Владимир Лорченков

Большой куш

1

Я все что угодно отдам за то, чтобы стать Микки-Маусом.

Я готов продать свою бессмертную душу, чтобы стать Микки-Маусом.

Я убью за право стать Микки-Маусом.

Молю, дайте мне возможность стать Микки-Маусом, и я сделаю для вас все на свете.

Отрекусь от родителей, прокляну Бога, растопчу все самое хрупкое в мире.

Если мне скажут – вот перед тобой человек, убей его ударом ножа в спину или задуши, а за это ты станешь Микки-Маусом, – я достану нож или удавку. Ради своей цели, а стать Микки-Маусом – моя цель, я оскверню святыню, отравлю колодец и продам сироту в рабство. Я мечтаю о том, чтобы кто-нибудь предложил мне осуществление мечты, и за ценой не постою.

И могу хоть сейчас заложить загробное блаженство, персональный рай и всеобщую вечность, чтобы занять место Микки-Мауса. Я не преувеличиваю, не шучу, я совершенно серьезен, я не верю в чудеса, но если бы чудо случилось, и из-за моего левого плеча понесло серой, я бы пошел на сделку. Все что угодно за место Микки-Мауса. За голову Микки-Мауса. За тело Микки-Мауса. Увы, чудеса случаются только для детей – строго до двенадцати, – а я уже давным-давно покинул благословенную планету Детства. Хотя и умудрился остаться при ней. Обслуживающим, так сказать, персонажем.

Так невесело каламбурю я и, понурившись, отправляюсь за тир, мести хвостом пыль. Но и оттуда, из-за простреленных юнцами на глазах у восторженных девиц банок, мне все видно.

Микки, как всегда, купается в лучах славы и обожания.

Я с глубоким вздохом гляжу сквозь прорезь для глаз на толпу детишек, восторженно лапающих Микки за огромные белые перчатки, за черный длинный хвост, за бархатные штаны и огромные, клоунские просто, башмаки. Дети в восторге. Башмаки, кстати, не его. Жалкий плагиатор спер их у меня. Точнее сказать, вынудил отдать их ему, потому что, видите ли, эти башмаки наилучшим образом подходят для сценического образа Великой Американской Мыши. Урод! Строго говоря, эти ботинки и мне не принадлежали – по регламенту я должен ходить босыми ногами, ну, то есть лапами, ну, вы же понимаете, – но я сумел убедить Снуппи-Дога отдать их мне. Хотя, если честно, выменял. Сделка состоялась несколько недель назад. Снуппи-Дог все равно не должен бегать – в нашем парке аттракционов для него предусмотрен специальный стульчик, сидя на котором он фотографируется с детьми. По десять часов в день! Сидишь себе и сидишь, сидишь и сидишь, а дети только и делают, что падают тебе на колени, обнимают за шею и дышат в нос.

– Снуппи, – лепечут они, – замри, чтобы фото получилось классное.

– Снуппи! – жалуются они. – Почему ты все время ерзаешь?!

– Снуппи, – капризничают они, – не ерзай!

– А как тут не ерзать, если ты сидишь день-деньской. Из-за этого у Снуппи даже развился геморрой! У него задница не задница, а сплошная рана, – жалуется он мне.

Я, морщась, прошу его заткнуться, потому что мы обедаем второпях хотдогами за оградой парка, и от вкуса куриных сосисок мне и так плохо, а потом у меня в голове что-то щелкает, и я говорю – а ну, повтори. И он говорит: да у меня задница не задница, а сплошная рана просто из-за того, что я целый день, блин, сижу на этом стульчике. А я торжественно говорю: хочешь, я тебе помогу? Только учти, ты отдашь мне за это свои ботинки. Ну да, говорит он. Тогда записывай рецепт самого действенного средства от геморроя, какое существует в мире, говорю я. От геморроя? – переспрашивает меня Снуппи, помаргивая короткими ресницами. Я торжественно прилагаю правую руку к левой половине груди и говорю – от самого что ни на есть геморроя. Проходящая мимо Белоснежка смеется.

Так в обмен на рецепт уникального средства я заполучил роскошные, огромные, с большущими носками ботинки Дога. И даже привлек ими внимание всех – от детворы до администрации, пока этот козел, то есть мышь Микки, не отобрал их у меня. Причем не прилагая для этого никаких интеллектуальных усилий. Просто наш всеобщий любимчик Микки пошел к директору и настучал. А заодно выпросил ботинки. Они ему, понимаете ли, нужны как реквизит артисту. «Для большей концентрации образа». Тьфу. Эстет херов!

Микки-Маус поворачивается, и я вижу, как под веселой мордашкой мышонка расплывается в уродливой, омерзительной улыбке его лицо. Мне даже смотреть не надо, куда глядит проклятый грызун. Все и так понятно. Белоснежка идет!

Я чувствую, как глаза мои тяжелеют. Буду честен. Это слезы. О, я бы отдал все на свете, чтобы заполучить место Микки-Мауса! Я бы убил человека, я бы продал душу, я бы… Микки, Микки. Моя недостижимая мечта. Да, я недостаточно умен, недостаточно ловок, недостаточно проворен, недостаточно… Я – один сплошной недостаток. Я – сплошная язва респектабельности. Нарыв на детских фантазиях. А Микки-Маус – это воплощение Достоинства, объяснили мне в администрации. Он несет на своих хрупких мышиных плечах груз особой, детской цивилизации, в его рюкзаке – опыт всего ХХ века, он – флагман передового отряда Детства. И места таким, как вы, – вежливо пыхнул мимо меня сигарным дымом директор, – на этом флагмане нет. Впрочем, это вовсе не значит, что для вас все потеряно. Мы живем в эпоху становления рынка, понимаете ли…

– Мы живем в эпоху становления рынка, понимаете ли вы это? – повторяет директор и прикуривает другую сигару.

– Можно докурить? – торопливо спрашиваю я и, не дождавшись разрешения, всасываю шоколадный на вкус дым.

«Гавана»? Явно не «Гавана». Доминиканское дерьмо по десять долларов за штуку. Слишком шоколадные. Впрочем, чего это я? Мои сигареты – называются «Реал» – вообще по полдоллара за пачку. И фильтр в них наполовину из бумаги. Незабываемый вкус, поверьте. После каждой сигареты такое чувство, будто в горле оставили мокрую тряпку. Я затягиваюсь еще несколько раз, чтобы накуриться вдоволь. Некстати вспоминаю, что Микки бросил еще прошлым летом. Говорит, что ни разу с тех пор не затянулся. По-моему, врет. Но ему все верят…

Спохватываюсь и перевожу взгляд на директора. Улыбается. Мне кажется, он специально отрастил бороду, ну, как у Карабаса. Чтобы сходство было полным. Директор театра аттракционов, начальник пяти десятков лузеров, прыгающих день деньской по парку в костюмах Снуппи-Дога, Микки-Мауса, Гномов, Слоника и Попугая… Всех перечислять не стану, я еще познакомлю вас с этим на удивление разношерстным коллективом. Если вам захочется с ним знакомиться, конечно. Я бы не захотел. Но у меня не было выбора. Где еще в городе найти работу, не требующую специальности и силы? Грузчиком я бы через неделю загнулся.

– Можно и докурить, – скептически улыбается директор. – Но нужно еще и послушать. Пойми, мы живем в эпоху равных возможностей. Становления рынка. Какой на дворе год?

– Две тысячи третий! – выдаю я.

– Правильно, – кивает он и начинает накручивать на пальцы бороду, это у него привычка такая, вот борода вся и в завитушках, прям как у древнего ассирийца на тех книжках, что я так люблю читать перед сном, потом…

– Опять не слушаешь!!! – хлопает он ладонью по столу. – Вова, Вова… – качает укоризненно головой.

– Я уже тридцать лет Вова, – огрызаюсь я, но мне и правда неловко, и я стараюсь сконцентрироваться.

– Тридцать лет как, – шамкая, передразнивает он. – Что за школьная манера, оправдываться?

Он прав. Я вообще инфантильный. Прячусь от бытия, как говорит моя матушка, а уж она-то знает в этом толк. Сама всю жизнь от него прячется. А когда мне читают по этому поводу нотации, ухожу в себя. Смотрю в какую-нибудь точку и думаю о чем-нибудь своем, например, об ассирийцах, на барельефах кото… Стоп! Облажаться больше двух раз за минуту было бы слишком. Встряхиваю головой и, моргая, гляжу на директора. Тот доволен.

– Прояви себя, – просит он, – и я пойду тебе навстречу.

– Покажи, что ты можешь. Что умеешь, – разводит руками, показывая необъятные возможности рынка, директор.

– Докажи всему миру, что ты не просто тряпичную башку зверя можешь таскать, не просто заменить свою башку башкой божества третьего круга Диснеевского пантеона, – говорит директор. – Но что ты способен проявить Инициативу.

А уж это, по его мнению, даст мне все. И деньги, и возможности, и все такое прочее. По его разумению, стоит начать выслуживаться, как это делает тот же придурок Микки, так все и получится. Микки-Маус, Человек-паук, а там, глядишь, и сам Бэтмен! Потом заместитель по хозяйственной части, наконец директор аттракционов, потом – руководитель сети розничной торговли каким-нибудь товаром и, как достойный финал, миллионер!

– А что?! – возмущается директор. – Не знаешь, что ли, историю про паренька, который начинал с булок с сосисками, а умер с 198 миллионами в банке?

«Ну и как, очень ему помогли эти ваши двести миллионов?» – хочу я спросить, но хмыкаю и докуриваю сигару. Деньги-возможности-все-такое-прочее.

Только я, если честно, не хочу ни того, ни другого, ни третьего. Все, что мне нужно, это получить роль Микки-Мауса. Чтобы быть не Одним из, а – Единственным и неповторимым. Мышью-Героем. Тем, вокруг кого постоянно собираются толпы детишек и с кем фотографируются папаши и мамаши, в то время как их чадо обнимает за шею тряпичную башку кумира. Нет, я не честолюбив. Просто верю, что это привлечет внимание… Ее внимание. Ее…

– Белоснежка, – вспоминает Караб… тьфу, директор то есть, – погляди, как работает? Всего месяц она у нас, а люди уже в очередь записываются, чтоб она их засранцев малолетних в хороводе покрутила. – Ну, то есть не засранцев, – поправляется он нехотя, глядя на мои поднятые брови, – а детишек, ты же понимаешь, что я любя.

– Конечно, босс, – подтверждаю я.

– Так вот, – вздыхает он с облегчением, – девчонка пришла подработать на лето и уже такие результаты. А Микки? А?!

– Что Микки… – бормочу я, в то время как он глядит на меня с нескрываемым удовольствием, потому что знает.

– А то Микки, что этот двадцатидвухлетний парень, – смакуя слова, говорит директор, – добился своей роли за год с небольшим, в отличие от одного лузера, который шестой год бегает в том же костюмчике, что и еще трое лузеров.

– В смысле я, – уныло переспрашиваю.

– В смысле ты, – говорит директор и со вздохом спрашивает: – Неужели ты ничего, совсем ничего не хочешь от жизни?

– Ну-у-у, – неуверенно тяну я.

– Ты причиняешь боль своей матери, – старается он ударить побольнее, но я в глубине души только смеюсь, хотя приличия ради разыгрываю гнев.

– Спокойно-спокойно! – поднимает он руки. – Не хотел тебя обидеть. Неужели ты не видишь, что все это расстраивает твою мать. Тебе тридцать лет. У тебя за плечами средняя школа. Пять лет на диване. И пять лет здесь, в парке аттракционов. В роли анонимного зверя. Только лишь потому, что мы с твоей матушкой знакомы.

Будь на моем месте другой человек, так он тебя даже отсюда бы вышвырнул! Понимаешь ты это?

– Да, босс, – грустно говорю я.

– Так встряхнись! – просит он. – Встряхнись. Не ходи с разинутым ртом. Будь активнее, веселее. Трепли детишек по щечкам. Щипай мамаш за попки. Конечно, тех, которые хотят, а по таким всегда видно!

– По попкам? – хмурюсь я.

– По мамашам! – хохочет он. – Жми руки папашам. Лезь в объективы. Наливай лимонаду и преподноси малышкам. Танцуй с малышами. Прыгай. Бегай. Скачи, чтоб тебя! Скачи, как лошадь Пржевальского, которой стручок чили в задницу сунули! Стань звездой. Чтобы в парк ходили на тебя! Это откроет тебе возможности. Даст все. Может, даже эта школьница на тебя обратит внимание. А? Белоснежка-то наша.

– Хватит вам, – бормочу я смущенно.

– Хватит мне, – бормочет он весело, расписываясь в документах и протягивая конверт, – вот тебе жалованье за два дня. Учти, за те качели, которые ты поломал, мы с тебя вычли.

– Я же не… – пытаюсь протестовать я, но он уже в мыслях о другом.

– Мы сейчас на пороге больших возможностей! – объясняет он. – Можем заработать кучу бабок. Нам нужен прорыв. Новые программы. Спектакли. Идеи. «Сейчас не зевай, рот раскрывай да деньгу зашибай!» – придумывает он речевку на ходу и, я вижу, очень этим доволен. – Ладно, каналья, – треплет он меня по макушке на правах старого друга матери.

И я в который раз пытаюсь понять: нет, не спали ли они, – это для меня вопрос решенный, спали; пытаюсь понять, не мой ли он отец. Нет, это было бы чересчур, прямо Болливуд какой-то, а у нас тут всего лишь «Парк аттракционов „Сказочный Мир Диснея“ в Кишиневе», хотя, если честно, мне и этого с лихвой и по горло.

– Проваливай, – говорит он. – И помни.

– Да-да, – уныло отвечаю я.

– Веселее! – подмигивает он.

Я улыбаюсь, как положено сотруднику «Парка аттракционов „Сказочный Мир Диснея“ в Кишиневе», и мы с директором хором исполняем корпоративную речевку, которую придумал он же, конечно. Директор верит, что все это дерьмо – речевки, гимны, Золотые Правила Фирмы – поможет нам стать процветающим передовым парком аттракционов. Я в этом сомневаюсь, но свои сомнения держу там, где босс советует нам их держать. Под хвостом огромного плюшевого костюма, который таскаю на себе семь дней в неделю без выходных, потому что лето.

Мы даже не поем, потому что голоса нет ни у меня, ни у него – у меня вдобавок и слуха нет, – а читаем. Наверное, думаю я, мы сейчас похожи на двух психов из негритянского района Нью-Йорка, только, в отличие от негров, поем мы не рэп, а какие-то безумные стихи, сочиненные психом. Кто убедил босса в том, что это можно петь, непонятно. Но я кричу вместе с ним, хлопая в ладоши:

эй, выше руки, эй, выше лапы, команда!

сегодня мы победители, сегодня мы порвем всех,

как тузик грелку, эй, команда,

давай, борись за команды успех!

мы – бригада, мы – мафия детских развлечений,

голландцы фантазий, Аль Капоне увлечений,

мы обставим всех конкурентов,

заработаем денег гору,

всем конкурентам после нас стреляться впору!

мы единое целое, мы один коллектив, одна семья —

Микки, Белоснежка, Гномы, Еноты, Принц, ты и я!

мы одно целое, один организм,

мы вам покажем настоящий энтузазизм!

это кто на чертовом, это кто на колесе?

хэй се, хэй се!

Мы хлопаем в ладоши, и секретарша, зашедшая с чаем, вынуждена присоединиться к нам. Потому что это Одно из Правил Фирмы. Видишь, как Твоя Команда исполняет Корпоративный Танец, будь добр – Включайся. Старая грымза – интересно, ее он тоже? – едва успевает поставить на стол поднос с чашкой (о, конечно с одной, сотруднику и окурка хватит), – начинает вилять бедрами. Меня чуть не стошнило. Отвожу взгляд и упираюсь им в рот директора, окаймленный бородищей Карабаса. Рот ревет:

кто там крутит хула-хуп?

хэй-хуп, хэй-хуп,

кто там вертит карусель?

хэй сель, хэй сель,

кто там возит ребятню?

кто смешит всю малышню?

И хором, отчего в его кабинетике едва стекла не дребезжат:

это мы, одна команда, парка отдыха семья,

это ты, это я, это ты, это я,

это он, это она,

это мы – семья одна!!!

уррра!!!!!!!

После чего, сойдясь с поднятыми руками, хлопаем в ладони друг другу. Всё. Точка. Директор провожает меня и, придерживая дверь – большая честь, он открыл ее сам! – говорит:

– Добейся успеха. Перевоплотись. Ты герой? Ты сказочный персонаж? Так стань им. Давай, крошка.

Нет, крошка, это не секретарше. Мне. Что? Ах да, я же не представился. Извините, совсем забегался. В этом парке я Крошка Енот.

Очень приятно.

2

Крошка Енот, то есть я, выходит из домика директора, волоча за собой широкий и неудобный хвост. Я пытался объяснить костюмеру парка, что такие хвосты больше подходят бобрам, но он сказал мне лишь: «Чувак, не умничай!»

Не умничай. И все тут. Тридцать лет – не умничай, не умничай и не умничай. Ну, я и не умничаю. Ничего не хочу от жизни и забился в нору в костюме Крошки Енота. Правда, всех это бесит. Так, как будто это не они мне говорят – не умничай. Удивительно, до че… Бац! Я падаю, оглушенный, на колени. Ни черта не вижу, потому что дурацкая голова Крошки Енота сбивается набок, и теперь прорези для глаз – прямо напротив моего уха. Бац! И я ничего не слышу левым ухом. Эй-эй. Бац, бац, бац! Если бы не тряпичная голова, мне давно бы пришел конец. Да кто же это?!

– Получай, получай, получай!!! – слышу я приглушенный рев и после очередного удара начинаю видеть; видимо, башка Енота снова сдвинулась.

Так и есть. Меня осыпает градом ударов Снуппи-Дог. Веселая псина, с белой пастью – на нее пошло четыре катушки ослепительно белых ниток – и большущими лапами-пятернями. Бацбац! Получай, получай, на, на, урод, ревет он, правда, сдержанно, и бьет меня так сильно, как может. Я пытаюсь встать, но он дает мне подсечку. Правда, и сам не удерживается на ногах – я начинаю переживать за Снуппи, ему ведь под шестьдесят, а это вам не шутки, черт побери, – и падает тоже. Прямо на меня, что воспринимает как счастливый подарок судьбы и принимается молотить меня коленями и локтями. Бац-бац!!!

– Эй, папа, смотри, как Снуппи возится с Крошкой Енотом! – звенит поблизости голосок, и я краем глаза успеваю заметить в прорезь, как маленькая девочка пяти лет, не больше, тянет папашу к нам.

Да тут и вправду интересно, решает папаша и сам подходит поближе. Приобняв дочь за плечи, он наблюдает за нами. Снуппи ревет, и я благодарю Бога, что наши костюмы плохо пропускают звук. К тому же в парке всегда шумно из-за гула голосов и музыки из радиоточки. Прибавьте к этому музыку, которая на каждом аттракционе своя, и вы поймете, почему к пятидесяти годам все ветераны этого детского парка глохнут, как китайские рабы на тяжелом производстве радиоприемников.

– Сволочь ты этакая, – шипит Снуппи, придушив меня, – да я тебя убью, на хрен, за твои идиотские шуточки, понял, ты?!

– Папа, смотри, Снуппи обнимает Енота!

– Они друзья, доченька… – неуверенно говорит папаша.

– Они друзья, малышка, – бубнит чей-то голос из-за костюма, и я понимаю, что Матушка Енотиха пришла ко мне на помощь.

– Они любят друг друга, да? – спрашивает девочка восторженно.

– Я тебя задушу, на хрен, урод сопливый, – хрипит тихонько Снуппи, и я вдруг теперь уже действительно – бац! – чувствую его старческие жилистые руки на своей шее. Ему удалось ухватить меня за глотку.

– Мама, мама, или сюда, скорее, тут новое шоу!

– О, тут и правда шоу!

– Снуппи и Енот борются, кто сильнее!

– Точно, деточка.

– В этом парке постоянно придумывают что-то новенькое.

– Ой, мама, смотри, Енот перевернулся, теперь он сверху!

– Ну конечно, Крошка Енот теперь будет верховодить, такая у них игра, малышка. Не хочешь на чертово колесо?

– Нет, мама, тут интереснее!

– Ну, как хочешь!

– Ой, мама, смотри, Снуппи весело дрыгает ногами!

– Ну, их специально так учат, милая, чтобы деткам было весело и смешно!

– Ой, а что это тут?! Ой, как здорово! Малыш, беги сюда скорее. Смотри, тут Снуппи и Енот борются.

– Говнюк долбаный, я тебя урою за дебильные шутки, ты че, думаешь, геморрой – это смешно? Ни хрена это не смешно, урод ты этакий, это сов…

– Ребята, ребята, скорее сюда!!! Тут такое!

– Уважаемые родители, дополнительный аттракцион оплачивается в размере… – Судя по деловой хватке Матушки Енотихи, она скоро покинет ряды Енотов и продвинется по служебной лестнице дальше, наверное, станет Минни, подружкой Микки-Мауса, думаю я и сжимаю руки сильнее, а Снуппи отвечает мне тем же, интересно, кто кого переду…

– Мама, мама, смотри, как здорово Снуппи становится на мостик!

– Он послушный мальчик, хорошо кушает, занимается спортом и слушает маму. Будешь таким же, тоже сможешь стать на мостик!

– Правда?

– Ну, конечно, сынок, ты глянь только, что эти сорванцы вытворяют…

– Как ты думаешь, дорогая, эти ребята, ну, которые в костюмах зверей бегают по парку, их набирают в школах?

– Уверена, что да. Это же работа для студента или школьника на летние каникулы.

– Папа, мама, тише!

– Молчу, молчу.

– Вот это… здо… потряса… а здесь так кле… послушай что сказал… на сегодня пото… билеты в касс… в нашем парке сег… а теперь прослу… мам… давай… мороженю… игру…шари…вот…

Голоса сливаются в один, издевательский и глухой. Прямо как мой.

– Издеваться над стариком вздумал, – шипит Снуппи, изловчившийся вырвать свою глотку из моих рук.

– Послушай, – сиплю я, потому что мне такой фокус не удался, явно не удался, – да я ничего не по…

– Ой, мама! – кричит звонко девочка из большой толпы, которая собралась вокруг нас.

– Мама, – удивленно кричит она, – а почему зад у Снуппи был белый, а сейчас коричневый?

– Слышал, козел?! – со слезами в голосе бубнит Дог и сжимает руки еще сильнее, и я чувствую, что всё, и впрямь решил задушить.

Костюм Снуппи и правда предполагал наличие белой задницы. Сам Снуппи коричневый, а морда и задница белые. Сейчас задница коричневая. Это, а еще резкий запах – Снуппи изловчился и сел мне на грудь – наводит на определенные мысли. Снуппи обделался. Это очевидно.

Снуппи душит меня и душит, а я пытаюсь вспомнить, где я совершил прокол. Конечно, никакого средства от геморроя я не знал. Просто сочинил быстренько, велел сжевать несколько ягод бузины, а потом выплюнуть жвачку и хорошенько намазать ею задницу. Почему именно бузина, я не могу вспомнить. Ну, мне всегда казалось, что это какое-то такое супер-пупер народное средство.

– Бузина, говоришь, – всхлипывает Снуппи и пытается задушить меня еще и коленями, – буууузина?!

– Послушай, друг, – шепчу я еле, – я вов…

– Друг?! Друг?! – спрашивает Снуппи и чуть ослабляет хватку.

– Конечно, друг, – пытаюсь я отдышаться, потому что секунды мне хватило на то, чтобы рывком перевернуть Снуппи и усесться на него, что ни говори, счастье на войне переменчиво. – Дружище, прекрати, нас уволят, если мы не прекратим, нас уво…

– Брейк! – раздается звучный голос директора, и мы расцепляем руки.

– Делай вид, что мы специально, – успеваю шепнуть Снуппи в ухо я, и мы встаем.

Публика расходится очень довольная. Директор выглядит недоуменным. Я объясняю, что после его прокачки – нам нужны такие встряски, босс, вы клевый менеджер, скажу вам безо всякого там подхалимажа, потому что так оно и есть, – мы со Снупппи решили прекратить валять дурака. И занялись делом.

– Делом? – удивляется он.

– Ну да, – объясняю я со снисходительным видом, – мы решили устроить возню специально для детишек. Вы видели, сколько их тут собралось?

– Ага, – говорит он. – Ну что ж, вроде все чисто, только сдается мне, парни, – снова впадает он в реку подозрительности, как сказал бы мой любимый поэт Ли Бо, – что вы тут просто подрались, как петухи, у которых жар в перьях по молодости, игра…

– Это в шестьдесят-то лет? – спрашиваю я. – У Снуппи? Жар? В перьях? Босс, не смешите.

– Все верно, – буркает молчавший до сих пор Снуп. – Мы с Енотом решили поразвлечь малышню. Какие-то вопросы, босс?

– Никаких, – удовлетворен директор. – Можете заступать на рабочие места.

– И еще… – бросает он напоследок в спину.

– Да? – оборачиваемся мы с надеждой услышать наконец что-то вроде «молодцы», ну, или «так держать».

– С этого дня аттракцион «Снуппи борется с Крошкой Енотом» становится ежедневным! – торжественно объявляет директор. – И нечего строить кислые мины, иначе я не поверю в то, что вы правда это ради детей затеяли.

Мы уходим. Я спрашиваю Снуппи:

– Откуда он знает, какие у нас рожи под этими масками, а? Ни разу ведь не ошибся.

– Он ясновидящий, – бурчит Снуппи, и я чувствую к нему жалость.

– Снуп, извини, – говорю я. – Откуда мне было знать…

– Я обделался с маленьким засранцем на коленях, – устало говорит Снуп. – Еле успел сбросить его и свалить, чтобы никто ничего не понял. Ты понимаешь, что меня уволили бы. Неужели не мог просто попросить ботинки?

– Прости, Снуп.

– Так-то лучше. Идем, поможешь мне переодеться. Для меня смена закончена. Скажешь администратору, если спросит, что меня вызвали из жилуправления и мы поменялись.

– Я тебя подменю, Снуп.

– Еще бы ты этого не сделал.

Мы заходим за павильон автомобилей, там, где музыка играет совсем тихо, и, укрываясь за огромной кучей листьев, начинаем раздевать Снупа. Листья тут лежат круглый год – все несколько десятилетий, что существует парк, их сюда сбрасывали и сбрасывали. В результате здесь всегда, даже летом – осень. Много желтых опавших листьев.

– Ну? – спрашивает Снуп. – Чего замер, мечтатель?

– Подумал о том, что я здесь уже пять лет, – медленно говорю я, держа свою голову, голову Енота, под мышкой.

– Это внушает оптимизм? – спрашивает Снуп, вынимая из костюма ноги, и я подаю ему воды.

– Вспомнил, – говорю я, – что, когда я только устроился на аттракционы и это не казалось мне конечным пунктом путешествия, я любил вечером, когда уже никого нет, броситься в эти горы листьев и лежать, раскинув руки и глядя на небо…

Снуп смотрит на меня оценивающе и вытирается куском холста, который я прихватил для него из мастерской поломанных механизмов. Ткань с края промаслена, но в центре еще ничего. Чистая. Звук радио, транслируемый на весь парк, становится громче, и над парком звучит чистый, высокий голос какой-то новой певички.

Кажется, Мары. Безответная любовь, тянет она капризным, издерганным голосом, и я думаю о том, что до осени всего ничего. Три месяца.

– Что это вы тут делаете? – вдруг раздается веселый голос. – Голубки…

Белоснежка явно вышла покурить, и никто ей слова не говорит, хоть у нас это не приветствуется. Ну, да ей все по фигу. Выглядит школьница на все сто, директору счастье привалило, что такая холеная телка здесь будет три месяца ошиваться практически даром. Из-за нее к нам и молодежь поперла, между прочим. Поэтому Белоснежка спокойно себе курит за павильоном и, пуская дым носом, смеется, глядя на нас.

– От дыма в носу волосы вырастут, кукла, – презрительно говорит Снуп и отворачивается, застегивая рубашку.

– Неприветливый старый пердун. Неудивительно, что у тебя ни кола ни двора, – парирует Белоснежка и, швырнув в нашу сторону окурок, поправляет корону и уходит.

– Сука, – беззлобно бросает Снуп.

– Не говори так, – прошу я. – Она милая.

– Идиот, – все так же беззлобно говорит он, теперь уже мне. – Моли Бога, чтобы она не обратила на тебя внимание. Потому что если она сделает это, ты будешь самой большой жертвой в мире после Господа нашего Иисуса Христа. Такие девки если и обращают внимание на мужиков типа тебя, то только чтобы посмеяться или еще раз утвердиться. Любой пацан пятнадцати лет уже соображает в таких вещах. Ты явно отстал, дружище.

– Снуп, – говорю я. – Еще раз прости. Я не знал никакого рецепта, просто выдумал.

– Ладно. Ничего.

До вечера я сижу на стульчике Снуппи-Дога и, покачивая башкой Енота, принимаю на руки мальцов. Затекает все, особенно ноги. Единственное, что спасает, – маленькая бутылочка джина, которую я спрятал в костюме и изредка прикладываюсь к ней, делая вид, будто что-то поправляю. Ни дать ни взять Плохой Санта. Наверное, думаю я, было бы недурно открыть бойцовский клуб сотрудников детского парка. Драться до полусмерти по вечерам за парком, сыпать толченое стекло в сладкую вату и сбрасывать назойливых мамаш с самой высокой точки чертова колеса.

– Енот, ты такой хороший, я так люблю тебя! – верещит малец и прижимается ко мне всем телом.

– Я тоже люблю тебя, малыш, – бубню я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более сказочно.

– Ты такой хороший! – замирает он.

– Ты тоже хороший, – заверяю его я и помахиваю правой рукой папаше, чтобы тот скорее отошел и сделал наконец снимок: давай, давай, чтоб тебя.

– Я люблю тебя, – сжимает он меня. Ох, бедное ты мое горло, сегодня все так и норовят тебя придавить, придушить.

– Я люблю тебя, – хрипло отвечаю я и мечтаю о глотке воды.

– Вот тебе моя сладкая вата! – говорит малыш.

Я глажу малыша по голове. Нет, с бойцовским клубом не пройдет, конечно. Я не испытываю ненависти или раздражения к детям. Они славные. Правда, мне-то от этого не легче. Никому не легче. Я снимаю мальца с правой ноги и пересаживаю на левую. Наверняка на правой ляжке уже большое красное пятно. Всю ногу отсидели, блин! Ено-о-от, зовут меня откуда-то спереди, и я покорно вытягиваю туда свой огромный носище. Улыбайтесь! Улыбайся, малыш! Сейчас нас снимут! Ну, то есть сфотографируют. Ну, то есть можно сказать и снимут, потому что рановато тебе знать еще одно значение слова «снимут».

Щелк! Снято!

3

Вздохнув, я перечитываю главу в словаре. В огороде бузина, во поле репка? Или как там оно? А, в любом случае я облажался.

«Буз, Самбук, Sambucus Nigra, – медленно перечитываю я латинское название. – В медицине употребляются сушеные цветы бузины черной, в виде чая, как потогонное средство. Бузина вонючая, или яловая (Sambucus Ebulus), – народное слабительное средство».

Слабительное! – подчеркиваю я.

Народное слабительное! – поднимаю я палец.

«Бузина красная, пищальник, цевочник, червона (Sambucus Racemosa). Свежие листья бузины красной употребляются для окраски ликеров в зеленый цвет», – продолжаю я читать.

«Судя по реакции Снуппи, – констатирую я, – он употребил в пищу именно Буз или Самбук или Самбукус нигра…»

Мне часто приходило в голову, что я мог бы писать книги. Правда, на это у меня нет усидчивости и терпения. Вот языком потрепать – это да, часто говорит моя мать, поджав губы. Я с ней не спорю. Я вообще не спорю. Крошка Енот никогда не спорит. Он просто поет свои веселые – весенние, подчеркивает директор – песенки и радует деток. Топ-хлоп, припрыжка. Я устало потягиваюсь – из-за тяжелого костюма у всех сотрудников аттракционов побаливают плечи, но молока нам за это, конечно, не положено, и подхожу к окну. Мой дом расположен совсем рядом с парком. Так что «Чертово колесо», «Ромашка» и другие прелести нашего парка преследуют меня и днем, и ночью.

«От улыбки станет всем светлей…» – начинаю напевать я. Песню эту я ненавижу, но она крутится у меня в голове, крутится и крутится, крутится постоянно.

«И слону, и даже маленькой улитке», – пою я, глядя, как на колесе зажигаются фонари, а это значит, что пробило семь часов и до закрытия парка осталось всего ничего, каких-то три часа, но это-то и есть самый тяжелый период, именно эти три часа самое депрессивное, тревожное, тяжелое и мрачное время, не для детей, конечно, о, нет. «…И тогда наверняка…» – как-то раз в эти самые тяжелые три часа повесился сторож аттракциона «Механическое чудовище», ну, большая такая машина, внутри которой садится клиент, да, мы даже самых маленьких посетителей зовем клиентами, и трясется, и трясется, так вот, сторож повесился прямо на ручке механизма, правда, его сняли, сняли, конечно. Снимал его Снуппи-Дог. И Снуппи говорит, что сторож, идиот этакий, трясся на ручке этого автомата с выпученными глазами и шаркал ногами по полу, потому что, как только петля оторвала его от пола, бедняга, о ужас! понял, что передумал. «…Вдруг проснутся облака», – я стою у окна и распахиваю его, и сладкий запах лета и Долины Роз, именно так называется наш парк, окутывает меня, как сахарное облако пчелу, случайно залетевшую в аппарат для производства сахарной ваты, я раздуваю ноздри и улыбаюсь, жмурясь. «…И слону, и даже…» – я гляжу вниз, я гляжу на парк, я гляжу в окно, вспоминаю о литровой бутылке пива в холодильнике, о том, что у меня завтра выходной, и думаю о том, что, пусть моя жизнь не сложилась вообще, в некоторых моментах она бывает очень даже ничего. «…И кузнечик запиликает на скрипке…»

Мать уехала на пару дней в командировку. Это недурно, учитывая, что за поездки ей платят суточные. Нет, я не живу на ее содержании, как вы могли бы подумать, но то, что у нее появляется больше денег, избавляет меня от необходимости отстегивать на содержание дома. К тому же я остался один. И целых три дня не буду слышать: «Прекрати мечтать и начни хоть что-то делать».

Так вот, я помечтаю. Самое время поваляться в ванной час-другой, а потом лечь в постель и помечтать о девчонке, которая устроилась у нас в Белоснежки. Сколько ей лет, интересно? Шестнадцать или все-таки семнадцать? М-м-м-м, как нежно и уверенно я бы задрал ее роскошную синюю юбку из бархата, как властно и мягко взял бы, держа за длинные черные воло…

Я беру себя за причинное место и иду в ванную, пировать. На прощание гляжу в почти темный уже парк. Колесо поворачивается вполоборота и застывает.

4

Крошка Енот живет на тридцать восьмой улице. Ну, то есть я живу на 38-й улице. Конечно, она называется вовсе не так. Точный адрес – улица Зелинского, 38, квартира 89. Но мне больше нравится название – 38-я улица. Совсем как в Нью-Йорке, хотя я там никогда не был. Я вообще часто мечтаю и в мечтах переиначил всю карту нашего города. Еще мне нравится говорить о себе как о постороннем. Да я и есть посторонний.

Всем, даже себе.

Например, чтобы дойти от моей улицы до проспекта Мира, надо всего лишь подняться вверх на один квартал. Я же все переиначил. Вот вы пойдете по 38-й улице вправо (это если стоять лицом к дому). Выйдете на 101-ю авеню… На самом деле это Дечебал, 101, но я больше не буду говорить настоящих названий, так неинтересно. В начале авеню – совсем у дороги – есть небольшое кафе. У его ограды растут ивы, и летом пыль покрывает листву. Поднимаясь по авеню, вы прошествуете мимо строящегося вот уже десять лет дома, рядом с которым выставлен щит с таблицами цен на квартиры. Телефоны на таблицах наполовину стерлись. Фундамент второго дома зарос бурьяном, там живут бродячие собаки, а в металлоконструкциях над ним – бомжи. Летом они даже разбивают некое подобие палатки из собранных полиэтиленовых пакетов. Я люблю думать, что это Гарлем, и часто представляю себе, как у палаток танцуют негры в золоте и белых шубах, а я, отважный полицейский, захожу туда и ничегошеньки не боюсь.

Через дорогу от этого места – новый красивый магазин, очень похожий на все подобные магазины моего города: там продается все, начиная от нехитрой одежды и косметики, заканчивая цветами и кормом для собак. Еще выше вы попадете на «Зеленые холмы», только это название, а не настоящие возвышенности. Тоже магазин, но продуктов там больше. У «Холмов» вы увидите парикмахерскую, у входа в которую всегда стоит много красивых девушек в синих передниках, это ученицы парикмахеров, и курят они длинные сигареты. Чтобы выйти на 12-ю улицу, вы должны пройти через «Мак-Драйв», от которого всегда пахнет прогорклым маслом. Здесь всегда играют дети. О чем это я?

Ах, да, 12-ю улицу от моей, 38-й, отделяет всего один квартал пути. Но я не рассказал вам о нем, потому что идти, как только что шли мы, интереснее. Тем более утром.

38-я улица просыпается. Из моего окна все хорошо видно – улица прямо перед домом. Проезжают первые машины, лоточники расставляют столики, раскладывают товар: сигареты, печенье, гигиенические салфетки, шоколад. Сигареты вот уже два месяца без лицензии продавать нельзя, а стоит она недешево. Из-за этого на 38-й улице разворачивались настоящие баталии между участковым и торговцами. Дух наживы все-таки победил. И сейчас участковый идет на службу, старательно глядя в небо, будто не замечает сигарет, бастионами разложенных на столах. Что он там увидел, наверху? Рваные облака и скачущие между ними пыльные столбы солнечного света. По радио сказали: погода переменчивая.

Проезжает троллейбус 18-го маршрута, почти пустой. Час назад в него невозможно было попасть: другие торговцы, рыночные, ехали на работу. Сейчас – затишье. Если бы я хотел куда-нибудь поехать, вышел бы из дому в это время. Клерки, официанты, журналисты, инженеры – у этих рабочий день начинается ближе к девяти.

Нищий старик занял свое место под фонарным столбом. От него дурно пахнет, и когда я прохожу мимо, стыдливо держа голову Крохи Енота с той стороны, которая ему не видна, всегда думаю, что он метит рабочее место, как животное. Зубы у него редкие и желтые, как золотые украшения цыганок, торгующих неподалеку у подземного перехода восковыми церковными свечами.

По 38-й улице ходят слухи, что каждый вечер старик заходит в продуктовый магазин на углу, вынимает из своего изорванного мешка целлофановый пакет и просит разменять сто леев мелочью на бумажки. Будто бы, шепчутся старожилы улицы, у старика трехэтажный дом за городом и у обоих сыновей по дорогому автомобилю. Мне в это не верится. Сыновей его никто не видел, да и вообще, есть ли они? Кажется, их выдумали сплетники, чтобы мелкая деталь подчеркивала достоверность этой истории. Да и потом, никому в голову не приходит, что целлофановый пакет такого количества мелочи не выдержит.

Вот и первые прохожие. Минут через двадцать и я к ним присоединюсь, выйду купить что-нибудь к завтраку. Под окном воркуют голуби. В дверь звонят, и я иду открывать. На пороге стоит Матушка Енотиха. Она говорит:

– Привет, я принесла тебе твою часть выручки. Ну, за драку со Снуппи. Можно мне зайти? Я бы не отказалась от чая.

Я пропускаю ее к себе, недоумевая. С каких это пор в семейке Енотов стали делиться? Наверное, по лицу все видно, поэтому она говорит:

– К тому же я принесла тебе тостов к завтраку.

5

– Клевый пацанчик, он весь такой…

– Да? Прикольно!

Пока ничего. Я вздыхаю, конечно, бесшумно и переворачиваюсь на другой бок. Прячусь под лодкой, бока – то есть, простите, конечно, борта, – которой разрисованы рыбешками, водолазами, акулами, осьминогами и прочей морской живностью и закусью. Эта лодка у нас в резерве, поэтому находится за территорией парка, там, где собраны поломанные качели, порвавшиеся цепи, в общем, весь вышедший из строя… инвентарь. Или не так оно называется? Да какая разница.

– Мы вчера с пацанами пошли в бар и просадили сто леев.[1] Прикинь?!

– Клево, да…

Ах ты, гнида ты малолетняя, думаю я с неприязнью. Купить ее хочешь? Хотя, признаю честно, это не так уж трудно. Белоснежка просто глупая телка, которая каждого, кто сводит ее в бар и угостит коктейлем, считает Состоятельным Парнем. Микки, козел в образе мыши, это явно понимает. И гнет свою линию. Правда, этот гений соблазна, как и все гении, выбрал наиболее простой путь – он всего лишь рассказывает ей о том, какой он состоятельный. Они сидят на лодке, под которой я, собственно, и прячусь, и задушевно беседуют. О пацанчиках, в натуре, телках и о ста леях в баре, просаженных нашим кутилой. Помесь Дон Жуана со Скруджем Мак-Даком. Конечно, не с нашим, у того подагра, и денег даже на такси до работы нет. С мультяшным.

– Ой, такая неприятная пацанка, – сбивчиво вещает моя прекрасная статуя, – вся такая нафуфыренная пришла, на понтах вся. Ну, мы с девчонками посмотрели так – фр-р…

– Ага, – отвечает он, а что бы вы на его месте ответили?

– Поглядим, думаем, какая ты, и чё ты строишь из себя. Вся такая крутая, у меня папа, у меня парень… Ну, когда с одной девчонкой подралась, та ей так задала, только перья летели…

– Ха-ха, – Маус немногословен, каким я бы в такой ситуации тоже был, грустно признаю я.

Черт побери! Я лежу на сырой земле уже час. Надо было догадаться хоть что-то подложить. Подслушал, как Микки назначил свидание, – говоря языком Белоснежки, «забил стрелку» – и приперся сюда подслушивать и подглядывать.

– Пойдем в кино на следующей неделе? – спрашивает он, и я слышу шорох.

– Мм-м-мм, можно, – задумчиво говорит она. – М-м-м, ты классно целуешься.

– И не только, – голосом Джеймса Бонда говорит нахальный козел!

Я снова слушаю молчание. Невыносимо. Шорох, стук. Возятся. Кажется, Микки ее лапает. Вот так.

– Ты меня лапаешь, – капризно и довольно говорит Белоснежка.

– Ты классная девчонка, – сдавленным голосом гнусит Микки, – давай гулять вместе. Ну, в смысле встречаться. Я буду твой пацан, а ты моя девчонка.

– Так сра-азу? – польщено тянет она.

– Почему нет, ты же классная девчонка, я буду твой пацан, а ты… – потеряв остатки разума, долдонит счастливый от близости Снежкиных сисек Микки.

Я кусаю кулак, чтобы не заорать, не разрыдаться. Не поднять лодку и не наброситься на Микки. Эта девушка моя, моя, моя! Понимаешь ты, урод. Плевать, что она тупая. Плевать! Духовная близость, родство – да засуньте это дерьмо себе в задницу, откуда оно и выползло! Секс. Вот стержень отношений мужчины и женщины. У-у-у-у. Отдай ее мне! Я близок к тому, чтобы разрыдаться.

– Какая у тебя мягкая и красивая грудь, – шепчет Микки.

– Как у тебя там все… – говорит он еще спустя вечность.

– Аа-ах, – тонко говорит она, и я понимаю, что дела мои плохи, сейчас все оно и случится.

Ну и хер с вами, – решаю я в отчаянии. Раз уж оказался таким идиотом, так хоть какую-то выгоду получу. Расстегиваюсь и, прислушиваясь, начинаю дрочить. Ну да, а что мне еще остается?!

– Послушай, почему бы нам не… – говорит Микки совсем уж гнусным голосом, ему сейчас не до закоса под Бонда.

– Ой, я боюсь, – говорит Белоснежка. – Я еще никогда не… Нет, не здесь. Ой. Нет. По-жалу…

Шмяк! Это он ее так к лодке, что ли?!

– Вот видишь, мы упали, – шепчет Белоснежка.

– Ну да, – констатирует он шепотом этот удивительный факт.

– Я не хочу так, – трезвеет на глазах, в смысле, по голосу, Белоснежка.

– Сейчас-сейчас, – бормочет он. – Мы на лодке не уляжемся, – говорит он.

Еще бы, думаю я и, стараясь не шуметь, застегиваю молнию. Лодка-то не плоскодонная! У нее дно овальное, как ни ляжешь – упадешь! Ха-ха! У-р-ра!

– Хотя… Придумал! – пыхтит Микки. – Я щас переверну лодку!

– Ну, хватит, – дуется она. – Не сегодня уже…

– Сейчас-сейчас, – он явно одурел уже, ни хрена не врубается в ситуацию.

И вдруг… щель света в лодке увеличивается. Микки начинает переворачивать. Твою мать! Я растопыриваю руки и ноги и упираюсь ими в края бортов. Прямо Буратино в кувшине, куда Карабас бросал кости.

– Эххх, – кряхтит Микки.

– Ну хватит, – решительно говорит Белоснежка. – Лодка слишком тяжелая.

– Последний, – кряхтит он, – рааааззсссс…

И… едва не переворачивает! Лишь благодаря тому, что я набрал в последний момент полные легкие, его попытка заканчивается неудачей.

Я весь в поту. Боже. Что если бы он меня здесь нашел. Гребаный извращенец. Добавьте этот титул в копилку, пожалуйста. Там уже лежат «врун», «лузер», «несостоявшееся ничтожество». Будет еще и «половой извращенец». К счастью, Микки бросает это дело и они с Белоснежкой уходят. Вроде бы.

Я выползаю из-под лодки спустя час.

6

– Послушай, что это вы за драку со Снуппи устроили? – хмурит брови Матушка Енотиха, и я впервые оглядываю ее внимательно.

Матушка Енотиха оказывается девицей лет тридцати-тридцати двух. Я довольно точно определяю возраст по малозначительным, казалось бы, деталям. На первый взгляд ей можно дать двадцать пять. Лицо у нее свежее и молодое, но я делаю скидку на то, что Матушка Енотиха худощавая, а худощавые всегда выглядят моложе. Это раз. У нее на шее морщина, и явно старая, а не из тех, что появляются от того, что ты неудачно склонил голову. Это два. Наконец, она чересчур умна для того, чтобы быть слишком молодой.

– Изучаешь? – спокойно спрашивает она, даже не поглядев в мою сторону.

– Ну да, – виновато говорю я, – в костюмах-то ничего не видно, и не понимаешь даже, с кем имеешь дело.

– Встать? – так же спокойно спрашивает она.

– М-н-нет, – смущенно мычу я и отворачиваюсь.

Но в окно вижу, что фигура у Матушки Енотихи что надо. Конечно, насколько я могу судить. Ведь она в одежде.

– Это у вас так принято? – спрашивает она. – Разглядывать новичков с ног до головы?

– Нет, – краснею я. – Извини.

– Да ладно, – говорит она. – Ты же мужчина. Вот деньги. Собрала шестьсот. Двести тебе, двести мне, двести Снуппи. Ему я уже отдала. Лучше будет, если ты не станешь об этом распространяться, братец Енот. Директор нас за левые доходы по голове не погладит.

– Я буду нем как могила, – торжественно клянусь я.

– Достаточно будет, если ты просто пообещаешь не трепаться, – морщится она, и я понимаю, что ее русые волосы не крашеные.

– Обещаю не трепаться, – говорю я.

– Ты сказал это таким тоном, все равно что «я буду нем как могила», – усмехается она и тянет мне руку. – Будем знакомиться? Мы ж, как еноты, муж и жена. Елена.

– Владимир, – говорю я, церемонно пожав лапку Матушки Енотихи. – Очень приятно.

– Где у тебя пепельница? – спрашивает она и закуривает, не спросив разрешения.

– Ее здесь нет, мать не терпит дыма, так что…

– Господи, ты и правда такой рохля, как мне рассказывали? – спрашивает она, улыбаясь.

– Знаешь что, – говорю я. – Заткнись и уматывай отсюда, если что-то не нравится.

– Значит, и правда такой, – смеется она.

– В общем, да, – признаюсь я.

Она сбрасывает пепел за подоконник и снова спрашивает:

– Чего это вы подрались? Мне в принципе все равно, но ты скажи, чтоб я знала, как вас оживлять, мальчики. Это доходное дело, когда вы оживляетесь.

– Да так, – нехотя рассказываю я, – по мелочи. Я выменял ботинки Снуппи на рецепт средства от геморроя. Рецепт я выдумал и почему-то сказал «бузина». Ну, беднягу и пронесло от этого.

– Н-да, – говорит она задумчиво, ничуть не развеселившись, и поворачивается ко мне в профиль.

– Мы со Снуппи друзья, – оправдываюсь я.

– Снуппи ни с кем не друг, – выносит она вердикт. – Он для этого слишком старый и слишком умный.

– Ты так много всего заметила за неделю работы… – иронизирую я.

– Конечно, – соглашается она, и моя ирония летит куда-то с пеплом ее сигареты. – Первым делом на новом месте надо оглядеться.

– Где ты работала раньше?

– В парикмахерской.

Я делаю еще чай, а она рассказывает. Работенка, по ее словам, тоже еще та. День-деньской красишь ногти, полируешь их, потом смываешь лак ацетоном и начинаешь красить по новой. Время от времени, но не очень часто, потому что хозяева жадничают и нанимают чересчур много девочек, которым платят очень мало, приходится стричь клиента. Ну, обкорнаешь его, получишь свое и немного чаевых, если повезет, и снова к столику. Красить-лакировать-маникюрить.

– От такой дерьмовой работенки кто хочешь с ума сойдет, – говорит она, кривя капризную красивую губу, нижняя еще полнее, но верхняя очерчена так красиво и четко, как будто скальпелем провели, причем губы-то у нее не накрашены, требование администрации парка («здесь же дети, а не публичный дом»).

– Кто хочешь, – выдыхает она дым и наливает себе еще чаю. – Под вечер сметаешь все волосы, которые за день скапливаются на полу парикмахерской, в угол. И на тебя глядит огромный волосяной ком. Девочки говорят, что когда парикмахер умирает и делают вскрытие, то в легких всегда находят такой же ком, ну, разве что чуть поменьше. Ты же вдыхаешь эти волосы, понимаешь? И они все оседают в твоих легких. Оседают и оседают. Конечно, некоторые девочки устраивались хорошо. Повезет постричь молодого симпатичного мужика, который приехал на своей машине – а ведь парковка прямо напротив входа была, – прижмешься к нему пару раз, скажешь «ой», извинишься, снова прижмешься, подышишь в ухо – это очень важно, подышать в ухо, – и уже через день он трясет тебя как грушу на кровати в отеле. Ну, если уж совсем повезет, он трахает тебя у себя дома, и это значит, что он не женат и вообще не занят. Месяц-другой он приезжает за тобой на машине, и ты куришь длинные дорогие сигареты. Если уж совсем-совсем повезет – но о таких случаях больше говорят, нежели они происходят, – в один прекрасный день ты садишься в эту машину и едешь туда, где он тебя трахнул, чтобы остаться навсегда. Но это, кажется, сказки.

– Сказки для дурочек, – безучастно пожимает она плечами и идет в мою комнату.

К сожалению, объясняет мне Лена, из парикмахерской ей пришлось уйти, потому что она залезла в кассу.

– ЧТО?!

– Залезла в кассу, – спокойно повторяет она. – Тебя это смущает?

– Ну…

– Да ну, брось. Все мы преступали бы закон, будь у нас такая возможность. Вот ты давно уже обчистил бы этого вашего Карабаса. И трахнул бы Белоснежку, пусть даже силой. Ты просто боишься и, в принципе, правильно делаешь, потому что за это накажут. Но если быть достаточно умным, можно делать все и не попадаться.

«Будь собой и заплатят за это другие», – вспоминаю я фразу из Апдайка, которой бравировал в школе и пару лет после нее, когда я еще был Парнем Подающим Надежды.

– Да, – глядит она на меня внимательно, – типа того.

– Почему же тебя не наказали? – спрашиваю я.

– О, – смеется она, – я просто кое-что знала о грешках моей хозяйки. Маленьких грешках замужней стареющей женщины. Время от времени к ней приезжал ухажер лет пятидесяти – для нее сущий мальчик, – ну, она с ним уезжала и возвращалась цветущей и пахнущей.

– Ты пригрозила рассказать все ее мужу? – понял я.

– Ага, – кивает она. – Поэтому в полицию она не заявила и возврата денег не потребовала.

– Круто, – подумав, решаю я честно высказать свое отношение к поступку Лены.

– Да, – просто соглашается она.

Неплохо.

– Я не преступница, – объясняет она, – просто достаточно взрослая для того, чтобы понимать: есть богатые и есть бедные. Первым можно все, вторым – ничего. Почему? Только потому, что так хотят богатые. Я вообще за честность.

– Это как? – спрашиваю я.

– Я люблю честность, – повторяет она. – Я ничего не имею против групповой оргии.

– Ого!

– Ага. Но с одним условием. Чтобы те, кто на нее пришел, говорили, и что самое важное, думали и понимали – мы пришли на групповую оргию. Когда они говорят – мы пришли на благотворительный вечер для сбора средств вдовам шахтеров, меня воротит.

– Да?

– Да. К сожалению, мой бывший муж был из таких, – делает она неожиданное признание. – Никогда не признавался себе в том, чего действительно хочет.

– Ты была замужем?

– Несколько лет, – сообщает она.

– О, – уклончиво говорю я, у меня не то что брака, постоянной девушки никогда не было, куда мне, если я себя-то содержать еле-еле могу…

– Покажешь мне спальню? – предлагает она.

7

– Давай ты сядешь на меня, – говорю я.

– Нет, – говорит она, и говорит очень спокойно, что вообще является ее особенностью, как я понимаю.

– Все это ерунда, – говорит она.

– Старый добрый вверх-вниз, и желательно два часа, – говорит она.

– Вот что сделает нас счастливыми, – говорит она.

– Милый, – добавляет Лена, и я понимаю, что она станет называть меня именно так.

Я переворачиваю ее, и мы два часа – по будильнику, делаем старый добрый вверх-вниз. Она, оказывается, права, как, впрочем, и всегда позже, в вопросах секса, да и любых других. Так или иначе, а через два часа я кончаю так, как никогда в жизни. Позвоночник внизу будто серой прижигает. Я чувствую шипение пламени и слышу его, а потом открываю глаза – шипение вырывается изо рта Матушки Енотихи, и я чувствую прилив гордости, а за ним и возбуждения. Это – еще час старого доброго вверх-вниз, с иронией думаю я. Так оно и происходит.

Уже потом я всласть рассматриваю ее тело. Она красивая. Скорее большая, чем маленькая, и круглая по форме грудь. Именно такую я люблю. Какой угодно размер, лишь бы круглая. Груди, похожие формой на дыни, или еще что-то, приводят меня в отчаяние. Сразу ощущаешь себя как на овощной базе. Нет живота, то есть он есть, но плоский, и длинные, приятно полные ноги. Чуть более худые, чем хотелось бы, руки. Загорелая кожа. На предплечье несколько прямых тонких шрамов. Такие в годы моей юности делал сам себе каждый уважающий дворовой пацан. Ну, и девчонка. У нее русые волосы – везде, несколько веснушек на лице и родинка под мышкой. Я облизываю ее и по терпкому вкусу определяю, что она пользовалась дезодорантом.

Я беру в ладонь ее грудь и думаю: интересно, а у Белоснежки такая же или больше? Из-за корсета не поймешь. Да и задница у нее наверняка пышнее… Потом мне становится стыдно, и я заставляю себя вернуться сюда, к Матушке Енотихе.

– Твой муж, – говорю я. – Ты говорила, он стыдился того, чего хочет.

– Не стыдился, а отворачивался, – объясняет она. – Как-то раз он захотел другую женщину. И жил со мной, а думал о ней. Упорно не признаваясь себе в этом.

– Ты пришла сюда специально, чтобы со мной… – спрашиваю я.

– Со мной вовсе необязательно разговаривать после секса, – говорит она. – Если ты уснешь, я пойму и не обижусь. Ну, вообще-то да. Ты необычный. Фантазер. Что-то в тебе есть.

– О, – польщен я.

– Но пока твои способности похоронены в куче дерьма, – не раскрывая глаз, говорит она.

Я глажу ей спину. Лена лежит еще немножко, потом вскакивает и заставляет меня усесться на табуретку посреди комнаты.

– Сейчас твоя судьба начнет меняться, – говорит она.

– Начинать надо с внешности, – объясняет она.

– С чего именно? – спрашиваю я.

– С волос! Сейчас я тебя постригу!

– Как? – спрашиваю я, но мне приятно.

– Необычно! – отвечает она. – Продвинуто…

Возится голышом вокруг меня минут пятнадцать, а потом что-то наносит на голову кисточкой. Я гляжу в зеркало и вижу, что на моем выбритом черепе тушью нанесен иероглиф. Говорю:

– Эээ, а как же…

– Какая тебе разница? Будь каким угодно! Под башкой Енота все равно ни черта не видно!

8

Устав организации «Сказочные Друзья Юных Друзей Сказочных Друзей»

Устав организации «Сказочные друзья юных друзей» принят и одобрен администрацией парка детских аттракционов и доводится до сведения сотрудников, в нем работающих, как руководство к действию, а также образец поведения. Также можно считать Устав кодексом чести сотрудника парка аттракционов, который воспринимает свою работу как возможность для творческого развития, помощь детям и перспективу карьерного роста. Отрицание Устава в какой-либо форме администрацией парка будет впредь считаться открытым саботажем и наказываться штрафами трех степеней. Степень первая – письменное предупреждение с занесением в личное дело. Степень вторая – штраф в размере половины месячного жалования. Степень третья – увольнение без выходного пособия. Администрация парка с особым удовлетворением отмечает, что Устав был выработан и принят по инициативе самых перспективных и молодых сотрудников парка. Все они будут поощрены на особом собрании, которое состоится завтра, в 19:00, на аттракционе «Лебединое озеро». Присутствие обязательно. Администрация оставляет за собой право спросить любого сотрудника о любом пункте Устава – знание документа наизусть к завтрашнему собранию обязательно. Удачного вам дня, Сказочные Труженики!

Тьфу, бля! Ну и ну! Я сплевываю прямо на грудь – там, под костюмом, специальный слюнявчик – и качаю головой. Издали это выглядит забавным, и дети пищат. Ко мне подойти они не могут, я еще на служебной территории, за павильончиком с шашлыком. На стене домика вывешен указ администрации. И новый Устав, черт бы его побрал! И еще было бы здорово, если бы он побрал и Микки, этого долбаного карьериста. Я просто уверен в том, что это он придумал и расписал всю эту галиматью. Сучёнок! Я качаю головой – заодно и Енотовой – и читаю эту гребанную инструкцию.

Правило номер один. СТОЙ

Сотрудник парка в образе зверя или сказочного персонажа ВСЕГДА должен быть на ногах. Исключения возможны, только если малыш-клиент попросил тебя встать на лапки или присесть, чтобы сфотографироваться с ним. Во всех остальных случаях положение сидя или лежа рассматривается как проявление лени, отсутствие инициативы и саботаж.

Правило номер два. ПОЙ

Сотрудник парка должен – если он не занят разговором с клиентом или обдумыванием какой-нибудь полезной инициативы, призванной увеличить оборот средств и рост прибылей – все время напевать. Это создаст дополнительное очарование чудесной атмосфере нашего лучшего в городе парка под руководством лучшей в городе администрации. Когда клиент слышит, что Зверь или Герой поет, то у клиента повышается настроение и ему хочется остаться здесь подольше.

Правило номер три. НЕ ПЕЙ

Широко известно, что некоторые сотрудники нашего парка, пренебрегая высоким званием сказочного героя, и вообще ноблисс-облидж, то есть тем, что их положение обязывает, злоупотребляют употреблением алкоголя на рабочем месте. Это никуда не годится. Мы, инициативная группа сотрудников, разработавшая Устав, требуем от администрации положить конец этому ужасному явлению! Впредь каждый сотрудник парка при выходе на работу и уходе с нее будет подвергаться контролю…

…Некоторые сотрудники! Вот дрянь! Я с горечью сплевываю еще раз и понимаю, что сегодня без спиртного не обойтись. Уродец Микки знал, куда бить. Я слышу смех и оборачиваюсь. Белоснежка треплется о чем-то с Попугаем Аладдина, и ветерок буквально приклеивает платье к ее восхитительной ляжке. Я провожу языком по губам и понимаю, что оба они – и язык, и губа – пересохли. Надо бы хлебнуть. Надеюсь, она не надо мной смеялась? Юбка все не отлипает, и я с ужасом понимаю, что у меня сейчас встанет. Странно, учитывая, что с утра мы с Матушкой Енотихой занялись старым добрым вверх-внизом еще пару раз. Кстати, где она сейчас? Некрасиво будет, если Лена застанет меня пялящимся на Белоснежку, но ведь у нас ничего серьезного, просто трахаемся. Да и то всего месяц. Я и не скрывал от Матушки Енотихи, что хочу Белоснежку. Только вот этого не случится никогда. Я неудачник. Лузер. И Микки это чувствует. Интересно, она уже отдалась ему? Ну, Белоснежка? От этой мысли я мучительно стенаю и возвращаюсь к Уставу. Всех алкашей, написано там, будет обнюхивать каждое утро и каждый вечер Пират. Здоровущая овчарка нашего директора. Собаки не любят пьяных, пишут эти уроды, глумясь, так что, Нерадивые Сотрудники Парка, пеняйте сами на себя. Да. Это проблема, и ее придется решать. Только вот как? Читаю дальше.

Правило номер четыре. НЕ КУКСИСЬ

Сотрудники парка аттракционов не имеют права на плохое настроение.

Правило номер пять. НЕ КУРИ

Буквально в этом месяце группа инициативных сотрудников парка видела отвратительную картину – кое-кто в костюмах Енота и Снуппи-Дога курил (даже не сняв своих костюмов!) на территории парка.

Правило номер шесть. ЗНАЙ ГИМН И КОРПОРАТИВНЫЕ РЕЧЕВКИ!

Мы требуем от всех сотрудников парка знать корпоративные речевки и гимн нашего замечательного парка. Считаем, что их совместное исполнение в конце рабочего дня и в его начале создаст доверительную, теплую атмосферу в нашем коллективе.

Правило номер семь. ПРИМИ ПРИСЯГУ

Уверены, что все сотрудники парка аттракционов должны принести присягу верности своему коллективу, своей фирме и своему профессиональному пути. Мы живем во время равных возможностей, и работа Сказочных Персонажей и Героев открывает перед нами все пути и возможности.

Правило номер восемь. РОТАЦИЯ

Как нам стало известно, некоторые нерадивые сотрудники парка аттракционов тайком – исподтишка, будто враги, хотя почему «будто», они и есть враги – высказывают недовольство своей ролью. Вместо того чтобы с открытым забралом бросить вызов и обосновать, почему они считают себя достойными некоторых костюмов, эти, так сказать, люди ворчат и саботажничают. В результате понижается общая эффективность работы коллектива. Что ж. Мы предлагаем ротацию. Но ротацию не костюмов – нелепо доверять человеку, который и с ролью одного из семи Енотов не справляется, роль единственного и уникального Микки-Мауса – а ротацию места. То есть сегодня Герой или Персонаж работает у «Ромашки», а завтра – у «Чертова колеса»…

…чертово, чтоб его колесо, чертового, чтоб его дважды, Микки-Мауса. Поганец прекрасно знает, что я боюсь высоты. Страшно боюсь. И на «Чертовом колесе» мне и дня не продержаться.

– Ну, – угрюмо спрашивает меня Снуппи, который уже вышел на работу, – что будешь делать, Енот?

– Не знаю, – помолчав, говорю я. – Наверное, увольняться.

– Куда ты пойдешь, малыш? – спрашивает он.

– Буду писать книги, – говорю.

– Прибереги эти сказки для матери, сынок. Ты ничего не умеешь делать. Будешь сидеть на ее шее.

– Буду сидеть на ее шее, – соглашаюсь я. – Ну, а ты что будешь делать?

– Насчет? – спрашивает он.

– Насчет выпивки, – улыбаюсь я. – Ты же без нее и дня не продержишься.

– А насчет выпивки я давно уже решил, – спокойно отвечает он. – Есть одна идея.

– Поделишься?

– Да, конечно, – спокойно говорит он, – если обещаешь не злоупотреблять. Мне не нравится то, что ты прикладываешься к бутылке все чаще.

– Кто бы говорил! – пытаюсь спорить я, но потом сдаюсь. – Обещаю.

– Тогда вечером после работы я тебя жду за оградой, – говорит он. – А сейчас Снуппи-Дог идет отсиживать задницу на стульчике. Для меня сделано официальное исключение. А ты попрыгай. Разомни молодые кости.

– Иди к черту, – беззлобно говорю я.

Снуппи смотрит на меня внимательно.

9

Правила выживания сотрудника парка аттракционов

Правило номер один. НЕ ПОЙ

Ты можешь надрывать свою глотку, как тот придурок-иудей – трубу, на которой он что-то продудел и все там якобы обрушилось, – но тебя все равно никто не услышит. Здесь играет радио на весь парк, здесь скрежещут старые – кстати, Уважаемой Администрации не мешало бы закупить новые – механизмы. Здесь орут дети, которые впервые в жизни увидели «Чертово колесо». Здесь орут дети, которые не хотят расставаться с Крошкой Енотом. Здесь орут дети, которые боятся делать первый в своей жизни круг на «Вертящемся барабане». Здесь орут дети, которые сделали первый в своей жизни круг на «Вертящемся барабане» и теперь не хотят, чтобы их снимали с «Вертящегося барабана». Здесь орут дети, которые требуют сладкой ваты. Здесь орут дети, которые не хотят сладкой ваты. Здесь бубнят взрослые. Здесь все зовут друг друга. Здесь ШУМНО. Поэтому если ты не полный кретин, не нужно петь – этого все равно никто не услышит.

Правило номер два. НОСИ ПАМПЕРС

Если не хочешь обоссаться, когда у тебя на руках малыш – а то еще хуже, обделаться по полной, – носи памперс. Как будто ты младенец или инвалид сотой группы, или какую там дают полным овощам? Когда почуешь, что памперс совсем тяжелый, а детишки окружили тебя и не отпускают ни под каким предлогом, сделай вид, будто танцуешь кукарачу. Это клевый такой танец, я сам его придумал. И под этот танец стащи с себя памперс и струси его в ботинок. Будешь проходить мимо мусорного бака, быстро выброси, пока никто не смотрит.

Правило номер три. ЕШЬ

Конечно, пятнадцати минут на обеденный перерыв тебе не хватит. Поэтому клади бутерброды в нос – там самое удобное место для жрачки. К тому же ее запах будет благоприятно воздействовать на твое слюноотделение, и к обеду ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО проголодаешься. Некоторые ребята не смогут воспользоваться этим советом, особенно Аладдин – бедолага вообще бегает полуголый и качается как подорванный, лишь бы выглядеть мускулистым, как в мультике, и не потерять работу, – но и для него я припас совет. Лей в свой дурацкий волшебный кувшин, который ты сам сделал из жести, молоко, два литра, и к нему пару банок пива. Ссаться, правда, будешь, как кролик, друг Аладдин, – ну ведь на то и есть правило номер ДВА.

Правило номер четыре. НЕ ВВОДИ В СОБЛАЗН КОЛЛЕГУ СВОЕГО

Действительно, ведь мы все люди, а не животные, если уж на то пошло, и то, что на многих из нас маски животных, ничего, по сути, не меняет. А люди, они не железные, это вам даже Железный Дровосек подтвердит, и не соломен

ные, в чем клятвенно заверит Страшила. Поэтому, уважаемые сотрудницы парка, учитывайте этот момент при подборе себе наряда. Я сомневаюсь, что платье Белоснежки было из самой тонкой ткани во всем сказочном, так его, царстве-государстве, где эта сучка устраивала групповушки со всей этой кодлой лилипутов.

Так вот, и насчет того, что Белоснежка прогуливалась без трусиков – а платье тонкой ткани позволяет вам увидеть, так оно или нет, – я тоже очень сомневаюсь. Еще я не верю, что Спящая красавица – так ее за ноги и между ними – лежала в гробу в шортах по ягодицы, и не нужно списывать это на отсутствие кондиционера в павильоне «Спящая красавица и яблоко».

В общем, все поняли, о чем я?

Правило пятое. ВЫПИВАЙ ХОТЬ ИЗРЕДКА!

Ты видел когда-нибудь хорошего священника, который бы не квасил? Не пытайся меня обмануть. Таких не бывает. Спиртное – дар Божий, оно благословляет нас, помогает забыть грязь, которая оседает на нас, как на фильтрах. Ибо что есть мы? Мы и есть священники. Мы принимаем исповедь детства. Мы причащаем детей «Ромашкой», мы даем им облатку в виде сахарной ваты, мы вливаем в них кровь Христову, и ничего, что она ярко-желтая и пузырится, как «Фанта», потому что это «Фанта» и есть – ничего. Мы служим в храме и мы призваны спасти их души. Так почему мы не можем позволить себе обычный допинг, благодаря которому есть смысл держаться до конца дистанции?

Правило шестое. БУДЬ ДОБРЕЕ

Это правило рекомендуется к прочтению лишь администрации, поэтому, если вы не директор парка, можете отойти подальше, и ты, козел в костюме Микки-Мауса, тоже можешь отвалить, урод ты этакий. Уважаемая администрация! Почему бы вам не учитывать, что наша работа пусть и не так тяжела, как у шахтера, но все-таки ДОСТАТОЧНО тяжела для того, чтобы изредка поощрять нас за нее. За работу, а не за стукачество или идиотские уставы, которые пишут стукачи, которые еще в парк заходили, когда некоторые – да-да, я говорю о себе – уже пели песню Крошки Енота для сотен малюток. Почему бы не вспомнить, что сотрудников можно поощрять деньгами.

Почему бы не доверять старым сотрудникам новые роли. У Снуппи-Дога задница отваливается. Почему бы его не поднять, а? Почему бы не перевести кое-кого из безликих Енотов в ранг персонажей поизбранней – я говорю о роли Микки-Мауса, да, а почему нет? Почему бы не выделить курящим сотрудникам десятиминутные паузы для перекуров? Не открыть парочку биотуалетов для своих – когда я, сотрудник парка аттракционов, стою в очереди в платный туалет парка аттракционов и ссу там за деньги… Вам не кажется, что это чересчур?!

Прошу вас принять мой устав к сведению, высечь его на камне и повесить в Павильоне Диснея, над головой этого раздолбая, Микки-Мауса.

Всегда ваш, Крошка Енот.

10

– Давай, заходи, бляха.

– Да нет, заходи справа. Он хреново видит правым глазом.

– Чё?

– Не «чёкай», сынок, говори правильно, – бурчит Снуппи-Дог и кряхтит, присев на колено.

– Отвали от меня со своими нравоучениями, старпер, вы меня достали все просто, – хриплю я.

– Ладно, – кротко говорит он и добавляет: – Извини, не знал, что тебя это так обижает. Стариковская, знаешь, манера.

Мы со Снуппи стоим на коленях в небольшом павильоне «Служебные собаки творят чудеса». Это, как и многое в нашем парке, преувеличение. Служебных собак здесь всего две, если считать еще и Снуппи. Ну, а если вычесть его по той уважительной причине, что Снуппи все-таки человек, остается только один служебный пес. Это Пират. Здоровенная и злющая немецкая овчарка, которую наш директор привез из Германии. Он там ходил по циркам и общался с клоунами. Клоун, мать его. Так вот, клоун привез нам Пирата. Овчарка отрабатывает свою кашу и куски мяса тем, что служит. Можно сказать, несет службу – выполняет всякие дурацкие приказы, вроде: сиди, встань, присядь, беги, кусай, дрочи, неси, унеси, лови, отдай – и прочее дерьмо.

– Ути-пути-пуси, – сюсюкаю я и продвигаюсь еще на полметра вперед.

Пират рычит, глядя на нас очень подозрительно. Он нас не узнает – Снуппи позаботился об этом. Он прихватил, когда переодевался в сторожке, два чужих костюма. Богатырских. Их у нас пятнадцать. Богатырей по штату должно быть тридцать три. Ну, помните? Тридцать три богатыря… С ними дядька Черномор.

Одно время у нас летом подрабатывала республиканская сборная по водному поло. Черномором был директор, потому что тренер сборной отказался, решив, что для него это чересчур. Все было классно, ребята справлялись, да и были как на подбор. Но когда к директору зачастили мамаши старшеклассниц из близлежащих школ, потому что девочки возвращались из парка все позже и травы на юбках было все больше, команду пришлось рассчитать. Сейчас на месте тридцати трех богатырей трудится сборная из десяти ребят, которые то приходят, то уходят. Их стараются подбирать по росту и стати. Богатыри – немой укор мне и постоянный повод для беспокойства. Когда Белоснежка – а она ведь тоже старшеклассница из школы неподалеку – проходит мимо Богатырей, я всегда замираю с тревогой. Спиной, блин, чувствую.

Но сейчас ребята там подобрались все как один – культуристы, – а тем ничего не нужно, дай только гантелю, зеркало и постер с Шварценеггерами, подрочить. Так что с Богатырями проблем нет. В отличие от Мауса. И тут я едва успеваю отпрянуть, зубы Пирата щелкают в непосредственной близости с моим носом.

– Внимательнее, сынок, – мягко говорит Снуппи.

– Какого хрена ты не предупредил?! – едва не воплю я.

– Ну, ты же просил оставить свои советы при себе, – говорит Снуппи.

Выглядим мы странно. Два Богатыря в форме не по росту сидят возле оскалившейся овчарки и бубнят между собой, неотрывно глядя на пса. Пират умный пес. Он не лает, потому что понимает – бесполезно. Ночной сторож еще не пришел, дневной – отлучился за пивом в магазин напротив парка. У нас минут двадцать времени. Надо торопиться.

– Надо торопиться, – говорю я.

– Да, – говорит Снуппи. – Делай маневр.

– Опа-па! – говорю я, сделав выпад и махнув рукой.

– Ры-ры-ррр, – отвечает Пират, вцепившись в руку, обмотанную тряпкой.

– Хренячь! – кричит Снуппи, напялив на Пирата мешок.

Получилось недурно, только мешок еще на половине туловища пса, а в зубах у него моя рука. Что делать, спрашиваю я Снуппи глазами, потому что нам не до разговоров, и тот коротко вскидывает и опускает взгляд. Я бью со всей дури по мешку, и пес взвизгивает, а потом пытается извернуться, чтобы выскочить и покромсать нас в крошево, измесить в месиво, да только ни черта у него не получается, потому что Снуппи успевает задернуть мешок за ту миллионную долю секунды, что я успел вытащить из него руку. Тряпка вся изорвана. Еще несколько секунд, и он бы добрался до руки. Я замираю на минуту, а потом осыпаю мешок пинками.

– Эй, успокойся! – Снуп оттаскивает меня от извивающегося мешка.

– Не дай Бог вырвется, – объясняет он. – Всегда нужно оставлять шанс. Понимаешь? Выпей. Хлебни.

Мы хлебаем из фляжки коньяк, я только потом понимаю, что зря, коньяк – единственный напиток, от которого у меня адски болит голова, от любой дозы, так что бессонная ночь мне обеспечена, впрочем, я же буду трахаться с Матушкой Енотихой, так что ничего, эх, вот бы…

– Алё, ты где? – кротко спрашивает Снуппи.

– Извини, – говорю, – замечтался. Давай закончим.

– Давай, – отвечает Снуппи и ложится на мешок, вцепившись в него, как не умеющий плавать пассажир в кусок мачты потерпевшего крушение судна.

– Эх, – крякаю я и развязываю мешок.

Снова начинается панкратион. Борьба с собакой без правил. Псина изворачивается, и вот из мешка показывается голова. Отлично! Я сую в пасть кусок железного прута, раскрываю ее и быстро выливаю в алеющий зев поллитра отличного джина.

– Пусть не жалуется, сученыш, – кряхтит Снуппи. – Что напоили его дерьмом, – выдыхает он. – Ты скоро?

– Еще чуть-чуть, – отвечаю я и по намеченному плану вливаю в пасть Пирата еще и литр пива. – Неприятного тебе похмелья, паскуда…

– От так от, – удовлетворенно говорит Снуппи, пока я завязываю мешок. – От так от, масса…

Мы покатываемся со смеху. Это он так пародирует Дядюшку Тома, который сидит у своей хижины и говорит – «от так от, масса». Это, да еще «хэллоу!» – все, что он знает на английском. При найме на работу Том сказал, что владеет им в совершенстве. Директор, надо отдать ему должное, не уволил парня – просто велел мазать его гуталином вместо тонального крема. Из-за этого Том постоянно жалуется на прыщи. Ему приходится класть на рожу гуталина побольше, чтобы их не было видно. Получается замкнутый круг. От так от, масса.

Через час выпускаем пьяного вусмерть Пирата, и тот, пошатываясь, бредет в угол павильона. Аккурат под шину, через которую он прыгает на радость ребятне. Ага, ребятня. Интересно, как ему завтра будет прыгаться. Последний штрих – перед уходом мы заливаем паскуднику в миску еще джина и разводим водой. Если будет слишком крепко, говорит Снуппи, овчарке станет дурно и она никогда не будет пить. А наша цель другая. Сделать хвостатую паскуду нашим союзником.

11

– Чего это от тебя псиной пахнет? – спрашивает Матушка Енотиха.

– Все мужики пахнут псиной, на то они и мужики, – объясняю я.

Уже поздно, но теперь я могу приходить домой, когда захочу, потому что мой дом – это дом Матушки Енотихи. Я перебрался к ней несмотря на то, что моей мамаше не понравилась Елена. Нет, не подумайте чего, никакой там фрейдистской хрени в наших с ней – я о мамаше, не о Лене – отношениях не было. Да, я рос без отца, но у меня никогда не было возможности взглянуть на мать как на женщину. Она родила меня достаточно поздно. Много работала, но за мной и домом следила будь здоров. Семь по десятибалльной шкале. И на девчонок моих не бросалась, выпустив когти и распушив боевой гребень. Скорее наоборот. Приветствовала те редкие и непродолжительные связи, которые у меня были. Но у мамаши был главный критерий, с которым она подходила, да и сейчас еще подходит, к девочкам.

– Главное, чтобы под ее присмотром мальчик стал Человеком, – говорила она.

Если девочка была из хорошей семьи или из простой, но милая, кроткая и с задатками хорошей хозяйки – мамаша умильно глядела на нас и старалась смыться на работу в ночную смену. Если девочка была так себе, но все равно явно не выглядела отрицательным персонажем, мамаша терпеливо вздыхала. Но с Матушкой Енотихой немножко иная история. Мало мне одного Енота в доме, говорила мамаша. Человеком мальчик с ней явно не станет. Но когда я решил перебраться к Матушке Енотихе – а жила она совсем недалеко, так что я, в принципе, и не переехал, – возражать не стала. Ну, побесится, а потом найдет себе нормальную девочку помладше, услышал я как-то ее голос во время беседы с мегерой, жившей этажом ниже.

Самое удивительное, что Лена к мамаше отнеслась хорошо, и ее ничуть не смутил отрицательный настрой.

– На ее месте я вела бы себя точно так же, – спокойно сказала она.

Что ж. Меня это мало касается.

Я одержим Белоснежкой.

12

Я высвобождаю руку из-под головы Матушки Енотихи и иду к зеркалу. Понемногу иероглиф начинает мне нравиться. Лена сказала, что он значит «Терпение». Что ж.

Я сажусь у окна и гляжу на небольшой дом, чуть пониже нашего.

На черепичной крыше, около трубы, сердито чирикают два воробья. Они как будто не заметили, что из-за трубы готовится прыгнуть ободранный кот, в черную и рыжую полоску. Но когда этот маленький обшарпанный мини-тигр уже поерзал задом и собрался напасть, птицы играючи взмыли вверх и несколько минут дружно осыпали кота воробьиной бранью. Он же, словно ничего и не произошло, лениво прошелся по солнечной стороне крыши и улегся в тени, на месте, где выбита черепица.

Это очень старый дом, прямо под моими окнами. На первый этаж еще можно смотреть без содрогания. Второй совсем развалился, и хоть его перестраивали несколько раз, ничего это не дало. Теперь второй этаж смотрится неудачной шуткой строителей. Деревянный балкон давно бы упал на головы прохожих, если б не подпорки. Но и они изъедены личинками. Долго не продержатся эти подпорки. После второй перестройки хозяева, пара стариков, махнули на окна рукой и не застеклили их. По вечерам оконные проемы зияют. Крышу тоже пора бы подлатать, но этим займутся следующие хозяева, если дом, конечно, не снесут.

Я очень люблю этот дом: он хоть и старый, но вокруг него много зелени и кроны ив сливаются с крышей. Да, я люблю его, и эту улицу тоже, хотя постоянно собираюсь уехать из города, да только вот никак не соберусь, и людей люблю, что живут здесь, несмотря на то, что они – как все люди. Я их люблю. И кота тоже.

Кот живет в дупле большого дерева, ветви которого лежат на крыше, но я об этом уже говорил. Это единственный кот из всех, которых я знаю, выбравший столь необычное жилье. На стене напротив дупла – табличка, когда-то выкрашенная синим, теперь серая. На ней еле видна белая надпись. 38-я улица, дом 14.

Кот с уверенностью может назвать своим дом 14 по 38-й улице, если, конечно, когда-нибудь заговорит. По крайней мере, своей он по праву может считать крышу. Его, это право, он отстоял в многочисленных драках с конкурентами. Битвы происходили на «ареале преткновения». (Так я объединил «камень преткновения» и «ареал обитания».) Это всегда сопровождалось леденящими кровь визгами, из-за которых не спал весь квартал. Сосед из пятиэтажного дома даже выходил несколько раз с духовым ружьем как стемнеет на балкон. Он божился застрелить кота и повесить шкурку на дерево в назидание остальным «полуночникам». Говорят, под ними он подразумевал и местных подростков. Те по вечерам собираются на лавке у пятиэтажки и иногда выпивают. Я, сколько ни всматривался вечером в группки на лавочке, никогда не замечал там нашей Белоснежки. Наверное, она предпочитает компании покруче. К счастью, ружье стреляет всего на шесть метров, и из него невозможно убить даже воробья. Сосед долго думал над тем, как увеличить дальнобойность оружия, и даже приобрел «специальную литературу» на книжном развале в центре города, и это стало известно в квартале. К вечеру у дома собралась толпа любопытных. Счастливый владелец ружья изредка выходил на балкон, косился на лавочку и ждал темноты. Родители закрыли детей дома. В сумерках к дому подбежал запыхавшийся участковый и, вне себя от ярости, вломился в квартиру злодея. Ствол конфисковали. Оказалось, что из него можно выстрелить только пластилином и ягодами рябины, что вовсе принизило авторитет оружейника в глазах окрестной детворы.

Так 38-я улица избежала убийства.

Подремав немного, кот спускается вниз, половить воробьев в пыли. Я поворачиваюсь к кровати и вижу, что глаза Лены широко распахнуты. Иду к ней, ложусь на нее, как она любит, нога к ноге, рука к руке, полное совпадение тел, и моя Матушка Енотиха сильно, очень сильно, прогибается. Надо будет предложить дирекции нового персонажа, думаю я.

Безумный Инструктор По Фитнесу.

13

Я встаю и затягиваю первым:

– От улыбки станет всем светлей, и слону, и даже маленькой улитке!

– Поделись улыбкою своей, – поддерживает меня Снуппи.

– И она к тебе не раз еще вернется, – глубоким, грудным голосом подпевает Белоснежка с ехидной улыбкой, которую могу разглядеть только я, только я…

– И тогда наверняка вдруг запляшут облака, – нестройно подтягивают собравшиеся под тяжелым взглядом директора.

– И кузнечик запиликает на скрипке, – тянет один из семи гномов, который и правда лилипут.

– Хэй-хэй-хэй! – кричит директор и хлопает в ладоши.

Это типа разминка. Хор умолкает, после чего мы, на манер рэпа, начинаем читать Гимн Парка. По мысли директора, такой херней мы должны начинать каждое собрание. Он эту гениальную идею подсмотрел в видеопособии «Менеджмент и управление за полгода – как стать успешным управляющим и не потерять доверие друзей». Хэй, хэй, хэй. Тьфу, бля. Но ничего не поделаешь, я пою вместе со всеми и стараюсь делать это как можно искреннее. На директора мне, в общем, наплевать. Но если ты не растворяешься в гимне, то тебе жутко, мучительно стыдно. Стихи, как всегда, отвратительны. Еще бы! Сочинял-то их Микки-Маус.

стар и млад, школьник и пенсионер,

который подрастающему поколению пример,

ты ходил в наш парк еще безусым юнцом

и зашел сюда потусить перед жизни концом;

ты привел в наш парк свою внучку маленькую,

сорванца, каких свет не видел, удаленькую;

она кушает мороженое и глядит

на обозрения колесо,

вот ей будет сегодня весело, весело, весело.

наш парк аттракционов для твоей семьи источник

радости,

а не каких-нибудь порнухи, насилия и телевизионной

гадости.

здесь тебе весело и безопасно,

и совсем, совсем не опасно!

так давай садись поскорее в люльку «Ромашки»,

не забудь контролеру билетов отдать бумажки;

сейчас ты вознесешься на десять метров над парком

ввысь,

только за поручни крепко держись

и держи крепко свою внучку маленькую,

девчонку смышленую не по годам и удаленькую.

хэй, стар и млад, седой и черноволосый,

давай к нам в парк заходи, не опростоволосься.

мы примем как нужно, мы обслужим как надо,

на то мы и парка аттракционов команда.

хэй, хэй, все заходите к нам,

здесь вам не там, здесь вам не там!

в нашем парке все возвращаются в детство,

заходи! здесь печали не место!

…И, после этого, с облегчением, последние строки:

заходи в Ботанику – кишиневский район,

да, наш парк находится в нем;

поищи здесь улицу по имени Роз

да гляди не вешай свой любопытный нос.

зайдешь в ворота, не забудь оплатить вход;

не толпись, не ругайся, будь дружелюбней,

народ;

добро пожаловать в парк аттракционов, здесь

хорошо!

здесь хорошо! здесь хорошо! здесь хорошо!

здесь – замечательно!

ур-р-ра!!!

От рева, который поднимают в конце богатыри и гномы, над парком взлетают стаи испуганных сорок. Наверное, даже белки разбегаются, когда слышат наши речевки, думаю я и снимаю голову Енота. Ах, да. У нас принято петь будучи в полном облачении. Уже потом можно снять голову, или шлем, или корону, смотря чем вам не повезло украсить свою башку. Взмокли все, кроме Белоснежки. Да и у той на верхней губе капелька пота. М-м-м, думаю я и ловлю на себе взгляд Матушки Енотихи. Ничего особенного, ни ревности, ни любопытства. Скорее, легкое веселье читается в ее взгляде. Ну, что ж, за неимением Белоснежки и Матушка Енотиха очень даже м-м-м-м. Я вспоминаю ночь, потом выдыхаю и стараюсь успокоиться. Вечно у меня в разгар дня дурные мысли. Хотя какие же они…

– Друзья! – начинает толкать свою речь директор, встав посреди большого поля, укрытого брезентом.

Днем брезент снят и по полю ездят автомобили на электроприводе. На каждом автомобиле – огромный чехол в виде лебедя. Стало быть, это и есть Озеро Танцующих Лебедей. Сейчас на каждом лебеде или около него развалились мы. Директор прочитал в тесте для руководителей, что люди на собраниях должны располагаться как им угодно для Повышения Эффективности Вынесенных Решений.

Только Белоснежка стоит у шеста, которым автомобиль прикреплен к крыше с проводкой, и это наводит меня на определенные мысли. И похоже, не только меня, судя по взгляду похотливого козла Микки, и я совершенно отчетливо произношу про себя – сдохни, чувак. Если ты сегодня сдохнешь, я устрою вечеринку и нажрусь, как свинья, как Три Поросенка вместе взятые, тем более что они и правда жрут, как свиньи. Ну, наши Три Поросенка, имею я в виду. Из-за этого у ребят даже носы в прожилках. Кстати, сегодня Поросята пить остереглись судя по их унылым лицам. Ну, еще бы. Ведь вечером у нас первый контрольный тест на алкоголь. Я его не боюсь и подмигиваю Поросятам. Один из них крутит копытом у виска.

– Друзья! – зычно глаголет директор. – Я рад приветствовать вас всех сегодня в… В день испытаний наша фирма не… Было бы весьма… Поскольку налоговые отчисления за… И в связи с обрушением в…

– Сказал бы проще, козел, – бурчу я, – прибавки к жалованию не дождетесь.

– …тому прибавки к жалованию вы не дождетесь! – рявкает директор, и я вздрагиваю.

– И нечего на это жаловаться! – поднимает он палец.

– Вспомните только о том, что все дорожает. Буквально все! А зарплаты у вас, между прочим, не падают! – делает он удивительно нелогичный для нас вывод.

– А теперь к следующему пункту нашего собрания, – вспоминает директор.

Я последний раз желаю Микки-Маусу всяческих бед – я проклинаю его по-настоящему и сосредотачиваюсь на директоре. Ничего. Сегодня я докажу себе, что вовсе не такой лузер, каким меня считают все, в том числе и я. Так сказать, легкий эксперимент в сфере доверия к самому себе. Снуппи позаботился о том, чтобы дерьмовая псина не психовала из-за запаха алкоголя, но я-то пошел дальше и решу сегодня кое-какие свои проблемы. Вернее, одну. В лице, то есть в морде, Микки.

– Как вы знаете, некоторые сотрудники нашего парка, которые думают не только о том, чтобы пожрать да упиться дешевой водкой, – угрожающе начинает директор, – озаботились некоторыми Действительно Важными Вещами.

– Например? – робко спрашивает кто-то из Охотников, который, видно, новичок.

– Например, укрепление дисциплины, увеличение прибыли и, как следствие, процветание всего нашего предприятия, – говорит директор.

– А, – робко говорит Охотник, и это уже лишнее.

– Хер на! – орет директор, и бедняга Охотник рад бы сейчас в пузо волку залезть, что он, собственно, и делает каждый день, когда лазит туда за Красной Шапочкой. – Попрошу не перебивать!

– Так вот, эти ребята, эти Молодцы, разработали корпоративный устав. Несколько, так сказать, правил. Так, ничего особенного. Не бухать, не курить, не тратить рабочее время на всякое дерьмо, быть в форме, улыбаться, петь. Как вы считаете, правильно это?

– Да-да-да… – проносится легкое эхо над Озером Лебедей.

– Отлично, – говорит директор, – отлично…

– Только, – вдруг отталкивает он ногами лебедя, на котором уселся, и птичка разворачивается так, что директор глядит прямо на меня, – есть в нашем коллективе моральные уроды, которым не по нраву то, что некоторые ребята хотят помочь мне навести здесь порядок. Как думаете, кто это, а?

– Хм, – презрительно бросает Микки и выразительно глядит на меня, но имени не называет.

– И я тебя люблю, – пытаюсь я улыбнуться, – мой дорогой Микки.

– Заткнитесь оба! – говорит директор. – Так вот, этот Кое-Кто, этот, блин, полушубок из плюша, этот полосатый бухарь, этот…

– Попрошу без оскорблений! – ору я.

– Откуда же тебе знать, что это ты, я же имени твоего не назвал! – торжествующе орет директор, и я понимаю, что проиграл, попался на простейшую учительскую уловку, эх…

– Хорошо, что ты понимаешь, что это именно ты, – говорит директор, – а теперь послушайте-ка все, что этот умник накалякал и повесил на стену директорского дома.

Теперь облажался он. Все смотрят на меня с восхищением. Пойти на такое. Да это все равно что штурмовать Нормандию, но не в сорок четвертом, а в тридцать девятом, блин. Интересно, пытаюсь я определить, потому что не вижу, Белоснежка тоже мной восхищена?

– Этот позер решил, что он Жуванецкий. Петросян, чтоб его, – говорит директор, и роется в кармане. – Да где же оно? А! «Выпивай хоть изредка… Мы принимаем исповедь детства, мы причащаем детей „Ромашкой“… наша работа достаточно тяжела для того, чтобы изредка поощрять нас за нее…

– Ибо что есть мы? Мы и есть священники. Мы принимаем исповедь детства. Мы причащаем детей «Ромашкой», мы даем им облатку…»– читает директор, и его лицо искажает гримаса отвращения, прямо хоть сейчас в «Комнату страха», – тьфу, сколько дерьма-то, а?

– Ребята, – обращается он ко всем. – Я вам хочу сказать, что умники мне тут не нужны, понятно? Это все клево для корпоративных гимнов, возможно, я даже кое-что передеру отсюда для приветственной надписи для клиентов, только не рассчитывай, Енот, что ты хоть что-то за это получишь, да, все это красивый треп, но если по существу…

– Если по существу, – говорит директор, – мы работаем на фабрике денег. И она ничем не отличается от любой другой фабрики. Разве что вам здесь веселее, потому что свежий воздух и моторы поднимать не надо. Ага?

– Ага, – отвечает хор, и мне перестает нравиться эта древнегреческая трагедия в новомолдавском исполнении.

– Так, – глядит директор, – что тут еще. Ага. Почему бы вам, это мне, в смысле, да? Так. «Почему бы вам не учитывать, что наша (в смысле ваша, да?) работа пусть и не так тяжела, как у шахтера, но все-таки достаточно тяжела для того, чтобы изредка поощрять нас за нее… а не за стукачество или идиотские и никому на хер не сдавшиеся уставы, которые пишут стукачи, которые еще в парк заходили, когда некоторые…» — да-да, я говорю о себе…

– М-да, – говорит Микки-Маус и демонстративно глядит в небо.

– М-да, – говорит директор. – Кроха Енот, а по-моему, ты завидуешь.

– Я?! – начинаю было я.

– Ты, – говорит Микки-Маус. – Конечно завидуешь. Кто ты? Один из. Енот из семейства, блин, Енотов. Старый неудачник. Сколько тебе? Тридцать? Ха-ха. Да мне двадцать один, и я уже Микки-Маус, единственный персонаж парка, а не один из, не плесень гребаная типа тебя, неудачник херов, понял, ты за…

– Стоп! – поднимает руку директор. – Читаю дальше. «Почему бы не доверять старым сотрудникам новые роли». Это в смысле мне им доверять? Таким, как ты, Кроха Енот? «У Снуппи-Дога задница отваливается…»

– Снуппи! – спрашивает директор. – У тебя правда отваливается задница?

– Да, босс, – отвечает Снуппи.

– Ты недоволен?

– Нет, босс.

– Претензии, просьбы, пожелания?

– Нет, босс.

– Отлично. Тогда какого хера ты, Кроха Енот, лезешь не в свое дело?! Тебе что, больше всех нужно? Чего ты из себя строишь, а? Может, ты перед девицей какой из себя героя строишь? Так ты не в школе, Енот! Староват ты для таких методов! Заработай денег да пригласи даму в кафе!!!

Директор с раздражением, но эффектно отбрасывает мои «Правила», и никто не шелохнется. Хотя, уверен, всем бы им хотелось подскочить да прочитать их полностью. Ничего, потом слетятся, как вороны на помойку. Быдло, думаю я и чувствую, как на глазах закипают слезы. Бьешься ради них, бьешься. Откуда-то издалека издевательский голос Микки шепотом сообщает соседям: ну все, поплыл, нюня… Я поднимаю голову, напяливаю на нее башку Енота и гордо показываю вбок «фак». Получи, мышь уродливая. Хорошо хоть, что неделю после того, как Лена меня постригла, я ходил, не снимая костюма, и пока сидел без головы Крошки Енота, иероглиф покрывал ежик волос.

– Так, – говорит директор. – Вопросы есть? Остался один важный пункт. Но сначала разберемся с мелочами.

– Босс, – поднимает руку один из Богатырей, – какого хрена на моем костюме собачья шерсть?

– Не знаю, – отвечает директор, – возможно, ты вчера перебрал и решил, что современный мужчина всегда открыт новым возможностям?

– Да я серьезно, – обижается качок.

– Откуда мне знать? – спрашивает директор. – Стирайте свою костюмы дома, вот и все. Еще что-то?

– Отлично, – говорит он, разобравшись с перегоревшими лампочками и дырой в заборе, – переходим к последнему пункту. Ах, да. Перед этим. Устав, который разработали и приняли ребята что надо, считать принятым. Крошку Енота оштрафовать. Лишить двух выходных. А теперь к делу.

Директор слезает с лебедя и в волнении прогуливается вокруг него. В широких отглаженных брюках, в кожаной жилетке, лысый невысокий мужчина, кряжистый – ни дать ни взять располневший Ленин прячется в парке аттракционов от анархической матросни, – сейчас он и правда взволнован. Он шагает, раздувая ноздри, потом останавливается.

– Я хочу, чтобы наш парк порвал всех конкурентов в этом городе, – монотонно, как что-то давно заученное, произносит он.

– Но, босс, у нас всего один конкурент, – говорит кто-то.

– Молодец, Эйнштейн, я дам тебе Нобелевскую премию, – реагирует директор и чешет висок. – Так вот, надо порвать конкурента.

Наш конкурент – парк аттракционов «Авентура». Там чуть более новые автоматы, но цены выше. Скажем, три четверти посетителей парков ходят к нам, одна – к ним. Старый хапуга захотел все до конца, с неприязнью думаю я, и показываю ему язык, все равно же не видно.

– Мы должны организовать шоу, – говорит директор. – Настоящее, без всяких там… Театрализованное представление. После которого засранцы из «Авентуры» займут у меня денег, долларов двадцать, на веревки для всех своих сотрудников. И торжественно повесятся под моими окнами. Знаете, почему?

– Почему? – спрашивает подхалим Микки.

– Потому что после моего шоу, на которое станет ходить весь город, им в бизнесе развлечений делать будет нечего. Понятно?

– Понятно! – пищит подхалим.

– Прекрасно, мой мальчик, – улыбается директор и обращается ко всем нам: – А вам понятно?

– Да! – Интересно, он ожидал услышать что-то другое?

– А как вы думаете, почему я вам это говорю? – спрашивает директор и сам же отвечает. – Нет, не потому, что сотрудники компании должны быть в курсе планов ее перспективного развития. Дело в том, что я решил приобщить вас к успеху. Это шоу должны придумать вы. Кто-то из вас. Это будет и игра, и этот, как его, тренинг. Само собой, тот, кто напишет лучший сценарий, получит денежное вознаграждение. Большое! Даю месяц сроку. Мы должны поразить город постановкой к сентябрю. Считайте, что конкурс начался! Понятно?

– Понятно, – хор как всегда слажен.

– Ну, а теперь, ребята, я хочу услышать от вас Подводящую Собрание Речевку!

Я начинаю завывать, и ко мне присоединяются остальные:

мы сегодня собрались,

чтоб вопросы порешать.

вот сейчас мы разошлись,

чтоб работать начать опять.

мы потратили время не зря,

ой, не зря, ой, не зря.

мы компания-монолит,

наш директор – крепкий щит.

посидели, порешали

и вновь работать побежали!

Директор улыбается и хлопает в ладоши. Господи, с ненавистью думаю я, и с этим кретином моя мать если не спала, то уж точно дружила?.. Приобщить к успеху. Старый козел решил сэкономить, это же ясно как белый день. Ну, или ежу ясно. Даже нашему Ежу – который совсем тупой – ничего. Интересно, найдется дурак, ну, кроме Микки-Мауса, конечно, который сделает такую глупость и начнет писать какой-то там сценарий? Меня в это дело не втравить.

Мы расходимся. Дамы удаляются переодеваться и по домам, мужчины несмело плетутся за Железную Дорогу. Проходить проверку Пиратом. Справа меня стучат по плечу, и я надеюсь, что это Белоснежка хочет выразить мне свое восхищение. Увы, это Микки.

– Много выпил сегодня, парнишка? – гадко хихикает он и смывается раньше, чем я успеваю треснуть его под зад ногой.

Немало, дружок.

14

– Ыыыыы, – говорит он.

– Уфффееееее, – выдыхает Микки.

– Фрхфрхр, – трясет он головой.

К сожалению, я сейчас не вижу его лица. А жаль. Посмотрел бы с удовольствием! Впрочем, мне сейчас не до этого. Я сейчас Хороший Парень и вместе с Коллективом спасаю Микки, в мор… лицо которому вцепился Пират. Все решили, что Пират сбрендил. Ну, или что Микки пьян. На ваше усмотрение. Я гашу улыбку и пытаюсь оттащить пса.

– Держите Микки! – ору я. – Не давайте псине оскальпировать его!

Пират не издает ни звука, вот что страшно. Хотя мне не очень. Я списываю его молчание на глубочайшее похмелье. Вчера вечером мы со Снуппи влили в овчарку почти литр крепкого пойла. С утра я плеснул ему тайком в блюдце пива. Примерно литр. Достаточно, чтобы очухаться, но недостаточно для того, чтобы опьянеть бесповоротно снова. То есть к началу проверки Пират находился в крайне неустойчивом состоянии духа. Это раз. Вчера вечером тряпка, которой я обмотал руку, была из ящика Микки. Проще говоря, я подставил гнусного малолетнего мышонка. Пират запомнил запах. Он ждал, я видел. Когда он обнюхал мое лицо, то его морда как будто подобрела. Еще бы! От меня пахло спиртным. И от Снуппи тоже. Мы специально вызвались пройти проверку первыми. Третьим шел Микки. Едва он приблизил свою прилизанную харю – вынужден признать, что он правда смазливый, этот покоритель Белоснежки, – как псина молча, без лязганий, разбегов или ударов хвостом, вцепилась ему в рожу. И Микки сказал:

– Ыыыыы!

– Уфффееееее, – выдохнул потом Микки.

– Фрхфрхр, – потряс он головой.

И стал заваливаться набок, потому что кровь полилась очень быстро и ее было очень много, так, что все поняли, Микки пришел если не конец, то что-то очень похожее на него. А первым, кто бросился оттаскивать пса, был я. Картина маслом. Я пытаюсь оттащить Пирата, а Микки сучит ногами, правда, все реже, и мы уже пропитаны кровью, блин, меня чуть не вырвало. Кто-то кричит, что нужно сунуть в пасть собаке палку. Ага, говорю я, только делайте это побыстрее, потому что псина вот-вот бросит Микки и займется мной.

– Тащи, тащи! – командует Снуппи и тянет плечом палку, которую всунул в пасть собаке.

– Тащу! – кряхчу я.

– Вот так, – пыхтит Снуппи, а все вокруг толпятся, – сынок, внимание, береги лицо!

Подсказка приходит очень вовремя. Я едва уворачиваюсь от пасти Пирата, который вошел в раж и теперь ему наплевать, что я его товарищ по несчастью, то есть похмелью. Еле уворачиваюсь и бью ногой шавку в бок. Пока пес успевает группироваться у стены, куда он отлетел, я прыгаю на него сверху. Это не так безобидно, с учетом моих девяноста килограммов. Хэк! Пират выдыхает из себя пену и что-то пахнущее старым мясом и дрыгает лапами. Ну прямо как Микки-Маус пару минут назад. Я вскакиваю – если бы не заторможенная реакция пса, мне был бы конец – и снова падаю на него. Я такой приемчик видел в передаче про борьбу без правил. И так раз десять. Под конец ребра пса проступают сквозь шкуру, и я отползаю сам.

– Уносите его, уносите! – говорит Дровосек, и меня уносят из павильона. – Быстрее, вдруг пес очнется!

– Не очнется, – хриплю я. – Как там Микки? Как там парень?

– Ни фига не понятно, – тяжело дышит Дровосек, помогая мне встать за дверью и присесть на лавочку. – Ему как будто кусок сырого мяса на морду приклеили.

– Твою мать, – говорю. – Бедный парень.

– Ты молодец, – говорит Дровосек. – Он вечно тебя подставлял, а ты его спас. Никто не ожидал от тебя такого…

– На хер сантименты, – смущенно говорю я. – Где он? Уже увезли?

– Ага, – говорит Дровосек.

…Полиция опросила нас и поехала. Мы со Снуппи пьем вино прямо из горлышка на небольшом мостике через Озеро Приключений – предварительно сплюнув в дымящуюся «чистейшую и подогретую до38 градусов по Цельсию воду, которая, по рекомендациям специалистов, „пригодна не только для купания ваших малышей, но даже и для питья“. Снуппи спрашивает:

– Что это за херня?

– Снуппи, клянусь, – говорю я, – откуда мне знать? Видно, мы что-то не рассчитали и пес решил растерзать всех трезвых.

– Да, – неуверенно говорит он, и я радуюсь, что не поделился с ним планом, – вот мы облажались.

– Снуппи, старичок, а что делать? – расстегиваюсь я. – Думаешь, я фашист какой? Мне тоже жаль, что так получилось. Но мы же не можем рассказать об этом кому-то.

– Конечно нет, – уверенно говорит он и тоже расстегивается.

– Ох, хорошо, – говорю я, и слеза катится по моей щеке, – как хорошо-то…

– В горяченькое отлить всегда что надо, – подтверждает присоединившийся Снуппи.

– К тому же, – застегиваюсь я, – он сам виноват, придурок.

– Точно, – задумчиво говорит Снуппи и открывает вторую бутылку. – Как там говорится?

– Не рой другим яму, не то сам упадешь.

– Ага. Теперь можно расширить. И не сочиняй для других никаких инструкций и никаких уставов, потому что под их действие можешь совершенно случайно попасть и ты.

– Верно, Снуп. А как ты счи…

– Давай допьем вино молча, Крошка Енот. В знак скорби. Он неприятный тип, но все равно ведь…

Я подчиняюсь. Мы еще около часа пьем вино и глядим на прозрачную теплую воду. На легкий дымок над ней. Вода прозрачная, и на дне бассейна, украшенного аляповатыми цементными «кораллами», поблескивают желтые и серебряные монетки. Как будто небо отражается в Озере Приключений, думаю я. Небо тоже все в блестках, правда, вода в нем черная. А может, и прозрачная, как у нас, просто в небе нет подсветки. А когда нет света, вода всегда кажется черной. Из-за этого я как-то в детстве испугался моря ночью, рассказывала моя мать. Я делаю глоток и держу вино во рту.

Босой пятилетний пацан пошел с матерью ночью к морю. Через сухой песчаный пляж, поросший папоротником и травой. Ночью. За спиной были огни дома отдыха. Впереди что-то темное и шумящее. В этом темном отражались огоньки с берега. Когда огоньки выключились, тьма сошла на мир. В доме отдыха все утихло. Было слышно тихое шипение волн. Пацану показалось, что это море медленно в темноте стало разливаться. На весь мир. И первым на пути воды стоит он, он. Бежать к людям было поздно, решил мальчишка. Тогда, рассказывала мать гораздо позже, он встал перед ней, держа за руку, и прикрыл собой. Кажется, это был единственный раз, когда в ее голосе слышна была гордость.

Я чувствовал это.

15

Я часто думал о том, что моя улица, и мой парк, и мой город – это целый мир.

Если чем и отличается 38-я улица от остального мира, так это размерами. Не буду врать – она значительно меньше. Как будто Бог-отец подарил сыну уменьшенную копию вселенной, чтобы тот, когда подрастет, смог управиться и с оригиналом. На 38-й и в парке есть все – святые и пророки, грешники и праведники, преданность и ложь, а еще разбитый асфальт тротуаров, в трещинах которого осенью волнуются холодные моря. Есть свои герои и Геростраты. Сады Семирамиды представлены на 38-й улице горшками с геранями, кактусами и другой живностью, которая разговаривать и двигаться не умеет. Эти горшки в теплое время года хозяйки выставляют на карнизы. И усталый путник, бредущий в винный магазин «Аистенок», радуется, глядя в зеленые окна, и на несколько мгновений забывает, куда, зачем и почему идет. Сумерки сглаживают морщинки у глаз его, и что-то очень доброе сжимает сердце. Но у дверей магазина путник спохватывается, нечаянно столкнувшись с пожилым мужчиной в костюме и с папкой в руках, – тот пьет пиво, глядя на мир бесцветными глазами; узнав в нем своего бывшего учителя физкультуры, путник выжидательно улыбается и проходит в стены храма. Храма отчаявшихся и убогих, спившихся, жаждущих, похмельных и просто покупателей минеральной воды, думаю я с умилением.

Магазин «Аистенок» ничем не заслужил своего нежного и трепещущего, как белое перо под жесткими пальцами, названия. Стены его грязны, а с южной стороны так вообще поросли вьюнком. Но магазин – старожил 38-й улицы. Он воздвигнут до ее основания, он прародитель ее и будет возвышаться над полуразрушенными остовами зданий улицы году в 2500-м. То-то полюбуемся. Об него разбивались бурные волны национально-освободительного движения, к нему идут, как к матери, и засыпают, спокойно и доверчиво, как на руках матери, и многие жители 38-й ненавидят его, как многие же – матерей. Много раз писали жалобу в городское управление с просьбой снести его, убрать. Но твердыня устояла.

Я думаю об этом, вздыхаю и тихонько, чтобы не разбудить, иду на кухню. Матери снова нет. В кровати, конечно, Лена. С Матушкой Енотихой мы уже месяца два-три. Я к ней привязался и трахается она супер.

Интересно, а как это делает Белоснежка?

16

– Здоро́во, Микки, здоро́во, сынок! – говорит бодрячок Снуппи и присаживается на табуретку рядом с кроватью.

– Аова упи аова уыще, – говорит Микки и похлопывает по кровати, присаживайся, мол.

– Рад, что ты меня узнал. Я не один, со мной Кроха Енот.

– А поал, – говорит Микки.

В смысле он понял. Мы со Снуппи понимающе переглядываемся, и я присаживаюсь в углу палаты. А здесь ничего. Забавно, что у Микки из окна виден парк. Совсем как из моего дома. Только у парня небольшая проблема – он не может этого видеть. Ведь на лице Микки сплошная повязка. Врач сказал нам со Снуппи, когда мы перекладывали в коридоре бананы и апельсины из кулька в подарочную сумку, что повязку с Микки снимут года через полтора-два. Если повезет. Но даже и тогда парень не будет видеть. Глаза выгрыз пес. Понимаете, ребята? Конечно, доктор. Бедный парень. Да, это ужасно. Доктор пошел дальше, ущипнув медсестру, развозившую по палатам кашку и прочее жидкое дерьмо, которое им вливают по трубкам прямо в пищевод, а мы постучали в дверь палаты Микки. Тук-тук, это я, твой старый добрый друг. Открывай, Микки. И Микки открыл. Вернее, промычал из-за двери:

– Аыта!

– В смысле, открыто.

Снуппи, вздохнув глубоко, толкает дверь.

– Здоро́во, Микки, здоро́во, сынок! – бодро говорит он, ну, а дальше вы уже знаете.

Я раздвигаю по просьбе Микки шторы. Микки объясняет нам – постепенно мы начинаем различать слова в его мычании, – что он не видит даже света. Держись, старина, говорит Снуппи и нежно гладит парня по руке. Мне становится до слез жаль его. Тем более что я и правда не рассчитывал, что все закончится так удачно. Получается, я сорвал бинго. Это так клево и так ужасно в то же время! Я смахиваю слезу и вижу, что Снуппи глядит на меня с уважением.

– Мне бы не хотелось, чтобы мы оставались врагами, Микки, – мягко говорю я. – Давай помиримся. Что нам делить. Я хочу, чтобы мы были славными парнями, которые на выходные могут вместе даже пива попить и поиграть в дартс… упс, города, там, ну, или во что ребята в барах играют.

– Конечно, – говорит, помолчав, Микки, ну, вы же понимаете, что он говорит «оена», просто я перевожу это на русский. – Конечно, Енот. Я о многом думал эти два дня.

– И что ты надумал, Микки? – спрашиваю я, укрыв его ноги одеялом.

– Я вел себя скверно, – говорит он спокойно, – и хотел бы извиниться перед тобой.

– Брось, – неуклюже пытаюсь утешить парня я, – ты никогда не был плохим. Подумаешь, пару раз поцапались из-за какой-то девчонки.

– Белоснежка, – говорит он спокойно, и это спокойствие начинает пугать, – не была у меня ни разу.

– Она жутко занята, – врет Снуппи, – просто страх как занята. Народу сейчас, сам понимаешь. Сезон. Ребятишки так и прыгают вокруг твоей площадки, все спрашивают, где Микки, где Микки.

– А что, мой костюм никому еще не отдали? – спрашивает Микки.

– Пока не нашли кому, – говорю я.

– Ты бы справился, – говорит он. – Уверен.

– Даже если мне предложат, я не соглашусь. Только не теперь, – говорю я, и говорю совершенно искренне.

– Спасибо, – отвечает он.

В палату заглядывает та самая медсестра, и мы со Снуппи снова переглядываемся.

– Кашки не хотите? – спрашивает задастая курва в халате. – Точно не хотите? Ну как хотите.

– Я не хочу есть, – говорит Микки. – Да и жить, собственно, тоже.

Он сидит очень прямо, и на голове у него большущий белый ком. В общем, это и есть его голова.

– Возьми себя в руки, – призываю я его.

– Точно, – поддерживает меня Снуппи, – жизнь продолжается, какая она ни есть. Так ведь?

– Выпить есть? – спрашивает Микки, и мы ошарашены.

– Ты же не пьешь, – удивленно говорит Снуппи.

– Ну и что? Я всю жизнь мечтал отличиться и рвал задницу ради чего-то, – горько говорит Микки, – а сейчас хочу побыть плохим. Давайте, разливайте, черти. Я знаю, что у вас есть. У вас всегда есть.

– Ну… – осторожно говорю я.

– Антилопа-гну, – дразнит Микки привычку нашего директора все время дразнить и хихикает.

Снуппи кивает. Я вытаскиваю из куртки пузырек водки – хорошей, холодной еще, – и мы по очереди пьем из бутылки. Без воды, без еды. Даже не залпом. Тянем ее как воду. Микки ни черта не видит, поэтому я придерживаю ему голову, а Снуппи приставляет к дыре, откуда чувствуется дыхание, горлышко. Через пятнадцать минут я выхожу за второй. Через полчаса-час мы уже сильно навеселе.

– Не все потеряно, сынок, – откровенничает Снуппи. – Ты еще можешь вернуться в парк.

– Кем? – весело спрашивает Микки. – Микки-Маусом Ветераном Западного Фронта?

– Ну, Маской, там, или Зорро, – объясняет Снуппи.

– Железной Маской, – встреваю я. – Или вот, о, да! Мумией! Будешь забинтованный с ног до головы чувак!

– Да, ребята, – соглашается Микки, – но вы забываете об одном важном моменте.

– Каком это? – выдыхает после глотка водки Снуппи и передает бутылку мне.

– Всем этим парням все равно нужно хоть что-то видеть. Или ты, Снуппи, предлагаешь положить меня, как мумию, в гроб? Так это для музея покатит, а не для парка аттракционов, чувак. Мы же должны двигаться, двигаться!

– Да, об этом я как-то не подумал, – смущается Снуппи, и я по просьбе Микки задергиваю шторы.

– Слушай, какая тебе разница, – не выдерживаю я, – ты же даже света не видишь.

– Понимаешь, – объясняет Микки, – так я чувствую, что хоть как-то влияю на ситуацию.

– Все будет хорошо, – обещает Снуппи и кладет ноги на кровать.

– Объясни мне, почему он тебя никак не уволит? – вдруг резко меняет тему Микки.

– Меня? – хором спрашиваем мы со Снуппи.

– Нет, не тебя, Крошка Енот. Тебя, Снуппи. Не обижайся, но ты ж полный неликвид. Прям как я сейчас. Только если у меня, ха-ха, уважительная причина, то у тебя-то ее нет. Как персонаж ты никакой, старичок. Ты же сам знаешь…

– Знаю, – соглашается Снуппи, – но директор меня терпит.

– Почему? – поворачивает к нему свое большое осиное гнездо вместо головы Микки, и мне чудится, что у него жадное выражение лица, хотя это все чушь, у него лица нет. – Почему он тебя не уволит, Снуппи?

– Мы повязаны общей и страшной тайной… – спокойно говорит Снуппи, торжественно подняв правую руку.

Мы все хохочем. От нашего хохота с той стороны окна, с подоконника, взлетает голубь, до тех пор апатично игравший с крошками. Возьмет в пасть, подбросит, поглядит, снова поднимет, подбросит… Ржет даже Снуппи, хотя у него обычно получается отпускать свои специфические шуточки, не подавая виду. Хихикает и Микки, и я с наслаждением думаю, что мы помогли парню, помогли, хоть чем-то помогли.

– Спасибо, друзья, – говорит Микки, – можно я вас так буду называть?

– Конечно, друг, – хором отвечаем мы со Снуппи, и я вдруг думаю, что у сотрудников парка аттракционов просто рефлекс говорить хором. – Да, дружище.

– Спасибо, друзья, – повторяет он, – вы мне помогли. Правда, очень помогли. Енот, дружище, могу я просить тебя о небольшом одолжении?

– Конечно, друг, – говорю я. – Сбегать за третьей?

– Нет, спасибо, – говорит он, – что-то мне не по себе. Это, наверное, жара.

– Ну, еще бы, – соглашается Снуппи, и тут я замечаю, что мы все мокрые, выжимай любого, – лето же, а мы водку жрем.

– Вы все пьете, – заплетающимся голосом говорит Микки.

– Да, сынок, – говорит Снуппи, – потому что мы неудачники. А когда ты неудачник и работаешь на свежем воздухе, лучший способ забыть о том, что ты неудачник, и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

– Блеск! – пошатывается, сидя, Микки. – Ты гений, Снуппи. Я бы тебя поцеловал, если б не эта проклятая хрень на башке. Впрочем, нам не привыкать, да? К хрени на башке.

– Еще бы, – говорим мы со Снуппи, ведь малыш прав, к чему к чему, а к головам на голове мы уже все давно-о-о-о привыкли.

– Енот, – вспоминает Микки, – я хотел тебя о чем-то попросить?

– Давай, дружище, – говорю я.

– Сейчас, – неуверенно произносит он, – ах, да. Просьба такая. Не мог бы ты подойти к Белоснежке и передать ей кое-что.

– Запросто, Микки. Что у тебя за посылка?

– Вообще-то я хотел написать ей записку… – неуверенно говорит Микки. Но диктовать кому-то неловко, это чересчур личное…

– Я понимаю, Микки, – тактично говорю я. – У вас же любовь…

– Да, типа того, – говорит Микки. – Она моя девчонка, а я ее пацан! Когда мы с пацанами были на дискотеке на терке с пацанами из соседнего района, все пацаны заметили, какая у меня клевая девчонка.

– Я рад за вас, Микки, – говорю я. – Ей-богу. Вы пара.

– Да, – говорит он, – только что-то мне не по себе.

– Это все жара, – говорю я, – жара и водка, Микки. Давай свою посылку.

– Вот, – роется Микки под матрацем и протягивает мне сверток. – Не разворачивай.

– Конечно. Микки, – обещаю я. – Даю слово.

– Спасибо, – говорит он. – Как странно. Я чувствую, что у меня впервые появился настоящий друг. И это, кто бы мог подумать, Крошка Енот!

– Пути Господни неисповедимы, – голосом проповедника вещает Снуппи, и мы снова покатываемся со смеху.

Потом мы собираемся, чистим на прощание для Микки все бананы – впрок, как попросил он, – и развешиваем кожуру на стенах палаты. Так будет гораздо импозантнее, сообщает Микки, это расцветит палату и добавит ей очарования. Возможно, когда к нему придет Белоснежка, ей понравится. Конечно, говорим мы со Снуппи.

Когда мы уходим, Микки блюет в утку.

17

Застежка ломается на самом интересном месте. Поэтому я выгляжу как космонавт, опоздавший к запуску «Востока», «Челленджера» или на чем они там летают в космос? Ноги у меня уже Крошки Енота, а вот руки и плечи свои. Верхняя часть костюма свисает с меня, а молнию заело на пупке. Самое обидное, никого не позовешь, мастеров еще нет, сам я поломанную молнию ни в жизнь не починю – я вообще руками умею делать только Волшебные Пассы Крошки Енота, – а детишки уже прибывают. На дорожках парка слышны голоса. Это первые ласточки. Восемь утра. К десяти тут уже будет гибрид Бедлама и детского сада. Я чертыхаюсь и вдруг вижу Белоснежку, которая уже выходит из-за кафе, вся умытая, нарядная и свежая. Как это у нее получается? Молодость-молодость. Да, наверное, еще и не пьет.

– Белоснежка, – зову я. – Белоснежка. На минутку.

– Чего? – улыбается она высокомерно, подойдя поближе к ограде.

– Жвачку-то выплюнь, – морщась, прошу я.

– Тебе самому не мешало бы пожевать, – говорит она. – А то несет бухлом как из бочки.

– Послушай, милая, – цинично говорю я. – Когда ты неудачник и работаешь на свежем воздухе, лучший способ забыть о том, что ты неудачник, и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

Прием не совсем честный, конечно. Единственное, что меня оправдывает, у Снуппи нет на нее видов. Так что я вполне могу позаимствовать у него пару красивых фраз на тему «я и мир – полная несовместимость». Сыграть в Печорина, как говорит моя маман, помешанная на русской классике. В общем-то, иногда это действует – зеленые несмываемые пятна на коленях моих школьных брюк появились после безбожного воровства «чем меньше женщину мы любим…».

– А? – говорит она, проклятые карусели заработали как раз в тот момент, когда я начал цитировать.

– …лучший способ забыть о том, что ты неудачник, – терпеливо повторяю я, – и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

– Че? – спрашивает она и крутит пальцем у виска, который украшен самым красивым в мире локоном. – Совсем спятил? Несешь по пьяни чушь всякую.

– Ладно, – сдаюсь я. – Тебе посылка от твоего Ромео.

– Давай, – говорит, смягчившись, она. – Только он уже не мой Ромео.

– Это еще почему? – спрашиваю я, глядя, как она разворачивает пакет.

– А у него нет веса, – спокойно говорит она, вынимая из бумаги янтарное сердечко на серебряной цепочке: что ж, дешево и сердито. – А ну-ка, застегни на шее.

– Угу, – пытаюсь я, – давай еще раз, детка. У него нет чего?

– Веса, – говорит она. – У него нет веса.

– В смысле он похудел? – спрашиваю я. – Ты любишь полных?!

– В смысле у него нет веса как у пацана, – презрительно объясняет она. – Вес – это когда тебя уважают, понятно?

– Понятно, – говорю я. – Сколько тебе лет?

– А че? – улыбается она.

– Ну, сколько? – спрашиваю я.

– Пятнадцать. А че?

– Ниче. Ступай, Джульетта. Так что мне передать Микки?

– Скажи, что я готовлюсь к школе, – говорит она. – Старичок. И спасибо за подарок. Скажи, прикольный.

– Слушаю и повинуюсь, – говорю я, облизнув губы.

Белоснежка уходит, и я отправляюсь на поиски Матушки Енотихи. Она переодевается, и, глядя на ее стройную спину и лямку лифчика, я возбуждаюсь. Сексуальное проклятие похмелья.

– Как самочувствие? – спрашивает Енотиха. – Вчера тебя привел Снуппи.

– В говно, – честно отвечаю я. – Вот такое примерно ощущение организма. Ты не сердишься?

– Нет, – подводит брови она. – Ты же меня трахнул. Вот если бы нет, пришлось бы делать выводы. Будь мужиком, а остальное меня не касается, милый.

– Ладно, – облегченно вздыхаю я, – одной проблемой меньше, вот если бы еще голова не болела..

– Спрячь под костюмом бутылку и хряпни грамм сто, – иронично советует она. – Тебе же не впервой…

– Какого…

– Не стоит обижаться, – красит губы она, – тебе же все равно, что о тебе думают другие? Хочешь пить, пей. Только не нужно сыпать фразами Снуппиного производства на тему алкоголя и неудач. Вчера пробовал. Это все оправдания слабаков.

– Зачем ты красишься? – спрашиваю я. – Все равно ведь под головой Матушки Енотихи не видно.

– Да, – соглашается она. – И твоего уродливого иероглифа не видно было, так ведь?

– Ну, так – тупо говорю я.

Матушка Енотиха поворачивается ко мне и, освобождая груди, говорит:

– Под башкой Енота можно быть красивым, а можно уродом. Можно неудачником, а можно победителем. Можно быть каким угодно, все равно никто не видит, но ты-то – ты-то знаешь, какой ты есть под этой башкой. Так что только тебе выбирать, каким быть на самом деле. И быть таким не для кого-то, эти «кто-то» все равно видят только вышитую морду Енота, а для себя. Понимаешь, милый?

Конечно, нет. Я понимаю только, что Лена только что попыталась донести до меня что-то важное. Намекает на что-то. Только, честно говоря, я тугодум – и если хочешь чего мне сказать, говори прямо.

Чего ей от меня надо? Да, думаю я, глядя в ее груди, которые глядят в меня, кажется, я угадал.

– Хочешь?.. – сдавленным, как когда-то Микки на лодке, голосом спрашиваю я.

– Здесь? – спрашивает она и подмигивает. – Прямо здесь?

– М-м-м-м, да! – говорю я.

– М-м-м-м, – говорит она. – Нет! Забудь.

И добавляет, надевая на себя капюшон Енотихи:

– Здесь ты мне понадобишься совсем для другого, милый.

18

– Привет, Енот, – бросает мне Снуппи, проходящий мимо. – Иду отлить.

– Надевай памперсы, – советую я.

– Как бы не так, – угрюмо говорит Снуппи. – Директор, чтоб его, теперь проверяет каждого на их наличие. Тебе-то все равно, ты молод, у тебя с пузырем все в порядке. Кстати. Передал Белоснежке посылку Микки?

– Да, конечно. Серебряная цепочка и сердечко из янтаря.

– Порылся?

– Нет, она при мне сама раскрыла.

– Конечно, с Микки она больше гулять не станет?

– Само собой, Снуппи. Были сомнения?

Снуппи качает головой и удаляется. Я облокачиваюсь на стойку тира и блаженно вздыхаю. Здесь хорошо. Тир находится как бы в центре парка, но в то же время, чтобы в него попасть, нужно пройти по узкой тропинке между «Вертящейся тарелкой» и аттракционом «Ракета». Близость краев «Тарелки» нервирует, ведь она вращается с бешеной скоростью. Поэтому в тире народу немного. Как правило, парочки. Самец, перед тем как поиметь самку, демонстрирует ей навыки стрельбы и выживания, блин.

– …нот!

– А, что?! – подскакиваю я.

– Не спать, Кроха Енот! – рычит директор, который обнаружил меня задремавшего. – Какого дьявола ты дрыхнешь?!

– Виноват!

– Ладно, не до тебя. Енот, слушай меня внимательно. Как ты понимаешь, после трагического происшествия с Микки-Маусом у нас возникла проблема.

– Да, конечно, босс! – беру под козырек, то есть под ухо Енота.

– И довольно большая. Нам нужен Микки-Маус. Понятно, что не эта чертова мышь сама по себе, а человек, который будет работать Микки-Маусом. Так?

– Так!

– Я принял решение.

– Да, босс!!! – о, неужели…

– Микки-Маусом станет Матушка Енотиха! Активная, целеустремленная молодая девушка. Есть куда расти и стремиться! Инициативная.

– Да, босс…

– Ты не рад, Енот?!

– Нет, что вы… – говорю я и с тоской гляжу на лапы ельника, которыми боковые стены тира украшены круглый год, это для создания австрийско-альпийской атмосферы, они же там все помешаны на стрельбе, помните этого их, Вильгельма Теля? или это Швейцария?

– Не думай, что я пришел сюда, чтобы с тобой советоваться, Енот, – говорит директор. – Или ты думал, я поставлю на роль Микки тебя? Но там должен быть человек, которому все это действительно интересно, а не раздолбай, который просто существует, по ходу наряжаясь в чей-то костюм, потому что так получилось.

– Да, босс, – говорю я. – Так зачем же вы пришли ко мне?

– Хотел спросить, справишься ли ты с ролью Матушки Енотихи?

– Что? – непонимающе спрашиваю я.

Директор терпеливо вздыхает и приближает ко мне свое лицо в крупных оспинах. Я вспоминаю, как мать рассказывала, что когда его забрали со второго курса университета и отправили в армию, он записался в добровольцы и попал в Афганистан. Там его ранило множеством осколков. Это и есть оспины на его лице. Они неглубокие, но их много. Чертовски много. Вблизи лицо нашего директора напоминает весеннее поле, испещренное ямками от ударов клювом грачей, вытаскивающих червяков на свет Божий. Да уж, есть над чем под…

– Я. Пришел. Сюда. Для. Того. Чтобы. Узнать. Справишься. Ли. Ты. С. Ролью. Матушки. Енотихи, – чеканит директор.

– Как… это… я не… Не понимаю как, – признаюсь я. – Быть Крохой Енотом и Матушкой Енотихой? Босс, вы пили?

– Судя по запаху, – сжимает он губы, – пил ты. Никакого противоречия нет, малыш. Роль Крохи Енота отменяется. Билетеры целый месяц опрашивали клиентов, чтобы составить рейтинг Популярности Персонажей.

– И? – зачем-то спрашиваю я.

– Крошка Енот облажался, – улыбается он. – Ты там где-то на предпоследнем месте. Кажется, после Дуба На Котором Сидит Кот. Ха-ха.

– Ха-ха, – говорю я.

– А вот Матушка Енотиха вверху рейтингов. Все побила. И Микки, царст… тьфу, бедолага Микки, дай Бог ему здоровья, тоже в топе.

– Рад, рад, – безучастно говорю я.

– Не куксись, – говорит директор, глядя на мишени. – Тебе круто повезло, парень.

– Да ну?! – офигеваю я.

– Конечно, – говорит он. – Ведь я тебя и уволить мог.

– Да, – говорю я. – Конечно, босс. Спасибо, что не уволили.

– А, ерунда, – улыбается он, – скажи спасибо своей матери.

– Кстати, как она вам показалась? – спрашиваю я. – Ну, вы понимаете, о чем я?

– Ты, – холодно говорит директор, – совсем сбрендил, кретин. Твоя мать чудесный человек и мой старинный друг. Как ты знаешь, мы учились вместе в университете. И только благодаря воспоминаниям о поре нашей молодости и благодаря нашей дружбе ты, нахал, еще до сих пор здесь.

– А я-то думал, – говорю я, – все дело в моем природном очаровании.

– У тебя его нет, – говорит он. – Ни капли. Сегодня стой у тира, как истукан, и получай денежки за ничегонеделание, а завтра бери костюм Матушки Енотихи и приступай к работе.

– Так и сделаю, – обещаю я.

– Что надо сказать на прощание? – спрашивает директор.

Я, сжав зубы, цежу:

от директора втык получил?ничего.

то не втык, то уму-разуму он тебя поучил!

ведь директор тебе как отец родной,

ты за ним как за каменной за стеной.

к директору ты можешь прийти за советом,

на любой вопрос твой – ответом,

к нему ты иди со своею заботой и радостью,

он тебя утешит от любой жизненной гадости.

директор – это сила, директор – это друг,

с директором не страшно ничего вокруг.

ур-ра!!!

– Отлично! – говорит директор. – Только голос нужен потоньше, ты ж теперь Енотиха, ха-ха!

– Ха-ха! – говорю я ему вслед.

Снимаю голову Енота – раз уж такая песня, я теперь больше им не являюсь, – и сажусь в будку смотрителя тира. Гляжу на свою голову в отражении стекла. Под редеющими волосами виден иероглиф. Что он там обозначал, говорила Лена? Что-то заумно-тупое, как только японцы да китайцы умеют. Желтолицые господа мира. Лыбятся тебе, а сами мечтают установить новый мировой порядок. Я-то знаю, мне дедушка рассказывал, а он воевал в Корее. Жалко, что умер рано. Ах, если бы меня воспитывали в нормальной, полноценной семье с двумя родителями, может, из меня хоть что-нибудь да получилось бы, горько думаю я. Так что там у нас с иероглифом? Ах, да. Терпение. Что ж.

Я потерплю.

19

О том, что моя мать была однокурсницей директора парка аттракционов, я узнал довольно рано. Он тогда еще не был директором, я – Енотом, и все мы казались славными парнями, которых не сломает жизнь. Я, по крайней мере, точно. Впервые фотографию этого человека я увидел в фотоальбоме матери. На парапете лестницы у озера в самом большом городском парке стояли несколько молодых людей и девушек. Фото было уже цветное, но не самое качественное, поэтому выглядело так, как и должно было выглядеть.

Старым и потрепанным.

Мать стояла с самого края, уставившись в небо и сложив руки на животе, это ее любимая позиция. Не могу сказать, что она выглядела красавицей, да и пару килограммов уже тогда ей не мешало сбросить, но когда девушке двадцать лет, трудно ее чем-то испортить, да? На ней было легкое платьишко, из тех, что модны были в семидесятые годы в СССР, лет на пять позже, чем стали модны в Европе. Расширенное к низу, до середины бедра. В таких пели, стоя на огромных кубиках, английские и французские певички. Шиз гад ит. Ё бэйби шиз гад ит. Ам ё филинг… Ам ё файе… Еще на матери были лодочки и в скрещенных внизу руках – сумочка. Кажется, все.

Через одного человека от нее – кажется, парня в смешном расклешенном костюме и очках в роговой оправе – стоял он. Мой нынешний директор. Лицо у него еще не было в оспинах. Довольно гладкое. Выглядел он уже крепышом, но еще не настолько крепким, чтобы считать его совсем уж крепышом. В рубашке с коротким рукавом, даже не рубашке, а тенниске. Брюках со стрелкой – сразу видно, гладили в тот же день. И с тонким портфелем в руках, из тех, в которых сейчас носят легкие компьютеры. Из тех, что я не могу себе позволить на зарплату Крохи Енота. Может, облик Матушки Енотихи принесет мне больше удачи и денег, ха-ха?

По смутным намекам деда и бабушки я годам к десяти понимал, что директор ухаживал за моей матушкой, только у них ничего не получилось. Не в том смысле, как это бывает сейчас. А как тогда. Применив все ухищрения, которые можно, я получил от бабки несколько деталей, из которых и составил эту небольшую и простую картину. Пару раз проводив маман в кино, директор предложил ей выйти за него замуж, но получил твердый и вежливый отказ. Ушел, как и многие тогда, в армию, пошел добровольцем на войну – мое самолюбие тешила мысль, что это он из-за любви к мамаше, но, судя по всему, просто искал приключений, – вернулся. Работал на заводе по производству насосов для подводных лодок. Был, что называется, хозяйственник. Так и не женился.

Годам к пятнадцати я, поднажав, получил из размякшей от смерти деда бабки еще несколько недостающих деталей. Почему мать не пошла замуж за него? Ведь она была, как сама бабушка говорила, из тех, кто вечно витает в облаках, и ей было, по сути, все равно, за кого выходить. Положительный мужик, непьющий. Хорошо учился. С перспективами. Романов у мамаши тогда не было, насколько я мог судить. То есть никаких препятствий для того, чтобы сказать «да» Еще Не Директору, у моей матери не было.

Тем не менее она ему отказала.

Несколько раз он заходил к нам в гости, когда я был маленьким. Сидел в гостиной, подкидывал меня пару раз на коленях, но мать это не приветствовала, поэтому наше общение быстро сошло на нет. Да и не начиналось толком. Мать готовила обед, он ел суп, второе и пил компот. Потом мы пили чай на кухне минут двадцать и мамаша с ним обменивались новостями, кто из их группы куда попал на работу, на ком женился, куда уехал.

Меня не отсылали из дома, не просили посидеть в своей комнате. Он просто уходил после чая, обувшись с помощью специальной пластмассовой ложки и бросив мне «пока, малыш». Со временем и эти посещения прекратились. Директор с мамашей виделись только на вечерах встреч выпускников. Лично я на них не хожу. Не хочу расстраивать себя напоминанием о своих неудачах и том, как «все правильно» у многих моих друзей детства. Они и так отворачиваются, если мы случайно встречаемся в парке, когда их чада бегают по дорожкам, а я, сняв голову Енота, жадно лакаю воду. Потому что опять похмелье, опять жара, опять усталость, опять…

Когда Союз развалился, хозяйственник завода по производству насосов остался без работы, но быстро сориентировался. Что-то продал, что-то купил и приобрел парк аттракционов. Тогда, в начале девяностых, это было смешно. Все мечтали быть бандитами, проститутками и бизнесменами. Что развлечения тоже вполне могут оказаться бизнесом, понимал только он. А еще он понимал, что бизнесом может оказаться что угодно, потому его и зовут бизнес, что в переводе с английского, который он выучил за шесть месяцев, значит «дело». Дело, оно и есть дело, даже если оно крутится в парке на колесе. Так решил директор и сорвал бинго.

Бандиты поубивали себя сами, проститутки переквалифицировались в горничных в Италии и нянек в Подмосковье, а то и в домохозяек и любящих жен в Кишиневе. Жизнь налаживалась. С вращением колеса Времени совпал ход и нашего – «Чертова колеса» парка аттракционов. Парк приносил все больше дохода. Директор процветал.

Моя мать в это время пыталась сложить свою судьбу из случайных деталей. Как я понимаю, она забеременела достаточно поздно. От кого, не очень понятно. Судя по смутным – конечно, иных мне и не выдавали – намекам бабушки, это был человек, которого мамаша тоже давно знала. Но вроде не сокурсник и не соученик. Кто же это был?

Какой-то хер, как говорит мой кореш Снуппи.

И вот, в результате получился я. Папаша куда-то пропал. Единственный раз, когда я получил от матери внятный ответ на его счет, был какой-то Новый год. Мы сидели в гирляндах, мандаринах, надутые, скучали друг с другом, как обычно. Я вдруг спросил ее, где папа. Он уехал на Север зарабатывать деньги, сынок, сказала она, да забыл о нас. Я был достаточно взрослый для того, чтобы она могла это сказать. Должно быть, подумал я, он погиб на войне. Или он летчик-испытатель. Ну, был. И она не хочет огорчать меня тем, что он погиб. А может, фантазировал я, он сидит в тюрьме за Ужасное Ограбление Банка. И на нем кандалы и наручники, и цепи, и он в высокой башне, но роет из нее подкоп ложкой и рано или поздно вырвется оттуда и придет к нам.

Судя по его отсутствию до сих пор, ложка сломалась.

Ну, да и ладно. Должно быть, мы очень смешно тогда выглядели. Мать и сыночек, оба сидят, разинув рты, рядом. И в то же время сидят далеко, бесконечно далеко друг от друга. Вложи им каждому в рот по мандарину, они бы и того не заметили, ха-ха. Я как-то спросил свою мать, о чем ты постоянно мечтаешь? Она посмотрела на меня мутно, как будто на чужого – да мы такими и были, если помните, – и сказала, что ни о чем.

Сдается мне, так оно и было.

Мамаша меня не баловала, но и не зверствовала, в общем, была обычной матерью, а я обычным ребенком. Когда Союз рухнул, она стала торговать на рынке обувью и достигла определенного прогресса. Нам хватало не только на еду, но и на оплату коммунальных счетов. Матери предлагали расширить бизнес и, как тогда говорили, «подняться», но она, скрестив руки на животе – который становился, признаю, все больше – и, глядя в небо, отказывалась. Она никогда не шла к чему-то. Она просто жила.

Теперь я понимаю, что во всем копирую свою мать.

Должен же я копировать хотя бы ее.

Раз уж у меня нет отца, которого я мог бы копировать.

Шли годы. Мать жила, а директор – бился. И он выиграл схватку, разбогатев. Когда он случайно встретился с моей матерью в городе – а девяностые порвали нити между многими, очень многими, – то они мило побеседовали. Я как раз закончил школу и валял дурака. Она попросила пристроить меня на лето кем-нибудь. Он ответил, что может только Крохой Енотом. Так что, в некотором смысле…

Он все равно мой отец, так ведь?

20

Белоснежка, о, Белоснежка, любовь моя. где ты была предыдущей ночью? в чьей постели спала? я знаю, ты невинна. ты будешь весталкой всегда, даже когда стадо самцов пройдется по твоей белой, по твоей нежной, по твоей в синих прожилках под матово-розово-пушисто-сладкой кожей груди.

да, мы разные. как насекомое и рыба или птица и подземный червь. мы представители разных миров. два разных вида. у нас разные системы координат. как у шмеля и хамелеона, к примеру. но что-то же есть у нас общего, раз я хочу спать с тобой. ты как запах весны на улице, пыльной от зимней грязи, которая уже высохла, но еще не смыта дождями. ты как сверло дантиста, ты где-то глубоко в моей глотке, ты крошишь мои зубы, дробишь мою эмаль, наполняешь мой рот слюной и вкусом гари. ты словно ад, поднявшийся из-под земли, чтобы спалить мою душу.

о, милая. я хочу взять тебя, я хочу воткнуть в тебя свою руку. хочу вывернуть тебя наизнанку, как кожаную перчатку. вывернуть твоим мягким мехом, твоим нежным ворсом, наружу. лежа на кровати, с Матушкой Енотихой в одной постели, я часто думаю о том, – да нет, я знаю, я уверен просто, – что вся твоя изнанка покрыта мхом мясистого ворса. звезда моя, те, кто нашел эту рифму для тебя, шутники и живописцы общественных туалетов, они и не понимали, как точны были. ибо у вас – тебя, моя пульсирующая страсть, моя Белоснежка, и звезды – есть то, что вас объединяет. свет. мягкий свет, излученный в галактику. пульсирующее мерцание. глубина утробы. мясо Горгоны. плоть Сатаны. лазейка во времени. путешествуя по твоему нутру, никогда не пойму, сколько веков прошло с тех пор, как я спустился с веревкой, фонарем и ножом в эти кривые пещеры. чавкающие полы, осыпающиеся от эрозии стены. твоя дыра. о, твоя дыра. с потолка твоих крыш опустятся, вереща, сомны летучих мышей. вдалеке будет капать вода, Белоснежка…

та самая вода, которая каплет из тебя, когда жадный юнец запускает руку в твои трусики, обжимая тебя на перевернутой лодке. она точит тебя. меня не обманешь: когда я наконец дорвусь до тебя и запущу туда руку, о! всю пятерню, ты вот-вот распалишься, и миллионы декалитров теплой мутноватой жидкости хлынут по тебе. навстречу мне, моему фонарю, веревке и ножу. крысы будут пищать, летучие мыши – биться, но жидкость прочистит тебя, и я погибну, чтобы разложиться в тебе под слоем твоей течки. перед тем как уснуть, я увижу оранжевый всполох прошедшего. где-то за поворотом слева – о, Белоснежка, я продам душу за твои бедра – я услышу крик еще одного несчастного, который рискнул. он умрет не как я, не как твой слуга и смиренный философ. умоляю тебя. дай мне соскользнуть в глубину твоих труб. дай ухватиться за жесткую складку между тобой и зловонным отверстием задницы. дай мне вцепиться в нее зубами, и так, на весу, пережить Ледниковый период, плейстоцен и Столетнюю войну.

о, Белоснежка! латники будут рычать и вырезать друг другу сердца, а я буду висеть, держась за тебя лишь зубами, и сглатывать теплую слюну пополам с твоим потом. этот сладкий коктейль даст мне сил. милая, о, милая, дай мне. ощупывая твои стены, по колено в воде твоих шахт – она все пребывает, – я плещу желтым маслом лампадки. ты будешь сжиматься, ведь масло горячо. безмолвная, безликая дыра – она твоя праматерь, Белоснежка, и я засажу тебе в нее. в рясе белья, в кружевах бинтов. тебя кромсают, тебя начиняют, к тебе можно отнести любое слово любого языка праматерей и богов, тебя обоняют, к тебе ластятся, ты есть все.

только дай мне, и я напишу об этом книгу, лучшую книгу в мире. это будет книга, которую я вырежу тупыми ножами на внутренней стороне твоих бедер. на изнанке лона. я начну свое путешествие в тебе, робко заглянув внутрь: поначалу не будет страшно. розовые стенки у входа, кажется, будут светится сами. но уже за вторым кольцом – чтобы пройти в него, мне следует будет победить рыцаря в костюме Домино, а за ним еще одного, в костюме Микки-Мауса – наступит тьма. шелест листвы и безразличное сопение топки – ты будешь издавать его звуки, она сможет говорить. под моими ногами взорвутся противопехотные мины. откуда-то побегут вьетнамцы со штыками наперевес. и лишь пауки, закидавшие потолки твоих шахт комками сетей, спасут меня, протянув мохнатые лапы. я отвернусь от безвкусных теней, которыми ты наводнила себя, как старый лорд – заброшенный замок. я буду лизать твои лики, я стану утопать в тебе по колено, как путник – в болоте, я постепенно смиряюсь с погибелью к тебе. я познаю смирение животного, которое пожрал хищник. в тебе, благодаря тебе, во имя тебя, и да будь благословенна, дыра Белоснежки. благодаря тебе я узнаю, что значит признать поражение, а не потерпеть его. что значит умирать достойно. и не пытаться выдохнуть перед тем, как уйти в жижу с головой, напротив, я научился делать это с выдохом. ты мой путь и мой логос, мой смысл и мое небытие. благодаря тебе я хочу познать суть вещей, Белоснежка.

и лицо мое обретет покой.

знаешь, я мечтаю сжать тебя намертво. хочу нарисовать карту твоего юного и узкого лона. я чувствую себя Таинственным Кормчим – тем самым, что втайне ото всех открыл Адмиралу пути прохода в Великую Азию, на поверку оказавшуюся Америкой. ветер странствий стучит в мое окно, свежий соленый запах твоего нутра – запах вяленой рыбы, летучей рыбы, морских брызг и грязной пены портового прибоя – будоражит мне ноздри. я тщательно вычерчу карту и подарю тебе.

я сплю с Леной, но мечтаю залить в твое нутро самый благородный металл планеты – серебро – и повесить потом слепок твоей дыры на самом видном месте моего сердца. я мечтаю вырезать в своем сердце тайник, чтобы хранить в нем твои скоромные губы. я бы вырвал их, и засушил, как крылья таинственной ночной бабочки – говорят, когда такая прилетает в дом, кто-то непременно умрет, – я бы выжал тебя, как губку, и залил твои соки во флаконы самых прекрасных в мире духов, которые от этого стали бы еще лучше. я бы разорвал твои ягодицы надвое – как проголодавшийся охотник подстреленную и поджаренную дичь – и закусил ими после глотка вина. я бы построил ради твоей дыры Храм и убивал там пленных каждое утро ножом из яшмы.

прошу тебя, дай мне. я не буду даже ревнив. мне бы не было даже жалко делиться тобой с кем-то. разве Земля бывает чьей-то? а твоя дыра это и есть Земля. миллионы лет прошли, а мы все те же, милая.

миллионы лет. колесо, плуг, земледелие, накопительство, появление денег, мифы, песни, культура, Джоконда, моя пресветлая мразь, рыба в кольцах прожаренного лука, кольца, кольца, кольца: окуни, схватившие белыми ртами солнечные лучи, питекантропы, неандертальцы, и все это в тоннах заварного крема, пласт культуры, культурные пласты, археология, Шлиман, Троя… он верил в свою мечту, поэтому добился своего, мальчики, а сейчас пойдемте играть в регби – это укрепляет мышцы и тренирует командный дух, вы же одна команда; семьсот тысяч лет, Колумб проплывает мимо Португалии: мой Адмирал, как вы думаете, у нас что-нибудь получится, сожгите этого проклятого Бруно, Энштейн? выпустите этого жида; коммунисты для нас хуже побежденного Гитлера, давайте дадим кредит этим черножопым, терроризм, бомбы, культура, миллионы книг, миллиарды тел, сотни миллиардов килограммов человеческих тел, ставшими испражнениями – все это прошло, пронеслось за миллионы лет по планете, как вихрь.

а мы – все те же он и она, что и миллионы лет назад.

я люблю тебя.

21

Детектив «Прощание в Стамбуле» – самое значительное событие в мире литературы за последние несколько лет! Героя этого захватывающего романа – молодого криминального репортера – обвиняют в преступлении (соучастие в поставке крупной партии наркотиков). Герой и правда виновен. Бросив работу в газете, он помогает коррумпированному полицейскому продать большую партию конфискованного героина. Но вся операция давно уже была «под колпаком» у Интерпола…

Совершив сделку со следствием и избежав тюрьмы, герой в спешке бежит из родного провинциального городка в Стамбул. Дома его уже ничто не держит – ведь совсем незадолго до неприятностей с законом в автокатастрофе погибает его любимая девушка, Анна-Мария.

Лежа на стамбульском пляже, герой вспоминает историю своих отношений с Анной-Марией. И внезапно понимает, что Анна-Мария и история с наркотиками – тесно связана. Как? Герой сопоставляет факты, вспоминает, что Анна-Мария появилась в его жизни незадолго до того, как он стал соучастником преступления…

Случайность это или нет? И жива она или нет? Не была ли ее смерть инсценировкой?

Герой распутывает преступление, опираясь лишь на воспоминания.

Роман – жесткий детектив с элементами эротики…

…Повесть «Любовь это» – настоящая сенсация в мире современной прозы! Повесть состоит из 33 (по числу букв алфавита, и названные соответственно, от А. до Я) ироничных историй о любви с неожиданными концовками.

Крестьянин топит в бочке с вином горячо любимую жену; православный священник, влюбившись, дает обет католического целибата; смотритель зоопарка влюбляется… в зебру; разносчик пиццы становится любовником жены криминального авторитета города; брат убивает возлюбленную брата за то, что девушка не позволяет им уйти в партизаны…

Совершенно разные, все эти 33 истории тем не менее оказываются связаны между собой (то есть все это оказывается одной историей – любовной)…

…Повесть «Самокат» – один из ярчайших текстов последнего десятилетия в мировой литературе. Что это? Это повесть о молодом безалаберном мужчине – прожигателе жизни, – у которого остаются от жены, умершей во время родов, ребенок и ее дневник.

И о том, как герой, читая дневник покойной жены, влюбляется в нее по-настоящему и меняется – становится не просто биологическим, а настоящим отцом. Роман, с которого начинается покорение читателя автором, «Самокат» нарочито и якобы автобиографичен, весел, мудр и трогателен одновременно. Журналист без стыда и совести, пижон, разгильдяй и вообще малоприятный тип становится в одночасье отцом-одиночкой, и именно с этого момента начинается настоящая жизнь с положенными ей подвигами и приключениями. Ну и с прекрасной дамой в придачу!..

Закончив писать, я разминаю руки. Вот так вот вам, мудаки! Ха-ха. Получайте, блин.

Посмотрим, что вы на это скажете, думаю я. Уроды, бляха, говорю я.

Быстро пересматриваю письма и запечатываю каждое. Пишу на конвертах адреса издательств и откладываю бумаги на холодильник. Иду спать. А ночью выхожу выпить воды на кухню и замираю. Над столом, читая мои письма в издательства, сидит, подсунув одну ногу под себя – излюбленная поза, – Матушка Енотиха.

– Эй? – говорю я.

– Ой, – говорит она, ничуть не смутившись. – Слушай, что это такое-то, а? Что это за фигня.

– Синопсисы, – говорю я, – усевшись напротив нее. – Типа короткое содержание книги. Такие отсылают в издательства, чтобы они решили, нужна им книга или нет.

– И?

– Что? Оказались им нужны мои книги или нет? Судя по всему, пока нет, – говорю я.

– Я не об этом, – испытующе глядит на меня Лена. – Я имею в виду, и где же они, эти твои книги? Человек, который что-то пишет, он ведь должен хоть время от времени сидеть за письменным столом, так ведь? Что-то там писать. Черкать. Ну, как эти. Пушкин, там, или Толстой.

– Спасибо за сравнение, – говорю я.

– Да я и не сравнивала, – спокойно отвечает она. – Так где они? Твои книги, рассказы о которых ты шлешь в издательства?

– Их нет, – говорю я.

– Так, – задумчиво наклоняет Лена голову. – Давай еще раз.

– Ладно, я объясню, – говорю я. – Есть сотни тысяч мудаков, которые мечтают напечатать книжку какую-нибудь. Стихов или говенной прозы. Лесбиянки, отцы-одиночки, сторожа, школьники, пиар-менеджеры, инженеры, бизнесмены, журналисты, проститутки, дворники, баптисты, танцо…

– Я поняла. Дальше.

– Ага. В общем, каждый второй хочет видеть себя писателем. Что самое забавное, они и правда пишут. Пишут книги. Как правило, одну. Ну, а потом начинают бомбить издательства этими книгами. И всем им приходит вежливый ответ.

– Да? – поднимает брови Лена.

– Будьте добры, пришлите нам краткое, листов на десять, описание вашего текста, чтобы мы могли решить, подходит он нам или нет, – цитирую я.

– Так, – кивает Лена.

– И, конечно, тексты этих несчастных придурков им никогда, слышишь, никогда не подходят, – объясняю я. – Получается…

– Что они писали свою книгу зря, – заканчивает Лена.

– Умница, – киваю я. – Так вот. Я знал об этом еще до того, как начал писать свою первую книгу. И тогда я сказал себе. Эй, парень. А почему бы не поставить все с головы на ноги? Почему бы тебе не написать сначала синопсис, а уж потом, если издательству книга подойдет, саму книгу. А?Ну, какой смысл ее писать, если ты не знаешь, подойдет ли им сюжет, история или нет.

– Неглупо, – признает Лена.

– Ну, вот я и стал писать синопсисы и рассылать их по издательствам.

– Как давно ты этим занимаешься? – спрашивает Лена, закурив.

– Наверное, около года, – признаюсь я.

– Зачем?

– Просто надоело побираться. Хочу денег.

– Так, – смотрит она на струйку дыма в лунном свете, – а твоя идея посетила тебя сразу после школы.

– Ага, – говорю.

– То есть четырнадцать лет ты ни хрена не делал и не шел к своей цели, – улыбается она. – Ну и ну. Мне достался мужчина, который ничего не хочет.

– Неправда, – вяло протестую я. – Хочу. Хочу жить как нормальный человек, хочу, чтобы деньги были, хочу…

– Так давай приведем твое хочу в полную боевую готовность, – говорит Лена, сев ко мне на колени и поглаживая, – и ты выстрелишь, как настоящий мужик. Понимаешь, о чем я?

– Примерно, – отвечаю я.

– Кто-то знает, что ты это делаешь? Ну, пишешь рекламу несуществующих книг?

– Никто, кроме матери, – признаюсь я.

– Что она говорит по этому поводу? – интересуется Лена.

– Говорит, что я полный дурак.

– Она не права, – серьезно говорит Лена, – ты не так прост, каким хочешь казаться, милый.

– Я прост, как лицо Микки-Мауса, – говорю я печально. – Которого попросту нет.

– Возьми себя в руки, – резко говорит она. – Будь мужчиной.

– Трудно это делать, когда тебе поручили место Матушки Енотихи, – сетую я. – Да и потом, мне гораздо больше нравится, когда ты берешь меня в руки. М-м-м-м…

– Ты прямо как Илья Муромец чертов, на печи валяешься уже тридцатый год, – говорит Лена. – А у тебя ни денег, ни семьи, ни жилья, ни цели, ни смысла.

– Ну, – признаю я.

– Так пора начинать двигаться, малыш, – говорит она, – м-м-м-м-м, двигаться во всех смыслах.

– О, – говорю я и пытаюсь прижаться губами к ее груди, но Лена перехватывает мне голову и глядит в глаза.

– Напиши пьесу, – говорит она.

– Что? – еще не понимаю я.

– Эту чертову пьесу. Для чертова представления в чертовом парке с чертовым колесом, – говорит она. – Не делай вид, что ты снова не понял. Я говорю о пьесе, которую хочет директор.

– Он хочет сценарий шоу, – помедлив, отвечаю я.

– Плевать. Напиши сценарий шоу, а потом слегка переделай его в пьесу. Разве не все они так делали, эти писатели? Этот… Шекспир, например? Писали себе книжку, а потом снимали по ней фильмы, ну, или в то время, когда камер и пленки еще не было, ставили по ней спектакль.

– Все было, – кашлянув, говорю я, – несколько иначе, хо…

– В общем, напиши пьесу, – говорит Лена. – Ты можешь.

– Мне страшно, – честно признаюсь я.

– Ты подавал надежды, – говорит она. – Твоя мать соизволила со мной поделиться. Да и от директора я слышала.

– Это было давно. Боюсь, я не состоялся, – мрачно делюсь я и пытаюсь приподняться, но она не дает.

– Давай, – запрокидывает Лена мне голову и приближает лицо вплотную. – Давай. Напрягись, чтоб тебя. Не все же из тебя выветрилось.

По сусекам помети, по амбарам поскреби. Выжми все, что можешь. Напиши пьесу.

– Ради чего? – вяло спрашиваю я. – Чтобы эта сволота, ну, я о директоре, ты поняла, заработал на мне еще денег? Да и не верю я в то, что смогу.

– Сможешь, – сухо говорит она. – Потому что это принесет прибыль не ему, а нам.

– В смысле? – переспрашиваю я.

– Послушай, – говорит она, – я говорю и о том, что мы можем с тобой сделать вдвоем.

– Я об этом и думаю, – я пытаюсь вырваться, чтобы наконец…

– Да нет, – говорит она. – Я о деньгах. О куше. Куше, который мы с тобой, малыш, можем сорвать в этом году, в этом парке.

– Вот как? – говорю я, все еще глядя на грудь.

– Отвлекись! – встряхивает она мою голову. – Я говорю не о фантазиях, которыми ты вечно забиваешь себе голову. Писать анонсы ненаписанных книг – это, конечно, здорово, но этим можно заниматься еще тридцать, сорок, сто лет!

– Ну, насчет ста не уверен…

– Ты понимаешь, о чем я, малыш. Так вот. Не нужно ждать ста лет. Мы можем заработать денег прямо сейчас. И не просто хапнуть кусок, который переварим за пару месяцев. Я говорю о настоящем куше.

– Как это? – спрашиваю я.

Она встает и поворачивается ко мне спиной. Говорит в лунное окно:

– Мы можем стать владельцами парка аттракционов.

22

Буквально за пятнадцать минут я успеваю поверить в чудо.

Ну и ну, говорю я себе. Ну и ну, говорю я Луне. Ну и ну, говорю я Елене.

Диспозиция такова: оказалось, что директор парка аттракционов, почтенный мужчина, питает страсть к занятиям предосудительного рода. И речь идет вовсе не о походе с проститутками в баню или, там, сеансе эксгибиоционизма на вечерних променадах в парке. Все гораздо хуже. Хуже вообще и лучше для нас с Леной, конечно. Дело в том, что наш директор – грязный извращенец!

– Я на это внимание обратила еще два года назад, – рассказывает мне Лена, свернувшись на табуретке у батареи, она вообще любит, где теплое, ну прямо кошка, а не Мать Енотиха. – Повела в парк на аттракционы племянницу. Девочке было двенадцать. Двенадцать с половиной, если точно. Хорошенькая, уже не ребенок, еще не…

– В общем, почки набухают, – прерываю я. – Так?

– Ага, – кивает она.

Мы сдержанны, холодны и спокойны. Ведь мы говорим о Деле.

– Мне как будто обожгло руку, – говорит она. – А я держу ее на плече малышки. Ну, ты знаешь, как оно бывает. Ждешь в очереди и берешь ребенка под крыло. Опеку. И тут – этот ожог. Я оглянулась, за нами он. Метрах в двух.

– Я готова всем на свете поклясться, – клянется Лена, – что он отпрянул, а на самом деле стоял вплотную к нам. Когда я говорю, что мне обожгло руку, я имею в виду вовсе не взгляд и тому подобную мистическую чепуху. Нет, конечно. Обожгло натурально. Чем-то горячим.

Я глянула на него мельком и поняла. Это было дыхание. Он выдохнул, когда отпрянул.

– В общем, с тех пор я постаралась приходить в этот парк почаще. Была раз двадцать за полгода, наверное. Каждый раз старалась притащить с собой подружек. То ту, то эту. Все как на подбор. Ну, а одеваются сам понимаешь как.

– Да, – киваю я, – чулки, ботфорты и топик, тонкие сигареты, парикмахерская и коротко стриженный молодой человек на – «вольво», и все такое.

– Ты наблюдательный, – говорит она, – прям писатель.

– Не будем о грустном, – прошу я.

– Ладно, – продолжает Лена, – в общем, я специально как бы проверяла, обратит ли он на них внимание. Нет! Ни разу. Ну, а когда в радиусе двадцати метров появляется девочка лет десяти-тринадцати, он, чтоб его, буквально меняется.

– Не заметил… – неуверенно говорю я.

– Я заметила, – жестко перебивает Лена, – и пока этого достаточно. Слушай дальше. Он вокруг малолеток просто как волк рыскает. Круги наворачивает. Что самое интересное и что очень нам поможет, не только рыскает…

– Ты хочешь сказать?.. – спрашиваю я.

– Я хочу сказать, что иногда наш директор, почтенный бизнесмен и все такое, – усмехается Лена, – потрахивает малолетних девочек прямо в парке аттракционов.

– Гм, – говорю я. – Ты своими глазами видела?

– Я видела, как девочка заходит с ним в павильон, а выходит с мутным взглядом в примятой одежде, блестящими губами и раскрасневшаяся. Не раз видела.

– Но как?! – поражен я.

– Пару из них я определила. Дай мне сигарету. Прикури. Спасибо. Так вот, парочка – это из соседнего района, где общежития.

– Да, – говорю я, – наш кишиневский Гарлем. Допускаю.

– Еще одна выглядела как бродяжка, – перечисляет Лена, взмахивая красным огоньком в длинных пальцах, – а вот две-три были явно, что называется, из приличных семей.

– Но?.. – недоумеваю я.

– Всякое случается в жизни, милый, – говорит Лена, – и они в любом случае жертвы, а он насильник. Возможно, он кого-то покупал, кого-то шантажировал, кому-то угрожал. Поверь мне. Есть тысяча и один способ заставить маленькую девочку пойти с Плюшевым Другом в пустой павильон и заставить ее там сделать чмок-чмок. Как минимум. А если ей уже встречалась пара таких умников, то можно и совершенно безбоязненно не ограничиться только лишь чмок-чмок, а провернуть еще и чпок-чпок. Возражения?

– Никаких, – смеюсь я, подняв руки. – Дальше.

– В общем, я вычислила его, – говорит Лена, – но доказательств у меня не было, потому что он не совсем уж дурак. Девочек водит в заброшенный павильон, напялив на себя костюм. Пару раз в Снупповом костюме был, один – Сказочным Принцем, разок – Мушкетером. Но я по походке и осанке определила. К тому же в те дни, когда я его видела в том или ином костюме, работник, который в нем ишачит, отсутствовал.

– Ого, – с уважением говорю я. – Ты прямо детектив.

– Ну, не совсем, – выдыхает Лена дым носом, – потому что когда я поняла, что директор парка педофил, грязный, чтоб его, педофил, я не пошла в полицию и не отнесла заявление. Не обратилась в Комитет Защиты Прав… как там дальше? Не забила тревогу. Не сделала почти ничего.

– Почти?

– Да, кроме того, что устроилась сюда работать.

– То есть, – медленно говорю я, – ты устроилась на работу, чтобы…

– …проследить за этим козлом, получить доказательства, прижать его к ногтю, ну, или к стене, выбирай, что нравится, – продолжает Лена, – и начать его шантажировать.

– Ага, – киваю я. – Мы можем попросить у него кучу денег.

– Нет, милый, – улыбается она. – Деньги, они как снег. Тают. Сколько их ни есть, всегда тают. А мы можем попросить у него то, что постоянно производит кучи денег. Сам парк аттракционов.

– Ого, – говорю я. – Ничего себе размах.

– Конечно, а почему нет? Это несущественно при постановке вопроса «или в тюрьму навсегда?».

– Верно, – соглашаюсь я. – Мы получаем парк и сдаем его в полицию.

– Нет, что ты, – снова улыбается она, – что мы скажем? Вот педофил, у которого мы шантажом отобрали бизнес, возьмите-ка его за задницу так, как он брал за нее девочек, которым нет еще шестнадцати, ага?

– Да, – говорю я, – но тогда получается, что…

– …что мы получаем парк на наше имя, все: все активы, все деньги, все счета, все оборудование и, что самое главное, землю, – продолжает за меня Лена, – а взамен отпускаем нашего жизнелюбивого поклонника современного менеджмента и корпоративных гимнов на пенсию. Отпускаем с почестями, устраиваем прощальную вечеринку, дарим вазу. Все должно быть как по маслу. И он уходит. Варить себе кашку, гулять по утрам с собакой в парке, читать свежую прессу в муниципальной библиотеке…

– …гоняться за малолетними девочками в парках, – угрюмо заканчиваю я.

– Это уже не наши проблемы, милый, – говорит Лена.

В лунном свете ее лицо выглядит чуть менее полным, чем оно есть на самом деле. Подбородок заострился, и глаза блестят, как у кошки. Я прекрасно понимаю, что ее воля в сравнении с моей – как Мохаммед Али в лучшие его годы на ринге с одноруким пожилым диабетиком. Да и, в конце концов, все это действительно не мои проблемы. Я киваю.

– Отлично, – говорит она, не отрывая от меня глаз. – И еще я хочу, чтобы ты начал писать пьесу. Ну, или сценарий шоу. Как тебе угодно.

– А это еще зачем, ведь мы…

– Нужно глядеть не на один шаг вперед, милый, – терпеливо толкует она мне. – Ты думаешь, мы срываем куш и все, отдыхаем. Как бы не так. Это все равно что отхватить магазин в разгар сезона. Ну, получишь ты его, и? Нужны ведь и товары. Оборот.

– Да, – я, кажется, начинаю понимать.

– Мы не просто отхватываем парк, но еще и снимаем огромные сборы. Но для того нам на самом деле нужно хорошее шоу. И напишешь его ты. С энтузиазмом.

– Потому что напишу его для себя, – заканчиваю я.

– Правильно, – улыбается она, и я чувствую себя хорошим учеником.

Встаю, подхожу к ней и тяну за плечи наверх. Сажаю на подоконник. Вхожу и чувствую себя победителем. Крутым парнем. Да уж. Пора.

Только такие Белоснежке по нраву.

23

– Матушка Енотиха, здравствуй!

– Привет, малыш, ах-аха, привет масипусенький, привет, мой мааа…

– Мама, мама, а почему Матушка Енотиха говорит как дядя?

– Малыш, ты что-то спутал, милый. Ты явно что-то спу…

– Говорю тебе, она говорит как дядя!

– Послу…

– Ну, что ты, малыш, разве Матушка Енотиха, разве твоя любимая Матушка Енотиха, разве она может бы дя…

– Да, да! Ты же все это говоришь мне голосом дяди, дядя! Какая же ты Матушка Енотиха?! Матушка Енотиха тетя! Тетя!!! А ты дядя!

– Но послушай, малыш, ведь часто бывает так, что тетя говорит голосом дяди, и на…

– А я хочу, чтобы Матушка Енотиха была тетей! Проваливай из тела Матушки Енотихи, ты, гадкий дядька!!!

– Малыш, послушай, малыш, хочешь, я спою тебе песенку и ты сразу поймешь, что я тетя? А? Матушка Енотиха. Тетя. Твоя любимая Матушка Ено…

– Не надо песенку! Я все равно тебе не поверю. Получается, это такой же фокус, что и с Дедом Морозом?

– Дед Мороз есть, малыш, ну, что ты.

– Деда Мороза нет! Есть только дядя Гена, который напялил на себя твой красный халат и мочалку на лицо! Я знаю, я все видел!

– А пото…

– Да-да-да!!! Я все видел!!! А еще он с тобой лежал в кровати, я видел!!!

– Ма…

– Послушайте, утихомирьте-ка вашего мальца, поч…

– Не смейте со мной так разговаривать! Не смейте хамить малышу! Или я сейчас администрацию вызову.

– Мамочка, мамочка!!!

– Малыш, слушай, я пою!

– Малыш, слушай, он поет!

– Ладно, я слушаю.

Я становлюсь перед маленьким шантажистом и начинаю делать гимнастику. Руку вверх, вторую руку вверх, руку на бок, вторую на бок. Дрыг-дрыг ногами. Обычные танцы девчонок с пуфиками на руках. Проблема в том, что я мальчишка. Лет тридцати, без пуфиков и в огромном, адски жарком – сегодня в городе плюс тридцать четыре по Цельсию, и здесь остались только такие психи, как этот малыш и его мамаша, – костюме Матушки Енотихи.

– Раз-два-три, раз-два-три, – тонким голоском пищу я, – свои руки подними, раз-два-три…

– Гы-гы, да! Это голос тети! – радуется засранец.

– Вот видишь, малыш, – радуется мамаша, которую тот явно затерроризировал, а нечего хахалей к себе домой при ребенке водить, думаю я и подскакиваю.

– Наш мы танец начинаем, руки в боки упираем! – пищу я так, будто мне на яйца наступили, да так, в общем-то, оно и есть, потому что из-за жары и пота яйца приклеились к ляжке, в буквальном смысле приклеились, и при каждом прыжке штанина грозит их оторвать, боже ж ты мой, вот когда я стану настоящей Матушкой Енотихой…

– Ыы-ы-ы, – малыш копирует мои неловкие движения, и я вспоминаю, как директор, которому жаловались на неудобство костюмов, говорил: вы кретины, стадо кретинов. Так и должно быть, этих детей и их родителей при виде ваших неловких движений должно переполнять чувство полноценности, понимаете вы?

– Танец вместе мы начнем, а потом уж отдохнем! – хриплю я, мечтая о глотке воды, любой воды, холодной, теплой, газированной, с солью, сладкой, оранжевой, красной, бесцветной, даже стакан мочи я бы сейчас тяпнул, лишь бы была прохладная.

– Вот с тобой мы кувыркнулись, а потом перевернулись, – благодарю я мысленно Микки, который сочинили эту хрень, когда еще был в состоянии что-то сочинять.

– Ух ты, совсем как тетя! – верещит сорванец и начинает бешеный танец индейца вокруг тотемного столба, причем столб я, остается надеяться, что я не получу в задницу топор, с такого мальца станется…

– Осторожнее, милый, ты закружишь Матушку Енотиху, – просит мамаша тонким, вот кому не нужно притворяться, голоском и я сдвигаю башку Енотихи, чтобы увидеть ее толком, и столбенею, потому что мамаша прекрасна, как выжимка из ста тысяч фотомоделей.

– Ничего с ней не случится, – резким, как у наглой приблатненной вороны, голосом отвечает малец и продолжает скакать, зажав в руках мои огромные мягкие пятерни, – скок-скок, прыг-скок!

– Гляди, малыш, – тонко пищу я, – да там сам Снуппи-Дог!

– Сам Снуппи-Дог?! – спрашивает он. – Сам?

– Конечно! – тоненько ору я. – Сам Снуппи-Дог, собственной персоной! А ну-ка, бегом к нему!

– Ааааа, – с ревом несется к Снуппи малец.

– Аааа, – протяжно стонет Снуппи, с ненавистью глядя на меня из прорезей для глаз.

Сосватал-таки, читается в этих прорезях. Прости, Снуппи, думаю я и отскакиваю, пропуская мимо целую группу из младших классов, которых привела группка родителей. Малыши держатся за руки и похожи на большую гусеницу с головами на спине вместо щетинок. Дожидаюсь, пока группа пройдет, и приваливаюсь к другой стороне каруселей. Пытаюсь отдышаться.

– Возьмите платок, – сочувственно говорит мамаша.

– Спасибо, – пытаюсь сглотнуть я и вытираюсь, – очень ми…

– Извините, – тихо говорит она. – Мне так неудобно за него.

– А, – машу я рукой, – все дети такие.

– Мой ребенок немного избалован, это все из-за отсутствия воспитания, что поделать. Отца у него нет, а я очень занята. У меня хорошо оплачиваемая работа.

– Вот как, – говорю я и думаю, что кроме работы у нее есть хахаль, который разгуливает по дому в ее красном халате, выдавая себя за Деда Мороза, ха-ха. – Вот как?

– Вот так, – говорит она и смотрит мне в глаза. – Именно так.

А потом облизывает губы. Я обращаю, наконец, внимание, на то, как она одета. Собственно, одежды почти нет, но те пара полосок ткани, которые на ней, стоят достаточно. Чудес не бывает. Она слишком холеная для меня.

– Чего вам нужно? – резко спрашиваю я.

Она улыбается и спрашивает, приоткрыв ряд белоснежных зубов:

– Смотрел фильм «Плохой Санта»?

– Эээ, кажется, да, – говорю я. – И?

– Если наденешь костюм Санта-Клауса, – говорит она, – я тебе дам.

24

…Мамаша, зажмурившись, пытается меня укусить – ну, словно Пират, – но я вовремя отшатываюсь. Мы замираем и отдуваемся.

Наверняка у нее в молодости был роман с заезжим Дедом Морозом. Я недурно устроился: Снуппи сейчас развлекает поганца, а я премило себе провожу время с его мамашей под брезентом на неработающей карусели. Хорошо хоть, наш новый Санта оказался понятливым чуваком. Парень выдал мне форму за минуту. Даже моих сбивчивых объяснений слушать не стал.

– Они все после «Плохого Санты» будто обезумели. Желаю удачи, малыш.

– Спасибо, Санта, – сказал я.

– Не за что, считай это рождественским подарком от дядюшки Клауса, – заржал он.

…Наконец, она садится и совершенно отстранено, как будто ничего не было, начинает надевать на себя свое мини-платье и прихорашивается, глядя в зеркало. Черт побери! Она не вспотела.

– Слушай, – говорю я, – не расстраивайся ты так из-за своего сы…

– Мой сын монстр, – равнодушно говорит она, – который меня ненавидит. И чем скорее он вырастет и свалит, тем лучше.

– У тебя и правда много денег? – спрашиваю я.

– Да, – кивает она, – куча. Я председатель правления банка. Меня сейчас ждет личное авто с шофером. Шофер, который, как ты сам понимаешь, время от времени исполняет совсем другие обязанности.

– Ты мне нравишься, – смеюсь я.

– Мы еще?.. – интересуюсь я.

– Вряд ли, – говорит Квинтэссенция Фотомоделей. – Больше одного раза я только с шофером, это избавляет от всяких ненужных вещей и влюбленностей.

– Ты умница, – говорю я и нежно, по-братски целую ее в щеку.

– Ну, – заканчивает она осмотр физиономии в зеркальце, – а ты? Кто ты, Санта?

– Пока еще неудачник, – говорю я, – который вскоре собирается перестать быть таким.

– Как именно? – хмыкает она. – Найти яблоко, помыть и продать за два цента, купить два яблока и так далее? Смею тебя заверить, это не принесет ничего, кро…

– Нет, – говорю я, – у меня план попроще.

– Вот как?

– Да. Я всего лишь собираюсь совершить парочку преступлений, – вдруг откровенничаю я. – С подружкой прижать к ногтю одного козла, шантажировать его, срубить на этом кучу денег, а потом жениться на роскошной телке.

– Подружке, что ли?

– Нет, – подумав, признаюсь я. – Вряд ли. Я еще не решил, но уж очень хочется мне другую.

– Удачи, малыш, – говорит она и добавляет. – Ты мне нравишься. А я уж было думала, что в кои-то веки дала обычному парню и неудачнику. Нет, ты псих, как и все, кто со мной был.

– Да, но и неудачник, – говорю я.

– Психи не бывают неудачниками, – сообщает она, приподнимаясь.

– Прекрасно, я оставлю тебя с этим заблуждением. – говорю я. – Кстати, Снуппи может развлекать ребенка как угодно долго…

– И? – улыбается она.

– Может быть, в счет будущих побед?.. – говорю я.

И мы снова лезем под брезент.

25

– Слушай, Белоснежка, – говорю я.

– Смотри, какая клевая тачка, – говорит Снежка и забывает обо мне.

Хотя я себе льщу. Чтобы забыть, нужно помнить. Тем не менее мы вместе, и это уже нечто. Маленькая победа. Виктория, думаю я, но очень осторожно, потому что боюсь сглазить. Мы с Белоснежкой прогуливаемся вокруг местного кинотеатра. Впрочем, она уже не Белоснежка, а я не Матушка Енотиха. Я выбрит, прилично – ну, насколько это слово относимо ко мне, – более менее прилично, одет. Белоснежка в обычном наряде старшеклассницы этого лета. Короткий сарафан, сандалии, как у Меркурия, и сумочка.

– Это «Ламборджини», – говорит Снежка, и ее лицо озаряется счастьем, я вдруг понимаю, что впервые вижу ее довольной, обычно на лице у нее чуть легкая досадливая гримаска.

– А ты знаешь владельца? – удивленно спрашиваю я.

– Да нет, – она презрительно бросает взгляд, – это название тачки, ты чего, а?

– Извини, – говорю, – никогда не интересовался механизмами, но теперь буду, ха-ха.

– А зачем? – искренне удивляется она.

Абсолютно непробиваемая. Флирт – в любой его форме – тут не проходит. Нужно искать другие методы. Может быть, пойти на вы? Но ведь я не князь Святослав, я всего лишь Матуш… разжалованный Кроха Енот.

– Слушай, Снежка, – говорю я, – давай присядем, ну, на лавочку, у нас еще пятнадцать минут есть.

– Идем в кафе, – говорит она.

– Мы не успеем, – говорю я. – Давай после кино?

– Нуу, ладно… – тянет она и садится.

– Ты никогда не думала о том, чтобы встречаться с парнем? – начинаю я издалека.

– Енот, – терпеливо вздыхает девочка, глядя куда-то в сторону уехавшего «Ламборджини», – я понимаю, к чему ты клонишь. Ты че, думаешь, раз я в школе, значит, дура? Енот, у меня был парень, с которым я встречалась. Но мы расстались.

– О, вот как, – говорю я, думая только…

– Расстались, потому что он хотел слишком многого, – многозначительно говорит она и прикрывает колено краем сарафана. – Я не какая-нибудь там монашка. Но буду близка с пацаном, только когда буду уверена в его чувствах. Ты неплохой парень, Енот…

– Да? – тихонько радуюсь я.

– Да, но очень непутевый, и тебе не нужны отношения. Тебе бы только это.

– Что? – спрашиваю я.

– Ну, это. Секс.

– А! – говорю я, да, ну, еще бы. – Ну, это не так, я…

– Вот, к примеру, – безжалостно продолжает Белоснежка, – ты встречаешься с Матушкой Енотихой, а сам пошел с другой девчонкой в кино. Разве это нормально для пацана?

– Понимаешь, Снежка, – терпеливо вздыхаю я, – когда ты будешь взрослым человеком, то пой…

– Никогда я не пойму, – заявляет она, положив ногу на ногу, – почему это я должна дать обмануть себя неудачнику, который обманывает и другую девчонку!

– Уф, – говорю я. – Пат. Послушай, а если мы поженимся?

– Поженимся? – Она смеется на весь парк. – Енот, ты нищий. Думаешь, я такая глупая пацанка, раз учусь в десятом классе? Если ты наскреб денег, чтобы сводить меня в кино, а потом выпить молочного коктейля в баре, это вовсе не значит, что ты сможешь содержать семью, как того требуют ее запросы. То есть мои. И потом, ты ужасно старый.

– Да мне тридцать всего! – оправдываюсь я.

– И это, по-твоему, мало?! – спрашивает она. – Нет, Енот. Я не хочу обижать тебя, ты довольно славный парень, но я с тобой гулять не буду. И спать тоже.

– Ну, а если я разбогатею? – спрашиваю я.

– Ты? Никогда! – смеется она. – Никогда этого не случится, Енот.

– Ну, а если вдруг?

Она суровеет. Ее лицо прекрасно как никогда. Снежка бросает:

– Енот! Как говорит мой папа, вдруг бывает только пук!

26

Неудачник и Неправильный Пацан. Тьфу ты!

Господи, ну почему я влюбился в такую идиотку, а? В моем-то возрасте. В моем-то положении. Я сажусь на кухне напротив окна и пью молоко. Оно безвкусное, но после него не хочется жрать. Я имею в виду алкоголь, потому что есть (еду) мне вообще почти никогда не хочется. Дерьмовая соплячка! Обхватив голову руками, я замираю. Хорошо хоть Матушки Енотихи нет. Сегодня у нее сверхурочные. Скачет в образе Микки-Мауса по полянке с десятком говнюков, для которых родители устроили корпоративную вечеринку.

– Сотрудники одной фирмы устроили корпоративную вечеринку для детей, представляешь. – сказала она, застегивая на себе комбинезон Микки. – Представляешь себе, что за говно у них в голове будет с ранних лет, а?

– Да плевать, – огрызнулся я, сидя с карандашом на кухне. – Туда им и дорога. Какие родители, такие и они. Пусть все сгорит на хер…

– Сразу видно, что ты не думаешь о будущем, – сказала она спокойно, шнуруя ботинки.

– А-а, – протянул я.

– Прошу тебя, – сказала она, – не нужно думать «ага, началось». Ничего не началось. Я не думаю о детях. Тем более с тобой, милый.

– Угу, – сказал я и почувствовал облегчение. – Ну и чего ты туда идешь?

– Нам нужны деньги на кое-какую аппаратуру, – объяснила она, присев рядом. – Пора начинать следить за нашим боссом. Делать снимки на память и все такое. Впрочем, тебя это пока не касается. Пиши сценарий. Получается?

– Получается, – кивнул я. – Какое-то говно. А так, чтобы что-то хорошее, ни хрена не получается.

Она посмеялась и пошла на вечеринку. А я остался писать сценарий. Хорошо хоть Белоснежка, сучка этакая, не проболталась, что я ее выгуливал. Ох… Я вздыхаю и записываю в тетрадь.

Что такое идеальная книга? То, что пишешь всегда, но никогда не напишешь. Идеал недостижим. Но ты стремишься вперед, как античный герой, который никогда не догонит черепаху, потому что перед ним всегда будет половина пути. Тем не менее смысл всей так называемой литературной деятельности человечества – сократить разрыв между сделанным и идеалом до тончайшей щели. Может быть, это смысл всей деятельности человечества вообще?

Подумав, добавляю.

Одна из плохих черт современной прозы – попытка философствования. Это даже не то, чтобы скучно (хотя скучно), но это и не эффективно; хочешь сделать человека лучше, расскажи ему историю о том, как человек стал лучше. ПОКАЖИ ее; а от того, что ты будешь талдычить – стань лучше стань лучше, – ни хрена не изменится. Как ни парадоксально на первый взгляд, учит и меняет мир к лучшемусюжетная развлекательная проза. Как в нашем парке: малыши, представление начинается!

Делаю из этого прямую речь и подписываю абзац. Потом зачеркиваю все это и начинаю сначала. Пишу до утра и, отвалившись от стола, моргаю и ставлю подпись: © Крошка Енот.

27

Щелк!

– Ой, что это, дядя Снуппи?

– Подержи, малышка, в руке эту штуку. Видишь, какая она…

– Да-а, а что мне за это будет, Снуппи? Ты опять не подаришь мне то, что обещал? Мне все это надоело! Если ты хоть еще раз меня обманешь, Снуппи, я пойду и все расскажу маме!

– Но де..

Щелк!

– Детка, ты слышишь какой-то шум?

– Нет, Снуппи, не слышу. Фу, противно! Ты весь в поту! Не рассчитывай, что ты потрешь меня там снова, если не дашь сначала то, что обещал!

– Ах, да. Да, конечно. Конечно-конечно, моя сладенькая. Ну, вот тебе. На.

– Пять, шесть…

– Десять бумажек. Десять бумажечек, милая. Хи-хи. Вот так вот. Все как тебе обещал твой маленький дурачок Снуппи.

Щелк!

– Ч-черт. Ты уверена, что мне показалось снова?

– Ну, конечно, Снуппи. Ты такой трус. Хотя я тебя понимаю. Говорят, таких, как ты, в тюрьме ловят и…

– Что? Аха-ха, глупышка. Кстати…

– Даже не думай, Снуппи, понял?! Все как мы договаривались, но не больше.

– Конечно-конечно, малыш!

Директор в костюме Снуппи – мы проследили, настоящий Снуппи болен и валяется дома с фальшивым гриппом, а на деле с чуть более сильным, чем обычно, похмельем – лапает девчонку лет одиннадцати в углу «Леса Иванушки». Это такой темный павильон с искусственными елками из ядовито-зеленой пластмассы, старых зеленоватых ковров, которые мы по всем помойкам собирали, и большой лужей в очень мелком жестяном бассейне. Он, по идее, символизирует болотце на опушке леса. В павильоне всегда пахнет сыростью, поэтому популярностью он не пользуется. Тем не менее наш всегда практичный директор его не закрывал, и теперь мы с Матушкой Енотихой понимаем почему. Мы переглядываемся, и Лена поправляет камеру. На объективе специальная затемняющая пленка. Щелк! Из-за шума на аттракционах мы можем не то что фотографировать, а даже переговариваться негромко. Правда, мы не рискуем и сидим тайком на верхнем ярусе павильона, скрючившись, как два плода в утробе Великой Матери Извращений. О, Кибела… Директор, ну, то есть директор в костюме Снуппи, лапает девочку в платьице – поскуливает. Слава всем собачьим богам, наш фальшивый Снуппи не напялил голову. Поэтому на фото хорошо будет видно, что это директор. Настоящий Бизнесмен, Опора Государства, Семьи и Общества.

– В следующий раз хочу в два раза больше! – говорит юная вымогательница, уже сообразившая, что к чему.

– М-м-м-м, – скулит директор, – конечно, малыш, конечно.

– В два раза больше она обойдется ему в десять раз дешевле самой страшной городской проститутки, – шепчет мне Лена, – а уж малолетка в борделе стоит… Да мелкая дура даже не подозревает, что оказывает ему услугу в сотни раз ниже ее себестоимо…

– Слушай, – шепчу я, – откуда ты знаешь?! Ну, про цены на проституток! Ты что их, снимала?!

– Нет, конечно, милый, – улыбается она.

– Ага, – успокаиваюсь я. И тут же врубаюсь. – То есть ты была проституткой?! Раз ты не снимала, значит, снимали тебя?

– Не беспокойся, – шепчет она яростно, – небольшой эксперимент. Пару раз, и то по личной инициативе. Были финансовые проблемы, которые хотелось побыстрее решить. Утешься тем, что брала недорого. А теперь подержи камеру, я поищу другой ракурс.

– Ок, – говорю я, – постарайся снять самый финал.

– Да, детка, – сипит директор, – вот так, вот так, о… А теперь давай. Давай же. Помоги папочке. Помоги песику.

– Держи, – протягиваю я фотоаппарат Лене, и она снимает с самого верха.

– Ооо-т-так-от, – говорит директор, – ооот-так-от, сучка.

И тут становится понятно, что «папочка» и «песик» не больше, чем игра, а Настоящее – вот оно, и, не будь риска попасться, он бы не раздумывая свернул девчонке в этот момент шею. Она это чувствует, и из маленькой капризной дряни, вымогающей из старичка рублик-другой за потрогать, превращается в напуганного ребенка.

Мы с Леной лежим не в силах шевельнуться. В павильоне явственно пахнет Злом.

28

– Да он маньяк! – говорю я Лене вечером, закурив на балконе. – Натуральный, чтоб его, маньяк. Что будем делать с этим придурком? Может, все-таки подбросим пленку в полицию?

– Что это нам даст? – спрашивает она. – Ну, посадят его…

– Неужели мы не сможем отхватить аттракционы после того, как его посадят? – вслух думаю я.

– Конечно, нет, – заверяет меня Лена. – На пирог слетится столько едоков, что тебя сожрут вместе с угощением. Поэтому случайности нужно исключить. Я нашла девчонку и представилась сотрудницей органов социальной опеки. Семья там не то чтобы неблагополучная, но близко к тому. Она сначала упрямилась, но я сказала, что она не одна такая. И что ее за соучастие посадят в колонию для несовершеннолетних.

– Взяла на пушку.

– Взяла на пушку. Она разревелась и все рассказала. Я побеседовала с ней. Записала на диктофон. Будешь слушать?

– Нет, – быстро говорю я.

– Он ее совратил, приручил к деньгам. Мелкие угрозы, лесть, давление. В общем, полный набор. За такое ему двадцать пять лет светит. Как минимум.

– Но он их не получит.

– Да, – говорит она, – наверняка не получит. Это не в наших интересах.

– Мы пособники зла.

– Мы просто пытаемся вытащить себя из нищеты и разрушить неблагоприятную атмосферу, в которой оказались в силу не зависящих от нас обстоятельств.

– Ты говоришь прямо как сотрудница органов социальной опеки, – улыбаюсь я.

– Так я такой и была несколько часов назад, – улыбается Лена.

– Иди ко мне.

– Оот-так-от, – говорю я, когда она приходит.

Когда она засыпает, я долго лежу не шелохнувшись, пока не затекает плечо. Тогда я осторожно подсовываю ей под голову подушку, а сам отстраняюсь. На все это уходит не меньше часа, потому что я двигаюсь как семинол в засаде. Красное Перо, или как там? По имени наших индейцев я не запоминал, потому что ротация там была страшная. Проблема состояла в «огненной воде», которую, по сценарию, подсовывали индейцам первопроходцы. Это, по мнению директора, способствовало воспитанию молодежи в трезвости – вид пьянчуги отвратителен, это знали еще в Спарте, говорил он, ага, кивали мы со Снуппи, уже поддатые, – и знакомило ее с некоторыми историческими аспектами освоения Америки.

– Которая, несмотря на некоторые ее недостатки, – поднимал он короткий и толстый палец, – является родиной бизнеса в том виде, в каком представляем его себе мы. И, стало быть, является нашей Святой Землей!

Вот такая вот Святая Земля, усмехаюсь я, потирая онемевшую от плеча руку. Лена спит тревожно, вздрагивает, один раз даже начала плакать. Судя по всему, это из-за девочки. Ну, что ж, думаю я и иду на кухню. Там разбираю бумаги. Перечитываю текст для шоу, который написал за ночь. Дерьмо редкое. То, что казалось мне прекрасным, остроумным, глубоким, полным ста смыслов, обернулось чем-то совершенно непонятным для меня, хоть и было сотворено мной же.

Рассказ о мальчишке, который рождается на свет без отца. Само собой, он сын Бога. Прямая речь Бога, архангелов, Дьявола, который оказался славным парнем… Подростковая любовь и смятение. Поле кукурузы и остановившееся время. Наивность и мудрость змеи. Средневековый балаган и современная постановка.

В общем, библейский вариант «Над пропастью во ржи».

Да… За такое нас детишки забросают всем тем, что у них найдется под рукой. И мамаши с папашами присоединятся. А ведь отчетный день – в пятницу. Сегодня понедельник. Я вздыхаю. Я отчетливо понимаю, что ни черта не успею. И все снова увидят меня тем, кто я есть.

Конченным неудачником.

Я снова вздыхаю и сажусь за стол. Еще раз просматриваю текст. Нет. Такое ставить нельзя. Директор снова назовет меня придурком, а даже если не назовет, потому что лишится аттракционов – я сам такое не поставлю. Слишком уж заумно, и в то же время чересчур просто. Нет, нет. Я решительно поднимаюсь и бросаю текст – сорок машинописных страничек, я даже денег не пожалел на то, чтобы это отпечатать, – прямо в корзину. В мусорное ведро.

– Подумаешь, – говорю я. – Не состоялся как писатель, буду большим боссом. Начальник Всея Аттракционов. В конце концов, чтобы быть простым человеком, тоже нужно умение и мудрость, так ведь? Смирение и все такое, я хочу сказать…

Снова вспоминаю пятницу и сижу, уставившись в белую дверь холодильника. Потом беру ручку, бумагу и начинаю писать.

29

Безусловным событием литературы Молдавии стала, как отмечает авторитетный российский литературный журнал «НПО», повесть нашего земляка. Кто мог ожидать такого от скромного сотрудника парка аттракционов?! Выпускника простой школы, молодого человека без образования, не подававшего особых надежд, и тем не менее…

…в своей повести он предстает не только поэтом, но и сатириком – даже, пожалуй, в первую очередь сатириком. Объектом сатирического изображения для него стали нравы молдавских политиков и действительности, а основным методом письма – гротескное преображение действительности. Не церемонясь, он взял реальных персонажей и придумал про них невероятные, немыслимые, фантастические истории. Повесть и есть цепочка эпизодов с участием президента Молдавии, циничного журналиста, депутатов, студентов, цыган, зомби, чиновников, артистов, прохожих, писателей, цепочка эпизодов борьбы правительства с оппозицией, оппозиции с правительством, борьбы, представляющей собой бессмысленное кружение на месте, хору на выбывание – танец, продолжающийся до тех пор, пока все танцующие, кроме одного, не упадут от усталости. В этой борьбе нет добрых и злых, правых и виноватых – точнее, виноваты все, виноваты в мелком корыстолюбии и дешевом политиканстве. Автор для всех находит точные и злые характеристики, но написана повесть весело, без унылого морализаторства, и общая атмосфера напоминает атмосферу фильмов Эмира Кустурицы или выступлений разухабистой молдавской группы «Zdob si Zdub», упоминаемой в тексте.

…автор занимает позицию сверхироничного комментатора, и порой у него появляются интонации просто-таки чаадаевские…

…манипулируя своими героями, превращенными в кукол-марионеток, накручивая обороты сюжета, автор одновременно играет стилями, демонстрируя читателю дополнительный аттракцион…

…обломки триллеров, «мистические» откровения, истории трагические и смешные сменяют друг друга. Дробность, фрагментарность повести иногда выглядит навязчиво-излишней, но среди фрагментов есть очень значительные, важные для понимания поэтики книги… Такова, например, романтическая новелла, в которой речь идет о природе творчества: беседуя со своим отражением, герой выясняет, что настоящее произведение можно создать, лишь испытав боль утраты. На первый взгляд это утверждение противоречит в другом месте сформулированной иронической максиме: рассказ хорош, если в нем все вранье. Но и весь роман, и эта новелла – игровые. Автор играет, и в то же время он абсолютно серьезен. Это сочетание игры и серьезности характерно для современной литературы, а у автора… оно накладывается на отношение любви-ненависти к земле, на которой он живет, к народу, среди которого он живет.

Значительная фигура – этот выплывший из небытия юнец, который работает, как узнала редакция, исполнителем роли Крохи Енота в парке аттракционов. Уже сейчас значительная, отмечает журнал «НПО». Еще и потому, что он в очередной раз показал (и доказал) возможности жизни русского языка на нерусской почве, уверяет нас литературный журнал Москвы.

Ну, что еще добавить к этому? Молодец, земляк!

– Енот, ты герой, – говорит мне Гном из Изумрудного города и похлопывает меня по заднице, но так как этот парень и правда лилипут, мы не обижаемся, знаем, он не педик, просто выше достать не может.

– Енот, ну ты, в натуре, пацан! – говорит мне один из тупых качков, который время от времени играет Черномора, потому что является самым умным из них, насколько кусок мяса может соображать. – Ты нас всех ошарашил. Я думал, ты полный кусок дерьма, а ты у нас этот… Поэт, блин!

– Енот, ты пишешь? – спрашивает меня Снуппи. – Вот уж не знал. Интересно было бы почитать. А впрочем, я не удивлен. Ты такой фантазер, что ничего другого и не оставалось, кроме как идти в писатели. Если, конечно, в тебе были бы эти силы.

– Поздравляю, Енот! – говорит смазливая Горничная Принца, которая время от времени перебивается и в роли Арлекина, а сейчас стоит возле аппарата воздушной кукурузы. – Чертовски приятно, что с тобой работают такие люди.

– Ты звезда, Енот! – говорит мне Спящая красавица.

– Молодец, Енот, – говорит Белоснежка. – Приятно, когда пацан чего-то хочет от этой жизни.

– Ну, для пацана я слишком стар, – польщено говорю я.

– Это в тридцать-то лет? – спрашивает она, хлопнув глазами.

– Посидим сегодня вечером с кофе на лодках? – спрашиваю я. – Ну, поболтаем, полюбуемся небом.

– Почему нет, – произносит она и бросает, уходя, – писатель…

Мой портрет с головой Крохи Енота в руках – я держу его будто рыцарь свой шлем – украшает газетную полосу, которая приклеена к Доске объявлений у самого входа в парк. Это я сам ее приклеил. Купил газету с самого утра, вырвал страницу и приклеил. Выгляжу я очень даже ничего. И впервые начинаю любить свою работу. Я чувствую себя преисполненным. Чем именно, не очень важно. Но я будто чашка, в которую налили до краев. И несу в себе это. Настроения даже костюм Матушки Енотихи не портит. Это даже изысканно в некотором роде.

– Это что еще такое? – спрашивает меня из-за спины пораженная Лена.

– Это отзыв о моей повести, которую я все-таки написал! – говорю я.

– Да ну? – спрашивает она. – А когда?

– Ну, не так давно…

– Хорош заливать, – коротко и зло говорит она. – Что это такое?

– Понимаешь, – объясняю я, – в пятницу же пора предъявлять сценарий…

– Ну, да, – говорит она. – Твой, кстати, ни к черту. Для детских аттракционов не годится. Совсем.

– Да, – говорю я, и меня пронзает обида. – Тем не менее. Я вот решил, что не хочу обламываться к пятнице.

– И? – все еще не понимает она.

– Ну, я написал отзыв на свою книгу, которую еще, собственно, не написал, сослался на московский журнал и отправил его в городскую газету. Ну, им же всегда приятно, когда кто-то из этой дыры чего-то добивается, правда? Они и напечатали текст.

– А, э-э-э, книга?

– Ну, я всем говорю, что авторские экземпляры еще не получил, – говорю я. – Как тебе идея?

Лена смотрит на меня внимательно, надевает голову Микки-Мауса и говорит:

– Знаешь, мне начинает казаться, что ты и правда мог бы писать книги.

– А то! – горделиво выпрямляюсь я.

– Если бы не одно «но». Твоя патологическая лживость перешагнула рамки писательства и расширилась до границ шизофрении. Наворотить такое, чтобы день побыть в центре внимания…

– Не понимаю, что ты хо…

– Ты врешь чересчур много даже для писателя, милый, – терпеливо гвоздит меня Лена. – Это забавно, правда? Ну, то, что ты писателем-то еще не стал, а уже перестал им быть. Упущены даже не возможности, а намерения. Правда, удивительно? У тебя своего рода талант…

– Иди ты к черту! – говорю я.

– Не могу, – говорит она, обнимая меня за плечи, и Микки с Енотом идут, как дружочки, по дороге, – потому что у нас с тобой общее дело, милый. Настоящее, а не придуманное, как эта твоя история на заборе.

– Ладно, – сразу сдаю я назад, – прости. Таков я. Это все от нехватки любви и отцовского внимания. Наверное.

– Возьми себя в руки, – говорит она спокойно, – мне плевать на твои детские комплексы, не пытайся меня ими разжалобить. Ты избавишься от них только тогда, когда сам наплюешь на эти самые комплексы. Сегодня в мужском туалете поставь маленькую камеру. Снимем развлечения нашего босса еще и на видео, и все.

– К пятнице управимся? – спрашиваю я.

– Боишься, к пятнице все узнают, что ты врун? – спрашивает она.

– Нет, – вру я.

– Не беспокойся, – успокаивает меня Лена. – Какая разница, что о тебе подумают сотрудники парка.

– Да, – говорю я, – моего парка.

– Нашего, – поправляет Лена.

– Само собой, – говорю я.

И добавляю:

– Мы же всегда будем вместе.

30

– Ну, что, дамы и господа, – со скептической улыбкой начинает директор, – я рад приветствовать вас в самом замечательном парке аттракционов.

– Ура, – радостно и громко говорим все мы, каждый про себя посылая старого хрена куда подальше.

Собрание на этот раз проводится в кафе. Старый жлоб расщедрился даже на минералку для молодых людей и сладкую воду для дам и господ старше сорока. Их, типа, уважили. Особенно это должно тронуть Пряничного человечка, которому пятьдесят пять и прогрессирующая форма сахарного диабета. Бедняге раз в полгода отрезают по кусочку ноги. О, совсем немного. По паре сантиметром. Чик-чик. Надо было назвать его Пряничный карандаш, думаю я угрюмо и подливаю под столом в стакан с минералкой немножко водки. Кап-кап в честь чик-чик.

В небольшом с виду кафе пара десятков посадочных гнезд. Каждое представляет собой снятую с карусели машину – ну, как в «Криминальном чтиве», в ресторане, где они ели гамбургеры и пили колу, помните? В каждое может уместиться до восьми человек, и я с удивлением понимаю, что нас много. Чертовски много. Да это целый Диснейленд в кишиневском варианте, мать твою. Снуппи толкает меня ногой под столом, и я на ощупь нахожу его стаканчик, куда наливаю тоже.

– Итак, что же мы имеем на сегодняшний день? – спрашивает директор. – Как вы понимаете, я говорю о сценарии шоу, самого замечательного шоу, которое должно уничтожить наших конкурентов и поднять наш самый замечательный парк до небывалых высот. На первый взгляд все отлично. У меня двадцать восемь сценариев. На второй, мне эти сценарии кажутся слабоватыми. Вот, к примеру, Микки.

– Да? – спрашивает Матушка Енотиха.

– Нет-нет, – говорит директор, – я о нашем бывшем Микки, черт, бедняга. Предлагаю почтить его трагедию вставанием, кстати.

Мы все встаем. Мрачное это зрелище – почти сотня людей с перемазанными гримом и белилами лицами, в костюмах сказочных персонажей, зверей, и у каждого голова подмышкой, да еще и все стоят. Наверное, только у актеров в театрах бывает хуже.

– Садитесь. Кстати, Матуш… то есть, Микки, а что это вы сегодня так одеты? – спрашивает директор.

– Я же сегодня подменяла Пеппи Длин-ныйчулок, – говорит Лена, и я вдруг понимаю, что у нее очень волнующий, грудной, как у певичек из фильмов, голос.

– О, да, тогда понятно, – отвечает он.

Лена садится. Она в короткой, не шире полоски в две ладони, юбке, цветных чулках до колена и топике. Пеппи Длинныйчулок, как представляют ее посетители порносайтов. Ха-ха. Настоящая Пеппи Длинныйчулок свалилась с приступом острой кишечной инфекции. Мы с Леной переглядываемся. Только мы знаем, почему это произошло: именно Лена сыпанула горстку какой-то дряни в обед Пеппи, когда та отвернулась на минутку, чтобы поболтать с забежавшим в павильон бывшим Крохой Енотом. Для чего это все, знаем опять же только мы с Леной, но события не торопим. Я отворачиваюсь и гляжу на директора, который, конечно же, за мной наблюдал.

– Спасибо, что соизволил оторваться от ляжек новоявленной Пеппи, – вежливо говорит он, – можно мне продолжать, Матушка Енотиха?

– Да, босс, – краснея, отвечаю я под всеобщее хихикание.

– Спасибо! – благодарит он и на время теряет ко мне интерес, ну, как акула, которая вовсе не уплывает, откусив вам ногу или руку, но просто заходит на второй круг. – Друзья мои. Как я уже сказал, сценариев много, но все они вызывают у меня определенные сомнения. Вот, например, вариант, предложенный Мартовским Зайцем. Скажи, ты правда уверен, что это будет достаточно круто?

– Конечно, босс, – пискнул из угла Заяц, который теребит в руках старенький цилиндр.

– Нет, правда? – спрашивает директор, и только Зайцу пока непонятно, что над ним издеваются. – Не слишком ли скромное? Ну, я о двенадцати горящих дирижаблях и о пяти сотнях героев, которые спустятся по веревкам спасать замок с Тристаном и Изольдой. И еще. Ты уверен, что именно Атилла мог штурмовать их замок? Ну, в смысле они современники, получается, так?

– Это ведь художественное произведение, – робко говорит Заяц, и на глаза парню наворачиваются слезы, он явно раскис. – Это чистый вымысел, босс.

– Вот как, – задумчиво говорит директор, после чего язвительно замечает. – Чтобы поставить такое шоу, нам понадобится больше денег, чем весь этот сраный город стоит, понятно? Да мы его не окупим никогда. Не отобьем бабки.

– Простите, босс, – шмыгает Мартовский Заяц.

– Ничего, Хомячок из амбара, – говорит директор.

– Но босс… – привстает Мартовский Заяц.

– Ты что-то хочешь сказать, Хомячок? – спрашивает директор.

– Нет, босс, – садится теперь уже Хомячок, убитый горем.

Парня можно понять. Хомячок из амбара должен сидеть в небольшом деревянном домике, где очень душно, и даже словом ни с кем перекинуться не может. Все, что ему нужно делать, это крутить в руках дурацкую искусственную горошину и делать вид, что он ее сейчас – хрямпс! – разгрызет. Ну да, сейчас-сейчас. Когда вода станет вином, а пластмасса – чечевицей. Впрочем, фокуса с пластмассой даже Иисус не показывал.

– Так, – вздыхает директор, – теперь дальше…

– Но, босс, – говорю я под одобрительным взглядом Лены, потому что должен себя так вести, именно должен, – босс, позвольте мне высказать свое мнение. Мне кажется несправедливым то, что вы понизили парня в должности и зарплате только за то, что ему Богом не дано писать пьески, там, или сценарии.

– А, – говорит директор, и акула снова раскрывает пасть, очень, очень широко. – Снова нарисовалась Матушка Енотиха. Прости, с учетом этого не могу назвать тебя «сынок», ха-ха.

– Ха-ха, – говорю я. – Но с парнем вы обошлись несправедливо.

– Скажи, малыш, – спрашивает меня директор, – ты, как и все, наверное, думал, что просьба вашего босса – это ни к чему не обязывающие слова? Что у вас тут что-то типа конкурса художественной самодеятельности, да? Что вы подрочите немного ручку с бумагой, облажаетесь, а я это проглочу? И мы все пойдем есть плюшки и танцевать медленный фокстрот?

– Ничего такого я не ду…

– Нет, сынок, – качает он головой. – Нет. Как ты думаешь… Как вы все думаете. Чем мы тут занимаемся?

– Развлекаем детей, приносим в семьи радость, поднимаем свою самооценку и повышаем свои карьерные возможности! – рапортует новая нарисовавшаяся «шестерка», Горыныч.

– Садись, два, – тяжело смотрит на него директор. – Эту хрень нужно тарабанить для клиентов. Здесь все свои. Мы, коллеги, заколачиваем бабло. Занимаемся бизнесом. Бизнес – это добывать деньги. Как именно, имеет второстепенное значение. Мы могли открыть птицеферму и резать кур, а я был бы вашим директором. Могли бы открыть мясокомбинат, и вы бы ходили в резиновых сапогах и в крови по колено, а я бы был вашим директором. Могли бы открыть контору по очистке туалетов от говна, и вы бы все равно ходили в резиновых сапогах ко колено в говне, а я бы все равно был вашим директором. Вот что важно, б…!!!

В кафе очень тихо. Директор часто ругается, но матернуться себе позволил впервые. Ну и ну.

– Продолжим, Кроха Енот, – говорит директор. – Итак, мы заняты тем, что зарабатываем бабло. Поэтому развлечений в этом парке развлечений не бывает. И когда я говорю вам, что вы должны написать мне сценарий шоу, то вы обязаны написать мне хорошее шоу. А не мычать что-то невразумительное и не выплескивать на бумагу свои фантазии несостоявшихся онанистов!!!

– Понятно, босс, – говорю я.

– Ни хрена тебе не понятно, малыш, – бросает он. – Еще один момент. Когда сотрудник парка аттракционов, вместо того чтобы заняться тем, что поручил ему директор, занимается Литературой… Лите-ра-ту-рой, – брезгливо подчеркивает он. – …то как мы можем назвать такого человека, парни и девчата, а?

– Ты звезда? – спрашивает он. – Ты писал книжку, которую издали где-то там тиражом две, ха, тысячи экземпляров, про это даже написали в сраной местной газете, и ты теперь чувствуешь себя звездой. Ты – звезда?

– Нет, что вы, босс, – говорю я.

– Ты – звезда?! – орет он, глядя мне в глаза.

– Нет, босс, – говорю я, не отрываясь от его взгляда.

– Ты звезда! – гремит он. – Ты на небе. Ты писал Литературу, вместо того чтобы снизойти до скромной просьбы своего скромного директора. Ничего, что я стою перед тобой? Ничего, что я не встал на колени?

– Босс, – мягко говорю я.

– Я уже тридцать лет босс и столько же им пробуду, – спокойно говорит он, усевшись. – А ты – никто. И останешься этим никем навсегда. Сраную рецензию в сраной газетенке забудут и будешь ты побираться по мусоркам, потому что работы-то у тебя нет.

– Босс… – говорю я.

– Не нужно меня так называть, – просит он. – Потому что я тебе больше не босс. Ты уволен. Проваливай.

Я делаю вид, что дергаю головой, и гляжу на Лену, она чуть опускает веки. Что же. Я встаю и иду к выходу.

– Сдай костюм перед тем, как свалить отсюда навсегда, – говорит мне в спину директор.

– Я так и сделаю, – говорю я.

Я так и делаю.

31

– Да, входите.

– Спасибо.

Лена заходит к директору в вагончик. Странно, но, судя по его счетам, которые мы проверили, у него куча бабок. Тем не менее он сидит в небольшом вагончике. Дань представления о карикатурном бизнесе. Купил бы себе еще цилиндр, как у Скруджа МакДака. Хотя почему – купил? Мог бы и отобрать.

Директор что-то пишет – судя по всему, редактирует черновик сценария шоу, которое все же составили из четырех самых удачных вариантов, – потом отставляет перо в сторону и испытующе смотрит на Лену. Она садится напротив, задрав ногу на ногу. Директор хмыкает.

– Видите ли, – говорит Лена, – я бы хотела поговорить с вами о своих перспективах в компании.

– Приятно поговорить со взрослым человеком, – глядит он на ее ляжки. – Взрослый человек всегда понимает, что к чему, и прямо идет к намеченной цели. Мне нравится, как вы работаете. Еще год-два, и я поручу вам присматривать за павильоном, а то и двумя.

– Спасибо, – отвечает Лена, – но мне хотелось бы большего.

– И? – испытующе смотрит на нее директор.

– И… – улыбается она и поправляет локон.

– Ну что ж, – улыбается он, – мы могли бы это обсудить. За ужином. Предупреждаю сразу, мне не нужна постоянная любовница.

– О, я на это и не претендую. Мне хотелось бы заслужить повышение. Понимаете?

– М-м-м, – понимающе улыбается он. – Каким же образом?

– Видите ли, бедолага Енот все-таки написал сценарий шоу. И очень неплохой. Просто приберегал его. Хотел дать вам его после собрания. Эти ребята, они такие инфантильные…

– Верно, – говорит директор, – ну, давайте текст. Неплохой?

– Просто бомба! Сборы будут огромные. Мы его разучили наизусть, я и Енот. Если вы будете так добры, что пустите его сюда на пару минут…

– Ладно, – нехотя произносит он.

– Я не заступаюсь за него, – улыбается Лена. – Мы всегда можем уладить дело с авторскими правами. Сказать, например, что он все выдумал, этот Енот…

– Вы далеко пойдете, вы прагматичный человек, – улыбается директор. – Давайте. Где он?

– Да спрятался там в конце парка, переживает.

– Крошка Енот, – кричит она в дверь, – иди сюда. Тебе дают шанс.

Минут через пять я отползаю от окна и, выпрямившись, иду к двери. Лицо у директора брезгливо-застывшее. Ну, начинайте, кивает он. Я надеваю на себя голову от костюма Снуппи. Директор хмыкает и наблюдает за нами.

Мы становимся перед ним и начинаем.

– Ой, что это, дядя Снуппи? – пищит Лена.

– Подержи, малышка, в руке эту штуку, – пыхчу я. – Видишь, какая она…

– Да-а, а что мне за это будет, Снуппи? Ты опять не подаришь мне то, что обещал? Мне все это надоело! Если ты хоть еще раз меня обманешь, Снуппи, я пойду и все расскажу маме! – говорит Лена.

– Что за… – говорит директор.

– Детка, ты слышишь какой-то шум? – спрашиваю я, делая вид, что не вижу директора.

– Нет, Снуппи, не слышу, – отвечает Лена и мнет мое хозяйство. – Фу, противно! Весь в поту!

– Ну, детка, ну не будь такой жестокой со своим дружочком… Со своим маленьким Снуппи… – сюсюкаю я.

– Не рассчитывай, Снуппи, что ты потрешь меня там снова, если не дашь сначала то, что обещал!

– Ах, да. Да, конечно. Конечно-конечно, моя сладенькая. Ну, вот тебе. На.

– Пять, шесть… – деловито считает Лена.

– Чт… – хрипит потерявший голос директор.

– Десять бумажек. Десять бумажечек, милая. Хи-хи. Вот так вот. Все, как тебе обещал твой маленький дурачок Снуппи, – глупо улыбаюсь я.

– Что за… Поч… – мычит директор.

– Ч-черт. Ты уверена, что мне показалось снова? – спрашиваю я с деланной озабоченностью.

– Ну, конечно, Снуппи. Ты такой трус. Хотя я тебя понимаю. Говорят, таких, как ты, в тюрьме ловят и… – хихикает Лена.

– Что? Аха-ха, глупышка. Кстати…

– Даже не думай, Снуппи, понял?! Все, как мы договаривались, но не больше.

– Конечно-конечно, малыш! – успокаивающе говорю я. – Да, детка, вот так, вот так, о. А теперь давай. Давай же. Помоги папочке. Помоги песику. Ав-ав.

– Ах ты грязный песик, – смеется Лена.

– ОооууууууААААААААА!!! – ору я. – Да, да, ДА!!!

Лена вздыхает и садится на стул, который я заботливо ставлю перед ней.

– Вот, в принципе, и все шоу, – говорит она. – Как вы думаете, заслуживаем мы повышения и карьерного роста? – спрашивает Лена.

– У вас не… – пытается сказать что-то директор, и я боюсь, как бы его давление не доконало его раньше нас.

– У нас есть все, вы же понимаете, – пожимает плечами Лена. – Фото, видео и показания девочек. Восьмерых.

– Что вам… – приподнимается было директор, но, поняв всю глупость своего недосказанного вопроса, садится.

– Что вам нужно? – успокоившись, начинает соображать он и делает первый заход, чтобы соскочить с крючка, о чем предупреждала меня Лена. – Денег?

– Нет, – смеюсь я.

– Тогда я не по… Что же вам нужно?

Лена улыбается.

– Нам нужно все, – говорит она.

32

– Ага. И вот здесь подпишите, – говорит Лена.

– Хорошо, – говорит директор. – Слушайте, почему бы вам не оставить меня в парке на роли зиц-председателя, а? Хотя бы как английскую королеву? Так обойтись с…

– … с педофилом со стажем? – спрашивает Лена. – Согласитесь, это не самое жестокое наказание.

Директор, понурившись, подписывает часть бумаг и счетов. Завтра он переведет на меня свой парк. Я даже не беспокоюсь насчет этого. У бедняги просто нет выхода. Лена предупреждала меня, что он попробует откупиться. Сохранить свое влияние, остаться на почетном посту, от которого ничего не зависит, а потом вбить между нами клин.

– Такие люди вертятся до самой смерти, – объяснила она мне. – Они, как змея, будут пытаться ужалить, пока им не расплющат голову. И вовсе не потому, что они плохие. Змея ведь не плохая. Просто такова природа змеи.

– Такова природа змеи, – повторяю я.

– Да, милый, – говорит Лена. – Когда видишь кого-то, кто сильнее тебя, просто отворачивайся. Как от взгляда Медузы Горгоны.

– Я так и сделаю, – говорю я ей и стараюсь, чтобы наши взгляды не встретились.

Директор делает все, что мы от него хотим, и прямо сейчас отдает мне ключи. Мы распотрошим его по максимуму. Оставим только скелет и кожу, как и рассчитывала Лена. Все нужно сделать максимально быстро. Раз уж начал, не останавливайся, говорит она. И мы действуем. Ошарашенный бедолага-директор к полуночи оказывается Никем. Тем самым Никем, участь которого обещал мне. Но я не смеюсь над ним.

– Ни в коем случае не смеяться, – предупредила меня Лена. – Это вызывает желание начать сопротивление.

– Да, босс, – шутливо рапортовал я. Она действительно Мозг.

– Вы действительно Мозг, – устало говорит директор.

Мы сидим вокруг стола распаренные и уставшие. Случившееся нас, как ни странно, сблизило. Всех троих. У нас с директором закатаны рукава. Лена выглядит чуть утомленной, но на лице у нее ни капельки пота. Ни бисеринки. Мраморная женщина.

– Спасибо за комплимент, – говорит она бывшему директору.

– Это все? – спрашивает он. – Я могу остаться здесь до утра? Мне нужно уничтожить кое-какие бумаги.

– Фотографии на память? – понимающе кивает она. – Разумеется. Вообще, делать их не стоило.

– Я знаю, – кается он, – но ведь рано или поздно начинаешь верить, что не попадешься.

– Вы и не попались, – мягко парирует Лена.

Встает, берет меня под руку и говорит ему перед тем, как выйти:

– Вы свободны.

33

Ночую я у матери, которая ушла в ночную и попросила меня присмотреть за квартирой. Так даже лучше. Ощущение успеха распирало меня. Утром я включил телевизор и пошел бриться.

– …тоги самой престижной литературной премии «Великая книга», – говорит диктор, и я начинаю мылить лицо. – Всего на соискание премии было выдвинуто сто сорок четыре тысячи работ, среди которых наибольшее число представлено авторами из России и ближнего зарубежья.

– Сто сорок тысяч! – говорю я. – Мать вашу.

– …выдвигали как издательства, так и сами авторы. А некоторые из них даже не знали, что стали участниками конкурса, потому что работы молодых и талантливых писателей даже тайком от них присылали их добрые друз…

– Сборище кретинов, – говорю я. – Все у них там куплено. Впрочем, мне какое дело?

– …дна из таких работ и стала победителем конкурса! Литературный мир уже окрестил случившееся «сенсацией». Главный приз – десять миллионов рублей, получит автор из так называемого ближнего зарубежья, что символично. Особенно сейчас, в год русского языка, объявленного президентом Ме…

– Повезло какому-нибудь чурке, – говорю я и начинаю брить левую сторону, потому что в первую очередь правая, ее – трудней.

В комнате очень много солнечного света. Я широко распахнул окна, и моя 38-я улица наваливается на меня, как реальность после долгого тяжелого сна. Я чувствую себя проснувшимся. Впервые за десять лет. Вот что значит деньги. Деньги – соль мира. И поцелуйте меня в задницу все, кто считает иначе!

– …автор как раз из тех, кто не слал свою рукопись сам, а стал «жертвой» друзей, поверивших в их талант. Это писатель из Молдавии, который…

– Что? – спрашиваю я себя.

– …сал замечательную книгу, уже оцененную критиками и читающей общественностью как Манифест Поколения. Это первый литературный опыт автора, который работает на детских аттракционах…

– А? – говорю я себе.

– …дет издана тиражом триста тысяч экземпляров, – бубнит диктор.

– Э? – говорю я.

– …уже сравнивают с Костером и Эллинджером, с «Гнездом кукушки» и «Заводным апельсином», – бубнит диктор.

– О Боже!!! – говорю я.

– …лько наивности, простоты, и силы, – бубнит во время перебивки какой-то хер в очках «шестидесятников».

– О нет, – говорю я.

– …автор, как Илья Муромец, ждал своего часа до тридцати лет, и наконец… – бубнит какая-то тетка в серой юбке и свитерочке десятилетней давности.

– О, да! – говорю я.

Бегу к телефону.

– Лена, Лена, – кричу я, – ты…

– Конечно знаю, – говорит она. – Поздравляю.

– Да, но ка…

– Я вынула листки из корзины, разгладила утюгом и послала на конкурс, – говорит она.

– Десять лимонов! – кричу я.

– И целый парк аттракционов, – напоминает она.

– Ты мой талисман, – говорю я.

– Смотри, – говорит она. – Пропаду, перестанет везти.

– Не пропадай, – говорю я.

– Да ладно, не бойся. Талисман – это навсегда. Даже если его рядом не будет.

– Слушай, но ты же говорила, что…

– …сценарий никуда не годится? – спрашивает она. – Да, конечно. Для сценария детского шоу это и не годится, разве нет? Но ведь что для книги это плохо, я никогда не говорила.

– О, – говорю я. – У меня голова кругом.

– Сейчас закружится еще сильнее, – говорит она.

– Что еще? – спрашиваю я.

Лена, помолчав, сообщает:

– Наш директор повесился.

34

Здравствуй, сынок. я бы хотел, чтобы ты разрешил мне себя так называть. ведь сын – это ведь не обязательно то, что ты там накапал в кого-то. сын – это мальчик, которого рожает твоя любимая женщина, неважно от кого. поэтому моим сыном должен был стать ты. поэтому ты и есть мой сын.

но мой сын не оправдал моих надежд. как, наверное, и я – его.

ничего, что я буду писать без заглавных букв? знаешь, мне не очень хочется это делать по одной очень простой причине. я не хочу, чтобы ты обращал внимание на какую-то одну фразу, на ее начало. здесь, в этом письме, важно все. это как таблички шумеров в одном музее Стамбула. все покрыты однообразными на вид клиньями. хочешь знать, что там, – будь добр, читай внимательно все. по рукам? послушай меня внимательно хотя бы раз в жизни. я хочу этого, очень хочу.

итак, в некотором смысле ты мой сын, а я твой отец, и у меня едва не случился роман с твоей матерью, и это вполне могло бы стать сюжетом дешевой мелодрамы, которую бы ты, возможно, сумел написать, будь в тебе хоть капля таланта. возможно, она в тебе и была, сынок. но талант – это природная способность, которая со временем от бездействия разрушается. поэтому я не верю в то, что ты сможешь написать что-то стоящее. ты слишком долго бездействовал. сказки про Илью Муромца и прочую муру сочинили лентяи. ты или пускаешь талант в дело, и он – идеально работающий механизм. или хоронишь его в куче опавших листьев за павильоном машин, вместе с обосранными штанами Снуппи-Дога.

в принципе, все это я должен был передавать тебе медленно, в течение всего твоего взросления. чтобы ты не спеша усваивал эти важные вещи и понятия. цена таланту. стоимость любви. скидка на смерть. распродажа жизни. в силу причин, не зависящих от тебя, но зависящих от меня и твоей матери, мы с тобой были лишены такой возможности. поэтому я впихну все это сейчас в тебя в кратчайшие сроки. до тех пор, как ты дочитаешь до конца письмо, ты узнаешь о жизни все, что должен знать мужчина твоего возраста. а уж как ты этим распорядишься – блеванешь этим из-за того, что плохо усвоил из-за темпа, или усвоишь навсегда – твое дело.

я просил твою мать, я умолял ее – по-настоящему, на коленях, – чтобы она дала мне возможность жить с вами. я даже готов был не спать с ней, лишь бы у меня была возможность растить тебя. растить сына. увы. она мне отказала. почему? когда-то. очень давно. когда огромные деревья, под которыми порой валяется мой вусмерть пьяный сын, были еще маленькими, она увидела меня. я был с девочкой. клянусь Богом, что я не тронул ее пальцем, ту девочку. но я думал, что в парке никого нет. а твоя мать подходила к нам. и она увидела. увидела то, как я СМОТРЕЛ. и она все поняла. с тех пор путь к твоей матери для меня перекрыло обвалом. и да, мы с твоей матерью спали.

сын мой, жизнь – это дар. давным-давно я тоже пытался стать писателем. я даже написал пару книг. давай сразу, чтобы не возиться с этим потом – они не были изданы, это были плохие книги и со временем я сжег рукописи, потому что они ничего не стоили. смотреть в глаза жизни, как смерти, – вот что должен уметь любой мужчина. мне казалось, что литература – это доступное каждому ремесло. ведь всем нам есть, что сказать, верно? оказалось, что это проклятый труд и писатель страдает похлеще каменотеса. я признал это, склонил голову и ушел в бизнес. так вот, я не желаю об этом пусть и неудачном, но опыте. ведь литература, которой я пытался заняться, пусть и не удалась мне, но дала мне шанс познать мне, чего она стоит.

знаешь, умирать не страшно. мир многообразен и удивителен. и Бог одарил меня целым ворохом встреч. я окунал в мир лицо, как в океан, раскрывал под водою глаза и видел жизнь во всех ее проявлениях. рецидивисты, горничные, опера, уборщицы, непослушные сыновья, брошенные невесты, счастливые жены, механики и девушки из Москвы, обосравшиеся Снуппи-Доги, Крошка Енот, мой неродившийся сын-неудачник. дети, парки аттракционов, карусели, лошадки, небо, фонари, музыка радио над мрачнеющей от сумерек Долиной роз, люди, люди, люди. они светят мне маяками Вселенной. сейчас я понял, что был счастлив жить на одной планете с ними. я плакал, но не от страха. я понял, что это – единственное важное, что было в моей жизни.

по существу, заканчивать свое письмо мне следовало бы сейчас, но есть формальности и есть формальности, и они бывают разными, хотя и выглядят одинаково на первый взгляд. итак, что была моя жизнь? суета. я, увы, утратил ощущение жизни как дара. иногда я вспоминал об этом, и это временно оживляло мое существование. ну, знаешь, как индейцы нюхали во время праздника аромат, а потом, понюхав его, переносились в атмосферу праздника. но это было, конечно, уже не то.

итак, были я и твоя мать, и она не захотела спасти меня. появился ты. знаешь, и это очень роднит тебя с Иисусом, твое детство до 14 лет не представляет никакого интереса. ни для кого, для тебя в том числе. и ты не должен на меня за это дуться, потому что прекрасно знаешь, что я прав. ты и сам себе до 14 лет неинтересен. я смотрел на тебя. смотрел внимательно. и когда ты в свои неполные четырнадцать лет начал что-то там писать – урывками, отрывками, на бумажках, в блокнотах, в общих тетрадках – я сказал себе да. вот оно! вот мой сын, и он воплотит в себе то, что не смог я. именно тогда мы с тобой и познакомились – твоя мать соизволила представить нас друг другу. я смотрел на тебя во все глаза. боялся пропустить тот миг, когда нелепая гусеница, полузамотанная в прозрачное нечто, которое еще даже коконом не станет, вот-вот вспорхнет роскошной бабочкой и усядется на мое плечо.

я лелеял честолюбивые мечты и надежды. ты не оправдал их. Лермонтов погиб с мировым именем, Рембо умирал великим поэтом в свои двадцать с небольшим, а ты в их возрасте бегал по парку аттракционов в пропотевшем плюшевом комбинезоне Крошки Енота.

я всячески подталкивал тебя к тому, чтобы ты писал. потому что ты талантлив. я знаю. я спрашивал многих – я писал письма знатокам, я показывал им что-то сделанное тобой тогда, в ранней юности, и спрашивал – есть в этом что? да, сходились в ответе они, но добавляли: предстоит адский труд. собственно, адский труд и есть то, что превращает гусеницу в бабочку. но ты оказался ленив и погубил свой талант.

думаешь, я хоть на минуту поверил в то, что ты действительно написал хотя бы одну книгу? таланта у тебя, может, на сто книг, да что толку, если у тебя нет жил и терпения сесть да написать их, сынок. ты из вечных врунов, которые громоздят выдумку на выдумку до тех пор, пока стена не рухнет, и они не начнут новую. ты просрал свой талант, сынок, я очень отчетливо это понимаю. и это гнетет меня едва ли не больше, чем то, что у меня-то этого таланта сроду не было. и не бывало.

да, ситуация старая. мужчина, у которого нет сына, увидел его в каком-то мальчике. отец, то есть я, смотрел на сына, то есть тебя, как на того, кто сможет осуществить мои мечты. ничего нового. все это очень горько, поверь. так же горько, как искусственный сахар, который я бросаю в свой кофе, потому что настоящий сахар уже не про меня. да, диабет. поэтому, знаешь, я даже благодарен твоей подружке, ну, Матушке Енотихе, за то, что она провернула все это.

я давно понимал, что мне пора сделать это самому, чтобы не опускаться до унижений в виде ампутации стопы, инсулина и прочего дерьма. но мне не хватало духу. сейчас же я просто должен это сделать. так что передай ей спасибо. кстати, она мне нравится. у нее есть характер. можешь считать это благословением из могилы. хотя, сынок, я мало верю в то, что ты сможешь поймать эту женщину или взять ее – называй как хочешь. такие не держат мужчин под каблуком. а ты или попадешь туда, или останешься один-одинешенек. наверное, виноват в этом я. нечего было оставлять тебя на растерзание твоей матери.

теперь о пьесе. знаешь, когда я понял самое главное о тебе – а истина состоит в том, что ты лентяй и неудачник, то перестал ждать сюрпризов. максимум, чем он может меня удивить, думал я, это очередная попойка с Семейкой Поросят прямо в движущемся вагоне Поезда Детства, ну, или быстрый перепихон с какой-нибудь неудовлетворенной мамашей за сиденьями Грибка в царстве Деревянного Леса Малышни. а вот ты взял, да и удивил. поразил в самое сердце, ха-ха. да, я говорю о пьесе. она действительно удалась. когда Матушка Енотиха, ну, Лена, бросила мне на стол те несколько десятков листков, на которых было все это отпечатано, – а она это и мне бросила, когда ты вышел, а она еще нет, а я сидел за столом, уже не директором, да еще на какой-то конкурс послала, только я не верю, что ты что-то там получишь, – я глазам своим не поверил. даже еще не прочитав. знаешь, почему? да чтоб ты взял да и нашел в себе силы просто написать текст? выдумывать, трепаться, это да, это пожалуйста. но чтоб вот взять да и написать… наверное, у меня на лице все было написано, потому что эта твоя соучастница, ну, или подружка, назови ее как угодно, улыбнулась и сказала – представьте себе, представьте себе. и на минуту в моем кабинете запахло паленым. я готов поклясться в этом всеми святыми. я понял, что она знает, что я спал с твоей матерью, хотя об этом никто, кроме меня и твоей матери, не знал. я знал, что она знает. и она видела, что я знаю. на минуту мне захотелось повалить ее прямо там и вытрахать без остатка, как дети выжимают мокрые майки после купания в озере. до треска кожи и костей. она и это почувствовала, я видел – она улыбнулась и скрестила руки на груди. и я – как будто это был ты – почувствовал, почему тебе хочется трахать ее. это электричество. она совершенна. и неважно, что она выглядит не так свежо, как эта твоя школьница.

сынок, ты будешь большой осел, если упустишь ее и продолжишь гоняться за этим куском мяса, Белоснежкой. Белоснежка… предоставь ее природе и времени. со временем ветер, солнце, другие мужчины, скальпели хирургов, вода и ураганы сделают из этого сырого мягкого камня идеальную скульптуру. но не сейчас, и не ты. она не твоя Вселенная и ты не ее мир.

вернемся к пьесе. прочитав ее, я понял, что да. что ты написал. но знаешь что? писатель – это не человек, который стреляет один раз и вешает ружье на гвоздь на самом почетном месте. это как с сексом. ты или делаешь это регулярно, или не нужно было и начинать. сынок, тебя хватило на то, чтобы собрать остатки сил и воли и наскрести в себе одну книгу. но больше – увы. ты, повторюсь, просрал свой талант. это горько, но это реальность, и я хочу, я прошу тебя, чтобы ты посмотрел на нее трезво. я прошу тебя не пытаться заниматься литературным трудом. я оставляю тебе парк аттракционов. это очень доходное предприятие. я уверен что ты, пусть и не биологический, но сын своего отца – я так сильно хотел этого, что мое отцовство передалось тебе воздухом, – через погода-год экспериментов и прочего дерьма убедишься в том, что извлекать прибыль из парка можно лишь при жестком руководстве. прекратишь играть в либерализм и закрутишь гайки. это бизнес, сынок, а остальное – декорации. с таким же успехом я мог бы обнести парк забором, запустить сюда сто тысяч кур и растить их на убой. никакой разницы.

меня позабавило, что вы с Матушкой Енотихой подготовили рейдерскую – или как их сейчас называют? – атаку. довольно смешно, согласись. особенно учитывая масштабы бизнеса. атака на аттракционы. в этом нет нужды. в моем завещании, написанном еще двадцать лет назад, единственным наследником всего моего имущества указан ты. только ты. поэтому приди в этот парк, возьми его и владей. кстати, отдаю вам должное. я бы отбился, но с преогромным трудом. вы бы разбогатели. не так, конечно, как сейчас, когда вы станете законными владельцами всего предприятия. я надеюсь, тебе хватит мозгов поставить ее управляющей парка.

правда, я был обижен на тебя, когда узнал, что ты затеял. настолько, что решил даже вычеркнуть тебя из завещания. я составил его без имени наследника и заверил. тот, кто получит завещание первым, получит все, решил я. но обида поостыла, и я просто укажу тебе, где лежит завещание (это тут, в парке). ты возьмешь его и впишешь себя. если захочешь, конечно.

я знаю, что ты сейчас думаешь о том, почему я ни слова не пишу о Енотихе и ее небольшом, так сказать, расследовании касательно меня и еще кое-чего. касательно маски и облегающего костюма Человека-Паука, двенадцатилетних девочек, сладких трусиков, розовой ваты, мягких складочек, скользких горошин, первых оргазмов, грязненьких гольфов. не знаю даже, что и сказать. оправдываться? какой в этом смысл.

очевидно, я извращенец, или как это там называется? но, поверь, зачастую в их глазах столько зова…

я не сержусь на вас, знаешь. ведь это сродни диабету. понимаешь, что надо бы положить себе конец, да мотивации нет. а тут как раз появляетесь вы, двое. так что можешь передать ей, что вы избавили меня от двух зол, малыш. так сказать, взяли меня на двустволку, ха-ха. кстати, двустволка, если тебе интересно, это когда двое в одну сразу – и поспрашивай своего приятеля Снуппи-Дога о том, как ему доводилось играть второй нижний ствол с твоим папочкой…

кстати, если уж тебя интересует твой биологический отец, то это Снуппи-Дог. забавно, как все обернулось. парень совсем опустился, когда я его встретил…

малыш, не смею больше отнимать твоего драгоценного времени. у тебя впереди еще вся жизнь. а, завещание! уверен, ты будешь счастлив получить его первым, не так ли? что же. я даю тебе эту возможность, сынок. эту прекрасную возможность. ведь мы живем в обществе равных возможностей, кроме шуток. и сейчас – не ленись только – каждый может разбогатеть. и хочет этого. неважно, чего бы это ему стоило. что? ах, да. ты же наверняка ждешь.

завещание у меня в заднице.

35

– Ой, она такая неприятная пацанка, – говорит мне Белоснежка, – вся такая нафуфыренная пришла. На понтах вся. Ну, мы с девчонками посмотрели так – ф…

– Ага, – отвечаю, а что бы вы на моем месте ответили, а сам чувствую умопомрачительное ощущение «дежавю», пока не вспоминаю, что точно такую же чушь она несла во время свидания с Микки.

– Поглядим, думаем, какая ты, и че ты строишь из себя, – вещает она мне явно отрепетированный монолог, причем отрепетированный бессознательно. Вся такая крутая: у меня папа, у меня парень… ну, когда с одной девчонкой подралась, та ей так задала, только перья летели…

– Ха-ха, – говорю я.

Мы сидим на лодке. Ага. Той самой. Сидим мы уже целый час, и я прослушал настоящую сагу о школьных разборках. В мои-то тридцать лет. Хотел было сказать ей, что староват для такого, но не решился.

– Пойдем в кино на следующей неделе? – спрашиваю я.

– Мм-м-мм, можно, – задумчиво говорит она. – М-м-м, ты классно целуешься.

– И не только, – гнусным голосом говорю я.

– Хи-хи, – говорит она.

Мы снова лижемся как угорелые. Она, очевидно, признает только по-настоящему глубокий, без всяких там, французский поцелуй. Поэтому шарит языком где-то в области моих гланд. Жестко и энергично. Я лапаю ее за грудь и чувствую, что она возбуждается.

– Ты меня лапаешь, – капризно и довольно говорит она. Э, теперь-то я могу представить, как выглядели их посиделки с Микки. Тогда-то я был неудачником, а сейчас настоящая звезда, блин, нашего парка. – Ты меня лапаешь, товарищ директор… Хи-хи. Удивительно, что так все случилось, да? Кто бы мог подумать, что своим преемником он видел тебя…

– Ты классная девчонка, – сдавленным голосом говорю я, потому что пытаюсь расстегнуть ей лифчик и не хочу акцентировать на этом ее внимание, – давай гулять вместе. Ну, в смысле встречаться. Я буду твой пацан, а ты моя девчонка…

– Ну, Еноооот, – тянет она.

– Почему нет, ты же классная девчонка, я буду твой пацан, а ты… – я уже не понимаю, чего там несу, потому что застежка, щелк! раскрылась…

Снежка, прижавшись ко мне, подставляет шею, чтоб я ее, надо понимать, облизал, и я начинаю облизывать, достаточно долго для того, чтобы наши спины затекли и она откинулась назад. Я это воспринимаю как приглашение, и мы балансируем на выпуклом дне лодке.

– На лодке неудобно, – шепчет она.

– Откуда ты знаешь? – кто-то зловредный в уголке моего мозга хочет проверить ее на женскую хитрость.

– Знакомая девчонка с пацаном перевернулись, – жарко шепчет она, пройдя тест с честью, как настоящая женщина, которой она вот-вот моими молитвами (и не только) станет.

– Давай я переверну лодку, – шепчу я. – Ляжем в нее.

– Ой нет, не надо, – шепчет она.

– Брось, – говорю я. – Я же люблю тебя. Правда, люблю.

И вдруг понимаю, что я и правда люблю ее. Такую вот идиотку. С историями «про пацанов» и маленьким расчетливым пылесосом вместо мозга.

– Выходи за меня замуж, – прошу я.

– А как же эта твоя… – шепчет она. – Лена…

– А что Лена? – шепчу я. – Это так. Просто секс. Ни к чему не обязывающий секс между взрослыми людьми.

– Такой, какой будет у нас? – спрашивает она сварливо.

– Ты же знаешь, что нет, – шепчу я.

– Я знаю, что нет, – шепчет она.

– Послушай, почему бы нам не… – говорю я поганым-препоганым голосом, я дико возбужден, мне просто крышу срывает, мне даже под героя-любовника закосить не под силу сейчас, поэтому я такой, какой есть, гнусный похотливый тип.

– Ой, я боюсь, – говорит Белоснежка. – Я еще никогда не… Тут? Нет. Не здесь. Ой. Нет. Пожалу…

– Аа-ах, – тонко говорит она, и я понимаю, что дела мои сейчас не просто хороши, а хороши как никогда, сейчас все оно и случится.

Расстегиваюсь и стаскиваю с нее все. Резко переворачиваю лодку. Одно мгновение, буквально сотую секунды, мне чудится, что там сейчас лежит какой-нибудь гребаный извращенец, какой-нибудь онанист проклятый, и я его тогда в землю вобью, блин. Ну, да. А вы как думали? Да в этом парке каждый второй извращенец, каких свет не видывал. Но в этот раз мне повезло. Под лодкой только земля. Я рывком бросаю лодку на днище, и она, чуть качнувшись, застывает. Белоснежка глядит на меня зачарованно. Я протягиваю ей руку, и она идет ко мне, переступив через трусики. Я завожу ее на корабль.

В полночь мы отплываем.

36

Ближе к трем часам ночи совсем рядом начинается фейерверк.

Над нами расцветают ярко-зеленые змеи, окутавшие деревья. Они глотают друг друга, шипя и покачиваясь, чтобы переродиться огромными клубками морских ежей и светящихся шаров. Я лежу, поглаживая плоский белый живот Белоснежки, и подремываю, но слышу взрыв петард. Шепот и свист огней. Треск горящих колес.

– Пффф, прах! – говорит что-то длинное и зеленое, а потом оборачивается сотней светящихся точек на небе.

– Бух! – говорит что-то короткое и солидное, что расцветает желтым пионом прямо вокруг полной Луны.

– Бум-бум, – часто долдонят какие-то маленькие минометы, только в небо они забрасывают не смертоносные мины, а мягко планирующие фонарики.

– Фс-фс, – сопит Белоснежка маленьким, прямым носиком, она спит, я любуюсь ею, голая она еще прекраснее.

Из-под огней несется гогот, это отдыхающие наслаждаются видом. Рядом с аттракционами ресторан, по слухам, наш директор тоже имеет к нему отношение – надо бы проверить, вспоминаю я, – и там время от времени местные воротилы устраивают гулянья. Несколько раз во время таких торжеств на пирующих устраивали покушения – и успешно, потому что в треске фейерверков ни черта не слышно и выстрел можно легко спутать во взрывом петарды. Тем не менее, они рисковали.

– Бум, бум, бум, бум! – тараторит длинная палка, из которой рвутся в небо огненные пузыри.

Бум, бум, бум, бум. Я лежу, ни о чем не думая. Я опустошен и, наверное, счастлив. Так хорошо после секса мне бывало только с Матушкой Енотихой, но… Но. Но? Наверное, пытаюсь я мысленно сформулировать свой отказ от нее, проблема в том, что мы встретились на десять лет позже, чем следовало бы. А так хочется начать все с чистого листа. Такого же белого, такого же непримятого, как задница этой школьницы. Задница моей женщины.

– Тпр-брум! – ухает огненная пушка, и Белоснежка вздрагивает, я поглаживаю ее, чтобы она не проснулась, хорошо, что сейчас лето.

– Урр-ра! – орут из-за стены замка, в виде которого построен ресторан. – Ура-ра!

В небе появляется огромный дирижабль с большой светящейся надписью на борту. Он зависает прямо над парком аттракционов, и получается, надпись обращена ко мне. Я приподнимаю голову. Да, они совершенно правы. Стоит лишь решить, что так оно и есть, и…

…«Мир твой навсегда»

Днем я выхожу из дома Белоснежки, где провел все утро, и иду в парк. Надо, пока не пришла Матушка Енотиха, составить в уме план разговора с ней. Бизнес есть бизнес. Мы все обсудим и останемся партнерами. Ничего личного.

Но жить я буду с Белоснежкой.

Конечно, никаких ссор и скандалов с Леной я не предвижу. Это спокойная, умная женщина. В конце концов, ей нужны были деньги. Она получила их. Бинго. Кажется, моя жизнь началась. Я наконец-то родился. Я останавливаюсь на деревянном мосту, за которым начинается дорожка, которая ведет в наш парк. Долго стою, не думая ни о чем. Издалека виднеется синее пятно, которое почему-то становится все ближе. Пока не оборачивается Птицей Счастья Завтрашнего дня. Редким козлом – между прочим, надо будет его уволить, – который вопит.

– Что? – благодушно спрашиваю его я.

– Босс, босс! – кричит он. – Снуппи тоже повесился!!!

– Письмо, – говорю я, сжав зубы.

– А? – говорит он.

– Мудак, ты что, глухой?! Письмо, он оставил письмо?! – ору я.

– А, да! – орет перепуганный парень. – Оставил!

– Где?! – ору я, и мои нервы начинают сдавать.

– Что? – не понимает он.

– Где. Снуппи. Оставил. Свое. Прощальное. Письмо, – говорю я.

– Как где? – спрашивает ошарашенная Птица Счастья. – Конечно, в кармане.

На бегу обиженно добавляет:

– Ну не в задницу же ему было это письмо совать…

37

Здравствуй, сынок. первое и самое главное – завязывай ты молиться на ночь!

стоит перестать верить в бога, как многие вопросы отпадают сами по себе. а я бы очень не хотел, чтобы моего сына мучили вопросы. подобного рода рефлексия никогда ни к чему хорошему не приводила. мы, двое мужчин, претендовавших на твою мать, именно по этой причине и облажались. более того. мне горько это говорить, сынок, но и твоя мать облажалась по этой же причине. рефлексия. рефлексия, рефлексия, рефлексия. сто тысяч вопросов и ни одного ответа. попытки найти ответ там, где никого нет. да, да, я говорю о так называемом боге, чтоб его.

знаешь, сынок, я читал предсмертное письмо, которое оставил тебе директор парка аттракционов, мой вечный соперник, мой конкурент, мое второе я, мужчина, деливший постель с единственной женщиной, которую я любил. нет-нет. не беспокойся. честь вынуть его завещание из задницы покойного первым выпала именно тебе. я не касался документа. мне понравилось письмо. понравилось тем, что он кратко ввел тебя в курс дела, а потом сказал то, что считал нужным сказать. поэтому я поступлю так же.

давай вкратце диспозицию, сынок. биологический отец твой – это, как тебе уже сообщили, я. мы с твоей мамашей зачали тебя, но жить с ней я не стал, потому что поддавал, а ей это не нравилось.

она вообще пуританка, эта женщина. в том, что не касалось чпок-чпок, ха-ха. хотя и в этом тоже – самые жадные до чпок-чпок и есть пуритане. то, что случилось потом с твоей матерью и моим соперником, тебе известно. она распознала в нем охотника до маленьких девочек и послала куда подальше. сочла это Поступком. а на мой взгляд, куда большим Поступком было бы, если б она стала с ним жить. ведь любил-то он, невзирая на свои довольно скверные пристрастия, ее.

что делал я в то время, как эти двое почти сошлись, а потом разошлись безвозвратно? ну, будь ты чуть поумнее, то на основании логики выяснил – конечно, пил. ты что, по себе не видишь? боюсь, это у нас наследственное, сынок. крепко поддавал и почти уже опустился, когда меня подобрал на помойке – в буквальном смысле – твой ментальный папаша, как ему захотелось себя окрестить. ну и пусть. я не ревную. мне, если честно, все равно. не расстраивайся, сынок. поверь моему богатому опыту.

человек путешествует по миру один, даже когда он в группе туристов.

так вот. твой псевдопапаша подобрал меня, твоего настоящего папашу, и пристроил на аттракционы. всегда при деле, ха-ха. ну, я более-менее оклемался, перестал пить как лошадь и стал пить как птичка, по чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы терпеть весь этот мир. и задумался о том, чтобы заглянуть к твоей матери. ну, там, букет цветов, бокал шампанского, легкий трах, борщ на кухне, и упс, добро пожаловать в ряды порядочных людей, сынок. и я был почти близок к этому. я даже побрился. надушился и выглядел как ты, когда повел в кино эту дуру Белоснежку.

кстати, она дала тебе или нет? от всей души надеюсь, что нет. мне кажется, она типа росянки. коготок увяз, птичка пропала, сынок.

это примерно моя ситуация, сынок. потому что когда твой псевдопапаша увидал, что я изображаю из себя павлина перед бурей, то слегка психанул. и подсунул мне пойла. что бы сделал любой на моем месте? ушел бы к женщине своей мечты, твоей матери. а я нажрался, жестоко нажрался в тот же вечер. и убил человека.

наверное, ты думаешь, мы с ним были как Инь и Ян и все такое? боюсь, нет. мы были как типа Моцарт и Сальери, с одной лишь разницей. мы в отличие от тех музыкантов были полными бездарностями. во всем. он шантажировал меня тем, что знал об убийстве, которое я совершил. я шантажировал его тем, что знал о его шалостях. сдать в полицию один другого мы не могли, ведь в таком случае туда попадал бы и второй. так мы и терпели друг друга и ненавидели друг друга и скучали друг с другом. кстати. твой так называемый папаша был бездарен. полное говно. писать он не умел никогда, и хорошо, что вовремя это понял.

боюсь, в этом смысле ты в него, хоть он и не твой отец.

у нас с ним было что-то вроде семьи, только без секса. хотя, впрочем, почему «вроде». почти все семьи существуют без секса, сынок, на определенном своем этапе. и это гибель мира. ну, а потом, чтобы развлечься, я присоединился к нему во время его пикантных забав. да, малыш. не всегда человек в костюме Снуппи, заходивший в павильон, был директором. иногда это и впрямь был Снуппи, ха-ха.

насчет убийства. ничего особенного. я напился, мне померещилось что-то, и я забил до смерти попрошайку, с которым выпивал. к сожалению, я не сумел скрыть этого факта от директора аттракционов, и именно он помогал мне прятать тело.

я вынужден покинуть тебя и покинуть этот бренный мир. по очень простой причине, малыш. твой псевдопапаша, шалун этакий, перед смертью написал не только завещание. и не только письмецо для тебя. левой рукой – долго ли умеючи – он написал донос. хотя почему донос? скорее, справедливое требование покарать убийцу. с указанием места убийства и все такое прочее.

наказания и всяких там смертных мук я не боюсь. конечно, во все это дерьмо – церковь и бога – я вот уже несколько лет как не верю. оправдывать веру в бога тем, что его существование не опровергнуто, так же глупо, как оправдывать веру в зеленых человечков или Великого Инопланетного Глиста.

знаешь, я часто шептал богу, глядя в небо, сынок. где ты, бог, я хочу, чтобы ты избил меня до крови, а если не выйдет, я сяду тебе на грудь. но садиться некуда. я тебя ненавижу, и мне тебя не хватает – ты мой комплекс. с тобой так уютно. я привык прятаться за него, но сейчас выздоравливаю, и мне необходимо с тобой разделаться. бог как Дед Мороз. рано или поздно дети должны узнавать, что его нет. умри, память о тебе, которого не существует. я хочу видеть то, что передо мной, а не иллюзию этого. иллюзию, подсунутую тобой, которого выдумал я и играет часть меня же. будь ты проклят, будь я проклят, будьте вы все… и ты тоже, малыш. и ты тоже.

но я не хочу прощаться с тобой на столь грустной ноте. чтобы ты вспоминал меня этаким мизантропом. поэтому предлагаю тебе исполнить прощальную речевку Снуппи и Енота. нашу речевку, которую так любили малыши. малыши, бля, карандаши.

запевай, малыш!

38

Я стою на холме и пою.

А еще я танцую. Если учесть, что я за день потерял двух довольно близких мне людей, один из которых оставил мне недурное наследство, – и об этом знают уже все в парке, – выглядит это несколько странно. Тем не менее. Я становлюсь на небольшой холм, где мы со Снуп… с отцом исполняли танец Снуппи и Крохи Енота, ставлю ноги на ширине плеч, а потом подпрыгиваю. Танец и Речевка Снуппи и Енота начинается.

хэй, хэй, кто там прыгает на холме

…это я, несчастный мальчик, который к тридцати годам потерял обоих отцов и так никогда и не стал взрослым, потому что они не смогли передать мне то, что должны были передать, свою Взрослость, свое смирение перед жизнью, свою небоязнь смерти, я навсегда останусь ребенком, навсегда.

хэй, хэй, кто подмигивает тебе и мне

…это бог подмигивает тебе, папа, Бог, который все-таки есть и который с большой буквы, ты думал, он спит, ты думал, его нет, а его глаз был открыт в тот день, когда ты…

хэй, хэй, это два отважных весельчака

…ты да я, ты да я, и теперь я припоминаю, что за все время нашей совместной работы, а это не так уж и мало, он ни разу не обратился ко мне по-отечески, и значит ли это, что он маскировался, пытался скрыть от меня, я не знаю.

хэй, хэй, два веселых зверя и шутника

…этот мой отец, в отличие от другого, проявил куда большую изобретательность, повесившись не на суку дерева, а на колесе обозрения, «Чертовом колесе», он прикрепил ремень к спице колеса – огромному столбу – и ждал, улыбаясь, когда оно поедет вверх, и дождался, а дети радовались, да и взрослые, потому что все, в общем, понимали, что это новое представление…

хэй, хэй, это славный парняга Енот

…когда они врубились – ну, яо персонале парка, – то было уже темно, то есть мой папаша крутился на колесе почти весь божий день, крутился и крутился, целых пятьдесят семь кругов, сказала билетерша, получается, подумал я, папаша накатал даром на приличный ужин.

хэй, хэй, и собачка Снуппи обормот

…но получить с него за это деньги не представлялось возможным, Снуппи сняли с колеса прямо во время медленного вращения, просто отцепили на ходу внизу и, улыбаясь детям, оттащили куклу – это кукла, кукла, конечно, а вы как думали – в подсобное помещение, где даже пульс уже проверять не стали, вынули из нагрудного кармана конверт с надписью «Крохе Еноту» и вызвали «скорую»…

Речевка, конечно, глупая – а разве у нас бывали другие – и ни ритм, ни размер в ней не соблюдены. Еще бы. Сочиняли-то сами, в парке. Папаша, который не папаша, всегда экономил на специалистах. Несмотря на глупость произносимого, я тем не менее ощущаю себя почему-то ветхозаветным пророком, который взобрался на гору и вещает оттуда Земле и Небу. Прямо как Иисус.

Всхлипнув, я кричу в небо, подскакивая очень уж часто, потому что я заканчиваю:

Кроха Енот да Снуппи обормот —

пара что надо, всем детям отрада.

мамашам утешенье, папашам загляденье.

мы тебя повеселим, раззадорим и утешим,

спляшем, вновь развеселим и всегда тебя

поддержим.

мы ведь пара молодцов,

удальцов и храбрецов,

Снуппи да Енот —

такой вот, бля, компот

Конечно, никакого «бля» в речевке не было, но мы со Снуппи всегда его добавляли, правда, тихонько, чтобы никто не слышал. Ну, сейчас-то стесняться некого. Я останавливаюсь и оглядываюсь. У холма собрались почти все. Нет только Матушки Енотихи. Вот так. Все собрались послушать. Только Магдалина смылась под шумок.

Что неудивительно. Она меня тоже покинула. К счастью, не повесилась. Наверное. Точно-то я не знаю. В кабинете директора – своем то есть – я нашел кассету. С записью ночи, которую провел с Белоснежкой в лодке. И полный – а не половину, как мы договаривались, – пакет документов на аттракционы и ресторан поблизости. С припиской.

«Свадебный подарок».

Больше ничего. Что же. Я оглядываю парк, потом задираю голову и раздуваю ноздри. Я все равно родился. А все остальные, наоборот, умерли или пропали. И это значит, что. Весь этот мир… Он оказался моим.

И я не понимаю, что вы все здесь делаете.

39

Послесловие

…Ну вот и вся моя история. Да, это вам не «Мулен Руж». Ничего не поделаешь, жизнь всегда будет чуть проще мюзикла. Тем более, с таким-то бюджетом!

Что было дальше? Лена и правда оказалась талисманом. Она принесла мне не просто везение, а везение. После выхода книги – слегка обработанной редакторами и изданной сначала трехсоттысячным, а потом миллионными тиражами – пришла Слава. Меня объявили голосом поколения. Я стал всемирно известным писателем. Получил приветственные телеграммы от Апдайка и Маркеса. Тем не менее с той поры – а прошло десять лет – я не написал больше ни одной книги. Не счел себя вправе.

Я до сих пор получаю за книгу деньги, очень много денег. И мое молчание только добавило мне денег. Пресса гадает, почему я больше не пишу и не даю интервью. Меня окрестили Кишиневским затворником. Все гадают, где я прячу новую рукопись. Говорят, что не я написал ту, первую. Говорят, что я, словно Сэлинджер, с которым меня лестно сравнивают, забиваю новыми текстами письменный стол и не хочу их публикации при жизни. Говорят… Много чего говорят.

А я просто не писатель и знаю это.

Папаша, который был вовсе не мой папаша, оказался прав. Пороху мне хватило только на один раз. А такое может произойти с каждым. Например, с вами.

Еще папаша, ну, который директор, не обманул и с завещанием. Завещание и в самом деле было там. Я вынул его и вписал свое имя в пробел. Так я стал владельцем парка аттракционов.

Пару лет после этой истории я жил, ничего не делая. Потом посмотрел на жизнь трезво. Понял, что парк аттракционов очень доходное предприятие. И, сын своего отца – а моим настоящим отцом, отцом по духу, был все же не Снуппи, – через полгода-год экспериментов и прочего дерьма убедился в том, что извлекать прибыль из парка можно лишь при жестком руководстве. Я прекратил играть в либерализм и закрутил гайки. В том числе уволил всех старых грязных неудачников. Ну, всех, кому за тридцать пять. В конце концов, это бизнес. Главное-то деньги.

Остальное – декорации.

Конечно, я оказался большим ослом и упустил Лену, начав встречаться с этим глупым куском мяса, Белоснежкой.

Я живу с Белоснежкой до сих пор. Я был ее первым мужчиной. Мы женаты. У нас трое детей. Они гордятся своим папой. Я пытался найти Матушку Ено… Лену то есть. Узнал, что она уехала в США. Нью-Йорк, муж – белый инженер из Силиконовой долины, развод, Небраска, Лос-Анджелес, официантка… – потом следы потерялись. Обратиться в какую-нибудь телевизионную передачу типа «Ищи меня» я постеснялся.

По ночам я часто стою у окна нашего добротного дома, глядя в выкупленный мной парк. И думаю о том, что я не писатель, и не счастливый отец – хотя я счастливый отец, – и не счастливый муж. А кто же я?

Кроха Енот из семейки Енотов.

Потерявший свою Енотиху.

Правда, с некоторых пор у меня кое-что есть. Маленький талисман. Эквивалент надежды. Небольшая открытка. Плотная карточка без обратного адреса, пришедшая на мой адрес прошлым летом. Без слов. Просто растиражированное почтой фото. Пальма, песок под ней и типографская подпись. Название местности. Имя городка-спутника при Парамарибо. Ох. Когда я увидел открытку, то понял, что могу родиться еще раз.

Парамарибо, Парамарибо, Парамарибо, город утренней зари.

Кажется, так поется в одной песне. Кажется, это намек, я и не намерен делать вид, что не понял его. Поэтому уже собрал чемодан, который прячу под каруселью. Деньги перевел на детей и жену. Пусть будет счастлива. Еще немножко – тайком – оставил Микки. Ну, или Железной Маске, каковой он теперь и является. Да, я принял его все-таки после больницы на работу. Бедняга был в депрессии и присел на наркоту, с которой, кажется, не слез до сих пор. Каждый выбирает для себя сам, каким парнем ему быть, плохим или не очень.

Себе я оставил совсем немного. На скромную достойную жизнь для двоих. По ценам Парамарибо. Вылетаю завтра. Я найду ее там. Мы станем ловить креветок, ну, или что там водится, в Парамарибо. Вдвоем. До конца жизни. С ней, ее двумя морщинами на шее и чересчур худыми руками. Когда я думаю об этом, у меня теплеет в груди. И еще.

Кажется, я напишу обо всем этом книгу.

Примечания

1

10 долларов США. – Прим. авт.

Content

Владимир Лорченков
Большой куш

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39 Послесловие

Примечания