику Клер, непривычную к таким заварухам, сильное впечатление. Немцу тогда даже пришлось отправить ее в отпуск и закрыть на какое-то время «Третий Рим».

– У Клер здоровая буржуазная психика и замечательно устроенная память, – подозрительно радостно сообщил Немец. – То, что мешает жить, просто выкидывается на помойку. Нам, русским психопатам, натурам чувствительным, ничего не забывающим и заранее переживающим грядущие печали, которых вполне может и не быть, такое не понять.

– Не клевещи на себя – какой из тебя психопат?

– Какой-никакой, но по сравнению с ней даже я комок нервов. Сейчас она страшно рада, что ее дорогой президент развелся с этой неблагодарной особой, которая не могла вести себя достойно рядом с таким человеком.

– Представляю, что она обо мне думает!

– Ты недооцениваешь Клер. У нее ум не только расчетливый, но и управляемый. Это нам лезут в голову всякие дурные мысли, и мы ничего не можем с ними сделать. А в ее голову приходят только нужные, правильные и полезные вещи. Она знает, что ты мой самый близкий друг, и потому возлагать на тебя вины и грехи – неполезно. Это будет мешать нашим с ней отношениям. И ее ум дал себе команду. И теперь ты для нее трогательный, невинный барашек, а во всем виновато это чудовище, с которым так ошибся ее любимый президент.

Они уже подъезжали к Лозанне, а Немец так и не сказал, ради чего он его вытащил из Москвы.

– Ладно, про Клер я все уразумел, что дальше?

– Ишь ты, все он уразумел! Наш пострел везде поспел, – покачал головой Немец. – А ведь я, милый, женюсь…

– На Клер? – моментально сообразил Ледников.

Немец покосился на него.

– Догадливый.

– А ты как думал! Кстати, догадался-то я об этом давно. Я вот только одного не понимаю…

– Чего это?

Ледников устало прикрыл глаза и процитировал:

– «Эта самая Надежда не содержательница постоялой гостиницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей? Какой вздор!» Помнишь, как ты меня этому учил?

Немец вздохнул.

– Quelqu’un sans folie n’est pas si sage qu’il le croit. Человек, не совершающий глупостей, не настолько мудр, как он сам полагает… И потом, дом-то не петербургский, а парижский.

– Большая разница! – хмыкнул Ледников.

– Какая-никакая, а есть.

– Qui s’excuse – s’accuse, – наставительно сказал Ледников. – Кто оправдывается – тот сам себя обвиняет. Я ничего не имею против Клер. Хотя, честно говоря, был уверен, что ты женишься на прелестной княжне из каких-нибудь Рюриковичей.

– А уж как я был в этом уверен! – рассмеялся Немец. – Ну да мы люди простые, в отличие от некоторых по женам президентов не бегаем. Давай-ка мы с тобой кофейку для бодрости духа дерябнем.

Немец свернул к первому же придорожному кафе. Они прошли в третий, самый дальний зал, где никого не было, сделали заказ.

– Ну? – уставился Ледников в хитроумную физиономию Немца, когда официант, принесший кофейник, чашки и сливки, исчез. – Давай. Я уже созрел. Ты же не для того притащил меня сюда из Москвы, чтобы рассказать о своих жениховских заботах?

Немец невозмутимо отхлебнул кофе.

– Ты давно разговаривал с Николь?

– После того, что случилось, я с ней не разговаривал вообще.

– Понятно.

Немец наклонился над столом и внимательно посмотрел в глаза Ледникову.

– Ты помнишь, я рассказывал тебе о Франке Лефлере?

Ледников кивнул. Конечно, он помнил. В памяти сразу, как в оперативной сводке, всплыла нужная информация. Наследник громадного состояния… Человек с неограниченными возможностями… Чрезвычайно жесткий в делах… Николь была близка с ним до того, как ушла к президенту… Немец рассказывал, что Лефлер лично познакомил ее с господином президентом. Вроде бы президент именно тогда сказал друзьям свою знаменитую фразу: «Эта женщина будет моей!» И скоро Николь действительно рассталась с Лефлером, который стал другом президентской семьи. И получил от этого немалую выгоду. Типично французская история. Русским варварам такого не понять. После развода с президентом Николь вернулась к Лефлеру и собирается выйти за него замуж.

– Если я не ошибаюсь, у них с Николь скоро свадьба, – небрежно сказал Ледников. – Это последнее, что я видел о нем в интернете. Было еще какое-то интервью с Николь. Она рассказывала, как она счастлива… Наконец.

Немец слушал его, одобрительно кивая головой. Было непонятно, куда он клонит. Ну да долго ходить вокруг да около он не будет – не его стиль.

Немец откинулся на спинку стула, повертел в руках кофейную чашечку.

– Да, день их свадьбы уже назначен.

– Рад за них.

– Погоди радоваться. Помнишь, Зондер говорил об адвокате, который вывел его на заказчика, а потом погиб? Мэтр Фабиан Шальме?

– Ну помню.

– Так вот я нашел его жену и сына. Разговаривал с компаньоном. Я выяснил, на кого он работал в последнее время и чьи деликатные поручения выполнял. Затем я занялся электронным адресом, с которого Зондер получал указания. Поработал с провайдером, и тоже кое-что интересное удалось установить. Главное – обнаружились совпадения, которые наводят на вполне определенные выводы… А два дня назад ко мне завалился пьяный в лоскуты Можжарин и поведал страшную тайну. Неприятности, свалившиеся на президента в последнее время, заказаны не кем иным, как…

– Мсье Лефлером?

– Правильно. И это не пьяный бред. Мэтр Фабиан Шальме давно уже выполнял деликатные поручения именно Лефлера. А письма Зондеру посылали с компьютера в гостинице, принадлежащей Лефлеру. И получается…

– Какой занятный господин этот Лефлер, – покачал головой Ледников. – Когда ненавидит – заказывает убийство. Когда любит – женится. И все это одновременно. Незаурядный господин.

– Да, и беспорядки в пригородах, как ты помнишь, Зондер должен был устроить по заказу Лефлера. Для того, чтобы нанести еще один удар по президенту. С одной стороны – обвинить его в том, что он приказал убрать жену с любовником. С другой – с помощью погромов со стрельбой показать, что он ни на что не способен как президент. Лефлер, как видишь, мыслит широко.

– И что же из всего этого следует? – осведомился Ледников. Хотя уже давно прекрасно понял, что именно.

– Подумай, – тоном отца, помогающего ребенку готовить уроки, сказал Немец.

– Я так понимаю, обращаться в полицию – бессмысленно. Все концы обрублены, свидетелей нет. Показания Можжарина? Пьяная выдумка. Да он и откажется от них в случае чего. Если же учесть, что у Лефлера лучшие адвокаты… И для чего ты меня вызвал? Чтобы я замочил Лефлера сам? Незасвеченный ствол уже приготовил?

– Не пори чушь! – остудил его Немец. – Я сам понимаю, что до Лефлера официальным путем нам не добраться.

– Тогда что?

– Лефлер в кругу своих самых близких друзей только и говорит о том, что все годы, пока Николь была женой президента, он продолжал любить ее. И с каждым днем все сильнее. Причем он любит ее порой до ненависти, до желания убить.

– Бывает, – пожал плечами Ледников. – Тоже ничего нового.

– Вот как? – прищурился Немец.

– Еще Катулл писал: odi et amo… Ненавижу и люблю, – напомнил Ледников.

– Черт с ним, с Катуллом! Дело в том, что Лефлер от этой своей любви-ненависти свихнулся!

Сбрендил! Он и не может без Николь, и ненавидит ее за это. А еще сильнее за то, что она смела уйти от него к другому. Если же учесть, что он вообще психованный и когда ему вожжа под хвост попадет…

Ледников посмотрел в окно, где ветер с Женевского озера ласково трепал какой-то буйно цветущий куст. А в Москве, когда он улетал, обещали снег и сильное похолодание.

Бедная Николь, после всего, что было, выясняется, что она собралась замуж за человека, который заказал ее убийство. В том интервью, которое попалось Ледникову на глаза, она сказала, что именно Франк Лефлер мужчина всей ее жизни! «Я не думаю, что раньше кого-нибудь любила так, как люблю его. Наше расставание было самой большой ошибкой в моей жизни. Мое будущее – это Франк!» Это были ее собственные слова.

– Понимаешь, нет никаких гарантий, что, когда на Лефлера очередной раз накатит приступ ненависти, он не повторит попытку убить ее вновь, – сказал Немец. – Я подумал, что ты должен все это знать. Кстати, сейчас они в Монтрё…

– Кто? – не сразу понял занятый своими мыслями Ледников.

– Николь и Лефлер.

Ветер за окном становился все сильнее.

Когда Ледников позвонил Ренну в Париж, старик ему искренне обрадовался. Сказал, что и сам хотел звонить ему и просить, чтобы он поговорил с Николь.

– О чем, Петр Карлович? – поинтересовался Ледников.

– Вы должны уговорить ее отказаться от свадьбы с этим ужасным человеком.

Вот так.

– Почему?

– Он сделает ее несчастной. Я навел кое-какие справки о нем… Боюсь, он доставит ей много страданий. У меня дурные предчувствия.

– А почему вы сами не скажете ей это?

– Я говорил ей, но она… Она сказала, что мои страхи напрасны, что его оклеветали, что ему мстят из зависти.

– Может, так и есть?

– Нет. Предчувствия меня редко обманывают. Но мне она не верит. Ведь я старик, а старики всего боятся. Они могут только предостерегать, больше они ни на что не годны.

– А почему она должна поверить мне?

– Мне почему-то так кажется… А может, мне просто не на кого больше надеяться. Вы моя последняя надежда спасти ее от рокового шага. Николь вспоминает вас с благодарностью и любовью. Вы уже спасли ее однажды. Может, вам удастся сделать это еще раз… Мой друг, вы должны попытаться это сделать.

– Интересно, почему русский человек всегда в долгах как в шелках, а тот же француз всегда кредитор?

– Не гневите Бога, мой друг. Это доказательство нашей избранности. Богу нужно от нас больше, чем от других.

– К сожалению, – пробормотал Ледников.

– И потом, как говорится, попытка не пытка, – попробовал пошутить старик.

Именно пытка, подумал Ледников. Это будет самая настоящая пытка для Николь. Пытка, которую она перенесет стоически и не поверит ни одному дурному слову о Лефлере. Не захочет поверить. Это будет выше ее сил. Или она простит Лефлера и убедит себя, что он делал все от великой любви.

Они встретились на Рыночной площади у памятника Фредди Меркьюри на набережной. Постамент был установлен прямо на груде огромных мокрых камней.

Она была в темных очках и берете, с белой сумкой на плече. Ничего не сказав, крепко взяла Ледникова под руку. Ослепительное солнце сверкнуло в разрывах туч.

– Солнечный удар, – сказал она. – Как это точно. Видишь, я все помню.

Николь явно вела его куда-то.

– Куда мы идем?

– На остановку автобуса, – засмеялась она. – Теперь я могу спокойно ездить в автобусе. Поедем в замок. Там нас никто не найдет. Кстати, я там никогда не была, представляешь? Лучше бы, конечно, поплыть туда на кораблике, но он сейчас не плавает.

Ага, понятно, Шильонский замок, воспетый лордом Байроном, – «На лоне вод стоит Шильон…». Угрюмая средневековая крепость на скалистом выступе, чьи стены и башни вдаются прямо в воды озера, – отрада всех туристов.

До замка ехали молча. Потом бродили по его бесчисленным внутренним дворикам, залам и комнатам, чуть не потеряли друг друга среди огромных каменных колонн, поддерживающих сводчатые потолки в зале Правосудия, разглядывали старинную мебель и посуду, выцветшие гобелены, рыцарские доспехи, спускались, скользя по каменным истертым за века ступеням, в подземные сырые темницы, буквально врезанные в скалу…

– «Колонна каждая с кольцом; и цепи в кольцах тех висят; и тех цепей железо – яд», – вспомнил Ледников байроновские строки.

– И чего ты такой умный? – весело сказала Николь.

Казалось, кроме них, в замке никого нет. Впрочем, это было объяснимо – не сезон, до закрытия всего ничего, билетов уже давно не продают… Вдруг позвонил Немец, поинтересовался, как успехи. «Я теперь, мой милый, прямо шильонский узник. Так что скоро не жди», – отшутился Ледников.

Он никак не мог решиться начать разговор о Лефлере. Николь выглядела спокойной и умиротворенной. Видимо, вся нервотрепка с разводом была уже забыта и она чувствовала себя счастливой в преддверии новой жизни. И у него не хватало духу обрушить ее ощущение счастья.

Но Николь вдруг сама спросила:

– Ты хочешь что-то мне сказать?

И он по-русски, очертя голову, бросился, словно в омут:

– Хочу. Вернее, я должен это тебе сказать. Может быть, говорить и не надо бы, но я должен. Ты выходишь замуж…

– Да. В конце концов, ошибки надо исправлять. Мы с Франком поняли это.

– Я как раз о нем.

– О Франке? – удивилась она. – Но ведь ты его совсем не знаешь!

– Дело не в этом.

– А в чем? Ты ревнуешь? – улыбнулась она.

– Нет. То есть не поэтому.

Они стояли у решетчатого окна, смотрели на неподвижную свинцовую гладь озера, темные глыбы гор на горизонте. На древней темно-красной черепице соседней башни чистили крылья три утки.

– Николь, выслушай меня спокойно. И пойми, что я говорю очень серьезно. Дело в том, что…

Ледников запнулся. Вот сейчас он выложит ей свою правду, и ее лицо перестанет быть таким спокойным и беспечальным. И он еще может промолчать…

– В общем, есть доказательство того, что именно Франк организовал тогда взрыв, – глядя в пол, сказал он.

– Франк?

– Не он сам лично, конечно. Но это было сделано по его заказу.

– Заказу? – не поняла она.

– Он нанял людей, чтобы они убили тебя. Ну, и меня заодно. В общем, как принцессу Диану… Не знаю почему, но ему хотелось, чтобы все выглядело именно так.

Ледников замолчал. Нужно было дать Николь время пережить услышанное. Он посмотрел на нее – она улыбалась.

– Откуда ты это взял? – насмешливо спросила она после совсем небольшой паузы.

– Николь, у меня есть для этого серьезные основания.

– Вот как. Почему же ты тогда не обратишься в полицию?

– Они не смогут ничего доказать.

– Понятно, – кивнула она.

– Они не смогут ничего доказать, потому что все исполнители погибли! Полиция не станет копаться в этом. Еще и потому, что им это не нужно. Ты сама знаешь, Елисейский дворец хочет, чтобы все считалось несчастным случаем. Им выгоднее, чтобы все думали так. Но это неправда. Это было покушение, которое заказал Лефлер.

– Я не верю. Не верю, что Франк мог сделать такое, – спокойно сказала она. И вдруг медленно пошла от него, обхватив себя обеими руками за плечи.

Ледников догнал ее, остановил.

– Ты действительно не веришь?

– Разумеется, нет. Этого не может быть.

– Может быть, ты просто не хочешь поверить? Боишься? И заставляешь себя делать вид, что ничего не было?

– Это было бы слишком по-русски, – рассмеялась она. – Очень сложно и запутанно. Нет, я просто знаю, что Франк не мог поступить так. Он иногда срывается, но не настолько… Эй, ты все-таки ревнуешь. А? Сознавайся!

Она смотрела на него весело и вызывающе. Они оказались в каком-то очередном зале, украшенном изразцами, с закопченным камином, деревянными полами и тяжелой мебелью посредине.

– Я боюсь за тебя, Николь, – тихо сказал Ледников. – Он страшный человек. С ним ты будешь в постоянной опасности. Он не простил тебе ничего, и он будет тебе мстить.

– Ты его просто не знаешь так, как знаю я. Все будет хорошо. – Она чуть коснулась ладонью его щеки. – Знаешь, мне приятно, что ты так заботишься обо мне.

Николь хотела сказать что-то еще, но Ледников крепко взял ее за руки и, глядя прямо в глаза, умоляюще сказал:

– Будь осторожна с ним. Будь осторожна! Поверь мне хотя бы в этом!

Она успокаивающе улыбнулась в ответ. Она так и не поверила, понял Ледников. И не поверит, пока…

И вот тут Ледников его и увидел. Мужчина стоял в узком дверном проеме и смотрел на них с такой откровенной злобой, что Ледников сразу понял, кто это. Черт подери, за ними следили все время, а он и не заметил! Забыл о том, что за Николь должны были следить.

– Поверь ему, Николь, – сказал Франк Лефлер. – Лучше поверь, потому что он говорит правду.

Он закрыл дверь, сделал несколько решительных шагов и встал прямо перед ними в картинной позе – ноги расставлены, руки сложены за спиной. Ясное дело – там у него пистолет. Обладание оружием заставляет вести себя людей, не слишком к нему привычных, с чрезмерной самоуверенностью и взволнованностью одновременно.

– Франк, – растерянно произнесла Николь. – Как ты здесь оказался? Ты следил за мной?

– Естественно! От самой гостиницы. И, как видишь, не зря. Ты говорила, что тебе больше никто не нужен, кроме меня, а сама побежала за этим русским по его первому свистку! Как шелудивая сука, у которой течка!

– Франк! Что ты говоришь?

– Говорю то, что считаю нужным! Я простил тебе этого похотливого президента, к которому ты сбежала от меня. Я надеялся, что ты оценишь мою любовь к тебе, но ты… Ты сама такая же похотливая тварь, которая никогда не успокоится.

– Мы встретились, чтобы просто поговорить, Франк! – взмолилась Николь. – И я сказала ему, что мне нужен только ты!

– Ну конечно! Просто поговорить! О чем тебе с ним говорить за несколько дней до свадьбы со мной? Я уничтожу вас!

– Франк, значит, это правда? – с ужасом спросила Николь. – Это ты устроил тогда покушение? Ты хотел нас убить?

– А ты думала, я буду любоваться, как вы трахаетесь на глазах у всех! Да, это я приказал убрать вас, чтобы потом обвинить во всем твоего муженька-президента. Чтобы он знал – никто не смеет брать то, что принадлежит мне.

Лицо Николь мертвенно побелело.

– Он не брал меня, я не вещь. Я сама ушла к нему.

– Потому что ты – неблагодарная тварь. Ты предала меня. На сей раз я доведу дело до конца – ваши трупы будут валяться здесь…

Его надо сбить с толку, подумал Ледников. Лефлер впал в психологический ступор. Он уже составил план действий. Надо попробовать сломать этот план – тогда он неминуемо растеряется. Пусть только на какое-то время, но растеряется. И вот тогда…

– Я правильно понимаю вас, мсье Лефлер? Вы хотите убить нас обоих? – вежливо спросил Ледников. – Прямо здесь? Или где-то в другом месте?

– Какая тебе разница? – сплюнул Лефлер. – Ты уже труп.

– Мы, русские, предпочитаем лежать в родной земле. «И хоть бесчувственному телу равно повсюду истлевать, но ближе к милому пределу мне все ж хотелось почивать!» – продекламировал он. – Это написал Пушкин, наш великий поэт… Если вы убьете нас прямо тут, вам не избежать больших неприятностей.

– У меня не может быть больших неприятностей, – засмеялся Лефлер. – Ты просто не представляешь себе, какие у меня возможости.

– Представляю. Но мои друзья знают, куда я поехал и с кем. И они докажут вашу вину. Даже если вы опять попробуете свалить все на президента…

У Лефлера вдруг блеснули глаза.

– А у тебя есть фантазия! И только что ты подсказал мне, что нужно делать… Уже завтра в газетах появятся статьи, что бывшая жена президента найдена мертвой рядом со своим русским любовником, который является еще и русским шпионом. Бывшая первая леди Франции – агент КГБ! И в это поверят! – радостно засмеялся он. – А потом мы будем доказывать, что наверняка эту смерть организовали спецслужбы. Или сам Елисейский дворец, который испугался, что бывшая жена президента продавала русскому шпиону государственные тайны. Замечательный сюжет! Господин президент с ума сойдет от радости!.. Ему так вцепятся в холку, что он ошалеет. Ты молодец, русский!

Ну, молодец или нет, мы очень скоро узнаем, подумал Ледников. Все-таки, Лефлер не профессиональный убийца, у него не те реакции, он не хладнокровен, а, наоборот, вздрючен, его бьет нервная дрожь, у него наверняка руки трясутся… Так что можно попробовать. Он наверняка не думает, что встретит сопротивление.

– Значит, ты хочешь убить меня, Франк? – спокойно спросила Николь и сделала шаг в его сторону.

– Стой! – прошипел Лефлер. – Или я…

– Тогда стреляй, негодяй! Убийца! Тебе так нужна моя смерть? Так убей меня, ничтожество! Психопат!

Николь бесстрашно сделала еще шаг вперед. Они с Лефлером впились друг в друга глазами, в которых пылала ярость. Ледников никогда не видел Николь такой. Он даже не мог представить, что она может быть такой – яростной и бесстрашной.

А вот Лефлер ничего, кроме нее, сейчас не видит, понял Ледников. Пора действовать.

Все остальное произошло мгновенно – он скользнул вперед и оказался сбоку от Лефлера. Ледников уже летел к нему, чтобы вцепиться в руку с пистолетом, когда раздался выстрел. Он даже успел обрадоваться – не попал, сучонок! С хрустом завернув руку Лефлеру, который взвыл от боли, он ударил его под коленку, свалил и всем телом придавил к полу, упираясь локтем в шею ниже затылка…

Лефлер дернулся было, но тут же затих. Ледников повернул голову и вдруг увидел, что Николь лежит на полу, бессильно раскинув руки. Значит, Лефлер стрелял в нее, а не в него…

Ледников поднялся, подошел к Николь, опустился на колени и приложил руку к ее шее под подбородком. Сердце не билось. Она была мертва.

Он смотрел на нее, не зная, что теперь делать. А потом в двери возник Немец.

– Черт, опоздал! – выругался он. – Заплутал в этих средневековых переходах.

Немец деловито и сноровисто осмотрел труп Лефлера.

– Что с ним? – спросил Ледников.

– Сломана шея.

– Я был уверен, что он будет стрелять в меня, а он…

– Он охотился на нее. Ему была нужна она, а не ты. Ты ему только мешал.

Ледников упрямо помотал головой.

– Черт, я должен был броситься на него раньше! Должен был!

Немец бесстрастно пожал плечами.

– Тогда он убил бы сначала тебя, а ее потом. Вот и все, чего бы ты добился.

– Нет, я должен был, – упрямо повторил Ледников.

– Ладно, успокойся, – уже жестко сказал Немец. – Сваливать отсюда надо, пока нас никто не застал тут.

Ледников непонимающе посмотрел на него.

– А откуда ты взялся?

– Ты же сам сказал по телефону про шильонского узника. Я решил, что ты подаешь сигнал – нужна помощь. Вот и помчался. Чуть-чуть не успел. Увидел только, как она падает…

Говоря это, Немец перевернул тело Лефлера на спину и вытащил все из его карманов. Потом он взял сумку Николь, сунул туда все содержимое карманов Лефлера. Чуть подумав, опустил в сумку и валявшийся рядом пистолет.

– Зачем? – удивился Ледников. – Что ты хочешь делать?

– Возьми себя в руки, следователь! А то мне за тебя приходится соображать. Пусть полиция думает, что это было ограбление. А это все, – он показал пальцем на сумку, – утопим в озере, чтобы не нашли. Я тут как раз, пока плутал, сортир местный видел. Дыра, а метрах в тридцати внизу вода. То, что нужно.

– Ну, ты деловой, – скривился Ледников.

– А ты как думал. У меня свадьба на носу, мне, знаешь, в полицию попадать ни к чему. Если они ничего не найдут, у них не будет других версий, кроме ограбления. Знаешь, что в газетах напишут? Трагедия в раю! Счастливые молодожены стали жертвой неведомых грабителей накануне свадьбы! Ну и всякое такое… Ограбление – это то, что устроит всех. И здесь, и во Франции.

Голова у Немца, как всегда, работала четко.

– Мы что, оставим ее здесь? – спросил Ледников.

– А ты хочешь, чтобы мы везли труп в своей машине?.. Куда? Куда мы можем его доставить? Кому предъявить?

Ледников молчал. Возразить было нечего. Просто он не мог себе представить, что вот сейчас они уедут, а Николь останется лежать на холодном полу. И неизвестно, сколько она еще здесь пролежит, пока ее найдут.

– Все, – приказал Немец. Он еще раз оглядел комнату и стал подталкивать Ледникова к выходу. – Мы сейчас едем в Женеву, ты еще можешь успеть на московский рейс.

Все, что говорил Немец, было разумно. Он предусмотрел все.

Когда они уже выбрались из замка, Ледников невольно оглянулся. Островерхие башни в лучах заходящего солнца приобрели темно-кровавый цвет. И странно было думать, что где-то там лежит мертвая Николь.

В машине Ледников сказал:

– Видишь, чего мы добились? Она мертва.

Немец серьезно и устало посмотрел ему в глаза.

– Мы пытались ее спасти. У нас не было другого выхода. Но мы попытались. Мы должны были это сделать. А он убил ее. Он хотел убить ее раньше, но ты тогда спас ее. Тебе не в чем винить себя. Он все равно бы расправился с ней.

Все шло именно так, как предсказал Немец.

Газеты писали и о трагедии в раю, и об ужасной гибели будущих супругов, и о неуловимых грабителях, которыми могли быть заезжие наркоманы, вспоминали недавний развод Николь с президентом, ее нелюбовь к публичной жизни и стремление жить свободно, как ей нравится…

Но писали не слишком долго, ибо взорвалась новая сенсация – популярный парижский журнал опубликовал записки бывшего директора политической разведки Франции. Записки оказались столь скандальными, что журналу пришлось даже делать в них купюры. Газеты взахлеб вопили о «кошмарном путешествии под юбку республики». Пороки и разврат высших политических кругов Франции были строго запротоколированы и выставлены на всеобщую потеху. Фигурировал в них и президент с его любовными похождениями. Как выяснилось из записок, люди из спецслужб ставили в известность Николь об изменах мужа, добиваясь каких-то своих целей… Сам директор, отправленный президентом пару лет назад в отставку, хладнокровно объяснил, что скрупулезно записывал факты из личной жизни сильных мира сего и их родственников только для того, чтобы «лучше защищать и охранять их»… Немец, прилетавший в Москву на пару дней и бывший, как всегда, в курсе всех тайн, сказал, что на самом деле публикация – привет с того света от Лефлера. Именно он разнюхал о записках бывшего директора, выкупил их у него за большие деньги и передал в журнал. Только вот до публикации не дожил…

Все это ничуть не трогало Ледникова. Потому что каждый раз, вспоминая Париж, он теперь испытывал чувство вины и горечи, хотя и не знал, в чем именно его вина состоит. И понимал, что уже никогда не узнает. Но избавиться от этого чувства он уже все равно не сможет. Хотя тогда он всего-навсего сказал Николь правду. А если бы не сказал, то… Никто не знает, что было бы тогда. Но он сказал, и Николь мертва. Но он не мог не сказать…

И Ледников снова заблудился в бесконечной череде вопросов, окончательных ответов на которые не было. Он понимал это, но не мог не задавать себе эти вопросы. И кто знает, когда сможет.

Уже на исходе зимы позвонил Ренн. Судя по голосу, старик хворал. Едва ли не перед каждым словом следовал тяжелый вздох, и все время казалось, что очередной глоток воздуха может стать последним… Но старик был в ясном уме и даже шутил по поводу близкого отъезда на рю Дарю, где, естественно, пройдет его отпевание в церкви Александра Невского.

– Будете свободны, заезжайте, – с усмешкой сказал Ренн. – Буду очень рад и признателен.

– Надеюсь, до этого еще далеко, – неловко отшутился Ледников. – У Господа всегда свои резоны.

– Да, но, похоже, на сей раз они мне уже известны, – легко сказал Ренн. – Ну да я не об этом… Сдается мне, мой друг, вы упрекаете себя в том, что нам с вами не удалось спасти бедняжку Николь. Я просто чувствую, как вы изводите себя.

– Почему вы так думаете?

– Потому как и сам мучаюсь этим же. Ведь нас, русских, не переделаешь. Не терзайте себя, милый мой, мы хотели ей добра.

– Я попробую.

– Попробуйте. Хотя я понимаю, что для нас это невозможно. Вы так и будете с этим жить. С чувством вины. Даже если мы ни в чем и не виноваты. Тяжело, но что с нами поделаешь!

– Судите по себе, Петр Карлович?

– Разумеется. Мы с вами из одного теста вылеплены… Знаете, что она мне как-то сказала о вас? Что вы не из тех новых русских, которых она знала. Он старый русский, сказала она, он вашей породы. Не знаю, правда, похвала это или приговор.

– Ну если и приговор, то оправдательный. Но я все же больше склонен думать, что это судьба, бежать от которой грех и трусость.

Content

Александр Звягинцев
Эта женщина будет моей

Глава 1 Юрий Иноземцев Mettre la main au feu Положить руку на огонь

Глава 2 Валентин Ледников Il a mange de plus d'un pain Он ел не только хлеб

Глава 3 Юрий Иноземцев L'Ange exterminateur Ангел смерти

Глава 4 Валентин Ледников Bruler la chandelle par les deux bouts Жечь свечу с обоих концов

Глава 5 Юрий Иноземцев Ne laissez pas le cadavre sur la table Не оставляйте пустую бутылку на столе

Глава 6 Валентин Ледников Elle a vu le loup Она видела волка

Глава 7 Юрий Иноземцев Passer a tabac «Пропустить через табак»

Глава 8 Валентин Ледников Vivre comme dieu en France Жить, как бог, во Франции

Глава 9 Виталий Карагодин Les portes d'enfer Врата ада

Глава 10 Юрий Иноземцев Jus de chique Ложный след

Глава 11 Валентин Ледников Furieux et rapide Яростно и стремительно

Глава 12 Юрий Иноземцев Oeil pour oeil, dent pour dent Око за око, зуб за зуб

Глава 13 Виталий Карагодин «Aigle blanc» «Белый орел»

Глава 14 Валентин Ледников Quand on parle du loup, on en voit la queue Когда говоришь о волке, видишь его хвост

Глава 15 Юрий Иноземцев Boulonnaise Булонка

Глава 16 Виталий Карагодин La declaration d'amour Объяснение в любви

Глава 17 Валентин Ледников La machine infernale Адская машина

Глава 18 Юрий Иноземцев Telle vie, telle mort Как жил, так и умер

Глава 19 Виталий Карагодин Incurable Неизлечимо больной

Глава 20 Валентин Ледников Donner du flan Играть по-честному

Глава 21 Юрий Иноземцев Il y a quelque chose qui cloche… Что-то здесь не так…

Глава 22 Валентин Ледников Aux mariages et aux morts le diable fait son effort Дьявол трудится и на свадьбах, и на похоронах

Глава 23 Валентин Ледников Dans cette affaire, je suis blanc В этом деле я чист

Глава 24 Виталий Карагодин J'ai calme ce con Я успокоил этого дурака

Глава 25 Валентин Ледников La ou dieu veut il pleut Дождь идет там, где хочет бог

Глава 26 Юрий Иноземцев Bras de fer Железной рукой

Глава 27 Виталий Карагодин Tel grain, tel pain По семени и плод

Глава 28 Валентин Ледников Renvoyer de Caiphe а Pilate Посылать от Каифы к Пилату

Глава 29 Виталий Карагодин Recommander son ame a dieu Вручить свою душу богу

Эпилог Qui s'excuse – s'accuse Кто оправдывается – тот сам себя обвиняет