Эйлин Гудж

Любящие сестры

Альберту Цукерману – моему дорогому супругу и поверенному во всех делах, который дал этой книге жизнь, а мне – силы написать ее. А также моей преданной сестре Пэтти Гудж.

ПРОЛОГ

Мы всем простим проступок злой, но только не сестре родной.

Лорд Байрон

Голливуд, Калифорния. Сентябрь, 1954 год.

Долли Дрейк сошла с автобуса на перекрестке бульвара Сансет и улицы Вайн. Казалось, тротуар колебался в волнах горячего воздуха. Она ступила на него, слегка покачнувшись, словно на палубу плывущего корабля. Ее стало тошнить, в висках застучало. Отразившись в огромном изогнутом крыле здания Эн-би-си, солнце ударило ей в глаза взрывом белого света, словно раскаленными иглами.

«Что со мной? – подумалось ей. – Приступ лихорадки… А может, месячные?»

Нет, это вовсе не лихорадка, а гораздо хуже. У нее болит душа. Всю ночь ее истерзанный ум кружился вокруг одной и той же проблемы, словно ошалевший в полнолуние пес, не в силах принять решение.

Все дело было в письме, лежавшем сейчас в ее лакированной сумке. Она так ясно видела его – длинный белый конверт, свернутый вдвое, затем еще раз вдвое, – словно ее взгляд мог проникать сквозь непрозрачный материал. Внутрь конверта вложен один-единственный листок – протокол собрания Общества коммунистов. Вверху стояла дата – 16 июня 1944 года. Десять лет назад.

«Ну и что? – подумала она. – Задрипанный клуб политических болтунов, который уже много лет как развалился. Кучка имен, которые никто никогда не слышал. Кроме одного. Полустершаяся, но все же вполне различимая подпись в нижней строке. Имя почти столь же знакомое миллионам добрых американцев, как свое собственное каждому. Имя, за которое сенатор Джо Маккарти в Вашингтоне, без сомнения, с радостью ухватится».

На нижней строке можно было прочесть:

«С выражением преданности

Эвелин Дэрфилд, секретарь собрания,

1233, Бульв. Ла-Бре, Лос-Анджелес, Калифорния».

Это, естественно, было задолго до того, как она сократила свое имя до Ив и переехала с бульвара Ла-Бре на Бель Эр. И до того, как получила своего «Оскара» и вышла замуж за популярного режиссера Дью Кобба. До того, как махнула рукой на свою сестру Долли.

Долли вдохнула огромный глоток тягучего, словно расплавленная смола, воздуха. Сразу вспомнился кондиционированный кадиллак Ив, на котором та ездит в последние дни, – белый, словно наряд невесты, с вишнево-красными сиденьями и откидным верхом. Долли представила себе, как приятно нестись в такой машине сейчас по бульвару Сансет с развевающимися под теплым ветром волосами. Люди оборачиваются со всех сторон, чтобы взглянуть с восхищением и завистью, раздумывая про себя: «Кто это? Видно, какая-нибудь знаменитость».

Раздался сигнал автомобиля и видение исчезло. Затем мимо прошествовала, оттеснив Долли к обочине, стайка начинающих актрисок – слишком юных, белокурых и большеглазых для того, чтобы быть кем-то еще. Они тихо щебетали между собой, и солнце скользило по их длинным шелковым чулкам. У одной чулки были разного оттенка – без сомнения, результат чрезмерной бережливости. Долли мрачно улыбнулась, вспомнив о концентрате Кэмпбелла, который ожидал ее дома в Уэствуде, – суп-лапша с цыпленком. Если смешать его с двумя стаканами воды, вместо одного, щедро снабдить кетчупом и соленой приправой, то одной баночкой концентрата можно вполне прилично пообедать. Ну, не очень прилично, конечно, но все-таки. И может быть, она даже побалует себя на десерт и сходит в кафе. Единственное, что всегда поднимает ей настроение, – это шоколад. Однако при мыслях о еде ее снова стало тошнить.

Надо было отхлестать ее по щекам, эту дрянь! Но разве можно ударить Ив? Но смогла же сама Ив так обидеть, вернее, убить свою дорогую сестричку!

Долли мысленно перенеслась в Клемскотт, за много миль и лет от сегодняшнего дня, и, словно наяву, услышала громовой голос проповедника Дэгета с церковной кафедры: «Облачись в броню Господню, дабы противостоять стрелам диаволовым!»

«Это верно, – вздохнула Долли. – Но почему никто не защитил меня, когда малышка Ив одну за другой выхватывала у меня каждую мало-мальски приличную роль, которую мне предлагали? Не говоря уж о моем парне! В городе полно мужчин, а ей надо было подцепить именно моего!»

В горле застрял комок слез. Тяжелый, разъедающий, как соляная кислота. Она осторожно вытерла уголки глаз краем ладони и глубоко вздохнула. Не хватало еще только разрыдаться прямо на улице и явиться к Сиду с красными, опухшими глазами. Если мама Джо хоть чему-нибудь научила ее, так это, прежде всего, тому, чтобы хранить свое грязное белье в закрытой корзине.

Долли перешла улицу и направилась к Вайну. Казалось, все тело увязает в горячем воздухе. Словно она не шла, а проталкивалась сквозь нечто плотное и липкое. Когда она только доберется! Защищенная тенью сводов замка, взглянула на часы над зданием Эй-би-си. Уже без десяти три. Она обещала Сиду прийти в два. «Опять опоздала», – подумала она. Что ж, разве не в этом суть всей ее жизни? Всегда и везде опаздывать?

Она ускорила шаг. Босоножки проваливались в размягченный асфальт, в голове стучало, словно от грохота барабанного марша. Сид, наверное, уже очень зол, что ее нет. Он ненавидит ждать. И тут же подумала: «А черт с ним, с Сидом, я ему, в конце концов, плачу за это». Притом, когда доходы равны нулю, агент, требующий десять процентов с прибыли, тоже получает нуль. Ее последняя работа – Ламы на свободе» – даже не была выпущена. И с тех пор она имела только пару массовок и один рекламный телеролик.

Это судьба. Долли Дрейк должна вертеться вокруг нуля, а у малышки Ив тем временем появляется бронзовая звезда и отпечатки ладоней на тротуаре знаменитостей на бульваре Сансет.

А теперь еще и Вэл.

Долли подошла к отелю «Сенчури Плаза». Солнце превратило стекла здания в зеркала. Она бросила быстрый взгляд на свое отражение – приятная женщина моложе тридцати (через год, в мае, ей будет тридцать), соломенного цвета волосы, зачесанные гребнем кверху; возможно, несколько полноватая, одетая в розовое цветастое платье из искусственного шелка – лучшее, что у нее есть. Солнце мгновенно высветило булавку, приколотую с внутренней стороны выреза. Она поморщилась. Все тайное становится явным. Вот и попробуй после этого хоть что-то утаить!

Мысли снова вернулись к письму, желудок снова заныл. Письмо она получила вчера с вечерней почтой вместе с запиской от Сида:

«Думаю, тебя это заинтересует. Мне прислал один старый «друг» твоей сестрицы. Позвони».

Он впервые писал ей. Вся его жизнь шла по телефону, а ради такого случая он даже отступил от своего правила.

Сид имеет вескую причину размахивать боевым топором против Ив. Шесть лет назад она надула его, и не только как своего агента. Через неделю они собирались пожениться. Сид после этого пил две недели без перерыва, никого не впускал, не отвечал на телефонные звонки, что было для него равносильно потери дара речи.

С тех пор в нем появилась несвойственная ему прежде язвительность.

Долли знала по собственному опыту, что больше всего на свете Ив не хотела бы иметь дело с властями. «Из нее такая же коммунистка, как из Меми Эйзенхауэр», – подумала она. Верно, какой-нибудь кинорежиссер или помощник продюсера назначил ей свидание в тот день, привел на это сборище и попросил сделать несколько записей. А на следующий день вся эта история вылетела у нее из головы. Иначе она непременно рассказала бы о ней Долли.

К сожалению, после войны все изменилось. Тот чудесный дух всеобщего единства, совместный труд ради победы – все исчезло. Теперь никому нельзя верить. Любой способен нанести удар в спину, особенно здесь, в Голливуде. Всякий, в ком могли заподозрить хоть малейший оттенок красного, и даже тот, кто не выражал особого отвращения к «красным», – будь это хоть самый прославленный директор или продюсер, – немедленно получал отставку и попадал в черный список. И уже нигде во всем городе он не мог найти работу. Настоящая гражданская смерть. Только смерть все-таки легче. По крайней мере, на похоронах люди скажут о тебе хоть что-нибудь хорошее.

И теперь, стоит ей только захотеть – и одной из этих несчастных, отверженных душ станет ее сестра Ив.

Что касается Маккарти, он любит знаменитостей. И чем известнее имя, попавшее ему в лапы, тем с большей силой он давит его. Ив очень известна, это верно. А кто выше стоит, тому больнее падать.

Долли ощутила прилив жгучей горечи. А что, если поступить с ней так, как она заслуживает, разве это не справедливо? Пусть прочувствует, что это такое – валяться на грязной мостовой, как простые смертные. Посмотрим, как тогда станет относиться к тебе Вэл Каррера!

Долли сжала пальцами сумочку, словно боясь, что проклятый конверт, заключенный внутри, вылетит из рук. Всю ночь она терзалась вопросом, как быть! А долго ли думала Ив, прежде чем всадить нож мне в спину?

Мрачно сжав губы, она свернула на Голливудский бульвар и затем вошла в прохладный, отделанный мрамором вестибюль конторы на углу. Конечно, пока рано принимать последнее решение. Сначала надо поговорить с Сидом. Вчера, когда она позвонила ему, он сказал, что для нее есть сообщение, кое-что весьма серьезное. Но, Господи Боже, что может быть серьезнее того, что она уже знает?

– Это все равно, что убийство, – сказала Долли.

Сидя на низенькой кушетке перед громоздким столом Сида, чувствуя, как капли пота высыхают под прохладным ветерком, дующим с потолка от вентилятора, она теребила конверт, который достала из косметички. В этот момент она напоминала маленькую злобную собачонку, готовую укусить. Здесь, по непонятной причине, такой ход казался гораздо реальнее… хотя и по-прежнему невероятным… чем когда она шла сюда. Сердце тяжело билось, будто она только что одолела четыре лестничных пролета, вместо того, чтобы подняться на лифте. Она оглядела аккуратный кабинет Сида, с удовольствием отмечая отсутствие лишних вещей, – никаких беспорядочных залежей бумаг на полках, никаких подносов с нераспечатанной почтой, никаких переполненных окурками пепельниц. Только бледно-зеленые стены, вплотную завешанные фотографиями в рамках. И почти на каждом – Ив Дэрфилд. Вот, упершись рукою в бок, Ив замерла перед дворцом Спящей Красавицы в только что открытом Диснейленде. Вот Ив стоит на коленях на бульваре знаменитостей, вдавив ладони в незастывший цемент. Вот она, сияя улыбкой Ипаны, за рулем автомобиля «бель-эр» новой модели, презентованного ей компанией «Юниверсал».

«Идиотский музей», – подумала Долли. Если Ив бросила Сида, то он, без сомнения, до сих пор этого не забыл.

Долли взглянула на него. Тот тип мужчины, о котором мама Джо сказала бы: «Скользкий как змея». Хотя, конечно, довольно потрепан, с сединой на висках, с сеткой мелких морщинок у верхней губы. Сейчас, уперев длинную ногу, обтянутую легкой серой тканью брюк в открытый ящик стола, он буравил ее темными глазами, и от этого становилось не по себе, как в детстве, когда она заглядывала внутрь двойного ствола отцовского «винчестера» двенадцатого калибра. К тому же эти глаза по обеим сторонам массивного римского носа почти ликовали.

Не более чем второсортный агент, а то и того хуже. Впрочем, она не могла с полной уверенностью обвинить его в провале своей актерской карьеры – ведь «Дамы в цепях» так и не имели приличного сбора. Как мужчина он тоже полное дерьмо.

Но ее чувства к нему в этот момент были гораздо сильнее, чем просто отвращение. Вертя в руках присланный им злополучный конверт и глядя на его ухмылку, – сущий пес, повадившийся в курятник жрать яйца, – Долли кипела ненавистью к этому сукину сыну за то, что он так безошибочно знает ее сердце, словно уличный мальчишка ходы-выходы в своем городе. И за то, что предоставил ей выбор, на который она не имеет права.

Надо встать и уйти сию же минуту!

Но он сказал, что имеет для нее важное сообщение. Если уж она дошла до того, что явилась сюда, разумнее выслушать и остальное.

– Но почему я? – с нажимом спросила она. – Для чего ты посылаешь это мне, когда вполне можешь сам разыграть большого патриота и собственноручно открыть глаза сенатору Маккарти? Если уж ты так ненавидишь Ив.

– Ты не поняла. Причем здесь я? Это серьезное дело, которое должна решать именно ты, – ответил он ровным голосом, и только жесткое выражение глаз выдавало его. – Я вижу, ты готова выслушать меня. Не возражаешь, если мы будем разговаривать здесь?

Она подалась вперед, ощущая легкую дрожь, и уперлась локтями в колени. Желудок снова сдавило от волнения.

– Хорошо. Только, ради Бога, не забывай, что дело касается моей сестры.

И племянницы тоже – маленькой Энни, дочери Ив. Обе они ее родная кровь.

– Слушай внимательно, – начал он ласково. – Ты сама поймешь, как поступить. – Он помолчал, видя, что она откинулась на мягкую спинку кушетки. – Вот так. Ты знаешь, Долли, дорогая, в чем твоя беда? Ты слишком добра. А в твоем положении это все равно, что глупость. С добрыми намерениями и пятью центами в кармане ты можешь, например, позвонить по телефону. Но ведущую роль в картине «Влюбленный дьявол» на это не приобретешь.

Долли смотрела на его двигающиеся губы, слушала звук голоса, но смысл фраз не доходил до нее. Внезапно этот смысл ударил в голову, словно двойная порция бурбона. «Влюбленный дьявол»! Мэгги Дюмонт – роль, о которой мечтает каждая актриса. И на эту роль метит Ив!

Ярость вспыхнула в ней. Подонок! Да он просто издевается над ней, выставляя подобную приманку. Как он смеет делать дурацкие намеки, прекрасно зная, что ей никогда такого не достичь!

Но его взгляд был вполне серьезен.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Я говорю, что стоит тебе захотеть, и я на восемьдесят восемь процентов уверен, что добуду тебе эту роль.

Долли ощутила внутренний толчок, словно где-то глубоко дрогнула маленькая мышца, – это мертвая надежда снова подала признаки жизни. Но сразу же вспомнилось, что «Дьявола» ставит Преминджер и в прошлом году именно Ив играла в его картине, принесшей ему «Оскара» за режиссуру.

– Даже если Ив не получит роли, как ты заставишь Преминджера взять меня? – спросила Долли. – Помнишь, я чуть не получила роль в фильме «Дорога бурь». Ты уже договаривался об условиях контракта. Но каким-то образом Ив опередила меня. Как, впрочем, бывало сотни раз.

– В этом все и дело. Преминджер на уши встанет ради Ив. Он от нее без ума. По его мнению, она – вылитая Мэгги Дюмонт. Сечешь, Долли, дорогая? Вообрази себя на месте Отто. Если он не получает Ив, кого он выберет скорее всего?

Неужели его рассуждения верны? Безусловно, она очень похожа на Ив. И если что-то может спасти ее от краха, то почему бы не это сходство? Между ними всего шестнадцать месяцев разницы, чуть ли не близнецы. Только Ив – красавица, а она… ну, скажем, миловидная. Долли взглянула на фотографию над головой Сида. Волосы Ив от природы белокурые, почти совсем светлые. А ее искусственно осветленные волосы совершенно неопределенного цвета. И если глаза Ив поразительно глубокого оттенка индиго, то у Долли они водянисто-голубые, цвета выгоревшего ситца. Можно подумать, что она была создана как первоначальный набросок, для того, чтобы, исправив все недостатки, неведомый художник сотворил на этой основе потрясающий шедевр. «Лучше бы я родилась уродиной, по крайней мере, никто не стал бы нас сравнивать». Единственное, в чем она превзошла Ив, – это ее бюст. Вплоть до последнего класса за ней охотились все мальчишки средней школы в Клемскотте, словно дикие козлы в брачный период.

«Нет, – подумала она, – ничто не заставит Преминджера взять на роль второсортную копию оригинала, о котором он мечтает». А если он не сможет получить Ив? А что, если Сид прав? Вряд ли он сидел здесь просто так. Наверное, сделал уже дюжину звонков, прозондировал почву, получил определенные гарантии. Иначе, зачем бы ему тратить на нее драгоценное время? Он, может, и не хватает звезд с неба, но его клиенты работают на радио и телевидении. К тому же ее контракт, не говоря уж о деньгах, сильно повысит шансы их обоих. Это может стать кардинальным переломом в ее карьере. Конечно, у Сида и без того вполне приличный список клиентов, он проживет и без нее, но чего у него нет, так это кинозвезды.

Вполне понятно, что он хочет привлечь к себе внимание, произвести эффект. К тому же он не забыл, как Ив отделалась от него – словно вывалила груду мусора из своего пикапа.

– А ведь я могу сделать вид, что никогда не видела этого письма. – Тяжело сглотнув, она барабанила пальцами по конверту на коленях. В этот миг ей показалось, будто в желудке заворочалась огромная лягушка. – Что мне за дело, если сто лет назад Ив входила в какой-то там клуб с красным уклоном! Может, она считала, что помогает спасать мир, сидя в прокуренной задней комнате и слушая вспотевших от волнения болтунов. Думаю, ей это очень скоро надоело. – При этих словах она ощутила в груди ледяной холод. – Ив существует только для Ив, можешь так и записать для памяти.

Сразу вспомнился Вэл, и сердце болезненно заныло. Долли познакомилась с ним год назад, и это знакомство длилось всего несколько недель… Может быть, не слишком долго, но достаточно, чтобы успеть разбить ей сердце. Но Вэл не обманщик, во всем виновата только Ив.

– Ничего ты не можешь, – ответил Сид, словно после глубоких раздумий. Вращающееся кресло слегка скрипнуло, когда он откинулся на спинку, сцепив длинные руки на затылке. Его волосы так лоснились и пружинили, словно он удобрял их навозом. Впрочем, он в этом не нуждался, потому что и так был полон им до ушей. – А если и можешь, то сама не захочешь.

Тяжесть в желудке снова дала себя знать.

– Я все никак не пойму, к чему весь этот разговор? Почему ты не отправил эти тридцать сребренников в Вашингтон без моей помощи? Я тебе здесь совершенно ни к чему.

– Ты права, куколка. Ты мне совершенно не нужна. Это я тебе нужен.

Сама того не замечая, она поднялась, и конверт соскользнул с коленей на бежевый ковер. Ну и наглость! Если он даже когда-то и помог ей, то она могла бы прекрасно без этого обойтись.

– Ты нужен мне как собаке пятая нога, Сид.

Он снова ухмыльнулся, но на этот раз так мрачно, что у нее по телу пошли мурашки. Подавшись вперед, он оперся на стол ладонями и растопырил пальцы. Горячее прикосновение его рук затуманило прозрачную поверхность настольного стекла.

– Долли, дорогая. Ты все никак не поймешь, да? – мягко начал он, но каждое слово падало на нее, словно капли тающего льда. – Ты считаешь, что Ив во всем превосходит тебя, верно? Она красивее, она талантливее, так? Нет, детка, не так! Ив превосходит тебя только наличием клыков. Чтобы получить малейшую роль, она готова на все. А ты, Долли, ты слишком нежна. В твоей профессии надо действовать методом щуки. Глотать все, что удалось схватить. Не думаешь же ты, черт побери, что Джейн Рассел стала спать с Говардом Хьюзом из-за его мужских достоинств?

Он помолчал, чтобы дать Долли возможность переварить сказанное. Затем поднялся и подошел к тому месту, куда упал конверт. Нагнувшись, подал ей. На мизинце она успела заметить перстень с печаткой, блеснувший в золотистом пыльном луче, косо пробивающемся через жалюзи.

– Докажи мне, что ты хочешь этого, детка. Докажи, что ты готова на все, что угодно, – и это уже полдела. И тогда… – он усмехнулся. – Если что-нибудь случится с Ив, например, она вдруг заболеет или сбежит в Акапулько со своим жеребцом… или, скажем, потеряет добрую репутацию, – тогда, как ты думаешь, что скажет Отто, если ты придешь к нему, чертовски похожая на Ив, словно ее двойник?

Долли едва слушала его. Перед глазами внезапно возникла иная картина. Так ясно, словно в черно-белом кино, она увидела двух худеньких девушек с тревожными глазами, сошедших с автобуса, – Дорис и Иви Бердок из Клемскотта, штат Кентукки, с одним на двоих чемоданом из картона, хихикающих, пьяных от усталости и возбуждения. И так ясно услышала она высокий медовый голосок младшей сестры, прозвеневший через годы: «Отныне мы с тобой одно целое, Дори. Мы всегда будем вместе, и ничто нас не разлучит».

На двоих у них не нашлось бы и сотни долларов, но все было совсем по-другому, чем теперь. Разве это можно описать! Долли вспомнила их скромную однокомнатную квартирку с окнами на дегтеперегонный завод, откуда целое лето воняло, как из выхлопной трубы. Без телефона, конечно. Им приходилось бегать к соседям.

А потом, когда им наконец удалось наскрести достаточно денег на телефон, первый, кто позвонил им, был не кто иной, как Сид, сообщивший, что Ив приглашена на небольшую роль в дешевой картине под названием «Миссис Мелроуз». Тогда Ив, готовая от восторга выскочить из собственной кожи, разорилась на две бутылки шампанского, и они не спали всю ночь, беспрестанно обнимаясь, болтая, мечтая о том времени, когда станут кинозвездами и их имена прогремят на всю страну.

Дела шли не так успешно, но они боролись рука об руку. Однажды, сложив скудное официантское жалованье Долли с заработком Ив, работавшей продавщицей в магазине «Ньюберри», они купили дорогое платье, одно на двоих, для особо важных случаев. Но если вспомнить хорошенько, то разве не Ив износила это злополучное платье?

Чувствуя, что глаз начал предательски дергаться, Долли с силой зажмурилась.

«Да, – подумала она, – Ив бывала приятной и ласковой. И даже – по временам – щедрой. Но за все, что она давала, она требовала вдвойне. А больше всего она хотела того, что было ей недоступно. Она стремилась к соблазнам с неудержимостью прилива, увлекаемого полной луной».

Долли открыла глаза и встретила взгляд Сида, выражающий нечто вроде сочувствия. Это показалось ей еще противнее, чем недавние уговоры. Она поднялась с кушетки и произнесла:

– Я подумаю.

– Ты слишком много думаешь. Только не воображай, что это конец света, – посоветовал он, лениво распрямляя свое долговязое тело в крутящемся кресле и пожимая ей руку противной влажной ладонью, после чего хотелось поскорее вытереть руку о подол юбки. – Весь этот переполох с Маккарти через месяц-другой никто и не вспомнит. Возможно, несколько ролей она потеряет, но ты же хорошо знаешь Ив. Не успеешь оглянуться, как она будет уже на ногах.

Вероятно, он прав… а вдруг нет? Как она будет жить, зная, что погубила карьеру сестры, а возможно, и всю ее жизнь? Нет уж, пусть он ищет кого-нибудь другого, кто не прочь занять место Ив, всадив ей нож в спину.

И только выйдя на улицу, Долли обнаружила, что все еще сжимает в руке письмо. Мелькнула мысль разорвать его и бросить в урну. Но урны нигде не было, поэтому она снова засунула его в косметичку и пошла дальше.

– Тетя Долли, а почему там трещина? – спросила Энни, болтая ногами между тронутых ржавчиной хромированных ножек старой кухонной табуретки, на которой сидела. Долли возилась с кастрюлей у плиты. Оглянувшись на племянницу трех с половиной лет от роду, она подняла глаза на то место, куда указывала Энни. Потолок ее старого дома в Уэствуде пересекала темная зигзагообразная трещина. В центре висела унылая лампочка без плафона, которая освещала тесную кухню неровным светом.

– Что? А, это историческая трещина, дорогая. Мой старый дом – не что иное, как карта всех землетрясений, постигших Лос-Анджелес с тех времен, как пали стены Иерихона.

Не сводя с потолка глаз, Энни с аккуратностью кошки облизала губы.

– А потолок не обрушится на нас?

– Только не вздыхай так, – усмехнулась Долли, снова возвращаясь к плите. Но когда опять обернулась, маленькое личико девочки было все также запрокинуто кверху.

Долли обняла ее.

– Ну чего ты боишься, глупенькая! Никуда он не обрушится. Он уже так давно держится, что можно не сомневаться – мы вполне успеем поужинать!

Долли внимательно вгляделась в лицо племянницы. Во внешности трехлетнего ребенка угадывались черты рассудительной дамы с глазами цвета индиго, как у матери, смуглой кожей и темными прямыми волосами, как у отца. Во всем облике этого ребенка было что-то очень грустное – детский фартучек в горошек, широкий белый воротник, накрахмаленный, как картон, спуставшиеся белые носки и уродливые ортопедические ботинки, которые Энни носила для исправления пальцев ног. «Бедное дитя, на ее головку уже столько всего обрушилось, что поневоле начнешь опасаться каждой трещины».

В прошлом году ее отец погиб в авиакатастрофе, и не успели увянуть цветы на свежей могиле, как Ив улетела в Мексику на съемки фильма «Бандидо». Энни росла на руках нянь. Сколько их было – шесть или семь? Долли потеряла счет. Последняя сбежала в Рио с ассистентом кинооператора не далее, чем два дня назад.

Ив позвонила сестре в панике – не могла бы она сегодня посидеть с Энни? Она всегда звонила Долли только в случае нужды.

Долли собиралась уже сказать «нет», но тут же подумала о малышке, которой придется в таком случае остаться на целую ночь с чужой тетей в огромном доме на Бель Эр, и согласилась. Она обожала племянницу, и мысль о заброшенности этого ребенка приводила ее в отчаяние.

– А когда Муся вернется? – спросила Энни. Она никогда не говорила «мама», а всегда звала ее этим смешным прозвищем.

– Она не сказала, детка.

– А куда она пошла?

– На званый вечер, дорогая. – И заметив, что личико ребенка погрустнело, добавила: – Такая большая кинозвезда, как твоя мама, должна часто ходить на вечера. Это как… ну, вроде как часть ее работы.

– А Вэл, он тоже часть работы? – Энни перестала качать ножками и уставила на Долли огромные чернильно-синие глаза.

У Долли даже сердце зашлось от неожиданности. Господи, не оставь нас! Устами младенцев, как говорится…

– Не совсем, – уклончиво ответила она.

– Вэл нехороший! – Лицо Энни как-то сжалось и помрачнело. В глазах появилось что-то совершенно непримиримое.

Долли вспомнила, как в Санта-Монике – Энни было тогда не многим больше года, – она взяла ее с собой на пирс. Вдруг незнакомый мужчина нагнулся над коляской и придвинулся лицом чуть ли не к самому личику ребенка. Большинство детей подняли бы крик. Только не Энни. Упершись обеими пухлыми ручками в чужое лицо, она с усилием отпихнула его от себя, пискнув тоненьким, но вполне ясным, по-взрослому прозвучавшим голоском: «Уходи!»

– Что ты, дорогая! Вэл никогда не сделает тебе плохо… ведь он тебе не папа, – сказала Долли, стараясь утешить ее. И чтобы немного развеселиться, хотя и понимала свою беспомощность, со вздохом добавила: – Если бы ты знала, как я поступила с мамой Джо, когда папочка впервые привел ее к нам после смерти мамы! Я ее укусила!

Губы Энни слегка дрогнули в улыбке. Затем раздался тоненький смешок.

– За пятки? Как Тото?

– За щеку. Когда она хотела меня поцеловать. Я укусила ее, как яблоко.

– Она разозлилась, да?

– Еще бы! А папочка меня как следует высек. Но знаешь, я все равно ни капельки не жалела, что укусила ее. Когда они с папочкой поженились, мама Джо убрала всех моих кукол и заставила меня читать Библию, говоря, что ленивые руки – подспорье дьявола. – Она встряхнула головой. – Господи, для чего я тебе все это рассказываю? Вставай, детка, будем накрывать на стол. Суп готов. Хлеб с маслом будешь?

– Не-е… – отозвалась Энни, сползая с табуретки. Затем направилась к невысокому шкафчику, где за выцветшей льняной занавеской, приколотой вверху кнопками, стояли тарелки.

– Ну и прекрасно. Все равно масла нет.

После ужина, когда они помыли тарелки и сложили в сушилку, Долли уложила девочку в свою кровать в маленькой спальне, а себе постелила на диване в гостиной. Надо поспать, пока можно. Бог знает, когда вернется Ив, может быть, вообще утром.

Долли накинула старый шелковый халат и устроилась в продавленном комковатом кресле у полуоткрытого окна, надеясь, что ночь принесет с собой прохладу. Внезапно ее охватила тяжелая усталость. Глаза незаметно закрылись, и через минуту она уже спала.

Стук дверцы автомобиля разбудил ее. Пытаясь стряхнуть плотное оцепенение сна, она скосила глаза на освещенный циферблат часов на обшарпанном сундуке, служившем журнальным столиком. Седьмой час. Господи! Шея побаливала от неудобного положения на спинке кресла. Она вытянула затекшие ноги.

Отодвинув сборки нейлоновой занавески, выглянула наружу. Ив продвигалась к дому, обходя каждую трещину бетонной дорожки с чрезмерной осторожностью человека, нетвердо стоящего на ногах. В молочном предрассветном сумраке ее открытое вечернее платье из голубого атласа казалось почти невидимым, а белокурые волосы отливали серебром. Подойдя к двери, она качнулась и прислонилась бледным, обнаженным плечом к облупленной притолоке, чтобы не упасть.

– Никогда не догадаешься, никогда, никогда! – возбужденно заговорила она. В ее дыхании смешалось что-то сладкое и шипучее, как шампанское и как орхидеи. В полумраке навеса глаза казались огромными и темными, будто ночное озеро. – Я выхожу замуж!

– Ты?

– Так хочет Вэл. Эта идея пришла ему в голову сегодня у Преминджера после вечеринки. Я согласилась – почему бы и нет? И мы влезли в машину… – Она засмеялась не просто пьяным, но каким-то полубезумным смехом.

Долли застыла на месте, уставившись ошеломленным взглядом на беспорядочное мелькание ночной бабочки, бьющейся насмерть о тусклый желтый фонарь над лесенкой, и прохлада ночного воздуха не могла остудить ее запылавшее, словно от пощечины, лицо.

Ив потрясла рукой перед ее носом, и Долли увидела, что на том месте, где недавно было старинное золотое кольцо Дью Кобба, поблескивает бриллиант грушевидной формы.

Ив покачнулась в дверях, словно переливчатое облако голубого и серебристого света, и кожа ее в лучах луны казалась молочно-белой.

– Ты знаешь, что в Лас-Вегасе ювелирные магазины торгуют всю ночь? Как ты думаешь, что сказала бы об этом мама Джо? Нечто вроде того, что это дьявол заманивает грешников на адскую стезю. – Она захихикала, но тут же икнула. – Клянусь, она понятия не имела о том, что я давным-давно нашла эту стезю собственными силами. Вместе с Томми Блиссом, за курятником, когда мне было четырнадцать лет.

Долли представила себе Ив, распростертую на спине в овсяной соломе, с разорванным подолом. Только не Томми Блисс стоял перед ней на коленях, а Вэл. В глазах у нее помутилось.

– Мама Джо умерла, – сказала Долли. Больше ей нечего было сказать.

– Без тебя знаю, дура. Не помнишь что ли, как я послала на похороны целый грузовик лилий? Надеюсь, старая корова осталась довольна «великим воздаянием», которое заслужила своей безгрешной жизнью.

С дороги послышался нетерпеливый сигнал белого «кадиллака» Ив.

Из окошка водителя высунулась голова Вэла:

– Побыстрее, детка. Через два часа тебе надо быть на студии.

Долли вспомнила свою первую встречу с Вэлом. Она шла на студию звукозаписи, где снимали фильм «Дамы на свободе», и, переходя декорацию улицы, попала на съемочную площадку вестерна. Подняв глаза, увидела великолепного мужчину в кожаных ковбойских штанах, прыгающего с крыши декорации салона.

Заметив ее взгляд, он грациозно спустился вниз и направился к ней мимо камер и прожекторов, перешагивая через толстые мотки кабеля, преграждавшие путь. Высокий и мускулистый, он был одет в пыльные джинсы, клетчатую ковбойскую рубашку, поношенные башмаки и шляпу «стетсон», всю в пятнах пота. Волосы, падающие из-под шляпы, белы как снег. И это было самым удивительным в нем. Совсем молодой, не старше тридцати, смуглый, как иностранец. Когда он подошел, она увидела, что глаза у него черные. Не темно-карие и не темно-серые, а черные, как ночной мрак. Вэл Каррера был самым потрясающим мужчиной, какого когда-либо видели ее глаза. Она подождала, пока он делал еще два дубля. Когда директор наконец отпустил его, Вэл пригласил ее в кафетерий на чашку кофе. Долли не колебалась ни секунды, хотя знала, что опоздает на съемку.

После кофе и затем после обеда и коктейлей, к концу дня, они пришли в его квартиру в Бюрбэнке. И провели в постели весь уик-энд. Когда Долли наконец встала, у нее было такое ощущение, словно ее били под коленками бейсбольной битой. Она едва добралась до ванной. Она не могла бы с уверенностью сказать, любовь это или нет, но это определенно было Нечто. Видимо, Вэл думал также. В течение всего последующего месяца он приходил к ней каждый день и ни разу не выпустил ее из рук по своей воле. Пока не появилась Ив.

И теперь, глядя, как сестра позевывает и лениво потягивается, словно сиамская кошка, которая только что вылизала миску сметаны, Долли почувствовала внезапную слабость во всем теле. Она смотрела на Ив, безмолвная и дрожащая.

«Неужели она думает, что я бесчувственная? Что ее счастье дороже моего?» Видимо, это так и было. Видимо, предполагалось, что Долли все простит и великодушно отойдет в сторону ради бедняжки, которая пережила потерю мужа. Или, скорее всего, потому, что Ив Дерфилд – звезда, в отличие от некоторых. Снова с сокрушающей ясностью в памяти встал тот день, когда Долли застала их обоих в квартире Вэла. Как она кричала тогда, обзывала Ив грязными словами! Ив плакала, оправдывалась. Ах, она даже и не думала соблазнять Вэла, все произошло само собой. Словно некая неотвратимая сила природы, стихийное бедствие или землетрясение. Дело кончилось тем, что, несмотря на весь свой гнев и отчаяние, Долли простила и даже принялась успокаивать сестру.

Теперь все нахлынуло на нее с новой силой – и боль, и горечь, и негодование. Ив нет дела до ее чувств. Как тогда, так и сейчас. «Вся сияет, как медный таз, и плевать ей, ревную я или нет».

– Представляешь, мы уже успели сгонять в Вегас и вернуться! – Ив обвила руками шею сестры и запечатлела на ее щеке влажный поцелуй. – Ты счастлива за меня, Дори? Счастлива, да?

Когда она отошла, Долли заметила, что щеки ее влажны и глаза блестят.

– А где Энни? Мне ужасно некогда!

– Сейчас шесть часов, – безжизненно произнесла Долли.

– Я забираю ее. – Ив промчалась в спальню и чуть ли не через минуту вывела за ручку заспанного ребенка.

Энни хлопала ресницами, словно сова. Затем сунула для большей уверенности палец в рот. Ее темные волосы сбились на один бок, а на щеке краснело пятно, намятое подушкой.

Долли смотрела, как обе пошли рядом по дорожке мимо прерывистых струек поливальной установки – тонкая фигура женщины, отсвечивающая голубым светом, и крепкая фигурка ребенка в хлопчатобумажной ночной сорочке и громоздких ортопедических башмаках со свернутой узлом одеждой под мышкой. Долли показалось, что в сердце у нее появилась открытая рана, саднящая острой болью. Красный туман застлал глаза.

Внезапно Ив остановилась вполоборота, на лице ее вспыхнула самая ослепительная улыбка – такая, какую она обычно приберегала для репортеров и поклонников.

– О, я забыла тебе сказать… Отто обещал мне Мэгги из «Влюбленного дьявола». Там есть еще одна небольшая роль, которую пока что никто не получил, – младшая сестра Мэгги. Я сказала ему, что лучше всего дать эту роль тебе. Скажи Сиду, пусть позвонит ему.

Долли почувствовала, как внутри лопнула какая-то струна – последняя нить, связывающая ее с сестрой.

Она стояла неподвижно, пока не исчезли вдали задние огни белого «кадиллака». И вдруг бросилась в дом, едва успев добежать до раковины в кухне.

Затем, двигаясь, словно сомнамбула, вошла в свою маленькую спальню, еще хранящую сладкий запах детского тельца, и выдвинула ящик туалетного столика, где были чистые конверты. Надписала адрес, приклеила марку и принесла его в гостиную.

В прохладном утреннем воздухе уже раздавался птичий щебет. Из соседнего домика тянуло запахом свежего кофе, приглушенно хлопнула дверь, и старушечий голос крикнул:

– Оставь хоть немного горячей воды, слышишь? Как была в халате и домашних туфлях, сжимая в руке запечатанный конверт, Долли дошла до почтового ящика на углу и опустила туда письмо.

Конверт был адресован сенатору Джо Маккарти, здание Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия.

Лязг закрывшегося ящика вернул ее к действительности, словно пощечина. Прислонившись к его холодной металлической стенке, она ощущала, как рассеивается красный туман в голове и вся кровь, покинув тело, кинулась вниз, к подошвам ног.

– О Господи! – воскликнула она задыхающимся шепотом. – Что я наделала! Боже правый, что же я наделала!

ЧАСТЬ I

1966 год

У каждого был фонарь, но никто не зажигал огня из страха, что их обнаружат. Луна светила, но ее часто заволакивало тучами. Они спускались все ниже. Внезапно Нэнси остановилась и прошептала: – Кто-то идет за нами.

Из детективных рассказов о Нэнси Дрю.

1

Энни лежала в постели, устремив напряженный взгляд в дракона на стене. Вернее, не в дракона, а в его лунную тень. Спинки ее китайской кровати украшали высокие столбики, вырезанные в форме драконов, которые винтом взбирались вверх словно в судорожных корчах. Хвосты терялись где-то под матрасом, а сверху зияли огромные пасти с языком-вилочкой. Она хорошо помнила тот день, когда мать прислала ей в подарок эту кровать – ей исполнилось тогда пять лет – прямо из Гонконга, где Муся снималась в фильме «На медленной лодке до Китая». Энни знала, Мусе и в голову не могло прийти, что такая экзотическая вещь способна навеять маленькой девочке ночные кошмары. Но Энни не боялась. Она полюбила кровать в тот самый миг, как увидела ее в открытом ящике среди шуршащей груды соломы. И драконы были совсем не страшные, во всяком случае, ей очень хотелось, чтобы никто их не боялся.

Но сейчас, вглядываясь в темноту широко открытыми глазами, Энни не чувствовала себя такой храброй. Словно ей уже не семнадцать, а все еще только семь, и она не более, чем маленькое испуганное дитя, сжавшееся под одеялом, словно кролик в норке, ожидая чего-то очень страшного.

Она лежала очень тихо и прислушивалась. Но слышала только частое биение своего сердца. Наконец она поняла, что напрасно надеялась, будто почудившийся ей звук – одно воображение. Без сомнения, это далекое рокотание «Альфа-ромео спайдер» – спортивного автомобиля Вэла, – несущегося по шоссе Шантильи. Все ближе и ближе, затем небольшая пауза, затем слабый щелчок, как при включении низкой передачи. Машина снова затарахтела по подъездной аллее, посыпанной толченым ракушечником.

Еще вечером, ложась в постель, Энни слышала, как отчим уехал. На душе стало легко и спокойно. Она молила Бога, чтобы он задержался подольше, лучше всего до утра. И вот он здесь. Словно ледяная рука сжала ей сердце.

Она села на постель, прижимая к груди подушку и грызя ноготь большого пальца, который и без того уже был донельзя обкусан. Здесь, в этой комнате, она всегда чувствовала себя в безопасности. И вот теперь она словно в клетке… или, скорее, в детском манеже. Она окинула взглядом комнату. Стены с разноцветными картинками, туалетный столик с оборкой из гофрированного ситца и кукольный дом – точная копия Бель Жардэн в миниатюре. Комната маленькой девочки, если не считать кровати с драконами. Вещи, из которых она давным-давно выросла. Муся не заметила, что она уже не ребенок. Или она вообще перестала что-либо замечать, когда начала пить?

Энни глядела на бледно-голубой книжный шкаф, казавшийся совсем белым в лунном свете. Там лежали ее детские книги. Как она завидовала всегда своим любимым героиням! Бесстрашная Элоиза и находчивая Мадлен. Озорная Пеппи Длинныйчулок. Лора Ингалс, жившая во времена первых поселенцев в Америке. И наконец ее идеал – Нэнси Дрю.

«Нэнси Дрю всегда знает, что делать», – думала Энни. Попробовал бы Вэл поприставать к ней. Она бы так треснула его по мозгам! Или вызвала бы полицию, чтобы его арестовали. А то села бы в свой автомобиль, и только ее и видели!

Но ведь у Нэнси не было одиннадцатилетней сестрички. Сестрички, которую Энни любила больше всего на свете, с самых пеленок, и ради которой пошла бы на все. При мысли оставить Лорел здесь, одну с Взлом, в желудке поднималась тянущая боль, и от этого она еще ожесточеннее грызла ноготь, пока на языке не появился солоноватый привкус теплой крови.

Чтобы успокоиться, Энни снова принялась обдумывать план, который давно созрел в душе. Они убегут вместе. Водительские права у нее есть, получила в прошлом году. В гараже пока еще стоит вместительный Мусин «линкольн». Жемчужное ожерелье и бриллиантовые клипсы, которые подарила Муся, надежно спрятаны от Вэла. Все это можно продать, а деньги пойдут на еду и бензин.

Но куда они поедут? И что будут делать? Кто спрячет их от Вэла? Единственный родной человек, о котором Энни знала, – кроме дяди Руди, но он не в счет, потому что он брат Вэла и еще противнее его, – это тетя Долли. По о ней уже десять или двенадцать лет ни слуху ни духу. Энни смутно помнила солнечный берег Санта-Моники или, может, это был Пэлисейдс, и улыбающуюся даму с желто-лимонными волосами и ярко-красными губами, которая помогала ей делать подземный ход.

Тетя Долли. Где она сейчас? Когда-то давно Энни слышала, как Муся с горечью, почти с ненавистью, рассказывала Вэлу, что ее сестра Дорис отхватила себе богатого мужа и уехала в «Большое яблоко», – слава Богу, избавились. Энни представила себе тетку в виде червя, бороздящего гигантское яблоко. Только когда ей исполнилось шесть или семь лет, она узнала, что «Большим яблоком» называют Нью-Йорк. А вдруг тетя Долли уже не живет в Нью-Йорке? Да и захочет ли она видеть племянниц? Скорее всего, нет. Ясно, что у Муси были веские основания так ненавидеть ее.

Но даже если бы они нашли себе пристанище, это не избавило бы их от Вэла. Ей самой нечего бояться, он ей не отец. Ее отец погиб в авиакатастрофе так давно, что она даже не помнит, как он выглядел. Нет, Вэл не станет преследовать ее, если она уедет. У них вообще нет ничего общего. Даже добрых отношений. Но все дело в Лорел. Она его плоть и кровь. Правда, его нельзя назвать заботливым отцом. Лорел для пего всегда была чем-то вроде забавы. Ему случалось иногда поиграть с ней минут пять-десять, пока не наскучит, чтобы тут же передать ее на чье-нибудь попечение. Он мог не замечать ее по нескольку недель кряду, а потом внезапно схватить к себе на колени и щекотать до тех пор, пока она не начинала отчаянно плакать. Или закармливал мороженым до тошноты. Тем не менее он ее законный отец. Одно дело, когда Энни уедет от него сама, но если она заберет Лорел, Вэл воспримет это как похищение.

Он может заявить в полицию. И ее посадят в тюрьму. От этой мысли начинала бить лихорадка.

Но что еще ей остается делать? Конечно, она любит этот огромный старый дом под черепичной крышей с затейливым металлическим бордюром. Его бледно-желтые стены украшены фестонами бугенвиллий. По-французски «Бель Жардэн» значит «прекрасный сад», и, даже если закрыть все окна, в доме все равно чувствуется аромат жасмина и жимолости. А под окном ее комнаты растет лимоновое дерево с душистыми звездочками цветов.

Но Бель Жардэн – это еще не самое главное. Гораздо тяжелее расстаться с подругами – Ноэми Дженкинс и Мэлори Гейлорд. К тому же ей тогда не удастся пойти через неделю в колледж, как она собиралась. Еще учась в школе, она не щадила себя с самых первых дней и в четвертом классе так обогнала других учеников, что учительница перевела ее в пятый прямо среди учебного года. Все школьные годы ее подстегивала мечта о колледже и, таким образом, о возможности жить подальше от Муси и Вэла. Это был ее сказочный оазис, возникший в бесконечной пустыне. В семнадцать лет она была младше всех в своем выпускном классе школы Грин-Окс. Сначала она поступила в Стэнфорд, но сразу перешла в Лос-Анджелесский университет. Во-первых, плата за обучение в Стэнфорде чересчур высока для Муси. А главное – теперь не надо разлучаться с Лорел.

Но как жить здесь, с Вэлом? Господи, уж лучше умереть!

Она снова вспомнила вчерашний вечер и вся сжалась, охваченная внезапным ознобом. Вэл притащился к ней в комнату и уселся на кровать.

– Слушай милашка, – с ходу приступил он. – Я не намерен ходить вокруг да около. Ты уже не ребенок. – Резко протянув руку, он сжал ей запястье и вдруг, к ее ужасу, рывком посадил рядом с собой. – Дело в том, что мы банкроты.

Помертвев, Энни застыла в оцепенении. Он сидел так близко, что она чувствовала его запах. Даже сильный аромат одеколона не мог заглушить едкий запах пота. Казалось, будто он только что поднимал штангу.

– Мне пришлось выставить отсюда Бониту, – продолжал он. – Она ушла. Я не заплатил ей за три месяца.

Внезапно Энни выпалила:

– Ты потратил все наши деньги?

Он отвел глаза.

– Не совсем так. Это случилось не вчера. Притом у нас нет никаких денежных поступлений. Твоя мать… она двенадцать лет нигде не снималась. И когда закрыли мою школу… – Он пожал плечами. – Ты сама все это знаешь.

Вэл – обладатель черного пояса, и пару лет тому назад устроил школу каратэ. Но все, что он делал, – был ли он агентом по продаже недвижимости или торговал заграничными машинами – кончалось неудачей.

– Что ты собираешься делать? – стараясь говорить твердо, спросила Энни.

Ей претило собственное беспомощное положение, полная зависимость от него в каждой мелочи – в еде, деньгах. Когда она только повзрослеет, чтобы иметь возможность распоряжаться своим наследством!

Он пожал плечами:

– Дом надо продавать. Руди говорит, мы можем выручить за него кругленькую сумму. Но у нас и долгов порядочно. Так что надеяться особенно не на что.

Руди года на два старше своего брата Вэла, коротконогий и неприятный, но он намного пронырливее – удачливый адвокат по бракоразводным процессам. Вэл прямо-таки цитирует брата и не чихнет без того, чтобы не спросить его совета. Но Муся всегда недолюбливала Руди и не доверяла ему. И слава Богу, у нее хватило здравомыслия поручить кому-то другому дела по наследству, которое она несколько лет назад приготовила для Энни и Лорел, – по пятьдесят тысяч каждой. Жаль только, что Энни не имеет права тронуть эти деньги, пока ей не исполнится двадцать пять лет. То есть пока не пройдет целая вечность.

– Поищем что-нибудь поскромнее, – продолжал Вэл. – Поближе к городу… где можно, по крайней мере, доехать до работы на автобусе.

– Я же буду учиться, – возразила Энни, стараясь, чтобы не дрогнул голос. – И попробую найти работу в студгородке. Может быть, в кафетерии. Или в книжной лавке.

– Это верно, придется искать работу. Руди обещал пристроить тебя к себе в контору. На полный рабочий день. Ты ведь можешь печатать, да?

Наконец ей стало понятно. Это значит, что теперь, когда он истратил все их деньги, Мусино место должна занять она, Энни. Она будет зарабатывать и содержать всех троих. О колледже, естественно, надо забыть. Для него все это было ясно как день. Ей захотелось ударить его, залепить кулаком в эту самодовольную рожу! Но она только молча сидела рядом не в силах выразить свое негодование.

Приняв эту бессильную ярость за печаль, он прижал ее к себе, бесцеремонно похлопывая по спине, будто из желания приободрить.

– Да, я тоже очень тоскую по ней, – забормотал он. Она попыталась освободиться, но он только крепче сжал руки. Это была уже не просто ласка, а объятия. Он гладил ей спину ниже талии, ее бедро. Грубая щека прижалась к ее лицу, горячее, усилившееся дыхание обдавало ухо.

Ее стало тошнить.

Высвободив руки, она изо всех сил пихнула его и вскочила. Во рту появился металлический привкус. Показалось, что ее на самом деле сейчас вырвет.

– Извини, я должна почистить зубы, – процедила она первое пришедшее в голову.

Затем кинулась в ванную и заперла дверь на задвижку. Наполнив ванну, целый час просидела в горячей воде, пока пальцы на ногах не стали напоминать вымоченные изюмины.

Когда она возвратилась в комнату, Вэла там не было. И сегодня весь день она старалась не попадаться ему на глаза. Но теперь он вернулся, и, если ему вздумается снова забраться к ней в комнату, запертая дверь его не остановит.

И словно в продолжение ее мысли Энни услышала звук хлопнувшей входной двери и вслед за тем шаги по плитам фойе. Она затаила дыхание и сидела так до тех пор, пока перед глазами не поплыли красные пятна.

Теперь звук шагов послышался на лестнице: тяжелые, размеренные, но чуткие, как у человека, обученного восточным приемам нападения. У самой двери в ее комнату шаги замедлились… утихли совсем. Она не сомневалась, он слышит, как безумно колотится ее сердце.

Прошла целая вечность. Затем шаги стали удаляться и, заглушенные ковром, постепенно затихли в дальнем конце коридора, где располагались его апартаменты.

Дыхание ее прорвалось неистовыми глотками, так что закружилась голова. Жар и слабость охватили все тело, словно в приступе лихорадки. Кожа покрылась испариной. Хорошо бы сейчас поплавать. Бассейн – прохладный, успокаивающий – вот что ей сейчас нужно. Но сначала надо выждать, пока не будет полной уверенности, что он лег в постель.

Наконец она выскользнула за дверь, накинув ночной халат, пересекла на цыпочках темный холл и быстро пошла по толстому ковру к узкой лесенке для слуг, которая привела в кухню, затем на внутреннее крыльцо и дальше, во внутренний дворик.

Проходя мимо полуоткрытой двери в комнату Лорел, Энни, чуть помедлив, скользнула внутрь. Младшая сестренка, спящая на спине с изящно сложенными поверх одеяла маленькими руками, напомнила ей репродукцию, которую в прошлом году показывал в классе учитель рисования мистер Хоник. Это была знаменитая картина Милле. Утонувшая Офелия плывет по реке, запрокинув к небу неподвижное бледное лицо, и длинные золотые волосы струятся вслед за ней, словно стебли водяной элодеи.

У Энни даже сердце зашлось от внезапной тревоги. Едва сообразив, что делает, она кинулась к кровати, напряженно прислушиваясь к дыханию спящей.

Конечно, та дышала. Но так слабо, словно бриз, проникающий через открытые окна. Энни немного успокоилась. Не бойся, Лори, я тебя никому не отдам. Я сама буду заботиться о тебе.

В этот миг на нее с неожиданной силой нахлынули воспоминания о том случае, когда Лорел, не более двух лет от роду, заболела скарлатиной. О, этого нельзя забыть до конца жизни! Заглянув в колыбель, Энни обнаружила, что девочка задыхается, ловя воздух широко открытым ртом. Лицо ее было пунцового цвета, крошечные ручки беспокойно метались по одеялу. Энни было около восьми лет, и она до смерти перепугалась. Схватив ребенка, кинулась бежать через весь дом, призывая мать. Дыхание толчками вырывалось из хрупкой грудки Лорел, приводя Энни в отчаяние ужасным хрипящим звуком. Как ни мала была сестренка, она все же оказалась чересчур тяжелой ношей для Энни, которая едва удерживала ее своими детскими руками.

Наконец она нашла Мусю на диване в гостиной в полном бесчувствии, вымотанную, как решила Энни, бессонной ночью у постели больной Лорел, и пустая бутылка из-под бренди стояла возле нее на журнальном столике. Рыдая, Энни трясла и била ее, кричала в уши, пытаясь разбудить. Но Муся не подавала признаков жизни. В доме больше не было ни души. У Бониты как раз был выходной, Вэл тоже куда-то умчался. В полной безнадежности Энни думала: «Я еще маленькая, я не могу сама спасти Лори!» Но в голове уже звучал требовательный голос – действуй!

Она вспомнила, что давным-давно, когда у нее самой был сильный кашель и хрипы в груди, Муся устроила ей парную баню, и после этого ей стало гораздо легче.

Энни притащила малышку в ванную комнату матери и открыла кран с горячей водой. Положив ее к себе на колени лицом вниз, принялась шлепать по спине, моля Бога, чтобы таким образом из девочки выскочило то, что ее душило. Ничего подобного, конечно, не произошло, но пар быстро наполнил комнату, и постепенно дыхание Лорел стало спокойнее, а пугающий багровый цвет лица исчез. Вслед за этим последовал сокрушительный кашель и плач. Девочке стало лучше, это совершенно точно! По лицу Энни текли горячие струйки – она думала, от пара. Но тут же поняла – это слезы.

И еще одну вещь она поняла в тот день – что истинной матерью Лорел Бог призвал быть именно ее, Энни, и всю жизнь заботиться о младшей сестре и оберегать ее.

Она нагнулась над постелью Лорел и поцеловала сухой прохладный лобик. Ее всегда немножко удивляло, что Лорел никогда не потеет, даже в самые жаркие дни. От нее всегда исходил свежий детский запах, словно от маленькой связки высушенных цветов, завернутых в марлю, которые Бонита кладет между простынями в бельевом шкафу.

Сама Энни потлива до безобразия. На уроках физкультуры при игре в баскетбол к ее великому смущению футболка прилипала к спине уже через две минуты после начала. На контрольных, особенно по математике, ладони становились совсем мокрыми, а в туфлях чавкало, будто в болоте.

Когда она училась в четвертом классе, был праздник, и все должны были взяться за руки и петь «Прекрасный край Америка». Джойс Леонарди бросил ее руку с отвращением и заныл: «У нее руки, как лягушки!»

У нее и сейчас совсем мокрые ладони. Она по привычке запустила пальцы в волосы и сразу вспомнила, что остриглась. На прошлой неделе она обрезала их Мусиными портновскими ножницами и все никак не могла привыкнуть, что длинных волос у нее больше нет. Впрочем, это нисколько не огорчало. Наоборот, глядя на темную груду, упавшую к ногам, она почувствовала облегчение, будто сбросила старую кожу и освободила дорогу новой Энни – сильной, смелой, прекрасной.

Возле стеклянных дверей террасы, ведущих во дворик, в больших терракотовых кадках стояли карликовые пальмы, отбрасывая при лунном свете кинжально-острые тени на плиты пола. Выйдя в сухую прохладу сентябрьской ночи, Энни направилась к бассейну, поблескивающему в темноте. Гладкая поверхность мерцала искрами оранжевых огоньков, отраженных от электрических китайских фонариков.

Она сбросила халат и нырнула вглубь. Проплыла под водой сразу полбассейна, с наслаждением ощущая мягкое сопротивление воды. Вынырнув на поверхность, захватила открытым ртом большой глоток ночного воздуха, напоенного ароматом жимолости. С каньонов, где горели кустарники, дул легкий ветерок со слабым привкусом дыма, тихо шелестели кусты гибискуса, окружающие дворик, за пригорком виднелся ряд конических пальм. Земля под ними устлана сухими коричневыми листьями, которые давным-давно никто не убирал. Садовник Гектор ушел от них, а Вэл сроду не шевельнул и пальцем ради семьи. Правда, в последнее время он носился с идеей открыть лечебницу минеральных вод и искал спонсоров.

От мысли о Вэле ей снова стало плохо. Уцепившись за поручень бассейна, она стала бить по воде ногами. Она должна что-то предпринять! И как можно скорее! Иначе ей не отделаться от Вэла. Она застрянет в конуре, которую он снимет, и там негде будет даже спрятаться от него. Ей останется только целыми днями, как на привязи, сидеть за машинкой и строчить дурацкие письма для этого тролля Руди.

Она вспомнила, как Руди всегда рассматривает выпученными глазами Лорел. Будто жаба, которая подстерегает стрекозу с радужными крыльями. Он никогда не обращается к ней, но глаза – они всегда тут. Энни содрогнулась. Что ему надо от Лорел? Неужели то же самое, чего добивается от нее самой Вэл?

Нет, это было бы… просто немыслимо! Но если так, она действительно обязана увезти Лорел. В уме вдруг зазвучал голос матери – тот ясный голос, который Энни слышала в детстве: «Милосердный Бог всегда дает нам по нашим молитвам, детка, но удары судьбы лучше принимать стоя на ногах, чем на коленях».

Энни вдруг разозлилась. А ты сама? Как ты могла убить себя?

Оттолкнувшись ногами от скользких плиток бортика, она яростно заработала руками. Плавание удавалось ей легче других видов спорта. Потому что здесь борешься только за себя и не зависишь от неудачных действий других членов команды. И если ты потеешь, никто этого не заметит.

Ее гнев постепенно уступал место печали. Если бы только Муся поговорила с ней, прежде чем принять эти таблетки! Или, по крайней мере, попрощалась бы с ней.

Выбравшись из воды и натянув на мокрое тело халат (надо же было забыть полотенце!), она вдруг с сокрушающей ясностью поняла – ее жизнь зависит теперь только от нее самой.

Ах, если бы она имела право пользоваться своим наследством! Надо поговорить с мистером Мелчером из Хибернии, объяснить, как сильно она нуждается в деньгах. Завтра она позвонит ему и попросит назначить встречу.

Вздрагивая от холода и оставляя на полу террасы мокрые следы, Энни вдруг заметила краем глаза какое-то движение. Помертвев, подняла глаза. В проеме под аркой, ведущей из гостиной к небольшой лесенке на террасу, стоял Вэл. Тени вокруг из черных уже становились серыми. На мгновение она подумала, что сможет ускользнуть. Было так тихо, что звук падающих с ее мокрых волос капель был хорошо слышен.

Двигаясь со странной скользящей медлительностью, он спустился по четырем ступенькам лесенки и направился к ней. В оранжевом свете китайских фонариков, видневшихся сквозь широкие стеклянные двери террасы, его крупное загорелое лицо с перебегающими полосами теней казалось мордой тигра. На нем была морская атласная пижама с монограммой по белому фону – «ВК» – его инициалы.

– Тебе надо надеть что-нибудь потеплее, – сказал он. – Ты простудишься.

– Я как раз возвращаюсь в дом.

Звук собственного голоса вывел ее из оцепенения, словно распрямилась сжатая пружина. Она быстро пошла к лесенке. «Господи, пусть он оставит меня в покое!»

Она чувствовала па себе его взгляд и тут только сообразила, что в мокром халате, прилипшем к телу, она все равно что голая. При этой мысли ее бросило в жар.

В мрачной, как пещера, гостиной Энни прошла по ковру перед камином, который казался ей еще одной пещерой, черной и достаточно большой, чтобы изжарить там целого буйвола. Внезапно на плечо легла рука Вэла, пугающе горячая и сухая. Сердце словно остановилось. Она резко отпрянула в сторону, ударившись коленом о массивный резной стул с тисненым кожаным сиденьем. Вспышка боли прострелила ногу, вызвав безудержное сердцебиение. Кровь бросилась в лицо и ударила в виски.

Но оказалось, что он всего лишь предлагает ей накинуть свою пижамную куртку, которую успел снять, идя следом. Растерявшись, она не знала, как быть. На свой грубый лад он старается быть вежливым. Но эта вежливость казалась еще более отвратительной. Почему, ну почему он не оставляет ее в покое!

Энни стояла неподвижно, уставив взгляд на его протянутую руку, пока пижама не упала на пол и осталась лежать, белея в темноте. Его глаза сузились. Широкое лицо с крупными чертами приняло выражение мрачной злобы.

Она попыталась уйти, но он резко схватил ее и прижал к себе. Положив ладонь ей на затылок и грубо поглаживая его, зашептал:

– Не отталкивай меня, детка! Мне ведь тоже не легко!

Запах, шедший от его дыхания, был до отвращения знакомым – он пьян. Она испугалась еще больше. Он не был алкоголиком, как Муся, но редко отказывал себе в порции двойного виски. А если этих порций было две или три, он становился очень гнусным и немного сумасшедшим.

Энни смотрела остановившимся взглядом на старинный корабельный сундук, который Муся отыскала в какой-то антикварной лавке много лет назад. Огромный и неуклюжий, с поржавевшими металлическими скобами, скрепляющими кожаную обшивку, он впитал в себя запахи веков и темных корабельных трюмов. Когда она была маленькая, то влезла однажды в этот сундук, чтобы испробовать его, а крышка вдруг захлопнулась, погрузив ее в ужасную душную темноту. Она кричала очень долго, пока Муся наконец не услышала и не вытащила ее.

Теперь, стиснутая, придушенная, она будто снова попала в сундук. И на сей раз можно не сомневаться – кричать бесполезно, Муся слишком далеко, чтобы прийти на помощь. Все внутренности в ней ныли от страха.

Внезапный прилив ярости помог ей вырваться. Стараясь сдержать дрожь, чтобы не стучали зубы, она прошипела:

– Это ты виноват в ее смерти! Ты никогда не любил ее! Ты женился только потому, что она была богата и знаменита. И потом… когда она… когда она уже не могла работать, ты обращался с ней, как… как с пустым местом!

– Она была алкоголичкой, – прорычал он в праведном гневе, сверкая на нее налитыми кровью глазами. – Притом задолго до того, как я с ней познакомился. Помнишь поговорку: кто пил, тот всегда будет пить.

Ее взгляд остановился за спиной Вэла, на уровне каминной полки. Отблески света скользили по отполированной металлической поверхности. Там стоял Мусин «Оскар» – за главную роль в фильме «Дорога бурь». Энни помнила, как была счастлива в тот далекий вечер, когда Мусю показывали по телевизору. Было уже очень поздно, но она не ложилась и видела, как Грегори Пек надорвал конверт и провозгласил Мусино имя. А потом сама Муся взошла на сцену, сияя блестками своего платья, благодаря всех и принимая под всеобщие аплодисменты сверкающую статуэтку.

От навернувшихся слез у Энни защипало глаза. Но она не позволила им пролиться. Не хватало только заплакать в присутствии Вэла! Уж он не замедлит воспользоваться таким промахом.

– Если моя мать пила, то это твоя вина! – крикнула она.

Может, это не совсем так, но Энни ни капельки не жалела о своих словах.

– Ах ты маленькая стерва! – Вэл снова схватил ее, и пальцы больно впились ей в плечи, словно щипцы. – Ты всегда кривила физиономию при виде меня. Этакая отличница с задранным носом, которая вечно спешит в свою страшно умную школу, где учат, какой вилкой пользоваться за обедом и как сидеть на лошади, чтобы походить на английского гермафродита! Ты с самого первого дня, как увидела меня, маленькая принцесса Анна, считала, что я всего лишь кусок дерьма!

Его глаза вспыхнули в полумраке. Ей еще не приходилось видеть его в таком бешенстве. Даже, когда он бил Мусю. Опасность висела в воздухе, словно терпкий запах дыма, принесенного ветром.

– Пусти, я пойду, – сказала она, дрожа и кусая губы, чтобы не дрожали, – я замерзла.

Жесткая улыбка растянула его рот. Нагнувшись, он подцепил мясистым пальцем свою пижаму на ковре и бросил ей.

– Надень. – Это прозвучало совсем не как просьба. Энни глядела на скомканную ткань, как на змею. Уронив ее снова на пол, быстро отступила назад.

Издав тихий стон, он бросился к ней. На миг ей показалось, что он ударит. И правда, это было совсем, как удар, – губы, разбившись изнутри о зубы, сразу онемели. От сильного толчка голова мотнулась назад, во рту появился привкус крови и резкая боль. И только после этого она сообразила – он целует ее.

Она пыталась кричать, вырывалась, но он не отпускал руки. Легкий запах одеколона и удушливая вонь перегара совсем оглушили, обессилили ее. В голове зазвенела неизвестно откуда взявшаяся фраза: «Есть на свете чудеса…»

Истерический смех клокотал в ее горле. Нет, этого не может быть! Господи, молю тебя, пусть этого не случится!

– Я хотел, чтобы ты полюбила меня, – заговорил он тоном обиженного ребенка. – Я старался… А ты! Ты вообще не желала меня замечать. Я относился к тебе, как к родной дочери. Потому что я… я всегда любил тебя.

Обезумев от страха, она снова попыталась высвободиться.

– Прошу тебя… отпусти. – На ум вдруг пришло еще одно опасение: – Лори может проснуться.

– Я был нужен ей, – продолжал он свою мысль, словно не слыша. – Она взяла меня потому, что я был сначала с ее сестрой… Черт, мне, конечно, надо было жениться на Долли! Думаешь, я хотел, чтобы все повернулось таким образом? Да разве ты поймешь, каково мне теперь!

– Вэл, – с мольбой произнесла она, доведенная до полного отчаяния.

Снова зажав ее одной рукой, он принялся шарить другой по ее телу. Захватив грудь, гладил ее со странной, нестерпимой осторожностью. Энни казалось, что она сейчас умрет.

– Я только хотел, чтобы ты полюбила меня, – с печалью в голосе повторил он.

Собрав все силы и яростно извернувшись, Энни каким-то образом удалось вырваться. Метнувшись ему за спину, она сразу ощутила фантастическую легкость во всем теле, словно комета, вылетевшая в необозримые пространства галактики. Руки ее простирались все дальше и дальше, пока не захватили нечто твердое и холодное. Мусин «Оскар». В это невероятное мгновение перед глазами снова возник образ матери на сцене в Пентадже: «…но прежде всего я хочу поблагодарить мою маленькую дочку, которая в эту минуту смотрит на меня, хотя ей давно пора спать…»

В полном смятении она, не глядя, сгребла статуэтку с полки массивной золотой подставкой кверху, словно дубинку. Впоследствии она сообразила, что, если бы он стоял неподвижно, она бы промахнулась. Ведь у него отличная реакция, а она вообще не способна нормально ударить. Но она не промахнулась. Удар отдался ей в плечо, словно электрошок. Казалось, ее поразило не меньше, чем Вэла.

Кровь хлынула из его рассеченной правой брови. Ошеломленный, с лицом цвета плавленного сыра, он медленно и робко, будто во сне, дотронулся пальцами до лба. Затем взглянул на окровавленную руку и с его губ сорвался слабый возглас изумления. Внезапно он рухнул на широкую кожаную софу. Руки и ноги у него судорожно подергивались, принимая самые странные позы. Как марионетка, которую дергает за веревочки неумелая рука. Через несколько мгновений он повернулся на бок и застыл неподвижно. Пугающе неподвижно.

«Я убила его», – подумала Энни.

Но ужас случившегося еще не дошел до нее. Единственное, что она чувствовала теперь, – это оцепенение. Словно ей влили изрядную дозу новокаина. Глядя немигающим взглядом на окровавленное тело отчима, она раскладывала в уме свои будущие действия – спокойно, вполне разумно:

«Много я не возьму. Смену одежды, белья, зубную щетку. И Мусины драгоценности. Возьму большую сумку, она не такая тяжелая, как чемодан».

Машину теперь брать нельзя. Да и с самого начала это была глупая идея. Если Вэл не убит, а только ранен, он моментально пошлет за ними дорожный патруль.

Сборы не заняли много времени. Самым трудным оказалось разбудить Лорел. Она спала мертвым сном. И когда Энни все-таки расшевелила ее, у нее был такой вид, будто она не понимает, сон это или явь. Она смотрела отсутствующим взглядом на Энни, на джинсы и свитер, которые та подавала ей.

– Скорее, прошу тебя! – торопила Энни. – У нас совсем нет времени.

Лорел хлопала глазами, словно моргающая кукла, которую наклоняют вперед и назад. Именно кукла, голубоглазая и розовощекая, не имеющая ни малейшего понятия о том, что ей говорят.

– Я должна уехать отсюда, – более спокойно объяснила Энни. – И уже никогда не вернусь. Хочешь поехать со мной?

Бессмысленное выражение лица Лорел тут же сменилось испугом.

– А куда мы поедем?

Это «мы» очень ободрило Энни.

Она задумалась, но так и не нашлась, что ответить. Вероятно, ей с самого начала не надо было планировать каждый шаг так детально. Все решится само собой, когда придет время действовать.

– На автобусе. – Это было лучшее, что ей удалось придумать. – Прошу тебя, скорее, надо уехать, прежде чем… чем он проснется!

Заметив, что сестренка встревожена и испугана, Энни обняла ее.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Вот увидишь, как все отлично устроится. У нас будет столько приключений!

Для нее самой эти приключения равнялись удовольствию спуститься в бочке с Ниагарского водопада.

Прежде всего надо добраться до автостанции. Она даже не представляла, где это находится. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

– А деньги у нас есть? – Лорел была уже на ногах, стаскивая через голову ночную сорочку. – Нам же придется покупать билеты.

Энни об этом не подумала. Ей не удастся заложить ожерелье и серьги до утра, когда откроются магазины. А к этому времени ей хотелось быть уже за тридевять земель от Бель Жардэн.

Но тут снова раздался звонкий голосок младшей сестры:

– У меня есть деньги, Энни. Почти сто долларов. Помнишь, Муся устраивала званый вечер на Рождество и мистер Оливер сказал, что потерял бумажник со всеми своими деньгами? Ну, я нашла его под диваном… через неделю. – Она смутилась. – Я знаю, что надо было сказать тебе, но… – Ее голосок умолк.

– Лори! Ты ведь не взяла его себе, нет?

Краска проступила на бледных щеках девочки.

– Конечно, нет! Я просто не стала говорить тебе, сколько он дал мне в награду. Мне хотелось на эти деньги купить тебе подарок ко дню рождения. А потом Муся… – Она перестала застегивать пуговки на блузке. – Энни, ты сердишься на меня?

Энни снова обняла ее с чувством облегчения:

– Умрешь с тобой, Лори! Одевайся скорее, или мы никогда в жизни не выберемся отсюда.

Лорел посмотрела на старшую сестру долгим взглядом. Казалось, ее обременяла ноша, которая чересчур тяжела для одиннадцатилетней девочки.

– Это из-за… из-за Вэла, да? – прошептала она. – Он что-то натворил?

Она никогда не называла его папой или хотя бы отцом. Только Вэл, с тех пор, как начала говорить. Энни кивнула, чувствуя, как сжалось все внутри. Перед самым выходом Лорел робко прошептала:

– Энни, а можно взять «бай-бай»? – Так она называла свое детское байковое одеяло, свалявшееся и поношенное от тысячи стирок. Она стеснялась признаваться в том, что до сих пор спит под ним, в ее-то возрасте, но Энни понимала, как много значит для нее это «бай-бай».

– Конечно, – отозвалась она.

И уже у самой входной двери Энни вспомнила еще одну вещь – Мусин «Оскар». Его ни в коем случае нельзя оставлять. Но необходимость вернуться за ним в ту комнату приводила ее в ужас. А вдруг Вэл очнулся и снова попытается напасть на нее? И все-таки она не может уйти, бросив единственную вещь, которой дорожила мать.

– Подожди меня здесь, – прошептала она. Сердце до боли стучало по ребрам, когда Энни вновь появилась в гостиной. Она подняла статуэтку, валявшуюся на ковре, и быстро отвела взгляд от неподвижной фигуры на кушетке.

Вернувшись к сестренке, сразу заметила, что глаза ее вдруг начали наполняться ужасом. Энни взглянула на статуэтку, освещенную тусклым светом лампочки над крыльцом, и увидела, что блестящая подставка испачкана кровью. О Господи!

Без единого слова, с побледневшим как мел лицом и огромными, ставшими вдруг совсем черными глазами, Лорел взяла у Энни статуэтку и вытерла своим драгоценным «бай-бай». Затем отдала назад, и Энни сунула ее в переполненную сумку. Взглянув в доверчивые глаза младшей сестры, Энни преисполнилась решимости распахнуть дверь.

Прошло несколько минут, прежде чем они, миновав в темноте длинную, закругляющуюся подъездную аллею, добрались до резных чугунных ворот. Энни обернулась и последний раз взглянула на Бель Жардэн. В неярком сиянии ущербной луны дом вставал огромным белым утесом над волнующимся морем жимолости, олеандров и гибискуса. Над пальмами, обрамляющими подъездную аллею, угадывались первые молочно-белые полосы рассвета, уже тронувшие черепицу на кровле. Энни отвернулась и поспешила за ворота.

Тяжелая сумка оттягивала руку, Мусин «Оскар» твердым выступом задевал за ногу. Внезапно решимость Энни ослабла. Господи, куда ее несет! И что она будет там делать? А вдруг телефон в будке на станции не работает и нельзя будет вызвать такси?

Но словно невидимая рука ласково подтолкнула ее вперед. И хрипловатый родной голос произнес: «Когда уходишь навсегда, не теряй времени на завязывание шнурков».

Она резко выпрямилась и, сразу ощутив, что сумка стала легче, ускорила шаг. Рука Лорел, которую она взяла своей вспотевшей ладонью, была прохладна и суха. Биение сердца отдавалось в ушах. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой испуганной и растерянной. Но самое трудное – это обмануть Лорел, уверяя, что она в точности знает, куда идти и нисколько не волнуется. А ведь сейчас это, кажется, важнее всего на свете.

– Ты не забыла надеть носки? – строго спросила она сестренку, которая покорно трусила рядом, прижимая к себе старенькое детское одеяльце, выпачканное кровью ее отца. Бледное золотоволосое существо в розовых штанах и кофточке с пышными рукавами. – Без носков ты мигом набьешь себе мозоли, а нам еще много придется ходить.

2

Нью-Йорк

Лорел отодвинула сосиску на край тарелки. Может, если накрыть ее тостом, Энни не заметит? Уж очень не хочется опять выслушивать нотацию по поводу того, что она такая худая. А если заставить себя съесть еще один кусок, то ее просто стошнит.

В конце концов лучше бы на себя посмотрела! Ее зеленый кашемировый свитер висит на ней, как на вешалке. С такими впалыми щеками и коричневыми кругами возле глаз она могла бы сойти за скелет. Почему бы ей не заказать сосиску для себя? У нее такой голодный вид, будто она готова подобрать любую крошку, упавшую на стол. Только и говорит о том, что надо беречь каждый пенни. Это чтобы хватило на квартиру. А где ее искать, эту квартиру? Они уже две недели в Нью-Йорке и все никак не выберутся из прокуренной темной комнатушки в Аллертоне. Но Лорел до сих пор верит, что Энни все может устроить. А если не может? А вдруг она вообще не выдержит такой жизни и заболеет?

В начале девятьсот семьдесят долларов, вырученные за Мусины драгоценности, казались несметным сокровищем. Но теперь от него остались жалкие крохи. Здесь ужасно все дорого стоит. Энни не признается, что они на грани полной нищеты. Но Лорел заметила, какое беспокойное у нее было лицо, когда вчера вечером она считала оставшиеся деньги. Лорел вспомнила это теперь, видя, как Энни откусывает от своего тоста самые маленькие кусочки, чтобы растянуть его подольше, и запивает большими глотками чая.

Как нелегко ей казаться веселой, несмотря на то, что ее не берут на работу! Сколько времени Энни сможет так выдержать? Жизнь в Бель Эр и учеба в школе Грин-Окс слишком неподходящие места для того, чтобы приобрести профессию горничной или официантки. Зато Энни гораздо догадливее, чем кто-либо другой. Она ухитрилась договориться с Мэнкуси, чтобы он уменьшил недельную плату за комнату на пять долларов, если они будут подметать холл и приемную каждый день.

Нет, Энни обязательно все устроит! Она всегда все улаживала, даже когда была жива Муся. Один раз они были в Пэлисейдс-парке, и Муся выпила слишком много пива. А когда они собрались домой, заснула за рулем. Энни каким-то непостижимым образом удалось перетащить ее на заднее сиденье, а потом она их всех довезла домой живыми и невредимыми. Раздумывая об этом теперь, Лорел сообразила, что Энни было тогда всего четырнадцать лет. Не слишком подходящий возраст для водителя. И как она ухитряется все всегда знать? Лорел очень хотелось быть такой, как Энни.

Скорей бы мне вырасти! Я смогу тогда работать, и Энни не придется делать все самой.

А сейчас и думать об этом нечего. Кто возьмет на работу одиннадцатилетнего ребенка, когда даже Энни, которая выглядит старше своих лет, не может ничего найти?

Лорел следила, как Энни, вскрыв еще одну пачку виноградного джема, стала густо намазывать его на оставшийся кусочек тоста. Острый прилив нежности к старшей сестре охватил ее. Какое счастье, что на свете есть Энни!

Как бы она жила без нее! От одной только мысли об этом начинает замирать сердце, и вся комната раскачивается перед глазами.

И словно боясь скатиться со стула, она вцепилась в сиденье обеими руками. И стала глядеть на соседние столики, почти все пустые. Обычно здесь бывало много народу, но сегодня воскресенье. Через проход мужчина в штанах цвета хаки и рабочих башмаках пил кофе и курил сигарету. У стойки сгорбилась над коктейлем дама с отекшим лицом и в обтягивающей мини-юбке, зацепив острые каблуки черных лакированных туфель за перекладину под табуреткой.

Может, здесь и не очень вкусно кормят, зато дешево. И никто из посетителей, по-видимому, не замечает, что все пропахло подгоревшим салом – и воздух, и салфетка, которой она вытирает губы, и даже молоко.

Энни подняла на нее глаза и сказала:

– У меня предчувствие, что сегодня нам повезет. Голос у нее был такой веселый и решительный, что Лорел поверила, и ей стало легче. Но тут же вспомнила, что эти слова Энни говорит каждый день.

Лорел поставила свой стакан с молоком на противоположную сторону покрытого пластиком стола перед Энни.

– На, допей.

Та нахмурилась и поставила стакан на прежнее место перед Лорел.

– Тебе молоко гораздо нужнее, чем мне. К тому же я уже сыта.

Это была неправда. Лорел захотелось закричать, умолять, чтобы она – пожалуйста, ну, пожалуйста, – перестала быть такой самоотверженной! Пускай не покупает больше ни яиц, ни сосисок, когда она просит всего лишь кукурузных хлопьев. Конечно, Энни хочет, как лучше. Но было бы в сто раз лучше, если бы она перестала обращаться с ней, как с двухлетним младенцем.

«Если бы Энни только позволила, я бы нашла выход», – тоскливо думала она. Но вслух сказала:

– Можно я посмотрю газету?

Единственная вещь, которую они покупали каждый день, была газета «Нью-Йорк таймс». Толстый воскресный номер с сегодняшней датой сверху, 9 октября, лежал свернутый возле тарелки Энни. Она еще не заглядывала и него. Обычно она начинала просматривать объявления в ту же минуту, как газета попадала ей в руки. Неужели сегодня она совсем пала духом? От этой мысли у Лорел заныло все внутри.

Все квартиры, которые они находили по объявлениям, оказывались чересчур дорогими. Или совсем не подходящими. Тротуары там загромождали переполненные мусорные контейнеры, а под ногами попадались осколки стекла. В домах было темно и пахло кислым, не лучше, чем в Аллертоне. В одном месте, стоило включить свет, как целый парад тараканов кинулся врассыпную по кухонному столу, стараясь спрятаться, прежде чем хозяин, ругаясь вполголоса, смахнет их свернутой газетой.

Этот город такой огромный! Может, Энни просто не там ищет. Почему бы, например, не съездить в Бруклин? Там в детстве жили Вэл и дядя Руди. На карте Бруклин выглядит уединенно, с Манхэттеном его связывают разноцветные линии, изображающие метро.

Но больше всего Лорел хотелось вернуться домой, в Бель Жардэн. Она сильно тосковала по своей комнатке, залитой солнцем. И по своему другу Бони Пелу, который знает наизусть все до одной песни «Битлз», и когда на спортивном уроке составляют команды, он прежде всего выбирает ее, Лорел.

И, как ни странно, – ведь он вообще редко обращал на нее внимание, когда они жили вместе, – она скучала по отцу. Она представила, как Вэл спит один в огромной, словно ложе короля, постели, в которой раньше они спали вместе с Мусей. Гектор подстригает траву в парке, а Бонита наливает на сковороду оладьи, напевая высоким, вибрирующим голосом испанские песни.

Но через мгновение большое кровавое пятно заслонило все. Кровь Вэла. Когда они ехали по бульвару Сансет, в желтом свете уличных фонарей она увидела кровавые пятна на «бай-бай». Потом она сунула старое одеяльце в контейнер, мимо которого они шли, и на душе осталось такое чувство, будто ее саму выбросили в мусор. Той девочки, какой Лорел была прежде, больше не существовало, и о ней не хотелось даже вспоминать.

Ах, если бы Энни рассказала, чем Вэл так обидел ее в ту ночь, что она даже ударила его! Представляя, как он лежит мертвый на полу в луже крови, она начинала дрожать в ледяном ознобе.

Нет, успокаивала она себя вслед за тем, Вэл не может быть мертв. Потому что она хочет, чтобы он был живой.

Но если он жив, значит он их ищет. Энни говорила, что их могут поймать и Вэл разлучит их. И тогда Энни посадят в тюрьму за похищение.

Энни – в тюрьму? Даже мысль такая невыносима! Да и просто разлучиться с ней – это конец всему. Уж лучше соблюдать все предосторожности и ни с кем не разговаривать.

Но цепляться за Энни, словно новорожденный младенец, – это тоже не жизнь. Энни и без того вымотана и встревожена. Как было бы чудесно, если бы они могли все делать вместе! Вот бы Энни доверилась ей, ну хоть один раз в жизни!

Я должна доказать ей, что я уже вполне взрослая!

Стараясь не обращать внимания на легкое головокружение, Лорел взяла газету и стала искать раздел объявлений о сдаче квартир. Еще две недели назад она не понимала этих сокращений, но теперь знала, что «к» означает «с кондиционерами», «кс» – что столовая совмещена с кухней. Наконец она нашла одно предложение за 300 долларов. Энни говорила, что большего они позволить себе не могут. Но когда она показала это объявление, Энни заметила, что Сто шестнадцатая улица находится в Гарлеме, а это – район воров и наркоманов.

Лорел почувствовала себя так же глупо, как в тот раз, когда впервые играла в игру, похожую на теннис, где вместо мяча – поролоновый шарик. Она ударила изо всех сил, а шарик оказался чересчур легким.

Между тем Энни углубилась в раздел «Приглашаем на работу».

– Посмотри-ка! – вдруг сказала она и прочла вслух: – «Вниманию девушек-секретарш: «Шляпной компании требуется энергичная молодая особа для ведения делопроизводства». Ну как? Я же тебе говорила? Это именно для меня.

– Но там нужно будет печатать. Разве ты умеешь?

– Я умею… Только не быстро.

– А вдруг они станут проверять?

Энни вымученно улыбнулась.

– В прошлый раз я очень нервничала. Теперь я буду держаться уверенно. Я знаю, я смогу. – Взглянув на тарелку Лорел, нахмурилась. – Ты почти ничего не съела.

Ты не больна?

– Сколько могла, я съела. Может, ты доешь за меня, а?

Энни строго посмотрела на сестру. Но через мгновение взяла вилку и быстро проглотила яичницу и сосиску. После чего насухо вытерла тарелку кусочком хлеба. Лорел с облегчением тихо вздохнула.

В это время к ним направилась официантка, худая прыщавая девица с темными волосами, заколотыми сзади, примерно одних лет с Энни. Один из ее длинных полированных ногтей был сломан у самого основания, а на голубом форменном платье виднелось пятно, видимо, от клубничного джема.

– Вы закончили? – спросила она так быстро, что они едва уловили вопрос. Не дожидаясь ответа, бросила счет на стол и унесла посуду.

Нагнувшись поближе к Лорел, Энни прошептала:

– Она злится, потому что я в прошлый раз не дала ей чаевых.

И резко поднявшись, так что подол ее хлопчатобумажной юбки метнулся в сторону, Энни кинулась по проходу между столиками вслед официантке. Лорел видела, как она вложила в руку девушке несколько монет и обе остановились, разговаривая. Когда Энни вернулась, губы ее растягивала улыбка.

– Помнишь, когда мы пришли сюда, то видели в окне объявление: «Требуется опытная официантка»? Ну вот, в пять часов я пойду к их боссу.

Ее чернильно-синие глаза сияли, а бледные щеки порозовели.

– Но, Энни, ты же ничего не смыслишь в работе официантки! – взорвалась Лорел.

И увидев, как улыбка исчезла с лица Энни, ей захотелось изо всех сил ударить себя по голове.

– Я научусь, – сказала Энни тем же решительным голосом, но уже без малейшего воодушевления. – Подумаешь, какая премудрость, – принести человеку блюдо, которое он заказал!

– Да, конечно, – неуверенно согласилась Лорел. Энни не слушала, уставившись на запыленное окно кафе с видом исследователя, готовящегося к восхождению на очередную гору.

– Ничего, мы обязательно найдем приличное жилье, – сказала она наконец, обернувшись к Лорел, и глаза у нее снова заблестели. – Я думаю, надо посмотреть газету «Вилледж войс». – Она взяла сумочку и встала со стула. – Пошли, мистер Сингх на углу разрешает мне читать ее бесплатно.

Проходя мимо стойки, Лорел заметила свернутую газету, оставленную на одной из табуреток, гораздо меньшего формата, чем «Таймс». Она схватила ее и сунула под мышку.

Сестры вышли на улицу и направились к перекрестку Восьмой и Двадцать третьей улиц. Энни вошла в кондитерскую просмотреть «Войс», а Лорел развернула свою находку. Это оказался «Еврейский вестник». Интересно, нет ли в нем объявлений о сдаче квартир? Какая разница, где искать, верно? Перевернув пять-шесть страниц, она нашла заголовок «Квартиры». Первое же объявление, как ей показалось, чуть ли не выпрыгнуло на нее:

«Мидвуд. Дом на две семьи, верхний этаж, одна спальня, сад, тихое место, 290 долларов, Шомер Шаббат, 252-1789».

Сердце забилось так сильно, что стало трудно дышать. Но где этот Мидвуд? Судя по цене, это должно быть в Бруклине. Даже если так, все равно это как раз то, что нужно!

А странное имя – Шомер Шаббат. Хотя здесь, в Нью-Йорке, почти у всех чудные имена. Ночного дежурного в Аллертоне, например, зовут мистер Тенг-бо.

Итак, у нее есть возможность доказать Энни, что она не просто тяжкий груз. Теперь самое главное удостовериться, что квартиру еще не заняли. Сколько раз уже на звонки Энни отвечали, что она опоздала.

– Ты что делаешь? – спросила Энни, выходя из кондитерской.

Чтобы казаться старше своих лет, она начала носить туфли на высоких каблуках. Но стоило взглянуть на ее нетвердую походку, как любому становилось ясно, что она надела их в первый раз. Быстро нагнувшись, Энни сунула палец в туфлю, чтобы проверить, на месте ли пластырь, который она налепила на пятку.

Воспользовавшись моментом, Лорел спрятала газету под мышкой.

– Ничего, – ответила она. – Ой… Я только что вспомнила… я забыла на столе одну вещь. Подожди! Я сейчас.

В зале кафе у входной двери был телефон-автомат, недалеко от гардеробной. Она достала монету из кармана джинсов (Энни снабдила ее мелкими монетами, чтобы она могла позвонить, если потеряется в городе) и набрала номер, напечатанный в газете. После одного гудка подняли трубку.

– И не надо держать меня в подвешенном состоянии, – раздался звучный женский голос, прежде чем Лорел успела раскрыть рот. – Либо вы покупаете, либо нет. Сами знаете, что новые холодильники на деревьях не растут.

Лорел оробела в первую минуту. Однако заставила себя произнести:

– Здравствуйте.

Какое-то мгновение в трубке молчали. Затем раздался глубокий женский смех, такой добродушный, что Лорел сразу вспомнила пухлую миссис Потер, медсестру в школе Грин-Окс, у которой в кабинете был целый запас поп-корна на любой вкус.

– Это не Фэги, нет? Кто это?

– Это Лорел… ну, Дэвис.

Ой, наверное, следовало сказать «Дэвидсон». Энни всегда столько врала, когда хозяева квартир расспрашивали их, что Лорел вообще не представляла, что можно говорить, а что нельзя. Она начала паниковать. А вдруг она сказала какую-нибудь нелепость, которая вызовет у женщины подозрение?

– Про вашу квартиру… – пролепетала она. – Про которую вы давали объявление в газете… Можно мне…

Вернее, мне и моей сестре, то есть… Вы еще не сдали ее другим?

– Сколько тебе лет, деточка?

– Двенадцать. – Она была уверена, что с таким же успехом могла бы сказать «девятнадцать» или «двадцать». Все равно ей никто не поверит. – Но моей сестре двадцать один, – поспешно добавила она.

– Замужем?

– Ну… нет… Но она кончила школу на отлично, кроме математики. И она умеет печатать.

Ей снова стало страшно.

– Твоя сестра где-нибудь работает?

– Да, конечно… работает… В шляпной компании. В офисе. Понимаете, мы… ну… из Аризоны. И нам очень-очень нужна квартира. Особенно с садом.

«Чтобы в хорошую погоду я могла посидеть там с альбомом для этюдов и ящичком красок», – добавила она про себя. Может быть, тогда ее перестанет так мучить тоска о Бель Жардэн.

– В нашем саду в основном одни сорняки. И даже траву они заглушили.

– О, это ничего! Если хотите, я буду подстригать газоны. Гектор… то есть мой папа, показывал мне, как это делается. Я знаю, как вносить удобрения и как готовить к зиме розы.

Лорел на секунду закрыла глаза, чтобы яснее представить твердые коричневые руки садовника, осторожно копающего ямку под розовым кустом и высыпающего туда спитой кофе, который Бонита неделями собирала для него после завтрака.

– Розы? Я была бы просто счастлива! – И миссис Шаббат рассмеялась мелодичным, вибрирующим смехом.

У Лорел сильно забилось сердце. Неужели она зашла слишком далеко в своей лжи? Но ведь как раз последнее было правдой. Она действительно могла бы ухаживать за садом. Как Мэри и Колин в «Таинственном саду», она могла бы сделать его прекрасным – посадила бы множество цветов: пионы, темноглазые маргаритки, львиный зев.

– А нельзя ли нам посмотреть вашу квартиру? – слабым голосом спросила она.

– Скажи-ка, детка, а есть ли у вас с сестрой деньги, чтобы платить за квартиру?

– О, конечно! – и добавила, вспомнив, что так всегда говорила Энни: – Наличные.

Затем последовала долгая пауза, в течение которой Лорел казалось, что сердце не выдержит и вырвется наружу. Наконец миссис Шаббат со вздохом сказала:

– Если честно, то я не знаю, подойдут ли мне такие жильцы. Но ты, по-моему, хорошая девочка. Ну что ж, приезжайте, посмотрите. Когда вы собираетесь, сегодня, да?

– Да, конечно! – ответила Лорел, стараясь скрыть волнение в голосе. – Сколько времени ехать на метро до вашего района? Ведь это в Бруклине, да? Час, наверно? Вы будете дома?

– А где ж еще? Я на девятом месяце, Лорел Дэвис. Один Господь знает, почему этот младенец не торопится на свет Божий. Помолись за меня, детка, чтобы мне не пришлось ждать лишних три недели, как было с предыдущим.

Хотя Лорел и в глаза еще не видела этой женщины, но уже почувствовала к ней расположение. Она узнала адрес и дорогу, повесила трубку и поспешила к сестре.

– Почему ты так долго?

– По-моему, я нашла квартиру!

Стараясь не слишком заноситься, Лорел рассказала о своем телефонном разговоре. Дул холодный ветер, но ей было жарко от волнения.

Энни крепко обняла ее:

– Лори! Это же колоссально! Ой, только бы не сглазить!

Лорел еще ни разу не была так горда. Разве это не доказательство того, что она вполне взрослая и на нее можно положиться? Теперь она не сомневалась, что все будет отлично.

Сестры вышли из метро на станции «Авеню Джей». Они прошли не более, чем два квартала, и Лорел стало казаться, что они в какой-то неведомой стране. Словно Дороти и Тотошка, занесенные ураганом в волшебную страну.

Сначала она разинула рот от удивления на кучку мальчишек ее возраста и постарше, сгрудившихся под рыночным навесом и переговаривающихся на каком-то иностранном языке. Все они были в черных шляпах и больших не по росту черных костюмах с кисточками на поясе. По обеим сторонам головы каждого мальчика свисало по длинному локону.

Затем мимо прошла темнокожая дама, обернутая в яркое небесно-голубого цвета полотнище, напоминающее простыню. На оба запястья были нанизаны чуть ли не до самых локтей серебряные браслеты, а середину лба украшало красное пятнышко. Она вела за руку маленькую девочку с крысиным хвостиком на затылке, в розовой плиссированной юбочке и лакированных туфельках. Лорел так увлеклась осмотром, что чуть не врезалась в ряды чернокожих дошкольников под предводительством упитанной леди, которая то и дело покрикивала:

– Эй, Рафэс! Да-да, я к тебе обращаюсь. Твоя задница опять выбилась из строя! Смотри, как бы я по ней не нашлепала.

В своих почти новых джинсах «Левис» и в старенькой розовой кофточке, на которой Энни когда-то вышила розовый букетик цветов, с длинными белокурыми волосами, завязанными в конский хвост, Лорел казалась здесь чуть ли не марсианкой.

Она взглянула на сестру. Энни гораздо больше походила на окружающих. Ее огромные темные глаза и впалые щеки, смуглая кожа и коротко остриженные волосы – все это выглядело здесь вполне обычным. Внезапно Лорел перехватила быстрый взгляд сестры через плечо и вздрогнула, сразу вспомнив о Вэле.

А вдруг он узнает, что они здесь? Если он найдет их и отправит Энни в тюрьму, это будет частично и ее вина, разве нет? Потому что втайне она все время мечтает позвонить ему или хотя бы написать открытку, что все хорошо и она здорова.

Но оказалось, что Энни просто смотрит на уличный знак, и у нее отлегло от сердца.

– Ты думаешь, мы правильно идем? – спросила Энни.

– Она сказала, Четырнадцатая улица, пятый дом слева.

Они миновали кондитерскую с витриной фруктовых пирожных, от которой сразу во рту собралась слюна, обувной магазин «Лучший в мире», гастроном с сырами, похожими на спелые дыни, и с такими длинными батонами салями, словно это бейсбольные биты, висящие в окне. На углу при повороте на Четырнадцатую улицу им встретилось ателье мод «Лана», на дверях которого висело объявление: «Детские коляски не оставлять». Все тротуары были наводнены детскими колясками. Казалось, каждая женщина толкала перед собой коляску, некоторые из которых были двойными, и вела за руку еще одного ребенка.

Лорел ощутила знакомое чувство тошноты, которое почти не отпускало ее с той самой ночи, когда они пришли на автобусную станцию возле площади Таймс, – будто она проглотила живую рыбину, которая все время бьется внутри. В автобусе она была слишком занята происходящим за окном, чтобы обращать на это внимание. Номерные знаки машин мелькали мимо них – голубые, зеленые, желтые, в зависимости от цвета штата. Проносились кукурузные поля и пастбища, леса и горы, будто куличи с глазурью снежных вершин, и сотни мелких городков с шерстепрядильными мастерскими и ресторанами на главной улице. Ей даже как будто нравились сэндвичи с красной рыбой, которые она запивала «кока-колой». И нравилось засыпать, вытянувшись на сиденье, под жужжание мотора, напоминающее колыбельную песню. Она словно не совсем верила в случившееся. Словно эта ночь в автобусе, уносящем их куда-то от Бель Жардэн, была только длинным кошмарным сновидением. А когда она проснется, то опять окажется у себя дома.

Потом Энни показала ей ломаную линию Манхэттена на горизонте. Они въехали в туннель под рекой Гудзон, и Лорел боялась, что туннель не выдержит, река хлынет внутрь и затопит их, прежде чем они доберутся до выхода. Она сжимала руку Энни, и сердце стучало в груди молоточком, а рыба в желудке била хвостом, как шальная.

Прошло уже две недели, а рыба все еще была там. Иногда, как сейчас, Лорел мучил вопрос, правильно ли она поступила, что убежала из дому. Но ведь тогда Энни могла уехать без нее! Это было бы ужасно. Гораздо хуже, чем так.

А Вэл? Может, ей следовало остаться с ним? Он никогда не делал ей ничего плохого. Но и хорошего тоже она от него не видела. Без Энни она осталась бы совсем одна. Это было бы настоящее горе.

– По-моему, мы добрались, – голос Энни вернул ее к действительности.

Лорел остановилась, глядя в ту сторону, куда указывала сестра, – двухэтажный деревянный дом, выкрашенный серой краской, с маленьким крыльцом и крошечным палисадником, огороженным аккуратно подстриженной живой изгородью. У тротуара под большим деревом была собрана куча листьев. Конечно, это не Бель Жардэн. Но здесь так уютно и… совсем как дома. Перед входной дверью лежал перевернутый трехколесный велосипед, а на крыльце расположился гостеприимный полукруг стульев. На дверях висела табличка «Груберманы». Лорел вздрогнула – дом занят.

Но как же так? Должно быть написано «Шаббат», а не «Груберман». Может, это не тот дом? Или это фамилия прежних жильцов?

– Никогда не надейся заранее, – предупредила Энни, но Лорел понимала, что она и сама волнуется. – Скорее всего, получится, как в прошлый раз. Нам скажут, что мы слишком маленькие и потребуют документы.

«Пускай даже так, но все равно, – молилась Лорел, зажмурив глаза, – Господи, пожалуйста, пусть миссис Шаббат возьмет нас».

Чувствуя, что Энни тянет ее за руку, она пошла вслед за ней по дорожке к дому.

– Да, здесь у нас вряд ли что получится, – пробормотала Энни и нажала кнопку звонка.

– Иду-иду, одну минуточку! – закричал за дверью чей-то голос.

Прошла нескончаемо долгая минута. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла женщина. Клетчатый передник покрывал ее огромный живот, а на голове был повязан цветастый шарф. Круглое лицо с добрыми карими глазами улыбалось.

– Мисс Дэвис?

– Да, – без запинки ответила Энни.

– Что?.. А, да… – одновременно с ней забормотала Лорел. Тут же, покраснев, прикусила губу, чувствуя, что гораздо лучше предоставить дело Энни.

– Я Энни. А это моя сестра Лорел. Это она вам звонила.

– А я Ривка Груберман, – с улыбкой глядя на Лорел, сказала женщина. – Ты очень понравилась мне по телефону, дорогая, но я впервые вижу, чтобы такие юные девочки, как вы, искали квартиру. Поймите меня правильно, мне совсем не нужны такие жильцы, которые сегодня хотят въехать, а завтра – передумали и решили вернуться к маме.

– У нас нет мамы, – тихо ответила Энни. – Она умерла.

– О! – сказала Ривка, несколько раз понимающе кивнула и, посторонившись, пригласила их в дом. – Что ж, посмотрите, посмотрите.

Войдя вслед за ними в полутемную прихожую, пропахшую вареной морковью, Ривка бросила на них острый взгляд, но не сказав больше ни слова, пыхтя и отдуваясь, повела их наверх по узкой лесенке. Лорел, радуясь про себя, подумала: «Вряд ли она поверила, что Энни двадцать один, но ведь не стала же она заострять на этом внимание!»

Квартирка наверху была очень мала – тесная кухня с желтыми шкафчиками, гостиная с выцветшим зеленым ковром и спальня, чуть больше чулана в Бель Жардэн. Но кругом было очень чисто, а стены недавно окрашены в светло-голубой цвет. Вкусный запах горячего хлеба привлек Лорел к окну. Она выглянула на улицу, чтобы узнать, где пекут хлеб. За лужайкой, густо поросшей сорной травой, она увидела огромный вентилятор, стрекочущий над крышей небольшого строения.

– Это пекарня? – спросила она.

– Бейгл[1] – объяснила Ривка. – Работают целыми днями и ночами, по двадцать четыре часа в сутки. Не дай Бог кому-то не хватит, и что тогда мой муж будет приносить мне каждый день после шул? – Она усмехнулась и взмахнула руками.

Лорел хотела спросить, что значит «бейгл», но, заметив предостерегающий взгляд Энни, промолчала.

– Нам очень нравится эта квартира, – сказала Энни. – Мы согласны снять ее. – Она старалась говорить твердым взрослым голосом, но нотка неуверенности все же проскользнула в ее речи. – То есть… если вы… если вы согласны.

– Далековато вы забрались от своей Аризоны, – сказала Ривка, внимательно глядя на обеих. – Но прежде чем вы решите, как быть, вам, конечно, надо познакомиться с нашим шул, ведь правда?

Что-то было не так. Лорел поняла это потому, как сильно забилась рыба в желудке. И еще потому, что Энни начала грызть ноготь большого пальца.

– С вашим шул? – эхом повторила Энни и покраснела.

Ривка поглядела на них долгим взглядом и ласково сказала:

– Прошу вас, шейнинке[2] пойдемте вниз. У вас было долгое путешествие из Манхэттена. Сейчас самый раз выпить горячего чаю с кусочком пирога, ведь правда?

Первый этаж дома Груберманов напоминал детский сад. Куда ни кинь взгляд – везде были дети. На софе расположилось несколько мальчиков постарше, читая по очереди вслух книгу на том же иностранном языке, который Лорел слышала на улицах. Два малыша с игрушечными грузовиками ползали по ковру с большими, как кочаны капусты, розами. В манеже сидел младенец, гремя связкой пластмассовых ключей, привешенных к перекладине. Шум был невообразимый.

– Ша! У нас гости! – крикнула Ривка, проходя через комнату и переступая через кукол и плюшевых медведей. Но никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

В большой опрятной кухне девушка, ровесница Энни, с темными волосами и розовыми щеками раскатывала тесто на столе.

– Моя старшая, – сказала Ривка, махнув рукой в ее сторону. – Ее зовут Сара.

Девушка смущенно кивнула и снова взялась за скалку.

Этот дом и эта женщина напомнили Лорел сказку про старушку, жившую в башмаке. У нее было так много детей, что она не знала, куда от них деться. Но только миссис Груберман совсем наоборот выглядела счастливой со своими детьми. И очень доброй.

Сестры сели за длинный стол, покрытый желтой потрескавшейся клеенкой. Оглянувшись вокруг, Лорел заметила, что всех предметов было по два: две раковины, два серванта, два холодильника.

– Вижу, вы обратили внимание на мои холодильники, – заметила Ривка. – Знаете, почему их два?

– Наверное, потому, что у вас такая большая семья, – отважилась на предположение Лорел, но тут же смутилась и испугалась, – ведь миссис Груберман явно ожидала, что они скажут «не знаем».

– Нет, дорогие мои. Это потому, что кошерное мясо и молоко надо хранить отдельно.

Вопрос «почему» едва не сорвался с губ Лорел, но она сразу поняла, что лучше не задавать его.

– Я знаю про кошер, – сказала Энни. – Я один раз была с мамой на Фэрфакс-авеню. Мы покупали горячие сосиски. Она сказала, что вкуснее их ничего нет.

Ривка засмеялась и, подойдя к плите, зажгла огонь и поставила чайник. Затем повернулась к ним лицом и уперла руки в толстые бока.

– Так что же мне с вами делать, деточки? Ведь вы даже не знаете, что такое «Шомер Шаббат», правда?

У Лорел упало сердце. Ей стало ясно, что «Шомер Шаббат», это не имя мужа Ривки. И еще яснее, что Ривка Груберман не собирается сдавать им квартиру.

– Мы не знаем еврейский, – призналась Энни. Ривка вздохнула и с сожалением кивнула головой.

– Но есть и вторая причина, почему я не решаюсь принять вас. Мы не позволяем несовершеннолетним девочкам жить без взрослых. – На лице ее не осталось и следа улыбки, словно солнце заволокло тучами. – Мне очень жаль. А «Шомер Шаббат» означает – «Только для тех, кто соблюдает субботу».

– Мы тоже будем соблюдать субботу, – умоляла Энни. – У нас с сестрой нет ни телевизора, ни даже радио.

Ривка молча покачала головой, хотя в этот миг ставила перед ними кружки с дымящимся чаем.

– Вы хорошие девочки. Только не принимайте этого близко к сердцу.

Она поставила перед ними тарелку с пирогом из дрожжевого теста, начиненного изюмом и орехами. Судя по запаху, его только что достали из печки.

Лорел почувствовала, как у нее потекли слюнки. Одновременно из глаз потекли слезы. Голодная и несчастная, она взяла в руку большой кусок пирога.

– Деньги у нас есть. Я могу заплатить вперед прямо сию минуту, – не отступала Энни, и отчаяние звенело в ее голосе. – Наличными.

– Пожалуйста, не надо о деньгах, – с печалью сказала Ривка. – Это не из-за них, а из-за нашего образа жизни.

– Но… – с мольбой начала Энни и внезапно замолчала, плотно сжав губы. Напряженно выпрямившись на стуле, развернула назад плечи, будто невидимая игла уколола ее в спину. Лорел знала эту позу. Так Энни выражала свою обиду. Она никогда не просила пощады, в каком бы бедственном положении ни оказывалась.

– О'кэй, – холодно сказала Энни. – Я все поняла.

Лорел сделала большой глоток горячего чая и обожгла язык. Слезы ручьями хлынули из ее глаз. Почему Энни не может объяснить ей, что они искали повсюду и больше не в состоянии искать? Почему она не признается, что хочет есть? Лорел видела, какими глазами она украдкой смотрит на пирог, но ни за что не возьмет ни кусочка из гордости.

У Лорел сдавило желудок. Показалось, что ее сейчас вырвет. Внезапно ей пришла в голову еще одна мысль.

– Я могла бы нянчить ваших детей, – робко предложила она. – Для меня это была бы даже не работа.

Снова с сожалением качнув головой, Ривка повернулась к плите и продолжала дело, которым, видимо, занималась до их появления, обваливая в муке цыплячьи ножки и отправляя их в сковороду, где трещало горячее масло.

Энни поднялась из-за стола.

– Спасибо за гостеприимство. Лори, нам пора…

Ее слова были прерваны громким воплем из соседней комнаты. Старшая дочь Сара кинула на мать умоляющий взгляд и сказала:

– Ма, можно я дам Шейни ее бутылочку? Мне ведь надо закончить, прежде чем придет Рахиль. Она будет помогать мне по алгебре.

– А мне, выходит, – Ривка вскинула кверху выпачканные мукой ладони, – надо иметь четыре руки вместо двух?

Словно по наитию, Лорел вошла в соседнюю комнату и взяла на руки ребенка из манежа. Дитя брыкалось и извивалось, не переставая оглушительно кричать, причем маленькое круглое личико совсем сморщилось от напряжения. Чувствуя себя ужасно неловко, Лорел делала все, что могла, лишь бы утихомирить его. Как жаль, что она так мало знает о детях. Ей только однажды пришлось помогать Бонни няньчить ее братца. Маленький Джимми тоже кричал. Но потом они сменили пеленки, и он перестал. Может и теперь надо сменить штанишки?

Мальчики на софе, словно зачарованные, следили за ее действиями. А Лорел тем временем стащила с ребенка непромокаемые трусы. Подгузник под ними оказался совсем мокрым. Тут же Лорел обнаружила и основную причину крика – расстегнувшаяся застежка колола маленькое тельце.

Она успела убрать застежку и вытащить подгузник, когда появилась Ривка, поспешно вытирающая о посудное полотенце только что вымытые руки.

– Ну, что тут случилось? О, моя маленькая шейнинке!

Она подняла дитя на свой большой живот и вытерла посудным полотенцем голый задик, с улыбкой глядя на Лорел.

– Ну и ну! Ты, выходит, умеешь обращаться с детьми? Ты же сама еще ребенок!

– Я про детей все знаю, – солгала Лорел, стараясь не встречаться глазами с Энни.

– Там была булавка и она уколола Шейни! – крикнул темноволосый мальчик в круглой, обтягивающей голову шапочке, которая съехала на одну сторону, что придало ему задиристый вид. – А девочка ее вытащила.

Ривка безудержно целовала ребенка.

– Мой муж считает, что у меня достаточно помощниц среди старших дочерей. – Она вздохнула. – Но верите ли, Сара, Хава и Лия целыми днями в школе, а этой каждую минуту чего-нибудь надо. Так что я совсем разрываюсь.

Лорел взглянула в доброе лицо Ривки и сразу заметила неуверенность, которой в нем прежде не было. Надежда сразу воспряла в сердце. А может, она изменит свое решение? Или уже изменила?

Лорел глубоко вздохнула и подумала: «Здесь мы были бы спасены». Спасены от грабителей, и от злых квартировладельцев, и от их тараканов. Спасены от полиции и от Вэла.

– Не уходите пока, – мягко сказала Ривка. – Скоро придет мой муж Эзра, пусть поглядит на вас. Может, понравитесь ему, и он согласится вас оставить.

У Лорел перехватило дыхание. Чувство счастливого облегчения переполнило сердце. Улыбаясь, она взглянула на Энни. Та тоже улыбалась в ответ.

Сама не зная почему, Лорел уже не сомневалась, что все будет хорошо. Во всяком случае сегодня. Что будет завтра или послезавтра, думать пока что не хотелось. Не хотелось вспоминать о том, что придется ходить в школу с такими странными ребятами и еще более не хотелось гадать о том, найдет ли Энни работу до того, как они окажутся полностью на мели.

А потом, если муж хозяйки позволит им занять квартиру, она спросит Ривку про бородатых мужчин в круглых меховых шапках и с локоном возле каждого уха. И про дам с алыми пятнышками на лбу.

И еще много о чем надо будет спросить.

3

Энни потянулась за пустой тарелкой. Стопка грязной посуды, которую она удерживала в другой руке, накренилась и зазвенела. В этот критический момент она не сомневалась, что вся груда сейчас рухнет на пол. Но каким-то непостижимым образом ей удалось сохранить равновесие.

– Прошу прощения, – как можно более вежливым и приятным голосом проговорила она, собирая ножи, вилки и прочую сервировку с пластикового столика, за которым толстый посетитель со своей еще более толстой женой доканчивал обед.

– Осторожнее, – раздраженно сказала жена толстяка, потому что Энни случайно задела ее за плечо.

Заметив, что мадам Жиртрест завернула и убрала в сумку два чизбургера с колечками лука и капустой, а также клубничную ватрушку на десерт, Энни подумала:

«Наверно, у нее просто изжога, ведь она столько всего съела». Но затем вспомнила, что старая корова нагрубила ей еще до того, как расправилась со своей порцией, разозлившись, что Энни перепутала ее заказ и принесла салат и помидоры вместо шинкованной капусты.

Обида охватила Энни до глубины души. На лбу выступили капли пота, но руки были заняты, и вытереть лоб она не могла и от этого расстроилась еще больше. Но тут же подумала: «Я сама виновата. Просто я очень плохо работаю». Ее гнев остыл.

Сегодня уже неделя, как она работает в «Парфеноне», но все еще не может освоиться. И самое ужасное, что она, видимо, никогда не освоится. Почему другим официанткам удается хорошо работать? Лоретта, к примеру. Она совсем ненамного старше Энни, но все это для нее так легко! Она будто прогуливается от столика к столику. Да еще и жует резинку!

В первый день Лоретта сказала:

– Между прочим, дорогуша, у меня плоскостопие. Затем, оглядев Энни с головы до ног, втянула внутрь свои прыщавые щеки и добавила:

– Чего я не могу понять, так это что здесь делаешь ты?

И теперь Энни задала себе тот же вопрос. Хотя прекрасно понимала, что ей надо зарабатывать деньги, покупать еду и оплачивать квартиру.

Нет, надо приложить все свое старание, чтобы работать, как другие. Иначе им с Лорел придется ночевать в метро. И уж тогда их непременно заберут в полицию, где Вэл – если он не умер – тут же их найдет.

Эта мысль отозвалась ознобом во всем теле. Вполне вероятно, что он ищет их даже сейчас, в эту самую минуту. Не исключено, что он был в Лос-Анджелесе и выяснил на вокзале, куда они взяли билеты.

– …и тогда я сказала ему: «Если у вас нет более приличных оправданий, молодой человек, можете сами лезть вверх по этим ступенькам и…»

Визгливый голос мадам Жиртрест подействовал на нее так же, как скрип ногтя по меловой доске. Все тело снова облилось потом. Еще нет и полудня, а она уже вся взмокла до безобразия. Вечером снова придется стирать униформу и сушить возле плиты. И один Бог знает, избавится ли она хоть когда-нибудь от этого запаха прогорклого сала, которым провоняло здесь все вокруг. И теперь ее волосы, руки, даже белье пахнут прошлогодним гамбургером. В один прекрасный день ее учует голодная собака и придет откусить кусочек.

Вытерев столик, она повернулась, чтобы уйти, и неловко ударилась об угол. Чашка с недопитым кофе на вершине горы тарелок закачалась и полетела вниз. Сердце у нее остановилось. Она почти поймала ее, но чашка выскользнула из влажных пальцев. И в следующее мгновение Энни в немом ужасе наблюдала, как, словно в замедленной съемке круглая белая чашка катилась ниже и ниже и жирный розовый мазок, оставленный на ободке губами посетительницы, будто ухмылялся ей. Она ударилась о стол, обдав его фонтаном брызг, затем со скоростью пущенного в лунку биллиардного шара пронеслась по поверхности и опрокинулась вместе с остатками своего содержимого па увесистые колени толстой дамы.

Мадам Жиртрест издала вопль. Затем принялась ожесточенно тереть пятно, разлившееся по ее лимонно-зеленым синтетическим брюкам.

– Ты, глупая дрянь! Посмотри, что ты наделала! Это теперь ничем не очистить!

– Простите, – сказала Энни.

Не помня себя, она схватила скомканную салфетку и стала вытирать пятно. Но преуспела только в том, что добавила к нему мазок кетчупа.

Мадам Жиртрест с яростью оттолкнула ее руку.

– Управляющего сюда! Я требую управляющего! – Она поглядела на мужа. – А ты что сидишь, как неживой? Делай что-нибудь!

Энни казалось, что на все последующее она смотрит из-под воды. Открывался и закрывался резиновый рот посетительницы, будто выброшенный на сушу карп. Затем на ноги тяжело поднялся толстый муж. Уши наполнял шум низвергающейся воды, и свет, просачивающийся сквозь запотевшее зеркальное стекло окна, странно колебался.

Наконец по залу пронесся Ник Димитреу, босс, и все, кто был в зале, замерли с вилками на весу, глядя на Энни. А она хотела только одного – провалиться сквозь землю. Сердце тяжело билось, и пот ручьями тек по шее и позвоночнику.

Но она выстоит! Ее не так просто запугать. Она не ребенок, который падает от первого удара. Но, Боже мой, Ник, видимо, готов описаться от страха. Его широкие брови сдвинулись к переносице, его темные глаза пылают!

– Уходи, уходи, – прошипел он. – Подожди в кухне. Я поговорю с ними. А потом мы поговорим с тобой.

Энни с горящими щеками отнесла грязные тарелки в кухню и сложила их в большой резиновый бак для судомойки. Слезы, словно грозовые тучи, собирались где-то в глубине за глазными яблоками. Но она не позволит им пролиться! Только не на виду у Лоретты, Джей-Джей и Спиро. Она искоса глянула на облако пара, поднимающееся от раковины, где взлохмаченная Джей-Джей чистила необъятный котел. В другом конце кухни на сковороде промышленных размеров что-то немилосердно жарилось, наполняя уши треском, похожим на отдаленную автоматную очередь.

Неожиданно Лоретта дотронулась до ее руки. Энни поняла, что она все видела.

– Не волнуйся, – сказала Лоретта, и в ее выцветших голубых глазах появилось сочувствие. – Ник может взбеситься на какое-то время, но ненадолго. Притом ты не виновата. Со всяким может случиться.

Но Энни знала, что это одни слова. С Лореттой никогда бы не случилось такого.

Что и говорить, Лоретта никогда не изучала ни французского, ни тригонометрии, но что касается работы официантки – тут она гений по сравнению с Энни.

Внезапно перед ее внутренним взором возник длинный в испанском стиле обеденный стол в Бель Жардэн. И дородная Бонита в белом с черным форменном платье, с сияющим смуглым лицом протягивает ей огромное блюдо ростбифа с таким видом, словно предлагает некий чудесный дар.

А ведь я считала это само собой разумеющимся. Мне и в голову не приходило, как тяжела ее работа.

Острая боль потери охватила ее. Она сама не ожидала, что так сильно скучает по Бель Жардэн. Горячие слезы были готовы хлынуть из глаз. Сейчас хотелось только одного – уткнуться лицом в посудное полотенце и зарыдать в голос. Но разве это возможно? Лорел ждет ее в пустой квартире. В холодильнике ничего нет, кроме пачки молока и половины банки консервированного тунца. Этого едва хватит и кошке. Если у нее не будет сегодня чаевых, придется попросить у Ника аванс и купить по дороге домой немного овощей.

Но когда в крутящихся дверях появилось плечо босса, Энни затрясло с ног до головы. До чего же она была глупа, до чего наивна, когда думала, что легко справится с работой официантки!

Подавив неудержимое стремление выбежать через заднюю дверь, она заставила себя стоять с высоко поднятой головой, и только одна мысль билась в мозгу: «Мне нельзя потерять работу».

Она твердо шагнула навстречу боссу, жилистому греку с сизым шрамом от правого глаза до подбородка. До того, как он скопил деньги и смог открыть собственное дело, по словам Лоретты, он работал грузчиком. И однажды конец лопнувшего такелажного троса отскочил ему в лицо. Шрам задел уголок рта, придав ему неизменное злодейское выражение.

Энни замерла. Она смотрела на босса прямым взглядом. «Никаких слез, никаких жалобных объяснений, – приказала она себе. – Муся никому не позволяла хныкать в своем присутствии, а от нее самой вообще никто не слышал ни одной жалобы, как бы ни была она больна и несчастна».

– Я очень сожалею, что так получилось, – сказала Энни. – Я старалась сделать, как лучше.

Его лицо несколько смягчилось. Он покачал головой:

– Я понимаю. Но видишь ли… мне надо, чтобы дело шло без проблем. Я готов простить одну ошибку, ну, две. Но ты, Энни… наверно, чересчур стараешься. Поэтому все и валится у тебя из рук. Ты мне все портишь. Эта дама – моя постоянная клиентка. Она требует, чтобы я заплатил за испорченную одежду. Я, естественно, улыбнулся и сказал: «Николас Димитреу всегда отвечает за свои ошибки». Но такой способ вести дело меня не устраивает. Поэтому, прошу прощения, но тебе придется уйти.

Он повернулся и отошел.

– Подождите! – крикнула ему вслед Энни.

Она не должна унижаться, но и позволить себе потерять работу она тоже не может. Сдавленное рыдание сотрясло ей грудь, отчего голос стал тонким и дрожащим.

– Я заплачу за эта. Запишите мне долг. Мистер Димитреу, мне очень нужна эта работа, правда! Пожалуйста, ну, в последний раз!

В этот отчаянный момент все закачалось и вспыхнуло у нее перед глазами. Показалось, что она не выдержит и разразится рыданиями, как последняя дура.

Изувеченный рот Ника сложился в печальную улыбку.

– Я дам тебе совет, Энни. Наша работа не для таких девушек, как ты.

Энни замерла глядя, как он быстро вышел через крутящуюся дверь.

К ней подошла Лоретта и обняла за плечи.

– Тебе это тяжело сейчас принять, но, поверь мне, он прав. Ты слишком нежная для этой помойки. Мне почему-то кажется, что ты актриса или фотомодель, у которой полоса невезения. Что, скажешь, не угадала?

Водянисто-голубые глаза Лоретты приобрели тоскующее выражение. Однажды она призналась Энни, что самое худшее в их работе – это необходимость каждый вечер пропускать телесериал «Дни нашей жизни».

Энни, тщательно избегавшая каких бы то ни было откровенных разговоров, почувствовала себя польщенной. Ей сейчас так не хватало сочувствия! Но черные мысли, собиравшиеся на горизонте сознания, уже надвинулись на нее. Как она найдет другую работу? Как заплатит за квартиру? Как прокормит себя и Лорел?

У нее осталось всего сорок два доллара и семьдесят два цента – чаевые, заработанные с таким трудом, и остаток от продажи драгоценностей. Этого, если прибавить недельный заработок в «Парфеноне», едва хватит, чтобы протянуть до конца месяца. И то, если они будут очень-очень экономны. А потом…

«Господи, что же я буду делать!» Трясясь от страха, как в ту последнюю ночь в Бель Жардэн, Энни взяла конверт со своим жалованием, приготовленный для нее мистером Димитреу, и ушла.

На Восьмой авеню, проходя мимо овощного магазина с пучками салата, помидоров и яблок на витрине, она вспомнила эпизод из фильма «Унесенные ветром», где Скарлетт, которую рвет от редиски, грозит кулаком в небо и клянется: «Я больше никогда в жизни не буду голодать».

Размышляя о том, насколько киношная ситуация походила на ее собственные затруднения, Энни горько усмехнулась: «Как же теперь быть?»

Надо что-то придумать. Обязательно.

– Барух ата адонай, элохейну мелех хаолам…[3]

Энни закрыла глаза, и поющий голос Ривки, молящейся при свечах, успокоил ее.

Втихомолку присоединившись к молитве, Энни добавила про себя:

«Господи, помоги мне, пожалуйста, найти работу! Что-нибудь такое, с чем я бы справилась… чтобы я была там на месте».

Открыв глаза, Энни взглянула на Ривку, с ее аккуратно завитыми темными волосами, в цветастом платье с длинными рукавами, сидящую напротив мужа за обеденным столом, окруженную многочисленным семейством, между Лорел и Сарой. Затем непонятные слова молитвы на еврейском языке подхватили все остальные, но на этот раз хор вел мистер Груберман. Голоса накладывались один на другой. Нежные высокие тона Сары, Лии и четверых младших братьев сливались с вибрирующим самоуверенным контральто тринадцатилетнего Мойши. Неожиданно Энни услышала рядом с собой тонкий голосок Лорел, подтягивающей то одну, то другую фразу. Оглянувшись на ее клетчатый сине-белый джемпер и курточку с матросским воротником, Энни еле слышно ахнула от удивления. Когда Лорел успела запомнить слова?

Ривка, видимо, тоже заметила это. Улыбнувшись Лорел, она сказала:

– Молодец, шейнинке. А хлеб освящать ты мне поможешь?

Лорел смущенно кивнула, и Ривка подала ей хлебный нож. В широком лезвии отразились колеблющиеся язычки зажженных субботних свечей, стоящих на буфете в серебряных подсвечниках.

– Барух ата адонай, – начали вместе Ривка и Лорел. Затем Ривка замолчала и кивнула Лорел, предоставляя ей продолжать. Лорел запнулась, ее бледные щеки зарделись. Подняв глаза, она бросила пугливый взгляд на сидящих за столом, но, поняв, что никто не собирается над ней смеяться, глубоко вздохнула и, запинаясь на каждом слове, закончила:

– …элохену… мелех… хаолам… хамон… лехем… мин хаоре…

Счастливо улыбнувшись, Лорел сняла белоснежный плат с большой плетеной халы и подождала, пока Ривка отрежет от нее край и передаст ей. Затем, следуя указаниям Ривки, отщипнула от этого хлеба небольшой кусочек и положила в рот, передав остальное Энни. Один за другим каждый из сидящих за столом отломил свой кусочек халы и съел, и таким образом был разделен весь отрезанный Ривкой ломоть.

Это было уже второе празднование субботы, на которое Ривка пригласила своих квартиранток. Вечером в прошлую пятницу было точно так же – зажженные свечи, молитвы над вином и хлебом. Но тогда Лорел сидела молча во время пения, не поднимая глаз от своей тарелки. А теперь она подпевает, да еще по-еврейски!

Энни всегда знала, что сестра быстро усваивает все новое – так бывало, например, с карточными играми. И теперь ей оказалось достаточно двух недель общения с Ривкой, чтобы научиться прекрасно готовить. Энни была поражена. На что еще способна эта девочка?

Ривка, Сара и Лия поднялись из-за стола и стали носить из кухни горячие блюда с жареными цыплятами, картофелем, спаржей, лапшой. Мальчики переговаривались между собой на идише. Лорел наклонилась к Энни и спросила:

– Тебе понравилась хала? Это я готовила.

– Ты!

– Да. Обычно я только помогала. Но для этой халы я месила тесто, а потом плела ее. Видишь, она сверху блестит – это из-за яичного белка.

– Яичного белка? – повторила Энни, внимательно глядя в лицо сестры и замечая, как сильно она повзрослела за последнее время. В глазах Лорел появилась уверенность и какое-то воодушевление. Даже прическа изменилась. Больше не было ни косичек, ни «конского хвоста». Волосы свободно ниспадали сзади на шею.

Вчера вечером, вернувшись из «Парфенона», пропахшая горелым жиром и потом, голодная и до такой степени измученная, что едва держалась на ногах, она застала Лорел в их маленькой кухне за приготовлением обеда. На столе уже поджидала кулебяка с печеной картошкой и слегка увядшие листья салата. И хотя кулебяка подгорела с одного края, а картошка чуть-чуть не дошла, Энни сглотнула все в один момент. И нисколечко не покривила душой, когда призналась сестренке, что ничего более вкусного никогда в жизни не ела.

Лорел еще не знает, что ее вышибли с работы. Пока что у нее не хватает смелости признаться в этом. Особенно Ривке. Интересно, что сделает Ривка, если в следующий месяц Энни не сможет заплатить за квартиру, – оставит их из милости? Вряд ли. Совершенно ясно, что Груберманы при таком количестве детей переживают тяжелые времена и сами едва сводят концы с концами. Им необходимы деньги от сдачи квартиры наверху.

Нет, Энни просто обязана найти работу… и как можно скорей!

Но сейчас… какое же удовольствие сидеть здесь, вдыхая чудесный запах, идущий от полных блюд и чаш, расставленных на столе, наслаждаясь теплом и единодушием, царящими в этой комнате. Даже перепалки между младшими Груберманами не нарушают общего очарования.

– Ма, а чего Хайм пинается под столом!

– Хайм, прекрати, – тихо отзывается Ривка, не поднимая глаз от тарелки с цыпленком, которого режет на мелкие кусочки для Шейни. Малышка сидит на высоком стульчике рядом с матерью.

– Что такое, Йонки, – продолжает Ривка, – почему ты кладешь спаржу в салфетку, а не в рот?

Энни взглянула на пятилетнего Йонкеля в ермолке, косо сидящей на коротко остриженных кудряшках, на его сразу порозовевшие круглые щеки. Покорно развернув салфетку, он вытряс измятую спаржу обратно в тарелку.

– А я не хочу спаржу, – заявил тонкий, как трость, Мойша.

Он казался намного моложе своих тринадцати лет. И только подбородок, опушенный, словно персик, подтверждал его возраст. От пара, идущего от тарелки, в которую он наложил себе картошку, его квадратные очки с толстыми стеклами сразу запотели.

– Я же не знаю – а вдруг там клоп? – объяснил он.

– Какой еще клоп? – быстро спросила Ривка, оглянувшись на него.

– Ну… я, конечно, никакого клопа не видел… но если я его съем по ошибке, то он размножится у меня в желудке.

– Кто это тебе сказал?

– Рабби Мандельбаум.

– Что ж, если Рабби Мандельбаум придет к нам обедать, пускай самолично моет каждую стрелку спаржи. Но покуда здесь готовлю я, ты будешь есть, что тебе дают. – Голос Ривки звучал с возмущением, но все лицо выдавало ее веселое настроение.

– Посмотри, Йонки, я ем спаржу, – подбадривающим тоном сказала Лорел и, набрав на вилку как можно больше, отправила все в рот. – Правда, очень вкусно!

Все, кроме Лорел и Энни, разразились смехом.

– Ты-то можешь есть все, что хочешь, – хихикнула пятнадцатилетняя Лия, темноглазая, розовощекая, с гладкими коричневыми волосами, уложенными, как у мальчика-пажа, – более яркая копия своей старшей сестры Сары. – Ты же не еврейка!

– Мойша не ест спаржу не потому, что он еврей, – рассудительно ответила Лорел. – Он ее просто не любит.

Улыбнувшись и одобрительно глядя на Лорел, Ривка сказала:

– Умница, девочка!

И Энни снова преисполнилась уважением к младшей сестренке. Подумать только, брошенная в дебри незнакомого города, все равно что куда-нибудь в Венгрию, к людям, с которыми у нее нет ничего общего, она каким-то непостижимым образом нашла свое место в этой ситуации, сумела извлечь из нее все лучшее… хотя бы то, что узнала много нового и полезного. И вполне возможно сама научила чему-то окружающих.

Бремя заботы о сестренке, тревога о ее и своем будущем вдруг показались легче, чем все последнее время. А может, это не Лорел целиком зависит от нее, а она сама, пусть в малой степени, но зависит от Лорел?

4

Долли с размаху бросила трубку на рычаг. Она готова была ругаться и плеваться. Эти таможенные дятлы задержали доставку ее заказа на целых четыре дня! Да за это время патриарх Моисей успел вывести израильтян из Египта. И ни один инспектор, хотя она, кажется, переговорила со всеми, не мог дать вразумительный ответ о причинах задержки.

Она снова взяла трубку и принялась накручивать диск. Надо устроить им хороший разгон. Причем на этот раз она не станет тратить время на инспекторов. Уж если жаловаться, так самому Макинтайру. Он у них там голова, так пускай наводит порядок. Что он прикажет ей делать теперь с испорченным шоколадом стоимостью в две тысячи долларов, который размяк и расползся на их таможенных складах, черт бы их всех побрал? А День памяти уже через две недели!

Внезапно Долли задумалась и глубоко вздохнула. Затем положила трубку обратно на рычаг.

«Разве это уж так сильно волнует тебя? Ты просто ищешь выход своему отчаянию…»

Единственное, что занимало ее последние несколько недель, – это телефонный звонок Нэда Оливера, дорогого, женственно нежного, встревоженного донельзя Нэда, сообщившего, что девочки Ив убежали из дома! Долли показалось, что она получила удар в живот. Нэд, ее старый друг и Ив тоже, много лет подряд тайно осведомлял ее обо всем, касающемся Энни и Лорел, посылал фотографии и вручал им под видом своих собственных маленькие подарки и небольшие суммы денег, которые Долли посылала для них. Будь ее воля, она задарила бы девочек, но это неминуемо вызвало бы подозрения Ив.

Бедные, бедные детки! Скорее всего, это вина Вэла. После разговора с Нэдом Долли тут же позвонила ему. Стараясь не выказывать своего отвращения, умоляла объяснить все, что произошло. Но, как выяснилось, он знает едва ли больше ее. Долли показалось, он что-то не договаривает. Возможно, ему неизвестно, куда уехали девочки. Но Долли готова дать голову на отсечение, что он знает причину, заставившую их покинуть дом среди ночи.

Но кто тут, однако, обвиняет Вэла! Разве она сама не виновата больше всех, если посмотреть в суть вопроса? Разве могло бы произойти хоть одно из несчастий, обрушившихся на семью Ив, если бы Долли не всадила ей тогда нож в спину?

Долли снова предалась привычному чувству самобичевания. Но тут же пресекла себя. Что пользы хныкать над этим теперь! Пришла пора действовать.

Она должна во что бы то ни стало найти племянниц. Частный сыщик в Лос-Анджелесе уже нанят. Если бы только у нее была возможность тоже вести поиски, а не дожидаться, когда О'Брайен сообщит свои результаты!

Дрожа от нетерпения, Долли снова схватила трубку и стала набирать междугородний номер.

– О'Брайен. – Отозвался приятный ровный голос, напоминающий, скорее, по интонации страхового агента или молодого банковского клерка, чем видавшего виды сотрудника полиции. Но она знала, что он отработал в полицейском управлении более десяти лет.

– Долли Дрейк, – ответила она. – Что вы можете сообщить о моих племянницах?

Голос вдруг осип, будто она произнесла не короткую фразу, а говорила уже часа четыре кряду. Раньше, когда она звонила ему, он в ответ только призывал еще потерпеть и уверял, что незамедлительно даст знать о малейшем прояснении. Вряд ли сегодня она услышит что-то иное.

Но, слава Богу, на этот раз его ответ всколыхнул в ней надежду.

– Удивлен, что вы позвонили. Я как раз набирал ваш номер, но телефон был занят. Только, пожалуйста, не волнуйтесь. Я узнал, где они. По крайней мере, в каком регионе Их фотографии опознал водитель автобуса дальнего следования. – О'Брайен помолчал, и в наступившей тишине она слышала, как шелестят его бумаги. – Он сказал, что они ехали в Нью-Йорк. Но…

– В Нью-Йорк! Сюда? – Сердце замерло.

– …но шансы отыскать пару беглянок в таком огромном городе должен вам сказать, равняются одному на миллион. Они все равно, что канули в океан. Можете мне поверить.

– Это означает, что вы отказываетесь? – В ней все забурлило от негодования, и сердце забилось у самого горла, словно вспугнутая птица.

– Как вам будет угодно. Но если хотите знать мое мнение лучше всего сидеть и ждать. Рано или поздно они так намучаются, что сами позвонят домой.

«Как бы не так! – подумала Долли. – Куда домой? Он не знает, что такое Вэл Каррера».

Она велела ему продолжать поиски. И черт с ними, с расходами (этого она ему не сказала). Хотя бы будет какая-то надежда. Но повесив трубку, тяжело задумалась.

Нет, на О'Брайена рассчитывать не стоит. Он не верит в успех дела. Надо придумать что-то еще. Так или иначе ей надо самой приниматься за поиски. Делать что-нибудь. И тогда может прийти нужная идея.

Долли сидела в маленьком кабинете на верхнем этаже своего магазина. Встав из-за стола, подошла к холодильнику, где помещался ее НЗ. Сквозь чистую стеклянную панель виднелись коробки, уложенные на сетчатых полках. Четырнадцать градусов. Достаточно, чтобы избежать конденсата и сохранить драгоценный шоколад от таяния и побурения. Она по опыту знала, что хороший шоколад требует не меньшего ухода, чем хрупкий цветок орхидеи или гортензии. Его также надо холить и лелеять.

Она еще раз просмотрела накладную. Какие подлецы, ведь все было прямо от Бушонов. Во что превратились теперь конфеты с темным шоколадным кремом и коньяком, которые всегда заказывает миссис Ван Дайн? Каждый четверг, будь дождь или солнце, ее вечно улыбающийся водитель-филиппинец приезжает на огромном допотопном «пакарде», чтобы купить фунт[4] этих конфет. По слухам, старушка живет только шоколадом и шампанским. Чем будет отчитываться перед ней этот на редкость преданный слуга? Может предложить ему взамен начинку с бурбоном?

А Пти-Кёр, сердечки из горького шоколада с арахисом и начинкой крем-фрэш, которые пользуются самым большим спросом, и не только на Валентинов день! На следующую субботу ей заказано восемь коробок к свадьбе в «Карлейле», а здесь не наберется и на одну.

Да что там говорить – вообще ничего нет. Ни конфет с начинкой пралине, ни «Нуа карак» ни чудесных маленьких «Эскарго нуар» в форме улиток с темным кофейным кремом. Боже правый, а завтрашние переговоры, которых она добивалась чуть ли не целый год? Разве можно вести диалог с поставщиком продуктов для дворца Плаза без фирменных трюфелей от Жирода!

У нее вдруг ужасно разболелась голова. Казалось, в переносицу немилосердно давит невидимый палец. Чтобы отвлечься, стала думать о приятном. Сегодня возвращается Анри. Его самолет будет в аэропорту около пяти. Если бы она знала, что так получится, обязательно попросила бы его захватить с собой чемодан шоколада. В его парижском магазине «Ля Мезон де Жирод» (свой магазин она назвала «От Жирода») свежий шоколад делают каждый день.

Внезапно ей пришла в голову мысль. Почему бы не убить двух зайцев разом – сначала попробовать освободить из-под ареста свой заказ в личной теплой беседе с Макинтайром, а затем встретить самолет Анри.

О, какое же будет счастье снова увидеть его! И быть с ним рядом каждый день. Может быть, ему на ум придет какая-нибудь идея по поводу поисков Энни и Лорел.

Ее настроение поднялось. И даже головная боль стала утихать. Вот обрадуется Анри, когда увидит ее в аэропорту! Обычно она ждала его у себя дома, с шампанским во льду, в одной черной шелковой сорочке на теле. Ну, с шампанским-то проблем никаких – Фелипе принесет бутылку «Кристалла». Но белье на ней сейчас не совсем подходящее – черные шелковые трусики и лифчик.

Долли взглянула на свое отражение в стеклянной дверце холодильника. Черный цвет выглядит, конечно, элегантно. Но это не то, в чем бы ей хотелось предстать перед Анри после долгой разлуки. Сейчас была бы очень кстати фуксия. Или оранж. Или нежно-зеленый. Все, что угодно, только не черный.

На ней было яркое платье густого красного цвета с широким воротником шалькой в горошек. Желая придать платью вид вечернего туалета, воротник можно было отстегнуть, и таким образом для обозрения открывался глубокий вырез. В ушах блестели рубиново-алмазные серьги, подаренные Дейлом к пятой – и последней – годовщине их свадьбы. На запястьях она носила широкий браслет кованого золота и два поуже. Длинные ногти были вызывающего огненного цвета.

Долли верила, что яркие краски приносят счастье, как другие верят в заклинания или амулеты. Говорят, в сумасшедших домах стены красят в бледные голубоватые тона, чтобы депрессивные больные не выпрыгивали из окон. Что спасало от депрессии Долли, так это именно яркие цвета – алый, желтый, оранжевый, розовый, бордовый. Она обожала сверкающие и переливающиеся украшения – пуговицы из искусственного бриллианта, блестящие лакированные туфли, крупные бусы. Дейл однажды пошутил, что ее стенной шкаф изнутри похож на турецкий тюрбан. А Долли считает, что жизнь была бы слишком скучна, если не украшать ее собственными силами.

Она поправила перламутровые гребешки в зачесанных кверху медово-желтых волосах (дважды в неделю Майкл подкрашивал седеющие места, которые все явственней стали обозначаться в последнее время) и нанесла свежий слой огненно-красной помады на губы. О, она хорошо знала, какие сплетни распускают о ней занудные чиновные вдовы на Парк-авеню и их образцово-нравственные экономки и дворецкие. Их шепот будто наяву отдавался в ушах:

«Вульгарная, дешевая, безвкусная… Ее последний муж сколотил себе состояние на махинациях с маслом. А она работала в какой-то забегаловке. Там он ее и подобрал… Угробил на нее уйму денег. Если бы в этом был хоть какой-то прок – она все равно выглядит как торговка». Пускай болтают, что ей за дело!

Анри. При мысли о нем Долли ощутила прилив тепла во всем теле. Словно она вошла с мороза в уютный родной дом и села у весело пылающего камина. Блаженное тепло охватило пальцы ног, затем устремилось горячими струями по всему телу, успокаивая и возбуждая одновременно. О, как же долго его не было! Ведь прошло целых три месяца. Нет, она больше не может ждать ни минуты!

В то же время ей было немного не по себе. Сегодня она должна дать ему ответ. Она обещала.

«А если я скажу «да»? И соглашусь переехать в Париж?» Она представила себе их совместную жизнь. Ночи, пролетающие в его объятиях, выходные дни, наполненные поездками в галереи на Левом Берегу, и пикники в Шавийе. Удобная квартира возле Трокадеро, свежие французские булочки каждое утро. Да, это было бы прекрасно, но ведь Анри все еще женат! «С какого боку ни взгляни на осла, а все равно это не конь», – говорила мама Джо. Так что, сколько ни вертись, а все равно ты была и останешься не более, чем его любовницей.

А ее магазин «От Жирода»? Глория, конечно, смогла бы справиться и без нее, но дело не в этом.

Она любила свой бизнес. Каждый раз, отпирая по утрам чугунную калитку на Мэдисон, 870, она преисполнялась чувством удовлетворения – это ее магазин, никто не может выгнать ее отсюда, отстранить от дел, как после неудачной кинопробы. Дейл так и не смог этого понять.

«Ты удивляешь меня, дорогая! – говорил он. – Ради Бога, покупай себе все, что твоей душе угодно. Но зачем самой стоять за прилавком, когда можно нанять для этого других?»

Но Долли знала, что ее благополучие, а может, и сама жизнь, заключены в этом магазине.

Он необходим ей. И короткие беседы с покупателями, и ребята из полиции, и почтальоны; все эти расчеты, заказы, прибыли от удачной торговли и удовольствие украшать витрины. И, конечно, сам этот божественный шоколад.

Она вспомнила, как ей впервые пришла мысль открыть шоколадный магазин. Был промозглый весенний день. Прошло уже несколько месяцев с того дня, как умер Дейл. Мир пошатнулся, и единственное, оставшееся в душе желание – провести последние дни свои в одиночестве – почти уложило се навеки в постель. И вот в какой-то непредвиденный момент она собрала чемодан, сунула в сумку путеводитель Бедекера, потрепанный французский разговорник и уехала… в Париж.

И на улице Фобур Сент-Оноре, слоняясь между элегантными магазинами, случайно набрела на «Ля Мезон де Жирод». Это произошло возле какого-то старинного здания, где она любовалась орнаментом с купидонами. Вдруг взгляд ее упал на противоположную сторону улицы. Из старомодного магазина с оконными рамами отполированного темного дерева выходила молодая женщина, ведя за руку ребенка. В свободной руке мальчик сжимал какой-то пакетик, а его пухлые щеки, вымазанные шоколадом, так и сияли от удовольствия.

Заинтересованная, Долли перешла улицу и толкнула входную дверь, над которой зазвенел колокольчик.

А через час, – совершив увлекательную экскурсию в кухню, где варился шоколад, надышавшись ароматов, поистине приведших ее в экстаз, произведя пробы, вкус которых казался слишком невероятным для чего-либо земного, и узнав, что месье Батист страстно мечтает открыть филиал «Ля Мезон де Жирод» в Нью-Йорке, – после всего этого Долли уже не сомневалась, чем именно она займется, когда вернется домой.

И теперь, спустя пять лет, маленький магазин на Мэдисон-авеню казался ей гораздо роднее, чем ее затейливая квартира на Парк-авеню. Неужели у нее хватит сил уехать отсюда? Неужто ее любовь к Анри крепче, чем этот маленький мир, который она создала для себя здесь с таким трудом?

Хватит мотать нервы. Когда увидишь его, сама поймешь, как поступить.

Горя желанием поскорее отправиться в аэропорт, она позвонила домой. К телефону подошла Луэлла и позвала Фелипе. Долли велела своему шоферу немедленно приехать к магазину «От Жирода» и захватить бутылку «Кристалла» во льду.

А теперь ей надо придумать, как очаровать начальника по импорту Джулио Макинтайра. Взятка тут, естественно, дела не сделает. Нужно нечто воздействующее на чувства. Но освободить товар необходимо сегодня же.

Долли вошла в крохотную, словно стенной шкаф, каморку в углу, служившую небольшим складом. Она принесет Макинтайру коробку конфет. Что еще можно предложить не напоминающее взятку? Значит, надо выбрать упаковку. Что-нибудь такое… особенное. Ее взгляд скользил по стопкам картонных листов, из которых складывают коробки для конфет. Поблескивая золотым тиснением Жирода, они лежали в пакетах прямо на полу. На полках по стенам располагались емкости позатейливее, которые она приберегала для собственных нужд: старинные оловянные кубышки для печенья, круглые жестянки с затейливым узором в стиле арт-деко, разноцветные мексиканские коробочки, шкатулки, отделанные морскими ракушками, сундучок для драгоценностей, обшитый изнутри атласом. Глория называет эту каморку сорочьим гнездом. Начало коллекции положил сверкающий индейский ящичек, обитый кожей, в которую были вшиты крошечные зеркальца. Долли подхватила его на барахолке на Двадцать шестой улице. Ей пришла в голову мысль, украсив его золотой фольгой и наполнив шоколадными конфетами, выставить в центре витрины по умопомрачительно высокой цене. Через час он был продан.

И теперь, делая смотр своим сорочьим сокровищам, Долли ломала голову, что может впечатлить все на свете повидавшего таможенного инспектора. Наконец она нашла то, что искала. Это будет банка из-под печенья в форме яблока. Она наполнит ее ромовой карамелью и трюфелями к шампанскому. И изобразит из себя Еву-искусительницу.

Зажав свой трофей под мышкой, Долли стала спускаться вниз. Это была самая узкая лестница, по какой только может пробраться человеческое существа. Наклонив голову, чтобы не удариться лбом о площадку, она пыталась представить себе карлика, для которого строили эту лестницу, явно не рассчитывая на се рост – метр шестьдесят пять плюс десятисантиметровые каблуки.

Глория сидела внизу, склонившись над столом, и складывала коробки. Увидев Долли, выпрямилась. Ее огромные медные серьги закачались и зазвенели, словно колокольчики под ветром.

– Намереваетесь поднять скандал против таможенников?

– Лучше! – Долли приподняла в руках банку в виде яблока и коварно улыбнулась. – Я намерена предпринять личную атаку. Смерть от шоколада!

– Ну что ж, с Богом! – рассмеялась Глория.

Никогда в жизни Долли не встречала таких негритянок, как Глория. В Клемскотте они назывались цветными, и их можно было увидеть только за чисткой особняков на Шейди Хил-авеню или мойкой автомашин на Мэйне. Но Глория никогда не опускала глаз, если с ней разговаривали, и не видела никаких причин распрямлять свои волосы, которые вздымались вокруг головы причудливым черным облаком. Ее одежда имела тот же непредсказуемый стиль – то сшитое из пестрых шарфов платье, то мужской свитер с высоким воротником и мини-юбка с лосинами. Сегодня на ней был пушистый розовый свитер, черные тореадорские слаксы и балетные тапочки. Она была еще одной броской деталью в экзотике магазина «От Жирода». И, конечно, было бы совсем хорошо, если бы Глория не болтала так много по телефону. Но ведь у нее столько ухажеров, сколько мужей у Мэрилин Монро.

Заканчивая наполнять конфетницу в виде яблока, Долли взглянула в окно и заметила Фелипе, который нелегально поставил машину на автобусной остановке у противоположной стороны улицы. Схватив фирменную сумку, накинула пальто, из кармана которого свисал шарф от Кашарель (этот шарф, шелковая копия витража в окне церкви Сен-Шапель, был подарком Анри в память их последней встречи). Затем пронеслась через улицу, почти не глядя по сторонам, и проскочила к машине перед самым носом вылетевшего из ниоткуда такси.

– Как можно быть такой неосторожной! В один прекрасный день вы останетесь без головы! – заворчал испуганный гватемалец, когда она уселась на заднем сиденье. Долли взглянула в зеркальце над рулем, где отражалась его широкая физиономия с забавным плоским носом, к тому же сморщившимся от укоризны, и пожала плечами. Анри тоже недоволен ее рискованными передвижениями через улицы. Но иначе в этом городе вообще никуда не успеешь.

Ее мысли вновь вернулись к Энни и Лорел… ведь они где-то неподалеку от нее. Есть ли у них деньги? Где они спят? Не ходят ли голодными? За долгие годы они стали частью ее жизни. Хотя ей приходилось довольствоваться пустяками – некачественными фотографиями Нэда Оливера и его благожелательными, но схематичными описаниями.

Господи, что они только не пережили в последнее время! Бесконтрольное пьянство Ив, усиливающееся год от года, все более короткие передышки между запоями. Никаких денежных поступлений, необходимость проживать то, что есть, – пока совсем ничего не осталось.

Долли страстно желала помочь сестре. Не было ни одного дня в ее жизни, чтобы она не сожалела о том роковом письме. Но всякий раз, как она звонила, какая-то горничная-испанка брала трубку и говорила: «Миссы Дерфилд нету дома». Сама Ив ни разу не пыталась позвонить сестре. В Бэррвуде было то же самое – требование Ив оставалось непреклонным: никаких визитеров.

Однажды Долли все-таки удалось проскользнуть через приемную и добраться до комнаты Ив. Та сидела на кровати, куря сигарету и глядя в окно. При виде ее спины, обозначившейся сквозь полупрозрачную ткань платья, Долли чуть не заплакала. Она была так тонка, что выпирало каждое ребрышко, каждый позвонок. Когда-то роскошные волосы, отливавшие золотом, приобрели тусклый желтый оттенок.

Но больше всего ее поразила происшедшая в сестре быстрая деградация. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она с каменным лицом отказалась назвать сенатору Маккарти хоть одно имя. Голливуд все еще переживал приглашение на съемки Грейс Келли вместо Ив. Сид, как оказалось, просчитался, вообразив, что Преминджер возьмет на эту роль Долли. Но для нее это уже не имело значения. Единственное, о чем она теперь заботилась, – это загладить свою вину перед Ив. Как бы жестоко Ив не обходилась с ней раньше – по недомыслию или эгоистичности – она все-таки не заслуживала такой кары.

Обернувшись, Ив увидела ее. Синие глаза, пустые и плоские, мгновенно вспыхнули. Она заулыбалась, но это была страшная улыбка, от которой у Долли похолодело сердце. Дым сигареты потянулся вверх, клубясь над ее головой.

– Это ты… – сказала Ив бесцветным голосом. – Ну что ж, посмотри. И уходи. – Она погасила окурок в пепельнице возле кровати.

– Прости меня, – сказала Долли. Эти слова показались такими же незначительными, как камешки, брошенные в глубину океана. Но что еще она могла сказать? Что предпринять? – Иви, дорогая, неужели ты никогда в жизни не сможешь простить меня? Я даже не представляла…

Ив пригвоздила ее к месту острым ледяным взглядом.

– Ах вот чего ты добиваешься? – ответила она тем же лишенным выражения голосом. – И тогда ты уйдешь? Хорошо, в таком случае я прощаю тебя.

Долли почувствовала, как что-то перевернулось в ее душе. Она заплакала. И тут же осознала нелепость своего положения – при ней не было носового платка. Не было даже клочка бумаги. А Ив ничего не предложила ей. Из носу сразу потекло, и Долли стала вытираться рукавом жакета.

– Как ты узнала, что это я? – отважилась она на вопрос.

– Неужели не знаешь? А Сид, ты про него забыла? – Ив усмехнулась с хриплым кашлем. – Боже, это бесподобно… поистине бесподобно. Могу поклясться, что он пообещал тебе за это райские кущи. А сам попросту водил тебя за нос. Вернее, нас обеих. На какой-то миг он даже заставил меня поверить, что это была твоя идея и что он готов был пасть на колени, лишь бы отговорить тебя. Благородный герой. Несокрушимая верность, несмотря на мою прежнюю измену. Поняв, что это конец, обесчещенная героиня с благодарностью падает в его объятия, обещая стать его любимой маленькой женой. Он не знал, что я уже замужем за Вэлом. Он воображал, что теперь, когда любой в городе может плюнуть мне в лицо, когда я стала скромной и смирной, он поднимет меня, смоет с меня грязь. Полный идиотизм, да?

Долли казалось, что сестра бьет ее ногами в живот.

Но в следующее мгновение Ив обмякла, будто ослабли нити, управляющие движениями ее тела, и руки бессильно упали на постель.

– А теперь – самое интересное. – Голос снова стал механическим, как скрежет. – Я беременна. Грандиозное предложение Вэла было просто вынужденным шагом. А путешествие в Вегас я придумала сама. Наверно, если копнуть меня поглубже, то окажется, что я как была, так и осталась простой деревенской дурочкой.

Криво улыбаясь, Ив повернулась боком, так что Долли ясно увидела округлость ее живота под платьем широкого покроя. Затем улыбка исчезла и снова зашелестел безжизненный, молящий голос:

– А теперь уходи. Оставь меня, забудь, что я есть. Двенадцать лет. Такой срок потребовался Ив, чтобы умереть. Это единственное, чем она занималась все эти годы. Умирала.

Глядя через стекло машины на серую мокроту лонг-айлендской дороги, Долли подумала: «Я убила ее. Я, а вовсе не вино, не таблетки, которые она приняла».

И теперь именно из-за нее, Долли, девочки Ив вынуждены где-то скитаться…

Она закрыла лицо руками и заплакала. Нет ей никакого прощения. Разве она достойна счастья с Анри? Так же, как не достойна дорогого великодушного Дейла, несколько лет бывшего ее мужем, который подобрал ее, когда она обслуживала столики в ресторане у Сиро, расточал на нее свою любовь и деньги и умер, оставив ее невероятно богатой вдовой.

Но скоро к ней вернулась способность рассуждать. Что пользы лить слезы? Все равно что пытаться наполнить дырявый сосуд – никому от этого не холодно и не жарко. Слезы не помогут ни ей, ни племянницам. Нет, она должна придумать что-то такое, до чего ни Вэл, ни О'Брайен не додумались. Должен быть какой-то намек, тоненькая путеводная нить, которая укажет путь.

Закрыв глаза, она напрягла свой мозг. Может, у Энни есть какой-то друг в Нью-Йорке, к кому она могла обратиться? Долли уже обзвонила всех, кого удалось вспомнить из прежних знакомых Ив. Но почти все выразили изумление по поводу ее звонка и сказали, что много лет ничего не слышали об Ив. Учителя из школы Энни тоже ничего не знают. Одна старая крыса даже отшила ее: она, видите ли, «уже сообщила полиции все, что ей известно».

Долли отдалась мечтам о том времени, когда девочки найдутся. Им, конечно же, надо жить всем вместе. А что, если сейчас они остановились у кого-то из друзей и не захотят уходить? А вдруг Ив рассказала им о ее предательстве, и девочки ненавидят ее? Тогда она сделает все возможное, чтобы загладить свою вину. Сначала короткие визиты, потом, когда они узнают друг друга, можно будет поехать в какое-нибудь приятное путешествие. В Париж. Они остановятся в «Ланкастере». Девочкам понравится маленький садик, вьющиеся по стенам растения, пышные французские булочки к завтраку. Они втроем будут бродить под огромным стеклянным куполом «Галери Лафайет», примеряя туфли и шикарные платья, выбирая чудесные шелковые шарфы.

Долли воспрянула духом. Кто знает, может быть ей удастся заменить Ив? Почему бы не стать ей для них второй матерью? Ей всегда хотелось иметь детей, но после неудачного первого года супружества Дейл прошел обследование, которое показало его полную неспособность к отцовству.

– Хобот, как у слона, а возможности, как у кастрата, – грустно шутил он, тяжело переживая свое несчастье.

Так что детей у них не было.

Но в конце концов это даже к лучшему. Она станет матерью девочкам Ив, и, может быть, это хоть как-то искупит ее вину перед сестрой.

Машина пошла быстрее, и скоро сквозь начинающийся дождь впереди замаячили зеленые подъездные знаки аэропорта. Через несколько минут шофер затормозил перед зданием в форме серого бетонного куба, где помещалась таможня, и Долли, подхватив сумку под мышку, понеслась по скользкому от дождя асфальту.

Внутри помещение выглядело еще более мрачным, чем снаружи. Стены цвета горохового супа, линолеум на полу, мебель, будто из тюрьмы. Она справилась у дежурной, как пройти к мистеру Макинтайру, и утомленное подобие женщины указало ей путь вдоль по коридору, даже не спросив, назначено ли ей.

Кабинет она нашла довольно легко – там висела пластмассовая табличка с именем Макинтайра. А через открытую дверь Долли увидела и его самого за письменным столом, где он разбирал необъятную кипу бумаг. Это был мужчина средних лет с оспинами на болезненно-желтоватом лице, миндалевидными карими глазами и рыжими, тронутыми сединой волосами.

Долли подождала, пока он кончит писать. И, заметив, что он положил ручку, осторожно постучала в открытую дверь.

Не поднимая головы, он кинул взгляд исподлобья. Увидев незнакомую привлекательную даму, выпрямился, пристально глядя на нее. «Оценивает», – подумала Долли. Им приходилось пару раз разговаривать по телефону, но воочию они еще не встречались.

– Долли Дрейк, – представилась она и усмехнулась про себя, заметив, как он глуповато дернулся. – Думаю, вы догадались, почему я здесь? Вашим сотрудникам чем-то не понравился мой груз. Надеюсь, вы поможете мне получить его?

И кокетливо поводя ресницами, спросила, не будет ли он так любезен, чтобы отвлечься на несколько минут от своей важной работы и посмотреть, в чем там дело. Он немедленно встал, всем своим видом выражая готовность прийти на помощь, и ее взору открылся полновесный объем его желудка, нависающего над ремнем. Человек здорового аппетита. Прекрасно!

Пока мистер Макинтайр искал нужные бумаги, уйдя в противоположный угол комнаты, Долли вынула из сумки конфетницу в виде яблока и поставила ему на стол.

Прошло несколько томительных минут. Наконец он вернулся, держа в руке то, что искал. Но, судя по его виду, ничего хорошего эта находка не предвещала.

Применив улыбку из серии убивающих продюсера наповал, она певуче сказала, указывая на свой подарок:

– А я вам кое-что принесла. Симпатичная, правда? Но вы еще не знаете, что там внутри!

Макинтайр нахмурился:

– А вот это уж ни к чему. Сами понимаете, не положено. Вы ведь не хотите навлечь на меня неприятности?

Ей вдруг стало жарко. И стыдно. Словно любимый учитель заметил, что она списывает на контрольной. Но отступить перед ним она тоже не могла. Надо показать ему содержимое коробки. «Ну, ты же актриса», – подбодрила она себя. И, изобразив обворожительную улыбку, воскликнула:

– Что вы, мистер Макинтайр! Вы просто не поняли…

– Факт есть факт, Долли, что тут не понять? – Он зашелестел бумагами. – Однако, боюсь, вы напрасно нанесли мне визит. Ваш груз будет растаможен только после заключения экспертизы.

– Заключения экспертизы?

– Обычная процедура. Мы осуществляем выборочный контроль за тем, чтобы содержание алкоголя не превышало пяти тысячных процента на массу шоколада. Небольшая доля превышения – и вы нарушили правила.

Долли в раздражении сжала губы. Черт возьми, за кого он ее принимает? За идиотку, что ли? Она хорошо знает законы. И Анри тоже. От конфет Жирода не запьянеет и блоха!

Как же быть? Макинтайру стоит только захотеть, и конфликт будет улажен. И ей необходимо, чтобы он был улажен немедленно, а вовсе не через неделю!

Силы оставили ее. Неужели все пропало? Если она не способна придумать, как добиться такой простой вещи, с чего она вообразила, что сможет найти племянниц?

Внезапно ее осенило. Зачем посылать пробы на экспертизу, когда чертов тест можно провести прямо здесь и сейчас!

– Джулио, я прошу вас, сделайте мне и себе маленькую и вполне законную поблажку – попробуйте. – И она указала на конфетницу, все еще стоящую на его столе. – Ну-ну, не стесняйтесь! Всего одну конфету, просто для пробы. Не думаю, чтобы в истории Соединенных Штатов нашелся хотя бы один случай, когда человек потерял работу из-за шоколадной конфеты.

– Я уже просил вас, Долли. Я занят серьезным делом.

– Я тоже говорю серьезно. Я хочу, чтобы вы составили свое мнение. Это наш новый сорт. – Она приподняла за черенок верхнюю часть яблока и осторожно достала одну черную карамель. – Попробуйте ее и скажите, много ли в ней алкоголя.

И как только потерявший терпение чиновник открыл рот, чтобы запротестовать, она сунула туда конфету. Выражение досады исказило его лицо. Однако он не выплюнул и не проглотил поспешно, а стал жевать. Она сидела как на иголках, глядя на него, будто на продюсера на просмотре. Он продолжал мерно жевать, полузакрыв глаза. Лицо его разгладилось, приняв довольное коровье выражение. И вдруг – хвала Господу! – он улыбнулся! Пожевав еще немного, потянулся за другой.

– Не чувствую никакого алкоголя, – еще шире заухмылялся он.

– Черт возьми, арест надо немедленно снять. Чувство восторга было таким сильным, что у нее даже закружилась голова. Через пять минут, сжимая в руке форму СФ 7501 с его подписью и печатью, она вскочила в свой «линкольн», и машина помчалась в грузовое отделение «Эр Франс» забирать злополучный товар. А теперь – встреча с Анри.

Ожидая его, она снова задумалась о пропавших племянницах. Но теперь лихорадочное напряжение исчезло. Разве она только что не проявила стойкость и находчивость в разговоре с чиновным лицом? Не мытьем, так катаньем, но она умеет добиваться своего.

И все же найти Энни и Лорел будет потруднее, чем уломать Макинтайра.

– Долли, – нежно позвал из темноты Анри.

Она отвела глаза от телевизора, куда рассеянно смотрела. Одна из тех слезливых поделок Ланы Тернер, от которых невольно возникает вопрос: то ли они всегда так отвратительно ставят, то ли у меня сегодня дурное настроение?

Анри стоял у входа в комнату – коренастая фигура в шелковом халате. Густые с оловянным отливом волосы спутались после сна. Этот халат она сама подарила ему – дорогой бургундский атлас со стегаными лацканами, пояс с кистями. Он придавал чуть-чуть таинственности простому земному характеру Анри. Притом он носил его только для нее. Халат вместе с запасной бритвой, зубной щеткой и парой рубашек хранились в ее квартире. Когда Анри был за тридевять земель, – а это случалось чаще всего, – Долли надевала этот халат сама, чтобы вспомнить о нем, вдохнуть едва уловимый едкий запах сигарет «Голуаз», которые он любил курить в постели.

– Я не могу спать, – ответила Долли.

Ее мучила тревога об Энни и Лорел. Хотелось поговорить об этом с ним.

По пути из аэропорта Анри сообщил ей как само собой разумеющееся, что подыскал прелестную квартиру с садом, возле Пляс де Терн, в двух шагах от Жирода, там ей будет очень хорошо, и цена вполне сносная. Он даже заплатил за неделю, в течение которой будет думать. Это, конечно, не означает, что она обязана согласиться, поторопился он добавить, но предположил, что, возможно, если она приедет и посмотрит сама…

«Что я отвечу ему?» Мысль о том, что они всегда будут вместе, не ограниченные краткими трансатлантическими свиданиями, показалась ей счастливым зеленым оазисом среди пустыни.

На самом деле пустыни уже не существовало. Все изменилось с тех пор, как она дала обещание подумать о своем переезде в Париж. Разве можно уехать сейчас, когда Энни и Лорел исчезли? Ни в коем случае! Но даже если они найдутся, у Анри все-таки останется жена и дети. Нельзя же отметать это?

Как ни крути, а мысль о переезде придется пока оставить.

Анри сел рядом с ней на мягкий диван, обняв за талию. Поцеловал ей плечо, приятно пощекотав кожу пушистыми усами. О, какое же счастье! Она думала, что после Дейла ей уже никогда не ощутить того чудесного тянущего чувства, которое возникает в теле женщины, когда ее целует любимый мужчина.

– Ты спал? – спросила она.

– Я видел тебя во сне, – пробормотал он, трогая губами мочку ее уха. – Такой волшебный сон! Проснулся, а тебя нет. Ты что, уже устала от меня?

Долли улыбнулась. Ей вспомнилось, как два года назад после их первого свидания, она вернулась из Парижа в Нью-Йорк, и тут же отправилась в «Бергдорфс» в отдел дамского белья, где напугала пожилую продавщицу, потребовав все самое нескромное и кокетливое из их товара. А потом накупила чуть ли не на тысячу долларов, включая последний крик моды у проституток – донельзя соблазнительный атласный пеньюар цвета воздуха и пару тапочек, отделанных пухом марабу. Все это она надевала только для Анри – то есть очень редко.

Долли обвела комнату критическим взглядом. Вот уж о чем она не станет скучать, если придется уехать в Париж, так это о своей квартире с огромными, как полигон, комнатами. Покупка дома на Парк-авеню была идеей Дейла. А она чувствовала себя гораздо удобнее среди одинаковых уютных домиков Уэст-Вилледж. Но уж таким был Дейл – если он решил заняться грузовыми перевозками и купить транспортную компанию «Метсон шиллинг» («Деньги делает не тот, кто разводит, а тот, кто развозит, Долли, детка») и жить в Нью-Йорке, где расположена штаб-квартира «Мэтсон», значит у него должен быть не меньше, чем пентхауз[5] на Парк-авеню. Но как же неуютно и тоскливо было ей поначалу среди этих ореховых панелей, пожелтевших обоев, полов, которые не полировались, наверное, с довоенных времен. Прежние владельцы жили наследными капиталами, то есть очень экономно. Долли никогда не могла понять, зачем копить деньги, если их потом не тратить?

Следующей идеей Дейла было нанять этого дизайнера с лицом сатира по имени Олдо, который придал мрачным панелям цвет мореного дуба и заменил обои холстиной бежевого цвета. От стены до стены он протянул ковровое покрытие, так что не стало видно ни одной доски паркета, а прогоревшие дворцовые светильники были заменены модными бра с коническими плафонами.

Ее взгляд упал на авангардистскую скульптуру на колонке с радиоаппаратурой. Дейл выложил за нее целое состояние, но для Долли это все равно не более, чем цементная глыба с воткнутой в нее вешалкой для платья.

– Сбылась мечта идиота, – шутил Дейл, осматривая свое новое жилище, когда оно было наконец закончено.

Впрочем, он говорил это с большой гордостью. Для него этот дом был средством утереть нос своим прежним компаньонам, а также законникам из «Кэдуолэдер, Уикершэм и Тафт». Пускай у него образование всего восемь классов и он раньше жевал дешевый табак «Ред мен», зато он понимает, что значит истинное произведение искусства, хотя невежды видят здесь не более, чем испорченную вешалку для платья.

В некотором отношении Анри очень похож на Дейла. Он, например, обладает той же неистощимой энергией. Анри не способен сидеть без дела, если есть возможность чем-то заняться. И он также предпочитает все самое лучшее.

Она увидела его в первый раз в кухне, где готовился шоколад. Склонившись над дымящимся медным котлом, он подносил ко рту деревянную ложку с шоколадом. Впервые в жизни окруженная со всех сторон такой роскошью – ароматными четырехкилограммовыми плитками, обернутыми в силиконовую бумагу, листовым шоколадом, остывающим на сетках, подносами с фигурными заготовками, мягкой шоколадной смесью для трюфельной начинки, – Долли чувствовала себя так, словно попала в рай. А этот человек мог в таком месте недовольно качать головой, сварливо лопотать что-то по-французски, грозить в потолок кулаком! Это казалось невероятным. Заметив ее, он галантно перевел свои слова: «Видимо, эти мошенники считают меня дураком, если поставляют мне сливки от недокормленных коров!»

Положив голову ей на плечо, Анри прошептал:

– Без тебя постель кажется такой холодной! Ты так уютно похрапываешь.

– Ах, я еще и храплю, оказывается!

Он улыбнулся:

– Ну а как же!

– Мой дед говорил, что если посадить лягушку в золотую клетку, она все равно не станет петь как птица. – Долли шутливо ткнула его локтем в ребро. – Ты когда-нибудь бывал в устье Миссисипи?

– Я в детстве был с родителями в Йеллоустоне.

Она захихикала.

– Это название ты произносишь с таким акцентом, что оно напоминает мне лекарство, которое мама Джо принимала на ночь для улучшения пищеварения. Он округлил глаза и фыркнул.

– Знаешь, за что я еще люблю тебя, ma poupee?[6] – сказал он. – Ты всегда смешишь меня. Это так редко бывает в женщине – заставить мужчину смеяться. А еще, – он поцеловал ее в нос, – я обожаю тебя за то, что ты обожаемая и сладкая, и нежная… и за то, что у тебя такая неотразимая грудь!

Долли рассмеялась:

– А знаешь, как Дейл ее называл? Две сдвигающиеся скалы Средиземного моря.

– О, чувствую, мне надо съездить на Средиземное море. Причем поскорее. Сию минуту!

Сквозь тонкую ткань своего халата она ощутила тепло его ладони, охватившей ей грудь. Долли повернула голову, и губы их встретились. Словно электрическая искра прошла сквозь ее тело, отозвавшись глубоко внизу. Сама того не сознавая, она застонала. Третий раз за ночь! Она чувствовала, что больше не в состоянии. Если так пойдет дальше, к утру у нее разболится спина, словно ее всю ночь таскали по камням.

– Подожди, – проворковала она, отодвигаясь. – Анри, мне надо поговорить с тобой.

Серо-голубые глаза взглянули на нее из-под пушистых бровей с выражением… может быть, страха?

– Ну, давай, – кивнул он без энтузиазма.

В этот миг решение, которое она не могла принять весь вечер, стало твердым и непреклонным. И сразу стало ясно, что она с самого начала хотела этого. Единственное, чего она не ожидала, – это острый приступ боли, внезапно царапнувший по сердцу.

Набравшись решимости, произнесла:

– Я не могу ехать с тобой в Париж. Во всяком случае, не теперь. Очень хотела бы, но… обстоятельства. Во-первых, у тебя есть жена… – Она резко выдохнула, отгоняя закипающие слезы.

Анри попытался возразить, но она жестом остановила его.

– Ты уже говорил, что не любишь Франсину. И я помню все твои причины, почему ты не разводишься, – дети, религиозные препятствия, отец Франсины…

Он сидел как в воду опущенный. Лицо приобрело тот же серый оттенок, что и волосы. В этот момент ему можно было дать все шестьдесят, а вовсе не сорок семь.

– Но ты не знаешь, как она презирает меня. Она говорит, что без ее отца я все еще был бы на побегушках у Фуке. Это не правда, конечно, но… – Он передернул плечами, как это свойственно французам. – Но покуда старый козел вершит делами, я остаюсь у него в кулаке.

Однажды, когда Долли была в Париже, ей пришлось встретиться по делам фирмы с женой Анри, суровой женщиной, которая, казалось, все сорок лет своей жизни посвятила умению улыбаться, не двигая губами. Чуть приподнятая бровь, небольшое подергивание века – и улыбка готова. Хотя нельзя отрицать, она по-своему привлекательна – насколько может быть привлекательна плоская тонкая фигура в шикарном платье, совершенный цвет лица и тяжелый черный пучок волос, удерживаемый на затылке четырьмя (Долли сама считала) черепаховыми шпильками. После двадцати лет супружества Франсина стала чем-то вроде изящного музейного стула, на который запрещено садиться.

И Долли почувствовала бешеный протест против этой женщины. Ненависть, будто мерзкая черная жаба, покрытая бородавками, заявила о своих правах. Как он может жить с ней, если любит меня! Пускай немедленно идет и подает на развод! И плевать на папу Жирода вместе с французским попом, черт их всех побери!

Впрочем, она прекрасно понимала, что все не так просто. Оставив Франсину, Анри должен будет оставить и фирму Жирода. А фирма для него не только бизнес – это его жизнь Его сын достаточно взрослый, уже в Сорбонне. Но Анри отчаянно предан своей одиннадцатилетней Габриэле. И, естественно, все они там католики. Он говорил, что Франсина ни за что на свете не пропустит ни воскресной, ни пятничной мессы и часто ходит к вечерне. Раз в месяц непременно исповедуется в грехах отцу Бонару. Можно не сомневаться, что она предпочитает стать вдовой, чем претерпеть кощунство развода.

Ну хорошо, пусть без развода. Но если бы можно было обойтись без трагедий, перестать прятаться по углам и открыто быть вместе!

Что толку погонять павшую лошадь? Никакого будущего у них не предвидится.

– Меня останавливает совсем не это, – продолжала Долли и рассказала ему об Энни и Лорел. – Понимаешь теперь, почему я не могу поехать? – Она сжала его руку. – Они остались совсем одни. Им нужна моя помощь. Если не считать Вэла, я им единственный родной человек. Я должна их найти. Ты ведь сам понимаешь, правда?

Анри нахмурился, видимо, борясь с эгоистическим желанием увезти ее в Париж. Лицо приняло напряженное выражение, но он быстро справился с собой.

– Конечно, понимаю. Ты найдешь их, ma poupee, – печально заверил он. И, помолчав, добавил: – Но вместо того, чтобы без всякой системы заглядывать в каждую дыру и под конец отчаяться, не лучше ли как-нибудь дать им о себе знать?

– Как же это?

– Надо подумать… Может быть, объявление в газете?

Долли задумалась на мгновение, чувствуя, как в душе нарастает волнение. Конечно, частное объявление! Это вполне может попасться им на глаза. Если Энни знает, что она в Нью-Йорке и хочет найти ее, то будет смотреть по газетам.

Она обняла Анри в порыве восторга. Завтра надо непременно дать объявление.

– Ты гений. Что бы я без тебя делала! – И ощутив бесконечное желание исчезнуть в его объятиях, прошептала – О, как же я хочу тебя, дорогой!

Они вошли в спальню Долли, где стояла кровать огромных размеров (сделанная на заказ, чтобы выдерживала вес двухметрового Дейла). Анри тщательно развязал все три воздушных банта, удерживающих вместе полы ее пеньюара, благоговейно спустил ладонями бретельки с плеч до локтей. Долли ощутила тяжесть освободившейся груди, прохладное движение воздуха по обнаженному телу и затем горячее прикосновение Анри, отчего соски стали твердыми и болезненно напряглись. Бессознательным движением она скрестила руки на груди.

Он ласково убрал их и поцеловал сначала одну, затем другую грудь.

– Средиземное море выглядит отсюда бесконечно прекрасным, – пробормотал он.

Долли взглянула вниз на его торс и счастливо засмеялась:

– Йеллоустон-парк с французским акцентом тоже с такой позиции весьма соблазнителен.

Через мгновение они соединились, и Долли позабыла все на свете, кроме сладких ощущений своего тела и нарастающего огненного жара, охватившего ее, текущего сквозь нее, словно она погрузилась в горячую ванну в холодный день. Она целовала его, стараясь захватить ртом как можно больше, наслаждаясь настойчивостью его языка и острым покалыванием усов. Что на свете может сравниться с этим? Мужчина, который любит тебя. Который считает, что ты прекрасна. В такое мгновение не жалко и умереть. Потому что самое главное в этом мире ты уже познала.

Нарастающий жар оборвался захватывающим дух падением сквозь пространство. Это было ослепительно и немного страшно, будто она и в самом деле умирает. Будто она станет теперь проваливаться все глубже и глубже в вечность и уже никогда не вернется на землю. А Анри, любимый, он сдерживал себя, он ждал начала этого стремительного полета, чтобы тоже присоединиться к ней в неистовом наслаждении.

И потом, лежа в его объятиях, слушая его ровное дыхание, постепенно переходящее в сон, она все никак не могла опуститься на землю в радостном изнеможении.

– Я люблю тебя, Анри, – прошептала в его невнемлющее ухо.

Но она хорошо знала, что острота любви с временем пройдет. Любовь только в кино вечна. А в жизни все постепенно стирается. Поэтому она вряд ли ошиблась в своем решении.

– А что, такое трудно не заметить, – сказала Глория.

– Хорошо бы! – Долли скрестила пальцы.

Перед ней на прилавке-витрине лежал развернутый номер «Таймс» с ее объявлением на полстраницы. Сверху была реклама шоколада, предлагаемого в ее магазине, затем, как обычно, упоминалось о семидесятипятилетней международной деятельности парижской фирмы «Жирод», о первом призе, полученном в этом году на ежегодной шоколадной ярмарке журнала «Гурман». А прямо в центре – старинная фотография Долли времен Голливуда – толстый слой губной помады, торчащий, словно сливочное мороженое, бюст, обтягивающий свитер, – самая невероятная реклама шоколада, какую только можно вообразить. Но Долли надеялась – поистине, надежда хватающегося за соломинку, – что Энни увидит фотографию и узнает ее. Внизу стояла бросающаяся в глаза подпись: «Долли Дрейк, глава фирмы».

Она разослала это объявление по всем популярным газетам: «Таймс», «Пост», «Ньюс», «Войс». Пока что безуспешно.

Идея дать развернутую рекламу в газетах пришла к ней по дороге из аэропорта, когда она проводила Анри. Обнимая его на прощание, весело обещала, что две сдвигающиеся скалы Средиземного моря будут свято ждать его следующего приезда в Нью-Йорк. И после этого сразу вспомнила ту фотографию. Почему бы не дать ее в увеличенном размере? Тогда Энни, даже мимоходом просматривая газету, не сможет ее не заметить. Очень важно найти их как можно скорее, пока с ними ничего не случилось. Покрывшись мурашками при этой мысли, она надела в рукава свой розовый свитер, который перед тем накинула на плечи.

– А не выйдет, придумаем что-нибудь другое. – Тоненький голосок Глории отвлек ее от страшных предчувствий. – Вы лучше подумали бы, мэм, куда пристроить пасхальные яйца, которые нам прислали по ошибке, а найти двух пропавших девчонок – невелика задача.

Подмигнув Долли, она направилась за прилавок, чтобы обслужить вошедшую покупательницу в меховом пальто и с нервозным йоркширским терьером под мышкой.

Пасхальные яйца? Господи, она и позабыла о них! Да, надо как следует пораскинуть мозгами. И поскорее.

Подойдя к окну, принялась убирать витрину последнего месяца. Вынула небольшие корзинки с красными и золотистыми кленовыми листьями, достала старинный пресс для винограда, выкрашенный в тон всего оформления. Затем пришла очередь умывального тазика времен королевы Виктории, наполненного грецкими орехами и яблоками из марципана. Кувшин к нему в пару изображал рог изобилия, из которого сыпались трюфеля: горько-сладкие с имбирем и коньяком, кофе с молоком, коньяком с арахисом, белым шоколадом с сицилийскими фисташками, карамелью с мягким пралине.

Очень приятно убирать прежнее, освобождая место новому. Хотя у нее не возникло пока ни малейшей идеи по поводу того, каким будет это новое. Глядя на свое призрачное отражение, сюрреалистически раздробленное в маленьких квадратных стеклышках витрины, перебегающее из одного в другое, на уверенное движение рук и мелькание пальцев, она преисполнилась странной уверенностью, что все решится, как надо.

Сбросив на пол охапки сухой, сладко-пахнущей травы, она внезапно придумала, как поступить с таинственными шоколадными яйцами, которые ей прислали вместо заказанных конфет. Она выставит в витрине яйцо Фаберже, которое Дейл подарил ей к свадьбе, а вокруг положит шоколадные яйца. В прелестные лаковые рамочки из России, которые она купила в последний раз в Сан-Франциско, можно вставить фотографии царя и его семьи – и все это на фоне старинной вышитой шали. Тут, кстати, подошел бы самовар, как в «Русской чайной». Картинка живо сложилась в мозгу. Покупатели будут заинтригованы. Начнут спрашивать. «А я скажу, что любая женщина, которая всю жизнь проводит в домашней работе или портит свою красоту на службе, достойна гораздо большего, чем обглоданные куриные косточки».

Конечно, это будет выглядеть несколько экстравагантно. Но в конце концов все оригинальные идеи поначалу кажутся нелепыми. А вот Анри способен оценить такое. Он будет ужасно доволен, когда она скажет ему. При этой мысли у нее сразу поднялось настроение.

Освободив витрину полностью, Долли огляделась, оценивая все изменения, которые сделала здесь за последние два года, чтобы превратить старинное здание аптеки в уютный магазин. Домик сам по себе был настоящим чудом, уцелевшим среди бурь двадцатого веха, с массивным, встроенным в витрину резным шкафом, предназначенным для выставки лекарств. Долли не стала трогать зелено-голубых плиток пола, только установила дополнительные витрины под стать дубовому шкафу, который покрыла свежим лаком. Теперь он приятно поблескивал медными ручками и замочками, отполированными, как зеркальца. Его полочки и ниши, предназначенные теперь для подарочных коробок конфет от Жирода и конфитюров из садов Жирода, она заполняла всякой всячиной: хрустальная чаша, оловянные подсвечники, оправленное зеркальце для бритья, старинная фарфоровая кукла в шляпке из итальянской соломки со страусовым пером. Как когда-то во времена нуждающейся юности Долли украшала свое убого обставленное жилище трофеями, принесенными с барахолки, так и теперь она любила наведываться туда в поисках неизвестных сокровищ.

Однако приятные размышления о новом убранстве витрины не могли заглушить снедающей тревоги об Энни и Лорел. По радио объявили, что сегодня будет снег. А вдруг девочки… У нее закололо сердце Господи, объявление объявлением, но что она делает здесь, в то время, как нужно немедленно ехать искать! Охваченная порывом, она кинулась в маленькую комнату позади прилавка и сдернула с крючка шубу.

Когда она подъехала к Центральному вокзалу, повалил снег. Крупные хлопья мелькали перед глазами и липли к рукавам пальто и шляпе. Она вошла внутрь, радуясь, что леденящий холод остался позади.

Это было одно из самых бойких мест, каких в Нью-Йорке множество. Пробираясь по огромному залу под высоким куполом, между несущихся во всех направлениях пассажиров, она недоумевала, зачем приехала сюда. Что здесь можно найти? Все эти люди, одержимые единственной мыслью добраться до дому, чем они могут помочь ей? Но скоро она заметила, что не все здесь торопятся. У выхода на перрон сидели мужчина и женщина в лохмотьях и просили милостыню, держа в руках по бумажному стаканчику.

Внезапно кто-то тронул Долли за рукав, и она обернулась. Перед ней стояла девочка в матросской курточке и обтрепанных джинсах, заискивающе глядя ей в лицо. У Долли сжалось сердце. Такая маленькая… совсем дитя… Боже, может ли это быть!

– Энни? – прошептала она.

– Да, – пробормотала девочка, и на лице ее появилось напряженное выражение, от которого она стала старше лет на десять. В этот безумный момент Долли почувствовала, как ослабли коленки и закружилась голова. Казалось, она сейчас упадет в обморок. Девочка протянула к ней грязную ручку.

– Энни, Френни, Дженни, зовите, как хотите, только дайте несколько центов.

Дрожа от волнения, Долли открыла кошелек и вынула банкноту. Нищенка вырвала ее из руки и стрелой помчалась прочь, только стоптанные каблуки застучали по плиточному полу.

Долли захотелось бежать отсюда. Какой смысл оставаться здесь? Даже если она на самом деле встретит Энни, то вряд ли узнает ее по любительским фотографиям Нэда. Но в какой-то отчаянной решимости она продолжала искать. Спустилась на перрон, высматривая пару девочек, прошла по всем платформам, по туннелям, где стук ее каблуков отдавался от стен, словно шаги преследующего ее безумца. Снова поднялась в зал ожидания, переходя от скамьи к скамье, боясь, что не найдет… и боясь, что найдет.

«Идиотизм какой-то, – ругала она сама себя, не прекращая всматриваться в незнакомые лица. – Я просто сойду с ума, как моя сестра».

Потом она поехала на автовокзал. Новый, ярко освещенный, он казался еще более неприютным. Поднявшись на эскалаторе к платформам для высадки пассажиров, она заметила негра в длиннополой шубе с перстнями чуть ли не на каждом пальце – сутенер в поисках новых талантов. Она представила себе наивных девочек, попавших в эти усыпанные драгоценностями руки, и озноб заходил у нее по спине. Но ей-то его нечего бояться. Почему бы не поговорить, вдруг он что-то знает?

Подойдя поближе, она постучала пальцами по его плечу.

– Прошу прощения… Я ищу своих племянниц, – вынув из сумочки потрепанную карточку более чем годовой давности, но наиболее четкую изо всех, подала ему. – Вам случайно не попадались на глаза эти девочки? Они пропали три недели назад.

Сутенер взглянул и, покачав головой, проворно удалился, словно заподозрил в ней переодетого полицейского. Глядя ему вслед, Долли испытывала одновременно облегчение и разочарование.

Она вернулась в магазин очень поздно, измученная и продрогшая, с онемевшими от холода пальцами ног в своих замшевых ботинках. Единственным желанием было добраться поскорее домой и залезть в горячую ванну. А потом выпить порцию крепкого бренди. А то и не одну.

Глория, которой следовало час назад запереть магазин и уйти, завязывала какой-то сверток. Подняв на Долли вопросительный взгляд, произнесла:

– Неудача? По крайней мере, теперь у вас есть утешение, что вы хоть как-то действуете.

Долли пожала плечами, слишком опустошенная, чтобы поддерживать разговор.

– Спасибо, что дождалась. Но тебе давно пора домой. Завтра она продолжит поиски. Надо будет осмотреть Пенсильванский вокзал, а потом связаться с христианскими ассоциациями. Скорее всего, она ищет ветра в поле, но пусть даже так.

Через два дня снег на обочинах превратился в грязную слякоть. Угнетенная непогодой, Долли почти совсем утратила надежду. Подсчитывая дневную выручку, она услышала звон старинного дверного колокольчика и подняла глаза. В магазин вошла высокая угловатая девушка и, помедлив на пороге, с глубоким вздохом вступила в зал. На ней было поношенное легкое пальтишко и промокшие тапочки. Темные волосы до плеч были не покрыты. Не было даже шарфа.

Долли уже готова была удалиться, предоставив дело Глории, но что-то в облике посетительницы остановило ее. Эта длинная шея, эти высокие скулы, эти искрящиеся глаза цвета индиго.

Девушка пристально поглядела на нее, и от этого взгляда сердце Долли вдруг забилось сильнее.

– Энни, – прошептала она, – дорогая, это ты?

– Тетя Долли?

«Если бы сейчас ударила молния и убила меня наповал, это было бы вполне справедливо», – подумала Долли.

Но молнии не было. Только то затишье, которое наступает в природе перед бурей.

Откуда-то из глубин памяти всплыл тот день, когда она ездила с Энни на берег океана – девочке едва исполнилось три года – и они обедали в маленьком домике-ракушке. Когда к ним подошел официант, малышка, вся вытянувшись за слишком высоким для нее столом, одетая в клетчатый фартучек и белые спустившиеся носочки, произнесла:

– Я буду гамбургер. И картофель-фри, пожалуйста, только кетчуп не сверху, а на тарелочку.

Даже в то время Долли видела в ней нечто особенное, ясно предвещавшее в будущем незаурядную своевольную даму.

И вот это дитя вновь перед ней… Почти взрослая леди. И прекрасная, как и представлялось когда-то Долли. Чересчур худенькая, но эта беда легко поправима.

– Просто сон какой-то! – прошептала Долли и заплакала. – Девочка моя, я так боялась… Да что ж ты стоишь в дверях! Иди сюда, я обниму тебя, дорогая! – И она прижала к себе исхудавшую племянницу.

В первое мгновение Энни оставалась неподвижной, но постепенно ее руки тоже сомкнулись за спиной тетушки, и голова склонилась ей на плечо. Так усталый путешественник слагает свою тяжелую ношу.

– Я увидела вашу фотографию в газете. – Энни чуть отступила назад, и легкая улыбка тронула ее губы. – То есть это Лори первая заметила. А я вас сразу узнала.

Тысячи вопросов распирали Долли, готовые выскочить все одновременно. Но она задала только один, самый важный:

– Ты здорова, детка?

– Вполне.

Энни замолчала, напряженно и даже со страхом осматриваясь вокруг, словно ожидая, что сейчас кто-то выбежит из-за двери и наденет на нее наручники.

– Не бойся, я не кусаюсь, – весело отозвалась из-за прилавка Глория. Протянув руку, она обменялась с Энни рукопожатием.

– Привет. Я Глория. Мне кажется, вам обеим нужно многое сказать друг другу. Поэтому лучше сразу подняться наверх.

Долли привела свое сокровище в кабинет и включила калорифер, чтобы стало еще теплее.

– Снимай скорее мокрые туфли, – скомандовала она. – Сейчас я согрею чай. Ты любишь шоколад?

Энни кивнула, осматриваясь вокруг все с тем же подозрением.

– Хорошо. Потому что это единственное, чего у меня в избытке. А тебе явно надо поправляться. Так что в самый раз объедаться шоколадом, да?

– Прошу вас… – умоляющим голосом произнесла Энни, и ее ясные густо-синие глаза взглянули на Долли с выражением страха и отчаяния, но та почувствовала в этом взгляде еще и твердый блеск стали. – Не говорите Вэлу!

Долли растерялась. Ей не хотелось давать обещание, которое нельзя выполнить, но в то же время она чувствовала, что любое неверное слово вызовет у Энни панику затравленного животного. Сказать по правде, она давно подозревала, что Вэл не чист в этом деле. Иначе она тут же позвонила бы ему, узнав, что девочки в Нью-Йорке.

– Расскажи мне, почему ты просишь об этом, – ответила Долли, – и я подумаю, как поступить. Согласна?

Энни довольно долго молчала. Затем сказала:

– Да, согласна.

Долли вскипятила чайник на плитке и заварила чай в толстой керамической кружке. Не отпив ни глотка, Энни поставила кружку себе на колено и стала греть посиневшие от холода пальцы. И начала рассказывать.

Сначала запинаясь и подыскивая слова, а затем с нарастающей страстностью, она поведала тетке об Ив, подробностях ее смерти, поспешных похоронах, на которых присутствовало всего несколько человек. И затем – про Вэла. О его странном поведении в течение нескольких недель и наконец о той ночи – ночи их побега.

– Я не могла остаться, – сказала Энни, подавшись вперед всем корпусом, с блестящими от возбуждения глазами и покрасневшим, смущенным лицом. – Он бы снова… Я уже давно думала об этом. И тогда я просто схватила Лори и…

– Он обвиняет тебя в похищении ребенка.

Все краски мгновенно исчезли с лица Энни, кроме двух лихорадочно горящих пятен на щеках.

– Это неправда! Лори сама хотела быть со мной! – В глазах Энни вдруг появилось отчуждение, отчего у Долли похолодело сердце. – Я бы ни за что не пришла к вам. Даже если бы знала ваш адрес. Только в самом крайнем случае. Я… я не знала, как вы к нам отнесетесь.

Простая искренность этих слов отозвалась ноющей болью в груди Долли.

«А как же иначе! Ты ведь ей практически чужая. С какой стати она будет доверять тебе, если мать, скорее всего, рассказала ей о твоем предательстве!»

– Твоя мама… – Долли облизала пересохшие губы, чувствуя как сердце отчаянно застучало в груди. – Она говорила обо мне?

– Я знаю, что у вас была какая-то ссора, да? Но она никогда не говорила из-за чего.

Долли вся обмякла от наступившего чувства облегчения. «Слава Всевышнему, она не знает!»

– Бывает, люди скажут друг другу… или сделают что-нибудь… непоправимое… и потом сожалеют об этом всю жизнь. И чем больше была любовь между ними, тем мучительнее раскаяние. – Она вздохнула, превозмогая боль от вновь открывшейся старой раны.

Но синие глаза Энни, неотрывно глядевшие на нее, словно говорили: «Я не претендую на твою тайну, обещай только сохранить мою».

Но разве она имеет право обещать? Даже после того, что рассказала Энни. Долли, безусловно, верит ей, но тем не менее Вэл остается отцом Лорел. Разве справедливо отнимать у отца ребенка? Притом у Вэла могут быть оправдания, надо выслушать и его сторону.

Она взглянула в знакомые глаза Энни – такие похожие на глаза Ив, что в них больно было смотреть, и, сама того не ожидая, произнесла:

– Вэл ничего не будет знать. Можешь положиться на меня. Пей чай, а то остынет. И давай подумаем, как исправить положение, пока дела не зашли слишком далеко.

5

– Энни, а почему мы не будем праздновать Рождество у тети Долли? – Лорел остановилась посреди тротуара, глядя на сестру снизу вверх. Энни подавила приступ раздражения. «Ну сколько раз повторять одно и то же! Неужели нельзя просто взять и поверить мне?»

Но ни одного резкого слова не сорвалось с ее губ. Конечно, Лорел трудно это понять. Почему она должна провести праздник без гостей и без угощения, когда можно поехать к Долли, где их ждет елка и куча подарков?

Энни взяла руку сестренки, одетую в перчатку, и пожала ее.

– Понимаешь, Лори, мы не можем пойти к ней, потому что это не безопасно, – осторожно объяснила она. – Люди увидят нас, кто-нибудь сообщит Вэлу.

Что если как раз в эту минуту самолет Вэла приближается к Нью-Йорку? Конечно, ему мало дела до Лорел, в этом можно не сомневаться, но он не замедлит разлучить их при малейшей возможности, просто чтобы отомстить Энни.

Опустив голову, Лорел молча стояла перед ней. А вдруг она хочет вернуться в Бель Жардэн к Вэлу без нее? Сердце сразу оцепенело от холода, совсем как ее потрескавшиеся от мороза красные руки. А может рассказать Лорел обо всем, что произошло той ночью между ней и Взлом, – настоящую причину побега?

Нет, это слишком жестоко по отношению к сестре. Лучше вообще позабыть обо всем этом.

Боже мой, разве она может понять, как я боюсь! Она ведь еще ребенок.

– Но ты же ходишь к тете Долли на работу, – напомнила Лорел. – Это, значит, не опасно?

– В магазине никто, кроме Глории, не знает, что она моя тетя, – объяснила Энни. – А в доме у нее есть консьерж, уборщик, любопытные соседи. Если мы начнем бывать там, очень скоро вся округа об этом узнает. – Она слегка подтолкнула сестру: – Ну, пошли, а то опоздаем.

Почти всегда Лорел ходила в школу с подружкой Рупой Бадриш, которая жила в их доме, но сегодня Рупа заболела. Конечно, Лори вполне большая, чтобы ходить без провожатых, но Энни любила быть в ее компании. Впрочем, сегодняшний разговор заставил ее пожалеть, что она не пошла сразу на работу.

Лорел снова взглянула на нее:

– Ну и пускай знают! Я ненавижу эту квартиру! Там холодно и противно… и… и… – голос у нее задрожал, – и нам придется быть одним все Рождество!

– С нами будут Груберманы.

– Они же не празднуют Рождество! – Большие голубые глаза Лорел наполнились слезами.

Боясь, что Лорел заметит слезы на ее глазах, Энни стала смотреть в сторону, глядя на стоящие у обочины пустые машины, на грязь вперемешку с солью, истыканную желтыми собачьими струйками, – все, что осталось от прошедшего на прошлой неделе снегопада.

– Я знаю, что они не верят в Рождество, – ответила она наконец, стараясь говорить ровным голосом. – Они евреи. – От ее слов в воздухе появлялись и исчезали легкие облачка морозного пара.

– Им даже запрещено произносить это слово! – воскликнула Лорел. – Сара мне говорила. Потому что оно связано с Христом. – Она ожесточенно поддала ногой смятый картонный стаканчик, так что он отлетел далеко в сторону. – Мы и сами скоро будем, как евреи, если у нас не будет даже елки!

Энни не знала, что ответить. Ей тоже хотелось праздника, и не только ради Лорел. Может, взять деньги, которые предлагает Долли? В тот день, сжимая в руке кучу банкнот, Долли умоляла ее взять их. Но что-то удержало Энни от этого шага. Даже когда Долли предложила дать их взаймы. Разве Энни сможет хоть когда-нибудь выплатить этот долг? А если она примет их как милость, не будет ли это предательством по отношению к Мусе? Мать как-то назвала Долли двуглавой змеей в траве. Разве это не доказательство, что Долли, хотя она и выглядит очень доброй, нельзя доверять?

Она не взяла деньги, но согласилась работать у тетки в магазине, попросив небольшой аванс. С тех пор прошло три недели, а ей не удалось скопить денег даже на самое необходимое. Список вещей казался бесконечным – теплое белье, зимняя одежда, сапоги. Тарелки, простыни, полотенца.

Она взглянула на полушерстяное пальто Лорел, купленное в магазине Армии Спасения, – рукава едва доставали ей до запястий – на золотистые волосы Лорел, рассыпавшиеся словно солнечные лучи из-под бесформенной вязаной шапочки, на посиневшие от мороза губы и кончик носа.

– Ты замерзла? – встревожилась Энни, сама покрываясь мурашками под своим мужским габардиновым пальто, которое при ходьбе хлопало ей по лодыжкам.

– Нет, – ответила Лорел, – я же в свитере. Ривка отдала мне свитер Хавы, ей он уже не лезет.

Вероятнее всего, Ривка заметила, что Лорел мерзнет и подыскала ей подходящий свитер. Она так добра к обеим сестрам, что практически приняла их в свою большую шумную семью. Энни то и дело приходится благодарить ее то за одежду и одеяла, то за свежеиспеченную халу.

– Хорошо, – сказала она, поворачивая на более широкую Кей-авеню, застроенную домами из красного кирпича.

– Знаешь, сегодня после школы Ривка обещала поучить меня шить. Вот выучусь и сошью тебе что-нибудь. – Голос Лорел звучал виновато, а глаза смотрели на старшую сестру из-под красной шапочки с выражением покорности. – Энни, я больше не буду ругаться на тебя. Но было бы так здорово, если бы у нас была маленькая елочка. Или хотя бы еловые ветки.

– Да… было бы здорово, – стараясь говорить весело, хотя внутри у нее все дрожало, отозвалась Энни.

Вспышку недовольства Лорел было гораздо легче вынести, чем эту овечью покорность. Энни пожертвовала бы многим, лишь бы устроить своей маленькой сестричке настоящий праздник. Но елки, которые продавали прямо с грузовиков по всему городу, были гораздо дороже, чем Энни могла себе позволить. А об украшениях и говорить не приходится, они требуют целого состояния.

В прошлом году они отмечали Рождество в Бель Жардэн вместе с Мусей. Мать была в необычайно хорошем настроении. Они втроем наряжали елку, Муся пела «Рудольф, красноносый северный олень», а потом Лорел прочитала детские стишки собственного сочинения. Вереница разноцветных фонариков, свисающие с веток украшения, гипсовые фигурки Девы Марии, сидящей у яслей, Иосифа, трех мудрецов, ослика, овец и, конечно, Младенца Христа. Одна из ножек Младенца отломилась, и Муся, достав тюбик с клеем, сказала:

– Ну-ка приклеем твою ножку, чтобы ты потом смог ходить по воде, мой маленький человечек. Да и не только по воде. Тебе предстоит еще совершить немало чудес!

Ах, если бы сейчас произошло совсем маленькое чудо – пусть они найдут елку!

На перекрестке Кей-авеню и Шестнадцатой улицы они прошли через газон возле аккуратного дома из красного кирпича с картонным лицом Санта-Клауса, торчащим из трубы. Мерзлая трава хрустела, словно ломающееся стекло под туфлями Энни. На другой стороне улицы уже виднелась табличка «Начальная школа № 99» на фасаде мрачного кирпичного здания, окруженного высокой металлической оградой в виде цепей. Ничего похожего на школу Грин-Окс с ее лужайками, футбольным полем, теннисными кортами! Просто бетонный двор и охрана – как в тюрьме. Ужасно жаль бедную Лорел, которой приходится ходить сюда каждый день.

Энни вспомнила, как трудно было устроить сестру в школу. Она до неприличия нервничала, сказала, что Лорел у нее под опекой, что у них был пожар и все документы уничтожены. К счастью, школьная секретарь оказалась не столько, подозрительной, сколько раздраженной. Теперь Энни знала, что в этой школе много детей, родители которых сбежали из Никарагуа или Гаити и не имеют даже вида на жительство.

При виде школы Лорел замедлила шаги, словно преодолевая невидимую преграду. «Она тоже ненавидит это место», – подумала Энни, чувствуя, что сейчас заплачет, и с трудом превозмогая стеснение в груди, чтобы вздохнуть.

– Рождественское представление нашего класса будет в пятницу вечером, – сообщила Лорел, когда они подошли к бетонным ступеням, ведущим к исцарапанным дверям. – Я ответственная за декорации. Они очень хорошо получились.

– Жаль, что у меня нет времени посмотреть!

Лорел настоящий художник. Стоит только вспомнить чудесные маленькие картинки, которые она рисовала Мусе в больницу, – удивительно живые собачки, обезьянки, белки. Она так тонко чувствует цвет! Однажды Ривка хотела выбросить заношенную пеструю шаль, а Лорел сразу представила себе, как живописно будет выглядеть их старая тахта, если покрыть ее этой шалью.

– Ты думаешь, Долли тоже придет?

– Я не спрашивала. Но можно не сомневаться, она любит такие вещи, – вымученно улыбнувшись, Энни добавила: – Смотри, Лорел, я предупредила тебя насчет Рождества. Притом мы можем пригласить Долли к себе. Купим ветки остролиста повесим белую омелу и будем петь рождественские гимны.

– Груберманы нас услышат, – сказала Лорел, но в уголках ее губ наконец-то появилась едва заметная улыбка.

– Пускай, – ответила Энни, тоже воспрянув духом. – Пускай хоть весь Бруклин слушает.

– Нет, дорогая, так не пойдет! Видишь, как ты скривила? Дай-ка я покажу тебе.

Ривка пододвинула стул поближе к Лорел, сгорбившейся перед старой машинкой «Зингер» в углу шумной гостиной. Куски материи, которые Ривка дала ей для тренировки, лежали у нее на коленях. Ривка показала, как размечать швы, закалывая булавками, и как потом направлять ткань под иглу, нажимая ножную педаль, чтобы привести машину в действие.

Кивнув, Лорел попробовала еще раз. Пальцы ее побелели от чрезмерного усилия, придерживая ткань, чтобы ни одна морщинка не застрочилась в шов.

«Бедная маленькая шейнинке, – думала Ривка, глядя на слабые детские ручки, торчащие из рукавов слишком большой тенниски, такие прямые и тоненькие, словно булавки, которыми она скалывала куски материи. – Такая старательная! Слишком рано ты хочешь стать хозяйкой, деточка!»

А посмотреть, как она порхает вокруг Ривки в кухне! Не то, что Сара в ее годы. То просит покатать тесто, то возьмется бить яйца, обрезать крылышки цыплят. Даже картошку для кугеля чистит с удовольствием. А вопросы так и сыплются из нее:

– Ривка, а почему ты выбросила это яйцо?

– Там на желтке кровь, дорогая, поэтому оно не годится для кошера.

Или вчера:

– Ривка, а почему у тебя шарики мацы такие пышные, а у меня – как мячи для гольфа?

– Маленький секрет. Я замешивала тесто на сельтерской воде, а не на простой. Притом катать шарики нужно очень осторожно, так же осторожно, как пеленать новорожденного младенца.

А теперь она исполнена решимости научиться шить. И научится, в этом Ривка нисколько не сомневается. У нее крепкая хватка Может, пока не такая крепкая, как у старшей сестры. Но она, словно солдат, готовящийся к войне. Вроде бы тихоня, а такая умница! Вон как сумела выманить застенчивого Шмуэля из его скорлупы – попросила поучить ее еврейскому языку. Эта девочка поняла то, чего никто больше не понял, – что девятилетний Шмуэль, средний между распорядительным Хаймом и неугомонным Яковом, нуждается во внимании.

Лорел закончила новый шов и подала Ривке для оценки.

– Теперь лучше? Та кивнула:

– Отлично. Завтра я покажу тебе, как надо кроить, – и, наклонившись к Шейни, ползающей под ногами, воскликнула: – Что это у тебя во рту? Яков, сколько раз тебе повторять, чтобы ты не разбрасывал свои игры! – И она протянула ему обсосанный до блеска маленький шарик, взятый у ребенка.

Шейни отчаянно закричала.

– А можно я уложу ее спать? – спросила Лорел, протягивая к малышке руки.

– Ах ты умница! Прямо-таки читаешь мои мысли! – И, зная, что у нее еще не приготовлен назавтра холент и не сделана целая куча дел для Хануки,[7] с благодарностью возложила заботы о ребенке на Лорел.

Глядя, как маленькая нянька уносит Шейни, с довольным видом прикорнувшую к ее плечу, Ривка почувствовала прилив горячей материнской любви к этой чужой девочке. Кто бы мог подумать, что за короткие несколько недель пришедшая неизвестно откуда квартирантка станет членом ее семьи!

Через некоторое время, когда Ривка принялась резать лук, Лорел появилась снова, держа под мышкой большой блокнот, и, положив его на табуретку, принялась заглядывать Ривке через плечо.

– Холент, – стала объяснять Ривка, – готовится всю ночь на очень медленном огне. Поэтому в Субботу, когда готовить ничего нельзя, у нас будет горячая и свежая пища.

– А как его делать? Я хочу приготовить такой для Энни. Она очень любит тушеную капусту. – И, понизив голос, доверительно добавила: – Может, этого не следует говорить, но Энни никудышная стряпуха. У нее все сгорает. Если бы я не готовила, мы бы просто умерли с голоду.

Заметив лукавый огонек в глазах Лорел, Ривка усмехнулась. Поистине не устаешь удивляться на это маленькое голубоглазое золотоволосое чудо.

Наконец Лорел открыла блокнот, усевшись за кухонным столом.

– Ривка, ты такая хорошая, – застенчиво произнесла она, вытаскивая карандаш из спиральки, которая скрепляла листки. – Мне очень хочется что-нибудь тебе подарить. Хочешь, я тебя нарисую?

Ривка всплеснула руками.

– Меня? А где я наберу столько времени, чтобы сидеть смирно, пока будет готов мой портрет?

– А тебе совсем не надо сидеть смирно. Делай все, что тебе надо, будто меня здесь нет.

Из соседней комнаты доносились крики ребят и пронзительный голос Хавы, требующей, чтобы ей, пожалуйста, не мешали делать уроки. Ривка вздохнула, вспомнив о своем единственном в жизни портрете, где она была сфотографирована в восемнадцать лет в белом наряде невесты. С тех пор никто не смотрел на нее иначе, как на пару непокладаемых рук, уютных колен, плечо, на котором можно поплакать. И вот является эта девочка, чтобы нарисовать ее портрет!

Через час, когда лук и помидоры уже стояли на медленном огне, а фасоль была залита водой, Ривка вымыла руки и вытерла их о фартук. Лорел продолжала сидеть на прежнем месте, склонившись над столом, настолько сосредоточенная, что не заметила, как Ривка села рядом. Взглянув на рисунок, Ривка испуганно закрыла рот ладонью.

– Это я? – тихо вскрикнула она.

Сходство было поразительным. Но – Господи, помилуй! – это было нечто вроде Моны Лизы… А, может, и лучше. Лицо ее было одухотворено. Маленькие завитки волос, выбившиеся из-под шарфа, – в точности, как у нее. Даже белое пятно от муки на щеке! Казалось, что нарисованная женщина движется, что она живая.

В неудержимом порыве Ривка нагнулась и поцеловала маленькую художницу в золотистую макушку.

– Значит, тебе понравилось? – всматриваясь в ее лицо, спросила Лорел.

– Нет слов!

– Я хочу стать художницей, – призналась Лорел. – Буду продавать картины, и Энни не надо будет работать.

– Прямо-таки Пикассо! – улыбалась Ривка.

– Ты думаешь, я смогу?

– Ах, дорогая моя, ты сможешь все, что захочешь, уж это я точно знаю!

– Вот счастье-то привалит! – шутливо произнесла Лорел любимую фразу Ривки.

– Привалит, когда выйдешь замуж да начнешь ворочать кастрюли вроде меня, – засмеялась Ривка.

Она вспомнила, как вначале сомневалась, что такие юные девочки смогут прожить без мамы и папы. И вот, пожалуйста, – смогли, теперь это ясно видно. Отлично проживут, Бог даст!

Энни проверяла правильность накладной на товар.

2 дюж. – «улитки» пралине;

1 дюж. – темный шоколад с орехами и ромом;

1 дюж. – белый шоколад;

4 дюж. – трюфели к шампанскому;

3 ф. – горький шоколад с миндалем;

1 шт. – «Морской гребешок».

Все это, сложенное на литых лотках в большую коричневую с золотом коробку «Жирод», стояло перед ней на прилавке. И только «Морской гребешок» был упакован отдельно, в коробке поменьше.

Она сняла ее с полки над головой. Ей еще не приходилось видеть «Гребешок» – фирменные конфеты Жирода. Разве только на картинке в каталоге. Охваченная внезапным любопытством, осторожно сняла крышку. Волшебный аромат пахнул в лицо – шоколад, ваниль, кофе, орехи. Стараясь не помять, приподняла гофрированную бумажную прокладку и не удержалась от легкого восхищенного вскрика. Бесподобно! Огромная раковина со створками белого молочного шоколада, наполненная маленькими ракушками. Улитки из черного горького шоколада, витые удлиненные рапаны, заостренные личинки литорины, пятнистые каури, морские коньки из молочного шоколада. И словно сокровище из пещеры Али-Бабы – совсем как жемчужное, – ожерелье из бусинок белого шоколада!

Если бы только Лорел могла увидеть все это! На типа, которому предназначена эта коробка она не произведет и половины того впечатления, которое получила бы сестра.

Энни взглянула адрес: «Ресторан Ломик Джо», Мор-тон-стрит. Джо Догерти».

Да далековато. Придется ехать в Вилледж. А на улице снег валит, как сумасшедший. Хорошо, хоть можно будет взять такси. К тому же скоро четыре часа. Наверное, Долли отпустит ее домой после доставки заказа.

Она вошла в небольшой чулан под лестницей, где висели пальто. Но не успела даже застегнуть пуговицы, как в раздевалку ворвалась встревоженная Долли.

– Боже мой, куда ты собираешься! Ты же простудишься насмерть! – И принялась расстегивать пальто обратно. – Ну что ты, дорогая, разве можно выходить из дому в такую погоду в пальто, тонком, как носовой платок! Если ты не позволяешь мне купить для тебя новое, то, по крайней мере, возьми пока мою шубу. Я вообще редко куда выхожу, только уж если очень нужно.

Следя за ее взглядом, Энни посмотрела в окно. Тротуар и вся улица напоминали скомканную простыню.

Долли протянула руку к своей шубе, висевшей на крючке, – шикарный русский соболь в полную длину, который стоил целое состояние. Энни даже испугалась. Хороший видок у нее будет в этой шубе – нищенка маскирующаяся под герцогиню.

– Нет, благодарю… Мне лучше в моем. Я могу случайно запачкать…

– Ерунда. – Долли сняла шубу с крючка. – Если бы я беспокоилась за каждое грязное пятно, которое появляется на моей одежде, мне пришлось бы ходить голой.

Сейчас гораздо важнее, чтобы ты не простудилась. Возьми, пожалуйста, и даже не думай.

Энни понимала, что тетка искренне заботится о ее здоровье, поэтому так трудно отказаться. Но как было бы хорошо, если бы Долли перестала навязывать ей свою одежду. На прошлой неделе пришлось взять у нее шарф. Он, конечно, оказался очень кстати, но ведь он кашемировый. Простой шерстяной подошел бы гораздо больше.

Почему бы теперь не позаимствовать и шубу? «Я от этого не умру, а Долли будет приятно».

Тем не менее она отвернулась и сделала вид, что занялась накладной, проверяя все ли уложила в сумку.

– Может быть, вы сами проверите по списку? – спросила она. – Я принимала заказ по телефону, но было так плохо слышно, что я могла напутать. Взгляните, пожалуйста.

Долли засмеялась.

– Наверное, грохотало как в стиральной машине. Это он, видимо, звонил из кухни. Джо Догерти днюет и ночует в своем заведении с тех пор, как взялся за это дело.

– Вы, верно, хорошо его знаете, – поддержала разговор Энни, радуясь, что тема шубы угасла сама собой.

– Главным образом из-за его отца, Маркуса Догерти. Он был компаньоном моего Дейла в одном предприятии – Дейл купил основную часть здания, где был его синдикат. Жутко щепетильный, упрямый, Догерти впал в панику, когда его единственный сын бросил юридический факультет и занялся рестораном. А парень молодец, у него дело сразу пошло. – Глаза у Долли вспыхнули от внезапной идеи. – А знаешь, мне кажется, он тебе понравится. Он ненамного тебя старше, года на три-четыре, не больше. – Она подмигнула Энни. – И вполне симпатичный.

Энни округлила глаза. Да, только прекрасного принца ей сейчас и не хватает, особенно в белом поварском колпаке. С ее заботами о Лорел, работой и вечной боязнью Вэла у нее вряд ли наберется и полчаса свободных в неделю. Завести своего парня? Этого она не может себе позволить. Во всяком случае, не теперь.

– Хорошо, я все поняла. Мне пора, – торопливо сказала Энни, надеясь, что успеет ускользнуть за дверь, прежде чем Долли предпримет повторную атаку с меховым пальто. – Я…

В это время дверь распахнулась, и с облаком морозного пара в магазин вошел мужчина в костюме Санта-Клауса с мочальной бородой, похожей на козлиную, и забитых снегом ботинках.

– Уф-фу! Счастливого, черт побери, Рождества!

Он оперся локтями о прилавок. Кислый запах, исходящий от него, заставил Энни отшатнуться, живо напомнив о матери. Но посетитель даже не заметил ее, уставившись на Глорию, которая в это время развязывала ленту из шотландки на только что полученном ящике с партией шотландского шоколада.

– В щем дело? Вы не празднуете Рождество? – Налитые кровью глаза немигающе глядели на Глорию.

Резко отбросив ленту, Глория с силой хлопнула раскрытыми ладонями по мраморному прилавку с обеих сторон от него, так что голова его дернулась от неожиданности, как у марионетки.

– О'кэй, Санта, – воскликнула она. – Тебе чего надо – хорошего или плохого? Хорошее ты уже получил, хватит с тебя. А плохого тебе не миновать, если через две секунды твоя задница не исчезнет за дверью.

Его лицо помрачнело, в глазах появился укор.

– Я просто ж-желал всем пож-желать счастливого празд-д-ника.

– Щас такого щастья тебе устрою, что просидишь под замком весь праздник! – закричала Глория.

Тогда Долли в алом жакете болеро и черных туфлях на высоких каблуках поспешила на помощь. Энни уже воображала себе, как она схватит Санта за воротник и вышвырнет отсюда в сугроб.

Однако тетка положила руку ему на плечо и произнесла:

– Хэй, Билл. Ты меня помнишь? Долли. Долли Дрейк. Я знаю, ты одно время работал у Мейси. Хочешь, я вызову тебе такси?

Санта отрицательно потряс головой. Борода зацепилась за пуговицу и съехала набок, обнажив седой небритый подбородок. Слеза застряла в морщинке на его щеке.

– Я хочу только одно – выпить. Холод собачий. Снег везде, чтоб его… в ботинках, в глазах.

Выдержав небольшую паузу, Долли потрепала его по плечу:

– Держись, Билл. У меня кое-что есть для тебя. Нырнув в заднюю комнатенку, она появилась через мгновение с вишневым ликером в подарочной упаковке, который ей презентовал один покупатель.

– Счастливого Рождества, Билл, – произнесла она, вручая бутылку.

Он одарил Долли долгим, сразу протрезвевшим взглядом, переполненным благодарностью, затем заковылял к выходу. Дверной колокольчик звякнул, и посетитель канул в снежную завесу метели. Энни повернулась к Долли:

– Вы что, действительно его знаете? Долли пожала плечами.

– Я иногда встречаю его в нашем квартале. Бывает, он у кого-то подрабатывает, а чаще болтается без дела. Жаль, неплохой парень, а совсем спился.

– Зачем тогда вы дали ему бутылку? Долли печально улыбнулась.

– Холодно очень, он же объяснил. – Неожиданно ее глаза странно заблестели, и Энни показалось, что это слезы. Долли подняла руку и нежно, словно пушинка, коснулась щеки Энни. – В этом мире много грехов, детка… Но доброта – не грех. Если ему надо выпить, он это сделает независимо от того, дала я ему бутылку или нет.

Энни вдруг стало стыдно за себя. В то же время она почувствовала уважение к тетке. Отчего Муся так не любила ее? Что такого могла сделать ей родная сестра?

Подойдя к стулу, на который Долли бросила свою соболиную шубу, Энни надела ее.

Тетка в восторге захлопала в ладоши, и искры забегали по перстням, унизывающим ее пальцы.

– Да, поглядеть на тебя – прямо кинозве… – Поймав себя на слове, она закончила по-другому: – Как манекенщица.

«Неужели это может быть правдой? Что я похожа на Мусю?»

Но прежде чем она по-настоящему загрустила, вспомнив о матери, Долли обняла ее и воскликнула:

– А теперь в путь, девочка. Джо от меня привет.

* * *

Энни не догадалась взглянуть под ноги, вылезая из такси. А когда сделала это, было уже поздно. Поскользнувшись на обледеневшем тротуаре, она с размаху села в снег и тяжело ударилась о наледь, так что сумка с шоколадом отлетела в сторону.

Поднявшись на ноги, поспешно схватила туго набитую драгоценную сумку. Господи, только бы ни одна из конфет не разбилась! Ей и без того впору завыть волком, а тут еще придется объяснять и извиняться.

«Домик Джо» оказался старинной кирпичной постройкой казенного типа, каких много в Вилледже. Узкий, как труба, несколько ступенек перед панельной дверью с застекленным овалом окна в верхней части. Энни едва заметила среди сугробов знак указателя и узкую лесенку, ведущую в подвал, где помещались ресторанные службы.

Пройдя через чугунную калитку и спустившись вниз, она сразу ощутила запах горячего хлеба, наполнивший маленький вестибюль. В открытые двери виднелось неярко освещенное помещение кухни. Безупречно вычищенная стальная и медная утварь висела в ряд над огромной черной плитой. Повсюду раздавались голоса, лязг котлов и шипение пара.

Внезапно, перекрывая остальные звуки, по всему помещению прокатился грохот рухнувшей посуды.

– Черт бы тебя побрал! – раздался вслед за тем отчаянный рев. – Осел поганый! Идиот!

Энни вздрогнула. Ей показалось, что эта речь была обращена непосредственно к ней. Она отпрянула назад с таким чувством, словно попала к злому волшебнику, как сказочная девочка Дороти, и грозный голос требует ее ответа: «Кто ты такая, чтобы тревожить великого и ужасного Оза?»

Сначала из кухонных глубин появилась, танцуя по стенам, длинная тень, за нею последовал владелец – худощавый молодой человек чуть старше двадцати лет, такой длинный, что Энни со своими ста семьюдесятью пятью сантиметрами почувствовала себя коротышкой. На нем был надет заляпанный фартук поверх голубых джинсов и выцветшая рубашка из шамбре с закатанными выше локтей рукавами. Длинные волосы он откидывал со лба назад, глаз не было видно за запотевшими от кухонного пара очками. Нет, на великого и ужасного Оза он, к счастью, не походил.

Это несколько успокоило ее, хотя молодой человек не только не улыбался, но совсем наоборот – пылал гневом.

– Так. Вы что хотели? – отрывисто осведомился он.

– Я… – растерялась она.

Не дав ей собраться с мыслями, он заворчал:

– Понимаете, я в самом деле очень занят. У меня через пару часов должен быть готов заказ на двадцать четыре персоны, а одна из печей вышла из строя, два официанта больны и на верхнем этаже – как после погрома. Поэтому, умоляю, не тяните резину, что вам нужно?

Энни вдруг разозлилась.

– Лично мне ничего не нужно, – высокомерно ответила она, швырнув ему в руки наполненную сумку. – Если вы Джо Догерти, подпишите накладную, и я оставлю вас в покое.

Он внимательно глядел на нее. Стекла очков почти прояснились, обнаружив добрые карие глаза с такими густыми ресницами, что им могла позавидовать любая девушка. Огонь негодования потух, и лицо приняло сконфуженное выражение.

– Ой, Боже мой! Прошу прощения. Может, начнем все сначала, а? – Он запустил длинные пальцы в свои прямые темные волосы и на губах его появилась овечья улыбка: – Разрешите представиться, я – Джо Догерти. Вы вообразить себе не можете, какой у меня сегодня денек! По-моему, я даже немного тронулся головой.

Энни представила себе того беднягу, на которого он только что орал. Скорее всего, это какой-нибудь мойщик посуды, работающий за 50 центов в час. Даже мистер Димитреу в «Парфеноне» не обзывал никого такими словами. Но она хорошо ответила этому сопляку. Пускай теперь разыгрывает из себя джентльмена, ее этим не купишь.

– Понятно, – сказала она и решительным жестом вручила ему бумагу. – Подпишите, пожалуйста. – Но в эту минуту вспомнила о своем падении. Сглотнув слюну, заставила себя продолжить: – Подождите. Вам необходимо проверить, все ли в порядке. Я… я нечаянно поскользнулась и упала на лед, когда шла сюда. Некоторые конфеты могли… ну… поломаться.

Она ожидала неминуемого второго взрыва негодования. Но прошло несколько напряженных секунд, и, к ее изумлению, он рассмеялся. Негромким, чистосердечным смехом, который заставил ее улыбнуться против воли.

– Да, я вижу, у вас тоже день не из легких, – сочувственно сказал он. – Примите мои соболезнования. И, прошу вас, перестаньте смотреть на меня так, будто я собираюсь разделать вас и зажарить к банкету. Я, правда, отчаянно извиняюсь, что напал на вас. Не верите, да? Ну, ей-богу, я же свой парень! У меня очень долгий запал, но если я взрываюсь, это бывает страшно.

– Понятно. А как себя чувствует тот человек, на которого вы так страшно взорвались?

Сначала Догерти смотрел на нее озадаченно. Затем фыркнул. А через минуту по всему помещению раздался его рокочущий смех. Сотрясаясь всем телом, он привалился спиной к стене и стащил с носа очки, чтобы вытереть навернувшиеся на глаза слезы.

– Это же я, я сам уронил тарелки! И сам себе дал взбучку! – Он встряхнул головой все еще не в силах перестать смеяться. – Пардон за мой французский, конечно, но я ведь не знал, что здесь дама.

Энни почувствовала себя полной идиоткой. Она не знала, что сказать. И вдруг тоже засмеялась.

– Мне кажется, нам надо пройти в мою контору и посмотреть, что там приключилось с этими конфетами, – предложил Джо, неуверенно приподняв бровь. Он провел ее через тускло освещенный зал и открыл дверь в крошечную загроможденную комнатушку. – И, честное слово, не беспокойтесь, если что испортилось. Я только что напортил гораздо больше.

Он поставил ее сумку на письменный стол, заваленный бумагами, и пригласил сесть на стул, втиснутый между картотекой и пустым аквариумом, наполненным стеклянными пепельницами.

– Кстати, я – Джо Догерти. Или я это уже говорил?

– Говорили.

– А вы? – Он вопросительно взглянул на нее.

– Энни, – не подумав, ответила она и сразу пожалела. В магазине все называли ее вторым именем – Мэй. Но теперь уже этого не исправишь.

– Вы недавно у Долли? – спросил он.

– С прошлой недели.

– Странно, но я принял бы вас за студентку.

Энни пожала плечами и равнодушно ответила:

– Ну и ошиблись бы.

Колледж, в котором она собиралась учиться, казался ей теперь недостижимым.

– А я как раз из таких. Просидел шесть лет в юридическом. И все только ради того, чтобы открыть ресторан. Но самое ненормальное во всем этом, – он ухмыльнулся, – что я, несмотря ни на какие своды законов, обожаю это дела Мой старик надеется, что это временное помешательство. Он даже приготовил табличку с моим именем, чтобы повесить на дверях моего кабинета в своей компании, – «Пот, Ван Гельдер, Догерти и блудный сын».

– Ваш отец – адвокат? – удивилась Энни, помня, что Долли изобразила его как некоего великого могола недвижимости.

– А, был когда-то. Теперь он судья. Почтенный Маркус Догерти. – Он снял очки и принялся протирать их передником. – Вот такие дела. История моей жизни перед вами. Как видите, не только вы способны удрать из дому.

Энни помертвела. Откуда он знает? Неужели Долли… Выдавив улыбку, произнесла:

– С чего вы взяли, что я способна удрать из дому? – Ей казалось, что голова сейчас треснет от напряжения.

Джо пожал плечами и упер ногу в сиденье вертящегося стула перед столом.

– Тем или иным образом мы все рано или поздно откуда-нибудь сбегаем. Или от кого-нибудь. По-моему, этот город для таких и существует.

Теперь, когда он снял очки, она увидела что глаза у него вовсе не карие, а нечто среднее между карим и зеленым, переменчивого оттенка. И еще она увидела, что он захватывающе красивый. Причем не столько правильностью черт, сколько поистине беспощадным обаянием. Будто кинозвезда. В этом удивительном лице все линии чуть-чуть не совпадали. Одна скула была немного выше другой, нос слегка косил влево. И несколько косая улыбка – будто он никак не мог решить, улыбнуться ему или не стоит. Даже нет, не кинозвезда, подумалось ей, а настоящий рок-идол. Мик Джеггер, к примеру. Или Джордж Харрисон. Или Питер Нунэн. Они могли быть даже очень неприятными на внешность, но обладали какой-то… невероятной энергией. Все сметающей, покоряющей, почти стихийной, которая заставляла девушек в экстазе бросаться на сцену.

Сообразив, что она чересчур внимательно смотрит ему в лицо, Энни отвела взгляд.

– Да наверно. – У нее отлегло от сердца. Кажется, он не имел в виду именно ее случай. – Значит, вы сбежали сюда, вроде как в цирк?

Джо засмеялся.

– А что, разве я не канатоходец? Одно неверное движение – и сразу зарываешься носом в песок. – Взяв у нее из руки накладную, витиевато подписался. – И знаете, Бог с ним, с шоколадом. Даже если что-то поломалось. У меня нет ни малейшего желания гонять вас туда-сюда в такую погоду.

– Мне будет спокойнее, если вы все-таки посмотрите, – настаивала она. А вдруг все окажется в порядке? Тогда ей нет никакого резона считать его благодетелем. – Я должна сказать Долли, чтобы она исключила из вашего счета попорченный товар.

Джо пожал плечами и взялся за сумку.

– Если вы так настаиваете…

С первой коробкой все оказалось в порядке. Только несколько миндальных крошек осыпалось на дно. Но когда Джо открыл «Морской гребешок», Энни едва не вскрикнула. Все изящные, нежные раковинки превратились в бесформенную массу, а жемчужное ожерелье раскатилось по бусинкам.

Джо довольно долго разглядывал содержимое коробки. Затем пожал плечами:

– In arena aedificas. Что по-латыни означает: «Если строишь дом на песке, будь готов к тому, что он рухнет». Как бы там ни было, это не пропадет. Мои ребята едят все, что не ползает.

Понимая, что он изо всех сил пытается загладить свое грубое поведение в самом начале, Энни решила улыбнуться.

– Вы недавно в Нью-Йорке? – спросил он утвердительным тоном.

– Ну… разве это заметно?

– Ваша улыбка. Это же западные штаты, Миссисипи!

Надо же, заметил!

– А как улыбаются в Нью-Йорке?

– Как на рекламе зубной пасты.

Она усмехнулась:

– Вы такие тут непростые?

– Скорее слишком прижимистые. Вот поживете здесь подольше – сами увидите.

Энни поднялась.

– Мне пора. Домой надо. – У двери остановилась и обернулась. – Да… спасибо вам.

Она была уже у выхода на улицу, когда он крикнул:

– Постойте! Что еще?

Он промчался мимо, одним махом взлетев на лестницу, ведущую, видимо, в салон ресторана, и через мгновение вернулся с большим пластмассовым судком.

– Во искупление своего безобразного поведения, – сказал он, подавая подарок с таким видом, словно это царская корона. – Счастливого Рождества!

Почувствовав внутри какое-то движение, она подняла крышку. Огромный омар с клешнями, перевязанными резинкой, шевелился в воде на пучке водорослей. Она так испугалась, что чуть не выронила судок. Но взглянув на Джо, в его притягательное, несимметричное лицо, в зеленовато-карие глаза, полные искреннего желания угодить, поняла, что это не розыгрыш.

Но, Боже мой, что она будет делать с этим чудовищем? У нее нет даже такой кастрюли, чтобы он туда влез. Подумать только, ей столько всего нужно и так много хочется, что кажется, нет такой вещи, которая бы не пригодилась. И вот – надо же ему было выкопать именно то, что ни в какие ворота не лезет!

– Да… спасибо, – с усилием произнесла она, слегка краснея. – Надеюсь, он окажется… ну, вкусным.

– Он готовится со сливочным маслом. И, конечно, – лимон.

– Спасибо, поняла.

– Не за что. И – не поминайте лихом!

С трудом пробираясь сквозь снегопад к подземке на Четвертой Западной и размышляя, как отнесется к этому созданию Лорел, которая переживала, даже если случайно наступит на муравья, а ведь омаров варят живыми, Энни увидела, что какой-то человек продает с грузовика елки. Сердце у нее заныло. Ах, если бы удалось достать елку! Этот омар по стоимости вполне мог окупить маленькую елочку, но где же его продать?

Внезапно ее осенило.

Она решительно направилась к машине. Бородатый жилистый дядька в красной клетчатой куртке лесоруба, стоя в кузове грузовика, прибивал крест к стволу пушистой елки.

В знак приветствия он помахал ей молотком.

– Чем могу служить, мисс?

«Только бы согласился!» – мысленно молилась она.

– Понимаете… Я только хотела спросить… может быть, вы отдадите мне одну маленькую елку за… за…

– Что там такое? – Он опустил молоток.

Энни открыла судок и подняла вверх, чтобы можно было разглядеть содержимое.

Он посмотрел на нее так, будто в судке лежал кусок зеленого сыра, упавшего с луны. Но потыкав пальцем и убедившись, что омар еще шевелится, согласился дать в обмен самую неказистую тощую елку, которую иначе вряд ли ему удалось бы пристроить, – и сделка была совершена.

На станции метро, с трудом пройдя со своей ношей через контроль и неловко таща ее за собой по платформе, Энни думала только о том, как будет рада Лорел и как они вдвоем станут наряжать елку бумажными цепями, попкорном и звездами из фольги.

Может быть, все окажется не так плохо, и у них будет настоящее Рождество.

6

«Даже в Лос-Анджелесе в декабре – дерьмово», – думал Вал.

Взбалтывая муть, он плыл через бассейн, стараясь не обращать внимания на холодную воду и головную боль, отгоняя назойливые мысли об оценщике имущества, о покупателях «Не-тронь-чтоб-не-воняло», которые шныряют по всему дому, рассматривая клозеты и тыча пальцами в щели на штукатурке.

Он стал думать об Энни. Подлая маленькая сука. Посмела так поступить с ним! За что? Что он такое сделал ей?

Ну хорошо, он немного выпил в ту ночь. Ну и что теперь, надо за это распять человека? Что бы он там не сказал или не сделал, это не повод для нападения. Даже если он поднял на нее руку, она сама виновата. Мало ли как он себя ведет, она не имеет права драться. Пятнадцать швов, Господи! Такая же шизофреничка, как мамаша. Вот ведь стерва, обвинила его в ее смерти! Он что ли засовывал ей в глотку эти таблетки?

Уж если кто из них двоих виноват, так это Ив – оставила его на мели, да еще с двумя спиногрызами на шее. Черт, если бы он не был полным банкротом! У него нет даже на билет, чтобы слетать в Нью-Йорк к Долли. Вдруг у нее еще не все остыло? В последний раз, разговаривая с ним по телефону, она вела себя так, словно он был ее давно пропавшим братом, а не обманувшим любовником, который бросил ее ради сестры. Может, ей что-нибудь известно про девчонок. А вдруг она узнала, где они?

Он не суетился по поводу Энни. Пусть проваливает на все четыре стороны. Он задержит ее только на десять минут, не больше. Десять минут и шлепок под задницу, чтобы знала, как ему перечить.

Но Лорел – дело другое. Если дочь будет в его руках, он найдет способ получить ее наследство. Он уже спрашивал об этом у одного адвоката в клубе каратэ. Тот сказал, что если совсем нет средств к существованию, то отец имеет право получить на содержание дочери какую-то часть суммы.

Он представил себе уютный дом, может, не такой большой, как этот, но на уровне. Где-нибудь в Уэствуд-Вилледж или Пэлисейдс на побережье. У него есть один приятель, который играет на скачках и все ходы-выходы там знает… Вполне можно удвоить, а то и утроить свои деньги.

Но прежде всего надо найти Лорел. Без нее он скорее доберется до ада, чем до этих денег.

И когда он получит ее обратно, он сделает все возможное, чтобы Энни Кобб больше никогда ее не увидела. Это будет ей хорошим уроком, чтобы знала, с кем ссориться.

Пятьдесят поворотов. Вэл подплыл к лесенке и вышел из воды. Он тяжело дышал, сердце учащенно билось, и кровь пульсировала во всем теле.

– Господи, как можно плавать в этой моче? – Раздался мрачный голос, перекрывая гул в ушах. – Почему ты его не почистишь?

Вэл взглянул налитыми водой и хлоркой глазами на бесформенную фигуру, развалившуюся на пляжном стуле, и, как всегда при виде Руди, почувствовал себя немного застигнутым врасплох. Ни один самый проницательный человек никогда не догадался бы, что Руди, коротконогий, чуть не на полметра ниже Вэла, лысый и безобразный, как призрак ночного кошмара, – его родной брат.

Из ворота гавайской рубашки выглядывала его круглая розовая физиономия, блестя кремом для загара, а из розовых шорт торчали столь же розовые и жирные от крема обрубки-ноги. Он напомнил Вэлу жареного поросенка на блюде.

– Чем? – Завернувшись в полотенце, Вэл уселся в соседнее кресло. – Ты думаешь, моя старуха позаботилась о том, как я буду жить без нее? – Он махнул рукой в сторону заглохшего от сорняков луга, раскинувшегося за внутренним двориком. – Знаешь, сколько я получил за «альфу» и «линкольн»? Стыдно сказать. А этот дом? Насмешка идиота! Когда я оплачу все счета после похорон и налоги за склеп, у меня не останется даже ночного горшка. Если бы со мной была Лорел, все было бы гораздо проще, но… – Он осекся при виде брата, внезапно взвившегося со своего места.

– Забудь про ее деньги! – рявкнул Руди. – Даже если тебе что-то перепадет, – в чем я далеко не уверен, – много взять ты все равно не сможешь. Если бы у тебя были мозги, ты обделал бы дело до того, как Ив откинула коньки.

Вэл смотрел в его плотно прилегающие темные очки и видел два своих отражения, каждое не больше мухи.

– И как же я мог бы это обделать?

– Выходы всегда есть. И умный человек их всегда находит. Немного мартини, а затем: «Дорогая, подпиши эту маленькую бумажечку». Хлоп – и ты вступаешь во владение наследством!

– Ив была алкоголичкой, но дурой она не была.

– Иногда не вредно дать почувствовать свою мужскую силу. – Он неотрывно глядел на кольцо с бриллиантом, вспыхивающее на мизинце Вэла. – Боже мой, и это все, что ты заслужил за двенадцать лет беспорочной службы, – грошовое кольцо и несколько костюмов, годных разве что для вокзального сводника? Да ты романтик, знаешь ли! – Его голос стал совсем тихим, приобретя нарочитую озабоченность, затем он ласково тронул Вэла за плечо: – Ох, Вэл, у меня иногда так душа болит за тебя!

Вэл сбросил с плеча его руку.

– Да? А у меня нет! Может, тебе просто надо отдохнуть, позаниматься спортом?

Его обидели слова Руди, но как ни странно, он в то же время чувствовал в них какую-то благотворную силу, словно ему помазали рану йодом.

– Ты зря волнуешься, – продолжал Руди. – Через неделю или две девчонки растратят все деньги и, устав от приключений, прибегут домой. И будут скрестись у тебя под дверью. Как ты думаешь, куда могли податься две соплячки без гроша за душой?

– Не знаю. – Вэл потрогал шрам над бровью. Он все еще не затвердел и под сморщившейся кожей ясно чувствовался рубец. – Если бы у них было куда уйти, они не убежали бы так поспешно.

– Так-таки совсем некуда?

– Если только к Долли.

– Ты думаешь, они могли обратиться к Долли, зная, что Ив не любила ее?

Вэл пожал плечами.

– Кто их знает. Слышал бы ты, как Долли разговаривала со мной по телефону, – мы такие хорошие, у нас и дерьмо не воняет. Я, конечно, не утверждаю, но у меня такое чувство, что она что-то не договаривает. – Сжав кулак, он стукнул им по ладони другой руки. – Господи, если бы только у меня были деньги, я слетал бы к ней сам и все выяснил! – Он подумал, что мог бы занять у брата сотню-другую, но вспомнил, что уже порядочно должен ему и тот предупреждал, что не даст больше ни цента.

Руди заухмылялся, будто прекрасно понял размышления Вэла. Он снова коснулся плеча Вэла и сказал:

– Тебе нужно чего-нибудь выпить. Не против, если я сделаю по стакану «Кровавой Мэри»?

Они устроились под магнолией возле бара. Потягивая из своего стакана, Руди сказал:

– Извини, что я не пришел на помощь раньше. В последнее время у меня так много всяких трудностей.

Трудностей? Его адвокатская практика дает столько денег, что ему вообще не о чем беспокоиться.

– У меня сейчас один тяжелый случай, – продолжал Руди. – Не сдвигается с мертвой точки уже несколько месяцев. – Он посмотрел вдаль, потирая подбородок. – Застежки для подгузников. Кто теперь вспоминает умника, придумавшего эти застежки? Он обратил детское дерьмо в сотни миллионов долларов. Три отставных жены, не меньше, восемь отпрысков. А сейчас дает отставку моей клиентке, жене номер четыре, ради двадцатилетней шлюхи. Она, естественно, в таком состоянии, что не может дать ему как следует – я имею в виду – по морде. Видел бы ты весь этот взрыв чувств! Уже восемь месяцев не могут договориться о дне развода. – Он подергал пальцем воротник с внутренней стороны. – С ума сойти можно! Даже в пасмурный день жарко как в пекле. – Затем взглянул на пустой стакан Вэла. – Еще налить?

– Нет, хватит. Теперь мне надо сделать еще пару поворотов.

Руди поглядел на покрытую водорослями поверхность воды и произнес:

– Она совсем в твоем вкусе.

– Кто?

– Моя клиентка. Которая скоро станет экс-женой номер четыре. Симпатичная бабенка. Сиськи, как два арбуза. На тебя клюнет с ходу. – Сделав длинный глоток, он снова взглянул на Вэла. – И с деньгами. Во всяком случае, будет, когда мы закончим.

– Ты что, считаешь, я буду спать с бабой ради денег? Руди пристально посмотрел на него и пробормотал:

– В первый раз, что ли?

Вэл вскочил на ноги. Ах вот как! Он вспомнил, какими взглядами его провожали в клубе, как перешептывались, замолкая при его приближении. «Я знаю, они болтали, будто я женился на Ив, чтобы выкачивать из нее деньги!» В порыве бешенства он схватил брата за воротник и сбросил с табуретки, словно ребенка, который вывел его из терпения. Копошась и извиваясь, Руди сжал кулаки и сучил ногами по полу. Его лицо, красное, словно ошпаренное кипятком, выражало крайнюю степень ярости.

– Возьми свои слова назад! – потребовал Вэл.

– Подними меня! Я не собирался тебя злить, можешь не выпендриваться.

Вэл поднял его и с размаху усадил обратно на стул, так что тот чуть было снова не опрокинулся. Взмахнув руками, Руди сшиб со стойки свой стакан с недопитой «Мэри». Вэл почувствовал мелкие брызги на своих ногах. И, словно еще один штрих к полному абсурду происходящего, в голове прозвучала фраза телерекламы: «А как насчет гавайского пунша?»

Его гнев прошел, уступив место угрызениям совести. Зачем он так грубо обошелся с братом? На свой извращенный лад Руди вполне чистосердечно старался помочь ему.

Что уж тут говорить! Если бы не Руди, он бы до сих пор прыгал по тротуару на Таймс-сквер, выделывая задние сальто и прохаживаясь на руках за мелкие монеты. Голливудский каскадер – тоже идея Руди. И после того, как они проехали чуть ли не всю страну на попутках без гроша в кармане, кто, как не Руди, сумел договориться с охраной, а двумя часами позже – устроить Вэла на работу? Господи, если бы он сам мог хоть с кем-то договориться! Разве только с женщинами.

Их мать, упокой Господи ее вечно пьяную душу, никогда не ставила Вэла и в грош. Вот уж, наверное, теперь она торжествует, глядя на него откуда-нибудь сверху и судача с кем-нибудь пропитым голосом: «Ну как, разве я не говорила, что из этого мальчишки ничего путного не выйдет?»

Руди умен. У него башка как энциклопедия. Он разбирается в цветах и деревьях, знает, как устроена атомная бомба и может выговорить любое пятнадцатисложное слово, которыми разговаривают законники. Он партнер фирмы высшего класса, у него дом в Брентвуде, «мерседес», дача в Малибу. Единственное, что ему недоступно, на взгляд Вэла, – это женщины. Их он всегда мог получить только за деньги. Видимо, за такого низкорослого и уродливого ни одна не способна выйти замуж. Но кто его знает, может у него еще чего-нибудь не достает?

Руди вытер рубашку салфеткой.

– Посмотри, что наделал! Новая рубашка… Первый раз надел.

– В молоке замочи.

– Откуда это у тебя такие познания? – в изумлении вытаращился на него Руди.

– Когда я работал на трюках, меня мазали какой-то красной дрянью, чтобы было похоже на кровь. Главное, надо сунуть в молоко, пока не засохло. В газете вычитал.

Руди захаркал, словно подавился. Звук, вырывавшийся из его глотки, напоминал треск мотора, который никак не заводится. Только через несколько мгновений Вэл понял, что брат смеется.

Затем он похлопал Вэла по плечу.

– Знаешь, маленький братец, ты меня иногда поражаешь. Честное слово. Мне кажется, вы с Робертой составите чудесную пару.

– С какой еще Робертой?

– Сперва пусть это будет с твоей стороны обыкновенное сочувствие. Ты просто хочешь успокоить ее. По-моему, у нее не было мужика со времен потопа. И если в ответ на твое внимание у нее возникнет естественное стремление отблагодарить тебя, что ж, на то и дружба. Ты вычесываешь моих блох, а я твоих. Американский образ жизни.

– Сочувствие, да? – слегка разволновался Вэл, шаря глазами по шишковатой физиономии брата: может, и впрямь он открывает ему новый ход? – А тебе-то это зачем? С чего ты так забеспокоился, с кем мне спать?

Тот сделал простодушное лицо, но Вэл слишком хорошо знал его, чтобы поверить.

– Дело в том, что Роберта готова от всего отказаться, – объяснил Руди.

– То есть?..

– То есть ее супруг так заполоскал ей мозги, что она считает его королем вселенной и готова подписать любое грабительское соглашение, которое он ей подсунет. И плакали тогда немалые миллиончики.

– Вместе с твоим жирным гонораром, да? Тот пожал плечами.

– Да. Я получил солидный задаток.

Но какая-то жестокость в его взгляде подсказывала Вэлу, что у него есть на примете кое-что поважнее солидных задатков. Может, он сам не прочь спать с Робертой и, чтобы не упускать ее совсем, хочет привлечь на помощь брата? И тогда, поняв, что значит настоящий мужчина, она не откажется с такой легкостью от целого состояния?

Согнув руку, Вэл любовался игрой лучей в бриллианте на своем мизинце. Совершенно ясно, что братец хочет получить за паршивую овцу быка-производителя.

– Я подумаю, – сказал он. – Это единственное, что могу обещать.

Но соблазн уже проник в его сердце Дело денежное, в этом нет сомнений. К тому же сейчас ничего лучшего у него нет.

– Пока ты думаешь, пригласи ее в бар, – настаивал Руди. – Это ни к чему не обязывает.

– На кой черт, Руди? – снова засомневался Вэл. – Ты же знаешь, у меня сейчас совсем другие планы.

– Ну, как знаешь. – Глаза Руди сузились, почти исчезнув между толстых, нависающих век. – Так ты на самом деле думаешь, Долли что-то известно?

– Я же сказал: это только предположение.

– Знаешь, что я тебе посоветую, – произнес Руди мягким вкрадчивым голосом. – Послезавтра я собираюсь в Нью-Йорк по одному делу, для снятия показаний. На сей раз дело об опеке. Прежняя жена моего клиента препятствует ему встречаться с ребенком из-за того, что он голубой. Вот я и должен доказать, что, несмотря на свою склонность к дамскому белью, он все-таки остается «папой, который лучше всех на свете». Но эти хлопоты не займут много времени. Так что я успею заглянуть к Долли и выяснить, что там у нее.

Вэл напряженно выпрямился.

– Правда? Это будет отлично! – Как он мог усомниться в Руди? Разве не вызволял его брат из самых запутанных ситуаций? – Спасибо, – нехотя пробурчал он.

Руди пожал плечами.

– Какие благодарности? Разве я не брат тебе?

Через два дня, завершив свои дела в Нью-Йорке, Руди взял такси и, подскакивая на ухабах Мэдисон-авеню, отправился к магазину Долли.

Интересно, прав ли Вэл в своих предположениях. И что может быть известно Долли об Энни и Лорел? Он так разволновался, что едва мог сидеть спокойно. Желудок ныл как перед концом света.

А если Долли нечего скрывать? И ему придется возвращаться ни с чем или пересказывать Вэлу то, что он и без него знает?

При воспоминании о Вэле он на миг забыл о своем нетерпении, невольно заулыбавшись. Здорово он управляет своим братцем! Вэл по гроб жизни будет ему благодарен за знакомство с Робертой. У него теперь столько обязанностей – и в постели, и кроме этого, – что он не знает, за какой конец хвататься. Теперь уже ему не до разговоров с Долли. И, естественно, этому дурню, поглощенному только собственной персоной, никогда не придет в голову, что Руди сделал это не ради него, а ради Лорел.

Он представил свою маленькую племянницу стоящей на крыльце Бель Жардэн – вне пределов его досягаемости. Он ясно видел ее нежное лицо и огромные синие глаза. Она боялась его, как привидения, он это знал. Но разве это ее вина? Любой ребенок испугался бы.

Если бы только он мог убедить ее, что никогда не сделает ей ничего плохого! Он такой неуклюжий, такой глупый по сравнению с ней. Однажды он подарил ей куклу. Самую дорогую, какую смог найти, фарфоровую, в шелковом платье с оборками, не понимая, что такая вещь слишком непрочна для ребенка. Лорел было всего шесть лет, и она случайно уронила эту куклу на кафельные плиты крыльца. И в ужасе глядела на тысячу разлетевшихся осколков. А потом долго плакала.

О, как он хотел обнять ее, вытереть слезы, купить сотню других кукол, еще лучше этой! Но он знал, что, если подойдет слишком близко, она будет кричать еще громче. Поэтому он не стал утешать ее. И всегда держался поодаль, чтобы только видеть. А теперь он лишен даже этого.

Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как Вэл позвонил ему, ругаясь и невнятно бормоча что-то о «маленькой суке», врезавшей ему в глаз, и Руди тогда здорово перепугался. Даже после того, как успокоил Вэла и отвез в «травму», все еще не мог подавить подспудного чувства ярости против брата. Он был уверен, что Вэл здесь не чист. Самовлюбленный олух. Он отродясь ни о ком не заботился, даже о Лорел, собственной дочери. И хотя он клянется, что не сделал Энни ничего плохого, можно не сомневаться, должно было произойти нечто по-настоящему гнусное, чтобы вынудить изнеженную девочку убежать ночью из дома, куда глаза глядят, захватив к тому же с собой маленькую сестру.

Следя глазами за проносящимися за окном антикварными магазинами и модными лавками, Руди подумал: «Он не достоин Лорел».

Если ему удастся найти ее, он станет относиться к ней совсем по-другому. Та, вторая, его не интересует. Ее непримиримый взгляд и резкие жесты всегда заставляли его держаться на расстоянии. Нет уж, она пусть делает, что хочет. Он мечтал только о нежной Лорел. И если найдет ее, то сумеет оградить от Вэла и стать нужным ей.

«А сама Лорел? Обрадуется ли она мне? Или опять будет смотреть огромными от ужаса глазами, словно я какой-нибудь монстр?»

Они попали в пробку. Такси с трудом пробиралось через столпотворение машин на Мэдисон-авеню. Все отчаянно гудели, водители высовывались из окон и орали друг на друга, шипели гидравлические тормоза. Но Руди был далек от всего этого. Ему вспомнился один случай. С тех пор прошла целая вечность, но события запечатлелись в мозгу, словно вырезанные на крышке стола инициалы.

Она училась вместе с ним в средней школе. Звали ее Марлен Киркленд. Хорошенькая блондинка, популярная, как кинозвезда. Мог ли он надеяться хотя бы на мимолетное внимание с ее стороны? Марлен, возле которой всегда было, по крайней мере, полдюжины мальчишек, готовых нести ее сумку, – все с ежиками, в замше, в свитерах с монограммами. Марлен, носившая тонкую золотую цепочку на лодыжке и прелестный браслет, который нежно позванивал в тишине класса, – эта Марлен могла сделать с человеком все, что угодно.

И вот однажды, подталкиваемый Вэлом и даже выспросив у него предварительно, что говорить, Руди набрался храбрости и пригласил Марлен на вечер. Еле живой от смущения, но с наигранным спокойствием, даже небрежностью, вразвалочку подошел к ее столику в кафетерии, причем все сто шестьдесят два сантиметра его тела сотрясались на кубинских каблуках дешевых ботинок.

– Я слышал, тебя еще никто не пригласил сегодня на вечер, – забормотал он, позабыв все интонации, которым обучил его Вэл. – Поэтому, как насчет того, чтобы пойти со мной?

Невозможно забыть выражение шока на прелестном лице Марлен. Вся команда спортивной поддержки, членом которой она была, захихикала. Руди почувствовал, что лицо его охватило пламенем и жар поднялся до самых корней его немодно подстриженных волос. Она бросила гневный взгляд на Вэла, стоявшего позади, и ее глаза сузились от гнева. Руди понял, но слишком поздно, чтобы спастись: она приняла его приглашение за насмешку.

Ах Марлен! Глядя на Руди немигающим взглядом, она ответила:

– Я скорее соглашусь жрать собачье дерьмо! Каждое слово оставило в его сердце пулевое отверстие на всю жизнь.

А Вэл? Сказал ли он что-нибудь? Этого Руди никогда не мог вспомнить.

И теперь Руди готов сделать все на свете лишь бы никогда не увидеть такого презрения в глазах Лорел.

Машина снова резко затормозила. До перекрестка Мэдисон и Семьдесят седьмой остался один квартал. Расплатившись с водителем, он вышел, сгорбив плечи под мелким дождиком. День уже клонился к вечеру, на улице было сумрачно, как в пещере. Наступил тот час, когда высотные здания загораживают снижающееся солнце, сами не зажигая света. Руди казалось, что он ползет между глухими стенами, словно таракан в щели. Пройдя лавки одежды, наполненные дорогостоящими нарядами, шляпами, антиквариатом, драгоценностями, он вдруг усомнился в целесообразности своего посещения.

Но в это самое время между шикарной ювелирной лавкой и магазином мужской одежды он заметил вывеску магазина «От Жирода»: золотые рукописные буквы названия на зеленовато-коричневом фоне. В цветочном ящике под окном лежала только почерневшая горка снега – все, что осталось от последнего снегопада. В витрине стояла маленькая рождественская елка, мигая крохотными белыми огоньками, увешанная конфетами в золотых обертках. Он подумал о том, какой праздник ждет его дома, – одиночество, дурной сон после чрезмерного количества выпитого виски, которого он не минует в тот день на вечеринке в своей конторе.

Сердце у него заныло. Почему Вэл должен иметь все, а он ничего. Вэл так одержим заботами о самом себе и о деньгах, что даже не понимает, какое величайшее сокровище ускользает у него между пальцев.

«Если бы Лорел была моей дочерью, разве я так относился бы к ней?»

Но, черт возьми, об этом пока рано рассуждать. Прежде всего надо узнать, что известно Долли. Сейчас все зависит только от нее. Сказала ли она Вэлу всю правду? Или это его паранойя подогревает в нем подозрительность?

Но если она что-то и знает, можно голову дать на отсечение, что перед ним не расколется. Для нее это все равно, что сказать Вэлу.

Ну ладно, он хотя бы увидит, врет она или нет. Один из его талантов читать в человеческой душе. По выражению лица своего клиента он всегда сразу определял, если тот не искренен. Точно так же, когда Роберта Сильвер поклялась ему, что была верна мужу все время, он поверил ей на сто процентов, как папе римскому.

Да, это он узнает. И тогда достаточно будет проследить за Долли, чтобы рано или поздно добраться до Лорел.

Воспрянув духом, Руди толкнул застекленную входную дверь магазина.

7

Лорел смотрела через щель между занавесом и стеной. С того места где она стояла в самом темном конце сцены, она хорошо видела весь зал. Все откидные сиденья были заняты, и зрители толпились сзади и у стен.

Она просматривала ряд за рядом, но ни Энни, ни тети Долли еще не было. Почему они так долго? Уже почти полседьмого, и половина пьесы уже прошла. Что могло случиться? Вчера в «Новостях» сообщили об ужасной аварии на Океанской магистрали, погибло шесть человек. А вдруг они сейчас лежат возле шоссе, истекая кровью, или…

Нет. Этого не может быть. И вообще об этом не надо думать. Иначе она сойдет с ума. Живот и без того бурлит, как стакан шипучки. Не дай Бог, вырвет.

– Четвертая группа, – зашептала мисс Родригес. – Китти, Лорел, Хесус, вы следующие. Скорее к выходу, я сейчас буду давать сигнал.

Лорел взглянула на взволнованную учительницу, которая собирала всех к выходу на сцену, и с удовольствием присоединилась к остальным, встав рядом с Хесусом. И сразу услышала противный звук, будто кто-то пукал. Этот дурак, засунув руку себе под мышку, работал локтем, словно насосом. Лорел захотелось треснуть его своим скипетром из папье-маше, но она не посмела. Вчера был конкурсный диктант. Хесус хотел выйти на первое место, но написал неправильно слово «конституция». Первое место присудили ей, и он пытался подставить ей ножку, когда она шла по проходу. А перед этим украл у нее деньги на молоко и угрожал побить, если она пожалуется.

Учительница строго посмотрела на них и погрозила Хесусу пальцем.

– Тише. Если мне понадобится шумовое оформление, я скажу.

Мисс Родригес со своим тучным телом, длинным лицом и большими нежными глазами, немного навыкате, похожа на пони. И такая же добрая. В свой первый школьный день Лорел была так напугана что ее вырвало в туалете. И мисс Родригес никого не впускала туда пока все не было убрано. Поэтому ребята не дразнили ее.

– Самое главное, каждый из вас должен помнить, – сказала мисс Родригес тихим доверительным голосом, – что ваши мамы и папы смотрят на вас и ждут, что вы выступите лучше всех. И я знаю, вы хотите, чтобы они гордились вами так же, как я.

Пока мисс Родригес говорила свою ободряющую речь, Лорел снова подошла к занавесу и взглянула в зал. Сплошное море лиц. В полумраке зала они казались пузырями, вскипающими на поверхности воды, одни лопались, другие возникали вновь. Она начала приглядываться, различая мам с малышами на коленях, отцов, не успевших сменить рабочей одежды, бабушек в черных платьях и платках. Но Энни среди них не было. Не было и ярко одетой тети Долли.

Тревога вспыхнула с новой силой, словно горячий пульсирующий поток затопил ее с ног до головы.

А вдруг что-нибудь и вправду случилось? Вдруг они ранены? А что если Вэл нашел Энни и… и… она не может убежать?

Она вспомнила про дядю Руди. Он всегда так смотрел на нее, будто хотел проглотить. Ей стало жутко. А вдруг дядя Руди тоже ищет ее?

Эта мысль была так страшна, что она начала дрожать всем телом, чувствуя в голове странную легкость и пустоту, будто это не голова, а привязанный за ниточку воздушный шарик.

– Моей мамы здесь нет, – раздался голос Хесуса, заставив Лорел обернуться. – Она дома.

– Может, она еще придет, – предположила мисс Родригес, затем зашептала погромче: – Лорел, что ты там делаешь? Встань на место.

Лорел отошла от занавеса. Глаза у нее были полны слез. Ее охватило отчаяние. Единственное, что удерживало ее от рыданий, – это боязнь насмешек.

– Не-а, она спит, – с нарочитой небрежностью ответил мальчишка. – И сказала, чтобы я не приставал к ней.

– Потому что она знает, ты ужасно липучий, – громко зашептала Рупа Бадриш и ткнула его костылем. У нее была роль крошки Тима, поэтому Лорел придумала для нее рваную блузку и штанишки по колено. Длинные черные кудри были спрятаны под вязаную шапочку.

– Замолчите немедленно, – приказала мисс Родригес, хлопнув в ладоши. – Педро, поправь корону, она сейчас упадет.

– Да-а, мисс Эр… А так он неклассно выглядит.

– Ты Дух Прошедшего Рождества, Педро. Причем тут «классно – неклассно»? Ты же не Элвис Пресли. К тому же корона – она.

Глядя под свернутый экран, который отделял ее группу от ярко освещенной сцены, Лорел видела Макалистера, который играл Скруджа.[8] Он прохаживался по сцене в ночной сорочке и полосатой шапочке, совсем как по школьному двору во время перемены, и декламировал свою роль с гнусавым бруклинским акцентом. Лорел не выдержала и захихикала.

Но тут же прикусила губу. Через минуту ей выходить на сцену самой.

Лорел изображала Дух Нового Рождества. Для этой роли она придумала красную накидку, такую длинную, что она волочилась по полу, и пластмассовую корону в виде венка из листьев падуба. Ей придется декламировать целых шестнадцать строк. Но если думать только о сестре и тете, как можно вспомнить все нужные слова?

А декорации – она столько над ними работала! Она придумала сделать дверной молоточек Скруджа из фольги. Дверь изображал большой кусок картона, который дал отец Марты Соседо, работающий на мебельном складе. Она покрасила его и приклеила ручку – голову льва с кольцом в пасти, чтобы было похоже на дверь. Для Рога Изобилия, который несет с собой Дух Нового Рождества, она сделала несколько яблок, апельсинов, виноградную гроздь и даже одну тыкву, побрызгала на них золотой краской и сложила в огромную стеклянную вазу для пунша, которую в школе ставили на День открытых дверей. А сколько сил ушло на костюмы! Высокую черную шляпу для Скруджа она позаимствовала у мистера Грубермана. Платье для Красавицы сделала из старой комбинации с кружевами, которую Хава помогла ей покрасить в розовый цвет.

Сначала, когда мисс Родригес назначила ее делать декорации, Лорел очень растерялась. Но учительница, которой нравились картинки, выполненные Лорел на уроках рисования, уверила ее, что все получится прекрасно. Теперь Лорел знала, что мисс Родригес была права. Она очень волновалась, думая о том, как обрадуется Энни, когда придет на праздник и увидит, какую огромную работу сделала ее маленькая сестричка.

И вот Энни не пришла.

Теперь только бы не забыть самое важное, иначе… Что-то случилось, разве можно в этом сомневаться? В животе все заледенело, как бывает, если слишком быстро съешь мороженое.

– Кого это ты все высматриваешь, Дыня, – прошептал ей в ухо насмешливый голос. Опять этот Хесус! С первого дня в школе он стал звать ее этим прозвищем. – Думаешь, сам президент приедет смотреть на тебя?

– Н-нет, – запинаясь ответила Лорел, чувствуя, что краснеет. Она ненавидела этого мальчишку. И что он все время пристает?

– Твоя мать тоже не пришла, да? – тоном заговорщика зашептал он, придвинувшись к самому ее уху.

От него исходил кисловатый запах, будто он давно не мылся в ванне. Но она впервые за все время их знакомства подумала, что он не такой уж противный.

– Моя мама умерла, – сказала Лорел и сама испугалась невероятной правды этих слов.

– Ага, моя тоже. Она все время это говорит, чтобы мы с братом не мешали ей спать. Она всегда очень усталая.

– Почему?

– Работает. Днем делает пиццу у Села, а по вечерам убирается в Санни-вью, знаешь, на Кони-Айленд-авеню, там старики сидят, как мумии. Это все потому, что мой отец – сукин сын.

– Почему?

Черные глаза мальчика наполнились презрением.

– Когда у человека нет матери или отца, он не бывает такой тупой, как ты, Дыня.

Лорел смутилась и взглянула на него с неприязнью. С чего она взяла, что он не такой противный?

– Ну и иди отсюда! – ответила она.

Тот пожал плечами и засунул кулаки в карманы.

– Вот и она ему то же самое говорила. А он взял да ушел. И больше уже не вернулся.

Он уставился глазами в пол, так что подбородок уперся в грудь, а густой черный чуб, который он зачесывал назад, поднялся надо лбом веером.

Лорел напряженно смотрела на него. И внезапно поняла, что он не насмехается. Все, что он говорил раньше, и все его грубости – это просто так. А теперь он говорит по-настоящему.

Она тронула его за руку:

– Эй, ты что?

Он вздрогнул, словно ужаленный, и поднял голову. На лбу блестели капли пота, на каждой щеке вспыхнуло по красному пятну, будто у клоуна, черные глаза горели огнем.

– А я рад, что он свалил, – зашептал мальчик. – Я этого сукина сына ненавижу!

Лорел подумала о своем отце. Однажды, еще в детском саду, она сделала ему подарок на Валентинов день – коробочку для сигар, которую вырезала из плотной бумаги, покрыв сверху слоем сухих макарон и золотой краской. Она просидела над подарком целый день, приклеивая и раскрашивая, радуясь, что так красиво получается. Вэлу понравится подарок, и он полюбит ее тоже, думала она.

Вэл действительно казался очень довольным, когда получил подарок. Он поцеловал ее и сказал, что очень ее любит.

А потом, через некоторое время, она нашла свою коробочку у него в чулане, раздавленную другими коробками. Она вынула ее оттуда и выбросила в мусорный бак. Боль была так сильна, что она не могла даже плакать. Она не сказала Вэлу ни слова, и он тоже никогда не говорил об этом.

Да, Хесуса можно понять. Только не надо ему этого говорить, а то он застесняется. Она слегка толкнула его в бок:

– И правильно! Топиться, что ли, из-за него теперь?

– Черта ему лысого! – Он заухмылялся.

– Тс, – нахмурилась мисс Родригес, приложив к губам палец.

На сцене Дики Дамбровский бубнил монотонным голосом:

– И голос у дверей молил: впусти меня скорей… Мисс Родригес легонько подтолкнула Лорел:

– Иди!

Лорел показалось, что лицо у нее сжалось, как резиновое, глаза еле удерживали слезы. Она боялась, что заплачет. Как раз, когда все будут смотреть на нее! Господи!

– Всю ночь метель под дверью выла, сугробы навалила, – продолжал Дики Домбровский воющим голосом.

– …и себе в штаны тоже, – пробормотал ей в спину Хесус, и она, сама того не желая, хихикнула. И слезы сразу отпустили.

Выйдя на сцену, Лорел забыла все свои горести.

Голос Руди скрежетал снизу. С того места, где она притаилась, – между стеной и письменным столом Долли в кабинете наверху – Энни не могла разобрать слов, только раскат его монотонного голоса, будто работала хорошо отлаженная машина. Каждое мгновение она ожидала, что раздастся скрип ступеней и тогда, даже если она забьется под стол, он все равно ее обнаружит. И потом приведет Вэла, а Вэл увезет Лорел с собой.

Ей вспомнилось «Сердце-предатель» Эдгара По. Учительница английского языка миссис Померантц поставила эту пластинку на уроке, и все слушали глубокий голос британского чтеца. Через открытое окно пахло влажной после дождя, недавно скошенной травой, блестевшей на солнце множеством капель, и в тишине класса гулко отдавалось хихиканье Сюзи Белл в особо страшных местах.

И теперь, за три тысячи миль от Бель Эр, скорчившись в неудобной позе у стены с поднятыми к лицу коленями, Энни чувствовала себя как тот герой из рассказа По, который слушал биение собственного сердца. Ее сердце тоже билось так громко, что содрогались доски пола под ногами и вибрировал стол. И, наверное, Руди тоже мог услышать его.

Но, может быть, он не догадается подняться сюда. Как же ей повезло, что она оказалась наверху, когда он появился! Она уже спускалась, когда раздался звон колокольчика и вслед за тем знакомый скрежещущий голос!

– Привет, Долли! – И затем смешок. – Принимай сюрприз! Я так рад видеть тебя, ты просто не поверишь! Да ты все цветешь, как я погляжу, по-настоящему цветешь! Ну как, удивил я тебя сегодня, а?

Энни метнулась обратно наверх и съежилась за большим столом Долли.

Сколько времени она сидит здесь? Ей казалось, что прошли долгие часы, хотя на самом деле не более 15 минут. Ужасно хотелось в туалет, но она не смела и шевельнуться. Господи, о чем они с Долли так долго говорят? Знает ли Руди что-нибудь? И где Вэл?

Руди казался ей страшнее Вэла. Потому что он гораздо умнее. Вэл всегда слушает его и делает, как он скажет. Когда Муся стала очень сильно пить, Руди уговорил Вэла увезти ее в Брэрвуд, чтобы оформить все юридические бумаги. Она отсутствовала три месяца, а когда вернулась, выглядела, как зомби. Часами сидела на одном месте, уставив неподвижный взгляд в пространство. А через полгода Энни нашла ее на полу в ванной, холодную как лед бездыханную, и пустой пузырек валялся в раковине. Ее похоронили через два дня.

А теперь Руди охотится за Лорел. Он давно высматривает ее своими отвратительными глазками. Никогда ничего не говорит, не играет с ней, только смотрит не отрываясь. Будто толстый карп, подстерегающий мелкую рыбешку.

Руди гораздо труднее обмануть, чем Вэла. Сможет ли Долли убедить его? Как жаль, что Глория уже ушла. Она могла бы посторожить Энни и держать в курсе всего, что происходит.

И вдруг новая мысль обожгла ее огнем. А что, если Долли не смогла солгать и сейчас рассказывает ему обо всем? Она казалась такой доброй и хорошей. Но ведь Муся предупреждала, что ей нельзя верить.

Энни начала дрожать. Зубы стучали, словно на морозе. В то же время ее бросило в жар, и пот лил с нее ручьями, сбегая по лбу и застилая глаза, соленый, едкий. Рубашка прилипла к лопаткам, белье тоже намокло, словно она оделась, не вытеревшись после бани.

Вот сейчас, еще мгновение… можно не сомневаться… заскрипят ступени под тяжелыми шагами, и толстая самодовольная рожа с лысеющими черными волосенками начнет восходить над площадкой.

Он будет заставлять ее сказать, где Лорел, но она ни за что не скажет. Даже если он пригрозит тюрьмой. Потому что он скажет Вэлу, а Вэл сразу заберет ее.

«Господи, молю Тебя, не теперь… а потом, когда Лорел сможет постоять за себя».

Она успела полюбить магазин «От Жирода». Хотя сначала и не думала об этом. И Лорел в конце концов привыкла к своей школе. Всю последнюю неделю только и говорит, что о представлении к Рождеству.

Господи, представление! Если они с Долли не выедут сию минуту, они опоздают. Или вообще не успеют. Да, вот будет сюрприз для Руди, если она сейчас спустится вниз и напомнит Долли об этом!

Но что подумает бедняжка Лорел! Она будет так разочарована. И, может, даже переволнуется до смерти.

«Если бы можно было дать ей знать, что со мной ничего не случилось!»

Ривка! Можно как-нибудь позвонить Ривке и попросить ее послать кого-нибудь в школу, сообщить Лорел, что Энни немного опоздает. Конечно, неудобно просить, но Ривка такая добрая. Притом сейчас очень экстренный случай. Даже раздумывать нечего!

Но ведь сегодня пятница, вечер накануне Субботы! Ривке запрещено даже зажигать свет. В Субботу она никогда никуда не ходит, только в синагогу. Энни не сможет даже дозвониться ей. С закатом солнца Ривка отключает телефон.

Перед прошлой Субботой они с Лорел сидели в это время за столом вместе с семьей Груберманов. Ривка зажгла две свечи в старинных серебряных подсвечниках и, закрыв лицо ладонями, стала читать на идише молитву. Хотя Энни не понимала ни слова, она чувствовала что это святые, древние, очищающие слова, словно всесмывающий поток, который течет уже многие века и будет течь еще столько же.

Энни закрыла глаза, стараясь снова попасть в то умиротворенное состояние, которое навеяла на нее тогда молитва. Она вспомнила свои руки, сложенные на белоснежной скатерти, лица детей вокруг стола, блестящие при свете свечей, будто начищенные ложки, их шевелящиеся в молитве губы.

Энни молилась. Испуганная насмерть, она радовалась, что никто не видит ее сейчас, замершую, словно мышь в щели. Впрочем, чувство страха стало для нее привычным. Интересно, догадывается ли об этом Лорел? Как она сможет верить своей старшей сестре, если узнает, что иногда Энни просыпается по ночам и без всякой причины, в поту и в ознобе, с сильно бьющимся сердцем боится неизвестно чего?

Внезапно она заметила, что голос Руди больше не скрежещет. Вместо него зазвучал голос Долли, тихий и ласковый, словно ветер с туманных гор, словно отдаленная музыка. В этот момент он был совсем как молитва Ривки при свечах – такой же успокаивающий. Желудок сразу перестал ныть.

Она медленно встала на ноги, чувствуя, как затекли все мышцы, пробывшие так долго в напряженной неподвижности, сначала слегка покалывая в онемении, затем начали болеть. Все еще дрожа, она потянулась к телефону на столе и на цыпочках понесла его в туалет, как всегда делала Долли, если звонил из Парижа Анри, чтобы никто не слышал ни одного слова.

Энни вспомнила еще одного человека. Конечно, она ему еще ни разу не звонила… и едва знала этого человека. Но ей казалось, что ему можно смело звонить.

Она вспомнила дружескую улыбку Джо Догерти, когда он вошел вчера в магазин и сказал: «Привет!» Объяснил, что собрался в центр, где у него встреча с поставщиками, и заодно забежал к Долли. Но весь вид его говорил о том, что он никуда не торопится. Энни немного напряглась, опасаясь, что он начнет говорить Долли об испорченных конфетах, но он, казалось, забыл об этом. А потом он пригласил ее в кафе, видимо, просто из вежливости. Кто знает! Но после того, как в маленьком кафе за углом они заказали себе по коктейлю с бутербродами и более часа болтали и смеялись, она начала верить, что и у нее появился настоящий друг.

Но разве можно быть уверенной, что он захочет ей помогать в таком деле? Она вспомнила, как он наорал на нее в их первую встречу. А вдруг он будет недоволен, что она пристает с просьбами как раз тогда, когда в ресторане наплыв посетителей? Да и с какой стати ему бегать по ее поручениям! Он ей ничего не должен. Но все же…

Она нашла в телефонном справочнике Долли номер ресторана и побыстрее набрала его, боясь передумать.

На проводе раздались долгие гудки – один, другой. Может, никого уже нет?

– Ресторан «Домик Джо», – послышался наконец запыхавшийся женский голос на фоне гула других голосов и звяканья стекла.

Стараясь говорить спокойным официальным тоном, Энни спросила:

– Будьте любезны Джо Догерти. Он на месте?

– Минуточку.

Прошла действительно целая минута, показавшаяся ей часом. Ее сердце, почти было успокоившееся, вновь принялось отчаянно биться.

Затем раздался голос Джо, прерывающийся тяжелым дыханием, словно он пронесся по нескольким лестницам. Скорее всего, это так и было.

– Алло, Джо слушает.

Нет голос не был раздраженным, просто напористым.

– Это Энни. Энни Кобб, – заговорила она. – Джо… Я понимаю, моя просьба может показаться странной… но мне очень нужна твоя помощь.

Глубоко вздохнув, она рассказала ему о своем побеге из дома, чтобы он понял, почему она в таком отчаянии. Необходимость раскрыться перед ним, доверить тайну своей жизни привела ее в состояние, похожее на опьянение, – пол закачался под ногами. Но, в конце концов, разве ей остался выбор?

Последовало долгое молчание, Энни испугалась. Он хочет отказаться, он сейчас очень занят. Или еще хуже – посоветует во всем признаться, объяснить, и Руди якобы все поймет. О Господи, сказал бы хоть что-нибудь! Почему он молчит?

Трубка выскользнула из вспотевших пальцев. На нее со всех сторон навалилась черная пустота, почти поглотив ее.

Наконец Джо отчетливо заговорил:

– Тебе повезло. Сегодня весь мой штат в сборе, и мы почти все уже приготовили. Поэтому через полчаса я буду в школе у твоей сестренки. Если, конечно, не попаду в пробку на дороге. Привезу ее домой, и мы будем вместе ждать тебя.

Она объяснила, куда ехать.

Повесив трубку, Энни вдруг расплакалась, уткнувшись лицом в свитер, чтобы никто не услышал ни звука. Конечно, опасность не миновала, но мысль о том, что там будет Джо и что он готов помочь, вселяла надежду.

Лорел кланялась вместе со всеми, стараясь, чтобы ее длинные волосы заслоняли лицо. Тогда, может быть, никто не увидит, что она плачет.

Все артисты выступали ужасно, но хлопали им долго и дружно. Казалось, никто не заметил, что Хесус позабыл все свои слова. Что Мэри Дрискол уронила рождественского гуся из папье-маше со сцены кому-то на колени в первом ряду. Все мамы, папы, бабушки были в восторге.

Низко опустив голову, Лорел не видела никого в зале от застилающих глаза слез, но ей и не на кого было смотреть.

Хесус, не дожидаясь конца аплодисментов, с самым наплевательским видом спрыгнул со сцены. У него тоже было прескверное настроение. Но такой тертый калач, как он, скорее расхохочется всем в лицо, чем станет плакать. Лорел хотелось пойти вслед за ним и сказать, что она все понимает… но ему, наверно, вообще нет до нее дела.

Тем временем все родители достали фотоаппараты и стали делать снимки. Вспышки слепили глаза.

Лорел понуро спустилась по ступенькам в зал. Другие ребята тоже устремились вниз – к своим семьям. Отовсюду слышались вскрики и поздравления. Но ни один человек не пробирался сквозь толпу, чтобы обнять ее или сфотографировать. Она увидела родителей Мэри, таких же толстых, коротконогих и темнокожих, как дочка. Они налетели на свое чадо и так крепко обнимали, что, казалось, глаза у Мэри вот-вот выскочат из орбит.

Лорел вытерла мокрые щеки и потекший нос широким рукавом своего праздничного костюма и вышла в коридор, надеясь добраться до туалета, прежде чем кто-то заметит, какой у нее несчастный вид. Внезапно большая рука легла ей на плечо.

Лорел обернулась. Перед ней стоял высокий-превысокий мужчина в вылинявших джинсах и голубой футболке, которую, видимо, столько раз стирали, что она стала почти белой. Он был в очках, как директор мистер Мосс – плоская черпая оправа с толстыми стеклами съезжала с его носа. Только мистер Мосс старый и сердитый. А этот совсем молодой. И даже через такие толстые очки видно, что глаза у него добрые и улыбаются.

– Лорел? – спросил он.

Она смутилась и кивнула. Откуда он знает ее? Может, это учитель. А может и нет. Даже совсем маленькие детишки знают, что с чужими разговаривать нельзя.

Она отступила назад. Он не удерживал, а продолжал улыбаться.

– Меня зовут Джо. Твоя сестра велела мне отыскать на сцене самую красивую девочку. «Это и будет Лорел», – сказала она.

Все он врет! Она выглядела ужасно, она это знает! Но все-таки он хороший. Он, наверно, сказал это, чтобы утешить ее. Он же видит, что она плачет. Она шумно всхлипнула.

– На, – сказал он и подал аккуратно сложенный носовой платок из заднего кармана.

– Спасибо, – ответила она, вытирая нос и глаза.

– Ну и порядок. Теперь давай подумаем, где нам сесть и подождать Энни с тетей Долли. Энни прислала меня сказать, что у них все хорошо, но она сама объяснит тебе, почему не смогла прийти на праздник.

Нет, этот человек совсем не казался ей чужим. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, какой он хороший.

И вдруг она вспомнила: Джо! Который подарил омара! Конечно, это он. Очки, волнистые темно-русые волосы, которые он то и дело с серьезным видом прочесывал растопыренной пятерней. Именно такой, как описывала Энни.

Ей показалось, что вокруг стало теплее. И может от этого на нее вдруг навалилась тяжелая усталость.

– С Энни, значит, ничего не случилось? – переспросила она. – И с тетей Долли тоже? – И с трудом подавила зевоту.

– В общем, ничего. Они просто… Да она сама расскажет. Одним словом, беспокоиться не о чем. Не успеешь оглянуться, как Энни уже будет дома. Поэтому нам лучше тоже поехать домой и подождать ее там. Как ты думаешь?

– Да, так лучше, – согласилась Лорел и зевнула. – Вы тогда увидите, какая у нас елка. Это та которую вы подарили.

– Я? Когда это?

– То есть вы подарили омара а Энни сменила его на елку.

Какое-то мгновение Джо недоуменно смотрел на нее, затем расхохотался.

– Ну и дела! Ох и хитроумная у тебя сестрица! – Он присел на корточки так, чтобы она могла заглянуть в его глаза, и положил руки ей на плечи. – Она рассказала мне… что вы сбежали из» дома и приехали сюда. По-моему, вы ужасно отчаянные девчонки!

Лорел снова вздрогнула. Он знает? Энни сказала ему! Но ведь она хотела никому не говорить, кроме тети Долли.

– Вы никому не скажете? – прошептала она. Джо все так же серьезно и твердо смотрел на нее, как бывало мисс Родригес, когда стоя перед классом, читала с ними Символ Веры.

– Нет, – ответил он. – Я никому не скажу. И она поверила.

Повернувшись на каблуках, он поднялся и стал еще выше, чем был. Лорел смотрела на него снизу с уважением. Он подал ей руку, и она не колеблясь приняла ее. Большая, теплая и сухая ладонь укутала ее маленькую ладошку со всех сторон, дав ощущение защиты.

Ей вспомнился Рождественский Санта-Клаус, толстый эльф в красном полушубке и с пушистой белой бородой. Она думала, что он действительно есть на свете. Но теперь ей показалось, что он выглядит совсем не так, как его рисуют. Он вовсе не старый, не коротышка и без бороды. Он, наверно, высокий и молодой, ненамного старше Энни. И носит вылинявшие джинсы и голубую футболку, застиранную чуть не добела. И еще у него большие, съезжающие на кончик носа очки. И глаза, в уголках которых появляются складочки, когда он улыбается.

Провожая глазами уходящего Руди, Долли спрашивала себя: «Интересно, поверил ли он?»

Чувствуя легкое головокружение, она оперлась рукой о прилавок одновременно с облегчением и с тревогой. Не переиграла ли она? Была ли убедительна? А после того, как сказала, что не имеет ни малейшего представления, куда делись племянницы, может быть, надо было сделать предположения о том, где они, порассуждать об этом побольше? А вдруг ее чрезмерная приветливость насторожила его? Бог знает… Руди был ей всегда неприятен, и в прежние времена она не очень-то старалась скрыть это.

Они познакомились на большом пикнике в Беверли-Хиллз, куда ее пригласил Вэл. Когда Вэл представил ей уродливого, напоминающего выкорчеванный пень гнома как своего брата, она была уверена, что это шутка. Найти хоть какое-то сходство между этими двумя было практически невозможно. Потом Руди застал ее в беседке, куда она скрылась, чтобы прийти в себя от множества кавалеров. Он был изрядно пьян, и в поросячьих глазках ясно проглядывало желание.

– Ты зря теряешь время с Вэлом, – сказал он тогда. – Он любит совсем не тебя.

Краска бросилась ей в лицо, и, не успев подумать, она воскликнула:

– А кого?

Он ухмыльнулся и выплеснул в траву остатки виски из своего стакана.

– Самого себя. Исключительно. И можешь мне поверить, такого соперника тебе нипочем не обскакать.

И теперь, стоя у себя в магазине, обхватив руками дрожащие плечи, она думала: «Он грубый, по умен. Не потому ли Вэл прислал его сюда?»

Вэл говорил ей, что Руди адвокат высшего класса и поистине мастер вести перекрестный допрос на суде, заставляя свидетелей путаться и соглашаться с тем, что они хотели отрицать.

А вдруг у нее тоже проскользнуло неосторожное слово? Или он заметил брошенный на лестницу взгляд, откуда она с ужасом ожидала появления Энни?

«Нет, я была на высоте. Я ведь актриса, разве нет?» Даже неудавшаяся второстепенная актриса вроде нее способна сыграть такую простую вещь, как полное неведение того, куда могли скрыться две девчонки, которых она не видела много лет.

Однако последние слова Руди перед уходом назойливо бились в ее голове, как муха о стекло: «Ты сообщишь мне, когда что-нибудь узнаешь?»

Она ответила: «Да, конечно, можешь не сомневаться».

И только поднимаясь по лестнице к Энни, вдруг сообразила, что он не сказал «если узнаешь». Он сказал «когда».

Не имеет значения? А вдруг имеет?

Как бы там ни было, в тот день, когда коротконогий пройдоха Руди и его зацикленный на самом себе, братец что-нибудь пронюхают, начнется жестокая игра.

8

Джо яростно уставился в кастрюлю со свернувшимся яичным соусом и едва сдержался, чтобы не швырнуть ее об пол. Холт опять оставил соус на огне! И он, как всегда, вскипел!

Один Бог знает, где просидел этот парень два года, когда учился в Кулинарном институте, – в туалете, что ли? Его до сих пор туда тянет в самые ответственные моменты.

Если бы Рафаэль был сейчас здесь! К сожалению, повар по соусам уехал в Пуэрто-Рико – собака заболела. Племенной бультерьер не просто бобик.

Джо не интересовало, куда Рафаэль с братьями девают собак, которых разводят у себя на ферме. Главное, Рафаэль был непревзойденным мастером по приготовлению соусов, будь то беарнэз, сабайон или белый крем.

А сейчас он особенно необходим. Потому что наверху, именно в этот момент, Нэн Уэтерби готовится погрузить свою ложку в суп навако из сладкого картофеля.

Когда она вошла сегодня в салон со свитой в семь человек, безо всякого предварительного заказа, пришлось спешно послать дегустатора на помощь Мэрли накрывать столы. Предполагалось, что ведущая рубрики «Чем нас кормят» журнала «Метрополитэн» будет обедать инкогнито. Но Джо сразу узнал ее лошадиный хохот, тонкие лиши, нарисованные черным карандашом на том месте, где должны быть брови, хотя прошло много лет. Она приезжала тогда к отцу брать интервью для статьи о судьях апелляционного суда штата Нью-Йорк. И даже сфотографировала маленького Джо рядом с отцом. Ему было тогда лет двенадцать. Естественно, она его не помнит.

Она может погубить его одним только словом. И сразу сбудутся многократные предсказания отца. В животе тянуло так, словно он проглотил утюг, сердце теснило, а во рту собиралась горькая слюна.

«Хватит ныть! Я нормально готовлю. Может, не гений, но… В конце концов, все вполне может обойтись». Черт, да он просто должен выкрутиться! Но… соус морни? Уэтерби, как нарочно, заказала красную рыбу. Придется делать заново.

Джо схватил кастрюлю с испорченным соусом, не заметив, что та все еще на огне. Черт! Едва не выпустив кастрюлю из руки, молниеносно перекинул ее на разделочный стол. И сразу сунул ладонь под холодную воду.

Возле холодильной камеры в дальнем конце кухни стояли картонки с яйцами. Он перетащил их в центр. Проворно разбивая и разделяя содержимое, вдруг вспомнил Клоету, их семейную кухарку, вечно склоненную над древним разделочным столом, крытым кафельной плиткой. Вспомнил ее большие, грубые, в цвет красного дерева, руки, разбивающие яйца в желтую миску, затем свои – маленькие, белые и неловкие, пытающиеся делать то же.

Клоета верила в него, несмотря на множество испорченных продуктов. И он действительно научился. Всем тайнам, которыми владели ее большие темные руки. Душистый суп из окры, как готовят в Вирджинии. Взбитые бисквиты, легкие, словно пух. Пряные, пахнущие гвоздикой печенья с медово-мармеладной глазурью, сосиски с фенхелем и тмином, запеченные в кукурузные лепешки. И ни одного рецепта – она не умела ни читать, ни писать. Но смогла передать своему ученику нечто более ценное – удивительную легкость рук, верность глазомера и то чутье, которое безошибочно позволяет угадать момент готовности.

Сбивая яичную массу, Джо мечтал о своей будущей славе.

Три звезды от Нэн Уэтерб, или пускай две – не будем слишком жадными – позволят ему войти во все справочники, мыслимые и немыслимые. Посетите «Белгравию», «Л'Асьетт», «Перпл-Брокколи». Посетите «Домик Джо». Почему бы и нет?

Если удастся выплатить через тринадцать дней четыре тысячи за аренду, можно будет вздохнуть свободнее. Уж с оставшимися двумя-тремя тысячами он как-нибудь выкрутится.

Он разволновался. Но в ту же минуту с отчаянием вспомнил, какие уничтожающие ревю пишет Нэн Уэтерби. Недавно она поистине смешала с грязью бедного Марэ:

«Освещение в зале, как на похоронах, чему очень соответствовал понурый, много претерпевший салат. Несчастное подобие соуса беарнэз, как саваном, окутывало давно почившую форель. Все это вызывало самое искреннее соболезнование».

Ресторан Марэ, один из лучших, прогорел через три месяца.

Вслед за этой мыслью в голове Джо пронеслись монотонные слова отца:

«У меня нет права запрещать тебе, Джозеф. Эти деньги мать положила на твое имя. И твое дело, как ими распорядиться. Но запомни мои слова: ты обанкротишься. Не пройдет и года, как ты окажешься не у дел. Это даже не предположение, это факт. Ты погубишь и себя и нас из-за одного только легкомыслия, как погубил уже эту несчастную девушку из Йеля».

Кэрин… Теперь ей исполнилось бы уже двадцать четыре года. Он закрыл глаза, чувствуя, как сразу больно забилось сердце.

Господи, не надо о Кэрин! Во всяком случае, не теперь. Не теперь…

Схватив с крюка чистую кастрюлю, он вылил растопленное масло, всыпал несколько ложек муки. Затем добавил крепкого рыбного бульона из алюминиевого котелка, томившегося на задней конфорке на медленном огне. Когда смесь закипела, влил еще несколько половников бульона. Теперь самое трудное – ждать и не опоздать.

Помешивая соус в ожидании, когда загустеет, Джо глядел вокруг. Длинное и узкое помещение, словно железнодорожный вагон, со стенами из старого кирпича цвета гнилых помидоров; уложенный белой и черной плиткой пол, стоптанный посредине добела; чешуйчатый потолок из прессованной жести. Когда отец увидел все это, он воскликнул: «Это здание нуждается только в одном – в сносе». Джо даже приуныл на мгновение. Но не более. Он обожал все эти глубокие эмалированные раковины, массивную восьмиконфорочную плиту «Вулкан» и огромный кирпичный очаг, занимавший дальний конец помещения.

«Нет, па, ты не прав, – думал Джо. – Я не прогорю. Но если даже такое произойдет, это падет только на мою голову. Можешь не опасаться, я к тебе за подаянием не приду».

Он вспомнил вчерашний вечер. Звонок Энни Кобб. Неужели прошел только один день! С какой отчаянной гордостью она просила помощи. А он тоже хорош – заказов по горло, одна печь вышла из строя, а он помчался выручать девушку, которую едва знает.

Он не мог объяснить даже самому себе, почему так сделал. Что-то в ней есть, в этой Энни. Глаза такие огромные, будто у полуголодной бездомной кошки. Независимые до черта и одновременно какие-то беззащитные.

Теперь она вместе со своей сестренкой считает его спасителем. Смех, да и только. Ему бы самому удержаться на плаву, не то что других вытаскивать. Джо вернулся к действительности при виде соломенной шевелюры Холта, который лениво приплелся в кухню, вытирая о передник огромные руки. Несмотря на свое раздражение против дурня, Джо почувствовал к нему нечто вроде жалости.

Тоже мне – Холт Стетсон! Такое умопомрачительное ковбойское имя досталось такому неповоротливому олуху. Это нелепое обстоятельство служило мишенью нескончаемых шуток.

Стараясь говорить ровно, Джо позвал:

– Холт! – И указал на испорченный соус. – Куда ты предлагаешь употребить вот это? Клеить обои? Прошу тебя, сосредоточься. У меня всего десять минут, чтобы создать шедевр кулинарии для Нэн Уэтерби, а ты только и знаешь, что чешешь себе задницу! Холт покраснел.

– Виноват, Джо, я…

– Вот, возьми. – Джо передал ему мутовку. – Следи за соусом, а я пойду жарить горбушу. Не забудь положить лимонный сок.

– Эй, Джо! Водонагреватель снова загудел! – тревожно крикнула из судомоечной Джулио. – Пускай кто-нибудь подержит шланг!

Господи, конечно, он слышит это угрожающее гудение, этот трескучий звук среди шипения горячего пара. Да, дрянь дело.

Но прежде чем он успел что-либо предпринять, через двойные двери влетела Мэрли, словно воздушный змей, сорвавшийся с бечевы в ветреную погоду.

– Все! Я больше не могу!

Она чуть не швырнула тарелку, которую несла в руках, – еда на ней была не тронута – на стол грязной посуды. И погрозила кулаком в потолок, вытянув средний палец.

– Ублюдок! Уже не знает, как меня достать, и так каждый раз! А сегодня что придумал? Заказал бифштекс прожаренный, а теперь говорит, что хотел с кровью. Надо было швырнуть ему этот бифштекс в рыло! – Ее осветленные волосы торчали в разные стороны, словно наэлектризованные.

Господи! Этого еще только не хватало! Джо еле удержался, чтобы не схватить ее за плечи и как следует встряхнуть вместе с ее шикарным бюстом и узкими бедрами, обтянутыми черным джерси, чтобы очнулась.

Но он сдержался.

– Ах вот как! – произнес он и на самом деле взял ее за плечи, только осторожно. – Хочешь, я пойду и превращу его самого в бифштекс с кровью? И немедленно! Я покажу ему, что значит знаменитый удар великого Догерти. В Йеле некоторые смельчаки разбегались, когда я предлагал им дружеское рукопожатие.

Глаза Мэрли округлились.

– Вы занимались борьбой?

– Греблей. – Он хмыкнул. – В 1963 мы выиграли регату в Хенли.

– Ясно, – с неостывающим возмущением ответила она.

– Ну так я серьезно. Дай мне весло, и я отделаю твоего клиента. Еще лучше, если мы привяжем его к мачте и всыпем пятьдесят кошек.

Она уже почти сдалась. Он видел подавленную улыбку, упорно пробивающуюся на поверхность.

Наконец она высвободилась из его рук, пробормотав:

– Ох уж эти мне студенты.

Это означало, что все в порядке. Алые пятна на ее скулах потускнели.

Со вздохом облегчения Джо направился к холодильнику и достал филе горбуши в маринаде с чесноком и лимоном. Огонь в большом кирпичном очаге превратился в мерцающие угли, и жар распространялся по кухне горячими волнами. Он сложил филе в уголке решетки, где было не так жарко, как раз достаточно, чтобы слегка подпеклась кожица, а внутренняя часть осталась влажной и красной.

– А что он пьет, этот твой мучитель? – спросил он, не оборачиваясь и укладывая очередной кусок рыбы.

– «Манхэттен». Он уже принял три коктейля и со стула валится.

– Принеси ему еще. За счет заведения. Если повезет, к тому времени как будет готов его бифштекс, он будет в таком виде, что не отличит говядины от крысиных хвостов. И знаешь, Мэрли, запомни его имя, как он подпишет чек. И в следующий раз, когда он будет заказывать по телефону столик, скажи, что все места заняты на десять лет вперед.

Мэрли улыбнулась.

– Обязательно. – И она поплыла из кухни, покачивая узкими бедрами в черном.

Через минуту Джо осторожно сложил куски горбуши в нагретое блюдо и залил вокруг заново приготовленным соусом морни, украсил жареными чесночными головками и добавил хрустящий пудинг Санта-Фе, изготовленный из муки самого тонкого помола с кусочками среднеострого перца и сыра «чеддер». Для компании Нэн, которая заказала тушеную оленину, он взял глубокое блюдо и сложил в него мясо с гарниром из молодой моркови с имбирем и кукурузными палочками.

Затем оглянулся в поисках Мэрли или Берка, но тех и след простыл. Вот это да! Пока кто-то из них вздумает спуститься, все остынет. Проклятье!

Значит, подавать придется самому. Что еще остается? Это даже хорошо, так как он сможет взглянуть на Уэтерби, когда она примется за еду. И, возможно, это будет знак того, жить ему или умереть.

Через секунду Джо уже был наверху, осторожно продвигаясь между занятыми столиками. Его салон был выдержан в строгом стиле – он называл его «Жилище Квакера» – гладкий, выскобленный сосновый пол, столы из цельного дерева, стулья с высокими спинками, обитые ситцем. Над буфетной стойкой висело слегка поблекшее свадебное покрывало, которое он купил на сельском аукционе. На противоположных стенах из побеленного кирпича висели вышивки в рамках и даже детские выщербленные салазки. Вместо свечей он поставил на каждый столик старую масляную лампу. Просто и чисто – именно так, как он хотел бы устроить все в своей жизни.

Он увидел яркую белокурую прическу Уэтерби – залакированный шлем волос, казавшийся настолько непроницаемым, что мог бы выдержать штыковую атаку. Напротив нее сидел мужчина средних лет с брюшком и с нездоровым цветом лица, как бывает у страдающих несварением желудка. Будто он съел нечто не пригодное для употребления. Джо ощутил, что его собственный желудок болезненно сжался.

Изобразив непринужденность и даже улыбаясь, он поставил блюда на домотканые салфетки перед леди-драконом и ее компанией.

Отойдя в проход, окинул взглядом другие столики, замечая где какой непорядок. Под столом валялась незамеченная вилка, в одном из светильников мигала прогоревшая лампочка, отбрасывая красный отблеск на белую блузку Мэрли, будто пятно томатного сока. Затем он снова перевел взгляд на Уэтерби и увидел, что она поднесла ко рту кусочек рыбы.

Наверно, он ничего в жизни еще не хотел так сильно, как увидеть сейчас улыбку на губах Нэн Уэтерби.

Вилка Нэн скрылась между ее губ.

Джо с надеждой затаил дыхание. Кровь стучала у него в ушах.

Черта с два. Не улыбается. Она вообще никак не реагирует. Это конец.

Он сжал зубы. Отчаяние охватило его. Внезапно на ум пришли слова Клоеты: в жизни нет ни белого, ни черного, если не считать цвета нашей кожи, Джо.

Ну что ж, все не так плохо. Она же ест в конце концов! А ведь могла отослать обратно.

Может быть, он слишком многого хочет. Одна звезда – («довольно приятно и цены приемлемые») – это не смертельно. Это он как-нибудь переживет. Будет продолжать работать, стиснув зубы. Пока все не забудется. По крайней мере, половина салона у него всегда будет заполнена.

Как бы там ни было, через пару недель все решится. А пока что не стоит предаваться унынию. Принимайся за работу и не бери в голову.

Спускаясь по крутым ступенькам служебной лестницы, он вспомнил об Энни Кобб. О том, как она поменяла омара на елку. Рождество уже послезавтра. Интересно, где они будут праздновать, эти две девчонки. Неужели так и просидят вдвоем у себя в Бруклине? Вот это будет праздник! Особенно для Лорел. Что-то непохоже, будто старичок Санта-Клаус собирается лезть к ним в трубу с подарками в этом году.

В тот раз, ожидая возвращения Энни, он пробыл в их крохотной, скудно меблированной квартирке на Четырнадцатой улице не меньше часа. Поначалу Лорел сидела как в воду опущенная. Но понемногу освоилась и принялась щебетать, словно они были давние друзья. А через некоторое время даже вынула потрепанную колоду карт, и они сыграли в джин-ром. И можно голову дать на отсечение, что этот ангел с фарфоровым личиком теперь предан ему телом и душой.

Завтра Сочельник, ресторан закрыт. Хорошо бы заехать к ним в гости, если они никуда не собираются. Да, это было бы лучше всего. Ему полезно побыть немного в роли старшего брата, тогда может быть удастся выбросить из головы Кэрин.

Но память неумолимо возвращала его к тому, что он пытался забыть. Внезапно остановившись на последней ступеньке, он привалился спиной к стене, и снова, как в кино, завертелась в мозгу та проклятая ночь. Снова раздался в трубке безжизненный голос Кэрин, и снова он бежал по Нью-Йоркской улице, мимо колледжей, мимо Йельского театра драмы, мимо музея Искусства и Архитектуры, задыхаясь от бега. Наконец пересек Колледж-стрит, обогнул здание, в котором помещалась ее маленькая студия и взлетел по трем пролетам лестницы.

Он нашел ее скорчившейся на полу, тело еще не остыло, но уже побелело, даже посинело. И кровь… кровь везде – на постели, на коврике, в ее длинных черных волосах, – все еще сочащаяся из глубоких порезов на узеньких запястьях.

Затем «скорая помощь» и полицейская машина, пульсирующие огни, красные отсветы фар, как кровь, разлитая по темной улице, потрясенные, бледные лица соседей. И нескончаемо звучащие в ушах, словно заезженная пластинка, вновь и вновь прокручивающаяся в голове, ее последние слова по телефону:

– Я все сделала, Джо. Тебе не о чем беспокоиться. Он понял, что она сделала аборт. Господи, а что же еще? На его месте любой бы так подумал. Они столько обсуждали возможность оставить этого ребенка! Говорили, говорили. Она была явно в отчаянии от его идеи. Но он думал… он был уверен, что она через некоторое время успокоится.

Она успокоилась, ублюдок, успокоилась навеки!

Чего он так боялся тогда? Почему не стал ее слушать? Такая веселая, и умница, и… как огонь! И он любил ее, проклятье, любил! Но женитьба, дети, хозяйство в двадцать лет… Даже мысль об этом казалась абсурдной.

Он словно воочию видел, как она сидела тогда понурившись на каменной скамье возле Библиотеки Стерлинга, впервые сообщив ему, что беременна, и черные, как вороново крыло, волосы переливались на майском солнце. Она плакала. Глаза опухли, молочно-белое лицо покраснело.

– Господи, Джо… что же делать? Что он мог сделать?

Он стоял и улыбался. Как идиот!

Но разве можно было поверить, глядя на эту маленькую девочку в коротких шортиках и матросской блузе, что она беременна? Хотя бы совсем немножко? Нет, это какая-то бессмыслица.

Наконец до него дошло. Ведь это серьезно. Она не шутит. Коленки сразу заходили ходуном, словно кто-то дергал за них. Захотелось сесть рядом, утешить. Но он остался стоять.

Он не мог приблизиться к ней, и только теперь понял почему. В тот миг он бессознательно отстранился от нее… и от него. Он был так ошеломлен, что не понимал ни своих действий, ни своих мыслей.

Она зарыдала. И только тогда он опустился на скамью рядом с ней.

– Что-нибудь придумаем, – нерешительно попытался успокоить ее. Но она наверно, видела его насквозь. Она поняла что он ни в коем случае не готов принять это.

– Это все, что ты можешь сказать? – Она обожгла его горячим, обвиняющим взглядом.

– Ты что, думаешь я брошу тебя в беде? Можешь не сомневаться… – пробормотал он.

– В беде? – повторила она с таким выражением, словно впервые слышала это слово. – Нет… Я так не думаю. Я думаю… Впрочем, какая разница!

– Что ты собираешься делать? – осторожно спросил он.

– Разве я могу выбирать?

– Ведь ты… ты не думаешь его оставлять?

Он представил себе пеленки, детский крик по ночам, когда ему надо заканчивать курсовую работу. Боже!

Кэрин смотрела мимо него в пространство, загородив глаза ладонью, словно от солнца. Но он видел слезы на ее щеках и едва удерживался, чтобы не обнять ее. В то же время он чувствовал себя загнанным зверем, он в ловушке, и солнце давило ему на плечи.

– Я не могу… по крайней мере в таких обстоятельствах… – Внезапно вспомнив назидательный голос отца он смешался, чувствуя себя посрамленным, и поспешно прибавил: – Я имел в виду, что… мы должны будем сначала пожениться… когда закончим учебу… Боже мой, Кэрин, я даже не знаю, что я буду делать со своей собственной жизнью, не только что с твоей! А тут еще ребенок.

Вот и все. Конец. Он сказал это тогда. Кэрин встала, разгладив шорты быстрым движением ладоней. Затем еще, и еще раз, словно хотела содрать кожу с рук. Наконец выпрямилась, как статуя, волосы упали ей на лицо, так что он почти не видел его.

– Кэрин. – Он протянул к ней руку, но она увернулась, как от удара.

– Ты хочешь, чтобы я убила его, да?

И тогда, одинаково боясь солгать и сказать правду, он пробормотал, стараясь придать голосу как можно больше мягкости:

– Да… хочу…

В этот миг невидимая нить, связывающая их, оборвалась.

Целую неделю он пытался дозвониться до нее. Приходил, стучал в дверь, старался поймать на лекциях. Ее нигде не было. Кэрин исчезла. Никто ее не видел. Он даже звонил ее родителям в Плейнвью.

Где она была неделю и как ухитрилась проскользнуть в свою комнату незамеченной, этого он так и не узнал. А потом она позвонила сама: «Я все сделала Джо».

Да, конечно, он не знал тогда что она была на учете у психиатра – это сообщили ее убитые горем родители. И что в школе с ней был приступ и она лежала в психушке – он же не знал. Он старался собрать для себя как можно больше оправданий, достаточно веских, чтобы сбросить с души тяжесть вины. Но разве он мог не знать, что Кэрин, не окажись он таким ублюдком, осталась бы жива?

Он провел по лицу дрожащей рукой, словно пытаясь заслониться от этих видений, которые слепили его, будто прожекторы. Заметив, что все еще стоит на лестнице, он глубоко вздохнул и, взяв себя в руки, решительно направился в кухню.

– Привет, стряпчий, чем сегодня кормишь? – Довольный собственной шуткой, Вейн хихикнул в трубку.

Джо тоже заулыбался и, прижав головой трубку к плечу, снова вернулся в центр кухни, где месил тесто для хлеба, растянув провод по всему полу. Вот так сюрприз! Давненько не слышал он голос старого друга.

Вейн – помощник редактора журнала «Метрополитэн». Хотя они давно не встречались, он, естественно, знает, какой топор грозит его другу со стороны Уэтерби.

Вероятно, ему уже пришлось быть свидетелем не одной бесславной кончины подающих надежды предпринимателей. Кто на очереди? Почему бы не Джо? Прошло уже более двух недель. Если статье вообще суждено увидеть свет, то она определенно появится в последнем выпуске. Не потому ли Вейн решил позвонить и выразить свои соболезнования?

– Всякое бывает, – ответил он беззаботно, хотя сердце тревожно забилось. – Самое лучшее берегу для друзей.

– То пусто, то густо, да?

– Вроде того.

– Поэтому я и звоню, старик. Уэтерби состряпала о тебе статью. В выпуске этой недели появится. Так что сегодня или завтра жди атаку.

– А что, она… – Он замолк, почувствовав внезапное стеснение в груди.

– Думаешь, зарежет? Брось, старик! Уверен, что нет. Правда, я пока не смотрел; просто знаю, что ее напечатали. Вот и сообщаю тебе факт, достойный твоего внимания.

– Спасибо, – через силу выдавил Джо.

– Может быть, в следующий раз я сам получу задание изобразить тебя на бумаге. Тогда я обязательно напишу, что ты меня не отравил. – Он снова хохотнул, но на сей раз Джо не улыбнулся.

– Ну и на том спасибо.

– Ладно тебе. Друг я или нет, в конце концов? Повесив трубку, Джо продолжал раздумывать. Надо будет спросить у мистера Шамика в газетном ларьке через три дома отсюда, когда поступит свежая пресса. Если сегодня вечером, надо попросить Энни пусть захватит экземпляр журнала по дороге в ресторан. Она заедет сюда за Лорел, которая согласилась работать у него во время каникул – писать меню.

Пока не подошло тесто, Джо успел позвонить Рафи в Пуэрто-Рико – просто чтобы быть в курсе дел. Затем выскочил на улицу и пронесся полквартала под леденящим дождем к газетному киоску. Мистер Шамик был очень любезен. Он тут же позвонил поставщику и узнал, что вечерняя доставка ожидается после четырех. Еще несколько часов! С ума можно сойти за это время. А может, это и к лучшему. Ведь пока он не знает, что там написано, у него есть надежда.

Вернувшись назад, Джо поднялся в салон посмотреть, что делает Лорел. Она сидела в маленькой комнате на том же месте, где он оставил ее утром, склонившись над столом, и стопка готовых меню возвышалась у локтя. Взглянув на ее работу, Джо увидел нечто необыкновенное. Он поручил ей попросту аккуратно заполнить графы: аперитивы, закуски, десерт и прочее. Но это…

Взяв один листок из стопки, он увидел, что все уголки и пустые места заполнены тонкими, изящными рисунками, выполненными пером. Вокруг рамки вились спелые виноградные лозы. Птичье гнездо с крохотными пятнистыми яичками. Мышка в дамской шляпке пьет из большой ложки с затейливой ручкой. Джо почувствовал, как по всему телу прокатилась волна восторга.

Это напомнило ему мальчика-гитариста, которого он встретил много лет назад, когда с рюкзаком за спиной путешествовал по Мексике с другом по колледжу Нилом. Они сидели тогда в убогой придорожной харчевне, потягивали «Куэрво-Голдс» и били мух. Внезапно к ним подошел этот мальчик-калека, лет двенадцати, не больше, и совершенно слепой. Он играл так прекрасно, что Джо забыл обо всем на свете. Это были и «Малагуэнья», и Вилла Лобос, даже кое-что из Вивальди. Жара, пыль, мухи – все отступило и исчезло перед чудом таланта. Прошло много лет, но та музыка до сих пор звучала в душе Джо.

И вот теперь он снова услышал ее.

Рассматривая один листок за другим, он преисполнился таким благоговением, что позабыл даже о статье в «Метрополитэне». Господи, неужели эта девочка сделала такое чудо? Она же совсем ребенок. Такое впечатление, что это рисовал Теннель[9] или Беатрис Поттер.[10] Каждое меню было уникальным. Корзина полевых цветов, пикник божьих коровок. Медвежонок коала лукаво выглядывает сквозь листья эвкалипта. Хоровод крылатых фей, танцующих на венчике подсолнуха. Крошечные обезьянки, изображающие буквы названий. Белый медведь с целым семейством эскимосов на спине.

Понимает ли она сама, каким талантом наделена?

Он вдруг вспомнил о недавнем Рождестве. Сначала он поехал к Ma и Па на их ежегодное совместное празднование. Все было, как обычно. Ma в длинном восточном халате изысканно изображала примадонну. Па рассказывал бесконечные банальные анекдоты так называемым друзьям, соседям, троюродной сестре, которую едва знал. Он шумно рассматривал подарки – все, кроме Ван Гога, которого принес Джо. Потом Джо заметил, что Сэми, их шофер, ходит в рубашке, которую он подарил Па на Рождество в прошлом году. И прежде чем успел что-либо сказать или сделать, о чем бы потом пришлось сожалеть, Джо пробормотал какое-то извинение и уехал, прихватив свой подарок. Па так никогда и не вспоминал о нем.

Поймав такси возле Блумингдейла, он поехал в Бруклин, предполагая стать сюрпризом для Энни и Лорел. Но сюрприз ждал его самого. Он никак не думал, входя в скромную гостиную, что здесь так уютно и празднично. Долли пришла чуть раньше его, вооруженная горой подарков.

Когда он вручил Лорел сумку со своими подарками, она взглянула на него так, словно он преподнес луну на серебряной тарелочке. О брошенной в сумку книге Ван Гога он совершенно забыл, но когда, достав духи для Энни и игру «Монополия» для себя, Лорел извлекла ее со дна и сдернула оберточную бумагу, ее благодарности не было границ. Широко открытыми глазами рассматривала она репродукции и, завороженная, надолго застыла над «Звездной ночью», которая ему тоже нравилась больше всего.

– Вот это, – произнесла она таким тоном, словно ее привели в магазин и разрешили выбрать то, что хочется.

Джо поднял голову и встретился глазами с Энни. И в них он прочел совсем другую реакцию. Благодарность тоже. Но и какую-то грустную усталость. И словно вопрос, почему ты не купил ей что-нибудь более нужное, если уж тебе пришло в голову потратить такую крупную сумму денег? Он невольно окинул взглядом убого обставленную комнату, протертую до ниток обивку тахты, единственный стул, тощую елку, украшенную бумажными цепями, бусами из попкорна и звездочками из фольги, – и смутился. Действительно, для чего человеку Ван Гог, если у него нет теплых перчаток, одеяла, простыней, полотенец?

Но переведя взгляд на Лорел, охваченную счастьем созерцания, он понял, что подарил ей нечто гораздо более важное, чем любая из этих вещей.

И теперь, глядя на ее неподвижно сидящую фигурку, на поскрипывающее перышко ручки, Джо вдруг преисполнился необычайной нежности. Солнечный блик, пробравшийся сквозь вентиляционное отверстие и фрамугу над столом, придал ее коже прозрачный серебристый оттенок.

– Лори, – ласково произнес он имя, которым ее звала только Энни. Она подняла голову слегка мигая. Ее глаза и щеки вспыхнули от смущения, словно он грубо пробудил ее от глубокого сна. Джо взял листки: – Это по-настоящему прекрасно. Я просто изумлен. Кто учил тебя рисовать?

Она смутилась еще больше, но он видел, как ей приятна его похвала.

– Никто, – ответила она. – Я сама. Я все это просто придумываю.

– У тебя потрясающее воображение. Ее лицо стало совсем красным.

– Энни говорит, что я слишком много мечтаю. И если бы я в это время учила уроки, я стала бы отличницей.

Джо немного подумал и ответил:

– Может и так, но я уверен, что мечты тоже очень важны для человека. Ван Гог, когда писал «Звездную ночь», не мог сообразить, сколько получится, если восемьдесят семь разделить на шесть.

– Но вы не подумайте, что я могу только рисовать, – быстро поправила она его. – Я еще умею шить. Вот это я сшила сама. – И она с гордостью расправила на груди клетчатую кофточку, в которой была.

Он присвистнул.

– Я сражен. Это твоя сестра научила тебя?

– Энни? – Лорел засмеялась и округлила глаза. – Каждый раз, когда она вздумает что-нибудь пришить, она укалывает палец и пачкает все кровью. Она говорит, что у нее совсем нет терпения.

Джо вспомнил, как беспокойна всегда Энни. Даже сидя на одном месте, не может расслабиться – то взмахивает руками, то скрестит колени, то поставит рядом, то начнет покачивать ногой. А глаза большие, тревожные – как у бездомной кошки!

– Нет, все это меня не удивляет, – засмеялся он. – А вот это… – он постучал пальцами по ее картинкам, – это достойно того, чтобы напечатать в книге. Или повесить на стенку в рамке. Они слишком хороши для этих меню.

Лорел опустила голову, и пушистые ресницы отбросили на лицо трепещущие тени. Он никогда не видел таких длинных ресниц, как у нее.

– Спасибо, что вы так говорите. Вы очень добры, – вежливо сказала она, будто копировала манеры из какой-нибудь книги этикета. Затем добавила шепотом: – Но это просто так, уверяю вас. Совершенно ничего особенного. Когда мисс Родригес заметила, что я занимаюсь этим на уроке, она очень ругалась. Она говорит, что я невнимательная. Но знаете, когда я рисую… – она снова подняла на него большие синие глаза, – у меня пропадают грустные мысли. Вы понимаете, Джо?

– Конечно. Я тоже так чувствую, когда стряпаю омлет.

– Что?

– Не думай, это не простой омлет. Я говорю об омлете а-ля Джо. Хочешь, пойдем со мной на кухню, я тебе покажу. Кстати, ты есть хочешь, чудо природы?

Лорел заколебалась.

– Энни сказала, чтобы я не напрашивалась на обед.

– Не можем же мы смотреть на омлет с пустыми желудками? А знать, как его делают, каждому необходимо. Вдруг ты попадешь когда-нибудь на необитаемый остров?

Лорел захихикала:

– Да там и яиц-то нет!

Джо сделал внушительное лицо: сжал губы и направил на нее очки.

– Ты хочешь сказать, что никогда не ела яиц чаек? Или, может, ты не знаешь, что из одного-единственного яйца страуса можно приготовить омлет на десять человек?

Ее ответная улыбка показалась ему выглянувшим солнцем.

Они спустились в кухню, и Джо показал ей, как бить яйца одной рукой и чтобы ни одна скорлупка не попала в миску. Пока Рафи и Холт чистили мерилендских крабов для супа, Джо стоял возле разделочного стола для мяса, наблюдая, как Лорел сбивает яйца на спор.

Глядя на нее, он почти забыл – почти, но не полностью, черт возьми, – что его карьера ресторатора по всей вероятности находится под угрозой.

Мерное постукивание мутовки о миску внезапно нарушил скрип входной двери. Джо направился ко входу и едва не столкнулся со стремительно влетевшей высокой фигурой в совершенно мокром пальто. Неужели Энни? Почему так рано с работы?

– Джо, ты просто не поверишь! Это невероятно! О… я еле перевожу дух. Льет как из ведра. Я пробежала шесть кварталов без остановок! – Встряхнув мокрыми волосами, она обрызгала ему лицо ледяными каплями.

Он молча ждал, пока она переведет дух, хотя его собственное сердце готово было выскочить из груди и от нетерпения трудно было дышать, будто это он сам пробежал шесть кварталов. Хорошие новости? Наверно… иначе она гораздо меньше была бы озабочена своими мокрыми волосами. Ее покрасневшее лицо было усеяно прозрачными капельками. Она расстегнула пуговицы поношенного мокрого пальто. Под ним оказалась юбка с кофтой. Мокрые туфли и гольфы, спустившиеся к лодыжкам, чавкали при каждом шаге, наполненные ледяной водой. Но он смотрел только на журнал, зажатый под мышкой, и его сердце продолжало неистово биться. Он едва сдерживался, чтобы не взять его.

– Три звезды! – воскликнула наконец Энни, обхватив его обеими руками. Он успел почувствовать запах мокрой шерсти, смешанный с шоколадом. – Джо, я так счастлива за тебя! Ты рад? – Она отошла к свету и раскрыла журнал. – Вот, послушай. «Как только вы входите в дверь, вас охватывает ощущение, что вы в уютной сельской гостинице… так… вас угощают кушаниями, приготовленными от всего сердца… Традиционные для наших ресторанов устрицы Рокфеллер здесь нетрадиционно вкусны. Жареная горбуша и тушеная дичь со специями достойны представлять собой образцы блюд местной кухни на самом высоком уровне».

Джо лишился способности говорить и двигаться. И вдруг, с головокружительной ясностью, ему представилось, что все это означает: рента, кредиты, сверхзаказы. Все это он сможет оплатить. И когда-нибудь в будущем – новое помещение…

Словно огромный колокол загудел в его голове.

– Джо! – Энни потянула его за рукав, чтобы привлечь к себе внимание. – Телефон! Тебе звонят!

Джо побежал в свой кабинет и взял трубку. Наверно, первый заказ по прочтении статьи. Поистине, молва летит на крыльях.

– Джозеф! Это ты?

Никто, кроме матери, не называл его полным именем. Он внутренне сжался, словно анемон, сворачивающий лепестки, если до него дотронуться.

Не дожидаясь ответа, она возбужденно заговорила:

– Дорогой! Мы все прочли. Как это замечательно, правда? Мы обнимаем тебя, целуем и все такое. А знаешь, кто мне только что звонил… буквально минуту назад? Фрэнк Шелберн. Ты ведь помнишь Фрэнка, он ужасно не любит платить налоги. Так вот, когда он прочитал обзор, то очень заинтересовался, не хочешь ли ты продать ему свой бизнес Я обещала поговорить с тобой и, мне кажется, тебе стоит встретиться с ним. Джозеф… ты меня слышишь?

– Слышу, Ma, – отозвался он без всякого выражения. Его волнение прошло. Он чувствовал себя совсем как бегун, споткнувшийся о камень перед финишем. – Я слушаю, – повторил он безразличным голосом.

– Пообещай, что ты, по крайней мере, подумаешь, – настаивала она. – Па говорит, что тебе еще не поздно подать документы в Йель на следующий семестр. Он поговорит с…

– Мама, я сейчас очень занят, – прервал он, изо всех сил стараясь быть вежливым.

После смерти Кэрин он сказал им, что собирается бросить учебу. Отец устроил ему страшный разнос. Мать плакала.

– Ты не можешь так поступить с нами после всего, что мы для тебя сделали! – причитала она.

Почему-то всегда так получалось, что каждый его шаг в жизни грозил погубить их всех. Поэтому всякий раз он заставлял себя поступать согласно их требованиям. Ему было не больше одиннадцати лет, когда Ma заставила его вернуть в магазин цепочку, которую он хотел подарить Клоете на день рождения. Это был крошечный золотой крестик, он копил на него несколько месяцев из своих карманных денег. Но Ma сказала, что это слишком экстравагантно для Клоеты и только поставит ее в неловкое положение. Но на сей раз он дал отцу отпор. Он кричал, что сын ему нужен только для того, чтобы демонстрировать его как охотничий трофей перед своими судейскими коллегами. И бросившись в отчаянии за дверь, случайно сшиб и разбил вдребезги маминого любимого стаффордширского льва.

Теперь он говорил ровным и вежливым тоном:

– Как ты считаешь, не пообедать ли вам с отцом у меня на этой неделе? Мне кажется, если вы хоть раз здесь побываете, вы не пожалеете. Может, вам даже понравится, черт побери!

– Только без грубых слов, Джозеф! – Он словно увидел, как недовольно сжались ее красные губы и неодобрительная морщинка появилась между безупречно ровными дугами бровей.

Джо подавил язвительный смешок, заклокотавший в горле:

– Что мне прикажешь теперь – взять четки и покаяться? Почитать молитвы? Мне кажется, будет достаточно, если ты сама замолвишь за меня словечко перед Всевышним.

– Джозеф! Если бы отец слышал тебя! Эта твоя бравада очень расстроила бы его, и ты сам это знаешь. Что за глупое желание делать все по-своему, лишь бы только противоречить ему! – Ее голос дрогнул. – Мне очень хотелось бы надеяться, что ты примешь во внимание больное сердце своего отца, но боюсь, ты слишком увлекся своим маленьким пристрастием, чтобы сделать родителям хоть какое-то снисхождение. По временам ты бываешь страшным эгоистом, Джозеф.

– Я знаю, – согласился он. – Прости, мама, я действительно очень занят.

Медленно и аккуратно он положил на место трубку и, стоя в своей маленькой, беспорядочно заваленной разной всячиной комнатушке, уставился в узкое, забранное решеткой оконце, расположенное на уровне тротуара. Мимо его глаз мерно процокали высокие женские каблуки.

Снова вспомнилась Кэрин. Интересно, как бы все сложилось, если бы она осталась жива и родила ребенка? Ему сейчас было бы пять лет. Достаточно большой, чтобы многое понимать. Наверно, уже понял бы, что мамы и папы бывают подчас настоящей дрянью. Господи, что за жуткие мысли приходят иногда в голову!

Внезапно он почувствовал теплое прикосновение к руке и, слегка вздрогнув, обернулся. Это Лорел. Просунув ладошку в его руку, она смотрела на него таким взглядом, словно в точности знала, о чем он думает. Как она догадалась? Он ведь не стеклянный?

Он был тронут… и в то же время запаниковал. Появилось неудержимое желание скрыться, поскорее и подальше, от этих все понимающих доверчивых глаз, от тонких нежных пальчиков, дотрагивающихся до него.

Из кухни донесся строгий голос Энни, беседующей с Рафи и Холтом. Его вдруг потянуло к ней, к ее неистощимой энергии, словно под освежающий душ.

Он сам хотел, чтобы Лорел вошла в его жизнь, привязал ее к себе теплом и вниманием. И вот теперь готов бежать от нее охваченный леденящим страхом. Неужели она в конце концов раскусит его и разочаруется? Может, не так скоро, но… когда-нибудь? Поймет ли она то, что открылось в свое время Кэрин, – на Джо Догерти полагаться нельзя?

9

– Восемь дюжин… девять… десять, – Энни перестала считать и оглядела пачки конфет, сложенные на столе склада. – Долли, неужели вы думаете, что мы успеем все это подготовить за такой срок?

Она взяла пальцами одну конфетку бон-бон – молочный шоколад со сливочно-ирисовой начинкой, – специальный заказ для бармиц вах[11] Давида Леви. Каждую такую конфетку надо положить в отдельную серебристую коробочку из фольги размером пять на пять сантиметров. А коробочек этих заказчик прислал более двухсот. И мало того, что все их надо свернуть, необходимо еще написать «Счастья тебе, Давид». А если учесть, что печатная машинка убрана и что уже вечер и некогда с ней возиться, а заказ должен быть готов завтра к утру – то поневоле схватишься за голову.

– Надо придумать для них что-нибудь другое. Как же так могло случиться, дорогая! – воскликнула Долли, теребя шелковый шарф, повязанный на шее. За два месяца, пока Энни работает здесь, она ни разу не видела Долли в такой растерянности. – Так, сейчас подумаем. А что, если сложить их в красивые пакетики из тисненой бумаги и перевязать бантами? Ох, нет, слишком обыденно. Леви будет недоволен. Я обещала что-нибудь необыкновенное.

– А если в серебряную фольгу?

– Нет. Они будут выглядеть слишком просто. Надо что-то такое… чтобы все рот разинули. Помнишь, как мы удачно придумали на свадьбу Нэнси Эверсон? Завернули шоколадные сердечки в красную обертку и связали по два серебряными нитками?

– Ах, да, они еще приклеили сзади коробки фотографию жениха и невесты. Как же это я забыла!

– Да, люди такое не забывают. После этого у меня появилось целых четыре новых клиента, которые были тогда среди гостей. И они заказали мне придумать что-нибудь для их праздников.

Долли взглянула через открытую дверь в салон магазина, где Глория обслуживала седовласую женщину в плаще. Ежедневная торговля – это очень хорошо, очень важно… Но заказы на оформление приемов и контракты с отелями – вот что дает настоящие деньги.

– Это как пластинки, – сказала Энни.

– Не поняла?

– Я просто подумала, что артистка может петь одну песню сколько угодно долго, но не разбогатеет, пока не выпустит свой сольный диск и не продаст огромный тираж.

– У тебя богатое воображение. Но мы так и не решили нашей проблемы. – И Долли махнула рукой на подносы с конфетами, которые Энни только что вынула из картонных упаковок, причем ее серебряные браслеты зазвенели и блеснули длинные, крашенные ярким фуксином ногти.

Энни взглянула на броское с зигзагообразным узором платье Долли и внезапно вспомнила один эпизод. Был день ее рождения – ей исполнилось лет семь или восемь, – и Муся устроила чудесный праздник. Маленькие сэндвичи со срезанной корочкой, торт в виде лица клоуна, человечек в расшитой галуном рубашке с обезьянкой на коротеньком красном шнурке.

Но самое главное – пиньята, ярко раскрашенный ослик, сделанный из папье-маше и наполненный леденцами в разноцветных фантиках. Он свисал с потолка подвешенный на шнурке. Ей завязали глаза и дали длинную палку, чтобы сбить ослика вниз. Она промахивалась несколько раз пока наконец он не рухнул и не раскрылся от падения. Сняв с глаз повязку, она смотрела на рассыпавшиеся у ног конфеты и на своих маленьких гостей, которые с шумом и криком бросились собирать их. Она была так взволнована, словно совершила какое-то чудо, достав для своих друзей такой замечательный подарок.

– У меня есть одна мысль, – произнесла Энни и вдруг разволновалась. – Можно завернуть их в фольгу или в фантики, не важно, и положить в три или четыре пиньяты. Пускай дети сбивают их и открывают, а взрослым будет забавно на все это смотреть.

Энни не успела еще закончить описание своей идеи, как уже усомнилась в ее ценности. Мексиканская забава на еврейском празднике в баре? Но ведь две недели назад Долли понравилось ее предложение для банкета благотворительного общества «Марч-оф-Даймс» с целью сбора средств. Она положила экзотические трюфели Лапсанг Сушанг в радужных целлофановых фантиках по одной штучке в двустворчатые ракушки от устриц, которые насобирала задаром в рыбных рядах на рынке, покрасила безвредной золотой краской и скрепила тоненькими золотистыми проволочками.

Однако новая ее идея, видимо, не понравилась Долли. Та сидела слегка нахмурившись и постукивая пальцами по подбородку. Наверно, обдумывает, как бы помягче сказать, насколько это глупо.

– Пиньяты, – повторила тетка, как бы рассуждая вслух, и вдруг принялась усмехаться, а затем и вовсе рассмеялась, безудержно, всем телом, так что вздрагивала даже талия, стянутая широким ремнем.

Энни почувствовала, что краснеет. Конечно, она и сама понимает, что сморозила чушь. Уж лучше бы молчала. Но Долли, вытирая платочком уголки глаз, неожиданно сказала:

– А что! Блестящая мысль! – Затем снова помрачнела. – Но где, шут их побери, мы достанем эти самые пиньяты, можно сказать, в последнюю минуту?

Энни снова просияла:

– Я уверена, что с этим отлично справится Лори. Она делала однажды из папье-маше маску льва. Надо только подумать, каких животных лучше всего сделать.

– Великолепно. Но сначала все-таки надо позвонить миссис Леви и посоветоваться. – И Долли кинулась наверх, где лежал ее толстый потрепанный телефонный справочник.

Вернувшись, она объяснила:

– Поначалу миссис Леви отнеслась к этому немного скептически. Но когда я сказала, какая ты изобретательная и какой успех имели твои ракушки на банкете «Марч-оф-Даймс», она начала понимать, как здорово они будут выглядеть, эти самые пиньяты. Но объясни мне, ради Бога, как такое могло прийти тебе в голову?

Энни взглянула на нее с высоты своего роста.

– Это Муся показала мне. Она устроила такую штуку на мой день рождения, когда я была маленькая.

Энни тяжело сглотнула, охваченная печальными воспоминаниями. И вдруг, как когда-то в детстве, крепко сжала руку тети, унизанную кольцами и браслетами, и, глядя ей в ярко-красные губы, спросила:

– Долли, а почему вы поссорились?

Вздох тетки был сильнее, чем просто вздох. Он прозвучал словно медленно вышедший воздух из проколотой камеры или баллона. И совсем как баллон, она вся опала, плечи повисли, лицо побледнело и осунулось, покрывшись множеством морщин, которых мгновение назад не было. Браслеты не звенели.

Один из пальцев с длинным красным ногтем надавил на висок, словно в этом месте была кнопка, включающая память, которую старались держать отключенной.

– Господи… Это было так давно… – Она попыталась улыбнуться, но губы опустились, так и не поднявшись. – Твоя мама и я… Мы разочаровались друг в друге.

– Это я знаю. Но из-за чего?

– Это началось из-за Вэла, ты, наверно, знаешь. Хотя теперь я благодарна твоей маме. Она избавила меня от большого несчастья, выйдя за него замуж.

– Из-за Вэла? – Энни уставилась на нее, ошеломленная до глубины души. – Вы были с Вэлом?

– Была… – Она прижала ладонь к своей полной груди и на сей раз слегка улыбнулась. – Но, видишь ли, это было давным-давно. И я, сказать по правде, даже не помню, что я тогда чувствовала к нему. – Она выпрямилась, стараясь взять себя в руки, на что, видимо, потребовалось огромное усилие. – Ну так вот, по поводу этих пиньят. Позвони сейчас Лорел, может она уже дома и сядет поскорее за работу.

Энни чувствовала, что не только Вэл уничтожил отношения двух сестер. Иначе, это не было бы так фатально для них обеих. Определенно, было что-то еще. Но она не стала допытываться. Да и не время сейчас. Кроме того, она стала уважать Долли. А вдруг прошлое скрывает что-то такое, что заставит ее возненавидеть свою тетю? Может, не стоит рисковать?

Энни взглянула на часы. Да, Лорел, наверно, уже пришла из школы. Энни позвонила по телефону со склада и спросила, не возьмется ли она сделать пиньяты. Лорел сказала, что с удовольствием, только боится, что им не понравится. Затем продиктовала Энни список материалов, которые ей понадобятся.

Надев пальто, Энни уже направилась было к выходу, но остановилась и, подбежав к Долли, обняла ее. Взглянув в лицо тетке, увидела на глазах слезы.

– Спасибо, – прошептала Энни.

– За что? – с совершенно искренним недоумением спросила та.

– За… – Энни хотелось сказать: за то, что вы такая хорошая, что вы даете мне работу, что вы так добры ко мне и Лори, – но она только пробормотала: – За все.

Кто-то шел за ней.

Энни заметила его, когда вышла с работы в шесть часов, – приземистый мужчина в помятом плаще цвета хаки, задержавшийся возле почтового ящика. И теперь, перейдя через Лексингтон-авеню в направлении Семьдесят седьмой улицы, она снова бросила взгляд через плечо и увидела что он тоже пересекает авеню. Это значит, он шел за ней несколько кварталов. Зачем? Что ему надо?

Энни показалось, что ледяная рука сжала ей сердце. «Ну ты даешь! – сказала она самой себе. – Десятки людей ходят здесь на метро».

С чего она решила, что он идет за ней? А если и идет, неужели его надо обязательно бояться? Может, это какой-нибудь псих, который любит высматривать девушек. Конечно, ему скоро надоест таскаться за ней. А если нет, она легко сбежит от него.

Но в глубине души она знала, что напрасно успокаивает себя. Одного взгляда было достаточно, чтобы пульс участился до невероятной силы, ноги стали словно ватные.

Я схожу с ума. Совсем, как Муся.

С того дня, когда у Долли побывал Руди, с Энни стало твориться что-то невообразимое. Она вскакивала при малейшем шуме, озиралась по сторонам, тщетно пытаясь убедить себя в собственной глупости. Вэл находится за тысячи миль отсюда. И Руди тоже. Долли уверяет, что сумела направить его по ложному следу.

А если она ошибается?

Увидев впереди мелочную лавку, Энни нырнула туда. Разглядывая витрину и стараясь протянуть время, она нашла кое-что из списка Лорел – гофрированную бумагу, стеклянные колбы, плакатные краски. А крахмал и муку, которые нужны, чтобы изготовить клей для папье-маше, можно купить в бакалее на авеню Джей.

Встав в очередь в кассу, она старалась забыть о мужчине в плаще цвета хаки. Потому что ко времени, как она выйдет из магазина он уже исчезнет. Будто его вообще не существует. Просто стыдно быть такой истеричкой. Глядя на светящиеся полоски ламп на потолке, на полки, уставленные конфетами, почтовыми открытками, фотопленкой, – обычными вещами, которые постоянно покупают люди, хорошие нормальные люди, почтальоны, учителя, – она чувствовала себя глупой паникершей, которой мерещатся всякие киношные страсти. Ни Вэл, ни Руди не могут преследовать ее. Прошло уже три месяца с тех пор, как она привезла Лори в Нью-Йорк, и больше месяца со времени посещения Руди. И до сих пор от них не было ни слуху ни духу.

И все-таки она продолжала тянуть время, медленно проверяя и пересчитывая деньги, стараясь дать кассиру в точности ту сумму, которая требовалась.

Выйдя на улицу, сначала не нашла но затем уголком глаза заметила, что он остановился у газетного стенда неподалеку, делая вид, что просматривает заголовки. Было уже достаточно темно, но она узнала плащ. Ясно, что он ждал ее.

Кровь бросилась ей в голову, и будто горячие тиски сдавили череп. Колени задрожали, и она чуть не налетела на женщину с портфелем. Проходя мимо газетного киоска, не посмела кинуть на него взгляд – боялась, что после этого не сможет двинуться с места. Но он был там. Она знала это. Кожа на руках и шее натянулась, словно уменьшилась в размерах.

Ступив на эскалатор в метро, Энни схватилась за поручень, боясь упасть. Верхняя часть ее тела казалась все легче и легче, словно вся жизнь уходила в ноги, которые стали совсем тяжелыми и неповоротливыми.

Определенно, он связан с Руди и Вэлом. Может, это частный детектив. Иначе, зачем ему преследовать ее? Мысли устремились к Лорел. Она дома. Неужели он пойдет вслед за ней прямо домой? Тогда им придется немедленно уезжать, прямо завтра пока Вэл и Руди не нагрянули сами и не увели Лорел.

При мысли о необходимости покинуть Долли, Джо, Ривку в горле встал комок. Придется начинать все сначала жить в грязном отеле, пока не найдется подходящая квартира…

Колени совсем ослабели, и пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы сойти с эскалатора на нижней ступеньке.

На платформе было много народу – час «пик». Может, ей удастся затереться в толпе. Пассажиры стремительно бежали по эскалаторам, застревали у турникетов, пробиваясь сквозь них на платформу. Как раз подошел поезд. Если она успеет влететь в вагон перед самым закрытием дверей, то сможет оторваться от него.

Глянув через плечо, заметила его у самого эскалатора в толпе пассажиров. Но перед ней тоже была толпа. Нет, не успеть! Если только поезд задержится, а такого никогда не бывает. Или если…

Следуя внезапному решению, Энни метнулась вперед. Зажав под мышкой пакет и сумочку, она перемахнула через металлическое ограждение, проходящее на уровне талии, и очутилась за турникетами. Узкая юбка треснула по шву, когда она подняла ногу. А, Бог с ней, пусть хоть вообще лопнет! Только бы успеть, пока не закрылись двери. Несокрушимая энергия наполнила каждую мышцу ее тела, тараном пробивающегося сквозь толпу.

– Хэй, хэй, ты! Стой! – услышала она мужской голос позади. Господи, это ей! Краем глаза успела заметить синюю форменную тужурку возле грязно-белой стены из кафеля, отраженным светом блеснула полицейская бляха.

Ее обдало холодом. Неповиновение полиции! Такого с ней еще не бывало. Когда она училась в пятом классе, учительница водила их на экскурсию в полицейское управление в Беверли-Хиллз, и седовласый полицейский в синей отутюженной форме по-отечески угостил их леденцами. «Нет! Если он поймает меня, я упущу поезд. Он узнает, кто я, и арестует… и… и… О Господи!»

Она рванулась вперед изо всех сил и оказалась у дверей в тот миг, когда они захлопнулись. Она чуть не завизжала на всю станцию, едва сдерживаясь, чтобы не замолотить по дверям кулаками. Это несправедливо!

Оглянувшись, увидела, что полицейский пробирается к ней сквозь толпу. А мужчина в плаще цвета хаки как раз проходит через турникет. Она в ловушке. Вопрос только в том, кому она в конце концов достанется. Ей показалось, что сознание покидает ее.

И тут произошло чудо. Двери снова разошлись. – Не держите двери! – раздался повелительный голос кондуктора.

В эту секунду Энни метнулась в вагон, вжавшись всем телом в почти непроницаемую стену уже стоявших внутри людей. Двери сошлись, пройдя по ее спине.

И вот поезд задрожал, дернулся вперед, пошел, набирая скорость. Упершись плечом в стекло двери и повернув голову, она смотрела, как уносится прочь, будто кошмарный сон, вся платформа вместе с ее преследователем в плаще цвета хаки. Она успела взглянуть в его лицо под полями шляпы – светло-голубые глаза, рыжеватые усы, тонкие сжатые губы.

Затем он исчез. Поезд ворвался в туннель, черный, как угольная шахта, и только белый свет в вагоне защищал всех от этого гремящего мрака. В горле встал комок, но она глубоко вздохнула, подавив рыдание.

Развернувшись, уперлась в затуманившееся стекло лбом и закрыла глаза. Она была почти счастлива, чувствуя плотный напор тел сзади и с боков, – все эти влажно пахнущие шубы, шляпы, свертки, портфели, толкающие ее при малейшем наклоне поезда, словно удерживая от падения, помогая стоять прямо.

Мысли расплывались, и единственное, о чем хотелось думать, – это о Джо. Если бы он был сейчас рядом! Он обязательно утешил бы ее.

В прошлый уик-энд он пригласил их с Лорел в Рокфеллер-центр на каток и терпеливо учил Лорел кататься. Держа ее одной рукой за талию, медленно возил по льду. А Энни, тоже никуда не годный конькобежец, не имея ничьей поддержки, без конца падала, с трудом поднимаясь каждый раз на ноги. Одно падение совсем доконало ее. Показалось, что она сейчас лишится сознания. Ужасно заломило бедро, и она никак не могла подняться – коньки выезжали из-под нее, и ноги ножницами раздвигались в разные стороны. Но она и не думала звать на помощь. Лучше умереть, чем так унизиться! Но в этот миг будто рука Господня возникла из ниоткуда, легко подняла ее и поставила на ноги. И без малейших усилий она понеслась по льду, словно воздушный змей по небу, направляемая умелой рукой Джо. Он крепко держал ее за талию, и его длинный шарф задевал на ходу ее щеку. В первый раз после смерти Муси она почувствовала себя под надежной защитой, словно ребенок. Хотя это было и немножко стеснительно: быть ребенком значит подчиняться, не иметь права решать за себя.

В то же время одной быть тяжело. У нее, конечно, есть Лорел. Но Лорел целиком и полностью зависит от нее. Притом разве не Лорел причина всех нынешних бедствий – необходимости скрываться, держаться подальше от людей, убегать?

Не то чтобы Энни тяготилась сестрой. Нет, ни в коей мере. Но иногда… вот как сейчас… трудно избавиться от мысли, что, не будь ее, жизнь была бы намного легче.

Но эта мысль принесла немедленную боль. Господи, до чего только не додумаешься иногда! Без Лорел жизнь стала бы сплошным мраком и тоской. Кого бы она любила? Кто любил бы ее?

А Долли? И Ривка? И… и Джо? Может, она совсем по-другому любит их, но они ведь тоже заботятся о ней.

В памяти всплыло лицо Джо, это прекрасное, асимметричное лицо. Загадочные карие глаза. В нем тоже какая-то боль. Она не раз чувствовала это. Он чем-то напоминает Мусю – за кажущейся шутливостью и бесшабашностью скрыта изнурительная внутренняя борьба. Но в отличие от Муси Джо, по всей видимости, идет по восходящей.

Может, это и сближает с ним Энни – чувство, что они борются против одного и того же. Как Нэнси Дрю и Нэд Никерсон, пробирающиеся во мраке мимо склепов, запалив для храбрости факелы. Только опасности, угрожающие Джо, к счастью, не имеют никакого отношения к темным личностям или полицейскому преследованию.

Энни открыла глаза и увидела надпись карандашом на металлической раме дверей: «Долорес Кристо любит Рамона де Вега, 1964». Совсем как эпитафия. Интересно, где они теперь, эти двое? Поженились, и у них уже есть дети? Или проходят мимо друг друга по улице, глядя в разные стороны? Ей вдруг очень захотелось, чтобы они были вместе. Печально думать, что единственным следом их любви осталась эта надпись на стенке поезда:

«Если я полюблю, то это будет на всю жизнь».

Эта мысль показалась до того нелепой, что она улыбнулась. Еле убежала от преследователя, чудом ускользнула от полиции и еще мечтает о любви! Нет уж, придется оставить это Нэнси и Нэду.

Но, убаюканная равномерным ходом поезда, снова, незаметно для себя, стала думать о Джо, воображая, что ее имя тоже нацарапано на стене вагона рядом с его.

* * *

– О, как хорошо, что ты уже пришла, Энни. У нас большая радость. Зайди, посмотри сама, – сияющая Ривка стояла в дверях своей квартиры.

Энни заглянула в маленькую, тесную гостиную и увидела большие перемены. Сара, которой недавно исполнилось восемнадцать лет, стояла на расшитом коврике посреди комнаты в красивом наряде. На ней была плиссированная фланелевая юбка ниже колен и розовый свитер с высоким воротником и длинными рукавами. И все это несмотря на то, что сегодня четверг и, насколько Энни помнила, никакого еврейского праздника не было. Притом Сара казалась очень смущенной и даже прикрывала руками свое пылающее лицо. На пальце переливался перстень с крохотным бриллиантом.

– Сара собирается выйти замуж! – объявила Ривка, положив ладонь на плечо дочери. – Сегодня произошла помолвка. Вот так! Представь себе, наша маленькая Сара теперь невеста! Что-то невероятное, правда?

Энни в изумлении смотрела на Сару. Действительно, невероятно! Сара всего на несколько месяцев старше ее. Можно сказать, подросток! А парень кто? О нем ни разу никто не говорил до этого. Тихая, нежная Сара, ты только представь, что ты делаешь! Не успеешь оглянуться, как твой дом будет полон младенцев. Она и Ривка выглядят такими счастливыми, а для Энни это был удар.

Но она тоже постаралась изобразить радость. И может быть потом, когда привыкнет к этой мысли, действительно будет рада за Сару, но теперь все это казалось ужасной нелепостью.

Она сделала шаг вперед и обняла Сару. Хорошо, что хоть с дочерьми Ривки можно обращаться попросту, не то что с мальчиками. Мужчинам у них вообще запрещено касаться женщины, нельзя даже пожать ей руку. Ривка объяснила это тем, что у женщины могут быть в этот момент месячные и она считается нечистой. Энни вспомнила, в какой просак попала в первый день, когда, знакомясь с мистером Груберманом, протянула ему руку. А он вдруг отшатнулся, словно она прокаженная.

– Поздравляю, Сара! – сказала Энни. – А кто он? Я не помню, чтобы сюда заходил хоть один парень.

Сара смущенно хихикнула, а Ривка ответила:

– Они познакомились месяц назад. Но с помолвкой пришлось поторопиться, потому что Ицек через месяц уезжает в Израиль изучать Талмуд у знаменитого рабби. Поэтому у него нет возможности ждать.

– То есть… вы хотите сказать, просто… встретились и решили пожениться?

– Мы уже почти целый месяц встречаемся, – объяснила Сара таким тоном, словно этого вполне достаточно, чтобы принять подобное решение. – Притом его рабби говорит, что он человек замечательный.

И ни слова о том, какой он нежный или что он подарил ей цветы. Или даже о том, как он делал предложение.

Ривка поддакивала, нагнувшись к Шейни, которая пыталась выбраться из своего манежа.

– Все это только на словах быстро, – объяснила она. – На самом деле мы не сразу так решили. Сначала пришлось отказаться от двух других.

– От двух других? – ахнула Энни, не успевшая еще переварить прежних откровений. Мысль о том, что уравновешенная, робкая, еле слышная Сара уже успела отфутболить целых двух мужчин, казалась каким-то розыгрышем.

– Пойдем посидим. Я сейчас заварю чай и расскажу тебе, как все получилось. – Ривка потянула ее в кухню, где Энни, кажется, провела гораздо больше времени, чем даже в своей комнате наверху.

– Я сейчас накрою, – предложила Сара.

Лорел, которая тоже спустилась к Ривке, как только Энни вернулась домой, занялась в комнате с Шейни и пятилетним Йонкелем, помогая запускать юлу, которую ему подарили на Хануку. На швейном столе в углу комнаты были разложены выкройки, наколотые на материю фиолетового цвета, – платье, которое Лорел собиралась шить под руководством Ривки.

– Вот так, нажимай вот так, и она будет быстрее вертеться, – слышался ласковый голос Лорел среди лепета других детей, терпеливый и внимательный, словно она сама их вырастила.

«Когда-нибудь она станет прекрасной матерью», – подумала вдруг Энни.

Лорел взяла на себя почти все заботы о детях. Она не только готовила, но и каждую субботу носила их одежду в прачечную на углу Джей и Шестнадцатой улиц.

Наверху, на ее рабочем столе, уже лежал целый ворох газетных полосок, приготовленных для папье-маше. Не хватало только муки и крахмала, чтобы сварить клейстер и обклеить колбы, которые должна была купить Энни. Слой бумаги нужно сделать достаточно толстым, чтобы пиньята приобрела прочность.

Пока Ривка суетилась, наливая чайник, доставая пирог, Сара поставила на стол чашки и тарелки. Ее движения были точны и уверенны, словно она впервые ощущала свою значимость, уже воображая себя хозяйкой дома, а не дочерью-помощницей. Энни внимательно приглядывалась к ней, стараясь уловить в выражении лица или манере вести себя что-то особенное, отличающее ее от девушек-ровесниц. Нет, ничего особенного в ней не было. Обыкновенная девчонка, собирающаяся на первый бал или только что поступившая в колледж. Или может…

«А если бы я была на ее месте?» Она даже вздрогнула от этого предположения и расплескала чай. «Нет, я не хочу замуж!» Во всяком случае не теперь. Не раньше, чем лет через десять. Или вообще никогда.

– Тех двоих первых, как и Ицека, прислала к нам сатхен[12] – объяснила Ривка, тяжело опускаясь на стул против Энни, пока Сара выбежала к новорожденному, крик которого слышался из соседней комнаты. Ривка улыбнулась. – О, я вижу, ты понятия не имеешь, что такое сатхен.

Ривка тоже принарядилась ради праздника. На ней была цветастая блузка, красиво облегающая ее складную фигуру, а вместо неизменного шарфа на голове красовался шейтель – короткий коричневый парик, причесанный с небольшим напуском. Ривка объяснила, что истинная еврейка, выйдя замуж, должна всегда носить этот парик, снимая только, когда остается наедине с мужем. Чтобы никто, кроме мужа, не мог любоваться красотой ее волос. Энни даже удивилась: вот так красота! Можно вообразить себе, во что превратятся волосы, целыми днями примятые париком!

– Составлением пар, – принялась объяснять Ривка, – занимается посредница Эстер Гринбаум. Она имеет списки, рассылает фотографии, устраивает встречи. Если б ты видела, какую суматоху устроила Сара, когда надо было сфотографироваться! Будто она снимается не меньше, чем на конкурс «Мисс Америка». Можно подумать, хоть один парень способен отказаться от такой невесты, будь у нее хоть самая плохая фотография!

Энни не сдержала улыбку.

– Что же в таком случае произошло? Саре не понравились два первых жениха?

– В первый раз, стоило ей взглянуть на фотографию, как она расплакалась. Это точно, видела бы ты его – зубы, как у осла. Эстер клянется, что он будет чудесным мужем для любой девушки, но Сара не пожелала даже еще раз взглянуть на фотографию. И я полностью с ней согласна. Зачем мне нужны внуки с мордами ослов? – Ривка навалилась грудью на стол, приблизив к Энни лицо и подняла палец к губам в знак молчания. – А второй был посимпатичнее. Но, когда они встретились, он не мог сказать Саре и двух слов. Сара и сама не из говорливых. Поэтому я сразу поняла, что от такой парочки мне внуков не дождаться. Я раньше умру, чем они решатся хоть о чем-нибудь договориться.

– А этот… – Энни замялась, пытаясь вспомнить имя жениха.

– Ицек, – нежно сказала Сара.

Ривка резко выпрямилась, смущенно улыбнувшись.

– Ицек будет хорошим мужем для Сары. Солидный и уверенный, masmid, как она говорит, очень грамотный. Но в глазах у него есть огонек. Уж он-то разговорит нашу Сару. Притом из очень видной семьи, такого не часто встретишь. Отец – раввин, к вашему сведению. Очень образованный человек.

Энни хотелось спросить Сару, что она подумала, когда в первый раз увидела его фотографию. Но это, наверно, слишком бестактный вопрос. К счастью, Ривка сама ответила на него.

Снова пригнувшись к Энни поближе, она зашептала:

– Только это между нами… Ицек очень и очень недурен собою. Как говорится, все при нем. В общем, от такого человека не отмахнешься. Это точно. – Ривка взяла в рот ломтик рогалика и с гордостью взглянула на дочь, которая стояла на пороге с новорожденным на руках. Кончив жевать, Ривка спросила:

– А у тебя как дела, Энни? Тебе ведь тоже пора подумать о замужестве. Разве это хорошо для девушки – бегать целый день по городу, без семьи, без мужа?

Энни засмеялась:

– Без посредницы, боюсь, мне не удастся сделать это так скоро. Кроме того, я совсем не готова к семейной жизни.

– А тот молодой человек? Который ходит к вам в гости? Он что, не жених разве?

– Джо? – переспросила Энни, и голос ее предательски дрогнул. Она покраснела. – О, он… он просто друг. Притом он приходит главным образом к Лори. Как старший брат.

Ривка глядела на нее, слегка запрокинув голову. Может, она и не слишком много общалась с разными людьми, но в таких вопросах разбиралась безошибочно и сразу поняла, что Энни не совсем откровенна.

Не так давно, чувствуя, что Ривке можно доверять, Энни рассказала ей о Вале. Чтобы Ривка, если он здесь появится, защитила их. Внезапно Энни почувствовала неудержимое желание рассказать Ривке о том, что произошло сегодня. О мужчине в плаще цвета хаки. Не хотелось только пугать Лорел. К тому же жаль было портить Ривке праздник. Нет уж, пусть лучше это останется тайной.

– Разве? – засмеялась Ривка. – Ох, я носом чую, что-то здесь не так. Еще чаю хочешь? Я налью тебе. И возьми себе плюшечку, я только что испекла.

В это время вернулся мистер Груберман – возле входной двери послышался его голос. Ривка пошла встречать.

Попивая сладкий чай в большой уютной кухне Ривки, слыша неясный гул возбужденных голосов из передней, Энни почувствовала, как покой и радость сходят на нее.

Может, человек в хаки просто торопился на поезд, а разочарование, которое она успела заметить на его лице, появилось потому, что он этот поезд упустил. Все это только показалось ей, убеждала она себя.

И в конце концов поверила.

Почти.

10

Сидя в темпом зале кинотеатра, где показывали старые фильмы в Ист-Вилледже, Долли чувствовала тянущее напряжение во всем теле. Пальцы сами собой сжались в кулаки так крепко, что почти впились в ладони.

Она взглянула на часы. Скоро двенадцать, фильм почти кончился.

Интересно, он тоже сейчас в зале? Неужели сел где-нибудь в первых рядах смотреть кино? Когда она входила, его как-будто не было среди других зрителей. Но может быть он вошел, когда фильм уже начался?

Он назначил ей встречу в фойе после кино. Странно, почему именно здесь? Приступ ностальгии по прошлому?

Оглянувшись по сторонам, она заметила, что народу совсем мало. Опасаясь, что ее опознают как престарелую звезду, когда-то сыгравшую в этом фильме, она уселась в самом последнем ряду возле выхода. Здесь-то ее точно никто не заметит. И с чего она так разволновалась? В зале одна молодежь, большинство из них лежали в пеленках, когда снимались «Дамы в цепях». А по внешности она годится теперь в мамы востроглазой красотке на экране.

Полный идиотизм считать это теперь классикой. Видимо, это такая дрянь, что со временем стала выглядеть даже смешной. Сначала Долли решила, что смеются над ней. Почему-то те слова, в которые она вкладывала всю душу, вызывали раскаты хохота в зале. Но вскоре и сама стала замечать юмор, то и дело посмеиваясь и фыркая. Оказалось, что там действительно есть над чем посмеяться.

Когда на экране возникло ее собственное трехметровое изображение, с туго затянутой талией, с чуть ли не вываливающимся на колени адвокату бюстом, с рыданиями: «Как я могла натворить такое!», Долли рассмеялась, чувствуя себя в превосходном расположении духа. Что и говорить, эта красотка похожа на нее не более, чем зеленый помидор на томатную пасту. Да, тогда она играла шутя, а теперь придется играть не на жизнь, а на смерть.

Она отвлеклась, думая о текущих делах. Скоро Валентинов день. А в одном только следующем месяце две свадьбы и благотворительный банкет музея Метрополитэн. И как раз вчера позвонил кузен миссис Леви, который присутствовал на детском празднике на прошлой неделе, – он поставляет на Лонг-Айленд продукты для торжеств. Его так впечатлили пиньяты Лорел, что он заключил с Долли соглашение на поставку шоколада для всех его мероприятий.

Наконец все перипетии сюжета были окончены, в зале загорелся свет. Люди вставали с мест, надевали пальто, пробирались к выходу.

Долли не спешила. В душе вспыхнула тревога. Она боялась человека, ожидающего в вестибюле.

Руди Каррера. Что ему надо? Разве она не сказала, что уже много лет не имеет никаких вестей ни об Ив, ни о ее девочках, а перед тем говорила это все Вэлу? Объяснять все в третий раз? Ее снова бросило в дрожь воспоминание о его звонке вчера вечером. В его голосе было что-то такое… неуловимое. Будто какая-то недоговоренность. Не было прежнего жадного любопытства, нетерпеливой дотошности в вопросах, ничего такого, казалось, будто… он знает… Долли почувствовала, как от ужаса сжалось сердце.

Вначале она пыталась отказаться от встречи. Но он настаивал. Поистине собака, почуявшая мясо. В конце концов она подумала, что так будет даже лучше, – она выяснит, что именно ему известно. Может быть, ничего. Тогда они, по крайней мере, немного успокоятся.

Взяв пальто и поднявшись с места, она даже удивилась, что смогла просидеть целых два фильма. «Дорога бурь» давным-давно исчезла с афиш. Какое приятное волнение принес ей этот фильм! И боль, конечно. Она вновь видела Ив, блестящую и обворожительную, полную сил. Настоящая звезда, ничего общего не имеющая с тем потухшим созданием, каким стала в конце жизни.

А сколько удовольствия получила Долли от этой вертушки с сердцем из чистого золота – Мэкси Мэгир, когда она отомстила неверному Джино, сказав, что у нее последняя стадия рака, и затем довела его до тюрьмы за покушение на убийство. Поистине душещипательная история. Кто, кроме Ив, мог сыграть такую чепуху, чтобы она выглядела совершенно естественно! Под конец по залу начали разноситься тихие всхлипы и сморкания. Долли тоже не отставала от других. И, может быть, не только из сочувствия к сюжету.

Теперь она внимательно оглядывала зал. Потертые плюшевые сиденья, захватанные до дыр занавеси, облезлая позолота орнаментов в египетском стиле. Если бы Ив, прежняя Ив, увидела, что из нее пытаются сделать какой-то позолоченный образец, она послала бы их ко всем чертям.

Долли вспомнила рекламу, напечатанную в «Таймс»: «Сестры серебряного экрана». Затем перечислены три пары имен сестер Голливуда и фильмы с их участием, ставшие шедеврами (в ее случае – не совсем шедеврами). Оливия де Хавиланд в фильме «Остановите рассвет» вместе с Джоан Фонтэн в «Подозрении». Две настоящих звезды Лилиан и Дороти Гиш. А потом ее имя вместе с Ив. Дурное предзнаменование, подумалось ей тогда.

И точно – откуда ни возьмись – Руди Каррера со своим звонком и требованием встречи.

Может, ему нужны деньги? Что еще можно предположить? Если он нашел Энни и Лорел, причем здесь она?

Медленно поднявшись на ноги, Долли заметила, что в зале уже никого нет, кроме одного мужчины, неторопливо пробирающегося между передних рядов. Голова его была низко опущена, поэтому она не видела лица. Но его необычайная гротескная фигура и петушиная походка были столь знакомы, что она похолодела.

– Руди, – хотела она произнести, но задохнулась. Он остановился и приветственно нагнул голову.

– Привет, Долли, рад видеть тебя снова!

Он ухмылялся. У него был вид лиса, только что полакомившегося яйцами в курятнике. На мужчине более высокого роста его одежда выглядела бы элегантно: светлые брюки, такие же светлые туфли и спортивная рубашка с надписью, расстегнутая у ворота. Через руку было перекинуто пальто. Но Руди был настолько коротконогим, – даже в туфлях на платформе его голова едва доставала Долли до подбородка, – что все его наряды выглядели шутовским костюмом. Для полного комического эффекта ему не хватало только Мики Руни, вышагивающего рядом на длинных, как циркуль, ногах.

Но стоило посмотреть на Руди Каррера внимательнее, как становилось не до смеха. Долли почувствовала жалость, представив его обиженным ребенком. Наверно, немало ему пришлось хлебнуть горя рядом со своим красавцем-братом.

– Представляешь, ни разу не видел «Дамы в цепях», – с удовольствием рассматривая ее, дружелюбно признался он.

– Не много потерял.

– Нет, это ты напрасно. Ты там просто потрясающая.

– Спасибо. Так ты позвал меня, чтобы это сказать? И посмотреть, какой я была?

– Не только. Хотя это, конечно, тоже одна из причин. – Он полез в карман рубашки и извлек оттуда жвачку «Джуси фрут», аккуратно развернул, согнул пополам и отправил в рот. – Да, ты действительно была актрисой, – продолжал он, жуя челюстями. – И прехорошенькая. Обстоятельство, которое мой брат не учел, когда разговаривал с тобой по телефону.

Несмотря на внешнее добродушие, в его интонациях проскальзывала издевка.

Долли почувствовала, что она в ловушке. И не желая больше тянуть, резко сказала:

– Хватит болтать. Чего ты хочешь?

Руди огляделся по сторонам. Служитель стоял у выхода, требовательно глядя на них в ожидании, когда они выйдут и можно будет запереть дверь. Было уже около двенадцати ночи.

– Выйдем отсюда, – сказал Руди. – Ты не знаешь, куда здесь можно пойти поговорить?

Она привела его в ночной бар. Руди заказал по чашке кофе и бутерброды. В ожидании заказа он зажег сигарету и откинулся на спинку стула, рассматривая собеседницу сквозь струйки дыма.

– Я нашел их, – произнес он наконец.

Долли показалось, что она сунула палец в розетку. Ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы сохранить непроницаемое выражение лица и не опустить глаз под пронизывающим взглядом Руди. Она прижала под столом ладони к крышке стола, чтобы унять дрожь.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Давай не будем прятаться, ладно? Я знаю, что ты лгала мне в прошлый раз и пытаешься лгать теперь. Я нанял парня, чтобы проследил за Энни. Девчонка оказалась не промах и в первый раз обманула его. После этого он проявил гораздо большую осторожность. У меня есть их адрес. – Руди похлопал себя по нагрудному карману. – Четырнадцатая улица, Мидвуд, Бруклин. Неплохое гнездышко для пары беглянок, как выразился мой помощник.

Долли захотелось ударить по этой самодовольной роже. Вся кровь бросилась ей в голову, и череп словно раскалился от жары! Да, здорово он ее срезал. Ну что же, больше нет смысла разыгрывать невинность, придется говорить начистоту.

– Что тебе надо от меня?

Прежде чем он успел ответить, появилась официантка с их заказом. Он взял сандвич с соусом и, откусив огромный кусок, принялся жевать с такой тщательностью, что казалось прошло не менее часа, пока он проглотил. Затем оторвал салфетку и стал возить ею по губам. Все это не сводя с нее маленьких свиных глазок, которые буравили ее без всякого стеснения.

– Мне? От тебя? Ровно ничего, можешь мне поверить.

Врет? Что за махинацию он хочет провернуть с ее помощью? Она готова заплатить, только пусть сам назовет сумму.

– Не юли, – отрезала она. – Скажи, что тебе надо. Если это в разумных пределах… и в моей власти, обещаю выполнить твои требования.

Вряд ли он нуждается в деньгах – у него должен быть вполне приличный доход. Может быть, карточные долги? Или неудачные финансовые аферы?

Ухмыляясь, Руди стер пятно горчицы в уголке рта.

– Когда я узнал, что ты вышла замуж за толстую суму, я подумал, что это весьма умный ход. Но я и раньше считал тебя умной бабой. Потому что ты не вышла за моего брата.

– Надеюсь, ты все-таки позвал меня не для того, чтобы потом залезть ко мне в постель? Говори, что тебе понадобилось?

– Но когда я узнал, какую штуку ты сумела устроить своей сестричке, – продолжал Руди словно не слыша, – как ловко отплатила ей… Черт возьми, это достойно восхищения. И я обязан выразить его, Долли, причем немедленно. Такая женщина, сказал я себе, просто должна быть на моей стороне.

Долли старалась не думать о том, как было бы хорошо, если бы очередной кусок сэндвича вдруг стал ему поперек горла.

– Как… как ты узнал об этом? – Ей показалось, что кусок стал поперек горла ей самой и она сейчас задохнется насмерть.

– Вэл исподволь вызнал от твоей сестрицы. Черт, он готов был удавить тебя на месте! Но Ив запретила ему вообще касаться этой темы. Не могла позволить, чтобы хоть кто-то узнал, как ее дорогая сестричка поступила с ней. Стыдилась, я думаю. Видимо, опасалась, что люди будут считать ее настоящей дрянью, когда узнают, что родная кровь не пощадила ее. – Он долго молчал, ожидая, пока глоток пунша уляжется в желудке, затем продолжал: – Сразу же после смерти Ив Вэл прискакал ко мне, желая узнать, нельзя ли повернуть это дело так, чтобы он мог получить энную сумму. Может быть, иск на удовлетворение претензий заставит тебя платить по некоему соглашению. Но я сказал, что он ничего не добьется. Прошло слишком много времени. На такие вещи существует юридический лимит.

Долли так сильно дрожала, что не смела даже прикоснуться к своей чашке.

– Ладно, Руди, не тяни. На что ты рассчитываешь? Что я должна сделать?

– Что ты должна сделать? – Его подбородок запрокинулся, и глаза сузились в раздумье. – Небольшая помощь, вот и все. Устрой мне встречу с дочерью Вэла – Лорел. Подготовь ее, чтобы она не восприняла меня как привидение с того света.

Долли пыталась вздохнуть поглубже, но грудь сдавило, будто на ней все еще был корсет, в котором она снималась в этом фильме. Она не на шутку испугалась и целую минуту не могла ответить. Затем выдавила:

– Почему я?

– Потому что ты заботишься о ней, хочешь ей добра, вот почему. – Он нагнул голову и смотрел на нее исподлобья змеиным, завораживающим взглядом. – Потому что сейчас ты так ведешь себя, что я ни секунды не сомневаюсь, – ты до сих пор терзаешься виной перед Ив. Тебе хотелось загладить ее на детях, верно? Ты мечтаешь устроить им райскую жизнь… и себе заодно, да? – Он шумно затянулся и выпустил облачко дыма. – Ну как?

Долли казалось, что он содрал с нее всю одежду и она сидит перед ним голая. Захотелось немедленно бежать отсюда сломя голову, поднимая тучи пыли, чтобы за ними навсегда скрылось это ненавистное лицо. Но она продолжала сидеть неподвижно. Иного выхода не было. Ради Энни и Лорел, а совсем не ради себя.

– Почему бы тебе не обратиться с этим к Вэлу? – спросила она. – Где он сейчас?

– Вэла это не касается. – Не обращая внимания на пепельницу, он затушил окурок в блюдце.

Долли содрогнулась. Что он в конце концов затевает, этот дьявол? Что-нибудь… ну… мерзкое? Неужели как Пип Фарради когда-то давно в Клемскотте, которого поймали в задней комнате его аптеки, где он пытался порезвиться с маленькой Нэнси Андервуд? Долли еле сдержалась, чтобы не вскочить и не впиться ногтями в его жирную свиную шею.

– Знаешь что, ублюдок, лучше раз и навсегда забудь про свои извращения!.. Или…

– Ну, ну, поехала! – Его глаза, сдавленные нависающими складками кожи по обеим сторонам плоского носа, глядели с упреком. – Ты вообразила, что я один из подонков такого рода? Брось, какая чушь! Я просто хочу повидаться с ребенком. Поговорить, пообщаться поближе. Ведь она не только твоя племянница, но и моя тоже, не забывай.

– С чего это тебе пришла в голову такая забота? Я никогда не слышала, чтобы ты проявлял хоть какой-то интерес к ней или Энни раньше.

– Раньше? – Он помолчал. – Раньше многое было иначе. А теперь вот так.

Он скосил глаза, равнодушно разглядывая девушку в розовой униформе, нарезающую у стойки лимонный пирог.

– Так почему все-таки ты не обращаешься к Вэлу? – повторила она.

Глаза Руди дернулись, словно его в чем-то уличили.

– Забудь про Вэла… Это его не касается. Он ни о чем не знает. И я не намерен говорить ему.

– Меня это тоже не касается. И вообще не понимаю, причем здесь я.

– Ну хорошо. Я тебе скажу. – Он снова направил на нее немигающий взгляд. – Ты мне действительно не нужна. Я хочу сделать это ради нее. Мне казалось, ты сможешь облегчить ей встречу со мной, объяснить ситуацию, убедить. Зачем доводить ребенка до обморока моим внезапным появлением?

– Но ведь я могу просто спрятать их от тебя. Завтра вечером они будут в другом городе. Или вообще в другой стране.

Он улыбнулся.

– Уверен, что на это ты не пойдешь. Потому что ты хочешь того же, что и я. Ведь мы с тобой только внешне разные.

Долли вздрогнула. Конечно, она эгоистична. Разве можно отрицать это? Ей самой нужны Энни и Лорел, здесь, рядом, чтобы стать им матерью. Разве это преступление?

Хорошо, пускай Руди хочет того же, и это тоже не преступление. Но что за радость отдать ему Лорел и видеться с ней только в парке на прогулке?

«Я должна отправить его обратно в Лос-Анджелес, чтобы он и думать перестал об этом».

Но, к сожалению, Руди далеко не такой, как Вэл. От него не избавишься звонком по телефону. В него лучше стрелять от бедра.

– Назови, сколько ты хочешь, – сказала она. – Давай договоримся. Я понимаю, ты затеял это не ради денег. Но за ту сумму, которую я дам, ты добудешь себе суперклассную девочку. Она сделает все, что ты пожелаешь, и по два раза в сутки будет говорить, что ты ужасно похож на Пола Ньюмена.

Его лицо помрачнело. Он сжал кулаки, и ей вдруг показалось, что он ударит ее. Но он выпрямился и заухмылялся.

– Все дело в том, что я хочу совсем не это. Но я, как и ты, не хочу вспоминать о Стивене.

– О к-ком? – заикаясь, переспросила она.

– Ты же не хочешь, чтобы Лорел узнала, кто предал ее мать в руки сенатора Маккарти? В награду за твою помощь я обещаю не говорить Энни ни слова о нашем… маленьком соглашении.

Долли казалось, что кровь по капле уходит из ее тела.

– Ты… подонок… – с усилием двигая губами, произнесла она. – Ты хочешь отдать ее Вэлу, я уверена. Разве нет?

– Нет. Ты ошибаешься. Это не входит в мои планы. – Он наклонился вперед, его одутловатые щеки слегка порозовели, а в голосе послышалась сдержанная сила чувства. – Я ни в коем случае не отдам ее Вэлу. Просто хочу кое-чего добиться с его помощью.

– А Энни? Что сказать ей?

– Это я улажу. У меня есть одна идея.

Долли поняла, что все погибло. Ее снова втягивают в обман и предательство. Она должна обмануть Энни, устроить за ее спиной встречу Руди и Лорел. Если Энни узнает, она снова убежит. Схватит Лорел и исчезнет навсегда. Долли захотелось уронить голову на стол и зарыдать в голос.

Но допустить, чтобы Энни узнала о ее прошлом, тоже нельзя. С кем она тогда останется? Анри в Париже, надежды на развод нет. А племянницы неминуемо бросят ее.

«Я предала свою сестру, – думала Долли, чувствуя, как разрывается от боли сердце. – А теперь я предаю ее детей».

– А почему это надо хранить в секрете?

Лорел вглядывалась в лицо дяди Руди в полумраке.

Тетя Долли сказала, что встретиться с ним лучше всего на Кони-Айленд. Она часто возила Лорел по субботам в парк или в зверинец. А сегодня выбрала Аквариум. Пока они ехали сюда, тетя объяснила, что дядя Руди не сделает ей ничего плохого и не будет бранить за побег. Он просто хочет повидать ее, убедиться, что у нее все в порядке. Но если так, то почему у тети такое смущенное и красное лицо? Будто она плакала? И почему дядя Руди теперь просит никому не говорить, даже Энни?

Лорел очень хотелось, чтобы тетя была сейчас рядом. Но Долли уехала, пообещав вернуться за ней через час. Поначалу Лорел немного испугалась, но дядя Руди был очень добр, водил ее по зеленым от сумрачного света переходам, окаймляющим огромные аквариумы, и показывал разных рыб. Он расспросил ее о школе, о Бруклине и Груберманах. И ни разу не попытался обнять или даже дотронуться до руки – она бы этого не вынесла. И ни слова не сказал об их с Энни побеге из дома… до сих пор.

– Поверь мне, так будет гораздо лучше, – настаивал он.

– Но ведь тетя Долли знает, почему же Энни нельзя? – спросила она шепотом, хотя было раннее утро и другие посетители еще не пришли.

– Твоя сестра… она просто не поймет, – сказал он, пряча глаза с таким видом, как обычно делают взрослые, если не хотят рассказывать детям того, что им еще рано знать.

Чувствуя, что ей снова становится страшно, она во все глаза смотрела в его резиновое лицо с нависающим лбом, ужасно похожее на ламантина, который плавал перед ней за толстым стеклом. До сих пор она ни разу не вспоминала о своем дяде. Он всегда был для нее просто странным маленьким человеком, который приходил в гости к Вэлу и почти не обращал на нее внимания, если не считать пристального взгляда, который наводил на нее страх. Теперь он разговаривал с нею впервые в жизни. И на самом деле интересовался, как она живет. Может, он совсем не такой плохой?

– Но если я ей объясню…

– Послушай, – прервал он. – Ты уже большая девочка, и я могу говорить с тобой, как со взрослой. – Он слегка придвинул к ней лицо – они были почти одного роста. Жирная шея, выпирающая из воротника помятого плаща, напряглась, маленькие черные глазки подернулись печалью. – Вэл… твой папа… в ту ночь, как вы убежали из дома… ну… ему было очень плохо. К тому времени, как я узнал об этом и довез его в больницу, он умер. Не знаю, чем Энни ударила его, но это повредило мозг. Врачи сделали все возможное, чтобы спасти его, но увы… – закончил Руди, глядя в сторону и кося глазом на ламантина, медленными кругами плавающего за зеленоватым стеклом. – Он не оправился от удара.

Умер? Мой папа умер? Внезапно закружилась голова и пересохло во рту; бутерброд, который он купил ей по дороге, остановился в горле, превратившись в нечто огромное, наполненное горечью. Но ведь тетя Долли говорила, что недавно звонила Вэлу по телефону. Как же он может быть мертвым?

– Это неправда! – закричала она. – Он жив! Тетя Долли говорила с ним.

– Твоя тетя Долли очень хорошая. Она заботится о тебе и сестре… как и я. Она понимает, что об этом лучше никому не рассказывать. Если полиции станет известно, что это Энни… – Его голос пресекся.

Лорел вздрогнула, вспомнив кровь на Мусином «Оскаре» и на своем одеяльце.

– Энни не хотела этого! Я знаю, что не хотела! – с рыданием в голосе закричала она, чувствуя, что задыхается.

– Я знаю. – Он неловко потрепал ее по плечу. – Я так и сказал врачам. И полиции, которая пыталась разнюхать правду. Что это несчастный случай, что он, видимо, поскользнулся и ударился об угол стола.

– Ты не сказал им про…?

– Энни? Конечно, нет. Именно это я и хочу тебе рассказать, детка. Я на твоей стороне. И сейчас и всегда. Я буду помогать тебе. Пока я в Нью-Йорке, я буду навещать тебя. А потом… если тебе хоть что-нибудь понадобится… любой пустяк… тебе стоит только позвонить. Вот мой телефон. Только никому не говори об этом. Идет?

Лорел глотала слезы. Сумрачные переходы, странный мерцающий свет аквариумов… Словно она на дне, без воздуха, захлебывается в воде.

– Но почему… почему нельзя говорить Энни? – сдавленным голосом произнесла она.

– Ты хочешь сказать ей, что она убийца? А ты подумала, как она будет себя чувствовать после этого? Я, конечно, понимаю, что Вэл не из тех, с кем легко и просто. Но вряд ли твоя сестра стала бы убивать за это человека.

– Но…

– Ты любишь сестру, да? – мрачным шепотом спросил он, придвинувшись к ней так близко, что его дыхание, горячее, пахнущее сигаретами и «Джуси фрут», обдало ей лицо. – Зачем же ты хочешь расстроить ее?

Такой поступок может настолько замучить человека, что он и сам жить не захочет.

«Как Муся? Неужели он думает, что Энни так расстроится, даже… Нет, – сразу же подумалось ей, – нет, Энни не такая. Она не станет убивать себя».

От волнения ее стало подташнивать. По щекам катились слезы. Ламантин остановился у самого лица за стеклом и смотрел большими, печальными, все понимающими глазами.

Она вспомнила, как ей хотелось сделать для Энни что-нибудь по-настоящему важное, помимо еды и прачечной. И вот теперь она может помочь ей. Только это слишком трудно – хранить такой ужасный секрет.

Но ведь если она расскажет, что Вэл умер, будет еще ужаснее. Может быть, Энни даже позабудет, что это несчастный случай, и станет думать, что специально ударила его. И тогда… дядя Руди, наверно, прав – это будет мучить ее, пока… пока она не умрет, как Муся.

Она вспомнила обгрызанные до крови ногти Энни и как иногда, проснувшись ночью, заставала ее сидящей на постели с неподвижным лицом.

– Я не скажу, – произнесла она твердым шепотом.

Головокружение прошло. И зеленоватые отблески воды под ногами перестали казаться морским дном, так что стало можно дышать. Появилось даже чувство удовлетворения за себя.

Она будет оберегать Энни от этого ужасного известия. И будет радоваться, что оказывает ей такую важную услугу. Потому что она не просто глупое дитя, которое только цепляется за шею тяжким грузом. Это будет для нее возможность проявить свою заботу об Энни, так же как Энни всегда заботится о ней.

ЧАСТЬ II

1972 год

Королева очень испугалась и предложила маленькому человечку все богатства королевства, если он оставит ей ребенка. Но маленький человечек сказал: – Нет, всем сокровищам мира я предпочитаю живое человеческое существо.

Из сказки братьев Гримм «Гном Тихогром».

11

– Мне кажется, я непременно упаду лицом в грязь.

Энни поглядела на девушку, сидящую рядом с ней на заднем сиденье лимузина. В мелькающем свете проносящихся мимо фонарей она выглядела даже моложе своих девятнадцати лет и казалась очень испуганной.

– Нет, в грязь лицом ты не ударишь, – заверила Энни. – Сама же говоришь, что пела эту арию сотни раз. Притом тебе совсем не надо петь ее всю, только чтобы Донато понял идею.

– Я имею в виду не это. – Девушка (кажется, ее зовут Сюзанна) округлила глаза. – Я говорю про платье. Оно же длиной в целую милю! Я почти уверена, что запутаюсь в нем и грохнусь. Подумать только, ведь женщины в прежние века постоянно носили такие юбки! – Она приподняла с пола тяжелые складки пурпурного бархата.

Споткнешься? Как бы не вышло чего похуже! Энни оглядела лиф платья – вышивка шириной в ладонь украшала грудь студентки консерватории Джульярда. Над вышивкой угрожающе округло возвышались два пухлых бугорка. А что, если в тот миг, как Сюзанна вздохнет поглубже, чтобы начать свою арию, эти упругие шарики выскочат над вырезом лифа? Господи, вот это будет сюрприз! Донато и другие мужчины на банкете разинут рты, а женщины покраснеют от оскорбления. А ведь там соберутся самые крупные воротилы пищевой индустрии.

Если это случится и Донато выяснит, кто привел эту непристойную певицу, на магазине «От Жирода» можно будет ставить крест.

Нет, этого пи в коем случае нельзя допустить. Магазин «Донато», филиал знаменитой фирмы «Донато» в Милане, будет самым элитным в Ист-Сайде и даже во всем городе. Он откроется на Медисон-авеню в шикарном здании с мраморными полами и фресками на потолках. И надо во что бы то ни стало добиться того, чтобы среди избранных поставщиков шоколада оказался и магазин «От Жирода». Энни решила, что непременно добьется этого.

Конечно, можно было действовать обычным способом: послать Донато образцы товара и один или два раза заявить о себе по телефону. Но ведь каждый поставщик в городе будет действовать точно так же. Какой смысл ждать у моря погоды среди толпы конкурентов?

Гораздо лучше сделать ход самой. Придумать что-нибудь необыкновенное, способное привлечь внимание Донато. Такое, чтобы этот магнат пищевой индустрии вспомнил магазин Жирода на смертном одре.

Как любит говорить Долли: только скрипучее колесо получает масло. И за шесть лет своей работы в ее магазине Энни тысячи раз убеждалась в этом. Взять хотя бы случай с огромным бородатым Натом Кристиансеном, который обеспечивает продовольствие для Карлейля. Энни несколько месяцев охотилась за ним, звонила, посылала записки, даже приглашала в ресторан. Но Нат, всегда веселый, дружелюбный, даже немного влюбленный, добродушно хохочущий над ее шутками и уже совсем готовый к заключению контрактов… всегда, черт его побери, в последнюю минуту от них увиливал. И разве не чудо, что после тщательного прочесывания самых захудалых книжных лавчонок Энни удалось выкопать первое издание детектива про отца Брауна с автографом Честертона, ярым поклонником которого был Нат? Это-то и раскололо поставщика. Завернув книгу в цветную бумагу, Энни отправила ее Кристиансену с фунтом шоколадных трюфелей ассорти от Жирода. Через неделю она была его гостьей в ресторане, после чего был заключен контракт на поставку шоколада для отеля.

Почему бы не приподнести сюрприз и Донато? Эта девушка, Сюзанна Макбрайд, студентка консерватории, обладает поистине ангельским голосом. У нее и внешность соответствующая – кожа цвета персика в шампанском и рыжеватые волосы как на картинах прерафаэлитов. А Донато, как она узнала, пока обустраивал свой филиал в Нью-Йорке, использовал не один, а целых два сезонных абонемента в «Метрополитэн-Опера». В таком случае, что может быть лучше для сюрприза, чем внезапное появление прекрасной девушки с арией Джульетты на балконе?

– Не беспокойся. – Энни взяла Сюзанну за руку. Рука была влажной и холодной. – Ты там всех поразишь. Только не забывай придерживать шлейф.

К сожалению, платье оказалось ей слишком длинно, но времени для подгонки не оставалось. К тому же платье взято напрокат – подруга Глории, продавщица костюмерной лавки на Бродвее, подыскала его для них, и Энни клятвенно обещала вернуть платье к завтрашнему дню.

Наконец «линкольн» Долли завернул на Пятьдесят седьмую улицу, на Саттон-плейс и затормозил перед крыльцом великолепной кирпичной городской усадьбы с фестонами в английском стиле. Энни выбралась из машины вместе с серебристой сумкой от Жирода и подала другую руку Сюзанне, которая старательно придерживала подол платья, чтобы не испачкать. Они поднялись по ступенькам крыльца.

Не обращая внимания на узорчатый медный молоточек в центре массивной двери, Энни нажала кнопку звонка.

Вздрагивая от сырого вечернего воздуха в ожидании, когда откроется дверь, чувствуя, как сильно бьется в виске кровь, Энни покусала ноготь. А что, если после всех ухищрений ее все-таки отправят восвояси? Или Сюзанна допустит какую-нибудь оплошность на глазах у магнатов? Энни глубоко вздохнула и расправила платье спереди. Это было простое черное трикотажное платье, вполне элегантное само по себе, но совершенно неуместное рядом с костюмом ее наемной помощницы в стиле ретро.

«Уж если кто ударит лицом в грязь, так это я. И потом мне придется помахать ручкой вслед моим шансам съездить в Париж».

Даже в этот мучительный момент сомнений Энни не удержалась, чтобы не вспомнить об обещании Долли устроить ей через Анри стажировку у Жирода. То есть целых три месяца она будет учиться делать шоколад. Господи, как это было бы отлично! Ей по-прежнему нравилось работать у Долли, но все тонкости профессии менеджера небольшого магазина она уже изучила, включая оформление витрин, упаковку и обслуживание покупателей. Она мечтала открыть собственный магазин, но непременно изготовлять шоколад сама. А кто может быть лучше в таком деле, чем месье Помпо, работающий с Анри, который в свое время прошел стажировку в Швейцарии и уже в течение пятидесяти лет изготавливал для Жирода восхитительные конфеты!

Итак, все должно пройти гладко. Если Донато понравится их маленький сюрприз и он согласится на контракт с Жиродом, это не сможет не впечатлить Анри. Товарооборот Донато покроет двойной объем всех торговых операций Жирода в Штатах. Быть племянницей Долли – не достоинство, как выразился однажды Анри. Те, кого он берет па обучение, должны иметь собственные заслуги перед фирмой.

Мысли Энни прервались, потому что дверь перед ней распахнулась и на пороге показался молодой человек в темном костюме и полосатом шелковом галстуке. Слишком элегантный для дворецкого, но с такими черными глазами, какие могли быть только у…

– Добрый вечер, – приветствовал он ее. – Я Роберто… Роберто Донато.

Его взгляд скользнул по платью Сюзанны, и одна из густых черных бровей поползла вверх от изумления.

Энни назвала себя.

Прежде чем ступить через порог, помедлила, опасаясь, что он потребует их приглашения или, еще хуже, начнет расспрашивать, почему Сюзанна нарядилась в это невероятное платье. И, не дав ему раскрыть рта, добавила: «Мы несколько опоздали».

Но молодой человек, вынужденный, видимо, против желания помогать отцу в делах фирмы, казался утомленным от скуки и с полным равнодушием дал им пройти.

– Они наверху, – объяснил он. – Вы пропустили большую речь моего отца.

– Это не страшно, – усмехнулась ему Энни через плечо. – Мы вызовем его на «бис».

Затем крепко сжала влажную руку Сюзанны и повела ее через мраморный вестибюль в круглый зал, в центре которого у подножия спиральной лестницы стояла бронзовая скульптура ню в натуральную величину.

Сверху доносились голоса, смех и музыка. Энни взглянула на Сюзанну. Девушка была бледнее, чем прежде, тонкое лицо приобрело оттенок слоновой кости. Энни сильнее сжала ей руку.

Не вздумай только подвести меня… не вздумай…

Лестница привела их к высоким дверям, распахнутым по обе стороны от входа в огромный зал, заполненный элегантно одетыми мужчинами и дамами, их мелодичные голоса перемежались со звуками фортепиано. Энни почувствовала, как Сюзанна рванулась назад.

– Ой, зачем я пришла сюда! Господи, ты только погляди на всех этих людей! – Ее голос, полный ужаса, упал до шепота. – Я, конечно, в консерватории пою перед зрителями, но это совсем-совсем по-другому. Я даже не представляла…

Энни сжала пальцами локоть девушки.

– У тебя все классно получится, – зашептала она в ответ. – Не забывай только, что я тебе говорила… Донато – это вон тот седовласый мужчина с пышными усами, – указала Энни, сразу узнав его по фотографии, которую видела в «Таймс».

Он стоял возле выложенного черным мрамором камина с группой мужчин. В одном из них Энни узнала Стэнли Забара, чей всемирно известный магазин на Бродвее она регулярно снабжала трюфелями и фруктами с марципаном.

Ей показалось странным, что в ее голосе столько твердости… намного больше, чем в душе. Хотя она сегодня не обедала, ее слегка подташнивало, как бывает, когда съешь слишком много макарон с сыром. Но зато насколько будут рады Долли и Анри, если удастся заключить контракт.

Энни слегка подтолкнула Сюзанну вперед. В этот миг ей почему-то вспомнилась Лорел, которой через три дня исполнится восемнадцать лет, – почти ровесница этой девушке. Лорел тоже стеснительная, но, если надо, она может проявлять поразительную стойкость. Когда ей было семь лет, она училась кататься на роликах и беспрестанно падала, так что коленки ее превратились в сплошные синяки и ссадины. Но она упорно поднималась и продолжала свое дело. Если бы вместо Сюзанны сейчас была Лорел, она бы не подвела.

Но в это мгновение, слегка покачиваясь под тяжестью своего массивного бархатного наряда, Сюзанна двинулась вперед. Заметив ее появление в зале, присутствующие замолкли и расступились в разные стороны, давая ей дорогу к Донато. Легкий шепоток висел в воздухе. Люди спрашивали друг друга, откуда взялась эта принцесса эпохи Возрождения.

Остановившись в нескольких шагах от Донато, принцесса открыла ротик. Но никакого звука не последовало. Сердце Энни замерло. Но в следующий момент воздух наполнило невероятно чистое, нежное, чарующее сопрано: «Ah, tu sais que la nuit te cache mon visage…» Донато смотрел на нее не отрываясь. Его яркий рот, казавшийся совсем маленьким под кустистыми усами, полуоткрылся от изумления.

Энни почувствовала, что сердце снова начало биться. Все идет как по нотам. Сюзанна великолепна. Но пройдет первое потрясение, и что тогда? Не будет ли Донато раздражен сталь внезапным вторжением?

Когда Сюзанна пропела последние жалобные ноты, в зале повисла всеобъемлющая тишина. Энни показалось, что она плавает в невесомости. Пол начал крениться под ногами, прекрасный зал с лепным потолком, обтянутыми бледным шелком стенами, античными столиками и стульями с обивкой густо-вишневого цвета стал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Она видела, что Донато все еще ни разу не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Затем раздались аплодисменты, сдержанные возгласы восхищения. Наконец Донато тоже захлопал, и концы его усов поднялись вверх, открыв широкую улыбку. Зал снова приобрел реальные очертания, и Энни снова ощутила твердость своих ног, стоящих на полу. Глубоко вздохнув, она решительным шагом двинулась по направлению к Донато. «Кажется, все нормально… Все отлично!»

Остановившись, достала из фирменной сумки Жирода прелестную старинную супницу Уэджвудского фарфора – один из трофеев Долли с барахолки, – которую она наполнила трюфелями и бон-боном. С улыбкой протягивая свой подарок вместе с визитной карточкой, произнесла:

– Поздравления от фирмы Жирода.

И после этого с величественной осанкой королевы, какую только удалось изобразить, быстро развернулась и удалилась, ведя за руку Сюзанну.

Удобно устроившись в глубоком кресле-качалке в гостиной Джо, Энни смотрела, как сестра распаковывает подарок ко дню рождения. Сегодня она подарила Лорел изящную лаковую шкатулку, наполненную акварельными красками, и набор тонких кисточек.

– Это японские, – объяснила Энни.

Она отыскала эти сокровища в восточной художественной лавчонке, похожей на нору в стене, когда шла по Бэрроу-стрит. Там ее поджидал старик китаец и, узнав, что это будет подарок для ее сестры к восемнадцатилетию, добавил от себя стопку листков рисовой бумаги ручного изготовления.

– Ой! – только и смогла произнести Лорел, глядя на шкатулку и поглаживая пальцем перламутровую розу на крышке. – Это просто… Энни, я так рада!

Она сидела, скрестив ноги на ковре возле кушетки, где расположился Джо, так что ее плечо почти касалось его колена. Мгновенно повернувшись к нему, подняла обеими руками подарок сестры так, словно передавала свое самое дорогое – ему:

– Джо, посмотри, какое чудо!

– Действительно чудо, – согласился Джо.

И тогда Энни заметила, что он смотрит вовсе не на шкатулку, а на Лорел.

Босая, в выцветших джинсах и вышитой мексиканской крестьянской кофте, с рассыпавшимися по плечам лучистыми волосами Лорел так сияла, была так прекрасна, что Энни ощутила странный укол зависти.

Внезапно ее осенило: она любит его.

От этой мысли все в комнате вдруг вспыхнуло. Дубовый диван и стулья в миссионерском стиле, навахский ковер, ажурные чугунные подсвечники на низком массивном столике красного дерева – все это стало каким-то огромным, словно она смотрела в телескоп. Долли в затейливо расшитом изумрудно-зеленом платье, в туфлях на высоких серебряных каблуках, похожая на яркого попугая, пристроившегося на краешке стула, как на жердочке, возле окна. Ривка, сидящая возле Джо на диване, с сердечной улыбкой, в новом пепельного цвета шайтеле, кажущаяся неправдоподобно молодой для матери девятерых детей. Джо в морском пуловере и светло-голубых, застиранных почти добела джинсах. Он поставил локти на колени и с улыбкой глядел на Лорел.

– Мне казалось, тебе это должно понравиться, – сказала Энни и, кашлянув, чтобы прочистить горло, добавила: – Я рада, что угадала.

И быстро опустила голову, с большим вниманием разглядывая черный зигзаг на ковре, похожий на молнию, бьющую из-под ножки ее стула. Если она посмотрит сейчас на сестру, то вся душа ее подернется мраком.

– Понравится?! – воскликнула Лорел. – Ты всегда находишь для меня что-нибудь изумительное… что мне по-настоящему нужно.

– На то и существуют сестры, – пропела Долли. – А подарить по-настоящему ненужную вещь могут себе позволить только родные тети, потому что сами вы этого и за сто лет не купите. Вот, посмотрите. – И она протянула Лорел крошечную круглую, как голубое яичко малиновки, шкатулку, перевязанную голубой атласной ленточкой: – С днем рождения!

От Тиффани, как с одного взгляда определила Энни и усмехнулась. Ей не трудно было догадаться, что это за подарок. Точно такие же голубые яички стояли в ящике ее туалетного столика – шесть штук, и в каждой находилась маленькая серебряная заколка, или браслет, или цепочка, или пара серег – по одной на каждый день рождения с тех пор, как она приехала в Нью-Йорк.

Она наблюдала, как Лорел развязывает ленточку и открывает шкатулку. Там, в голубом фланелевом мешочке, находился золотой медальон в виде сердечка с крошечным бриллиантом в середине. «Хорошенький, – подумала Энни, – но какой-то чересчур детский, наивный».

Лорел, наверно, думает так же, потому что, несмотря на свою неувядающую улыбку, она как будто немного погрустнела.

– Да, это истинная правда – засмеялась Лорел. – Я никогда в жизни этого не куплю, потому что вполне могу обойтись и так. Но я очень-очень рада. И очень люблю тебя, тетя Долли!

Энни смотрела, как сестра вскочила и обняла Долли. Сразу мелькнула мысль, что Лорел очень искусно умеет притворяться, – Долли ни за что на свете не догадается, что племянница не в восторге от ее подарка.

Если бы я была хоть немного похожа на Лорел. Не такая резкая, более грациозная… более откровенная в проявлении эмоций. Увы, Энни до сих пор не смогла сблизиться с Долли. Где-то в глубине души навсегда осталось подозрение, что тетка скрыла самое важное относительно своей ссоры с Мусей. И от этого вся ее любовь к ним с Лорел казалась какой-то не совсем чистой.

– У моей Сары точно такой же медальон, – сказала Ривка. – С фотографией ее мужа Ицека.

Она многозначительно взглянула на Лорел. И Энни поняла этот взгляд. Будь Лорел дочерью Ривки, ей нечего было бы и думать о втором семестре в Сайракьюз-колледже, что на севере штата. Она бы вышла замуж, стала вести хозяйство. Энни же в свои двадцать четыре считалась бы у них старой девой.

Словно продолжая эти мысли Ривка вздохнула и сказала:

– Никак не могу привыкнуть, что вы, мои девочки, живете теперь так далеко!

Энни засмеялась:

– Вы так говорите, словно мы уехали не на Манхэттен, а на другой континент.

– Почти что так. Я должна целый час слушать грохот метро, если захочу навестить моих калифорнийских шейнинке.

Энни тоже очень не хватало Ривки, хотя прошло уже пять лет с тех пор, как они с Лорел переселились в эту квартиру с одной спальней, на два этажа выше Джо. Они продолжали часто видеться, но это совсем не то, что в прежние времена, когда все вместе жили в Бруклине.

– Я к вам скоро приеду, – пообещала она.

– А я в следующий раз приеду сюда только по приглашению на твою свадьбу, – шутливо сказала Ривка, грозя Энни пальцем.

Энни вспыхнула, стараясь как-нибудь случайно не взглянуть на Джо.

Она смотрела на Ривку. Та встала с дивана, смахнула невидимые пылинки с белой блузки с глухим воротом, разгладила элегантную юбку ниже колен.

– А сейчас, может быть, попьем чаю с пирогом? Она испекла его к празднику, кошерный, конечно, и привезла его в шляпной картонке.

– Может, зажечь свечи? – спросила Лорел.

– Нет, сначала ты посмотришь мой подарок, – сказал Джо.

Он встал и вышел в спальню, но через мгновение появился с маленьким плоским пакетиком, неровно завернутым в папиросную бумагу, перевязанную толстым красным шнурком.

Лорел медленно развернула обертку и достала маленькую ручной работы деревянную коробочку. В ней был плетеный серебряный обруч.

– Это работа мексиканских индейцев, – объяснил Джо. – Кольцо дружбы.

Лорел молча разглядывала подарок, передвигая его между большим и указательным пальцами, завороженная мерцанием огней на затейливом узоре. Голова ее была опущена и волосы упали вперед, поэтому Энни не видела выражения ее лица.

На мгновение Лорел подняла глаза, а затем снова опустила. Но Энни сразу поняла, почему сестра не бросается на шею Джо и даже не говорит ни слова о том, как она рада. Ее глаза были полны слез, на щеках зажглись алые пятна. Казалось, она сейчас заплачет.

Прошла целая вечность, прежде чем Лорел неловко встала и, двигаясь как-то угловато и порывисто, приблизилась к Джо. Нагнувшись, поцеловала его, но не в щеку, а в губы, осторожно, не прячась, задержавшись на мгновение дольше, чем требовала простая вежливость. – Спасибо тебе, Джо, – пробормотала она. Джо был счастлив, Энни видела это, и чуточку смущен. Как если бы он ответил – или это только ее воображение? – на поцелуй Лорел.

В этот миг самые мучительные мысли, которые возникли не сегодня, а задолго до отъезда Лорел и потом месяцами точили ее, хотя она изо всех сил старалась их подавить, весь этот мрак охватил ее душу.

Сразу вспомнилось очень многое. Худенькая двенадцатилетняя девочка, бегущая ему навстречу. Лорел в ресторане у Джо, замешивающая тесто бок о бок с ним. Лорел, примостившаяся рядом с ним на кушетке перед телевизором, прижимающаяся лицом к его плечу в страшных местах «Нападения зубастиков».

А однажды, ей было тринадцать – и надо же быть такой неловкой, – поскользнулась на грязном месте в Проспект-парке и страшно разбила коленку. Джо схватил ее на руки, и они кинулись на шоссе. Ему пришлось долго стоять и ждать, пока Энни, яростно махая, не поймала такси. Но, увидев столько крови, водитель стал заводить мотор, пытаясь уехать. И тогда Джо, уже не соображая, что делает, схватил его за рубашку и чуть не выволок через окно из машины.

– Ей всего тринадцать лет. Она ранена, – говорил он тихим, ровным голосом. – Довезите нас до больницы. Сейчас. За чистку машины я заплачу. Что-нибудь не ясно, сэр?

Седовласый таксист с побелевшим лицом все время отрицательно тряс головой. Затем, не говоря ни слова, довез их до приемного покоя «Кингс Каунти», где Лорел, которая отчаянно моргала, чтобы отогнать слезы, наложили восемь швов на коленку.

Но самым ярким воспоминанием того ужасного дня оказались не кровь и не швы. А то, как потом Лорел смотрела на него.

Она любит его. Эта мысль вращалась в мозгу, возникая снова и снова, как навязчивая рекламная фраза, которую невозможно выкинуть из головы. Она всегда это знала, разве нет? Разница только в том, что Лорел больше не дитя. И больше нет смысла убеждать себя, что это просто переходный возраст.

Но самое мучительное даже не в этом. Энни поняла это только сейчас. Мысль, от которой сердце вдруг стало разрываться от боли, пришла неведомо откуда, убивающая, невозможная, мысль о том, что он, наверно, тоже любит ее.

Почему бы и нет?

В свои восемнадцать Лорел казалась гораздо старше ровесниц. Все еще немного мечтательная, но по-взрослому спокойная, грациозная и сведущая не только в рисовании и шитье, но и во всех жизненно важных делах.

Она могла бы прекрасно обойтись и без меня, ведь она все умеет.

«Наша маленькая хозяйка», – называет ее Ривка. Конечно, Джо уже тридцать один, но мужчины часто женятся на молоденьких девушках. Притом, в последнее время Джо стал поговаривать о том, что пора бы ему осесть и завести семью. И шутит, что ему нужно не меньше полдюжины ребятишек. А что, если…

Хватит! Ты становишься смешной. Конечно, Джо любит ее, но не так, как ты думаешь. Он видит в ней просто младшую сестренку.

Нет, как раз так он любит тебя.

Эта мысль вызвала острую боль в груди, словно судорожная спазма. Неужели Джо смотрит на нее только как на сестру, друга?

– С днем рождения, с днем рождения, – ворвался в ее мысли сочный контральто Долли. К ней присоединился Джо и затем вибрирующее сопрано Ривки. Ее круглое лицо сияло в отсветах неровного пламени свеч, лесом стоящих на пироге, который она несла из кухни. – С днем рождения, дорогая Лори.

Энни смотрела, как Лорел, набрав побольше воздуху и не сводя глаз с Джо, потушила свечи на пироге.

«Не надо быть ясновидящей, чтобы узнать, чего она желает». Энни почувствовала себя виноватой в том, что и сама желает того же. Но, черт возьми, кто сказал, что у Лорел больше прав на него, чем у нее? В своем колледже Лорел живо отвыкнет от него. Там за ней будут таскаться целые толпы молодых парней. Не понадобится особо много времени, чтобы нашелся такой, который увлечет ее, и Джо вернется к своей роли старшего брата.

Пока Ривка резала душистый кокосовый пирог, а Лорел раскладывала порции по тарелочкам, Энни встала и села рядом с Джо.

– Как прошел вчера твой вечер? – спросила она.

«Домик Джо» недавно стал обслуживать банкеты и торжества, поэтому появилось множество проблем с поставкой продуктов. Ресторан справлялся теперь сам, почти без помощи Джо, и почти каждый вечер бывал полон до отказа. За прошедшие шесть лет он приобрел в Вилледже хорошую репутацию.

– Неплохо, – ответил Джо. – Правда, у нашей хозяйки перегорела плита и Рафи пришлось попросить печку у соседки. И если не считать того, что эта самая соседка явилась со своей печкой в засиженных домашних штанах и шлепанцах, сразив мою клиентку вместе с ее благородным собранием в черных галстуках, все было прекрасно.

Энни засмеялась и округлила глаза:

– Так всегда и бывает, если хочешь сделать как лучше.

– У тебя тоже такое случалось?

– Не далее как вчера. Один покупатель попросил у меня каких-нибудь конфет без орехов, потому что у него аллергия. Я дала ему попробовать малиновый трюфель и сказала что знаю абсолютно точно, что он без орехов. Он откусил кусочек и вдруг побледнел как бумага.

– Ого! – поморщился Джо. – Ты до сих пор не запомнила, какие у тебя конфеты?

– Да нет, я правильно сказала про малиновый трюфель, но по ошибке дала ему другую. Это оказалась пралине с ромом.

Энни вспомнила свое крайнее смущение и бесчисленные извинения, но сейчас, рассказывая об этом Джо, не могла удержаться от смеха. Так бывало всегда – стоило рассказать ему о своих неприятностях, и она начинали казаться совсем не такими страшными.

– Ты все еще не оставляешь идеи открыть собственный магазин? – Его глаза за круглыми очками в стальной оправе, которые заменили прежние квадратные очки, смотрели на нее с легким вызовом.

– Если бы мне это когда-нибудь удалось! Мне не хватает сущих мелочей – не умею делать шоколад и нет денег. – Она пожала плечами, стараясь говорить шутливым голосом, чтобы ни он, ни кто-либо другой не догадался, как отчаянно увлечена она этой идеей. А вдруг Анри – даже после ее победы над Донато (который, кстати, звонил ей сегодня и пригласил на встречу) – не согласится взять ее в ученицы? А если согласится, то вдруг деньги, которые она рассчитывает взять из Мусиного наследства, чтобы начать дело, каким-нибудь образом ей не достанутся? Вдруг Вэл все-таки ухитрился украсть их? Его молчание все эти годы беспокоило ее не меньше, чем его былые притязания.

– Я не сомневаюсь, что все у тебя будет хорошо, – сказал Джо. – Если ты что-нибудь по-настоящему захочешь, ты найдешь возможность добиться своего.

Она заглянула в его глаза, зеленовато-коричневые, наполненные тихой улыбкой, и почувствовала, как уверенное и щедрое тепло распространяется по всему телу. Неудержимо захотелось обнять его, припасть лицом к его свитеру, услышать биение сердца.

Ах, Джо, если бы ты знал, чего я хочу теперь, был бы ты так же уверен, что я добьюсь этого?

Она должна сказать ему. Хватит играть в прятки, как дитя. Даже если он не любит ее, по крайней мере, она будет это знать. И сможет как-то с этим бороться.

Я скажу ему послезавтра, когда Лорел уедет и он будет принадлежать мне целиком. И если он согласен… Лорел простит нас. Она большая девочка. Она сумеет пройти через это. Разве я не делала для нее все на свете? Могу я хоть один-единственный раз взять что-то себе?

– О чем это вы здесь шепчетесь?

Энни подняла голову и увидела, что перед ними стоит Лорел, держа по блюдечку с пирогом в каждой руке. Она улыбалась, но в ее глазах Энни заметила какую-то напряженность.

– О тебе, конечно, – поддразнил Джо. – Мне интересно, может быть, теперь, когда тебе исполнилось восемнадцать лет и ты стала взрослая, ты познакомишь нас со своим таинственным другом?

– Другом? – глядя ему в глаза, переспросила она и поставила перед ними блюдца.

– С тем, к которому ты бегаешь украдкой.

– Не понимаю, о чем ты, – смеясь сказала Лорел, но покрасневшие щеки выдали ее.

Энни знала об этих секретных исчезновениях. Каждый раз, возвращаясь с работы и не заставая Лорел ни дома, ни у Ривки, Энни задавалась вопросом: где она может быть? Лорел неизменно объясняла, что делала домашнее задание у подруги или задержалась в библиотеке, но при этом прятала глаза и краснела.

Энни посоветовалась с Долли, и та ответила, что скорее всего Лорел таким образом выражает свою независимость. Может быть, она действительно была у подруги, но не хочет, чтобы Энни контролировала ее, как ребенка.

Несколько лет назад Джо начал поддразнивать Лорел на тему ее «таинственного друга», но Лорел всегда делала вид, что не понимает его. Энни казалось, что ей даже приятно беспокойство Джо по этому поводу.

– Почему же ты покраснела? – не отставал Джо, и глаза его весело поблескивали.

– С чего ты взял? – воскликнула Лорел, закрывая щеки ладонями. Улыбка ее стала какой-то напряженной, и она бросила на Энни растерянный взгляд.

Что она скрывает?

Решив, что зашел чересчур далеко, Джо попытался загладить свою оплошность:

– Хорошо-хорошо, молчу. – И, приподняв брови, добавил тихим, дразнящим и в то же время нежным голосом: – Может, я ревную. Может, я хочу, чтобы ты всегда была со мной?

Энни ощутила, как ее обдало жаром с ног до головы и вслед за тем – ледяным холодом. Что с ней происходит? Ведь Джо просто разыгрывает, он всегда такой с Лорел… Разве он сказал что-нибудь необычное?

А разве нет? Хотя он, может быть, сам этого не понимает.

Хватит. Надо сказать ему о своих чувствах, пока он не задел Лорел слишком больно.

Сегодня вечером. Когда Лорел уйдет спать. Какой смысл ждать ее отъезда в колледж?

В это время Долли поднялась и взяла сумку.

– У меня есть небольшое сообщение, – сказала она, глядя на Энни, улыбаясь и вся порозовев от предвкушения, как ребенок, готовый выпалить самый удивительный секрет. – Я знаю, что сегодня день Лорел, но у меня, дорогая, сюрприз для тебя. – Сунув руку в свою сумочку из крокодиловой кожи, она достала конверт и протянула Энни. – Возьми, это тебе.

В конверте лежал билет на самолет в Париж. Энни уставилась на него словно в каком-то столбняке.

– Я разговаривала с Анри, – объяснила Долли. – Все улажено. Ты будешь работать с месье Помпо. Хочу тебя предупредить, что это старый зануда, но о шоколаде он мог бы написать роман в дюжину томов.

Энни наконец-то разглядела дату отъезда – через неделю!

– Так… так скоро, – произнесла она онемевшими губами.

– Дело в том, что ты у него не одна. Будет еще ученик, который начинает со следующей недели, и Помпу хочет, чтобы вы приступили к работе вместе.

Наконец ее скованность прошла, и все чувства отступили. Все, кроме одного – неудержимой радости. Она едет в Париж! Она наконец-то станет настоящей шоколадницей, а не помощницей менеджера в магазине.

Внезапно ее радость померкла. Три с половиной месяца без Джо. Это же целая вечность!

Значит, пока не стоит говорить ему. Все равно их ждет разлука. А Лорел? Ведь Сиракузы несравненно ближе, чем Париж. Они будут видеться на уик-энды и в каникулы. И может быть, воспользовавшись ее отсутствием, он и Лорел…

– Ну вымолви же хоть слово, ради Бога! – взмолилась Долли, беря ее за руки. – Если уж мне суждено потерять своего лучшего менеджера, то только ради его счастья!

– Я… я не знаю, что говорить… Все это так… – Энни встала и обняла тетку: – Я не знаю, как мне благодарить вас.

Энни понимала что это большая удача но не могла отделаться от подспудного раздражения, что тетка выбрала столь неудачный момент для своих благодеяний.

Зарегистрировав свой билет у стойки «Эр Франс», Энни услышала как объявили ее рейс, и повернулась к Джо:

– Мне пора.

Она нагнулась, чтобы взять чемодан, но Джо, опередив ее, с легкостью поднял его сам.

– Я провожу тебя к выходу, – сказал он.

– Зачем?

Она чувствовала себя очень не ловко, стоя рядом с ним в этом запруженном иностранцами коридоре. Люди неслись в обоих направлениях, и Джо казался чужим человеком, по воле случая оказавшимся ее спутником. Ей захотелось схватить его в охапку, прямо здесь, на виду у всех, и заорать: «Я же люблю тебя, черт побери! Неужели ты не видишь?»

Но, конечно, не сделала этого. Она просто тяжело шла рядом, непрестанно бросая на него косые взгляды. Он немного принарядился по сравнению с обычным: отглаженные фланелевые брюки, рубашка с кнопками под кожаной курткой, шарф. Волосы лежали так аккуратно, точно он их только что расчесал. Лишь очки сидели косо, и одна дужка не доставала уха.

В груди была пустота губы пересохли от снедающего ее волнения. Ну почему он молчит? Скажи хоть что-нибудь, дай мне знать, будешь ли ты скучать обо мне.

Он так и не произнес ни слова до самого выхода на посадку. Поставив чемодан на один из пластиковых стульев, привинченных к полу длинными рядами, он слегка дотронулся до ее щеки прохладными пальцами:

– Извини, писать не обещаю. Это кончится только разочарованием для тебя: не умею писать письма.

– И не надо. Я, наверно, тоже не смогу, буду слишком занята. – Она опустила голову, чтобы он не видел ее огорчения.

– Энни… – Он приподнял пальцем ее подбородок и заглянул в глаза. Теплая волна мгновенно разлилась по ее телу, кожа покрылась мурашками под свитером с капюшоном и новой твидовой юбкой, которую ей сшила Лорел. – Но это не значит, что я не буду скучать по тебе.

– Разве?

«Боже мой, какое глупое слово!»

– Кто станет теперь будить меня по воскресеньям, звонить в дверь и кричать: «Экстренное сообщение! Читайте на страницах газет!»

– Мистер Абдулла и без меня прекрасно доставит «Таймс» к твоему пробуждению.

– Правда? Тебе ведь так нравилось, что я выбегаю открывать дверь, не успев прикрыть свою мускулистую грудь?

Она засмеялась, чувствуя облегчение от того, что они перешли на свое обычное подшучивание.

– Можешь не обольщаться. На коробках с геркулесом я видела куда более мускулистую грудь.

– Энни, я правда буду очень скучать. – Его озорные глаза посерьезнели.

– Джо, я… – Внезапно горло ее сжало тупой болью, словно кто-то придавил пальцем адамово яблоко.

По радио объявили, что посадка заканчивается. Зал ожидания опустел.

– …я должна идти, – упавшим голосом закончила она и повернулась к выходу.

Внезапно он поймал ее за руку и прижал к себе – так крепко, что она почти почувствовала его тело. Остро заломило где-то в горле, как бывает, если откусишь зеленое яблоко, – больно и вкусно одновременно, рот наполнился влагой, а глаза слезами.

Он поцеловал ее. Сильно, в самые губы, глубоким поцелуем, пронзившим ей сердце. Она ощутила нежность его губ, кончик языка и край зубов и глубоко вдохнула чудесный, волнующий запах, которым всегда пахли его свитеры, когда он давал ей их поносить. Его руки напряглись еще сильнее, прижимая ее еще крепче, так что она ощутила все его тонкое мускулистое тело. Господи Боже, что же это происходит? Невыразимое счастье нахлынуло на нее, наполнило до краев, так что кончики пальцев едва выдерживали давление изнутри. Голова кружилась, и одно слово мелькало в мозгу – обморок. Она была почти в обмороке, словно героиня старинного романа.

Запрокинув голову и глядя в его неподвижные зеленовато-карие глаза за стеклами очков в стальной оправе, она увидела, что, несмотря на его кажущееся спокойствие, его трясет не меньше, чем ее.

«Скажи, – беззвучно молила она, – скажи, что ты любишь, что ты хочешь меня!» Но он сказал только: – Ну пока, детка.

Уходя по направлению к трапу, она чувствовала почти ненависть к нему. За то, что поцеловал и позволил уехать, ничего не объяснив, и ей придется теперь, дни и ночи вспоминая об этом, гадать, что же все-таки это значит.

12

Лорел пристально глядела на обнаженного мужчину, лежащего перед ней. Темные волосы спускались на плечи, повязка вокруг лба, тонкий мускулистый торс, не намного светлее, чем пастельный карандаш жженая охра, которым она делала набросок. А ниже, под этим торсом… его… Нет, ей еще не приходилось видеть мужчину с таким… Но ведь она еще так мало знает. Разве много обнаженных мужчин она видела так близко? В последний раз у них в классе был совсем не такой натурщик – тощий, бледный, с серо-розовым пенисом, застрявшим между ног, словно гриб поганка во мху.

Этот натурщик – видимо, ее ровесник – совсем другой. В нем есть какая-то… резкость, стремительность, упругость. Словно слишком туго натянутый кабель. Она рисовала яростно, короткими, легкими штрихами. Так. А теперь – это. Несколько больше определенности… А здесь – лишь легкий намек, тень.

Ее мысли кружились вокруг Джо. Воображая, что она рисует именно его, оттеняла изгибы грудной клетки, размазывая штрихи большим пальцем. Не пройдет и часа, как урок кончится, и она поедет домой. И там, поскольку Энни в Париже, она впервые в жизни будет совсем одна в квартире… и Джо… будет только с ней. Вчера она звонила ему, чтобы предупредить о своем приезде. Но его не было. Наверное, задержался на работе. И теперь она молила Бога, чтобы сегодня вечером, когда она приедет, он оказался дома.

У нее даже перехватило дыхание при этой мысли.

Может быть, теперь что-нибудь изменится в их отношениях. Неужели он не видит, что она уже взрослая?

«Я заставлю тебя увидеть! Ты узнаешь, что я люблю тебя, что я создана для тебя».

Раздумывая о своей встрече с Джо, Лорел чувствовала, что тепло, возникшее возле ключиц, поднимается выше разливаясь по щекам. Она заставила себя сосредоточиться на рисунке, приколотом к мольберту, и на натурщике. Он лениво лежал на боку на покрытой простыней скамье в центре классной комнаты, опершись головой на руку, приподняв колено и поставив ступню на скамейку, будто Тарзан, отдыхающий на скале.

Она фыркнула и так сильно надавила на грифель, что карандаш с треском сломался. В напряженной тишине класса другие студенты подняли на нее глаза от своих мольбертов. Она покраснела, а когда снова взглянула на натурщика, встретилась с его немигающим взглядом. Индейские глаза цвета крепкого чая буравили ее.

В нем было что-то знакомое Но где именно она видела его? Эти глаза? Может, он тоже студент? Но если он студент, почему позирует для класса живой натуры? Зарабатывает на карманные расходы? Вроде того как она сама ходит два раза в неделю преподавать в местной школе?

Когда занятие окончилось и она принялась складывать карандаши и пастель в коробку, к ней подошел натурщик.

– Неплохо, – оценил он, откинув назад волосы и разглядывая ее рисунок.

– Спасибо, – сказала Лорел, с облегчением заметив, что он уже в одежде – заплатанных джинсах и темно-синей футболке. Даже теперь, когда он стоял рядом и разговаривал с ней… сознание того, что она почти целый час смотрела на его… на него всего… вызывало какое-то странное отношение к нему. Кроме того, она все еще не могла избавиться от ощущения, что знает его.

– Пытаешься вспомнить, откуда меня знаешь, но никак не удается, да?

Лорел вздрогнула. Он смотрел на нее с тем же вызывающим видом, что и прежде. Как он догадался?

– Даю тебе две подсказки… Дыня. – Его полные губы раскрылись в улыбке, и он запрокинул голову, с насмешкой глядя на нее через щелки полузакрытых глаз.

Дыня? Ее прозвище в школе. Ее осенило: озорной мальчишка из шестого класса мисс Родригес, который не давал ей проходу!

– Хесус! – воскликнула она. – Господи, нет ничего удивительного, что я тебя не узнала. Ведь в последний раз, когда я тебя видела, ты был ростом метр с кепкой и… и…

– И в штанах, – поддразнивая ее, захохотал он. Казалось, ему известно, что его откровенная, безмятежная нагота смутила ее.

Лорел чувствовала, как по лицу до самых волос разливается горячая волна. Неужели это так заметно? Неужели по одному ее виду парни угадывают, что она еще… еще девушка? Может, поэтому Джо относится к ней как к ребенку?

Она смотрела на Хесуса, вспоминая Рождественскую постановку, как они потом стали друзьями… до некоторой степени. Вернее, это была не дружба, а вооруженное перемирие. Он редко разговаривал с ней, но приставать перестал. И даже защищал иногда от других. Потом его мать умерла, и он исчез. Кто-то говорил, что его усыновили.

– А ты…

– Джес, – подсказал он, не дав кончить фразы. – Я теперь не Хесус, а Джес Гордон.

– Я слышала, тебя взяли на воспитание?

– Ты правильно слышала. Мои приемные родители Гордоны меня усыновили. Сам удивляюсь, с чего это им вздумалось. Я в то время был далеко не пай-мальчик. Плевать хотел на всех и на все на свете.

– Это точно, я помню.

– А ты была молодец, Дыня. Ты мне нравилась. – Он засмеялся открытым, глубоким смехом. – Ужасно рад, что наши с тобой пути снова пересеклись.

– И я рада, что у тебя все хорошо сложилось.

– Это уж точно. Мой папаша… он бы тебе понравился. Он сейчас уже не работает, а раньше был учителем английского в школе в Ньюбурге. Мы там жили. Он и в меня вогнал этот свой английский; все, что надо… правописание тоже. Помнишь, как ты меня обскакивала на всех диктантах?

– Это было нетрудно. Ты вообще был бы первым от конца, если бы не пригрозил другим ребятам, что вышибешь мозги каждому, кто напишет лучше тебя.

– А ты не боялась.

Она пожала плечами и махнула рукой подружке – миниатюрной кудрявой Шери Мак-олиф. Та была уже у дверей, придерживая тоненькой ручкой огромную черную папку, чуть ли не с нее ростом. Лорел взглянула на часы. Без десяти четыре. Ей тоже пора, иначе она опоздает на манхэттенский автобус. Но насмешливая улыбка Джеса каким-то образом удерживала ее.

– Просто у меня было много более страшных вещей в жизни, – ответила она.

И подумала о дяде Руди – о секретах, которые хранит от Энни так много лет. Сначала секрет о смерти Вэла, потом секрет о самом дяде Руди, ее «таинственном друге».

Все школьные годы и потом, когда она поступила в колледж, Руди навещал ее по три-четыре раза в год. Приезжал к концу занятий и забирал в свой лимузин. Расспрашивал о каждой мелочи – о преподавателях, о тех, кто ей нравится и не нравится, какие рок-группы она любит и какие телепередачи. В один погожий день они ездили в Риверсайд-парк и сидели на берегу озера, бросая хлебные крошки голубям и орехи белкам. Дядя Руди никогда ничего не рассказывал о себе. Это даже удивляло… Но о ней хотел знать все на свете. Иногда она замечала, что он смотрит на нее с таким напряжением, как, бывает, смотришь на классную доску, пытаясь выполнить домашнее задание. В такие минуты ей становилось страшно. Он никогда и пальцем не дотрагивался до нее – не обнимал, не брал за руку. Всегда только: «Привет, детка!» – и сразу распахивал дверцу машины, приглашая садиться.

В этом году он подарил ей на день рождения прекрасную статуэтку Мадонны из слоновой кости. Вещь была старинная и, видимо, очень дорогая. И было странно, что такой грубый человек, как дядя Руди, способен чувствовать такую тонкую красоту. Может быть, он втайне верит в Бога. Или думает, что она верит. Она была очень тронута. Но когда поцеловала его в щеку, он взглянул на нее так, словно получил некий бесценный дар.

– Да, ты была крепкий орешек, я помню.

Слова Джеса прозвучали так неожиданно, что она выронила тяжелый рулон с эскизами. Он упал на линолеум и рассыпался по листам. Подняв бумаги, она недоуменно взглянула на него – о чем это он?

– Я жила тогда в непрерывном страхе.

– Вот и я говорю – крепкий орешек.

– Наверно.

Она подумала об Энни, ухитрявшейся всегда сводить концы с концами, работавшей каждый день допоздна в магазине тети Долли. Энни распределяла их деньги с большой тщательностью (всегда говорила «наши» деньги, хотя Лорел за свою помощь Ривке с детьми получала такой мизер, что о нем и говорить было нечего) и всегда находила средства для нее – на ткани, на которых Лорел училась шить, на обувь, на рисовальные принадлежности, даже на кино, чтобы она могла пойти с подружками.

Охваченная внезапной нежностью к старшей сестре, она подумала, что уж если кто из них крепкий орешек, так это именно Энни – куда крепче ее.

– Знаешь, – продолжал Джес, – на следующей неделе мы хотим организовать антивоенное выступление. Может, слышала об этом?

– Видела афишу.

– Ну и как? Заинтересовалась?

– Не знаю.

Она конечно, против войны, но сейчас ее интересует только одно – скорее добраться до Джо. Слава Богу, по близорукости Джо освобожден от армии.

Джес стоял, слегка выпятив вперед бедро и зацепив большой палец за пряжку потертого ремня. Его глаза не отпускали ее ни на мгновение, оглядывая с головы до ног.

– Есть у тебя несколько минут? Зайдем в кафетерий, я тебе расскажу об этом.

– Я бы не против, Хес… ой, Джес. Но я жутко тороплюсь.

Она оглянулась. Класс уже опустел, только пара студентов заканчивала укладывать вещи и рисунки. Преподаватель мистер Хэнсон стоял у дверей в измазанных краской брюках и помятой рабочей рубашке, разговаривая с Эми Ли, тихой китаянкой с нежным голоском, чьи холсты и рисунки с их смелым и живым сочетанием цвета казались полной противоположностью ей самой.

Наверно, она тоже такая, как Эми, – снаружи совсем другое, чем внутри. Если бы только Джо понял это!

И она снова окунулась в мечты о предстоящей встрече. Представила себе Джо, его удивление, когда она войдет. Она сделает вид, что приехала совсем не ради него. Скажет, что хочет пойти на выставку прерафаэлитов в среду. У него как раз будет выходной, и она предложит пойти вместе. И потом они, наверно, зайдут пообедать, может быть, в кино, а потом…

Лорел заметила, что Джес по-прежнему не сводит с нее полуприщуренных глаз. Она оглядела его выступающие скулы, блестящие черные волосы с выцветшей красной повязкой на лбу. И вдруг вздрогнула, испугавшись, сама не зная чего.

Джеса?

Может быть. А может, не его, а Джо. Вернее, того, что он может сказать или… сделать, когда… когда она…

Господи, разве она посмеет? Разве это возможно? Может ли Джо любить ее так?

Джес пожал плечами, обернулся и вытащил из-под стула потрепанный рюкзак.

– Без проблем, – бросил ей, хитро подмигнув, будто прочел ее мысли. – В другой раз. Буду рад тебе в любое время, Дыня. Как-нибудь встретимся.

– Лори! Ты приехала?

Джо уставился на нее. Она была в индейском малинового цвета хлопчатобумажном блузоне со складками. По всему переду сверкали отраженным светом вшитые в материю крохотные круглые зеркальца.

– Джо! – Она обняла его и поцеловала в щеку, но так быстро, так мимолетно, что он едва успел ощутить ее прикосновение. – Удивлен?

– Точнее сказать, не ожидал.

– Но это не значит, что ты не пригласишь меня войти?

– Дело в том, что я как раз собираюсь уйти, – и, заметив ее разочарованное лицо, добавил: – Мать просила прийти сегодня в Художественную галерею. У одного художника, ее друга, сегодня вернисаж. Хочешь, пойдем вместе?

– Ой, конечно! – Радостная вспышка в ее глазах отдалась острой и короткой дрожью в его груди.

Он знал этот взгляд. Все эти годы он тщательно избегал его. Делал вид перед самим собой, что это совсем не то, что он думает. Старался ни в коем случае не догадаться о его значении. Уклонялся от всякого решения по поводу того, как следует поступить с этим. И вот теперь она здесь. И если говорить честно, разве это неожиданность для него? Конечно, она не предупредила, что приедет именно в этот вторник, но разве он не знал где-то в глубине сердца, что она приедет, придет, должна прийти, не сейчас, так потом?

И ему все равно, рано или поздно, придется столкнуться с этим.

«Трус, – подумал он. – Хочешь увильнуть, как увильнул от Кэрин».

Нет, Лорел не Кэрин, это совсем другое. С ласковым голосом, немного не от мира сего… но она своего не упустит. Не такая вспыльчивая, как Энни, но, хотя и тихой сапой, Лорел может действовать так же решительно, как и сестра.

Он знал, что она не оставит это… эту мысль… до тех пор, пока… «пока ты что-нибудь не ответишь».

Но что, черт побери, он может ответить? Что можно сказать, не разбив ей сердце, не вызвав ненависти?

Нет, он не хочет этого. Он не вынесет ее ненависти.

– А я думала, ты порвал с родителями, – сказала Лорел, когда они пересекали Двадцать вторую улицу в направлении к Седьмой авеню, где можно взять такси до центра. – Это многое значит, если твоя мама позвала тебя на такой вечер.

Небольшой дождик затуманивал ему стекла очков, и все вокруг приняло расплывчатые, неясные очертания, а огни фонарей стали большими радужными кругами. Он остро переживал ее присутствие, ее руку на своем локте, пряди волос на плечах старого вельветового пиджака, который дал ей перед уходом, чтобы она прикрылась от дождя.

– Давай не будем делать глубоких выводов, – ответил он. – Во-первых, меня с самого начала никто не выгонял. Но в последнее время паши отношения действительно стали немного полегче. Даже знаешь, до чего дошло? На прошлой неделе мать вместе с великим Маркусом Догерти сподобились позавтракать у меня в ресторане. Я даже думаю выгравировать дату столь значительного события на медной дощечке и поставить на том столе, где они сидели.

– Не смейся, Джо. Мне кажется, это так отлично, что они пришли!

Она произнесла это таким тоном, что живо напомнила ему Ривку. Он и Энни часто подшучивали по поводу того, что Лорел любит делать ему замечания и по-матерински опекать его. Как будто это не он, а она на одиннадцать лет старше. «Одиннадцать лет. Вот и считай их, ты, молодой-красивый!» Но теперь ему было не до смеха. Последнее время он только и делал, что напоминал самому себе об этой разнице.

– Мне и самому так кажется, ей-Богу.

И он действительно был рад. Или, может быть, просто испытывал облегчение. Эта война между ним и родителями длилась так долго, что он уже не способен ощутить радости победы… если, конечно, это победа. Он просто рад, что все кончилось. Отец, видимо, тоже так чувствует. Попивая кофе с парой бокалов арманьяка, Маркус казался почти веселым. Может, он просто стал мягче с годами. А скорее всего, они оба стали мягче.

– Жаль только, что он не оставил чаевых. Мне пришлось выдать их Мэрли из собственного кармана.

– Может, просто забыл? – улыбнулась Лорел.

– Мой отец? Никогда в жизни. Это был его способ сказать мне: не воображайте, молодой человек, что, если я здесь, это означает, что я вас одобряю. Думаю даже, он таким образом напомнил мне, что юристы получают несравнимо больше рестораторов.

Лорел засмеялась:

– Мне он нравится, твой отец. У него есть… характер.

– Мы, Догерти, никогда не страдали недостатком характера.

Завернув за угол, они наткнулись на тучного, но проворного мистера де Мартини, укладывающего в витрине своей лавки яркие, будто светящиеся апельсины из ящика.

Сообразив, что Лорел, если она прямо с автобуса, скорее всего ничего не ела, Джо спросил:

– Есть хочешь? На этой вечеринке вряд ли будут продавать что-нибудь, кроме вина.

– Ну и пусть, – ответила она. – Я съела в автобусе сандвич. Так что могу потерпеть.

– Ни в коем случае. Наше путешествие будет долгим, ты умрешь с голоду. Скоро семь, а ты еще не обедала.

– Нет, правда, Джо, я совсем…

Он оставил ее ждать на тротуаре, а сам, забежав к де Мартини, прихватил там красную виноградную кисть, несколько мандаринов. По внезапному порыву выдернул желтую розу из букета в большой вазе на полу возле кассы. Вернувшись к Лорел и вручив ей пакет с фруктами и розу, с удовольствием встретил ее полный благодарности взгляд.

И затем, глядя, как она кладет в рот дольку мандарина, подумал: «Господи, как она прекрасна!» Эти голубые глаза с густыми темными ресницами. И этот изящный прямой носик с узенькой переносицей.

И эти губы…

В нем росло желание поцеловать ее. Сильно и неудержимо.

«Я, наверно, схожу с ума».

– А почему ты не позвонила? – спросил он, желая подчеркнуть, что не видит в ее появлении ничего значительного для них обоих.

– Я пыталась. Вчера вечером. Тебя не было дома.

Джо вспомнил, что вчера ему действительно стало скучно и он уехал. К старому другу из Эксетера, Кертису Френчу. Они зашли в кинотеатр «Сент-Марк» и посмотрели две старые ленты с участием Ив Дэрфилд.

Где-то между билетной кассой и лотком с попкорном его вдруг посетила мысль: «А ведь я пришел сюда из-за Энни». Похожа ли Ив Дэрфилд на Энни, лицом или голосом? В детстве он видел эти фильмы по телевизору, но теперь, когда он знаком с дочерьми Ив, это будет выглядеть по-другому. А в последнее время он так уставал на работе, что не оставалось сил даже на телевизор.

Фильмы поразили его – он словно видел до боли знакомую Энни. Хотя зеркального, чисто внешнего сходства было мало, но были поразительно схожи движения, жесты, неподражаемый наклон головы, когда она говорила, и характерное передергивание плечами, когда хотела, чтобы ее оставили в покое. И по-особенному опущенные уголки губ, когда плакала, – с таким выражением, словно сама посмеивалась над своим горем. А чего стоил эпизод, когда она послала Стюарта Грэнджера к черту и сунула свою сигарету ему в шампанское! Это настолько похоже на Энни, что казалось, только она одна могла совершить такое.

Энни. Он любит ее… скучает по ней… и, черт побери, хочет ее… Всю ее, даже ее резкость, угловатость, которая всегда причиняла неудобства, как чересчур жесткий воротничок рубашки. Месяц за месяцем, годами откладывал он объяснение с ней. Говорил себе, что еще рано. Он еще не готов к серьезному разговору. Дела в ресторане шли не гладко, еле-еле удавалось свести концы с концами. Постепенно, по мере того, как его жизнь входила в спокойное русло и мысли о жене и детях перестали казаться областью неопределенного будущего, он стал смотреть на Энни совсем другими глазами. Что она думает об этом? Любит ли его? Может быть. Но она не из тех, кто останавливается на полпути. А сейчас, начиная собственный бизнес, готова ли она принять мужа, дом, детей? Вряд ли. Она на старте, ей нужно доказать самой себе… Будто она еще не доказала! Нет, надо подождать.

Подождать, пока она поймет… пока захочет этого, по-настоящему захочет, как он.

Но почему, если он любит Энни, его так сильно тянет к Лорел? Что в ней притягивает его? И откуда это неукротимое желание обнять, лечь рядом, окунуться в нее, словно в прохладную спокойную воду?

Только ради Бога держи себя в руках!

Это не кино, это жизнь. Кто-то должен получить удар. По-настоящему тяжелый удар.

И двумя часами позже, вернувшись с вернисажа (который оказался настолько шумным и многолюдным, что ему показалось, будто мать, несмотря на рассеянный приветственный жест в его направлении, вряд ли заметила его присутствие), Джо понял, что по-настоящему тяжелый удар, видимо, получит он сам.

Он попытался закончить свидание быстрым поцелуем в щеку и обещанием предпринять что-нибудь завтра вдвоем. Но как только открыл дверь в свою квартиру, Лорел удержала его и прошептала:

– Можно, я останусь с тобой, Джо?

Ее голос был спокойным и уверенным, но он слышал в нем легкую дрожь. Он так хорошо знал ее! Когда она особенно волновалась, она действовала наиболее хладнокровно. В этом они с Энни настоящие сестры.

Его словно ударили ниже пояса. Черт! Может, он ослышался?

– Лори, я… – Он кашлянул, чтобы прочистить горло и взял ее за руку, которая оказалась сухой и прохладной. Совсем не то, что у Энни, у которой ладони всегда чуть влажны. – Понимаешь, у меня сейчас такое чувство, будто, что бы я ни сказал, это будет не то. Потому что я…

«Люблю твою сестру». Не это ли он хотел сказать?

Но разве это правда? Как он может любить сейчас кого-то другого, если его так беспощадно влечет к Лорел?

– …Я боюсь причинить тебе боль, – закончил он, чувствуя себя последним трусом и ничтожеством.

В это время сверху раздались шаги, и он мягко втащил ее к себе, в узкую прихожую, и закрыл дверь. Было темно, но он не зажег света.

– Ты не любишь меня, – сказала она, и было непонятно, с рыданием или со смехом. Затем подняла к нему лицо, и в слабом свете, просачивающемся из-за двери, он увидел, что глаза ее мокры от слез. – Теперь я это знаю.

– я…

– То есть ты любишь, конечно, но не так. Как младшую сестру, да?

Она держалась совсем как взрослая, и это совершенно убивало его. Если бы она заплакала, начала упрашивать, ему было бы гораздо легче успокоить ее. Погладить по спине, сказать, как он польщен такой честью, заверить, что это скоро пройдет, как у всех подростков. Но Лорел, как он прекрасно понимал, давно не подросток.

– Я могу только сказать, что такого никогда бы не случилось, – мягко, с большой осторожностью заговорил он, – если бы мы встретились впервые лет эдак через десять, – он улыбнулся, – я был бы уже с брюшком, с лысеющим черепом, а то и вовсе с голым. – Он подумал о своем отце. – Курил бы сигары, набожно читал «Уоллстрит». А ты… да ты просто знать бы меня не пожелала!

– Ты никогда не стал бы читать регулярно газеты. – Она усмехнулась дрожащим голосом. И вдруг с горячностью, неизвестно откуда взявшейся, воскликнула: – Джо, это не заблуждение! Я правда люблю тебя. И всегда любила. – Ее глаза в сумрачном вестибюле, казалось, метали синие искры.

Прежде чем он успел остановить ее и себя тоже, она обвила руками его шею и прижалась к нему. Он ощутил ее тело, прохладное и нежное, и ее губы с привкусом мандарина, и этот привкус словно оцарапал его. Но затем губы ее стали мягче, нежнее. Господи! Он думал только о том, как вырваться, помешать ей… пока ей не удалось лишить его разума… Но… Господи, у нее такие губы! Такие всемогущие губы!..

«Она еще дитя!» – думал он. И понимал, что это не так. Лорел не ребенок. И никогда не была ребенком. По крайней мере, он ее ребенком не знал. Смеялась или плакала, она всегда была маленькой женщиной. Летом она не забывала перекладывать шерстяные вещи кедровой хвоей, которую зашивала в полотняные мешочки. Зимой постоянно насыпала на подоконник крупу, чтобы кормить птиц. Самые обычные дела. Но сама она никогда не была обычной. Какое потрясающее у нее воображение! Разве похожи на что-то обыденное диковинные, чудесные, фантастические рисунки, которые словно сами собой возникают под ее карандашом?

Но он не должен допустить это! Надо немедленно остановить ее. Иначе будет слишком поздно. Иначе он ступит на путь, который навсегда уведет его от Энни.

Джо отпрянул от нее. Пуговица на его рубашке зацепилась за зеркальце на ее груди, и оно выпало с легким звоном. Он чувствовал, что весь дрожит – с головы до ног. От страха, что может совершить нечто непоправимое Остановись! Немедленно. Сию минуту!

– Лори, мы просто оба… не в себе. Сейчас такие обстоятельства…

– Ты имеешь в виду Энни? – Ее голос задрожал, в нем явно зазвучали близкие слезы. – Ты думаешь, это из-за того, что Энни уехала? Что я… из-за того, что мы одни… слишком перевозбудилась?

– Нет. Я понимаю, что Энни тут ни при чем. Но она смотрела на него с недоверием.

– Ладно. – Она глубоко вздохнула и повернулась к двери. – Хорошо. – Вымученно улыбнувшись, словно привидение, добавила: – Спокойной ночи.

Ее туфли застучали по ступенькам быстрой, твердой дробью. Глядя ей вслед, он чувствовал, как мучительно ноет сердце. Он болезненно мечтал окликнуть ее. Схватить на руки, унести к себе, обнять ее всем своим телом и… и не выпускать до конца. Но если он сделает это, все погибнет.

13

Париж

Энни внимательно следила за тем, как маленький белогривый месье Помпо вглядывается в котел с шоколадной массой, которую она помешивала. Тыльной стороной пальцев – место, которое он считал более чувствительным, чем кончики, – старый шоколадник на мгновение дотронулся до размягченного шоколада, проверяя температуру.

Энни затаила дыхание, чувствуя, что сердце сейчас выскочит из груди. Все ли правильно она сделала? Кажется, такая простая вещь. Но после двух недель, проведенных у Жирода, ей все еще плохо удавалось размягчение шоколада. То часть массы прикипит ко дну, то масло какао пойдет хлопьями.

Может, вода, залитая в двойное дно котелка, чересчур разогрелась? Помпо требует не выше восьмидесяти девяти градусов. Но в том-то и задача – выдержать температуру. Сам он не доверяет термометрам, считает их недостаточно точными.

Сейчас, к счастью, шоколад – или кувертюр,[13] как он это называет, – выглядит нормально – темно-коричневый, гладкий как атлас. Однако напряжение Энни еще более возросло, когда Помпо погрузил в котел стальную ложку с длинной ручкой и поднес к ее губам. Определить вкус шоколада – это только первый тест. Затем надо добавить горячие сливки, чтобы получился ганаш – мягкая начинка для трюфелей.

А если говорить точнее – первый тест проходит сегодня она сама. И после того, как из Марселя вернется Анри Батист, Помпо должен будет дать ему ответ – подает ли она надежды стать хорошей шоколадницей… или нет.

И если нет, Тьерри тоже укажет ей на дверь, как двум предшественникам: сначала рассеянному итальянцу, вечно витавшему в облаках и путавшему каштан с миндалем при изготовлении марципановых кремов и куантро с коньяком при изготовлении «Черных улиток», а затем француженке, у которой постоянно все валилось из рук, будто у нее все десять пальцев были большие. Обучение у Жирода стоит очень дорого, и очередь бесконечна. Через неделю, две, если ученик не проявляет наряду с желанием самозабвенно работать необходимые способности, его отправляют восвояси. И если Помпо даст Энни плохой отзыв, Анри тоже отправит ее домой. И даже то, что она племянница Долли, не дает ей ни одного плюса.

Энни покусала ноготь. Господи, помоги. Ей совершенно необходимо остаться здесь и всему научиться. Иначе блестящая карьера, о которой она столько мечтала, пойдет прахом. И как после этого она будет смотреть в глаза Джо? Потерпеть поражение прямо на старте! Он может подумать, что она для него недостаточно умна и талантлива.

А если ей удастся овладеть этой профессией, она откроет свой магазин и станет делать свой собственный шоколад. Осталось чуть больше года до того времени, как она сможет взять деньги, оставленные для нее Мусей. Там вполне хватит, чтобы арендовать помещение за невысокую плату, установить плиту и все необходимое для кухни. Но прежде всего надо…

Многоопытный лоб Помпо собрался в складки от напряжения, в то время как он поднес ко рту ложку с кувертюром. Энни, наоборот, слегка расслабилась, надеясь, что уж такой простой тест она не может не пройти.

Сотни раз, тысячи, каждый день Помпо следил за ее действиями, как ястреб, критикуя каждый шаг. Она вообще ничего не делала достаточно хорошо. Ганаш был не плохой, но и не совсем такой, каким должен быть – то слишком много ликеру, то слишком мало сливок. То кувертюр, который шел на верхний слой трюфеля, оказывался недостаточно густым. Для «марон гласе» недостаточно тонко истолчены каштаны. А вчера, когда она переливала горячий ганаш на стальной поднос для охлаждения, Помпо вдруг завизжал:

– Что это вам, цемент, что ли? И каждый раз приходилось подавлять неудержимое желание крикнуть в ответ, что она хотела как лучше. Но если это «лучше» недостаточно хорошо? Он, конечно, ответил бы ей, что есть много других мест, где можно научиться делать шоколад… Это так, но, как говорят, из свиного уха отбивная не получится.

Любыми средствами, думала Энни, но она должна добиться своего. Анри Батист, которого она еще не видела за время своего пребывания здесь, сегодня должен вернуться. Он ездил на месяц в Марсель на фабрику Жирода, где жарят и перемалывают бобы какао, поставляемые с семейных плантаций на Антильских островах. Изготовленные плитки кувертюра – кроме тех, которые требуются для магазина в Париже, – отправляются оптом в Голландию. Анри должен был подыскать новое помещение под склад, как ей объяснили.

Энни с нетерпением ждала его. Она знала Анри по его визитам в Нью-Йорк – добродушный и расточительный, безудержно жестикулирующий, хохочущий своим густым басовитым смехом. Но как он отнесется к ней теперь, когда ему скажут, что ее надо выпроводить вон, что она никуда не годится? Из рассказов, которых она наслушалась о нем в кухне, можно заключить, что по временам он бывает очень крут. Долли рассказывала как-то, что Анри выгнал ученика только за грязные ногти и посоветовал ему пойти в шахтеры.

Господи, неужели и она будет с позором изгнана?

Энни не сводила глаз с Помпо, который по-кошачьи поймал на язык упавшую с ложки каплю жидкого шоколада.

– Нет-нет, c'est gâtée![14] – удрученно пробормотал он. – Букет совершенно утрачен.

Энни похолодела. В голове возникла тупая, гудящая пустота. В тот же миг ей показалось, что она все еще стоит в кухне пропахшего горелым жиром кафе мистера Димитреу и ждет, когда вернется хозяин-грек, чтобы выгнать ее вон. Будто и не было шести лет работы у Долли.

Растерянно оглядывая огромную кухню, она почти ожидала встретить всеобщее оцепенение – будто весь мир должен теперь замереть на месте. Но ничего подобного не произошло. Фигуры в белых накрахмаленных халатах продолжали сновать по кухне, и блестящие, покрытые голубым кафелем стены отражали их неясные тени. Скрежет кастрюль, гудение конвейера, по которому передвигались порции ганаша, перекличка французских слов. Блеск медных котлов, мраморные крышки столов, дверцы холодильников из нержавейки.

– Вы перегрели воду, видите пар? Вот все и превратилось в подобие глины. Regardez cela![15]

Энни не оставалось ничего иного, как уставиться в огромный котел с двойным дном. И она сразу увидела, что он прав. Мельчайшие капли влаги осели на стенках, и темно-коричневая масса шоколада начала понемногу отставать по краям, свертываясь в зернистые комочки.

– Прошу прощения, – спохватилась она, изо всех сил удерживая слезы. – Я думала, что делаю все так, как вы…

Помпо прервал ее коротким взмахом руки:

– Нет-нет! То, что я говорил вам, и то, что написано об этом в книжке, все это только слова. Рецепт шоколада, в котором вы можете быть безоговорочно уверены, должен быть вот тут, – он постучал по своей груди. – И вот тут, – он коснулся пальцем своего пушистого белого виска, и его глаза на розовом, напоминающем гиббона, лице вспыхнули огнем.

– Позвольте, я попробую еще раз сначала. На этот раз я не ошибусь! Я…

Но снова он прервал ее, на этот раз хлопнув себя по белому переднику, на котором, несмотря на раннее утро, красовалось шоколадное пятнышко, – будто шуганул ее, как бродячую кошку, путающуюся под ногами.

Кровь застучала у нее в висках. Щеки вспыхнули. Но тут с другого конца длинного стола ей подмигнул Эммет и ободряюще поднял вверх большой палец. Да благословит тебя Бог, Эммет! Всегда улыбнется, утешит. Среди холодной стали и кафеля кухни его рыжие волосы казались солнечным пятном. Непринужденный, внимательный, бесконечно рассказывающий на своем протяжном техасском наречии про чудеса Парижа – то про «Оранжерею» с лилиями Монс; то про скрипача на рынке, который играет Моцарта, как ангел; то про крошечный магазинчик на Де-Пранс, где продаются только пенковые трубки, вырезанные в виде лиц знаменитых людей мира.

Она смотрела, как Эммет взял с плиты кофейник и налил через ситечко кофе в две китайские керамические чашки. Значит, уже перерыв. В девять тридцать Помпо позволял им роскошный перерыв в десять минут. Эммет делал ей знаки, приглашая к столу. Но неужели уже девять тридцать, так поздно? Она приступила к работе в шесть утра и думала, что прошло не больше часа.

Внезапно силы оставили ее. Словно невидимые мешки с песком отяготили руки и ноги. Она подняла глаза на медные корабельные часы над дверью, ведущей в верхний этаж. Надо поторапливаться, пока не загустел кипящий на плите сироп для нуги.

Энни прошла вслед за Эмметом в маленькую подсобную комнатку, уставленную холодильниками из нержавейки. Он шел крупными шагами, слегка прихрамывая, что было почти незаметно. В каждой огромной загорелой руке он нес по чашке, засунув за ручки по толстому пальцу, с такой трогательной осторожностью, что Энни не удержалась от улыбки. Его мощная мускулистая грудь, похожая на ствол дуба, была обтянута красным шерстяным свитером. Он носил потертые джинсы и ковбойские сапоги с задранными носами, которые грохотали по кафельному полу, словно отплясывали чечетку. Если бы он не рассказал ей про свою увечную ногу, она ни за что не догадалась бы, что здесь нечто более серьезное, чем небольшой вывих щиколотки. Но когда его спрашивали об этом другие, он широко улыбался – во всю ширь Техаса – и протяжно объяснял:

– Единственная болезнь, какой я страдаю, это веснушки. Дьявольская штука! Наверно, в детстве любил смотреть на солнце через сетку от москитов.

А Энни нравились его веснушки. Ей все в нем нравилось, даже манера говорить – небольшая техасская гнусавость, которую он намеренно преувеличивал, когда желал подурачиться; и все его деревенские выражения, которые живо напоминали ей Мусю и Долли тоже. Несмотря на открытость, в нем было что-то таинственное.

Когда она спросила, откуда он родом, он ответил:

– Можно сказать, отовсюду.

Со временем она узнала, что он вырос в Техасе, где его мать поселилась со вторым мужем, когда умер его отец. Эммет был тогда совсем ребенком. Но, уйдя из дому, он действительно побывал везде. Работал на скотоводческом ранчо в Эль-Пасо и на судоверфи; был буровиком в Оклахоме и коком на торговом корабле; ловил креветок в Луизиане. Его послушать, подумаешь, что он прожил на свете не менее пятидесяти лет, но уж никак не двадцать девять. Она предположила, что ранение он получил во Вьетнаме, но он в ответ только рассмеялся и сказал:

– Знаешь, говорят, аллигаторы не кусаются, а только крокодилы. Так вот, не верь этому.

Шутит он или говорит серьезно, понять она никогда не могла. С самого первого дня в Париже она работала с ним бок о бок в течение двух недель. За это время он успел ей рассказать о себе тысячи историй. И все же она чувствовала, что самое главное он утаивает. Если Джо похож на спокойную глубокую реку со случайными водоворотами, то Эммета можно сравнить с трехъярусным цирком: пока смотришь, что творится на одной арене, пропустишь, что там на двух других. Он рассказал ей все из жизни омаров: как делать ловушки, класть приманки, связывать лапы – но так и не объяснил, чем смог угодить Помпо и остаться его учеником, в то время как дюжины других претендентов – некоторые даже с дипломами из кулинарного института и опытом работы в ресторанах с тремя звездочками – оказались не у дел.

Они уселись на два расшатанных складных стула возле узкого деревянного стола, который, казалось, сохранился со времен штурма Бастилии. У стен стояли современные раздвижные шкафы, полки которых были заполнены четырехкилограммовыми шоколадными плитками – шоколад экстра-горький, темный молочный, какао пате, белый.

Рядом возвышались чугунные формы, мешки с орехами, ваниль, кофе, бутыли с ликерами, апельсиново-цветочная вода, каштаны в сиропе.

Эммет водрузил покалеченную ногу на соседний стул и слегка поморщился. Ясно, что ему больно, хотя он никогда не признавался в этом.

– У тебя такой вид, словно ты прошла целый километр по плохой дороге, – сказал он. – Сбрось ты с себя лишний груз, Кобб! Поверь мне, старик Помпо не такая важная персона, какую из себя строит. Так же, как и все, пьет на ночь горячее молоко и спит с зажженным ночником. Обычный безобидный старикан.

– По-моему, он больше похож на отставного охранника концлагеря.

Эммет хохотнул:

– Говорю тебе, дело не в Помпо. Все дело в тебе самой. Мне кажется, тот, кто тебя гложет, раза в два выше этой старой обезьяны и в десять раз красивее. У тебя есть дружок в Нью-Йорке, угадал?

– Ты всегда такой любопытный?

– Боюсь, что да, – заухмылялся он.

– Тогда не обижайся, если я буду такой же любопытной с тобой.

– Валяй.

– Ты мне так и не рассказал, с чего ты вздумал заняться шоколадом?

Он пожал плечами:

– Надоело таскать сети с креветками.

– Ну вот, ты опять, – вздохнула она. – Нарочно ничего мне не рассказываешь.

Эммет поднял бровь:

– Это я-то? Черт, по-моему, я только и делаю, что болтаю о самом себе!

– Я имею в виду не это. – Она улыбнулась и сделала глоток кофе. Он оказался восхитительным, несравнимо вкуснее, чем дома. – Ты, вот именно, болтаешь, а о себе почти ничего не говоришь.

– Ну хорошо. Начнем сначала. Я родился в Северной Каролине, в Форт-Брэге. Солдатское отродье. После войны меня увезли в Осаку, я был еще в пеленках.

– Правда?

– Как помнится, последним американским офицером, имевшим честь погибнуть от рук япошек, был полковник Камерон. Убит ударом кинжала в драке в чайном домике, вернее сказать, в борделе.

– Твой отец? Мне очень жаль…

– Ладно, не жалей. Моей матери, благослови ее Господь, за многие годы удалось состряпать из злосчастного пропойцы великую личность. Вернись он теперь, покрасила бы его светящейся краской и поставила бы в буфет за стекло. Если послушать Райделл, он умер как герой, защищая правду, справедливость и американский образ жизни.

– Райделл?

– Она родилась в Атланте. Ее назвали так в честь пра-прадедушки, большого героя Конфедерации.

– Ты все еще не рассказал мне, как очутился здесь.

– А, это… – Он пожал плечами. – Я работал помощником шеф-кондитера в Командорском Дворце… Знаешь, где это?

– В Новом Орлеане? Это знаменитый ресторан, да? – Она вспомнила как Джо упоминал его.

– Можно сказать, знаменитый. А потом оказалось, что Прудом и Баптист старые друзья. Несколько месяцев назад Баптист прилетал к нам на встречу Американской Кулинарной Федерации. И старый Пол замолвил за меня словечко. И вскоре после этого – бум! – я уже пою «Марсельезу» и жую французский круассан.

– Трудновато, наверно, делать то и другое вместе?

Он засмеялся:

– Такому молодцу, как я? Да я могу в одно и то же время жевать резинку, пить «ерша» и идти по прямой. Все одновременно. Знаешь, как в рекламных фильмах: мы – инвалиды, но мы все можем.

– Эммет, я… я не то имела в виду.

– Когда человек говорит, что имел в виду не то, значит, он именно то и имел в виду.

– Ну хорошо, если ты хочешь, чтобы мы поговорили о твоей ноге, я тебя спрашиваю: где ты такое заработал?

– Знаешь поговорку: не буди спящую собаку?

– Я вовсе не из любопытства спрашиваю, – объяснила она. – Просто… Просто ты мне интересен.

Она не успела еще закончить фразы, как краска бросилась ей в лицо. Да нет же, она совсем не в том смысле хотела сказать! Господи, почему ей всегда приходится краснеть за свои слова!

Его веки дрогнули, губы слегка раздвинулись в невольной улыбке. Весь его вид говорил: все понял, в долгу не останусь.

Но произнес он совсем другое:

– Скажем так – пришлось кое-кого поучить, как надо себя вести. – Его улыбка исчезла, и голубые глаза потемнели. – Одного дубинноголового сукина сына. Я дал ему хороший урок. Жаль только, он оказался посильнее, чем я. У него был винчестер. Чуть не пол-ноги отстрелил.

Взглянув на Эммета Энни подумала: не сомневаюсь, что ты опять поступил бы также, повторись это еще раз.

Так ей казалось. Эммет Камерон, несмотря на свое добродушие, не из тех, кого можно безнаказанно обидеть.

– Мама наверно, очень горевала… Особенно, если вспомнить, как погиб твой отец?

Она глядела на него во все глаза. Ей всегда раньше казалось, что веснушки – большой недостаток. Вроде как безвольный подбородок или оттопыренные уши. Но Эммету… они даже шли. Придавали мужественный вид. Нечто среднее между Геккельберри Финном и Джеймсом Дином. С такими бесхитростно голубыми глазами и топорными чертами лица он очень уместно выглядел бы на фоне грубо-сбитого забора с устремленным вдаль прищуренным взглядом, и чтоб заляпанный глиной ковбойский сапог торчал рядом на перекладине.

– В общем, да, – ответил он и, запрокинув голову, выпил остатки кофе. Открылась его загорелая шея, усеянная веснушками. Кадык величиной с детский кулак. Солнечные лучи вспыхнули в его шевелюре, и каждый проволочно-жесткий волос воспламенился, будто нить накала. – Как не горевать, – он снова спрятал от нее глаза, – ведь с такой ногой во Вьетнам меня уже не взяли. Зато в 69-м году взяли моего младшего братишку Дина. Бойкий такой паренек был, чистая душа, восемнадцать стукнуло. Вылитый отец. Только умер он от дизентерии. Райделл потом так рассказывала об этом, словно он получил свою болезнь при штурме Гамбугер-Хилл, а не в казармах. – Глаза Эммета наполнились слезами, и он без всякого стеснения вытер их кулаком: – Бедный Дин!

Напряженная тишина наполнила маленькую комнату, так что стали слышны привычные, обычно незамечаемые звуки – тихое жужжание электрической шоколадной машины в соседней комнате, гудение холодильников, постукивание по кафельному полу колесиков тележек с металлическими сетками для охлаждения.

– Я все-таки никак не могу понять, – сказала она.

– Что?

– Похоже, ты способен делать все, что угодно. Почему ты пришел именно сюда?

Эммет пожал плечами и улыбнулся:

– Как и ты, собирался открыть собственный бизнес.

– А теперь, значит, не собираешься?

– Может быть, и нет. Я понимаю, за две недели мало что можно узнать, но я начинаю думать, что мне это не подойдет.

– Что ж ты не уходишь тогда?

– Пока что мне не надоело.

– А потом?

Он со стуком поставил на пол свой сапог со скошенным каблуком и наклонился к ней так близко, что она почувствовала тепло его дыхания и легкий горьковатый запах. Растопырив перед ней мозолистые ладони, словно лопаты, и глядя ей в глаза немигающим взглядом, он заговорил с такой напряженностью, будто вбивал каждое слово, как гвоздь, так что она даже вздрогнула:

– Земля. Собственность. Недвижимость. Мой старик, у него ничего не было. И он этим гордился. В этом смысле армия была для него как раз то, что надо. Когда им с Райделл приходилось переезжать с места на место, их ничего не стесняло. С моим отчимом история была другая, хотя кончилась тем же. У Ньюта был дом в Эль-Пасо, во всяком случае, мы так считали. Пока он не умер. И наш дом забрали. – Его глаза заблестели лихорадочным возбуждением. – Когда я осяду на месте, а такой день настанет, я пущу такие глубокие корни, чтоб прошли сквозь землю аж до Китая.

– Но собственность – это не то, чем живешь. Ты не можешь заниматься этим каждый день, – не отступала Энни. Внезапно она вспомнила о Бель Жардэн, и острая тоска по утраченному родному дому отозвалась болью в животе, словно она залпом выпила только что вскипевший кофе.

– Собственность, – повторил Эммет, смакуя это слово, как ювелир поворачивает бриллиант, заставляя его играть. – А я скажу так: чем большим имуществом ты владеешь, тем меньше угроза, что кто-то станет владеть тобой.

Энни поняла. Безопасность. Нечто такое, чего у нее никогда не было, даже в детстве. Ей всегда казалось, что она должна выбиваться сама. Рассчитывать не приходилось даже на любовь Муси. Поэтому ей так трудно поверить теперь, что Джо может полюбить ее.

Ей вспомнился его прощальный поцелуй, и все тело снова наполнилось ощущением чудесного жара. Может быть, и вправду любовь надо принимать легче. Самое трудное – верить друг другу. Может быть, все немного кривят душой, когда говорят, что верят. Может быть, в глубине души все тоже боятся этой грозной необходимости принадлежать кому-то.

Внезапно ее приятное возбуждение перешло в испуг. А вдруг, пока ее нет, Джо встречается с кем-то еще? Или, может, она восприняла его поцелуй чересчур серьезно, а он вовсе не имел этого в виду? И потом вдруг выяснится, что он не любит ее?

Энни сообразила, что Эммет давно молчит и смотрит на нее.

– А ты сама? Что ты здесь делаешь?

Она не успела ответить. Из кухни раздался возбужденный зов Помпо:

– Нуга, нуга!

Энни стремительно вышла. Эммет шел следом. Помпо как раз лил горячую карамель с орехами на мраморную крышку длинного стола на металлических ножках в центре кухни.

– Пошли! – закричал Помпо, махая ложкой, как эстафетной палочкой, призывая к себе мужчин. Его взгляд скользнул по Энни, словно не видя. Это работа для мужчин.

«Старый зануда, – подумала Энни. – Если бы у меня была только одна рука, я и то могла бы сделать в два раза больше, чем ты».

Однако ей пришлось отойти в сторону. Тем временем Эммет ринулся к столу вместе с двумя работниками – тощим Тьерри с хвостиком на затылке и Морисом, который всегда казался невыспавшимся (и немудрено: каждое утро Морис встает до рассвета и готовит продукты, которые понадобятся днем – сегодня, например, свежие вишни, малина, земляника). Мужчины принялись хлопать плоскими металлическими поварешками по поверхности горячей нуги, чтобы разгладить ее, пока масса еще податлива и не застыла. Казалось, это весла шлепают по воде. Воздух наполнился запахом карамели и орехов, живо напомнив Эмми детские праздники.

Эммет уже начал нарезать теплый лист нуги на ровные квадраты приспособлением с металлическими струнами, похожим на увеличенную яйцерезку, под названием «гитара».

Неожиданно Эмми поймала взгляд Помпо. Маленькие голубые глаза словно простреливали ее из-под зарослей лохматых седых бровей. Отчаяние, которое терзало ее незадолго до того, снова отдалось стеснением в желудке. И как это Лорел все удается? Приготовить и испечь для нее так же просто, как налить воды из-под крана. Энни едва удерживалась, чтобы не сорвать с себя передник и не убежать отсюда, лишь бы не видеть этих неодобрительных глаз, которые усиливали ее отвращение к самой себе.

Внезапно он обрела душевную твердость и, распрямив плечи, направилась к старику, мысленно повторяя: «Не такой уж он вредный. Я должна заставить его изменить мнение о себе. Я должна убедить его… И самое себя тоже… что я могу это делать. И делать хорошо».

– Прошу вас, покажите мне еще раз. Я хочу понять, – твердо сказала она, не сводя с него прямого взгляда.

И с удивлением увидела, что он не отвернулся. Он только пожал плечами, поднял брови; уголки губ поджались и опустились, как это свойственно французам.

– C'est facile,[16] – мягко сказал он. – Идите сюда, я покажу вам. Иногда человеку необходимо сначала сделать не так, чтобы понять, как надо.

Она поморщилась и двинулась вслед в дальний конец, где стоял длинный ряд газовых плит под сверкающим стальным навесом. Укладывая блоки шоколада в котел с двойным дном, Помпо объяснял, как добиться того, чтобы разогрев шел постепенно, так незаметно, как дыхание младенца. А если хоть малейший пар тронет шоколадную массу, масло какао расслоится и свернется хлопьями.

Теперь сливки. Обязательно из Эльзаса. Они должны придать нежность вкусу, потому что шоколаду немного недостает жирности.

Он налил сливок в кастрюлю и разогрел их. Немного не доведя до кипения, вылил через проволочный фильтр в размягчившийся шоколад. И затем достал из холодильника и отрезал на глаз кусочек нежнейшего шарантского масла, совсем маленький, больше для аромата, чем для чего-либо еще.

Тщательно перемешав ганаш, пока он не стал полностью однородным и не приобрел цвет мокко, старик осторожно вынул массивную медную внутреннюю часть котла над закипающей водой с такой легкостью, словно это был каравай хлеба и понес через всю кухню к странному сооружению в виде этажерки, полками для которой служили старые деревянные двери, укрепленные горизонтально на металлических стойках.

– Этот стеллаж – изобретение месье Анри, – с сияющим видом объявил Помпо. – Остроумно, а? Мы никак не могли найти таких больших лотков. Вот он и придумал приспособить старые выброшенные двери.

Энни слушала с таким видом, словно в первый раз и как будто никаких ошибок она пока что не совершала. Ничего не поделаешь, надо начинать сначала. Ей представилось, что она идет по пустынному берегу и сзади отпечатываются ее следы, но впереди – чистый гладкий песок. Она давно знает все, что говорит Помпо, но это не в счет. Что бы там ни произошло сегодня, она будет учиться заново.

Помпо уже выливал ганаш темным шелковистым потоком на верхнюю дверь, покрытую вощеной бумагой. Широкой лопаткой разогнал массу по поверхности и разровнял. Отступив на шаг, произнес:

– Voila.[17] Понятно? Ни ям, ни комков. Parfait.[18] Как остынет, будем формовать.

На других дверях-полках остывали, издавая различные ароматы, другие виды ганаш. Из 1шх будут приготовлены начинки для всемирно известных трюфелей Жирода: горько-сладкий шоколад с нежной начинкой мокко с шампанским; ликер «Гран-Марнье» и темный шоколад с апельсиновыми цукатами; пюре из свежей малины и мягкий молочно-шоколадный ганаш с малиновым ликером; бурбон с миндалем из Прованса; белый шоколад со свежерастертым кокосом и сицилийскими фисташками. Энни больше всего понравился горько-сладкий и молочный с привкусом душистого чая «Лапсанг Сушонг».

Но способна ли она сделать это сама? Сможет ли хоть когда-нибудь создать такое чудо собственными силами?

А что, это идея! Способ реабилитироваться. Но ей не удалось это обдумать. Старик ухватил ее за локоть и повел в другой угол, где стоял огромный автомат, фантастический, как плод воображения художника-авангардиста. – Теперь надо приготовить смесь для кувертюра, – продолжал преподавать Помпо. – Работа величайшей важности. Совершенство оболочки трюфеля – это все, иначе он будет вроде бедной некрасивой девушки с золотым сердцем. А кому такая нужна?

Энни улыбнулась этой незатейливой шутке, делая вид, что ей смешно, хотя слышала ее уже много раз. В конце концов, эта часть работы – не самое сложное, потому что все за тебя делает автомат. Чистый шоколад без каких-либо добавок масла, сливок или ликера размягчается в стальном бачке и подвергается серии температурных воздействий, регулируемых машиной.

– Понимаете, необходимо прежде всего охладить смесь до двадцати девяти градусов, а затем очень медленно нагреть опять до тридцати трех, чтобы образовались кристаллы. Это решающий момент. Если кристаллы не появятся, трюфели будут с белыми прожилками. Катастрофа. – При мысли о том, что его трюфели будут поражены подобным браком, его голос дрогнул и лицо приняло удрученное выражение.

Затем он рассказал, что температурная обработка обеспечивает трюфелю темную гладкую оболочку, которая прекрасно сохраняется при комнатной температуре. Шоколадная масса кувертюра разбрызгивается на порционные кусочки ганаша, идущие по ленте конвейера.

Наблюдая за металлическими лопастями в форме весел, вращающимися в бачке с шоколадной массой, Энни снова вернулась к осенившей ее минуту назад идее.

«А что, если я приготовлю совершенно другую смесь, какая Помпо даже и не снилась? И сделаю все так хорошо, что даже Анри удивится?»

Она снова и снова прокручивала в голове эту мысль, словно нашла серебряный доллар и никак не могла поверить в свою удачу.

Это может помочь ей. А может и ускорить ее вылет отсюда. И что тогда? Она будет выглядеть еще большей идиоткой. Анри просто поставит ее на упаковку.

Но, если вспомнить, разве ей не удавались куда более трудные задачи? Внезапно в голове зазвучал голос Муси, слабый, металлический, как на заезженной пластинке с ее записью: лучшая защита – нападение, черт побери. Если прыгать, то обеими ногами вместе, иначе не стоит труда.

Энни сосредоточилась изо всех сил. Ей вспомнилось маленькое бистро на улице Бюси, где она вчера с Эмметом обедала после работы. Там были груши. После того как они опорожнили свои горшочки, официант принес корзинку с грушами. Ей никогда не приходилось есть таких бесподобных груш. Несмотря на то что была уже сыта, она съела целых две, не обращая внимания на бегущий по подбородку сок, словно ребенок.

Шоколад и груши. Возможно ли такое сочетание? А если да? А если вместо свежих груш воспользоваться грушевым ликером «Пуар Вильям»? Она видела однажды бутылку с этим ликером, а внутри ее была груша целиком. Потом она узнала, что их так и выращивают. Бутылку надевают на грушевую завязь и прикрепляют к ветке. И чудо вырастает само. Надо только догадаться, как его сделать.

Конечно, придется спросить разрешения Помпо. А как? Не важно. Надо действовать. Сейчас или никогда. Но выдавить из себя хоть слово казалось невозможным. Горло сжалось, голос едва прорывался наружу. Кое-как она все-таки объяснила ему. Ясно, что он откажет. Или еще хуже – высмеет ее.

Помпо долго молчал, затем принялся барабанить указательным пальцем по нижней губе, оценивающе глядя на Энни, словно она скаковая лошадь, на которую ему предлагают сделать ставку. Наконец он кивнул и ответил:

– Bien.[19] Но создать новый букет куда сложнее чем вы думаете. Попробуйте, поймете сами.

«Пойму, что этого сделать я не могу? Он надеется, что у меня ничего не выйдет».

В его глазах мелькнуло только одно выражение – жалость. Мелькнуло и исчезло, как вылетевшая из своего укрытия птица. Видно, ему не хочется самому выгонять ее. Гораздо легче если она докажет свою непригодность без его участия.

Наверно, он прав.

Энни развязала передник и затянула его еще туже так что он врезался в талию. От этого ей приходилось стоять очень прямо, напоминая самой себе, кто она такая.

«Я – Энни Мэй Кобб. Может, я и не гений, но Господь дал мне ум и силу воли. И если я не сумею воспользоваться этим, какой смысл жить дальше?»

Немного приободрившись таким образом, несмотря на непрекращающуюся сумятицу в желудке она двинулась в кладовую, чтобы взять нужные продукты.

Вынимая из автомата бачок с теплой шоколадной массой, Эммет наблюдал, как Энни носится по кухне, будто галеон на всех парусах, летящий открывать Новый Свет. «Удачи тебе Энни Кобб», – подумал он.

Она своего добьется. Упрямая женщина сама себе не верит, но все равно свое возьмет. Уж если такая чего захочет… Совсем как Линдберг, который любой ценой хотел первым лететь через Атлантику. Или как я сам – хочу иметь свой дом, землю, может, даже свой небоскреб. Почему бы и нет? Почему бы нам не получить то, что хотим?

Внезапно ему вспомнилась Атланта и толпы чернокожих, требующих своего, пытающихся штурмовать свой, Джорджийский Капитолий, скандируя: «Джулиан Бонд! Джулиан Бонд!» Кому-то из политиканов не понравился Бонд, и его отстранили от дел, и чернокожие требовали восстановить его. Они толкались, орали с перекошенными от ярости лицами. Воздух был плотным, как горячее влажное полотно, и пах газом, порохом и ненавистью. Пар поднимался от мостовых, от капотов машин, стоящих возле «Капитолия». И страшно хотелось домой, в Эль-Пасо, где хоть и жарко, но нет этой сырости.

Белые тоже там были, много. Старики, мужчины и женщины, дети и подростки, и все они волновались за спинами синих мундиров полиции, стоящей в оцеплении, выкрикивая ругательства, швыряя камни, бутылки и все, что попадалось под руки. «Черномазые! Гнусные обезьяны! Возвращайтесь к себе! Не можете написать собственные обезьяньи имена а хотите захватить весь мир!»

И еще несколько мрачных черных лиц и несколько белых, выражающих гордое презрение к собственному страху.

Ему хотелось зажмурить глаза, повернуться спиной, заткнуть уши, чтобы не слышать яростного рева и ругательств. Он не желал принимать участие в этом. Он, слава Богу, не был жителем Атланты. Это родной город его матери – она вернулась сюда после смерти Ньюта. Эммет ушел из дома в пятнадцать лет работать на нефтяной вышке. Ему приходилось ворочать тяжести, равные своему собственному весу. Его мягкие детские руки к двадцати четырем годам обрели прочность брезента.

В душе его тоже накопились воспоминания, от которых хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Всю жизнь Райделл таинственным и благоговейным голосом рассказывала ему семейные легенды о героизме отца и его ратном подвиге на благо Америки. И о Дине, лежащем на Арлингтонском кладбище, умершем, как все знали, от дизентерии и добитом бесконечной ложью Райделл, которая уничтожила всякое истинное воспоминание о нем.

В тот раз, когда Эммет приехал навестить ее, сна пыталась и его втравить в героическую историю. Напомнила о долге перед национальным флагом, перед «нашими мальчиками во Вьетнаме», перед памятью отца и брата. Видно, одного сына-героя ей было мало. Ей хотелось и его крови тоже. Две могилы, бок о бок, как достижение всей жизни или как пара бронзовых детских башмачков на каминной полке.

Пора наконец сказать ей, что он не тот, кем она желает его видеть. Он только внешне похож на того, но душа у него другая. Его не трогает ни одна из двух враждующих толп, ни черная, ни белая. У него свой собственный путь и свое собственное место. Он желает укорениться на реальной почве, а не на той коровьей лепешке, которую состряпала для него Райделл, хотя сама не представляет, что у нее получилось.

Но пока не утихли людские вопли, вой сирены, звон бьющихся о мостовую бутылок, ему придется быть невольным участником всего этого.

Райделл, ростом метр восемьдесят и мощная, как паровой каток, в шелковых чулках, цеплялась за его локоть с таким видом, словно она тщедушный инвалид. Нет сомнения, будь она одна, она кинулась бы вперед, действуя своей огромной сумкой, как кирпичом. Ее завитые рыжие волосы пылали на солнце, как медный рыцарский шлем. Она повернула к нему свое бледное лицо и, прислонив губы к его уху, зашептала с тихой яростью:

– Этому же нет названия!.. Просто нет названия! Белая шваль – вот что это за люди. Белая шваль с немытой шеей. Культурные люди понимают, как надо относиться к цветным. И всегда понимали, даже перед войной. Обращение должно быть приличным, твой отец всегда говорил, тогда они тоже будут нормально себя вести. Мы всегда так поступали, ты сам знаешь. Кловис был практически членом нашей семьи. А Руби – ты помнишь Руби, правда, сынок? – Руби плакала на похоронах дедушки, будто ее родного человека заколачивают в гроб.

Внезапно произошло такое, от чего мать споткнулась на полуслове, а Эммету показалось, что желудок не выдержит стиснувшего его спазма. Негритенок двенадцати или тринадцати лет лежал плашмя на мостовой, а огромный, вдвое выше его громила с руками-булыжниками бил его прикладом ружья. Не далее чем в двух метрах два полицейских увлеченно смотрели в другом направлении.

Пока Эммет не почувствовал, что рука матери на его локте сжалась стальными тисками, увлекая его назад, он не был вполне уверен, что должен вмешаться.

– Это тебя не касается, сынок. Стой на месте, мало ли что бывает. У нас свои дела, у них – свои.

Ее послушать, так выйдет, что и собственная жизнь его не касается. Все вдруг встало на свои места. Он понял, почему ее россказни были так противны ему. Прежде он бессознательно закрывал глаза, боясь признаться в главном: он ненавидит мать. И все ее убеждения, и все, что она всю жизнь вбивала ему в голову. И за то, что отправила брата на погибель.

Нет, он не имеет с ней ничего общего. И он не позволит себе стоять здесь и слушать ее бред, пока мальчишку не измолотят до кровавого мяса.

Вырвавшись из ее рук, он ринулся вперед. Кровь. Он почувствовал удар в челюсть и соленый, металлический вкус крови во рту. И вслед за тем – руки, множество белых рук, как будто отделившихся от тела, вцепились в него со всех сторон, рвали рубашку, царапали ногтями, оставляя жгучие борозды на спине и плечах.

Громила с ружьем оказался сверхчеловечески силен… Как буйвол Брахмы… С широкой харей, выпученными глазами, без шеи… Голова, воткнутая между двух шаров-плеч.

А внизу лежал ребенок. Тоже нереальный, как небрежно брошенная кукла в поношенных джинсах. Маленькое безжизненное лицо цвета старого асфальта. И кровь. Кровь на футболке, стекающая по маленькой руке. Великий Боже! Кем надо быть, чтобы совершить такое! Разве имеет здесь значение раса, цвет кожи, обстановка, ведь перед тобой слабое, беззащитное дитя!

– Сукин сын! – услышал свой вопль Эммет и, рванувшись к брахманскому буйволу, всадил кулак в тупую груду мяса. Казалось, удар не произвел никакого эффекта, словно пришелся по кирпичной кладке, а он сам чуть не сломал руку. В следующий миг Эммет влетел головой в чугунную вазу. И это был конец.

Он увидел солнечный блик на цементированной стали. Давление в ушах. Внезапная страшная боль в ноге. Женский крик и словно жужжание москитов у самого уха. Его мать? Все звуки исчезли, кроме жужжания, которое росло, пока не превратилось в рев самолета, использующего его голову как аэродром.

Видимо, он долго был без сознания. Потому что очнулся уже на койке в больнице. Лицо матери восходило над ним, словно арктическая луна, алея безупречно свежим цветом помады на губах. Единственная морщинка между бровей, будто проведенная по линейке, перерезала гладкий лоб на две аккуратные половинки.

– …удалили осколок кости в щиколотке. И три пальца. Некоторые мышцы и сухожилия. Но не волнуйся, доктора говорят, будешь ходить нормально.

Значит, ничего серьезного, только повреждение щиколотки.

Об армии придется забыть. Не возьмут ни под каким видом.

Закатила глаза, руки в молитвенной позе.

– Господи, чем я заслужила такое! Я старалась быть хорошей матерью моим мальчикам. Перед глазами у них всегда был пример отца. Но этому же всегда надо было делать все наоборот! И вот поглядите – что из него вышло!

Воспоминания Эммета внезапно прервались, потому что чья-то твердая и осторожная рука тронула его за плечо. Обернувшись, он увидел Энни. Тонкое лицо, лишенное малейшей миловидности из-за резко очерченных скул. Огромные глаза чернильного цвета Полное отсутствие косметики. И полное отсутствие необходимости в ней. Худоба почти невероятная. Дешевые джинсы и черный свитер. Девушка пятидесятых годов. Ни клешеных брюк, ни мини-юбок. Это словно не для нее.

– Давай вместе, – сказала она, протягивая руки к тяжелому бачку, который он держал в руках.

Жалеет? Хочет помочь калеке? Раздражение вспыхнуло в нем. Но он сдержался. Нет, она не такая, она имела в виду что-то другое.

Он улыбнулся:

– Благодарю, но справлюсь и сам. Лучше отойди подальше, а то отдавлю ногу, вот и будешь мне под пару.

– Не остроумно. – Но уголки ее крупного рта все-таки дрогнули в подавленной улыбке.

Она не отошла. Она продолжала стоять так близко, что он ощущал запах ее духов, что-то пряное и восточное, заглушающее даже густой аромат шоколада. А на щеке шоколадное пятнышко. Захотелось слизнуть его. Господи!

Он вдруг встревожился. Она словно невидимо пронизывает его насквозь. А ведь он уже давно не подросток. Она ему не нужна. У него была уйма женщин… И до и после увечья. Он мечтал об одной замужней даме, с которой познакомился в Нейи. Вот уж кому и в самом деле было безразлично, короткая у него нога или нет! Ее это, наоборот, только больше возбуждало. Но он был для нее всего лишь развлечением, не больше.

Внезапно Эммет понял причину своей тревоги. Дрожь в теле усилилась. Если он сделает хоть шаг ближе к ней, в нем вспыхнет любовь.

А если это произойдет, то с такой девушкой, как Энни, это будет тяжело и надолго. Она тоже изголодалась по любви… Но она не примет половинчатых отношений. То, чего она ищет, вряд ли может дать хоть один мужчина.

Она бродит голубыми дорогами своей души, и нет такой карты, чтобы отыскать ее там.

Она молча наблюдала, как он неторопливо льет в металлическое отверстие нежную шоколадную массу; как теплые темно-коричневые струйки обливают медленно движущиеся по конвейеру порции начинки, а с другой стороны выходит череда блестящих, глянцевых трюфелей, сразу попадая под инфракрасную лампу и воздушно-сушильное устройство, где их поджидает Тьерри, складывая готовые трюфели на широкие пластиковые подносы.

– Обедать пойдем? – тихо спросила она. – Я нашла одно маленькое кафе на улице Сены. Там совершенно неподражаемый омлет с картошкой. И недорого. А так как ты отменно беден и к тому же музыкант, то могу добавить, что тебе разрешат поиграть за ужином. Соглашайся, Эм, я буду ужасно рада.

Ее глаза сияли, но он чувствовал, что это не для него. Она в восторге от своего открытия и от новой идеи, которую сегодня предложила Помпо. Ясно, что ей хочется с кем-то обсудить это.

«Не раскрывайся перед ней. Пусть она считает тебя обыкновенным хохмочем и ничем больше».

– Конечно, пойдем, – ответил он, изобразив полновесную улыбку мощностью в сто ватт. – Согласен даже захватить свою губную гармонику.

Энни с сомнением смотрела на жестяную коробочку, которую держала в руке. Внутри лежал единственный трюфель. Его блестящая темная поверхность была обсыпана мелко смолотым порошком горького жареного миндаля.

Хорошо ли у нее получилось? За эту неделю Энни изготовила четырнадцать образцов своей грушевой начинки, и все, кто пробовал ее трюфели «Пуар Вильям», выразили одобрение. Но ведь Эммет Тьерри и Морис – приятели, поэтому вполне вероятно, что они похвалили ее работу из расположения к ней.

Самой ей нравилось. Но у нее ведь было целых четырнадцать проб. Как можно быть уверенной, что эта – самая лучшая? Когда Эммет попробовал последний образец, он изобразил блаженную улыбку и в экстазе закатил глаза. Но когда она потребовала правду, он признался, что не видит особой разницы между предыдущим и последним. Слава Богу, Помпо согласился ничего не говорить Анри об ее экспериментах, пока тот сам не попробует. Судьей пусть будет он… единственный, чье мнение беспристрастно.

Энни поднялась по узкой лесенке, ведущей из кухни в магазин, витрины которого смотрели на фешенебельную улицу Фобур Сент-Оноре. В руках у нее была охлажденная металлическая коробочка с трюфелем «Пуар Вильям». Пальцы слегка дрожали, но она изо всех сил старалась держаться твердо, ставя каждую ногу посредине ступеньки размеренно, одну за другой. Густой глубокий голос Анри Батиста доносился сверху, и от этого кровь начинала сильнее стучать в ушах.

А вдруг ему не понравится? Что, если на самом деле в ее изобретении нет ничего особенного? Но даже если так, она не позволит себе опустить руки. Не должна!

Поднявшись наверх, она повернула налево и вошла в упаковочную, где над готовыми к продаже конфетами в охлажденных металлических судках хлопотала приземистая краснолицая Мари-Клер в безупречно белом переднике, газовой шапочке и белых перчатках. Ее проворные пальцы, выпачканные шоколадом, быстро раскладывали трюфели в фирменные коричневые с золотом коробки Жирода – каждый в свою отдельную фигурную лунку. Над головой Мари-Клер тянулись длинные стеллажи, заполненные еще не сложенными коробками, мотками атласной ленты всех цветов; толстые роли позолоченной оберточной бумаги для упаковки подарков, пачки золотых наклеек с темно-коричневыми надписями и простой коричневый картон для дальних перевозок. Проходя мимо, Энни приветливо кивнула Мари-Клер. Француженка улыбнулась в ответ и тоже кивнула, не прекращая работы.

Энни вошла в узкую дверь, ведущую в салон магазина. Как всегда, помедлила на пороге, чтобы прийти в себя. Магазин Жирода – это не то что любой другой и ни в какое сравнение не идет с магазином Долли. Он похож на отреставрированный зал девятнадцатого века в музее. Восточный ковер, показавшийся ей пухом по сравнению с плиточным полом кухни, матовые обои в золотистую крапинку над ореховыми панелями. На одной стене висели стеклянные полки с произведениями старинного ремесла – резная алебастровая ваза, пара подсвечников с русалками, древняя нефритовая статуэтка из Китая, деревянный севрский поднос девятнадцатого века, изготовленный в честь коронации Наполеона.

Над прилавками висели полки, уставленные деревянными шкатулками с настоящими картинами, нарисованными масляными красками. Их писал художник, специально приглашенный Анри, и все картины были разные: букеты цветов, композиции из фруктов, спелые виноградные гроздья, птицы, играющие дети. Энни больше всего понравилась деревенская сценка: женщина отгоняет гусей от крылечка домика с соломенной крышей, увитого белыми розами.

Мари-Клер говорила ей, что за тысячу франков покупатели могут купить трюфели, упакованные в одну из этих уникальных шкатулок и перевязанные подобранной по цвету атласной ленточкой.

Но самым притягательным в этом зале был все-таки шоколад. Он был везде: на серебряных подносах, словно драгоценные ювелирные украшения; в старинных ивовых корзинках, на плоских хрустальных блюдах.

В наклонном фронтальном окне стоял многоярусный серебряный судок в виде крупных листьев на декоративной ветви. На каждом листе стояли трюфели и конфеты в виде лошадок, виноградных гроздей, листиков, херувимов. Вокруг судка располагались пирожные, приготовленные самим месье Помпо. Они напоминали изящные шкатулки для драгоценностей, которые украшают стеклянными фиалками, крошечными серебряными колокольчиками и орнаментом из золотых листьев.

Но сегодня совсем другое было предметом настороженного внимания Энни. Анри Батист. Он стоял рядом с Сесиль, высокой, стройной женщиной, шея которой казалась слишком хрупкой, чтобы удерживать тяжелые кольца седеющих волос, пришпиленных к затылку. Сесиль замещала Анри, когда он уезжал. Уравновешенная, с мягким голосом, одетая в элегантное серое джерси, украшенное тяжелой золотой цепью, она вполне могла сойти за старшую портниху в первоклассном ателье мод на авеню Монтень. Именно она установила в магазине правило: никогда не спрашивать покупателя, подарок это или нет. Каждая коробка конфет Жирода является подарком… хотя бы самому себе.

Анри в противоположность Сесиль выглядел каким-то взъерошенным. Более похож на потрепанного философа, чем на директора этого шикарного магазина Его полосатый, дорогой костюм был неглажен, волосы растрепаны, а щеки так раскраснелись, словно он примчался сюда на велосипеде. Ничего элегантного, наоборот, крупные и широкие черты его лица напомнили Энни портрет фермера Ван Гога. Он и в самом дела как уверяет Долли, не поколебался бы ни минуты, если бы пришлось засучить рукава и покопать лопатой или заняться другой, не менее тяжелой работой.

Заметив ее, Анри улыбнулся. Усы встопорщились по уголкам губ, и широкое лицо покрылось добрыми морщинками.

– Как дела, Энни?! – воскликнул он, затем, глянув мимо нее, добавил: – А, Бернар! Чему обязаны честью видеть тебя вылезающим из своей берлоги среди бела дня?

Энни слегка вздрогнула поняв, что Помпо идет вслед за ней, причем так тихо, что она даже не слышала. Конечно, старый склочник не мог устоять, чтобы не поглазеть, как она сядет в галошу. Ее щеки вспыхнули, но она заставила себя не оборачиваться. Она глядела на Сесиль, которая вернулась за свой прилавок и принялась переоформлять корзину. Прозвенел входной колокольчик, и в магазине появилась посетительница – грузная женщина. Она принялась робко осматриваться, словно не решаясь войти в столь великолепный зал. Сесиль ободряюще улыбнулась ей.

Энни услышала за спиной тихий скрипучий смешок Помпо.

– Конечно, я уже в преклонном возрасте, но все еще крепок, как турок. А через месяц, когда пройду курс лечебных ванн в Баден-Бадене, снова помолодею. А ты как жив?

Анри вздохнул, и, как туча заволакивает солнца грустное выражение появилось на его лице. Взглянув внимательнее, Энни заметила, насколько он измучен. Не просто устал, нет… казалось… как-то постарел, словно прошли годы с тех пор, как она видела его в последний раз.

Он тоскует по Долли, это совершенно ясно. Потому что точно такое же выражение глубокой печали она видела на ее лице. Им приходится видеться не чаще, чем раз в два месяца, а письма и частые телефонные разговоры, конечно, не удовлетворяют их.

Впрочем, Анри постарался скрыть свою печаль.

Он подошел к Помпо и ласково потрепал его сутулое плечо. Затем расцеловал Энни в обе щеки, словно действительно они не встречались долгие годы, а не один-два месяца.

– Как дела в Марселе, месье Анри? – спросил Помпо.

– В Марселе порядок, – и со вздохом добавил: – Но я узнал, что на плантациях в Гренаде дела обстоят не так гладко.

– Надеюсь, ничего серьезного?

– Разбиты окна. Один сарай сгорел. Поджог, как мне сказали. У нас есть сведения, что их терроризируют коммунисты. А правительство, как таковое, видимо, не против подобных беспорядков. Похоже на то, что мне придется отправляться туда самому и выяснять размеры ущерба. И заодно политическую ситуацию. Может, она не столь печальна, как они изображают. Месье Жирод считает, что плантации надо продавать. Продавать! – Он резко встряхнул головой и надавил толстым пальцем нижнюю пуговицу пиджака, словно успокаивая кишечную колику.

Наступило молчание. Внезапно мрачность сбежала с его лица, и он бросил на Энни приветливый любопытный взгляд:

– Простите меня, я даже не спросил, как ваши дела. Нет ли у вас каких-то вопросов ко мне? Мистер Помпо, надеюсь, не застращал вас до потери способности говорить, а?

Его серые глаза сияли добротой и остроумием. Энни почувствовала, как разжался комок, стоявший в желудке. Анри не то что Помпо. Даже если поймет, что она не пригодна, не станет ее третировать.

Конечно, Анри отправит ее домой. Он сейчас в плохом настроении. Как можно в таком состоянии оценить трюфель, даже самый выдающийся?!

– Я не хочу больше испытывать ваше терпение, месье Анри, – не глядя на Энни, ввязался Помпо, – но мадемуазель Кобб…

– Мы составили новый сорт начинки, – решительно прервала Энни. – И хотим выслушать ваше мнение. – Если Анри не понравится, она возьмет всю вину на себя, но до этого… ей хочется, чтобы на него не повлияло то соображение, что она не специалист.

Между тяжелых бровей Анри легла глубокая складка, и у Энни упало сердце. Она представила, как она выглядит в его глазах: старые джинсы, свитер (ну почему она не надела сегодня платье?!), волосы влажные и неуложенные после утренней работы у горячей плиты, без косметики, даже губы не накрашены. Разве можно разговаривать серьезно с подобной особой?

С бьющимся сердцем она отдала ему коробочку. Он долго рассматривал единственный трюфель, изучая его, будто врач пациента. Энни чувствовала, как холодные струйки пота текут между ее грудей.

Эммет сказал, что все получилось здорово. Но он мог и преувеличивать, чтобы угодить ей. А Помпо отказался даже понюхать, объяснив это тем, что не хочет влиять на мнение Анри своими выводами.

Анри откусил небольшой кусочек оболочки, обсыпанной светлой пудрой молотого горького миндаля. Наверно, ей следовало бы взять другой вид ореха, может быть, фундук или пекан. Впрочем, нет, она пробовала их… они тоже подходят, но горький миндаль лучше всего.

Ее нервное напряжение дошло до предела. Анри отправил весь трюфель в рот и задумчиво принялся жевать.

Если бы ожидание длилось еще хотя бы одной секундой дольше, она бы не выдержала. Но Анри вдруг заулыбался.

– Грандиозно, – произнес он. – Прекрасная текстура. А вкус… у меня просто нет слов. Бернар, ты превзошел самого себя. Это же настоящее изобретение! Наши покупатели будут в восторге, я не сомневаюсь.

Помпо! Он думает, что это работа Помпо. Ее вдруг стало мутить. Что теперь делать? Как это могло произойти!

– Я… видите ли… это был… – залепетал Помпо, покраснев до кирпичного цвета.

Она вздохнула с облегчением. Помпо, конечно, жуткий зануда, но он не плут. Он сам все объяснит Анри.

Неожиданно ей пришла в голову мысль. Сейчас лучше поделиться с Помпо своим успехом, чем брать все себе.

«Существует много способов ободрать кошку», – любила говорить Муся.

– Месье Помпо обладает редким талантом, – быстро сказала Энни (это же не совсем ложь!). – Я счастлива, что мне выпала честь работать с ним.

«Ну как, здорово я тебя поддела?»

Или она зашла чересчур далеко? Но сразу же увидела, что лицо старика засияло от гордости. Он бросил на нее взгляд, полный признательности. Прекрасно, значит, она выбрала верный путь. Если бы она заявила, что трюфель – исключительно ее произведение, после того как Анри приписал это Помпо, старик был бы посрамлен и, наверно, никогда в жизни не простил бы ей этого. А ведь ей придется работать с Помпо, а не с Анри. И если Помпо решит полюбить ее, взять под свое крыло, она сможет досконально перенять от него все, что он знает. А иначе ей пришлось бы убираться восвояси с единственным пером в своем плюмаже.

Теперь же у нее будет что увезти домой, когда пройдет срок обучения.

Волна счастья захлестнула ее, наполнила сияющим светом, В солнечном сплетении по-настоящему вспыхнуло горячее оранжевое солнце, распространив свои лучи по всему телу, до самых кончиков пальцев, и искрами прошло по волосам. «Я волшебница. Я все могу!»

Вот уж точно, ободрать кошку можно многими способами.

14

– Тебе не нравится, да? – прошептал в темноте Эммет. Энни почувствовала себя виноватой. Взяла и испортила для Эммета их совместный поход на концерт камерной музыки в Сен-Шапель. Над головой и со всех сторон в полумраке готического собора сверкали, словно корона из темных рубинов, знаменитые цветные витражи. В пятне света перед двойными рядами складных стульев виолончелист играл Моцарта, и музыка отдавалась под высокими сводами с чистотой, какую Энни никогда не приходилось слышать. Но она не могла сосредоточиться, ее душа была слишком переполнена другим. Джо…

Прошло уже два месяца. А точнее, два месяца и одиннадцать дней. Долгий срок ему потребовался, чтобы ответить на ее письмо и открытку. И это притом, что он ни разу не позвонил. И наконец сегодня среди утренней почты, которую ее хозяйка мадам Бегбедер оставляет каждый день на скрипучем столике в прихожей у входной двери, между письмами от Лорел и Долли она обнаружила еще одно. Тонкий голубой авиаконверт с каракулями Джо.

В лихорадочном нетерпении распечатывая конверт, Энни случайно оторвала уголок письма. С безумно бьющимся сердцем принялась разбирать неровные строчки. Он счастлив, что она так поладила со всеми у Жирода. И что она так много всего узнала. Красив ли Париж в мае? Побывала ли она в Тюильри? А в торговых рядах Блошиного рынка?

И ни слова о том, что он скучает, не может дождаться, когда она вернется. О себе вообще ничего, кроме того, что очень занят в ресторане и с поставщиками. Да, не забыл еще написать, как сильно бедного Рафаэля покусала одна из его собак.

Энни была так разочарована, что чуть не расплакалась.

И теперь, сидя рядом с Эмметом, который, кажется, в восторге от концерта и которому обычно удавалось рассеять ее тоску по дому, она чувствовала себя беспредельно одинокой, так что ныло все тело. Наверное, само это место и эта божественная музыка усиливали ее тоску. Слишком много удовольствия тоже плохо, как и слишком мало. Особенно, если болит душа.

– С чего ты взял? – шепотом ответила она.

– Хочешь, уйдем?

– Но…

Она хотела напомнить ему, как много он заплатил, за билеты, но почувствовала, что он тянет ее к выходу. Они проскользнули между рядами и затем по узкому проходу. В полумраке Энни споткнулась о неровность старинного каменного пола, и хорошо, что Эммет поддержал ее. Ощущая под своей ладонью его твердую, незыблемую руку, она наполнилась чувством уверенности и равновесия. Даже исходящий от него запах, напоминающий дым костров, сухих осенних листьев, успокаивал ее.

Выбравшись наружу, в небольшой, вымощенный камнем дворик, примыкающий к собору, Энни повернула к нему голову и сказала:

– Эм, тебе абсолютно нет смысла уходить из-за меня. Я вполне способна добраться до дому одна.

– Знаешь, Кобб, у меня есть идея. – Он подмигнул ей и положил на плечо руку. – Тут есть одно кафе… Когда настроение на нуле, Моцарт не идет ни в какое сравнение с перно и плечом, на котором можно поплакать.

– Хватит изображать папу Карло. Ты только усиливаешь во мне чувство вины.

– Хорошо, в таком случае разрешаю тебе заплатить за коктейли.

– Договорились – Она рассмеялась: – Это уже лучше.

Был тихий летний вечер. Они шли вдоль толстых каменных стен, окружающих площадь Правосудия, и чувство собственной эгоистичности в Энни сменилось сознанием того, что все это даже смешно. Наверно, она просто устроила бурю в стакане воды. Разве это так важно, что именно он написал? Важен сам факт – он написал ей письмо. Можно подумать, что ее собственное письмо к нему было очень нежным.

Она взглянула на Эммета. На нем были серые выходные слаксы и темный блейзер, из-под которого выглядывала белая рубашка с пуговицами. Он выглядел очень красивым. Его можно было принять за начинающего адвоката или маклера, если не смотреть на ноги. Энни ни разу не видела его без этих старых ковбойских сапог, которые так потерлись, что приобрели вид гладкого мореного дерева. Носы стали почти белыми, каблуки стоптались. Эти сапоги придавали ему не только оригинальность, которая ей так нравилась, но и известную долю независимости – казалось, он этим говорил: «Я здесь проездом, на меня можете не рассчитывать».

Она ощутила прилив благодарности к Эммету за его дружбу… за то, что он не сделал ни одной попытки перейти на интим. Уже несколько недель они работали рядом и ходили вместе обедать в прокуренное бистро, но он ни разу даже не поцеловал ее перед расставанием. Нравился ли он ей? По временам ей казалось, что между ними возникает что-то… словно сгусток энергии… огонь.

Но чаще она не могла понять его чувств. Ясно только, что ему нравится быть в ее обществе.

Они перешли через Сену по мосту Сен-Мишель. Какой-то старик, торгующий открытками, послал Энни воздушный поцелуй. И она задумалась – а что, если бы Эммет поцеловал ее? И с внезапной остротой ощутила теплую весомость его руки, придерживающей ее за плечи.

«Господи, что со мной! Мне кажется, это Джо, а не Эммет».

Приятная прогулка по мосту Сен-Мишель привела их в маленькое кафе на площади Сен-Мишель. Столы и стулья тесно стояли под зубчатым зелено-розовым навесом. Люди сидели все вместе, болтая и жестикулируя, словно здесь происходил какой-то чудесный, шумный праздник. Энни и Эммету пришлось даже подождать минуту или две, пока они не заметили уходящую пару и скорее проскользнули на их еще теплые места.

– Ну что, отлегло немного? – спросил Эммет.

– Вполне, – ответила она и с удивлением почувствовала, что это правда.

– Может, расскажешь мне, в чем дело?

– Не стоит.

– Что, так серьезно?

– Не то чтобы серьезно… скорее, глупо. Нечего даже рассказывать.

– Хочешь, угадаю? Высокий, темноволосый, симпатичный.

Энни почувствовала сквозняк в воздухе и одновременно покраснела от внутреннего жара.

Она кивнула, глядя на пару за соседним столиком. Мужчина как раз нагнулся, чтобы зажечь даме сигарету. Их взгляды замкнулись. В тот момент, как зажженная спичка дотронулась до сигареты, женщина положила ладонь на его протянутую руку.

– Только две вещи на свете невозможно преодолеть – волю женщины и сердце мужчины, – изрек Эммет со своим техасским акцентом, который всегда пускал в ход, когда хотел вывести ее из дурного настроения.

Энни взглянула на него. Он спокойно улыбнулся, голубые глаза смотрели цепко, пытаясь прочесть ее мысли. Но за этой улыбкой скрывалось нечто большее. И она вдруг придвинулась к нему, как к огню костра в холодную ночь.

– У него нет никакой причины… абсолютно никакой причины грустить только из-за того, что я уехала, а он остался, – произнесла она твердым голосом, стараясь убедить не столько Эммета, сколько самое себя. – Я знаю, что мы просто друзья, давние хорошие друзья. С чего он вдруг станет писать мне любовные письма, если у него нет любви ко мне?

– Зато у тебя есть, – утвердительно сказал Эммет. Он все также не спускал с нее взгляда, в котором читался легкий вызов.

– Нет! То есть… может быть. Господи, Эммет, я теперь и сама не знаю. Сколько времени можно любить человека, который тебя не любит?

Он сощурился. От уголков его глаз, словно лучики, разбежались морщинки. Казалось, он глядит на слепящее солнце.

– Я думаю, долго.

Она поняла, что он говорит не только о ней. Но прежде чем успела ответить, появился шустрый официант, и Эммет сделал заказ.

Слушая его, Энни уже который раз удивилась его правильному французскому. Он сказал, что в школе его не изучал, просто наслушался там и сям, в основном от каджунов,[20] с которыми много общался в Новом Орлеане. А Энни, хотя четыре года просидела в частной школе, на французском языке едва могла произнести правильно слово «croissant»[21] и не вывихнуть язык.

Но Эммет во всем такой, это она уже заметила. Он захватывает и людей, и знания с такой легкостью и естественностью, как бродячая собака ловит блох. Однажды они встретили в Тюильри женщину, кормившую голубей. Через несколько минут Эммет уже знал всю ее историю – про мужа, который был во время войны в Сопротивлении и умер от столбняка; про трех сыновей, которых она пережила; про ревматизм, который мучает ее в холодные ночи; про голубей, которых она приходит кормить каждое утро, и даже завела среди них любимцев, которых называет именами прославленных французских генералов. А потом старая дама в черной шали, тронутая вниманием Эммета, показала ему необычного голубя, с оперением рыжевато-терракотового цвета, и воскликнула: «А это вы», выразив таким образом желание назвать его в честь Эммета. Возвращаясь назад, Эммет засмеялся и сказал:

– Что ж, быть голубем – это еще не самое обидное. Чувствуя, что перно уже ударило ей в голову, Энни внезапно сказала:

– Я наврала тебе, что не знаю, люблю ли я Джо. Я люблю его. Но почему в этом так трудно признаться? Почему у меня такое чувство, словно я признаюсь в каком-то страшном преступлении? – И слезы, которые она только что с таким трудом подавляла, снова прихлынули к глазам.

– Потому что ты боишься остаться в дураках, – сказал он. – Но ты не одна такая, Кобб. Большинство людей скорее согласятся броситься под автобус, чем позволят себе оказаться в дураках. Особенно в любви.

– Если бы я только знала о его чувствах… я бы… – Она пожала плечами и слегка лукаво улыбнулась: – Тогда ты не сидел бы здесь, выслушивая, как я корчу из себя дурочку.

– Ты уверена, что это он тормозит? Может быть, ты сама? – Склонив голову набок, он с любопытством глядел на нее, в то же время поглаживая широкими мозолистыми пальцами ножку фужера. Его волнистые волосы в янтарном свете старомодного уличного фонаря приобрели цвет медяка пенни, стертого до гладкости прикосновением бесчисленных рук.

Чувствуя, что его слова попали в точку, Энни молчала, глядя вниз, в свой пустой фужер. На дне его темный кружок казался входом в далекий, но все приближающийся туннель. С некоторым чувством смущения она поняла, что слегка запьянела. Господи, вполне подходящее состояние, чтобы свалять еще большего дурака.

– Мне, кажется, пора идти, – сказала она. – Не знаю, как ты, но для меня подъем в пять утра каждый день означает, что к десяти вечера я превращаюсь в вареную репу. Он засмеялся:

– Уж если тебе хочется сравнений с овощами, то ты выглядишь как апельсин.

Через несколько минут, когда они перешли реку по мосту, ее вдруг уколола мысль, что осталось меньше месяца до возвращения в Нью-Йорк. Она уедет, а Эммет… Кто знает, где он будет? Может быть, они никогда уже не встретятся. Почему-то сразу заболело сердце, и она поскорее отогнала эту мысль прочь. Сейчас он здесь, и она благодарна ему. За дружбу, за то, что терпеливо выслушал ее инфантильное нытье.

Когда они остановились полюбоваться на баржу, скользящую под мостом в волшебном свете фонарей, Энни, повинуясь внезапному импульсу, запрокинула голову и быстро поцеловала Эммета в губы.

И тут же оказалась в его объятиях. Его поцелуй не был ни осторожным, ни ласковым, но сильным и полным, почти болезненным. Его губы были тверды и сладки, с анисовым привкусом перно. Одна рука сжимала ей талию так крепко, что она не смогла бы вырваться, если бы даже хотела. Но она ни за что не хотела. «Господи Боже, что же я делаю?! Другая рука охватила ей затылок, и кончики пальцев слегка надавливали на основание головы, так нежно, так ласково, словно он укачивал новорожденного младенца.

Энни чувствовала, как острое, тянущее желание нарастает внизу живота. Казалось, вся кровь отлила от головы, золотые искры закружились под закрытыми веками глаз. Поднимающийся снизу огонь завладел всем пространством под грудной клеткой. Господи, как она могла… как это было бы чудесно, если бы вместо Эммета сейчас был Джо!

А Эммет, хочет ли он ее? Или его тоже кто-нибудь ждет дома, о ком он не стал ей говорить?

Отпустив ее, Эммет, казалось, слегка покачивается. Неужели он так пьян? Интересно, если бы они оба были трезвые, могло бы такое случиться или нет? Она вглядывалась в его лицо, оно было совсем близко от ее глаз.

Его горячее частое дыхание касалось ее щеки. И вдруг ей стало совершенно ясно, что она хочет этого, ей необходимо это, и уже очень давно. Может, ей просто не хватало уверенности в нем… так же, как не хватает уверенности в Джо? Доказательств, что она любима, желаема, единственна?

– Господи, – пробормотал он, потирая подбородок. – Куда же мы теперь пойдем?

– Не ко мне. – Она коротко, судорожно усмехнулась. – Мадам Бегбедер просто выкинет нас вон, – произнесла она, охваченная безрассудством мгновения.

– Значит, ничего не выйдет, да? – Он отступил на шаг и, взяв ее за руку, сильно сжал.

Прежде чем она успела что-либо сообразить, они были уже в такси и неслись по бульвару Сен-Жермен к площади Виктора Гюго, где жил Эммет.

Энни была одновременно и возбуждена и странно покорна… словно взобралась на аттракцион «американские горки» и теперь нет иного выхода, кроме как испытать все до конца.

Скоро они оказались возле массивной деревянной калитки с кнопкой, затем во дворе и, наконец, в вестибюле с запахом прачечной. Эммет повел ее вверх по винтовой лестнице и на каждой площадке нажимал большим пальцем кнопку, от чего на верхнем этаже вспыхивал свет. Но к тому времени, как они добирались до этого этажа, свет гас.

– Это таймер, – объяснил он, зная, что в частном доме, где Энни снимала комнату, такого устройства нет. – Как видишь, при такой системе никому не удастся забыть выключить за собой свет. Остроумно, да? Это только мы, бестолковые американцы, считаем, что свет, бензин и газ льются на нас с неба.

Как он может быть таким спокойным? Колени у нее дрожали, сердце стучало, она едва могла идти.

«Зачем я пришла? Надо немедленно вернуться… сию минуту…»

Но ноги продолжали идти вверх. Они вошли в высокую дверь с медной ручкой и очутились в узком холле с высоким потолком. Наверно, хозяйка этого дома не сдержала бы улыбки, если бы увидела сейчас Эммета, огромного и лохматого, прихрамывающего в своих ковбойских сапогах среди пухлых диванчиков с атласной обивкой и гнутых стульев в стиле ампир, мимо крошечного круглого столика, накрытого шалью с бахромой и уставленного фигурками из севрского фарфора и семейными фотографиями в серебряных рамках.

Впрочем, хромота совсем не мешала Эммету двигаться на удивление проворно. Он обошел комнату, зажигая лампы, нисколько не стесняясь беспорядка. Глядя, как он поправил картину, слегка скривившуюся набок, Энни вспомнила даму с голубями в парке, вспомнила, как бережно он помог ей подняться со скамейки.

И снова возник безотчетный вопрос: «Зачем я здесь? Я же не люблю его!»

В то же время ее неудержимо влекло к нему. Тянущее чувство в животе, возникшее на мосту, когда он поцеловал ее, теперь перешло в подавленный трепет желания. Она представила себе, как все будет – Эммет снимет с нее одежду, будет целовать все ее тело, держать ее своими жесткими горячими руками. Нет, она не любит его… Но, черт бы его побрал, она хочет его! Хочет сейчас же, скорее, не оглядываясь на доводы рассудка и возможные последствия, – как голодный хочет есть.

Эммет, словно чувствуя ее смущение, подошел и положил руки ей на плечи, поцеловал в лоб. Она отпрянула в сторону, и он улыбнулся… словно это показалось ему нелепым… детским, наверно.

Энни смутилась, чувствуя досаду и на себя, и на него. – Эммет, я не должна была идти сюда. Это… сумасшествие какое-то. Я не люблю тебя. И ты не любишь меня.

– А ты, конечно же, не из тех, кто станет спать с мужчиной ради развлечения, правда? – будто насмешливо сказал он.

Ах, он дразнит ее?

– Гораздо лучше, если мы с тобой навсегда останемся друзьями.

– Ты о нас с тобой беспокоишься или о том парне, который ждет тебя дома?

Джо. Это имя стояло в душе словно щит. Ей хотелось заполнить им все пространство, тишину которого нарушало только тиканье часов.

– Нет, – солгала она. – Я сейчас не думаю о нем. Он пожал плечами и отступил с тихим, покорным смешком:

– Черт возьми, Кобб, ты можешь уйти отсюда сию минуту, и я обещаю, что все будет по-старому.

– Эм…

– С другой стороны, – добавил он ласково, приложив к ее подбородку загрубевший от тяжелой работы палец, – если ты останешься, обещаю, тебе будет в тысячу раз лучше.

Он снова поцеловал ее, и на этот раз сквозь все ее тело прошла молния. В пламени счастья, вспыхнувшего вслед за тем, вновь возникло имя Джо и сразу растворилось в ощущении торжества: она больше не нуждается в нем.

Эммет уже вел ее в спальню. Массивный подголовник кровати с украшениями из золоченой бронзы, словно кремовые розы на свадебном пироге, казалось, занимал все пространство. Словно во сне, Энни легла и позволила Эммету раздеть ее. Его мозолистые руки были шершавы, но в то же время удивительно нежны и сведущи. Никакого замешательства с пуговицами и застежками. Он совершенно точно знал, как со всем этим обходиться и где дотронуться до нее. Его поцелуи в губы, в виски, в шею и затем, когда он расстегнул лифчик, – в грудь вызывали в ней чудесную дрожь и заставляли покрываться гусиной кожей. Ее уже раздевали прежде, еще в школе – Стив, а позже – Крэг Генри, но это никогда не доставляло ей такого наслаждения. Сердце ее металось, словно она была на грани какой-то тяжелой болезни.

Глядя, как Эммет, сидя на краю постели, принялся снимать сапоги, она думала, как подействует на нее вид его увечной ноги.

Когда же увидела развороченную кожу и странно скрюченные пальцы, ощутила жгучий прилив нежности. Осторожно коснувшись, спросила:

– Болит?

– Только если я вздумаю пойти туда, куда не следует, – подколол он ее и улыбнулся.

– Как сейчас?

Он пожал плечами:

– Пожалуй. Я ведь тоже немного боюсь. Не против, если мы будем со светом?

Он провел шершавым пальцем по ее животу, и на нежной коже остался еле заметный красный след. Она вздрогнула. И тогда, нагнувшись к ней лицом, он дотронулся до ее тела кончиком языка, теплым и легким, затем двинулся ниже… Господи, он не должен делать этого… и никто не должен… но разве можно отказаться? Мягкие завитки его волос так нежны, гораздо нежнее, чем можно вообразить; они касались ее бедер, продвигаясь все ниже… И вдруг его язык, легко, словно перышком, коснулся…

Огонь пронзил ее тело. Ей казалось, она умрет от этого огня. Пожалуйста, о, пожалуйста… Я же не вынесу…

Я сойду с ума!

Эммет поднялся, снял рубашку и трусы. Она удивилась, что волосы на его груди и ниже не рыжие, а темные. Мускулы крепки и толсты, как канаты. И веснушки по всему животу. Сразу видно, что большую часть жизни он провел на открытом воздухе: руки ниже локтей намного темнее, чем все тело. Но больше всего ее поразило, насколько невозмутимо он разделся перед ней. Будто это была самая обыденная вещь – быть вдвоем голыми.

Но когда он лег рядом, она ощутила его силу и желание. Он был напряжен почти до дрожи. И снова принялся ласкать и дразнить ее, обнаруживая даже такие места на ее теле, о которых она и не подозревала, как они сладостно чувствительны. Нижние полукружия грудей, впадинки под коленями, кожа между пальцев…

И все же, несмотря на всю сладость этих ощущений, ей хотелось свернуться в клубок, защититься от этой агонии желания. Эммет гладил ее осторожно, успокаивающими движениями, и она вдруг раскрылась ему навстречу, изогнувшись и пропуская его внутрь. Да… теперь да…

Она ощутила только тяжелый пресс, налегший на нее, внедрившийся в нее. Она взглянула из-за его плеча на лунное пятно, застывшее на стене, и увидела, как оно вспыхнуло ярче, разлилось по всей стене и по всему пространству, и она сама стала лунным светом, внутри этого света, его белым огнем, сжигающим ее.

Боже! Едва сознавая, что делает, Энни укусила его за плечо. Острый, солоноватый привкус. Она слышала его короткий вскрик, и вслед за тем глубоко пронзили ее несколько мощных, яростных ударов.

Она держала его до тех пор, пока не высох смешанный пот их горячих тел. Уткнувшись лицом в ее шею, он прошептал: «Энни».

Энни. Он никогда не называл ее иначе чем Кобб. А теперь произнес ее имя. Что это значит? Чего еще он ждет от нее?

Она задрожала, снова теряя контроль. Словно «американские горки», которые она проехала как будто до конца, вдруг превратились в бесконечный спуск, грозящий унести ее за край земли. А Джо? Почему, хотя она ничего ему не должна, у нее такое чувство, что это предательство?

– Господи, Эм, что же это такое! Мне пора уходить, – растерянно пробормотала она.

Гладя ее волосы и шею, которая все еще горела от щетины его небритого подбородка, он ласково ответил:

– Тебе не нужно никуда уходить, Энни. Ты уже пришла.

15

Долли почувствовала, что самолет стал снижаться. Глядя вниз, она бросила первый взгляд на остров. Сколько зелени! Ни дорог, ни строений не разглядеть. Словно здесь никогда не ступала нога человека. Совсем не то что Бермуды, где они с Дейлом провели свой медовый месяц. Бермуды – это нечто вроде тропического варианта английской деревни. Ровные каменные стены, вылизанные площадки для гольфа, подстриженные газоны и аккуратные живые изгороди многоцветного гибискуса. Ничего похожего на этот пышный девственный лес.

Наверно, райский сад такой же, как Гренада. Откинувшись на сиденье она задумалась о предстоящем. Целых четыре дня в раю! Ее охватила блаженная дремота. Но внезапная мысль, что это, скорее всего, их последнее свидание с Анри, так встряхнула ее, как если бы самолет внезапно провалился в воздушную яму.

«И все-таки я должна поговорить с ним. Хватит! Я больше не в состоянии шнырять за спиной его жены, видеться три раза в год. Я для этого слишком люблю».

Но думать сейчас о том, как она будет ставить Анри свой ультиматум, было чересчур тяжело. Отбросив неприятные мысли, она стала представлять себе, как он удивится, увидев ее на плантациях. Ох, как же он обрадуется! Но, конечно, и немного рассердится. Ведь он просил ее не приезжать. На прошлой неделе они разговаривали по телефону. Анри сообщил, что собирается в Гренаду, там какие-то проблемы на плантациях. Долли страшно обрадовалась возможности побыть вдвоем в тропиках. Но Анри, несмотря на ее упреки в холодности, был тверд как кремень в своем отказе. Гренадское правительство ненадежно, и по дорогам бродят левацкие банды, настроенные очень агрессивно. Находиться там сейчас опасно.

Опасность? Нет, это не та причина, от которой дрожало теперь сердце Долли, а руки стали холодны как лед. Она даже думать забыла о коммунистах и бандах. Страшнее всего надвигающаяся опасность потерять Анри. Неужели такое может случиться? Разве она вынесет жизнь без него?

Но откладывать разговор больше нельзя. Продолжать эту нервотрепку – все равно что всю жизнь трястись в телеге без одного колеса.

Легкий треск вывел ее из задумчивости. Взглянув на пустой пластмассовый стаканчик, который держала в руке, поняла, что от волнения раздавила его. Холодные капли растаявшего льда пролились на колени, оставив пятна на лимонного цвета юбке.

«Мне, конечно, не обязательно сразу начинать с этого», – успокоила она себя, цепляясь за возможность заслонить неприятный разговор предстоящей радостью четырех счастливых дней в зеленом раю.

Гренада… Остров… Другой мир… Они будут здесь вдвоем, без Жирода, без ее племянниц, без Франсины и детей Анри. В безопасном, даже в какой-то степени волшебном месте и на несколько дней забудут все на свете. И можно отложить на самый конец ужасный разговор, который терзает ей сердце.

Она взглянула на часы. Четыре минуты третьего. Сейчас будет посадка. О, как давно они не виделись! Наверно, сто лет. Со времени монреальской выставки кондитерских изделий – то есть уже три с половиной месяца тому назад. И то им выпала тогда всего одна ночь – несколько часов, втиснувшихся между визитами, встречами с покупателями, налаживаниями новых связей, семинарами и конференциями.

Разговоры по телефону, когда он звонил ей в магазин, всегда касались только условий торговли, текущих дел, новых контрактов с отелями, выгод и потерь тех или иных поставок. И никогда о том, как они тоскуют друг о друге. И даже когда он звонил ей домой, обычно ночью, ей казалось, что она повторяет один и тот же заученный ритуал: говорит, что скучает, что любит, танцуя вокруг да около того, что на самом деле гнетет ее, – за восемь лет Анри остался столь же далек от мысли о разводе, как и в самом начале.

А ведь она вовсе не становится моложе с годами.

Самолет закружился над посадочной полосой, и сразу появились здания, дороги, подъездные пути, рифленые крыши домиков, большая куча мусора на склоне холма.

«Добро пожаловать в рай», – с печалью подумалось ей.

Через минуту после тряской посадки она побежала под проливным дождем по мокрому гудрону аэродрома в душный ангар, служащий вокзалом. Промокшая насквозь, подала паспорт костлявому чернокожему чиновнику, который так долго и подозрительно изучал его, что, казалось, прошел час, прежде чем он поставил штамп. Среди сонных обитателей вокзала она разыскала носильщика, который отнес вещи к стоянке такси на обочину.

– Ланс-о-Эпин, – сказала водителю, надеясь, что он поймет правильно ее произношение.

Машина потащилась сквозь навесной дождь к отелю, пробираясь такими узкими и такими ухабистыми дорогами, что Долли не сомневалась – они обязательно завалятся в какую-нибудь канаву. Она протерла пятнышко на запотевшем стекле и смотрела на густую листву, на пальмы, похожие на телеграфные столбы, увенчанные зелеными оборками, на розовые и желтые отштукатуренные домики и крохотные, размером с уборные, хижины. Там и сям виднелись тростниковые крыши придорожных навесов, наполненные нелущеными кокосами и гроздьями зеленых бананов, возле которых сидели темнокожие работники, пережидая дождь. Скоро она будет с Анри.

Через час надсмотрщик Анри Бартоломью разместил ее в отеле. Она позвонила ему заранее, предупредив, что хочет сделать Анри сюрприз, но не хочет рисковать, блуждая по джунглям в поисках плантаций. Бартоломью согласился приютить ее в отеле и сохранить это в секрете. «Еще час», – думала она. У нее достаточно времени, чтобы сменить мокрую одежду, принять прохладный душ и привести себя в порядок для Анри.

Сердце тревожно билось. Что же это за наваждение такое – после стольких лет их связи и таких далеких расстояний, лежащих между ними, она все еще трепещет от одной только мысли о нем!

И если она так волнуется, даже еще не увидев его, то каким образом, Боже правый, она сможет набраться сил и, глядя ему прямо в глаза, сказать, что все кончено?

Долли почувствовала, что «джип» наконец-то остановился. Убрав от лица ладони, которыми закрывала глаза, чтобы не видеть приводящих в ужас поворотов горной дороги, увидела, что машина стоит на гребне отвесного склона. Внизу виднелось несколько гектаров очищенной от джунглей земли, на которой разместились, будто единственные хозяева, ряды банановых пальм.

– Приехали, мисс, – веселым, совершенно спокойным тоном произнес гренадец-надсмотрщик, по-отечески глядя на нее. Казалось, вести машину вверх по узкой, извилистой дороге, бугристой, словно стиральная доска, с несущимися навстречу грузовиками, для него было не более трудно, чем ехать по нормальному шоссе.

Она взглянула на банановые пальмы через темные очки – огромные совиные линзы в черепаховой оправе с мелкими искусственными бриллиантиками, – потому что солнце, отразившись в мириадах дождевых капель, мгновенно засияло на небе, стоило только ливню прекратиться.

От красной жидкой почвы поднимались клубы пара. Воздух был удивительно душист, словно бокал горячего сидра со специями. Старик Бартоломью объяснил, что здесь выращивают пряности. В каждой из деревень, мимо которых они проезжали, стоило только затормозить из опасения наехать на собаку, цыплят или коз, сразу появлялась какая-нибудь старуха или ватага прыскающих мальчишек и, подступив вплотную к машине, предлагали купить пряности. Темнокожие руки потрясали перед ними корзинками домашнего плетения, где лежали мешочки с блестящими коричневыми мускатными орехами, лавровым листом, оранжевым мускатным «цветом», коричневыми веточками гвоздики, шариками прессованного какао.

Но здесь она увидела только бананы.

– А где же деревья какао?

Бартоломью заулыбался. Складки кожи на его черном лице сразу изменили конфигурацию, сложившись в новые узоры борозд и излучин. С совершенно белыми волосами, тощий и исчерченный морщинами, как серпантин, по которому они только что ехали, одетый в обтрепанные шорты и линялую желтую майку, которая сидела на нем, будто провисшая палатка, он казался столь же древним, как сами джунгли. «Настоящий щелкунчик», – подумалось ей. Анри как-то говорил, что без Бартоломью не было бы и плантации. Старый надсмотрщик знал, кажется, каждую яму и тропинку в этих джунглях. Он мог вывезти груз даже тогда, когда дорога была непроходима. А когда рабочих нельзя было найти, Бартоломью приводил на поля своих, казалось, бесчисленных кузенов, племянников и внуков. По дороге сюда, в своем заляпанном грязью «джипе», Бартоломью с гордостью рассказал ей, что пережил пять жен, имеет восемнадцать детей и сорок два внука.

«Хоть снег на крыше – печь пылает», – подумала Долли.

– Какао? Они спрятались под листья бананов, – объяснил он с глубокомысленным кивком.

Выбравшись из «джипа», чтобы осмотреться, она почувствовала, что колени едва держат ее. К горлу подступила тошнота, все замелькало в глазах. Жара казалась плотной, густой, как пена, и липла к телу. Ее открытое хлопковое платье в мелкий горошек сразу стало путаться в ногах, тяжелое и влажное, как вывешенное на просушку белье после стирки. В воздухе пахло свежевскопанной землей и прелыми листьями. Она надела широкополую шляпу из итальянской соломки с широкой лентой в мелкий горошек, концы которой спускались к самым лопаткам. Жара хотя и угнетала, но в то же время доставляла удовольствие, наполняя все тело тяжелой чувственностью, предвкушением интимного свидания.

Прикрыв глаза, которые не выдерживали столь яркого света даже через очки, она снова подумала: «Господи, неужели я смогу оставить его?» Бартоломью тронул ее за руку: – Все в порядке, мисс? Мы спускаемся. Она покорно влезла в машину, и «джип» двинулся по топкому разъезженному ответвлению от основной дороги, идущему вниз сквозь сплетение ветвей и корней, которые обступили ровные ряды банановых пальм. Одинокое хлебное дерево, которое она сразу узнала, потому что Бартоломью уже показывал ей его, обозначало место, где кончалась дорога. Дальше шла узкая тропка, ведущая на плантацию. От сбитых мотыгой стеблей поднимался душистый запах.

– Это вон те цветы так пахнут, – сказал Бартоломью, останавливая двигатель и указывая костлявым пальцем на яркие пятна среди непроницаемой зелени.

– Никогда не вдыхала такого изумительного запаха, – сказала Долли. – Как они называются?

– «Подпрыгни-и-поцелуй», – ответил старик, лукаво улыбнувшись, так что па солнце блеснул его золотой зуб.

Долли покраснела и подмигнула ему, давая понять, что очень признательна за секрет, который он сохранил по ее просьбе.

А Бартоломью уже показывал на что-то под ее ногами, и на его темном лице выразилась озабоченность. Он качал головой и старался подавить улыбку. Ну, конечно! Ее босоножки почти утонули в грязи. Их изящные парусиновые переплетения и тонкие подошвы уже скрывались под слоем жидкой грязи. Ну почему она не догадалась надеть что-нибудь более подходящее?

Ступив в сторону от машины, она почувствовала, как грязь чавкает под ступнями. Поспешив следом за Бартоломью, который уже двинулся вниз по тропинке, она поскользнулась, но ухитрилась избежать падения. Слава Богу! Иначе она выглядела бы полной идиоткой.

Заросшая тропинка наконец превратилась в ровную дорожку между рядами бананов, чьи широкие резные листья поднимались глянцевыми перьями из приземистых шершавых стволов, и гроздья зеленых бананов свисали с ветвей, как канделябры. Укрытые широкими листьями пальм от палящих солнечных лучей, внизу росли деревья какао, стоя в красной грязи. Некоторые были ростом с Долли, другие – раза в два и даже в три выше человека. Они выглядели совершенно не примечательно, если бы не пурпурные, величиной с футбольный мяч, стручки, спускающиеся с ветвей и даже прямо со ствола.

Заметив одного из рабочих, Долли остановилась. Это был обнаженный по пояс островитянин в шортах и сандалиях. Он отрезал стручки, которые мог достать своим мачете, и складывал в тачку, стоящую рядом. Указав на стручок, Долли спросила:

– Бобы какао растут в этих штуках?

В ответ Бартоломью подошел к тачке, взял один и приказал рабочему вскрыть его своим мачете. Держа в руках обе половинки, повернулся к Долли. Вокруг каждого, заполненного беловатой мякотью центра располагалось кольцо белых семян. От них шел сильный аромат. Старик выковырнул пальцем одно семечко и протянул ей.

– Чтобы получить одну шоколадку, нужно много-много бобов, – сказал он и бросил обе половинки обратно в тачку. – А сейчас я покажу вам кое-что еще.

Он повел ее по длинному, бесконечному проходу, мимо рабочих, собирающих стручки: одни – с помощью мачете, другие – используя длинные деревянные шесты с плоским, как лопатка, концом, чтобы срезать высоко растущие стручки. Отовсюду доносился шелест листьев, блеск стали среди сочной, пышной зелени. Голоса, перекликающиеся на гренадском наречии – смеси английского, французского и каких-то африканских говоров, – сливались в странный хор.

Пока они шли, Бартоломью объяснил на своем своеобразном усеченном английском, что от одного дерева можно получить около пяти фунтов шоколада в год. Долли знала, что это сорт криолло, вывезенный из Венесуэлы.

Он дает более низкий урожай, чем устойчивый алемондо, но зато гораздо лучшего качества, благодаря чему шоколад фирмы Жирода известен по всему миру.

Впереди она увидела высыхающие, покрытые плесенью сараи, – длинные, похожие на амбары строения, сделанные из алюминия, с рубчатыми пластиковыми крышами. Они стояли на высоком месте на противоположной стороне ирригационного рва возле ветхого деревянного мостика. Бартоломью сказал, что Анри находится там.

Слезы навернулись на глаза Долли. Она даже не понимала, почему плачет. Ведь ее разрыв с Анри только прекратит то, что и без того пришло к своему естественному концу. Потому что никакой надежды на его развод больше нет.

Притом у нее уже есть предложения. Во-первых, Риз Хатуэй – ласковый, приятный мужчина. Между прочим, библиотекарь Колумбийского университета. Они с ним хорошие друзья. Иногда совместный обед, иногда ему случается достать билет на какой-нибудь экстра-концерт или в театр. Совершенно ясно, что, если она сделает ему хотя бы малейшее поощрение, он будет счастлив до небес.

Еще есть Курт Прэджер, лысеющий адвокат, которого она часто встречает в лифте. Он неизменно приглашает ее к себе выпить, нимало не скрывая своих истинных намерений. Воспоминание об их последней встрече заставило ее улыбнуться. На ней был свитер из ангорки кремового цвета, и когда он поцеловал ее, весь перед его угольно-черного элегантного костюма оказался усеянным множеством белых шерстинок.

Единственная проблема состояла в том, что ни он, ни кто-нибудь другой не давали ей такого счастливого возбуждения, как Анри.

Как тут не заплачешь!

Она перешла вслед за стариком узкий, грубо сделанный мостик, и солнце снова принялось палить ей плечи. Еще сотня метров – и она будет там. Она всматривалась в ближайший ангар величиной с карусель в Центральном парке, где они с Анри когда-то давным-давно катались летним утром на расписных лошадках. Было еще очень рано, поэтому они были только одни и их смех звенел по пустынному павильону. Наверное, карусельщик решил, что перед ним парочка чокнутых.

Долли вспомнила, как ей было смешно, что она никак не может поймать медное кольцо, – снова и снова дотягивалась она кончиками пальцев до его прохладной поверхности, и каждый раз оно выскальзывало из руки. Анри летел впереди, как бурбонский рыцарь верхом на своем золоченом скакуне, и его кудрявая с проседью голова была откинута назад в неистовом восторге.

И теперь, вспомнив все это, она почему-то подумала: «Я так и не ухватила тогда кольцо. Ни разу. Хотя все время старалась».

– Наверное, он там, – сказал Бартоломью, вернув ее к действительности, и отступил в сторону, давая пройти в широкие ворота.

Внутри, когда глаза привыкли к полумраку, ее прежде всего поразил запах. Тонкий, насыщенно сладкий запах. Бачки со стручками были поставлены вдоль стен. Рабочие – местные мужчины и женщины – стояли возле длинных, заменяющих столы досок, положенных на козлы, рассекая длинными ножами стручки, вынимая руками мякоть, осторожно отделяя бобы, складывая их в кучи на банановые листья. После этого, как объяснил Бартоломью, бобы помещают на плоские деревянные лотки, покрывают мешковиной и оставляют для брожения на неделю или две, пока они не станут коричневыми. Затем их сушат, сортируют и ссыпают в холщовые мешки объемом по сорок пять килограммов. В таком виде их доставляют в Марсель.

– Урожай прошлого года был очень хороший, – с гордостью сообщил он, – более двадцати тонн.

В этом году из-за тяжелых дождей, повредивших некоторые деревья, урожай меньше. Притом большой ущерб нанесли «нехорошие люди», которые ворвались сюда с воплями, как «дикие обезьяны». Старик указал в дальний конец ангара, где металлическая стенка была поновее и более блестящая и пятно черной копоти затемняло деревянное перекрытие потолка.

– Вон что натворили, – сердито сказал он. – Как сумасшедшие. Думают, что мир станет лучше, если они устроят здесь пожар. Много какао тогда погорело.

Долли уже не раз окинула взглядом весь ангар, но Анри не было. Сердце замерло сначала, затем успокоилось. Видимо, он в другом ангаре.

Бартоломью представил ей озорного вида паренька лет семнадцати, вертлявого и голенастого, с кожей цвета мокко.

– Мой сын, Десмонд, – гордо объяснил он, хотя казалось невероятным, чтобы у такого старика мог быть сын-подросток. И все эти жены.

– Очень приятно, – ответила Долли.

Парень застенчиво отпрянул назад и заслонил ладонью свой заулыбавшийся рот. Вскоре она поняла причину смущения – у него не доставало передних зубов. Ужасно жаль! Немного работы дантиста и чуть больше мяса на костях – и из него можно было бы сделать настоящего красавца.

Когда они снова вышли на солнце, она сказала:

– Симпатичный паренек. Но надо отвести его к зубному врачу. – Она понимала, что это может показаться бесцеремонным с ее стороны, но хотелось послушать, как Бартоломью отнесется к этому.

Старик пожал плечами и потряс карманы мешковатых шортов.

Так она и думала. Но, черт возьми, сколько здесь может стоить дантист? Конечно, она рискует обидеть старика… Надо так отблагодарить его, чтобы не вызвать смущения… А это, кажется, удачная мысль… и действительно может принести пользу.

Она открыла свою сумку из итальянской соломки и достала визитную карточку.

– Не подумайте, что я слишком бестактна, притом вы вполне можете отказаться, если вам неприятно. Здесь мой адрес. Отведите вашего мальчика к хорошему дантисту и пришлите мне счет. Я оплачу его. Вы оказали мне большую услугу, и мне хочется отблагодарить вас.

Улыбнувшись, Бартоломью взял карточку и сунул в нагрудный кармашек. Прекрасно, он не намерен вставать в позу. Для него это чудесный подарок. Для нее – не более чем крупные чаевые.

– Бартоломью! – раздался глубокий, низкий голос с французским акцентом сзади Долли. – Почему ты так задержался? Кого это ты привел к нам?

Она узнала голос. Сердце сильно забилось. Анри!

Долли обернулась, и порыв ветра сдул с ее головы шляпу. Волосы сразу рассыпались по плечам. Солнце моментально ослепило ее, отразившись от алюминиевой поверхности. Как в тумане, она смотрела на мощную фигуру, идущую по направлению к ней, окруженную красным огненным ореолом, словно он шел сквозь пламя. И почувствовала, что не может шевельнуться. Ноги словно вросли в землю.

Когда в глазах прояснилось, он уже был рядом. Анри остановился с выражением полного ошеломления. На скулах, и без того покрасневших от солнца, появились алые пятна. Его серебристые усы стали еще гуще с тех пор, как они виделись в последний раз. На нем были брюки цвета хаки и белая рубашка с короткими рукавами, расстегнутая у ворота. Он поднял руку, чтобы затенить глаза, и Долли увидела темные вены, исчертившие бледную кожу под бицепсом на руке.

– Анри, – наконец смогла прошептать она.

Он не отвечал.

«Он не доволен, что я приехала».

Может, он просто перестраховывается? Или каким-то образом предугадал ее ужасное намерение?

При воспоминании, что она решила отказаться от Анри, в груди опять возникла острая боль. Сердце, словно подбитая птица, полетело куда-то вниз, теряя силы.

Но вдруг, в то время как Бартоломью с любопытством смотрел на них, а Долли умирала под лучами этого немилосердного вест-индского солнца, Анри издал легкий вскрик и, шагнув к ней, крепко охватил обеими руками, зарылся лицом в волны волос на шее, без конца повторяя ее имя, словно оно могло спасти его навсегда от разлуки с нею.

– Анри, нам надо поговорить.

Оставив его в большой кровати, Долли вышла на солнечную террасу в коттедже отеля «Ланс-о-Эпин». За раздвижными стеклянными дверями, выходящими на пологий склон холма, простирались алые ряды цветущего гибискуса, розовые олеандры, темная зелень горлянки и лимонов. Дальше, вниз по склону, виднелась купальня с крытыми пальмовыми листьями кабинками, полумесяц белого песка со следами граблей и ясная тихая гладь воды. Ранний пловец уже рассекал воду вдали от берега, оставляя за собой тонкий след пены.

Запах цветущих лимонов с привкусом моря вливался в комнату. Тишину природы нарушал единственный звук – работающий под потолком вентилятор. Он приятно овевал обнаженное тело, когда они с Анри лежали рядом на постели со скомканной в ногах простыней. Но Долли не ощущала всего этого покоя и тишины. Тревога стояла в груди, словно туго стянутый узел. Три счастливых дня в раю пролетели, и через несколько часов их ждет разлука.

Пора сказать ему.

– Иди лучше сюда, я обниму тебя, – лукаво ответил Анри.

Долли села рядом и зажмурилась, стараясь удержать льющиеся по щекам слезы:

– Нет, Анри, я…

Но он, без сомнения, думая, что она расстроена предстоящей двух– или трехмесячной разлукой, не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Кончики его усов покалывали ей верхнюю губу, губы были со слабым привкусом рома. Воспоминания промчавшейся ночи всколыхнули все ее тело. Сколько пунша они выпили! Что в нем было, в этом напитке, кроме рома? Какие такие приворотные зелья – толченые крылья стрекоз или тигровые зубы? Она потеряла счет, сколько раз они с новой силой кидались в объятия друг друга – два? три? пять? Словно не реальные, но сильные, вспотевшие, вцепившиеся насмерть: один сжигающий другого. И только несколько минут назад она наконец очнулась в приступе болезненной нежности в душе.

И вот он снова зовет ее, и с ее уже не очень юным телом происходит нечто невероятное. Она никогда в жизни не обладала таким поистине неутолимым аппетитом. Медленная теплота снова поднималась снизу, заполняя все тело, между бедер опять возникло чуткое напряжение.

Вчера она несколько раз пыталась начать этот разговор, но он неизменно прерывал ее поцелуями, и она сдавалась. Но сегодня у нее нет времени… и оправданий.

Полоса боли охватила уже ей всю грудь. Казалось, легкий ветерок, летящий в окна, внезапно стал холодным. Она уже никогда не будет лежать с ним рядом, никогда не обнимет его. Кто будет любить ее? Племянницы?

Она вспомнила, какие письма писала ей Энни из Парижа, полные энтузиазма и теплоты. Но если относительно Анри Долли столько лет могла обманывать себя, то на Энни она смотрела трезвыми глазами. Сама она, безусловно, всей душой любит племянницу. И готова сделать для нее все на свете. Но Энни, она никогда не раскрывается, постоянно начеку. Она всегда держится поодаль, так же, как в детстве, бывало, начинала избегать ее, если Долли пыталась подойти поближе. За всеми улыбками и объятиями у нее скрывается недоверчивость.

Лорел всегда была нежна с ней, но теперь она слишком далеко, в своей школе, увлеченная своим занятием. Долли даже редко видит ее.

Когда-то Долли мечтала стать им матерью. Но они как были, так и остались дочерьми Ив. При этой мысли она почувствовала укол ревности.

Вот это и есть история ее жизни. На вторых ролях. И с Анри тоже. Он никогда не разведется с Франсиной. Никогда не оставит своих детей, хотя Жан Поль давно живет отдельно, а Габриэлла замужем и ждет ребенка.

Да, он все тот же. А она изменилась. Она больше не молодая беспечная вдовушка, которая вошла в его кухню в тот далекий день в Париже. У нее теперь какая-никакая семья, свой бизнес. Она – член правления Общества нью-йоркских кинематографистов и двух корпораций. Она – человек со средствами, многие смотрят на нее снизу вверх. И она наконец-то поняла – того, что дает Анри, ей недостаточно.

И вот к чему они пришли – к последнему моменту, похищенному у реальной жизни, которой каждый из них живет, к которой, независимо от другого, принадлежит. К долгому нежному «прощай», тоже уже пришедшему к концу. Она ощущала полную пустоту.

– Нет, подожди. – Освободившись от его объятий, она села. Глядя вниз на его дорогое лицо на подушке, выражающее сдержанное удивление, она несколько мгновений не могла выдавить ни слова. Собравшись наконец с силами, произнесла:

– Анри, мне надо тебе многое сказать. Обязательно.

– Что же это такое, ma poupée? – Он повернулся на бок и оперся на руку, улыбаясь так безмятежно и счастливо, что она совсем расстроилась.

«Уж если рубить, так сразу».

– Ты никогда не разведешься с Франсиной.

Это было утверждение, она не ждала ответа.

Серые глаза Анри заволокло тучами, но они продолжали так же прямо смотреть на нее. Он никогда не лгал ей и не юлил. На это она могла рассчитывать.

Но он, казалось, задумался над ее словами. Лицо сразу постарело, щеки обвисли, и появились морщины, которых не было за минуту до того.

– Развод не простая вещь, – сказал он. – Если я уйду, я потеряю работу, которой посвятил жизнь. Бизнес принадлежит Августину, хотя веду его я. У него есть полномочия… права перед законом… забрать… – Он замолк, потирая лицо ладонью. Внезапно его глаза снова вспыхнули. – Но ты и сама понимаешь, у меня нет не только юридических прав на бизнес, но и моральных тоже. Августин уважает меня, даже любит. Но он считает, что все его имущество принадлежит дочери. К таким вещам он относится очень серьезно, можешь мне поверить.

Все это Долли слышала много раз. Но сейчас необходимо снова все это выслушать. Надо быть твердо уверенной, что надежды нет, что она поступает правильно.

Если бы только она так сильно не тянулась к нему! Но разве можно не любить такого мужчину? Он помнил каждую самую незначительную дату их жизни. Розы ко дню их первой встречи. Пеньюар и ажурные колготки в память той апрельской ночи, когда произошло их первое свидание. По утрам он всегда вставал раньше нее, приносил кофе в постель. С молоком и без сахара, как она любила. О да, она обожает, любит его. Сильнее, чем кого-либо еще… сильнее Дейла.

Охваченная новым, беспредельным желанием, она произнесла:

– Но мы могли бы начать заново, разве не так? Собственный бизнес! У нас уже есть магазин на Мэдисон, надо только изменить название. Найдем других поставщиков. Или будем изготовлять свой шоколад. Мы будем…

Медленно и печально Анри покачал головой:

– Долли, фирма Жирода – моя жизнь. Но если даже я найду силы оставить его, как мы будем жить? Чтобы поставить дело так широко, как Жирод, нужны деньги, много денег. А Франсина очень принципиальна. Если я уйду, я буду рад если она позволит мне забрать свою одежду. Долли, ангел мой, подумай только, о чем ты просишь! Что именно тебе нравится во мне? – Он выдавил тусклую улыбку. – Моя независимость, мое достоинство. Без этого я уже не буду человеком, которого ты любишь.

Интересно, а как насчет ее достоинства, черт возьми? Неужели оно ничего не стоит?

Когда-то в юности она уже попробовала от отчаяния бороться за любовь – и кончила тем, что убила сестру и часть своей души. Нет, на сей раз сна не станет покушаться на чужое.

– Я очень люблю тебя. И, наверно, даже оправдываю твой отказ, – произнесла она, задыхаясь. – Но, Анри, я… я так больше не могу. Это… убивает меня.

Анри встал с постели и нагнулся за своим халатом, брошенным на ротанговую скамейку для ног.

«Он хочет избежать этого разговора, но на этот раз ему это не удастся». Долли дрожала. Она сидела совершенно прямо, крепко прижав к груди подушку, будто спасательный круг, от которого зависит ее жизнь.

– Если ты согласишься переехать в Париж… – начал он.

Она покачала головой. Слезы текли по ее щекам.

– Это мы уже обсуждали. Сам знаешь, что это мне не подходит. Даже если я буду чаще тебя видеть, я все равно не буду иметь того, что мне необходимо. Если я не буду замужем за тобой или по крайней мере мы не будем жить вместе… мне… мне лучше вообще с тобой не встречаться.

Стоя перед ней в своем махровом халате, он машинально прочесывал пальцами свои густые серебристые волосы, устремив на нее неверящий взгляд. Смотрел на нее и слегка покачивался, будто боксер в нокдауне, который еще не совсем отрубился.

– У тебя есть моя любовь, – произнес он охрипшим голосом.

– Да, я знаю… Это-то и убивает меня.

– Долли, я понимаю, я не в силах дать тебе то, чего мы оба очень хотим. Но можно придумать какие-то иные пути…

Она оборвала его, резко отрицательно качнув головой:

– Нет. У меня сейчас такое чувство… ну… Видел ты когда-нибудь человека, у которого очень старая, еле живая собака? У него не хватает духу от нее избавиться?

– Не понимаю, какое…

– Ведь это было бы даже милосерднее, правда? Несравнимо милосерднее избавить бедное животное от страданий. Но люди рассуждают иначе, ведь так? Они воображают, что доброта состоит как раз в том, чтобы сохранять, а не разрушать. А это не всегда верно. Иногда лучше совсем не иметь, чем иметь, хоть и дорогое, но мешающее жить.

– Не представляю, чтобы я мог полюбить другую женщину так же сильно, как тебя.

Долли закрыла глаза, впитывая каждое его слово. Ей хотелось запомнить их, чтобы проигрывать про себя снова и снова, как магнитофонную запись, в течение долгих одиноких дней, которые грядут.

Это не Долли Дрейк любит тебя, Анри, это Дорис Бэр-док – женщина, скрытая под платиновыми волосами и дорогими украшениями. Женщина которая до сих пор осталась скромной провинциальной девчонкой из Клемскота, любившей, сидя на пыльном крылечка рассматривать каталог Сирса[22]… мечтая о большом дома который у нее когда-нибудь будет, и о необыкновенном, прекрасном мужчине, который будет жить в нем вместе с ней.

И вот оказалось, что этот прекрасный мужчина не собирается жить в ее большом доме.

Когда она была маленькая, то однажды приняла участие в конкурсе: надо было срисовать картинку со спичечного коробка. И вдруг через полгода получила письмо, где сообщалось, что она выиграла приз. Она так разволновалась, что пришла в неистовство. Звонила по телефону всем знакомым и кричала: «Я выиграла! Я выиграла!», пока мачеха все не испортила.

Долли, как сейчас, видела ее четко очерченный силуэт на фоне яркого солнца, льющегося в окно кухни. Мама Джо стоит у стола возле раковины и гладит белье с волосами, накрученными на бигуди, в цветастом платье обшитом тесьмой по горловине и на карманах. Приемник, стоящий на морозилке включен, и она подпевает Мэй-бель Картер: «Это, наверно, замкнутый круг». В тот вечер она собиралась пойти в церковь, чтобы помочь преподобному Дэгету подготовиться к завтрашнему ежегодному благотворительному базару. Внезапно повернувшись к Долли, порхающей по кухне в состоянии эйфории, и уставив на нее глаза-буравчики, мачеха презрительно сказала: «Всем давно известно, что это чушь собачья. Они готовы дать стипендию хоть одноногому цыпленку, лишь бы этот дурачок выложил им крупные денежки за полный курс».

Вот и теперь, как когда-то в детстве Долли почувствовала что самого лучшего ей никогда не достается, потому что она никогда не может получить первого места «Но ведь он пока еще здесь, со мной. Мой самолет еще не улетает».

– Хватит разговоров, – прошептала она. – Я уже устала от слов. Лучше обними меня. – И, улыбаясь сквозь слезы, не обращая внимания на сердечную боль, протянула к нему руки, – До самолета еще целых три часа. В нашем распоряжении такая большая кровать, а мы зря теряем время!

16

Энни оглядывала гостиную Долли, заполненную гостями. За те несколько месяцев, пока ее не было, здесь ничего не изменилось. Возле камина, как и прежде, стоял обитый белой кожей диван, который всегда напоминал ей гигантский измельченный корень алтея. За диваном, под прямым углом ко входу в столовую, расположился довольно нелепый бар с кожаным основанием, усеянным пуговичками гвоздей. Этот анахорет начала шестидесятых годов вызвал у Энни улыбку. Ей представился Рок Хадсон в смокинге, потягивающий сухой мартини с оливкой, опершись локтем на его лакированную поверхность. Ностальгическую нежность вызвала у нее даже так называемая скульптура – самая уродливая груда гипса, какую ей только приходилось видеть как украшение стерео-кабинета.

«Но что-то все-таки изменилось. Я сама».

Она испытывала то же чувство, как когда-то, посетив свою начальную школу через некоторое время после выпуска. Как будто родное, но в то же время чужое место. Неужели прошло всего три с половиной месяца? Энни глядела на Долли в элегантном, рубинового цвета, бархатном платье с низким вырезом, расшитом маленькими искусственными бриллиантами, стремительно снующую между гостей, словно экзотический попугай, и ей казалось, что она смотрит на все это через окно.

Она снова огляделась, всматриваясь в окружающие лица, ища среди них то единственное, которое убедило бы ее, что она по-настоящему дома.

Джо.

Где же он? Вчера, когда наконец добралась до дому, она была не в силах с кем-то разговаривать и сразу легла спать. А сегодня вечером ее вывел из дремоты телефонный звонок Долли, которая сообщила, что ее водитель заедет за Энни через час и к тому времени она должна нарядиться в свое самое соблазнительное платье. Тетка, как оказалось, решила устроить ей маленький праздник возвращения – то, чего ей сейчас хотелось меньше всего. Но отказываться было поздно – все уже, как говорится, «на мази». Осталось только выразить заботливой тетушке свою признательность.

Но как бы ни была заботлива ее тетушка, ей, конечно, невдомек, что единственный, кого Энни хочет сейчас видеть, это Джо, а до гостей, половину из которых она даже не знает, ей просто нет дела. Какое было бы счастье оказаться сейчас с ним вдвоем где-нибудь в тихом месте, чтобы можно было…

Но надо быть осторожной. Что, если он не хочет быть с ней? Вдруг он за это время нашел кого-нибудь?

Она ощутила укол ревности и сразу вспомнила об Эммете. Дремлющее желание встрепенулось глубоко внутри, где-то под кружевным краем ее атласного лифчика цвета слоновой кости, который он подарил ей на прощанье. «Разве я имею право ревновать?»

Но ведь у нее совсем другое… она не любит Эммета… по крайней мере, не так, как Джо, всей душой и телом.

Энни взглянула на часы. Почти половина десятого. Черт, где же он? Если кто-нибудь спросит ее, как выглядит Париж, она просто завизжит. Звонки в дверь, возвещающие приезд новых гостей, давно прекратились. И два официанта в смокингах уже начали обносить присутствующих блюдами восхитительно сервированных бутербродов с креветками, пирожками с крабами и грибами.

Энни взглянула на свое отражение в огромном стекле окна, выходящего на перекресток Мэдисон и Пятой улицы, за которой тянулся Центральный парк. Она, наверно, слишком вызывающе оделась. Что подумает Джо?

Это не ее стиль, это верно, зато шикарно – как парижанка. Черное шелковое платье ниже колен, обтягивающее бедра, украшенное только ниткой искусственного жемчуга на шее, спускающейся за глубокий вырез платья. Она была так одета в последний вечер в Париже с Эмметом. По его настоянию у них был безумно дорогой обед в «Тайеван», оба много выпили и затем провели ночь у Эммета… С ума сойти, неужели она могла проделать такую штуку с этим кусочком льда? Эммет объяснил ей, что надо сделать. Даже теперь она ощущала холод между пальцев и неистовую спазму, которая сотрясала все тело Эммета, стоило ей вложить лед в складку кожи под его мошонкой в тот момент, когда он должен был кончить…

Внезапно заметив, что вся дрожит, с лицом, красным от волнения, она поспешно отогнала запретные мысли.

Эммет. Он дал ей пережить такое… и совершить такое… о чем она прежде даже не догадывалась. Снова и снова он приводил ее в состояние полной потери себя. Это доставляло радость, но и пугало тоже. По утрам, просыпаясь рядом с ним, она чувствовала себя разбитой, стыдясь вспоминать то, чем они занимались ночью, и почти дрожа от ужаса перед тем, что им еще предстоит. Но, не смотря ни на что, ее сжигало неутолимое желание завладеть им, обернуться вокруг него, держать его глубоко внутри, как свою собственную пульсирующую сердцевину.

Увидит ли она его хотя бы еще один раз? Он говорил, что, может быть, приедет в Нью-Йорк, только не сказал, когда. Но, собственно говоря, какая разница, когда он приедет? То, что было в Париже, никогда не произойдет в Нью-Йорке, она просто не допустит этого! Хотя при этой мысли в душе поднимается тяжелое чувство сожаления… вместе с наивным желанием снова пережить все те неистово сладкие ощущения, которыми он наполнил ее до краев.

«Ну хорошо, пускай у меня был необыкновенный секс с Эмметом. Но это не имеет никакого отношения к моим чувствам к Джо».

Выкинув Эммета из головы, Энни решительно пошла через всю комнату к бару, с удовольствием прислушиваясь к легкому шуршанию своих дымчатых шелковых чулок – настоящих чулок из «Труа Картье». Наверное Джо не узнает ее. К тому же она сделала совсем короткую стрижку. И стала похожа, как сказала Долли, на Одри Хепберн в «Сабрине». И в довершение своего нового облика она приобрела у торговца на улице Сен-Пэр пару огромных колец в уши – деликатное сплетение серебряных проволочек и стеклянных бусин. Покачиваясь в ушах, они сверкали, словно канделябры.

«Когда он посмотрит на меня, он усомнится, та ли я, кого он знал. Он…»

Внезапно раздался похожий на ржание смех. Она взглянула налево и увидела женщину, очевидно, уже подвыпившую, рядом с Майком Дрейзером, поставщиком фирмы Пьера. Это был солидного вида господин с седыми усами, не сводивший глаз с Долли, которая, вспорхнув на стеклянный журнальный столик, любезничала с мужчинами, расположившимися на кушетке. У пианино нанятый Долли студент играл под Бобби Шорта, импровизируя некое переложение для джаза известного хита «Роллинг Стоунз» «Рубиновый вторник».

«Пора выйти из спячки», – подумала Энни. Надо хоть с кем-то пообщаться. Вон та женщина, тонкая, как былинка, в кашемировом платье, не Бэтси ли Адлер, которая играла вместе с Долли в фильме «Дамы в цепях»? Мужчина с унылыми глазами и большим животом, стоящий рядом с ней, казался смутно знакомым. А, да, ведь это Билл, пьяный Санта-Клаус, работавший у Мейси. Благодаря Долли он стал теперь консьержем в ее доме. Можно быть уверенным, что никто никогда не обвинит Долли в снобизме. Но Энни все-таки была не расположена сегодня ни к какому общению.

Пробравшись мимо группы гостей, устроившихся возле бара (интересно, кто они все такие?), Энни взяла бокал шампанского, предложенный барменом. У другого конца бара сидела Лорел и тоже с чем-то вроде шампанского. Лицо сестры было печальным, и Энни забеспокоилась. Когда они встретились на аэровокзале, Лорел казалась абсолютно счастливой. Но уже в машине Энни заметила, что с ней что-то не так.

С Лори что-то произошло. Она как-то осунулась. Энни сразу заметила это, но до сих пор не придавала значения. В лице была лихорадочная возбужденность, тревожившая Энни, хотя каким-то непостижимым образом это делало Лорел еще прекраснее. Она была без косметики, а из украшений – только улыбка. В персикового цвета платье, вероятно, сшитом ею самой, и с шелковой орхидеей в волосах, она затмевала всех женщин в гостиной.

Только один раз в жизни Энни видела такой пылающий румянец у сестры – когда ей было шесть лет и она болела пневмонией. Внезапно Энни вспомнила, что сегодня утром Лорел отказалась от завтрака.

«Неужели у нее опять начинается нечто подобное?»

Она подошла к Лорел и села рядом с ней на табурет.

– Что с тобой, зайчик? У тебя невеселый вид. Наверно, вечеринка не в твоем вкусе? Ни «Благодарных мертвецов»,[23] ни черных фонарей, ни раскрашенных физиономий, да?

Лорел пожала плечами, но все же слегка улыбнулась на шутку Энни:

– Да, я действительно здесь не на месте.

– Как и я, – призналась Энни. – Мне тоже здесь не по себе.

– Ну что ты, ведь ты здесь почетный гость.

– Я понимаю, Долли хотела как лучше. Она всегда хочет, как лучше. Я ей благодарна за это. Но…

– Но, – повторила Лорел.

– Помнишь, она взяла на прокат белый прогулочный лимузин, когда ты собиралась на бал на первом курсе?

Лорел поморщилась:

– Ой, помню! Красные сиденья. Цвет красной лакрицы. Я чуть не умерла от стыда. И еще бар! Пока мы ехали, Рик просто сидел, уставившись в окно, словно хотел в туалет и не мог дождаться. Нет, это было ужасно! Если бы не Джо…

– А, я помню, – закончила со смехом Энни. – Его видавший виды «форд» оказался тебе весьма кстати.

Она слышала эту историю столько раз, что знала каждую мелочь, словно видела все своими глазами. Вместо бала Лорел отправилась в ресторан к Джо, который с улыбкой конспиратора вручил Рику ключи от своей машины, а сам добрался до дому в лимузине, который они бросили на обочине. Через несколько часов Лорел вернулась с розами на щеках и искрами в глазах, которые, видимо, не имели никакого отношения к Рику Уорнеру.

– Вы с Джо часто виделись летом? – спросила Энни, стараясь не придать вопросу чрезмерной заинтересованности. Но он все равно прозвучал фальшиво, на слишком высокой ноте.

Реакция Лорел была поразительна. Вспыхнув, она отвела глаза. Поставив стакан, принялась указательным пальцем разбивать поднимающиеся со дна пузырьки.

Энни охватила паника. Неужели Джо кого-нибудь нашел? Тогда понятно, почему Лорел так расстроена. «Боже, она же ревнует!»

Как глупо было с ее стороны дурачить самое себя, отгоняя мысль о том, что чувства Лорел к Джо не просто детская влюбленность. Разве Лорел хоть когда-нибудь влюблялась? В школе, когда все ее друзья бредили Полом Маккартни и Миком Джеггером, она была единственной мудрой женщиной с маленьким детским личиком, которая гораздо больше интересовалась малышами Ривки, чем рок-звездами.

«Тихие воды глубоки» – поговорка как раз про Лорел.

– С Джо? – пробормотала наконец она. – Не часто. Я ведь очень занята. – И, слизнув каплю шампанского с мизинца, выдавила слабую улыбку. – Хотя я даже не предполагала, что работа в художественном отделе Бюро рекламы состоит главным образом в том, чтобы чинить карандаши, опорожнять корзины с мусором, приносить сотрудникам кофе.

– Джо, наверно, тоже был сильно занят? Я имею в виду рестораном, да?

– Наверное.

Энни помолчала, ожидая чего-нибудь еще, но Лорел, казалось, была уже далеко, в своем собственном мире.

– Ты, случайно, не знаешь… – начала Энни. «…Не встречается ли он с кем-нибудь?» Нет, она ни за что на свете этого не скажет! Лорел может подумать неизвестно что. Кроме того, если Джо встречается с женщинами, он никогда не делает из этого тайны. Это бывало очень редко, и он сам рассказывал ей.

– …он придет сегодня сюда? – закончила Энни слабым голосом.

Он, конечно, обещал Долли, но в последнюю минуту могло что-нибудь произойти в ресторане.

– Не знаю. – Лорел взглянула на Энни, отбросив со щеки локон. Ее глаза были странно воспалены. – Я давно не видела его.

Энни пожала плечами:

– Может, его что-то задержало?

– Конечно. Может быть.

Среди гостей мелькнуло знакомое лицо. Глория де Вит, давняя помощница Долли. Вот уж кто не пропустит ни одной вечеринки! В ярко-розовом мини-платье, с огромными серебряными кольцами в ушах, с пышной прической «под африканца», которая торчала, как рождественский венок, она с энтузиазмом помахала Энни рукой с другого конца комнаты. Уже сколько?.. Ах да уже четыре года, как Глория ушла из магазина Долли и стала заниматься рекламой для «Войс». Теперь она уже там, наверно, за менеджера.

– Я вижу одну свою знакомую, пойду поздороваюсь с ней, – сказала Энни. – Поговорим потом.

Она встала с табурета и подошла к Глории. Та встретила ее с таким видом, словно они расстались не долее чем несколько часов назад.

– Ну как, приятно возвращаться домой? – положив руку на плечи Энни, спросила Глория. – Как там в песне поется: твое сердце осталось в Париже?

– Это не обо мне. Я была слишком занята, работала, как рабыня, – усмехнувшись, ответила Энни.

А что, это до некоторой степени верно. Она действительно была в рабстве. У Помпо.

– А какая же о тебе? «На жарком юге Франции все без штанов, но с глянцем»? Или опять не угадала?

Энни засмеялась. Воображение снова вернуло ее к Эммету, голому, только в своих ковбойских сапогах, стоящему перед ней на полусогнутых ногах, а она…

«Что же это такое! Неужели я уже ни о чем другом не могу думать?»

И, изо всех сил отгоняя вновь охвативший ее трепет, заставила себя сосредоточиться на Глории.

Но Глория уже смотрела куда-то поверх ее плеча.

– Между прочим, я вижу кошку, которая знает, чье сало съела, – лукаво сказала она.

Сердце Энни екнуло. Она обернулась так резко, что едва не расплескала бокал, крепко зажатый в руке.

– Джо! – воскликнула она но он был далеко и не слышал.

Он вошел в комнату из зеркальной прихожей и, улыбаясь, здоровался с гостями. Высокий, непринужденный мужчина, красивый, как Грегори Пек, одетый в выцветшие чистые брюки цвета хаки и свежую белую рубашку. На плечо накинута летная тужурка времен второй мировой войны. Стекла круглых очков в металлической оправе забрызганы сентябрьским дождем, который к тому же скрутил колечками концы его неровных каштановых волос. Небольшой дождик, как и предсказывали по радио. Никакой бури. Но в душе Энни поднялся настоящий ураган.

Их взгляды встретились, и она вдруг соединилась с ним… хотя на самом деле не тронулась с места. Будто противоположные углы комнаты сдвинулись под непреодолимой силой притяжения двоих.

В следующий миг он был уже в пределах досягаемости – стоял так близко, что она ощутила свежий осенний запах дождя. И снова не сделала по направлению к нему никаких движений. Просто стояла, прикованная к месту невыносимым смущением, которое дребезжало в груди назойливым колокольчиком.

«Он не любит меня. И никогда не любил». Отчаяние охватило ее, жгучее, скручивающее каждый нерв.

Наконец губы произнесли первое пришедшее в голову:

– А я думала, ты уже не придешь.

– Да, я сильно припозднился, – ответил он. – Пробка на шоссе. На Парк-авеню прорвало трубу. Проехать вообще было невозможно. Я просто отпустил такси и последние несколько кварталов шел пешком. – Он провел по своим влажным волосам, пропуская их сквозь растопыренные пальцы, и крутые завитки покрыли всю голову. – Ну что, с возвращением?

Последние слова были сказаны с таким же смущением, какое чувствовала Энни.

Она увидела, что он глядит на Лорел, затем снова перевел глаза на нее. Что все это значит?

– Спасибо, – ответила она.

– Ты сегодня очень красивая, – не сводя с нее взгляда, произнес он.

Она тоже смотрела ему в глаза:

– Ты отрастил волосы.

– А ты подстриглась.

Она бессознательно дотронулась до своей обнаженной шеи:

– Тебе нравится? Я чуть не заплакала, когда в первый раз увидела. Но парикмахерша вообще не понимала по-английски. Наверно, подумала, что я истеричка.

– Ты что! Ты выглядишь потрясно. Я тебе говорю.

– Хочешь шампанского? – решилась она на светский разговор. В голосе появился легкий, мелодичный перезвон.

– А если я скажу «нет»? – стараясь рассеять ее нервозность, поддразнил он. Ему это удалось… совсем немного.

Она улыбнулась:

– Но если Долли заметит, что ты без бокала, она поднимет бучу.

– Ну, если так, – отозвался он и взял ее за руку. Холодные длинные пальцы обернулись вокруг ее ладони, – нам лучше скрыться, пока она не заметила.

И он повел ее к выходу в столовую.

Несколько официантов хлопотали возле стола, представлявшего собой тяжелую плиту матового стекла, установленную на единственном мраморном столбе. Вокруг, словно ледяное арктическое море, распростерся голубой китайский ковер. Ореховые панели, оставленные от прежних времен, были выкрашены серебристо-белой краской. Над столом висела люстра в виде огромного подсвечника. Симметрично закрепленные электрические свечки были украшены хрустальными подвесками, которые переливались, как солнечные блики на воде. Молодые официанты в белоснежных рубашках быстро ставили блюда для ужина. Один из них обернулся к Джо и дотронулся рукой до лба, шутливо отдав ему честь.

– О, я вижу устрицы белон уже здесь, – сказал Джо маленькому рябому парню с темными волосами, завязанными хвостиком на затылке. И указал на поднос со вскрытыми устрицами, уложенными на колотый лед. – Прекрасно! А я боялся, их не успеют доставить вовремя.

– Почему же? – отозвался парень, пожав плечами, и ушел на кухню.

– Это ты поставляешь устриц? – прошептала Энни. – Долли мне не говорила.

– Хотела сделать тебе сюрприз.

– Я в восхищении. Это же чудесно… Я их обожаю. На самом деле сейчас она не смогла бы взять в рот ни кусочка.

– Все мои проблемы с обеспечением поставок практически решены. Осталось только расширить мои помещения, они совсем не рассчитаны на такие объемы. Этим я тоже понемногу занимаюсь.

– По-моему, ты этим уже давно занимаешься, только есть ли в этом какой-нибудь смысл? Ты ведь даже не выкупил здание. – Переключившись на свои привычные разговоры о работе, она почувствовала такое облегчение, как человек, снова надевший удобные домашние тапки. Теперь она полностью была в своей тарелке.

«Хватит дожидаться цветов и поцелуев, – твердо решила она. – Мы просто друзья».

– Как раз это я уже сделал.

– Джо! Не может быть! Ты действительно владеешь домом?

– Ну в основном им владеет банк, но документы на мое имя. Я был страшно рад. Бывший владелец поторопился освободить его – понадобились деньги для другого. Я бы тебе написал, но все формальности закончились только на прошлой неделе. А говорить что-то заранее, пока дело не закончено, мне не хотелось.

Энни быстро прикинула кое-что в уме.

– Но если так, сроки ипотечных платежей сильно увеличатся… к тому же здание на… – Заметив, что на лбу его собрались недовольные морщинки, она спохватилась. Вечно ей хочется зараз обскакать весь мир! И неуверенно закончила: – Ну, в общем, сам догадаешься.

– Да, дела идут. Только знай поворачивайся. – Он снял очки, все еще усыпанные дождевыми каплями, и протер носовым платком. Энни едва подавила нелепое желание провести пальцем по розовым намятинам, оставшимся от оправы по обеим сторонам носа. – А ты как? Когда собираешься приступить к делу?

– Вот съезжу в Лос-Анджелес, вступлю во владение наследством.

Уэлс Фарго из Лос-Анджелеса сообщил ей письмом, что деньги ее в целости и сохранности, все двадцать пять тысяч плюс проценты, накопившиеся за годы. И поскольку ей осталось до двадцати пяти лет всего несколько месяцев, ее поверенный мистер Кроуфорд обещал выдать их пораньше, как только будут оформлены все бумаги.

Джо взглянул на Долли, прошедшую мимо них в кухню, и спросил:

– Место у тебя уже есть, да?

– Да, Долли меня благословила. Говорит, что конкуренция со мной будет помогать ей держаться в форме.

– Я тоже желаю тебе удачи. Хотя уверен, ты в этом не нуждаешься. Тебе можно смело поручать даже дела государственной важности.

Энни вдруг обиделась. Что он имеет в виду? Что она суперменка? Если она кое в чем преуспела, это не значит, что у нее не может быть неудач и страхов. Как будто он не знает, как она волнуется! Ее все время что-то гнетет. А по временам нападает такое отчаяние, что вообще нет сил, и тогда она просто лежит целый день в постели, накрывшись с головой одеялом.

Ей и сейчас страшно. Неужели он не понимает? Не слышит, как стучит ее сердце?

Глаза ее наполнились слезами.

Внезапно Джо потянул ее в сторону, через крутящиеся двери в чулан, который некогда служил буфетной. Там было пусто. Глубокие встроенные шкафы загораживали стены. В прежние времена там хранилась посуда и столовое белье. А теперь Долли убирала туда зимние вещи на лето. Сквозь крошечное окошко с толстой рамой проходил скудный свет, оставляя помещение в полумраке. Пахло средством от моли и полиролью для серебра. Но Энни этого почти не заметила. Она была переполнена присутствием Джо. Он здесь, в темноте, так близко, со свежим осенним запахом и теплотой, исходящими от него.

Он тронул ее щеку, и прикосновение было таким нежным, что она чуть не расплакалась по-настоящему.

– Я представлял себе это совсем по-другому, – тихо сказал он.

– Только не говори, что ты скучал обо мне, а то я заплачу. По-настоящему. И тебе будет казаться, что ты снова попал под дождь. – Она схватила в горсть его белую рубашку на груди и требовательно, с отчаянием прошептала: – Нет, скажи! Если не скажешь, то я буду плакать, когда приду домой. Сама не знаю, что хуже. Хочешь, я первая скажу? Джо, я очень скучала. Меня так глодала тоска, что, наверно, у меня внутри теперь дыра.

Он крепко сжал ее плечи, но не поцеловал. Это немного успокоило ее, даже обрадовало. Если бы он поцеловал, то она уже не смогла бы остановиться. В глазах его тоже были слезы.

– Я ведь нарочно говорил, будто не умею писать письма, ты не догадалась? Если бы я написал, как сильно скучаю, это выглядело бы вроде плагиата из «Нау, Вояджер». – И, слегка улыбнувшись, тихо добавил: – Мне хотелось сначала увидеть тебя, понять, может…

Отклонившись головой к стене, сразу ослабевшая от облегчения, она принялась беззвучно смеяться:

– А я все это время думала…

– Что?

– Что ты просто… Все это выглядит теперь таким глупым… но мне казалось… это из-за того, что ты с кем-то встречаешься, пока меня нет…

Он мгновенно отвел глаза в сторону:

– С чего ты взяла?

– Не знаю… Такая уж я мнительная.

– Никого у меня нет, Энни.

Неужели он говорит правду? Но в его голосе что-то промелькнуло… и в глазах…

Ревность снова ущипнула за сердце. Но тут же перебила мысль: «Ну что ж, если он с кем-то был, пускай даже в постели, разве я имею право судить после Эммета?»

– Я люблю тебя, Джо.

Ну вот. Наконец-то. Она это произнесла. Лицо ее вспыхнуло и сжалось, как бывает, если прикоснешься к огню и отпрянешь, обжегшись. Ладони, обнимающие ее плечи, разжались, соскользнули по ее рукам вниз, до самых запястий и охватили их, нежно, очень нежно. Ей казалось, что сердце ее лопнет, как стекло, не выдержав столь высокой ноты. Подняв ее руки, он прижал их ладонями к своим щекам. Лицо было жестким, словно он сегодня не брился, и очень теплым… нет, горячим… словно он тоже обжегся, прикоснувшись к огню.

Она столько раз воображала себе это, что теперь все казалось ей нереальным. Будто она видит сон наяву. Напряжение в его теле отдавалось в ней острой радостью. Длинные пальцы гладили ее по спине, от волос исходил еле заметный знакомый запах «Домика Джо» – так печь сохраняет тепло, когда огонь уже потушен. Тянущее чувство в животе было почти болезненным. Она прижалась к нему еще крепче, обтекая все его угловатости своим податливым телом. Казалось, она сейчас умрет, если не будет обладать им целиком и полностью.

– Я только и думал о том, как ты вернешься домой, – сказал он тихим ласковым голосом. – И представлял себе это. – Прислонив ее ладонь к своим губам, он стал целовать ее.

Энни поняла, что от чрезмерного счастья вполне можно умереть на месте.

Она старалась не думать о Лорел, о том, как расстроится ее маленькая сестренка. Это потом. У нее еще будет время подумать о ней после. А этот момент она хочет сохранить только для себя. Надо выжечь воспоминание о нем в своей душе, чтобы держаться за него потом, когда счастье снова ускользнет… как всегда ускользает от нее все хорошее, что выпадает ей на долю.

– Энни!

Лорел вошла в маленькую ванную, где старшая сестра заканчивала вечерний туалет, и опустилась на край старомодной ванны со звериными лапами. Наверно, какая-нибудь старушка, жившая здесь, не уставала брюзжать: теперь уж таких не делают. Это точно. Чтобы заполнить такую ванну, требуется добрых пятнадцать минут. Зато растянуться в ее чугунно-эмалированной глубине для Энни одно из величайших удовольствий. Лорел раскрасила звериные лапы красной и золотой краской, обвела легкими мазками перья и когти, так что они стали походить на лапы грифона, как их изображали в средневековье. На стенке Лорел нарисовала дикую утку с утятами, идущими непрерывным строем. Это были не простые утки: все в капюшонах от дождя и в красных сапожках.

Лорел сидела на краю ванны в своей длинной мужской тенниске, доходившей почти до колен, еще более понурая, чем час тому назад, когда вернулась с вечеринки.

– Что? – ответила Энни, стоя возле широкой овальной раковины, и обернулась.

В зеркале на приоткрытой дверце аптечки отражалось бледное лицо и поникшие плечи младшей сестры.

– Я беременна.

Тихий голос Лорел прозвучал в тишине как выстрел. Дрожь прошла по телу Энни, будто она дотронулась до оголенного провода. Она взглянула в лицо сестры, привалившейся к холодному фарфоровому боку раковины, и в ушах зазвенело, сначала тихо, затем громче, пока не загремело, как водопад.

– Лори… – Больше она ничего не смогла сказать, но только глядела на сестру широко раскрытыми глазами, и озноб бил ее, словно в лихорадке.

– Ты выглядишь еще хуже, чем я, – произнесла Лорел, с трудом выдавив подобие улыбки, от которой ее лицо стало еще несчастнее. – Тебе лучше сесть.

– Да, пойдем в комнату.

В маленькой спальне, которая осталась в ее полном распоряжении с тех пор, как Лорел поступила в колледж, Энни, несмотря на потрясение, неторопливо надела свою мужскую пижаму из недорогого темно-синего атласа с бургундским шелковым кантом. Успокоившись немного, села на кровать лицом к Лорел, которая свернулась калачиком в цветастом кресле у окна, обхватив руками коленки, прижатые к груди.

– Сколько недель? – мрачно спросила Энни, решив быть рассудительной.

– Три месяца Аборт делать поздно, если ты это имеешь в виду.

– Боже мой, Лори, да разве я… Почему ты не сказала мне сразу?

– Я сама это выяснила дня два назад. Я понимаю, это звучит по-идиотски, но ты же знаешь, какой у меня всегда был нерегулярный цикл. Вот я и думала, что просто пропустила два раза.

– Может, ты ошибаешься?

– Я была у врача.

– Ясно… – Энни глубоко вздохнула. Чтобы войти в ситуацию, ей надо знать все факты, разложить их и обдумать один за другим, как ученый изучает данные статистики. – Как это произошло?

Лорел невесело усмехнулась:

– Как обычно, можешь мне поверить. Ты же знаешь, как все это происходит.

– Отвечай прямо.

– Хочешь знать с самого начала? Ладно. Значит, начнем, как в сказке: жила-была одна девушка по имени Лорел, которая полюбила одного человека так сильно, что подумала, будто сможет привлечь его к себе, если… – Она замолкла и ее строгое лицо вдруг обмякло. Слезы хлынули из огромных синих глаз и потекли по щекам.

Она увидела озадаченное выражение на побледневшем лице Энни, и ей захотелось крикнуть: «Я только хотела чтобы Джо полюбил меня! Я думала, если стану спать с Джесом, повзрослею и Джо заметит это и поймет, что я подхожу ему».

Но она ничего этого не сказала. Какая-то причина еще не ясная ей самой, удержала ее.

Энни отчаянно хотелось подбежать к своей обиженной сестренке, обнять и утешить, как делала это, когда Лорел была маленькая. Но в поведении Лорел было что-то отстраняющее, и вся ее поза заставляла Энни оставаться на месте.

Она оглядела комнату, небольшие трещины на стенах, бюро из магазина Армии Спасения, ночной столик. Мусин «Оскар» на шкафу, с которого она давно не смахивала пыль. Казалось, он глядел на нее из своего угла, как тусклое подобие того сверкающего миниатюрного человечка, каким она помнила его с детства.

– А он знает? – осторожно спросила она. – Ты говорила ему?

– Это его не касается, – со злостью ответила Лорел.

– Как не касается? Кто бы он ни был и как бы ты к нему ни относилась, вы оба в ответе, пятьдесят на пятьдесят.

Бросив на нее короткий, как удар, взгляд, Лорел ответила:

– Ты ничего не понимаешь.

«Это не Джо», – чуть было не произнесла она но снова удержалась.

– Как же я пойму, ты ведь ничего не говоришь. Во-первых, скажи, кто этот парень? И если ты его так любишь, почему не хочешь рассказать ему?

Лорел только покачала головой, уставившись в ковер. Энни одновременно охватило раздражение и чувство обиды.

– Хватит делать вид, что я не имею к тебе никакого отношения! Ради Бога, Лори! Я же хочу помочь тебе.

– Чем же? – Ее глаза сверкнули. – Пойдешь его уговаривать?

– Кого?

Лорел еще не успела ответить, как Энни почувствовала, что ей лучше этого не знать. Пространство, отделяющее ее от Лорел, вдруг сузилось в бесконечный туннель, из которого, как свист ледяного ветра, вырвался страшный ответ:

– Джо.

Это произнесла ее сестра Лорел.

17

Лорел не могла поднять глаз на Энни и все разглядывала похожие на капусту розы ковра, потертые и выцветшие по отдельным местам, – печальный сад с будто изъеденными насекомыми цветами и листьями. Перед ней было потрясенное, убитое лицо Энни. Но не стыд заставлял Лорел отводить от нее глаза, а что-то более страшное. Она еле сдерживала злую улыбку.

От этого ей и было так стыдно. Из какого подлого места ее души она поднялась, эта улыбка? Почему ей так приятно, что Энни страдает? Как могло ей прийти в голову, что можно так обмануть сестру? Заставить поверить, что Джо виноват в этой беременности?

Вначале Лорел и не предполагала, что брякнет такое. Но потом, когда это вырвалось и когда она поняла, что наделала, у нее не возникло ни малейшего сомнения или желания исправить ошибку. А теперь этот поступок даже вызывал в душе какое-то болезненное удовлетворение. А что, разве это не может быть правдой? Вполне вероятно. Джо вполне мог бы согласиться на это. Может быть, не по любви, но он совершенно точно хотел ее. Когда она поцеловала его в первый раз, он ответил, это точно. И потом стал часто смотреть на нее особенным взглядом…

Черт, ну почему он должен любить Энни больше, чем ее? Почему у Энни больше прав на него, чем у нее?

«Я помню, как они встретились у Долли. И как он смотрел на нее…»

И после того как она, Лорел, практически сама предложила себя Джо. Такое унижение! Она вспомнила сегодняшний невыносимый момент, когда он увел Энни в столовую, а потом затащил в буфетную. Она держала его за руку и глядела на него, словно утопающая на своего спасителя. А он! С какой нежностью глядел на нее он! Они даже не заметили, что она стоит совсем рядом. Они, наверно, не заметили бы ее, даже если бы она стала у них перед носом! Ей казалось, что она стала такая незаметная и маленькая, как наперсток. И растоптанная, так что все мышцы обмякли, как изношенные резинки.

Он любит ее. Он мечтает только о ней. Энни, Энни, Энни…

«Разве я не знала этого всегда?» Как бы ни отбрасывала она от себя дурные мысли, словно грязные носки в корзину для стирки, она всегда знала про Джо и Энни. Она не хотела этому верить.

И теперь все произошло на ее глазах.

Однажды она читала в газете «Пост» про одного человека, который съел автомобиль. Этот рекорд записали в книгу Гиннеса. Он ел его понемножку, конечно. Если есть по одному винтику, по кусочку шины, это еще ничего. Но труднее всего было вообразить… у нее просто начинало саднить горло при одной только мысли об этом и болеть в желудке… это стекло. Как он мог проглотить столько стекла? Даже заземление можно переварить. Но как выжить, если у тебя в желудке столько острых осколков?

И теперь она это узнала.

«А я-то надеялась, что не все потеряно. Думала, что смогу как-нибудь вызвать его любовь… когда-нибудь…» И теперь нет никакой надежды. Абсолютно никакой. Разве это справедливо? Почему все должно доставаться Энни? Она говорит, что я красивее, но я же вижу, как мужчины смотрят на нее, как они ее хотят… Взять хотя бы Джо… он от нее без ума… и всегда хотел ее, а не меня».

– Джо? – повторила сестра с резким выдохом. – Как ты сказала? Джо?

Лорел не поднимала глаз от облысевших роз на ковре. Ей стало жарко, огонь охватил ее с головы до ног.

«Наверно, я должна сказать ей. Все как есть».

Но, переполненная стыдом и обманутой любовью, она не могла говорить. Неужели она нанесла Энни такой удар? Ведь она ее так любит! Если бы не Энни…

«… ты сейчас сидела бы в Бель Жардэн и ела бы грейпфруты прямо с дерева, а из окна виднелся бы цветущий сад и зеленая трава, а не бетонная мостовая и мусор».

«Нет, это ложь, – оборвала она себя. – Вэл собирался продать Бель Жардэн, Энни говорила ей. Притом Энни просто хотела защитить ее от него. А может быть, Энни поняла, что Вэл умрет, и поэтому поторопилась убежать?»

Лорел взглянула на блестящую золотую статуэтку на гардеробе в углу. Мусин «Оскар». Она сама вытерла тогда кровь на нем. Ее старое одеяло было в крови, пришлось его выкинуть.

Знала ли Энни, что он умер? Или узнала потом и не сказала ей, так же, как никогда не говорила, что любит Джо?

«Все эти годы я думала, будто спасаю ее, храня секрет дяди Руди, не рассказываю о смерти Вэла, но, может быть, я вела себя глупо?»

Она во всем ведет себя глупо. Поэтому и залетела, как дура.

Но Энни же не виновата в этом! Надо немедленно сказать ей про Джеса. Рассказать, как все случилось, каждую самую незначительную подробность. Даже про собаку с красной ленточкой и про старый заржавленный «форд» на заднем дворе…

В тот первый раз, идя по дорожке к ветхой развалюхе, где Джес снимал квартиру вместе с пятью товарищами, Лорел заметила грязно-белые хлопья отставшей краски на стенах, словно клочья облупившейся кожи, крыльцо, подпертое сбоку неровной кирпичной пирамидой, словно накренившаяся лодка. Несколько велосипедов были прислонены к старому креслу с треснувшей пыльной обивкой. На крыльце перед дверью, где краска была вытоптана в форме пятна с примерными очертаниями Африки, лежал большой охотничий пес золотого цвета с красной повязкой на шее, высунув от июньской жары язык. Когда она ступила на провисшие ступеньки, пес поднял голову и потряс хвостом в знак ленивого приветствия.

Интересно, помнит ли Джес, что приглашал ее для разговора о плакатах для митинга «Рука помощи»? С этим человеком никогда нельзя быть ни в чем уверенной, как нельзя предсказать за месяц, какая погода будет в такой-то день.

Он не такой, как все… будто старше своих сверстников, которых она встречала во дворе колледжа. Он рассказывал, что ездил в товарных поездах. И собирал персики с другими бродягами. Все прошлое лето он провел в Калифорнии, помогал организовывать мигрирующих сельских рабочих. Если его не заберут в этом году в армию, он вступит в Корпус Мира.

После той первой встречи в классе живой натуры они несколько раз виделись. Один раз Лорел столкнулась с ним в студенческом центре, и они болтали более получаса. В другой раз пили вместе кофе, и он, узнав, что она занимается репетиторством в городке, пригласил присоединиться к группе, дающей бесплатные уроки для исключенных из средней школы, пытающихся сдать экзамены экстерном. В общем, ничего интересного. С Джесом всегда чувствуешь себя членом какой-то группы.

Он никогда не пытался поцеловать ее или дотронуться до руки. В этом смысле он похож на Джо – кажется, ему вообще ничего от тебя не надо. Только Джес – это всегда потрясение. От него сердце всегда замирает, как в сильном испуге. И постоянно вздрагиваешь, как при скрипе железа по стеклу. Или при внезапном вое полицейской сирены в темной улице. У него всегда самый невозмутимый вид… и он всегда застает врасплох. В шестом классе он обстреливал ее сзади жеваной бумагой, а теперь организовывал марши протеста и сочинял уничтожающие статьи для «Дейли Орандж».

Лорел нагнулась и погладила собачью голову, затем постучала в дверь. Никто не отозвался. Странно, она только что звонила сюда по телефону, и девушка, взявшая трубку, ответила, что Джес «где-то здесь». Через толстое стекло двери был виден угол комнаты. За столом она разглядела сидящих студентов. Джеса видно не было, но хорошо, что хоть кто-нибудь есть. Она снова принялась стучать.

Наконец вылезла босая девица с длинными косами, в джинсах, в узеньком топике, едва прикрывающем пупок, и с недоумением поглядела на Лорел.

– Ты что, думаешь, тут заперто или что? – проговорила она. – Чего не входишь?

– Извиняюсь, я не знала, – ответила Лорел.

– Здесь никто не стучится, – сказала ее собеседница таким тоном, словно Лорел совершила крупный политический промах. – У нас это не принято.

– А-а… Джес дома? – спросила Лорел, почему-то сразу оробев. Она все так же стояла на пороге, не решаясь войти.

– Наверху, наверно, – ответила та, махнув рукой в сторону лестницы, и отбыла обратно в комнату.

Поднимаясь по скрипучим, расшатанным ступеням, Лорел думала, почему Джес не присоединяется к своим товарищам внизу? Может, он не один… а с девчонкой? Она остановилась на полпути, снова растерявшись и смутившись. Но он же просил прийти. Притом какая разница, один он или не один? Она просто уйдет, и все.

На верхней площадке она услышала шум воды.

Но прежде чем успела войти в комнату, кран закрыли и дверь душевой распахнулась. Оттуда вылетели клубы пара, и в солнечном свете, льющемся из высокого оконца над лестницей, появился Джес, голый и мокрый, только бедра обернуты полотенцем. Мокрые черные волосы облепили голову, и струйки воды сбегали на плечи и грудь.

– Салют, – небрежно сказал он, словно каждый день заставал девушек у дверей ванной комнаты.

– Салют, – ответила она, не зная, что говорить.

А в уме сразу сложилась знакомая стихотворная фраза: «Что делает в столь недостойном месте порядочная девушка, как ты?»

Она было засмеялась, но вспомнила цель своего визита.

– Ты просил зайти по поводу плакатов, – напомнила ему.

– Плакатов?

– Для митинга «Рука помощи».

– А, эти. Конечно. Подожди минутку, сейчас накину что-нибудь на себя.

Он скрылся в одной из спален, но оставил дверь приоткрытой, так что Лорел могла хорошо видеть голую ногу, влезающую в штанину. Затем раздался его голос:

– Заходи.

Комната Джеса была маленькая и аккуратная, постель застлана. Возле кровати стоял упаковочный ящик из-под молока, служивший книжной полкой и ночным столиком, на котором уместилась маленькая лампа. По стенам на полках, сбитых из обыкновенных досок, располагались книги и стопки чистого белья. Больше ничего в комнате не было… как в келье. Единственное, что могло порадовать глаз, это переводная картинка на заляпанном стекле окна, скорее всего, оставшаяся от предыдущего жильца. Розовые блики проходящего сквозь нее света придавали комнате некоторый уют. Окно выходило на заросший сорной травой двор, где ржавел остов старого «форда».

Она оглянулась на Джеса. Он смотрел в упор с чуть приоткрытым от удивления ртом. Затем перешагнул через мокрое полотенце, валявшееся под ногами, и обнял ее за талию прохладной влажной рукой. И поцеловал.

Ее охватило ощущение тепла и нежности. И одновременно резкого протеста. Она отпрянула в сторону.

Нет, ей не нужен Джес, она мечтает о Джо. Но ведь Джо отказался от нее. В тот вечер, когда они поцеловались, он отправил ее домой. И разве не он говорил ей прямо в лицо, что они всегда будут не более чем друзья? Друзья? Теперь вся ее душа – сплошная боль. Внутри ничего не осталось, кроме дымящейся воронки, как после взрыва. Прошло уже столько времени, а она все не может перестать думать о нем. Где бы ни была – в классе, или готовилась к экзаменам, или садилась за мольберт, – немедленно начинала бессознательно плыть по волнам мучительных воспоминаний, словно разбитый корабль. И все время ощущала на губах его рот, твердый ободок очков, прижавшийся к ее щеке, слабый можжевеловый привкус джина и тоника, который он пил на вернисаже. И затем ласковый, но твердый, отстраняющий жест рукой. А в глазах – робость и тревога, словно хотел сказать: «Не подумай, будто это что-то значит… Ты просто застала меня врасплох, вот и все».

О, как только она не умерла тогда! Ей хотелось в тот же день убежать, куда глаза глядят, только бы подальше. Сейчас тоже было бы не плохо убежать отсюда.

Но Джесу, видимо, не важно, в экстазе она от него или нет. Его темные, цепкие глаза рассматривали ее со спокойным интересом. И она снова поразилась, насколько он не похож на парней, к которым она бегала на свидания, с их неумелыми поцелуями и неуклюжими объятиями.

– Что, не привыкла к такому обращению? – произнес он с ленивым смешком. – Ходишь на свидания к маминым сынкам и богатым жлобам, которые прежде всего ставят тебе стерео. Потом дают тебе курнуть чего покрепче, купленное на деньги родителей, которые они им присылают. – Он встряхнул головой, обдав ей шею и лицо дождем и туманом. – А я, видишь ли, Дыня, живу без стерео. И не имею ни денег, ни времени, ни травку, – закончил он с утрированным испанским акцентом. Его улыбка стала еще шире. – Но для тебя у меня время всегда найдется. Если хочешь, конечно.

Он насмехался над ней. Лорел почувствовала раздражение и даже немного разозлилась.

– Я думаю, мне надо идти, – жестко сказала она.

Он не сделал ни одного движения, чтобы задержать ее. Только смотрел в упор со своей неизменной ленивой улыбкой. Что в нем такого особенного? Почему она не уходит? Она не отрываясь смотрела на бусинку воды, задержавшуюся в ямке у основания его шеи.

– Я вижу, ты из тех, кто готов съесть зараз целую коробку кукурузы, чтобы добраться до приза на дне, – сказал он. – А я не нахожу в этом смысла. Если хочешь чего-нибудь, зачем идти самым трудным путем? Просто выброси все на фиг и возьми приз.

Она почувствовала, как загорается огнем вся кожа под его пальцами, гладящими ее по лицу. Он поцеловал ее. И на этот раз она его не оттолкнула.

К ее удивлению, ей были приятны его губы, невероятно мягкие и нежные. Но, почувствовав его зубы, она снова напряглась. Вечная опасность, которую она чувствовала в нем, возникла снова… захватывая внутреннюю часть губ… нажимая сильнее, но не больно. Под его ладонями возникли влажные пятна на ее хлопковой блузке, и она затрепетала, но не от прохлады его прикосновения, а от… уверенности, что сейчас произойдет это.

Сама того не сознавая, она стала воображать, что это Джо. Это легкие пальцы Джо спустились вниз к ее талии и вытащили блузку из-за пояса юбки.

Быстрым пинком Джес захлопнул дверь. Услышав, как она влетела на место, Лорел сжалась в тревоге. Необходимо что-то сказать… хоть что-нибудь.

– Девица внизу сказала, что здесь двери не запираются.

– Не запираются для входящих. А для тех, кто уже внутри, – сколько угодно. – Его улыбка исчезла, и красные пятна зажглись на высоких индейских скулах. – Есть одна вещь, которую я всегда желал узнать про тебя, Дыня, с самого шестого класса. Неужели ты вся такая белая, с ног до головы?

Лорел принялась раздеваться, словно в трансе. Ее скомканная блузка упала на пол, за ней последовала цветастая юбка и босоножки. Наконец она сняла трусики и лифчик.

И стояла теперь перед ним обнаженная, в розовом свете, и гусиная кожа покрывала ее руки и ноги. Где-то внизу лаяла собака. А за окном, прямо за плечом Джеса, виднелась свернувшаяся пурпурная головка ипомеи, кивающая на ветру. Но, кроме этой маленькой, успокоительной детальки обычной жизни, не было ничего реального… какой-то сон… и через несколько минут она проснется у себя в комнате на Смит-Холл.

Джес впервые в жизни утратил всю свою самоуверенность. Рот был приоткрыт, глаза стали огромными, лицо покрылось алыми пятнами.

– Господи! – прошептал он в благоговейном ужасе. Затем одним быстрым и точным движением расстегнул джинсы. Она уже видела его обнаженным. Когда рисовала. Но на этот раз он был другой… он был такой властный.

Под его пронизывающим взором ее оцепенение прошло, уступив место панике. Необходимо немедленно прекратить это и уйти. Понял ли он, что она в первый раз?

У нее было достаточно случаев испытать это с другими. Но где-то в глубине души она знала, что никто из этих мальчиков не сможет склонить ее. И не потому, что в самый неподходящий момент они обязательно допускали какую-нибудь нелепость – начинали забавно суетиться и пыхтеть, или оглушительно выпаливали ей в ухо «я тебя люблю!» или запутывались в ее застежках. Нет, главной причиной был Джо. Ей хотелось, чтобы первым был он.

Всю боль, которую нанес ей Джо своим отказом, она бессознательно сжала в душе в один твердый комок, свернула, как когда-то свое старое одеяльце «бай-бай», и унесла с собой. Она знала, что это ребячество, но пока еще не могла расстаться с этим.

– Что-то мне не понравилось твое сравнение с коробкой кукурузы, – пошутила она, стараясь придать себе уверенность.

Самое неприятное в этих серийных призах на дне коробок то, что они всегда оказываются совсем не такими захватывающими, как ожидаешь.

Джес поцеловал ей грудь, слегка надавив зубами на сосок, от чего по всему ее телу прошло острое сладкое возбуждение.

– Завтрак чемпионов, – произнес он, усмехнувшись. – Ты, Дыня, чемпион из чемпионов. Единственная беда с чемпионами в том, что они редко спускаются в ту грязь, где копошимся мы, простые смертные.

Он опустил руку и вложил пальцы ей между бедер. Этот внезапный переход поразил ее. Без осторожности, без ласки… просто взял пальцами… И ее сразу захлестнула волна теплоты.

– А может быть, единственное, что нужно, – это как раз спуститься в грязь, – прошептал он ей в ухо и прикусил мочку острым краем зубов, так что на глаза ей навернулись слезы.

Затем с невероятной нежностью опустил ее на кровать.

При взгляде на несчастное, потрясенное лицо Энни Лорел пришла в голову странная мысль: «А ведь я вообще не думала о том, что могу забеременеть». Во всяком случае, не от Джеса. И все же где-то в глубине души она не только хорошо понимала, на что идет, но даже каким-то секретным от самой себя образом хотела, чтобы произошло нечто из ряда вон выходящее… катастрофическое и фатальное.

Сама того не сознавая, она отбросила тогда этот вопрос. Хотя если бы пришлось отвечать на него, ответила бы «нет». И вот теперь, по прошествии трех месяцев, ничего решать уже не надо.

Джесу она не сказала ничего. И не собиралась. Ребенок как будто не имел к нему никакого отношения. Они были вместе всего несколько раз, а потом он не писал и не звонил все лето. После начала учебного года она однажды видела его. Но любовь исчезла… потому что ребенок был не его, а Джо – так она считала.

И все же надо скорее сказать Энни, как было на самом деле… ведь она все равно узнает.

– А он… – Энни тяжело сглотнула, не в силах произнести имя. Ее лицо, оттененное синей пижамой, казалось совершенно белым. – …Джо знает? Ты говорила ему?

– Нет.

– Почему?

«Потому что это не его ребенок». Эти слова были уже на кончике ее языка. Она уже начала произносить их, но опять не смогла. Вместо этого, удивленная и испуганная собственной способностью так запросто лгать, сказала:

– Я никому не говорила.

Это же не ложь. Во всяком случае, не совсем ложь. Почему же ее охватило чувство вины? Почему в желудке такая тянущая боль? Ее совсем не тошнило в первые недели. И это еще одна причина, почему она не пошла к доктору. Но сейчас ей показалось, что ее вырвет.

– Я не верю, – сказала Энни. – Джо не мог… – Она задохнулась.

Лорел хранила молчание, крепко сжав губы и охватив еще крепче коленки.

– Вы с ним… долго встречались? – Энни все больше теряла почву под ногами. Голос ее срывался и переходил на скрипучие ноты, как попорченная пластинка. Только интонация горечи слышалась очень ясно.

– Нет. Всего несколько раз.

Энни захватила ртом воздух. И вдруг, как альпинист, наконец нашедший точку опоры, произнесла:

– Хорошо. Ты должна немедленно сообщить ему.

Холодный пот выступил на лбу Лорел, захотелось выбежать в туалет, но она продолжала сидеть. Она заставила себя остаться на месте. Сначала надо сказать сестре всю правду. Это жестоко – подвергать Энни такому испытанию. Все равно она все узнает, как только поговорит с Джо.

Но что плохого в том, если она еще немножко побудет в заблуждении. Притом это не совсем ложь. Ведь Энни поверила, что такое возможно. А если она по-настоящему любит Джо, как могла поверить, что он способен на обман?

«Нет! Все это чушь! Я не имею права так мучить ее. А меня кто-нибудь пожалел?»

Ей показалось, что она на распутье. Как Роберт Фрост в желтом лесу. Две возможности непримиримо стояли перед ее мысленным взором. Нет, она должна выпустить из рук все мечты о Джо и его любви. Смириться со своей судьбой, и пускай страдание затопит ее, истерзает, но в конце концов наступит избавление. Придется сказать Энни не только о Джесе, но и о том, что она знает об их взаимной любви с Джо. Это будет очень трудно. Самое трудное, что ей когда-либо приходилось делать. Но ведь Фрост это, наверное, и имел в виду, когда сказал, что таким путем мало кто способен идти. А она сможет. Если захочет, то сможет.

Ее наполнило странное возбуждение… На какой-то кратчайший миг лицо ее прояснилось, и она снова стала прежней Лорел. И осталась бы такой навсегда, если бы могла… могла освободиться.

Но разве можно забыть, как они смотрели друг на друга на вечеринке у Долли! Всю жизнь она подчинялась сестре. Неужели и теперь придется уступить Энни то единственное, что ей нужно на всем свете? Боль и негодование охватили ее с новой силой.

– Давай не будем сейчас об этом, – с подчеркнутой усталостью в голосе произнесла она. – Я плохо себя чувствую.

– Но… – не выдержала Энни и тут же замолчала.

– Поговорим утром, ладно? Я пойду лягу.

Лорел почувствовала, что на самом деле измучилась. Ее больше не тошнило, но усталость навалилась с такой тяжестью, что трудно стало сидеть. Вся комната плыла перед глазами, как после шампанского.

«Завтра я ей все расскажу», – решила Лорел.

18

Держась за перила, чтобы не упасть, Энни медленно спускалась вниз по лестнице на тот этаж, на котором жил Джо. Обычно она преодолевала этот путь быстро, не замечая ничего вокруг, но сегодня все казалось ей омерзительным, ступеньки обветшалыми, а воздух отвратительным. Она чувствовала себя слабой и больной, как будто за последние полчаса стала старухой. И почему так темно? На лестничных площадках этажом выше и ниже горели лампочки, и все же ей казалось, что она спускается в пещеру.

Ребенок Джо.

Неужели за те долгие часы, которые они провели вместе, она не сумела разглядеть в нем лицемера?

Джо… добрый, очаровательный Джо… Неужели человек, которого она, без сомнения, очень любила, был внутри совершенно другим? Как мог он утверждать, что любит ее, после того, как спал с ее сестрой?

Нет, нет, Джо! Нет, это невозможно.

Только несколько минут назад она могла поклясться, что Джо любит ее, поклясться своей жизнью. Но сейчас…

Она вспомнила белое, как простыня, лицо Лорел, казавшейся испуганной и в то же время дерзкой… как будто она защищала его. Какой смысл ей было лгать? Зачем ей поступать так ужасно?

У Энни подкосились ноги, и она повисла на перилах, закрыв лицо, чтобы сдержать рыдания. Как мог он так поступить по отношению к ней? По отношению к Лорел? Как?

А Лорел, будь она проклята, как могла она это сделать? Как могла она быть с ним? И как могла она быть такой глупой, такой наивной? Как могла она забеременеть в восемнадцать лет?

Энни опустилась и села на ступеньки, стараясь представить себе, как это могло произойти. Лорел рассказала ему о своих чувствах, а добрый Джо поверил всему и не хотел оскорблять ее. После этого он начал видеть Лорел в другом свете… не в тот первый раз или даже во второй… но позже, спустя неделю, а может, и месяц он стал замечать, что она становилась все более и более привлекательной. И удивительно красивой. А затем, возможно, они пошли в кино или пообедать, как раньше, когда они ходили втроем, не подозревая о том, что что-нибудь может произойти, а вот теперь это произошло.

Ее охватила такая ярость, что она не просто встала на ноги, а вскочила, как будто ее подбросило взрывной волной.

Будь он проклят. Как осмелился он давать мне понять, что любит меня? Что мы… о Боже!

Или он думал, что она не узнает, что это останется их с Лорел секретом? Минутной ошибкой, которую он никогда больше не совершит. И действительно, если бы Лорел не забеременела, она бы ничего не узнала.

Один… два… три… четыре. Спускаясь, она считала каждую ступеньку, как будто это помогло бы ей прийти к какому-то выводу, найти ответ, как пережить все это.

Она уже подошла к выкрашенной коричневой краской двери в квартиру Джо. Круглое смотровое стекло взирало на нее, как глаз мертвого человека. Она постучала. Затем позвонила опять и опять, затем опять постучала. Каждый удар отзывался болью в суставах.

Джо подошел очень тихо, она даже не заметила как открылась дверь. Он был босиком, а в руке держал кружку с кофе, и на нем все еще была та одежда в которой он ходил на вечеринку: джинсы и белая рубашка с засученными выше локтя рукавами. Ей казалось, что она стоит далеко от него и смотрит через сильный телескоп и видит с невероятной четкостью каждый волосок его давно не бритой бороды и даже золотистые пятнышки на радужной оболочке. Из комнаты доносилась музыка. Это была джазовая мелодия в исполнении трубача Стэнли Турентайна. Но откуда она могла это знать? Она почти никогда не слушала джаз, который так любил Джо. Она предпочитала рок. У нее было ощущение, что все ее чувства обострились.

– Энни, – широко улыбнулся Джо, но улыбка тут же исчезла. – Энни, что случилось? Боже, с тобой все в порядке?

Она кивнула но не могла сказать ни слова.

– Опять Лорел? Она была не в себе на вечеринка как будто собиралась сообщить что-то ужасное.

Энни вдруг показалось, что он схватил ее и начал трясти, и от этого голос ее освободился, и она сказала:

– Да она мне… мне кое-что сообщила. – Энни метнула на него холодный взгляд: – Она беременна.

– Боже!

Джо сделал шаг назад, чтобы впустить ее в квартиру, но чуть споткнулся и потерял равновесие. Чтобы удержаться, он развел руки в стороны, и от этого жидкость из кружки выплеснулась на потертый половик у ее ног и на обои на стене.

– Боже, – повторил он.

Энни прошла мимо него, вспомнив, что даже не надела тапочки, только когда почувствовала, что ступает босыми ногами по пролитому кофе. Под пальто, которое она накинула, выходя из двери своей комнаты в коридор, на ней все еще была пижама. Она, видима выглядела ужасно. Ненакрашенная, с волосами, торчащими вверх мокрыми клочьями в тех местах, где она вытерла их полотенцем. Но какое это теперь имеет значение? Она не будет спать с Джо ни сейчас, ни вообще никогда.

Даже не подумав снять пальто или вытереть мокрые ноги, она прошла из узкой прихожей в комнату, застеленную ковром с зигзагообразным рисунком. Она услышала, как за спиной у нее захлопнулась дверь, и, оглянувшись, увидела, что Джо остался стоять у двери, а не пошел за ней. Линия следов на полу от ее мокрых ног была направлена в его сторону и, казалось, обвиняла его.

Затем, сделав три широких шага, он оказался около нее и протянул руки, чтобы помочь ей снять пальто. Энни отпрянула от него и ударилась бедром о край кровати. Вокруг было множество острых углов: громоздкая дубовая мебель, низкий стеклянный столик, на котором стояло два кованых железных подсвечника, и все это, казалось, было готово броситься на нее. Со старой киноафиши на нее смотрел Хэмфри Богарт, он был в шинели, с опущенной вниз сигаретой в углу рта.

– Не надо, – сказала она.

Джо опустил руки. Он казался испуганным. Более того – потрясенным… и даже озадаченным. Как будто она сорвала маску и под ней увидела лицо, ничего общего не имеющее с лицом того человека, которого она знала. Это было лицо незнакомца.

Затем, вдруг ощутив надежду, Энни подумала, не было ли это какой-то нелепой ошибкой или странным сном. Может, ей приснилось, что Лорел сказала о своей беременности, о том, что отцом ребенка был Джо?

– Боже, Энни, что происходит? – Он схватил ее за локоть, и она почувствовала, как его пальцы сжимают ее локоть и впиваются в ее тело. – Послушай, ты что, думаешь, что я знал об этом? Ты из-за этого разозлилась? Ты думаешь, что Лорел сказала мне об этом и я скрыл все от тебя?

– Прекрати, – прошипела она. Она не могла поверить в то, что он обманывает ее, притворяется, что ничего не знает.

– Прекратить что? Я, черт подери, даже не знаю, о чем ты говоришь.

– Как ты можешь… вот так стоять здесь… и вести себя так… как будто ты ничего не знал? Ты – негодяй.

Она увидела, как его шея начала краснеть с обеих сторон, а глаза ярко заблестели. Она видела его таким лишь однажды, когда он был очень зол. Затем, с трудом сдерживаясь, он отпустил ее руку и, отступив назад, стоял, вытянув свои руки вперед так, как будто хотел остановить несущийся на него автомобиль. На стене, у него за спиной, висела репродукция абстрактной картины с видом Лихтенштейна в красно-черных тонах, готовая, казалось, броситься на нее. Рядом висела другая картина маленького размера Это было меню ресторана Джо, которое много лет назад было разрисовано Лорел. Это был изящный рисунок с огромным количеством птиц: два плачущих голубя, зимородок, павлин и стайка крошечных воробьев. Джо, видимо, вставил его в рамку и повесил на стену, пока ее не было. Боже, может, он действительно любит ее? Она вдруг почувствовала в груди резкий приступ боли.

– Ну что ж, я вижу, ты не хочешь сесть и обсудить все спокойно, но не могла бы ты сделать мне одолжение и сказать, из-за чего, черт подери, ты так разъярена. – Он говорил медленно, тщательно выговаривая каждое слово, как будто стараясь этим успокоить себя. – Я считаю, что если меня собираются повесить, то, по крайней мере, я имею право сначала узнать, в чем меня обвиняют.

– Лорел сказала мне. О тебе и… и обо всем.

Вот он. Этот виноватый блеск в глазах. Нет никакого сомнения. Так он собирался скрыть это от нее. Энни хотела ударить его, сделать ему больно, заставить его страдать так, как страдала она сама.

– О чем – «обо всем»? О чем она могла тебе сказать? – Лицо его сжалось в кулак, и стало невозможно понять, о чем он думает. – Я предвидел, что это случится. Я предвидел, что, как только какой-нибудь смазливый парень с артистической внешностью возьмет ее за руку, она влюбится в него и забудет о своих чувствах ко мне и ей даже станет стыдно. Я не понимаю, из-за чего ты так расстроилась. Ведь это касается Лорел и меня. И не имеет к тебе никакого отношения.

Не имеет к ней никакого отношения? Она почувствовала в голове страшное давление, как будто череп ее вот-вот разорвется на части.

– Так в чем дело? – Джо мрачно смотрел на нее. – Давай начнем сначала. И давай все обсудим спокойно. Лорел забеременела? – Он пальцами погладил ее волосы. – Ты в этом уверена? Черт подери, предположим, они с каким-то парнем зашли слишком далеко, и сейчас у нее задержка и она готова поднять шум…

– Джо… – Энни казалось, что она кричит, но ее голос почему-то звучал абсолютно нормально, даже необычно тихо, как приглушенный колокольчик на фоне громкого колокола. – Джо, я не могу поверить, что ты это говоришь… стараешься сделать вид, что это не ты. Я знаю все, черт возьми.

– Ты думаешь… я… – Он стоял, наклонив голову в сторону, и смотрел на нее, не веря своим глазам, как человек, арестованный за преступление, которого он не совершал. Он покачал головой, и на стеклах его очков заблестели маленькие квадратики света.

– Я не думаю, я знаю. И если ты когда-либо еще подойдешь к Лорел, или попытаешься заговорить с ней, или даже позвонить… если даже хоть раз ты осмелишься кивнуть ей… клянусь Богом, я найду способ засадить тебя. Я заставлю Лорел сказать, что ее изнасиловали. Я скажу, что это ты ее изнасиловал. Джо, как ты мог? Как ты мог сделать это? – Она зарыдала, и все ее тело начало сотрясаться. Она чуть отступила и в изнеможении прислонилась к стене справа. – Я доверяла тебе, Лорел доверяла тебе. Как ты мог так поступить по отношению к нам?

– Но я ничего не сделал.

– Прекрати лгать.

– Черт подери, ты можешь меня выслушать? Вдруг кулак Джо сделал петлю прямо перед ней, и она почувствовала прикосновение струи воздуха к щеке, затем кулак ударился о стену в нескольких сантиметрах от ее головы. Раздался треск, и маленькие осколки штукатурки, как крупицы града, ударили ее по щеке, и она почувствовала запах известки и даже ощутила ее вкус на языке.

От потрясения Энни не могла двинуться. Ей казалось, что она вот-вот упадет. Она сжала колени и прислонилась к стене. Все тело ее одеревенело.

«Этот удар предназначался мне. Он хотел ударить меня».

О Боже, как случилось, что после тех сладких мгновений, которые она испытала несколько часов назад все обернулось таким образом?

Энни вспомнила, как однажды, очень давно, в Сан-Франциско они ехали по канатной дороге и на крутом спуске отказали тормоза. Раздался жуткий скрежет, все замерли, а один мужчина даже выпрыгнул из кабины. Ей очень хотелось уткнуться в юбку Муси, но, понимая, что от этого ничего не изменится, она, несмотря на свой страх, заставила себя смотреть, как другая кабина резко свернула в сторону, чтобы не столкнуться с ними, и казалось, что мостовая взревела, как огромная волна. И хуже всего была резкая боль в животе от того, что она осознавала невозможность ни остановить машину, ни спрыгнуть с нее.

Только благодаря божьей милости, во всяком случае, так сказала ей Муся, они ударились о стоящий посередине дороги фургон, который с дребезжанием остановил движение кабины. И каким-то чудом никто, кроме выпрыгнувшего человека, не пострадал.

Но сейчас никакое чудо не могло остановить ту кабину с испорченными тормозами, в которой находились они с Джо. Независимо от того, спрыгнула бы она или осталась, спастись она не могла.

«Две ступеньки… три… пять… семь… восемь», – считала она, взбираясь вверх. Сейчас она была на площадке своего этажа и открывала дверь, чтобы войти, и никак не могла справиться с ключом, который, казалось, так и хотел выпрыгнуть из ее рук. Когда она щелкнула выключателем и включила свет, спавшая на диване в гостиной Лорел вскочила и глядела на нее из-под опущенных век.

– Энни! – выкрикнула она. – Что случилось? Ты выглядишь так, как будто тебя били. Где ты была? Что случилось?

И в этот момент все, что накопилось у нее внутри, вырвалось наружу. Спотыкаясь, Энни опустилась на стул около дивана, закрыла руками глаза, чтобы защитить их от света, лучи которого казались острее ножей.

– Джо… Я сказала ему… – Голос ее с трудом прорывался сквозь быстрые сдавленные рыдания. – Но он… он сказал… – Она замолчала, вспомнив тот потрясенный, обиженный взгляд, которым он смотрел на нее.

И тут она осознала весь ужас того, что ожидало ее впереди, так как услышала, что Лорел тихо и удивленно выкрикнула:

– Но, Энни, я не предполагала, что ты подумаешь, что это Джо… это только так получилось. Джо… он не… он никогда… – Затем в ее глазах появился странный дерзкий взгляд, а голос стал громче и даже увереннее. – Мне хотелось, чтобы это был он. Мне и сейчас этого хочется.

Энни не могла поверить тому, что она слышала. Она подняла глаза и бросила гневный взгляд на сестру. Медленно, так, чтобы на этот раз не было никакой ошибки, она спросила:

– Ты говоришь теперь, что Джо не отец твоего ребенка? И что вы с ним не были любовниками?

– Это парень из школы, – сказала Лорел. – Джес Гордон. Я познакомилась с ним в Бруклине. Это было… нет, я не была влюблена в него.

– Но ты влюблена в Джо?

Лорел смотрела ей прямо в глаза, приподняв подбородок, как бы бросая вызов.

– Да. – И ни извинения, ни оправдания.

– Почему ты тогда соврала? Почему ты сказала мне что… – Она начала задыхаться и сжала губы, чтобы остановить рыдания.

«Я даже не дала ему возможности все объяснить. Я не поверила ему. Боже, о Боже, простит ли он меня когда-нибудь?»

Спокойно, четким голосом, в котором не было сожаления, Лорел ответила:

– Энни, я не говорила тебе, что Джо – отец ребенка. Это ты сама так решила.

Ярость охватила Энни. Она вскочила, как будто ее подбросила невидимая сила.

– Будь ты проклята, Лорел, разве ты не хотела, чтобы я так решила. Как ты смеешь! Возможно, ты не говорила этих слов, но ты хотела, чтобы я поверила, что это был Джо!

– Я не хотела этого. Но когда я увидела, что ты неправильно поняла меня, то… – Ее глаза сузились, и Энни увидела, что она дрожит. – Ты любишь его? Ты хочешь, чтобы он стал твоим мужем. Ты расстраиваешься не из-за меня, не потому, что я беременна. Ты расстраиваешься из-за Джо. Ты бесишься потому, что ты подумала, что потеряла его. Разве это не так? – Ее голос звучал угрожающе.

Не в силах сдержаться, Энни бросилась вперед, схватила худые плечи Лорел и начала трясти ее:

– Как ты могла? Боже, как ты могла? Я всегда заботилась о тебе, я делала для тебя все. Как ты могла так поступить? Как?

Своими ясными глазами, выделяющимися на фоне совершенно бледного лица Лорел пристально вглядывалась в Энни, прямо в ее затылок.

– Ты никогда не спрашивала меня, – сказала она с такой резкостью, которая была совершенно несвойственна той Лорел, которую знала Энни. – Ты просто решила что, куда бы ты ни поехала я последую за тобой… но, Энни, ты никогда меня не спрашивала. Я всегда делала то, что ты хотела. Поэтому сейчас, может быть, наступила моя очередь. Возможно, хоть один раз я хочу быть первой.

Энни отступила назад, потрясенная силой той неожиданной ненависти, которую она ощутила. Как может она так ненавидеть свою собственную сестру? Но сейчас она ненавидела ее. Она ненавидела Лорел так сильно, что с трудом сдерживалась, чтобы не ударить ее.

– Ну что ж, делай, что хочешь, – резко бросила она. – Но не думай, что я окажусь рядом в тот момент, когда я буду тебе по-настоящему нужна.

19

Сквозь закрытое ставнями окно, на котором висело объявление «Сдается в аренду», Энни пристально всматривалась в пустое помещение. Да район не очень привлекательный – Девятая авеню между Четырнадцатой и Пятнадцатой улицами, да и сам магазин затесался между отвратительной парикмахерской и ремонтной мастерской, в витрине которой стояла пара старых телевизоров, и голубоватый свет их экранов поблескивал на снегу на мостовой.

Неужели это то, что ей нужно? Вздрагивая при каждом порыве ветра Энни пристально смотрела на адрес, написанный Эмметом на обратной стороне кулинарного рецепта. Да это то самое место. Но, Боже, какая дыра! Она заметила пустые пивные бутылки, валяющиеся у двери, и сердце у нее защемило еще сильнее.

Эммет сказал, что раньше здесь была кондитерская, и по-видимому, сзади есть большая кухня. Возможно, внутри все не так ужасно, как кажется снаружи. Может, ей понравится помещение, когда она увидит его внутри…

Последнее помещение, которое она смотрела, находилось на Гудзон-стрит и казалось совершенно идеальным. Оно было расположено рядом с Гринвилледж и почти не требовало ремонта. Но арендная плата была в три раза больше.

Энни посмотрела на часы. Без четверти двенадцать. Эммет должен прийти с минуты на минуту. Вдруг она почувствовала, что страстно хочет видеть его. Хочет слышать, как он будет объяснять, что если вот эту или вот ту стену снести, то это будет великолепное помещение.

И не в первый раз за последние четыре месяца Энни с удивлением подумала, как ей повезло, что Эммет Камерон появился в ее жизни. Она вспомнила, как он позвонил ей через две недели после той ужасной ночи с Джо. Он сказал, что был в Нью-Йорке и через каких-то своих знакомых во Франции получил работу в фирме по торговле недвижимостью, принадлежащей приятелю его приятеля. Он спросил, не согласится ли она пообедать с ним вечером в отеле «Челси».

Когда она увидела его в старинной обстановке большого бара «Эль-Кихотт» с бокалом пива в руке и с ковбойской улыбкой на лице, она почувствовала облегчение, как будто наконец сошла с неустойчивой платформы, на которой долго старалась сохранить равновесие. Разве не могла она отключиться от всего, хотя бы на час или два? И в тот момент, когда Эммет подошел к ней и крепко обнял ее, она вдруг почувствовала себя в безопасности и забыла обо всех своих невзгодах и в то же время ощутила удивительное обновление, живость и энергию во всем теле.

Они сидели в отдельном кабинете, и приятный запах испанского вина придавал всему радужный оттенок; идея Эммета о том, чтобы снять обставленную мебелью студию вниз по улице, напротив Лондон-террас, казалась очень выгодной, а заодно и те перспективы, которые открывала перед ним работа в компании по торговле недвижимостью, ведь в этом деле множество молодых людей его возраста зарабатывали шестизначные суммы, просто сдавая в аренду помещения для офисов. Нет, он не сожалел о том времени, которое потратил на работу в компании Жирода. Тот опыт, который он приобрел, живя в Париже, ему пригодится. Но он пришел к выводу, что производство шоколада никогда не было и не будет его делом.

Она же в свою очередь рассказала ему, что очень нервничает, потому что собирается открыть свое дело… и о своих изнурительных и бесполезных поисках помещения, которое было бы ей по средствам. Эммет не знал, сможет ли он ей помочь, но сказал, что поговорит с одним парнем в своей фирме, который специализируется на аренде помещений для розничной торговли.

После того вечера она часто видела его. Но, к счастью, Эммет не давил на нее. Он вел себя так, как будто навсегда забыл о тех безумных ночах в Париже. И она чувствовала себя спокойно потому, что в те дни могла предложить ему только дружбу. Она все еще любила Джо, только он был ей нужен… и только о нем она мечтала. Но сейчас их разделяло пространство куда большее, чем Атлантический океан, – леденящая вежливость, с которой он встречал ее каждый раз.

Она дважды пыталась попросить у него прощения, но понимала, что обычных извинений было недостаточно. Она чувствовала, что Джо не дулся и не старался ничего продемонстрировать ей. Нет, все было хуже и гораздо серьезнее. Она разрушила что-то очень ценное, что-то такое, что, в отличие от той дыры, которую Джо пробил в стене, нельзя было восстановить.

– Эй, ранняя птичка.

Энни обернулась и увидела Эммета направляющегося к ней. В его рыжих волосах поблескивал снег, а изо рта струились белые клубы. Если бы не поднятый воротник пальто, то можно было бы подумать, что он прогуливается по ярко освещенной солнцем поляне. Когда она увидела его, у нее на сердце стало теплее.

– Я боялась, что заставлю тебя ждать, – засмеялась она. – Со мной всегда так.

– У тебя это написано на лице, – сказал он.

– Что написано?

– То же, что у тебя было написано, когда ты видела Помпо… Смотрите, мне это вовсе не нравится, но я все равно это делаю.

– Ну…

Он прикоснулся пальцем к ее губам, и от его прикосновения она почувствовала тепло на губах, хотя он был и без перчаток.

– Ничего не говори, пока не осмотришь помещение внутри, хорошо?

Эммет вытащил связку ключей из кармана и открыл металлическую решетку, а затем дверь.

– Не смотри так уныло, моя радость, – сказал он, когда они были уже внутри.

– Второсортное помещение, но и не Южный Бронкс. Она внимательно смотрела на пустые круглые дыры перед прилавком в тех местах, откуда были вырваны сиденья. На полу из старых покореженных хлорвиниловых плиток валялись окурки и целлофановые обертки, а вся стена, у которой стоял засаленный гриль, похожий на старую кузницу, была испачкана жиром или просто грязью. Разочарование ее росло, и она посмотрела на Эммета.

– Это не совсем то, что я себе представляла, – сказала она мягко, так как не хотела, чтобы он подумал, что она не ценит его усилия.

– Ну, это похоже на мышиную нору. Но разве ты не понимаешь, что именно поэтому это отличное место, – сказал он уверенно. – По крайней мере, это можно сделать отличным местом. Черт подери, если нанять хорошую ремонтную бригаду и несколько раз все покрасить, то у тебя будет почти то, что нужно.

Возможно, это и так, подумалось ей, но даже если привести это место в порядок, оно не будет похоже на Мэдисон-авеню или даже на Гудзон-стрит. С другой стороны, ни одно место, которое она могла себе позволить, не могло находиться на Мэдисон-авеню. И какое бы место она ни выбрала, вначале это все равно будет главным образом оптовая торговля. Она уже поговорила с оптовиками из универмага и Мурей Клейн из магазина «Забар». Некоторые относились к ней дружелюбно, у других же не нашлось и секунды, чтобы поговорить с ней, но все они согласились взять на продажу ее образцы, если ей, конечно, когда-нибудь удастся сделать их.

И вот сейчас здесь стоял Эммет, уверенный в том, что один взмах малярной кисти – и все будет сделано. Она теперь могла себе представить, как ему удалось уговорить синдикат докторов в Вестчестере купить дом в Гарменте, который босс Эммета никак не мог продать. Уже сейчас комиссионные Эммета были высоки, и она верила, что очень скоро он начнет сам покупать недвижимость.

Он перестал одеваться как хиппи. На нем было добротное пальто из верблюжьей шерсти, а под ним прекрасно сшитый шерстяной костюм, на который он, возможно, долго откладывал деньги. Хотя, зная Эммета, она думала, что он купил его где-нибудь на Пятой авеню. Яркий красный галстук из плотного шелка был аккуратно завязан. Единственное, что напоминало прежнего Эммета, это его ковбойские сапоги, которые совершенно не сочетались с его обликом, но в то же время действовали успокаивающе. Было видно, что они потемнели от времени и в некоторых местах строчка порвалась, но потом они были тщательно вымыты и отремонтированы. Эммет любил шутить, что он врос в них, как цветок врастает в стенки горшка. Он говорил, что его ноги не смогли бы привыкнуть к новой обуви. Он даже утверждал, что спит в своих сапогах… что, как она знала, было неправдой.

Тем не менее она представляла себе Эммета спящим в одних сапогах на кровати: каблуки сапог проваливаются в мягкий матрас, а квадратные, словно срезанные носки смотрят в потолок. Она ощутила какое-то теплое чувство. «Прекрати, – скомандовала она себе, – эта часть отношений позади».

– В сравнении с моей студией это хоромы. – Он продолжал говорить, а изо рта у него вылетали холодные клубы. – Ты должна посмотреть мою студию, возможно, хомяк и чувствовал бы себя там уютно. У них не хватило места в туалете, и они установили душ в кухне. Очень экономно… Я могу мыть посуду и принимать душ.

– Я рада, что ты умеешь во всем увидеть хорошее. – Энни провела пальцем по прилавку, оставляя след на грязной, пыльной поверхности.

– Ну если бы ты все время вела бродячую жизнь, то ты бы научилась ценить домашний уют.

– Эм, я не знаю… это так… – Она опять огляделась, и на этот раз ее внимание привлекли скамейки, стоящие сзади. Большинство сидений было сильно разорвано, и клочья серой ваты валялись везде, как странные грибы. – Ну, я просто думаю о том, сколько надо потратить труда и денег. И ради чего? Только для того, чтобы, если дело пойдет, переехать в другое место.

– Итак, тебе не нравится соседство?

Глядя сквозь грязное стекло окна на другую сторону улицы, она видела отвратительную группу людей, выстроившихся в очередь в благотворительную столовую.

– Послушай, – продолжал он. – А что, если я скажу тебе, что ходят слухи, что весь квартал к югу отсюда будет перестраиваться… ну, знаешь, гостиницы с водными каскадами и стеклянными лифтами. Это секрет, так как есть еще несколько старых ветхих зданий, переговоры о покупке которых еще не закончены. Но они их купят. – Голубые глаза Эммета засверкали. С взъерошенными волосами и засунутыми глубоко в карманы руками, он напоминал Тома Сойера, старающегося убедить своих друзей, что красить забор это не работа, а удовольствие. – Могу поспорить, что ты не успеешь оглянуться, как весь этот район из дерьмового превратится в первоклассный.

Энни засмеялась:

– Эм, ты действительно умеешь представить все в выгодном свете. И это действительно придает всему совершенно новый оборот. Я, без сомнения, подумаю обо всем этом. И мне бы хотелось прийти сюда с подрядчиком и еще раз посмотреть помещение.

– Да, конечно, ты все это хорошо обдумаешь. Ну, а теперь нам пора и пообедать. Я знаю одну отличную забегаловку совсем недалеко отсюда, где подают кислую капусту и соленые огурцы прямо из бочки.

Энни понравилась эта идея, но она собиралась зайти в ресторан Джо посмотреть новые пристройки, которые, должно быть, уже отделали. На самом деле это просто был предлог, ей хотелось увидеть его, и в ресторане он не смог ни улизнуть, ни начать игнорировать ее.

Она вспомнила, как в последний раз остановила его в холле их дома. Она просила и даже умоляла его поверить, что сожалеет обо всем. Может, умоляла – это слишком сильно сказано. Но она хотела, чтобы он знал, как она страдает и как ей хочется все исправить. Но он сказал ей, что опаздывает на встречу, и убежал. И только в то мгновение, когда он повернулся, чтобы уйти, она прочла в его глазах правду. «Зачем, – казалось, спрашивал он, – опять бередить все это?»

И хотя со времени появления Эммета она успокоилась, сейчас у нее внутри опять все опустилось. Нет, она должна видеть Джо.

И все же она колебалась. Эммет нравился ей. Очень нравился. Во всяком случае, ей казалось, что она могла бы полюбить его… если бы уже не любила Джо.

– Спасибо, Эм, но у меня уже назначена встреча. – Она отвела взгляд, потому что почувствовала, что не может смотреть ему прямо в глаза. – Я должна встретиться с тем кондитером на Восьмидесятых улицах, который закрывает свой магазин. Он распродает оборудование, и, возможно, мне удастся там купить кое-какие нужные вещи.

– Если ты хочешь, я могу пойти и посмотреть вместе с тобой, – предложил он. – Смотри не купи какую-нибудь дрянь. Я думаю, ты помнишь, что я хорошо разбираюсь в оборудовании.

Энни не знала, что сказать. Это свидание должно было состояться только через несколько часов, то есть не раньше четырех. Но как могла она сказать, что сейчас она должна была встретиться с человеком, который даже и не знал, что она придет, и который, возможно, вовсе не захочет видеть ее, когда она придет?

– Спасибо, в следующий раз я воспользуюсь твоим предложением. Дай мне сначала посмотреть самой.

Эммет пожал плечами. Когда они были уже на улице, то, запирая замок, он спросил:

– Между прочим, как твоя сестра? Когда она рожает?

– Не раньше конца месяца. – Энни не хотелось говорить о Лорел. Говоря о сестре, она снова вспомнила о том, что Лорел обманула ее. И даже сейчас она опять чувствовала приступ гнева, глубоко засевшего в ее душе.

– Она до сих пор собирается… – Эммет замолчал, как будто не зная, как говорить на эту неприятную тему.

– …отдать ребенка на усыновление? – Энни вдруг стало еще больнее, чем когда она думала о предательстве своей сестры. – Она говорила об этом, но еще не приняла окончательного решения. – Энни не заметила, как крепко сжала руки в кулаки, пока не почувствовала, как ногти, вернее, их обгрызенные остатки, вонзились в ее ладони.

Хочет ли она, чтобы Лорел оставила ребенка? Должна ли она взваливать на себя новые обязанности? Так как, несмотря на все способности Лорел, это прибавит и ей новые заботы. Нет… да… нет.

– Эй, Кобб, расслабься. – Она почувствовала, как Эммет дотронулся до ее руки. – Нет необходимости взваливать на себя проблемы всего света, во всяком случае, до тех пор, пока тебя не попросят. А сейчас не можешь ли ты сосредоточить все свои усилия на том, чтобы запустить свое дело? – Он улыбнулся: – Если ты не можешь со мной пообедать, может, мы тогда поужинаем вместе? У меня дома. Спорю, ты никогда не ела спаржу, приготовленную в душе.

Она покачала головой:

– Мне очень бы хотелось, но я иду на… брис.[24]

– Куда?

– Сара, дочка моей подруги Ривки, только что родила ребенка. Это ее третий ребенок… мальчик. Ему делают обрезание, а после этого будет небольшой праздник. Ты хочешь пойти со мной?

– Нет, я другой веры.

– Ну и что?

Эммет приподнял бровь, углы его рта опустились:

– Да ничего, и хотя я больше не принадлежу к мормонам, но от одной мысли, что только что родившимуся существу производят обрезание, мне становится не по себе.

– Я всегда закрываю глаза.

– Ну, ты можешь себе это позволить.

Энни подумала о ребенке Лорел. Девочка или мальчик? Она вдруг поняла, что, возможно, она никогда его не увидит. И, возможно, так будет даже лучше… хотя она и не знала, как Лорел сможет пережить это.

В последнее время ее очень беспокоило многое из того, что делала Лорел. Например, то, что она попросила Джо ходить с ней, быть ее наставником на занятиях для беременных по методике Лемейза, добавив в присутствии Джо, что туда, дескать, ходят парами.

И Джо, черт его подери, согласился с ней. Энни молчала. Какое она теперь имела право говорить, что это непристойно? Тем более сейчас. Какие у нее были права на Джо?

Энни взглянула на часы.

– Мне пора идти, а то я опоздаю. – Она испытывала неприятное чувство от того, что обманывала Эммета и в то же время не понимала, почему это ее так беспокоило.

Пока Эммет запирал замки, она ждала у входной двери. Он закрыл и складную решетку фасада. Возможно, в скором времени этот район и будет процветающим, но сейчас представить это было нелегко.

Потом Энни стояла на тротуаре и наблюдала как Эммет неторопливо подошел к обочине чтобы остановить такси. Когда оно остановилось, он открыл дверцу.

– Удачи тебе – сказал он.

На мгновение ей показалось, что он пожелал ей удачи во время встречи с Джо, и она почувствовала угрызения совести. Затем она поняла, что он имеет в виду оборудование у кондитера в Йорквилле.

– Спасибо, – сказала она думая о Джо, и ее сердце начало учащенно биться. – Мне нужна удача.

Новые перегородки уже были сделаны. Некоторые были даже оштукатурены. Электрическая проводка и трубы еще не были закрыты. Энни подумала о том, как он собирается использовать самую большую из трех комнат, выходящих прямо на кухню. Рабочие что-то измеряли, выравнивали, пилили, вбивали гвозди. Она почувствовала резкий запах древесины, и этот запах вызвал у нее чувство радости и надежды.

– В это невозможно поверить, – сказала она, поворачиваясь к Джо. – В последний раз, когда я была здесь, кругом валялись груды хлама.

– Один из братьев Рафи – подрядчик, – сказал он с усмешкой. – Невозможно себе представить, как быстро все делается, когда ты работаешь с пуэрториканской мафией. – Он взял ее за локоть, причем так осторожно, что она почти не чувствовала его прикосновения, и повел ее вокруг большой катушки проводов и груды еще не установленных выключателей и розеток. – Через неделю вся проводка должна быть готова а потом помещение будут штукатурить и красить. – Он замолчал. Казалось, ждал, что она скажет.

Энни кивнула. Она не могла отвести глаза от лица Джо. Это был он… и в то же время это был не он. В последнее время она видела его только мельком, и поэтому ей казалось, что она не видела его много лет. Он явно старался не заходить к ним. Лорел встречалась с ним в последние дни довольно часто, либо на занятиях, либо просто так. Но когда встречалась с ним, она всегда сама заходила к нему.

Сейчас он вроде бы вел себя как обычно… но что же тогда было по-другому? Она наблюдала за ним, пока он рассказывал ей, как все будет. И вдруг поняла Он в буквальном смысле старается держаться на расстоянии. Если раньше они обычно шли совсем рядом, то сейчас он старается сохранить положенное правилами приличия расстояние в метр-полтора. Если еще мгновение назад, когда он взял ее за руку, она подумала… ну, она не знала что именно она подумала. А затем он опять отошел от нее, причем настолько просто и естественна что даже она сама вначале не заметила насколько умышленно это было сделано.

Он стоял у стены на некотором расстоянии от нее, опираясь одной рукой на перегородку и перенеся всю тяжесть тела на одну из своих длинных ног. На нем были старые, выцветшие джинсы, не менее потрепанная синяя вельветовая рубашка и пара огромных ботинок. Его волосы и стекла очков были все в опилках. Встретившись с ней взглядом, он тут же отвел глаза снял очки, вынул из заднего кармана чистый носовой платок и начал вытирать стекла уставившись в точку на стене прямо у нее за плечом.

И Энни вновь поразила удивительная красота его асимметричного лица, его ввалившаяся переносица и резкие очертания скул каждой щеки, отчего создавалось впечатление, что один глаз находится выше другого. Глаза из-под густой бахромы ресниц, казалось, смотрели на все удивленно и подозрительно.

Она почувствовала как в груди у нее все опустилось. Ты можешь сделать два больших шага и три маленьких. Она почувствовала себя так, как будто опять была в третьем классе и на школьном дворе играла в детскую игру «Мама можно мне?».

Чье же разрешение ей нужно было сейчас чтобы преодолеть расстояние, отделяющее ее от Джо? Оно было совсем небольшим… два или три шага. Но Энни не могла решиться на то, чтобы сделать эти шаги первой. Джо опять надел очки и весело сказал:

– Послушай, здесь очень шумно. Давай пойдем куда-нибудь, где поспокойнее. Как насчет чашки кофе?

Энни кивнула боясь произнести лишнее слово.

Джо налил две керамические кружки кофе в кухне и отнес их наверх в столовую, где никого не была кроме темнокожих официантов, застилающих столы скатертями и раскладывающих салфетки. Джо выбрал кабину под репродукцией картины, на которой была изображена уборка урожая.

– С Лорел все в порядке? – осторожно спросил он и, взяв чашку кофе, сделал глоток так, как будто не хотел этого делать, но делал для того, чтобы чем-то занять руки.

«Я сюда пришла не за тем, чтобы говорить о Лорел», – хотелось закричать ей.

– С Лорел все в порядка – сказала Энни и мгновенно пожалела о том, что сказала это слишком резко. – А ты? – быстро добавила она. – Что у тебя произошло за последнее время?

– Все отлично. Просто отлично. – Его коричнево-зеленые глаза смотрели на нее вопросительна как бы говоря: «Зачем ты пришла?»

– А твой отец? Я слышала что он в больнице?

Он сухо рассмеялся и все же не мог скрыть своего беспокойства:

– Маркус? Такого человека, как он, никакой инфаркт не сломает. С ним все будет в порядке.

– Джо, я… – Энни хотелось сказать, как она соскучилась по нему, но она не могла найти нужных слов. Боже, когда их разделяли три тысячи миль, все было гораздо проще.

– Как идут поиски помещения для магазина? Ты уже что-нибудь нашла? – спросил он быстро… пожалуй, слишком быстро.

– Возможна да – ответила она – но я еще не решила. Это просто лачуга.

– Надо было видеть это место, когда я его снял. Здесь был такой бардак, словно рокеры Новый год справляли, – сказал он.

Энни вдруг вспомнила пробитую им в стене дыру. Дыру величиной с кулак Джо, с кусочками штукатурки, свисающими с неровных краев, и тонкими, как волоски, трещинами, расходящимися в разные стороны по стене, как маленькие молнии. А рядом лицо Джо, как будто освещенное вспышкой света от взрыва. Оно было похоже на лицо пророка с картины художников эпохи Возрождения. Вспомнив выражение его лица в тот момент, она опять начала сомневаться. Боже, неужели он сказал правду о Лорел?

Сейчас, спустя три месяца и двадцать один день с того дня, сидя напротив Джо в лучах яркого дневного света, проникающего сквозь изогнутые окна и образующие яркий, светящийся треугольник на столе между ними, Энни думала: «Неужели уже поздно? Неужели мы уже все разрушили?»

– Я могу себе представить. Судя по тем местам, которые я уже посмотрела, – сказала она, стараясь отбросить неприятные воспоминания. Она сжала лежащие на коленях руки и ощутила боль в пальцах. Ладош рук были все мокрые и зудели.

Затем она увидела, что Джо наклонился вперед и, нахмурившись, посмотрел на нее:

– Энни, с тобой все в порядке?

– Да, конечно… – Она замолчала. – Нет… со мной не все в порядке, Джо. Я думаю, со мной не все в порядке с сентября. Ты не знаешь, сколько раз мне хотелось… Сколько раз я пыталась поговорить с тобой обо всем, все объяснить, но, возможно, прошло слишком мало времени. Возможно…

Лицо Джо приобрело странное выражение, она не могла понять, что означает его взгляд. Но этот взгляд испугал ее, и она замолчала.

– Послушай, – сказал он, – я тоже не должен был вести себя так.

– Как ты мог вести себя по-другому? – вскрикнула она. – Как ты мог… после того, что я сказала?

Сейчас, в спокойном состоянии, ее обвинения казались еще более несправедливыми. Ведь она тоже ничего не сказала ему об Эммете. Даже если Джо и спал с Лорел, разве это было хуже, чем то, что она спала с Эмметом?

– Ты только сказала то, что, по твоему мнению, было правдой. – Он вздрогнул. – Не надо, Энни, ты всегда была к себе более требовательна, чем к другим.

Энни была поражена. Как он может быть таким всепрощающим? Или, может быть, он не сердится, потому что это его больше не волнует… и потому, что он оставил все связанное с ней в прошлом, а сам пошел вперед, и ей уже никогда не удастся догнать его?

– Джо… – Она ощутила, как к горлу у нее подступил ком, и замолчала, чтобы сделать вдох. – Я не хотела обидеть тебя, я не верила тем ужасным словам, которые произносила, и я не виню тебя, если ты не можешь простить меня.

– Я простил. – Он смотрел на нее спокойно, даже слишком спокойно. – Я уже давно простил тебя, Энни. Надеюсь, и ты не из-за этого сюда пришла? Я думаю, ты знаешь, что я простил тебя. Ведь дело не в прощении, ведь правда?

Она теперь видела, что ошибалась, считая, что Джо ничего не чувствует. В его спокойном и добром взгляде ощущалось сильное напряжение.

– Я хочу сказать, что это ничего не меняет, – продолжал он. – Простить – это не значит забыть, Энни. Я знаю это лучше, чем кто-нибудь другой, поверь мне. – Какое-то мгновение он смотрел куда-то в пространство, как будто погрузился в себя и пытался разглядеть что-то у себя внутри. Затем он вспомнил о ее присутствии, и на его лице медленно появилась грустная улыбка. – Пожалуйста, пойми меня правильно. Я думаю, что, возможно, все произошло даже к лучшему.

– К лучшему? – проговорила она. – Как ты можешь так говорить? Джо, ты мне нужен.

– Энни, я тебе не нужен… тебе никто на самом деле не нужен. Это, возможно, и есть одна из причин, почему я влюбился в тебя, и, может, именно поэтому я не мог себе в этом признаться так долго. Твой сильный характер, твоя решительность… это горит в тебе, как огонь, и притягивает всех вокруг тебя. Но дело в том, что нельзя войти в огонь и не обжечься. – Он бросил на нее взгляд, полный бесконечной грусти. – Энни, у нас с тобой ничего не получилось бы.

В глазах у нее появились слезы, но усилием воли она остановила их. Она хотела сказать ему, убедить его, что он не прав… страшно не прав… что он по-настоящему ей нужен. Что она была сильной только потому, что обстоятельства вынуждали ее. Кто еще мог бы позаботиться о ней и о Лорел? Но по выражению его глаз она поняла, что уже слишком поздно.

Вместо этого она сказала:

– Джо, я люблю тебя. Больше, чем ты думаешь. Его лицо, казалось, исказилось, как от боли… но затем он взял себя в руки и покачал головой:

– Нет, тебе только кажется, что ты меня любишь. Но разве ты не понимаешь, что… любовь не может быть без веры, они всегда продаются вместе за одну цену, и ты не можешь разъединить их. Если ты попытаешься… все развалится.

Она ощутила острую боль в груди и ужасный спазм в животе И в то же время она подумала, что он прав. Хотя это ужасно, но он был прав, абсолютно прав… и все же ей хотелось возразить ему. Почему, если она никогда не любила его, как он говорит, она сейчас себя чувствовала так, как будто ее ударили ножом в сердце?

– Я думаю… мы сегодня успели достаточно всего сказать друг другу, – проговорила она. – Я думаю, мне лучше уйти. – Энни соскользнула со стула и медленно встала.

Джо не пытался остановить ее.

– Скажи Лорел, чтобы она ждала меня завтра в семь, – крикнул он ей вслед.

Да, завтра вечером у них должны были быть занятия для беременных. Вдруг она почувствовала неожиданный приступ негодования. Все так мило, почти как настоящая семейная пара. Любой человек мог бы подумать, что это ребенок Джо. И вдруг она подумала: а может быть, Джо влюбился в Лорел?

А почему нет? Лорел красивая, талантливая, обаятельная. Почему он не может в нее влюбиться?

При этой мысли она почувствовала новый приступ боли в груди.

Она понимала, что, если потеряет Джо и он будет принадлежать Лорел, это будет означать, что она потеряет Лорел тоже… она потеряет тех двух людей, вокруг которых была сконцентрирована вся ее жизнь, которых она по-настоящему любила. Как она смогла бы продолжать жить после этого?

Энни наблюдала, как раввин, приятный сорокалетний мужчина в белом одеянии с короткой темной бородой, занес какое-то приспособление, похожее на хирургический зажим, над маленьким пенисом ребенка и отрезал одним точным ударом крайнюю плоть. Она услышала, как рядом с ней Сара, мать ребенка, всхлипнула, и краем глаза увидела, как она спрятала свое бледное, искаженное от страха лицо за плечо своего мужа. Энни внутренне содрогнулась. Она понимала, что сейчас ощущала Сара… Ей очень хотелось, чтобы сейчас не ее ребенок, а она сама ощущала эту боль.

Энни понимала, что то же самое она чувствовала по отношению к Лорел – во всяком случае, раньше. Сейчас же каждый раз, когда она смотрела на большой живот Лорел, любовь и нежность, которую она ощущала, заглушались приступами гнева. Она все еще не могла заставить себя простить сестру. Если бы не Лорел, то они с Джо были бы вместе. А Лорел, черт бы ее побрал, не испытывала даже угрызений совести. Посмотрите на нее, – думала Энни, – она рада, что мы с Джо разошлись. И ее не волнует, что мне очень больно. И по тому, как она себя ведет, можно подумать, что это ребенок Джо».

– Посмотри, какой он храбрый. Почти не плакал, – шепнула Ривка Энни.

Энни видела, как священник спокойно забинтовал пенис ребенка кусочком марли и ловко обернул его чистой пеленкой. Он передал ребенка дедушке Эзре и начал напевать молитву, переступая с одной ноги на другую.

Взгляды присутствующих двадцати человек были устремлены на маленького главного героя этого представления, и только Энни смотрела на сестру, стоящую сбоку, чуть поодаль от основной группы людей, столпившихся вокруг покрытого скатертью стола в середине комнаты Ривки. Лорел выглядела изможденной и угрюмой. Думала ли она сейчас о том, что, возможно, никогда не будет держать своего ребенка так, как Сара, прижимающая к себе маленького Юсселеха.

Несмотря на все то, что творилось у нее внутри, Энни хотела подойти к сестре. Как ужасно она, наверное, себя чувствует! Энни очень хотелось бы вернуть все обратно, чтобы сейчас все было по-старому и она могла бы подойти к Лорел, как делала это, когда сестра была еще ребенком.

Затем на нее опять нахлынула волна горечи. И она в тысячный раз спросила себя, почему Лорел хотела сделать ей больно и сказала, что это ребенок Джо.

Почему?

К Лорел подошла Долли, встала рядом и обняла ее за худые плечи. Энни почувствовала приступ ревности. А может, это была обида? Это она, а не Долли, должна жалеть Лорел, успокаивать ее. Но почему она не может сделать этого? Почему не может простить Лорел? Почему не может поверить тому, что все время утверждает Лорел, что она бы сказала ей правду о Джо, если бы Энни не бросилась бежать, даже не выслушав ее?

Она наблюдала, как Лорел уткнулась головой в плечо Долли и ее длинные волосы упали на лицо и закрыли его. Может, она плачет? Энни чувствовала себя так, как будто это над ней, а не маленькому Юсселеху совершили обрезание, но только ей сделали надрез на сердце, и от этого остался маленький шрам. Медленными и нетвердыми шагами она начала пробираться по маленькой комнате, заполненной главным образом бородатыми мужчинами в темных мягких шляпах и женщинами, одетыми в платья с длинными рукавами. В комнате было огромное количество детей разных возрастов, от младенцев, ползающих под ногами, или передвигающихся нетвердой походкой и постоянно ударяющихся о ее колени малышей до маленьких мальчиков и девочек, играющих в машинки и волчки на полу.

Это было огромной глупостью приводить сюда Лорел. Энни должна была предвидеть, что Лорел будет очень тяжело видеть всех этих счастливых детей. Это лишний раз напомнит ей о том, что она потеряет.

Лорел выглядела ужасно, но Энни не могла заставить себя подойти и успокоить ее. Почему Долли так бесцеремонно вмешивается? И что она здесь делает? Ривка и Долли не были близкими друзьями. Они просто знакомы. Возможно, Долли пригласила себя сама.

Энни остановилась, едва не наступив на толстого светловолосого ребенка в голубом вельветовом комбинезоне, который старался влезть на ножку журнального столика.

Она сказала себе, что Долли просто пыталась быть доброй. Она не произнесла ни единого слова упрека, когда узнала, что Лорел беременна, и всегда с готовностью возила ее к врачу, или в магазин за тканями для шитья, или же за карандашами, пастелью и бумагой для рисования.

Было бы лучше, если бы Долли появлялась не так часто. Да и щедрость ее была чрезмерной. Даже доброта может быть чрезмерной, подобно тому, как от слишком большого количества сладостей вас может начать тошнить.

И все же где-то в глубине души ей очень хотелось, чтобы Долли приласкала и ее тоже. Она думала о том, как было бы сейчас хорошо прижаться щекой к большой мягкой груди Долли и ощутить на волосах теплое поглаживание ее пухлой руки.

Когда она пробралась в ту часть комнаты, где стояли Лорел и Долли, они уже двинулись вперед по темному коридору, ведущему в спальни. Энни на минуту остановилась, а потом последовала за ними.

Она нашла их в комнате Шейни. Они сидели на краю кровати, на розовом покрывале с оборкой, на котором расположился целый зоопарк плюшевых зверей. В углу комнаты стояла кроватка Шейни, которую Ривка хранила для тех случаев, когда ее внуки приходили к ней в гости. Энни остановилась в двери, чувствуя неловкость от того, что, возможно, пришла не вовремя. Но как это может быть? Разве она не была Лорел ближе других? Разве не была она в большей степени, чем кто-либо другой, матерью для Лорел?

Долли посмотрела на нее и приветливо улыбнулась, и от этого Энни почувствовала угрызения совести за то, что была к ней так несправедлива. Лорел даже не подняла головы, она была в хорошеньком красном платье для беременных, которое сшила себе сама. Энни очень хотелось сесть рядом с ней, но что-то сдерживало ее.

– Да, от этого кто угодно может расстроиться, – сказала Долли и замолчала. – Видеть, как маленькое существо лежит на столе и у него, как у ягненка, отрезают часть тела! Нужно быть сделанным из камня, чтобы не чувствовать к нему жалости. Я не знаю, как его мать…

– Я не из-за этого, – вскинула голову Лорел, щеки ее горели, как красные флаги. Она тихо сказала: – Это вовсе не из-за этого.

– Почему ты не скажешь, из-за чего? – ласково, но твердо спросила Долли. – Возможно, я смогла бы тебе помочь.

– Дело в моем ребенке – Лорел положила руки на живот, как будто это был воздушный шар, который надо было держать, чтобы он не улетел. – Я не хочу его отдавать… но я боюсь оставить его. Я еще не готова стать матерью. – Она замолчала. – Я не знаю, что делать.

Энни открыла рот, чтобы начать говорить. Ей хотелось сказать своей сестре чтобы она не беспокоилась. Но язык не слушался ее. Душа ее разрывалась. Она злилась на Лорел и одновременно жалела ее. Все эти месяцы она хотела поговорить с Лорел о ребенке, но она всегда думала, что если Лорел захочет поговорить с ней, то постарается сделать это, когда они будут вдвоем. Почему же Лорел не подождала еще несколько часов, до тех пор когда они будут одни?

– О, бедная, бедная моя малышка, – закудахтала Долли, как курица над своим цыпленком. Энни смотрела на них и ощущала себя беспомощной и разбитой. Но вдруг ее раздражение против тетки исчезло… она увидела слезы в глазах Долли. – Знаешь, хотя я и не показывала виду, но я очень беспокоилась за тебя. Это ужасно, ведь тебе надо сделать выбор. И я боялась… дать тебе плохой совет или… повлиять как-то на твое решение.

– Как ты думаешь, что мне делать? – спросила Лорел очень тихо, так что Энни пришлось напрячься, чтобы услышать ее.

Долли прикусила губу, как будто она какое-то время боролась сама с собой и наконец приняла решение:

– Я в своей жизни совершила столько ошибок, что никому никогда не отважусь советовать. Я только знаю, что бы сделала я, если бы была на твоем месте… как бы я себя чувствовала, если бы мне Господь Бог послал такое чудо, как ребенок. Поэтому, возможно, я не тот человек, который может дать тебе совет.

– Ты считаешь, что мне надо оставить его? Долли отвернулась, в глазах ее засверкали слезы.

– Лапочка, я бы хотела, чтобы ты его оставила… но я не хочу сказать, что ты должна это делать… но если бы ты оставила его, то это был бы самый желанный ребенок в целом мире. Для тебя, для меня, для Энни… и я не могу представить себе ничего такого, что бы мы ему не дали.

Энни казалось, что она вот-вот зарыдает. Хотя Долли говорила сбивчиво, но так чистосердечно, что сказала именно то, что надо. Она выразила словами то, что чувствовала Энни… что, несмотря на то, что у Лорел не будет ни мужа ни приятеля, которого бы они знали, и это помешает ее учебе и свяжет ее… было бы большой ошибкой, ужасной ошибкой отдать ребенка.

– Долли права, – сказала она сестре стараясь говорить четко и уверенно. Она подошла поближе и опустилась на колени рядом с Лорел. Она взяла ее за руку, рука была холодной и неподвижной. – Разве мы не справимся? Разве мы раньше не справлялись?

Лорел бросила на нее странный, равнодушный взгляд.

– Ты – да. Ты всегда со всем справлялась. – Она сказала это очень грустно, а в ее голубых глазах был упрек, хотя и едва заметный.

– Послушай, – вмешалась Долли. – Я знаю, это будет трудно… Но появление ребенка не значит, что ты должна бросить учебу. Ты можешь перейти в Нью-Йоркский университет, или в Коппер-Юнион, или еще лучше в Парсонс. Я могу помочь, я могу заплатить за няню. – Она бросила быстрый настороженный взгляд на Энни: – И на этот раз я не собираюсь слушать твои возражения. Ты все сделала сама, хотя тебе и было тяжело… именно так ты всегда говорила… и я восхищаюсь тобой. Я наверняка не смогла бы сделать то, что сделала ты, во всяком случае, без посторонней помощи. Но сейчас все обстоит по-другому. И если ты скажешь нет, ты многого лишишь и Лорел, и ребенка.

– Энни тут ни при чем. – Лорел выпрямилась и, повернувшись к Энни, посмотрела на нее так, будто полоснула острой бритвой. – Все дело во мне. – Она встала. – Извините меня, но мне надо пойти в ванную. – Она чуть заметно улыбнулась.

Когда она ушла, Энни посмотрела на стоящую в углу комнаты кроватку. Она вспомнила, как Ривка с гордостью сказала ей, что в этой кроватке выросло девять малышей, и это было заметно. Украшения из эмали в изголовье кроватки потрескались и в некоторых местах отвалились, изображение медвежонка на другой спинке поблекло и было почти невидно, а перекладины были поцарапаны в тех местах, где малыши вгрызались в них своими режущимися зубами. Она чувствовала себя… почему-то побежденной. Хотя она никогда не рассматривала эту ситуацию как соревнование или борьбу. Разве они с Лорел не должны быть по одну сторону баррикад?

Она вспомнила то время, когда сама была еще ребенком, а Лорел только что родилась, и как она старалась справиться с булавками, меняя ей пеленки. Однажды она на минуту отвернулась… и Лорел как-то сползла со стула. В ужасе Энни бросилась вперед, и по какой-то счастливой случайности ей удалось схватить Лорел за щиколотку уже внизу. Ее движение было похоже на движение, которое делает привязанный к веревочке мячик перед тем, как начать подниматься вверх. Затем, увидев, что ее маленькая хорошенькая головка с мягкой кожей на макушке находится в сантиметре от остроугольной деревянной игрушки, и услышав громкий плач, она подумала, что это плачет Лорел… и только потом поняла, что это плачет она сама…

Сейчас Энни тоже готова была расплакаться. Но вдруг она почувствовала, что Долли коснулась ее руки.

Энни повернулась к ней.

– Почему у тебя никогда не было детей? – вдруг спросила она из любопытства. – Я имею в виду тебя и твоего мужа?

– Мы очень старались. Но Дейл… ну с ним все было в порядке… он был настоящим мужчиной… но, видимо, у нас с ним была какая-то несовместимость. А потом с Анри. Я думаю, возможно… – Она вздрогнула и замолчала, затем поднесла ярко накрашенный палец к виску, как будто у нее начала болеть голова от разговора об Анри.

– Ты все еще любишь его? – тихо спросила Энни. Это даже не был вопрос. Она знала, что ощущает Долли.

Долли опять вздрогнула, и Энни увидела, что губы у нее дрожат.

– Ну, мы, сестры Бердок, так просто не сдаемся.

– Мне кажется, я тоже очень упрямая, – сказала Энни с легкой усмешкой.

Долли повернулась и стояла прямо перед Энни, она взяла ее за плечи и сжала так крепко, что Энни почувствовала, как острые кончики ее ногтей впились в тело. Пучок на голове Долли растрепался, и из него выбились пряди платиновых крашеных волос, и от этого в желтовато-коричневом свете ночника в виде утенка Дональда, висящего на стене рядом с кроваткой, она была похожа на сумасшедшую. Энни подумала, что Долли никогда не была красивой. Хорошенькой, да. Но никогда не была такой неотразимой, как Муся. Но доброта, которую она излучала, была привлекательнее красоты… и это, как магнитом, притягивало к ней людей. Даже Энни, противившуюся этому обаянию, сейчас не мог не тронуть ее душевный порыв.

Если бы только она могла время от времени опереться на Долли и позволить ей приласкать себя. Она вспомнила слова Джо «тебе никто не нужен» и почувствовала, как что-то внутри у нее опустилось. Если бы она смогла немного расслабиться, если бы ее непоколебимая воля позволила ей это, то, возможно, тогда она нашла бы способ поправить то, что произошло между ней и Джо.

Энни чувствовала себя так, как будто толкала перед собой огромный невидимый камень… и толкала его вперед изо всех сил. Она ощущала, как ее руки, ноги, все тело и мозг напряглись, пытаясь сдвинуть его с места. Боже, но почему? Неужели она просто боялась… что если сдвинет этот камень, то потеряет контроль над собой?

Этт неуклюжим движением крепко обняла свою тетку. Только на мгновение она позволила себе расслабиться и поддаться обаянию доброты Долли.

Вдруг сердце у нее защемило, и она с разочарованием поняла, что упустила еще одну возможность.

– Ты думаешь о Лорел? – спросила Долли. – Тебе, должно быть, тяжело, что в этой ситуации ты как бы сидишь на заднем сиденье автомобиля, когда ты привыкла сама править машиной.

– Что-то в этом роде.

Ее удивило, что Долли схватила ее и сжала так крепко, что она почти не могла дышать.

– Я однажды совершила ошибку, – прошептала Долли хриплым голосом. – И я никогда в жизни не забуду этот урок. Это был для меня самый хороший урок. Вы сестры. И не позволяй никому… и ничему вставать между вами, или ты будешь жалеть об этом всю свою оставшуюся жизнь.

20

Руди пристально смотрел на яркое украшение кроватки. Это была самая красивая кроватка в магазине, она была отделана огромным количеством медвежат, каждый медвежонок держал удочку, на которой висел еще один маленький медвежонок. В нижней части кроватки был музыкальный ящик. Руди дернул за веревочку, и зазвучала мелодия песенки о медвежонке. Сидящая рядом с ним Лорел тихо сказала: – Я люблю приходить сюда днем, когда мне надоедает рисовать. И тогда я чувствую… я не знаю, как это объяснить… я чувствую какую-то причастность ко всему этому. Я чувствую себя так, как будто у меня действительно будет ребенок. Как будто я действительно стану матерью.

Руди почувствовал, как у него защемило сердце. Она была сейчас так красива, даже красивее, чем раньше, если такое вообще было возможно. Ее светлые глаза были такого же ярко-голубого цвета, как одеяло в кроватке, и эта голубизна зачаровывала его. Но вдруг эта яркость потускнела, как после долгого пребывания на солнце. На ней была просторная мужская рабочая блуза и плотная хлопчатобумажная юбка. Своим отчаянием, которое невозможно было скрыть даже решительным выражением глаз, она напоминала ему свою мать. Сейчас она была похожа на Ив, когда та была беременна Лорел.

Мать? Неужели она серьезно думает о том, чтобы оставить ребенка? Когда он разговаривал с ней по телефону в последний раз, а это было всего несколько недель назад, она сказала об этом совершенно определенно.

Когда Руди думал о том, в чем именно он собирается убеждать ее и почему, оставив два очень сложных дела, он прилетел в Нью-Йорк, сердце начало учащенно биться. Он попросил ее встретиться с ним где-нибудь недалеко от ее дома и думал, что она выберет какое-нибудь кафе или китайский ресторан, в котором они встречались в последний раз. Она сказала, чтобы он ждал ее здесь. Магазин для новорожденных? Он был очень удивлен. Но, черт подери, в этом был свой смысл. Беременная женщина в магазине для новорожденных. Кому придет в голову обратить на это внимание?

Если бы ему удалось заставить ее увидеть глубокий смысл этого… и убедить ее, что ей было бы гораздо легче, если бы…

Но ему придется быть очень осторожным, когда он начнет говорить с ней. Потому что, если она поймет, что этот ребенок нужен ему, она никогда не отдаст его.

– Эй, почему такое унылое лицо? – Он взял из кровати плюшевого розового кролика и толкнул им ее. – Все подумают, что я тебя обижаю. – Он оглянулся и посмотрел на женщин, прогуливающихся между полками с детской одеждой.

– Дядя Руди, – вздохнула Лорел, – ты тут ни при чем.

Она сказала это так, как будто хотела все рассказать ему. Боже, он знал, что в ее жизни он занимал второстепенное место. Она любила его, всегда была рада видеть его, но не больше… он, черт возьми, был для нее как джин в бутылке, который время от времени появлялся, чтобы исполнить ее желания. Руди помнил то время, когда ей, кажется, было шестнадцать и он достал для нее и ее друга два билета на концерт «Роллинг Стоунз» в «Мэдисон Сквер Гарден». Он купил эти билеты у спекулянта, и каждый билет стоил сто долларов, но ему не жалко было этих денег, когда он увидел, какой радостью светились ее глаза.

Он почувствовал острую боль, она была похожа на ту боль в боку, которая появлялась после длительного бега. Его собственный ребенок. Теперь все будет по-другому. Люди, глядя на него, увидят не толстого ничтожного пигмея или джина из бутылки, а обычного пожилого папашу.

– Ты приходишь сюда просто посмотреть или за чем-нибудь еще? – спросил он, моля Бога, чтобы она не сказала, что уже купила кучу всяких вещей в этом магазине и хранит их у себя в квартире до рождения ребенка.

– Нет, я просто смотрю. – Она дотронулась пальцем до пушистого голубого конверта, величиной с маленького котенка, который висел на перекладине кроватки. – Я хочу сказать, зачем покупать что-нибудь, если… – Она замолчала и тяжело вздохнула. Тихим голосом она добавила: – Около двух недель назад я договорилась о встрече с женщиной из бюро по усыновлению, но в последний момент отменила ее. Я начала думать: а что, если я его оставлю? Я смогу продолжать учебу в школе на вечернем или заочном отделении… и… и… я знаю, это будет очень эгоистично с моей стороны… я хочу сказать, что у ребенка должны быть родители… мать и отец, но я… я ужасно хочу иметь ребенка, ужасно. – Ее голубые глаза заблестели, и она прикусила нижнюю губу, как будто старалась сдержать слезы.

Руди наклонился к ней. Боже, его час настал, судьба дала ему шанс.

– Послушай, – сказал он. – Возможно, я смогу тебе помочь.

– Ты? Но как?

– Мы можем поговорить здесь?

– Конечно. Здесь никто нас не знает.

– Это не секрет… это… – Он вздохнул и приподнялся на носки, стараясь казаться выше, насколько это было возможно при его ничтожном росте Он так обычно делал в суде когда пытался выглядеть внушительнее в глазах свидетеля. – Лорел, я знаю одного человека, который заинтересован… по-настоящему заинтересован.

– Ты имеешь в виду в том… в том, чтобы усыновить ребенка? – Лорел стала говорить тише, почти шепотом. Она посмотрела на него, глаза ее были огромными от испуга.

– Да, так.

– Это семья?

Руди почувствовал, что весь вспотел. Все его тело под пальто и шерстяным шарфом горело и чесалось так, как будто он долго жарился на палубе своей яхты «Малибу».

«Скажи ей, что это ты. Объясни ей, что ты будешь самым лучшим отцом, который только может быть у ребенка, и что он… или она не будет ни в чем нуждаться, что у него или у нее будет дом, где рядом есть хорошие школы, и дача прямо на побережье и отличная няня, а когда придет время, он или она получит все что захочет. И что самое главное, ты будешь любить его, как собственного ребенка…»

– Видишь ли…

– Это должна быть семья, – сказала она, – иначе я даже не стану это обсуждать. Я хочу сказать, что если мой ребенок не будет жить в семье… в настоящей семье… то какой в этом смысл?

– А что, если я скажу, что это я, – бросил он, как бы шутя. – Что это я хочу усыновить его?

– Ты? Ой, дядя Руди! – Жесткий взгляд Лорел смягчился, она хмыкнула и даже приложила руку ко рту, чтобы сдержать смех.

Она, конечно, не знала, что он говорит серьезно, и все же… ему стало обидно. Сейчас этот смех задел его за живое… в нем было отвращение. Отвращение при мысли, что он будет держать в руках ее ребенка. Руди ощутил, что внутри у него все застыло, и почувствовал горечь во рту.

Даже если бы он женился, она могла бы передумать и сказать потом, что это невозможно, и что тогда? Он не имел права заставлять ее. Ему этого не хотелось делать. Он никогда бы не смог обидеть ее. Кого еще в целом мире он так сильно любил?

«Ну давай, ты же хороший юрист, – напомнил он себе. – Ты лучший спец по бракоразводным делам в Лос-Анджелесе… в девяти случаях из десяти ты можешь убедить безразличных присяжных и твердолобого судью, и с этой задачей ты наверняка тоже справишься».

Руди глубоко вздохнул:

– Я хочу сказать, что у них нет детей, поэтому в некотором смысле это не идеальная семья… но это самая любящая пара, которую я когда-либо встречал, – начал говорить он. – Муж работает в строительной компании, у них отличный большой дом, много денег, они любят детей. Его жена разводит собак на заднем дворе. Коккер-спаниелей, кажется. Они уже много лет лечатся, но доктора говорят, что результаты далеко не обнадеживающие. Если бы ты видела выражение ее лица, когда она говорила мне о том, как ей хочется иметь ребенка… сердце разрывается, глядя на нее Это прекрасные люди. Они будут отличными родителями.

– Ты говорил им обо мне? – Она, казалось, была потрясена.

– Ну конечно нет. Разве могу я это сделать, предварительно не поговорив с тобой?

Она сидела так близко, что он чувствовал запах талька и розовой воды, исходящий от ее тела. Так обычно пахнут грудные дети. Он вдруг ощутил такую тоску, что все внутри у него застонало; он откинул голову и почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Но он продолжал говорить спокойным голосом:

– Дон один из самых солидных клиентов нашей фирмы из числа фирм, занимающихся недвижимостью. Но так как я являюсь их семейным адвокатом, он подумал, что я смогу ему найти ребенка для усыновления.

На самом деле он дал ему телефон юриста в Пассадене занимающегося усыновлением детей из Колумбии и Бразилии. Это было совершенно законное дело. Он решил проблему Дона… а сейчас история Дона была для него прекрасным прикрытием, и Дон, сам того не подозревая, помогал ему решить его собственные проблемы.

Он видел, что Лорел не знает, что сказать. Да, он поступил правильно, рассказав ей о Доне и его жене так, как будто они были настоящими Оззи и Харриет. Им она доверила бы скорее чем каким-нибудь незнакомым людям, стоящим в очереди на усыновление. Представляя все в таком розовом свете он на самом деле давал ей возможность успокоиться. Она могла представить себе радужную картину: ее ребенок ползает по огромному дому, а родители, с влажными от слез умиления глазами, вскрикивают от радости всякий раз, когда видят грязную пеленку.

– Я не знаю… – Лорел перевела взгляд на медвежат, украшающих кроватку. Она слегка дотронулась до них, и медвежата начали танцевать, двигаясь то в одну, то в другую сторону. Было видно, что она изо всех сил старается сдержать слезы.

«Момент наступил, – сказал он себе – Тот момент, который мне нужен». Пока еще у нее внутри идет борьба, он должен заставить ее принять решение которое ему необходимо.

– Ты ведь будешь это делать для своего ребенка, а не для этой пары, – сказал он Лорел. – И для себя. Ты молода. У тебя будут другие дети… потом, когда ты выйдешь замуж, и у тебя будет дом в Монтеклере или Скасдейл с лужайкой и фруктовыми деревьями, и красивая мохнатая собаке и мастерская. Зачем портить себе жизнь сейчас, когда ты так молода, зачем создавать трудности себе и своему ребенку? Лорел, это хорошие люди. Подумай об этом серьезно… Подумай.

– Я думала об этом, – сказала она резко повернув голову в его сторону. – Я думаю об этом каждый день. Иногда я не могу заснуть и думаю о том, что я буду чувствовать, если отдам ребенка Ты можешь решить, что я сумасшедшая, но я впервые подумала что рада, что мой отец умер. Возможно, он не был лучшим из отцов, но я уверена, что ему было бы больно узнать, что я нахожусь где-то далеко, где он не может увидеться со мной.

Шерстяной шарф на шее Руди вдруг стал колоться, и Руди сунул руку под пальто и начал чесать и массировать шею, но от этого раздражение на коже становилось только сильнее. Боже Вэл. Как непрошенная фальшивая монетка из пословицы, Вэл вновь и вновь появлялся. В прошлом месяце он позвонил в контору Руди и попросил денег сверх тех пяти тысяч, которые он ему уже был должен. Он что-то говорил о том, что бросил работу, так как стервец, который владел оздоровительным центром, где он работал, вечно к нему придирался. Вэл сказал, что тот все время над ним издевался и поэтому он в конце концов заявил, что уходит. Он обещал возвратить деньги Руди, как только найдет новую работу.

«Да, когда у меня будет квадратная задница», – хотел сказать Руди. Ушел сам? Более вероятно, что Вэла уволили, а его черномазый хозяин придирался к нему потому, что Вэл пропускал большую половину занятий, которые он должен был вести… или, возможно, приставал к каким-нибудь девицам в своей группе.

Это было уже не в первый раз. За последние годы это случалось уже столько раз, что Руди удивлялся, зачем его брат пытался найти какие-нибудь извинения. И все же он выписал ему чек. Это были кровавые деньги. Хотя Вэл и не знал об этом, но Руди считал себя обязанным ему, обязанным за Лорел, которая была единственной радостью в его жизни. Руди ничего не отбирал у своего брата. Вэл никогда не хотел иметь детей и не умел быть отцом. Руди считал, что когда Энни и Лорел убежали, то главной причиной такой сильной злости Вэла была его собственная оскорбленная гордость. Вэл просто злился из-за того, что его бросили.

Он хотел сказать Лорел, что ей не стоит оплакивать Вэла, но как мог он сказать ей это, не сознавшись, что обманывал ее все последние годы?

– Ты ведь не просто отдашь его, – сказал он ей. – Не просто отдашь то, что тебе не нужно. Нет, ты дашь ему возможность быть счастливым, причем отличную возможность. Возможность иметь нормальную жизнь и двух любящих родителей вместо одного.

– Зачем ты занимаешься этим делом? Почему тебя это так беспокоит?

Глаза Лорел подозрительно сузились. Руди почувствовал, как на лбу у него выступил пот. О Боже, только не хватало ему покрыться потом, и тогда она наверняка заподозрит, что он старается чего-то от нее добиться, а не просто оказывает ей помощь, как сказал.

«Спокойно, – сказал он себе, – спокойно… Не дави на нее, иначе все сорвется».

Руди вздрогнул и бросил плюшевого медвежонка обратно в кроватку.

– А разве это преступление о ком-то беспокоиться и хотеть сделать для него что-то хорошее? – беспечно сказал он. – Если так, то вынеси мне обвинительный приговор.

Она дотронулась рукой до его руки:

– Дядя Руди, я не имела в виду, что…

– Я знаю, знаю. – Он улыбнулся. – Тебе сейчас очень тяжело. Боже, когда я думаю о парне, который… – Он замолчал и засунул руки в карманы своего шерстяного пальто. Он не хотел заводить разговор об этом подонке, который соблазнил Лорел, так как боялся выйти из себя.

– Не надо осуждать его, – быстро сказала Лорел, – он даже не знает о ребенке. Я ему ничего не сказала.

– Почему?

– Ну тут много причин. Но совсем не потому, о чем ты думаешь. Он бы захотел помочь. И даже более того, он бы начал меня опекать, как будто я чернорабочий иммигрант. – Она вздрогнула – А я этого не хочу. Поверь мне, так лучше.

– Ну ладно, тогда забудь о нем. Как ты? Чего ты хочешь? Скажи мне. Что бы ты ни решила, я помогу тебе всем, чем могу. Только скажи мне, – здесь он нарочно подставил себя под удар, – что я ступил на неверный путь, и мы обо всем забудем.

Он следил за тем, как она покусывала губу, и понял, что у него появились проблески надежды. Ему хотелось закричать, что это он будет отцом ребенка что он будет любить его, заботиться о нем так, как никто другой не сможет это сделать.

Но мог ли он надеяться на то, что она правильно поймет его?!

– Можно мне подумать? – спросила Лорел.

– Конечна – сказал ей Руди. – Они будут ждать твоего решения.

– Может, мне стоит с ними встретиться?

Внутри у Руди все перевернулось, но он не показал вида.

– Я тоже вначале так подумал, но затем я сказал себе: эй, подожди, я не специалист в таких вопросах, и поэтому я поговорил с некоторыми людьми, разбирающимися в этом, и, в частности, с одним знакомым психологом и с одним юристом, который постоянно занимается такими делами, и они сделали мне нагоняй. Они сказали, что надо быть идиотом, чтобы разрешить тебе встретиться с ними. Поверь мне, Лорел, они много раз занимались усыновлением и знают, что надо делать в таких случаях. Как лучше всего поступить. Поверь мне.

– Ну я…

– Вам нужна моя помощь? – По узкому проходу между рядами кроваток, прямо на них шла, выпятив грудь вперед, продавщица с пучком седых волос.

«Черт возьми, – подумал Руди. – Я почти убедил ее». Он готов был ударить старую ведьму за то, что она влезла в их разговор.

– Нет, спасибо, – сказала ей Лорел, чуть покраснев. – Может, чуть позже.

– Я вижу, что вы смотрите кроватки. – Пожилая продавщица не собиралась уходить. Она стояла здесь, как футболист, готовый блокировать полузащитника. – Если вам понадобится моя помощь, позовите меня. У нас сейчас распродажа. Скидка на напольные кроватки составляет двадцать процентов. Но это только до конца месяца.

– Очень приятно, – сказала Лорел.

– Это ваш первый ребенок? – спросила продавщица, глядя на большой живот Лорел.

Лорел кивнула, щеки ее покраснели.

– А вы, наверное, дедушка? – Женщина подмигнула Руди. – У меня шесть внуков, и я ни за какие деньги не отдала бы ни одного из них.

Дедушка? Руди готов был схватить розово-голубое покрывало из стоящей перед ним кроватки и заткнуть им рот этой назойливой ведьме.

– Когда вы должны рожать?

– В марте, – пробормотала Лорел, покраснев еще сильнее.

– Я надеюсь, в конце марта? Вы ведь знаете старую поговорку: «Март приходит, как лев, а уходит, как ягненок». Вы ведь хотите, чтобы у вас был маленький ягненочек, не так ли? – Она направилась к другому покупателю, бросив через плечо: – Только кликните меня, если вам понадобится моя помощь.

– Пошли, – шепнула Лорел Руди. – Пошли отсюда.

Когда они вышли на Седьмую авеню, Руди сощурился: яркие лучи солнца пробивались сквозь молочно-белую дымку и били ему прямо в глаза. Рядом с ним, укутавшись в шерстяной плащ с капюшоном такого же ярко-голубого цвета, как и ее глаза, стояла Лорел, она дула на кончики пальцев, стараясь согреть их.

– Хочешь чашку кофе? – спросил он.

– Спасибо. Мне уже надо возвращаться, – сказала она, даже не взглянув на него. – Я тебе говорила о тех рисунках, которые мой учитель послал своему знакомому издателю? А теперь этот издатель хочет, чтобы я сделала иллюстрации к детской книжке. Я встречаюсь с ней через час, чтобы показать эскизы, а я еще хочу разобраться с ними.

– Ну это великолепна Я рад за тебя. – Руди действительно был рад за нее, при ее таланте она заслужила это, но он подозревал, что настоящая причина того, что она спешила вернуться домой, состояла в том, что ей хотелось побыть одной. – Я подброшу тебя.

Хотя дом, где она жила, был только в нескольких кварталах от магазина, Руди остановил такси. Она не хочет пить с ним кофе, по крайней мере, может, не откажется от того, чтобы он подбросил ее.

Через несколько минут они уже подъезжали к черному от копоти кирпичному фасаду ее дома.

– Я тебе позвоню завтра, – сказал он. – Подумай над тем, что я тебе говорил.

– Хорошо, – ответила она, и у нее был такой вид как будто она вот-вот заплачет. – Я действительно подумаю об этом, дядя Руди. – Она смотрела прямо на него, и в глазах ее была боль, и он знал, что она говорит правду и что она подумает об этом. И будет много думать об этом. По крайней мере, этого он от нее добился.

Руди заплатил шоферу и поехал обратно в магазин для новорожденных. Игрушечные медвежата были на месте и монотонно раскачивались над кроваткой. Он думал о том, что у него скоро будет дочь или сын, и его переполняли чувства, но он не мог понять, была ли это радость или страх. И, не зная, какие именно чувства двигали им, Руди подошел к седовласой продавщице и, показав на медвежат, сказал тихо:

– Я возьму их.

– Лорел, рисунки хорошие. Очень хорошие. – Лиз Кэнневилл оторвала взгляд от лежащей на столе стопки рисунков и посмотрела на Лорел: – Я думаю, ты на правильном пути.

Седеющие волосы Лиз с закрученными внутрь концами совершенно не сочетались с ее моложавым лицом и стройной фигурой. Она встала из-за стола. Лорел казалось странным, что она чувствует себя как дома в маленьком кабинете Лиз, окно которого выходило на Бродвей. На полках и столах грудами лежали рукописи и гранки, а стены были увешаны иллюстрациями, эскизами обложек и суперобложек. Она чувствовала себя здесь совсем не так, как в своей собственной квартире, где она начала все больше и больше ощущать себя засидевшейся гостьей, отделенной невидимой стеной – Берлинской стеной невысказанных обвинений от Энни. Она была в издательстве «Фаэрвей» всего второй раз, но чувствовала, что может здесь расслабиться и ощутить себя художницей, а не бедной беременной Лорел.

– Конечно, мне надо будет показать эти рисунки в художественный отдел, и, я уверена, у них будут некоторые соображения относительно размещения рисунков, – сказала Лиз, – но я считаю, они будут одобрены. Знаешь, Лорел, я уже много лет не видела таких хороших рисунков.

Лорел почувствовала, что начинает краснеть, но старалась не показывать своего смущения. Что бы подумала Лиз, если бы знала, что, не считая эскиза обложки программы, которую она нарисовала для занятий по театральному искусству в школе, это были ее первые иллюстрации? Лорел встала и поправила юбку. Она была в самом строгом из своих платьев для беременных, которое сшила сама. Платье было из черного джерси с длинными рукавами, и к нему пришивался воротничок из белого пике. Она надеялась, что яркий шелковый шарф, завязанный мягким узлом вокруг шеи, отвлечет внимание от ее большого живота, а благодаря зачесанным назад и заколотым золотой заколкой волосам она будет выглядеть старше, и можно будет подумать, что ей двадцать или двадцать один год.

– Я рада, что они вам нравятся, – сказала она. – Конечно, это только предварительные наброски. Сами иллюстрации будут ярче… я хочу использовать один или два цвета. Что вы думаете об этом?

– Ну… – Лиз постукивала ластиком на конце карандаша по стеклу очков в черепаховой оправе. – Я хочу быть с тобой откровенна, у нас мало средств на издание этой книги, и первый тираж книги должен быть небольшим. А цветные иллюстрации увеличивают расходы на издание. Я составлю калькуляцию. Кроме того, дай мне цветные иллюстрации тоже, чтобы я могла их сравнить.

– Нет проблем, – сказала Лорел.

– Ты могла бы дать мне их в конце недели?

– Утром в понедельник, – пообещала она. – А окончательные варианты рисунков будут готовы через… ну, скажем, восемь недель. Вас это устроит?

– Не спеши. Мы еще даже не установили время издания книги. Возможно, она пойдет в производство только летом и будет издана к Рождеству. – Она замолчала, глядя на живот Лорел, ее яркие губы слегка растянулись в улыбке. – Да, похоже, тебе надо спешить.

Если раньше Лорел удавалось как-то скрывать свое смущение, то сейчас она вся залилась краской, ее лицо горело, как будто Лиз направила ей прямо в лицо красный прожектор. И внутри у нее тоже все горело, как внутри воздушного шара, когда под ним жгут костер для того, чтобы он надулся и взлетел. Несмотря на огромный живот, набухшую грудь и толстые ноги, она чувствовала себя такой легкой и невесомой, что готова была взлететь… Боже, но почему все напоминают ей об этом? Почему, куда бы она ни пошла, ей везде напоминают об этом?

– Ты знаешь, меня всегда удивляло, как матери умудряются все успевать, – продолжала Лиз. – Я хочу сказать, как им удается работать, когда в ногах у них ползает ребенок. Ведь все теперь у тебя будет по-другому.

– Но я справлюсь.

Она почувствовала, что у нее закружилась голова. Она представила себе 4 июля. «Ребенок у моих ног. Если бы только Лиз знала…»

– Я не думаю. – Одетая в аккуратный коричнево-черный костюм, с наклоненной в одну сторону головой, Лиз напоминала зяблика. Лорел знала, что она все это говорит из лучших побуждений. И, возможно, у нее не было своих детей, и поэтому она не могла знать, что переживает сейчас Лорел. – С другой стороны, дети… Я думаю, дети дают тебе возможность многое увидеть по-другому. Это очень помогает, особенно, когда собираешься иллюстрировать книги для детей.

– Да, конечно, – быстро вставила Лорел, стараясь отвести разговор от своего предстоящего материнства. – Что, если медведь будет чуть более грозным? – Она показала пальцем на лежащий сверху рисунок.

Эта старая сказка, переложение «Восток Солнца и Запад Луны», была одной из самых любимых сказок Лорел. Ей хотелось передать точное настроение сказки, но сделать это не слишком реалистично, чтобы не испугать юных читателей.

– Я думаю, что все хороша – Лиз внимательно смотрела на рисунки несколько секунд, а затем сказала: – Он очень естественный и выглядит как живой, и в нем есть что-то от Диснеевских героев. Возможно, надо, чтобы у него было чуть меньше зубов, – нам не хочется, чтобы создавалось впечатление, что невесту могут съесть. Но в целом мне нравится. – Лиз посмотрела на часы: – Прости, но я должна прервать нашу беседу, иначе опоздаю на другую встречу.

Лиз встала, чтобы проводить ее, но Лорел махнула рукой:

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я сама найду дорогу назад.

– Хорошо, встречаемся в понедельник.

– В понедельник. Лиз улыбнулась:

– Крайние сроки… я смотрю, ты просто не можешь без них обойтись.

Спускаясь по лестнице, Лорел думала о крайних сроках. Ее не волновал понедельник как крайний срок, установленный Лиз, ее волновал совсем другой крайний срок – завтра. Завтра ей надо было дать ответ Руди. Когда она ступила на скользкий мраморный пол в холле, ее вдруг охватил страх.

«Неужели я смогу? Смогу отдать своего собственного ребенка?»

Но какой-то голос убеждал ее, что она должна это сделать. Это единственный разумный выход из создавшегося положения.

Возможно, ей следовало сказать Джесу. Ну нет, что бы это дало? И кроме тога она уже однажды пыталась это сделать.

Пробираясь сквозь толпу людей, Лорел шла к метро и вспоминала тот день. Она сидела на траве напротив Хинд-Холла, а Джес стоял над ней, как разъяренный пророк из Ветхого завета, он весь кипел от злости. Убийца мирных жителей деревни Май Лай был оправдан. Правительство дерьма. Казалось, он готов был разнести весь Вашингтон на части.

– Джес. – Она дернула за край майки, торчавший из его брезентовых брюк. Из-под коротких рукавов черной майки были видны его мускулистые смуглые руки.

– Он ведь просто мясник, животное! – выкрикивал Джес, не слушая ее. – Конечна он не сам это делал, но командовал-то Медина, и рядовые слушались его. Кол-лей тоже, конечна виноват, но его используют как козла отпущения. Это невероятное дело.

– Джес, – сказала она, – вся эта война не имеет никакого смысла. Не надо так волноваться.

Он пристально посмотрел на нее и вытянул руки по швам так резко, как будто она повисла на них:

– Нельзя просто сидеть, ждать и ничего не делать.

– Конечно. Но, Джес, иногда надо подумать и о себе тоже. Когда мы в последний раз говорили о чем-нибудь еще, кроме изменения системы?

Он бросил на нее грозный взгляд, который, казалось, говорил: «А что еще имеет значение?»

Затем так, как будто он вдруг понял, что она права, он опустился на траву рядом с ней. Он сел, раздвинув ноги так, что ее тело оказалось между ними, и улыбнулся ей своей ленивой улыбкой, чуть прикрыв веки. Эта его улыбка когда-то обезоруживала, но сейчас она никак не трогала ее. За это лето, в течение которого они почти не виделись, она стала смотреть на него совсем другими глазами. Он казался ей более инфантильным, чем раньше, и он был сейчас похож на ребенка, у которого все вызывает чувство противоречия. Кроме того, за эти три месяца он ни разу не написал ей, не позвонил.

– Эй, Дыня, – сказал он и, протянув руку, взял прядь ее волос и начал накручивать на длинный загорелый палец. – Возможно, ты права… возможно, я должен иногда отвлекаться. Давай пойдем ко мне… а потом мы можем поговорить обо всем, о чем ты хочешь.

Наступил подходящий момент. Он спокойно сидел с ней рядом, и она уже хотела сказать ему обо всем. Но тут из Библиотеки Карнеги вышла группа его дружков. Они, свистя и размахивая руками, подошли к ним. Джес спросил их, слышали ли они о Медине, и они начали ругать Никсона, стараясь перекричать друг друга. Лорел встала и ушла, она была уверена, что никто даже не заметил этого.

С тех пор как она перестала ходить в школу, Джес позвонил ей только однажды и сказал, что собирается в город и мог бы зайти к ней. Но она отказалась с ним встречаться. Это не имело никакого смысла. Он ничем не мог ей помочь. Ей ничего от него не было нужно. И она не имела ни малейшего желания выходить за него замуж.

Боже, почему это не Джо? Если бы Джо был отцом ребенка, то для нее не имело бы значения, любит ли он ее. Потому что, если бы у нее было хотя бы полшанса, она бы сделала все, чтобы он полюбил ее. И, возможно, в последнее время это уже не было столь невероятным. Она стала замечать, что он смотрит на нее как-то иначе, как будто видит ее в другом свете, и, возможно, представляет себе, что было бы, если бы они были вместе. И каждый раз, когда она видела это выражение его лица, ей казалось, что это был еще один стежок в той тонкой паутине надежды, которую она втайне плела.

Доехав до станции Бродвей-Лафайетт, Лорел сурово напомнила себе, что это не был ребенок Джо. А она к завтрашнему дню должна решить, что делать.

«Не думай об этом, – сказала она себе. – Еще есть время. Тебе не надо принимать решение сию же секунду».

Приехав домой, Лорел удивилась, когда увидела, что Энни сидит за кухонным столом, склонившись над кипой бумаг, напоминающих расчеты подрядчика. Одним локтем она опиралась на стол, рядом стояла большая чашка кофе, а ее коротко стриженные волосы сбились в ту сторону лица которую она поддерживала ладонью. На ней был оранжевый свитер с рисунком, рукава которого были засучены до локтя, и желтовато-коричневые вельветовые брюки в широкий рубчик. Она взглянула на Лорел, затем вся сжалась, и задумчивое выражение ее лица сменилось жестким. Эта перемена была настолько быстрой и почти неуловимой, что только Лорел, знавшая свою сестру лучше всех остальных, могла заметить это. Увидев этот взгляд, она почувствовала, как внутри у нее тоже все сжалось.

«Она все еще не простила меня. Да и почему она должна меня прощать?»

Она знала что Энни любила Джо так же сильно, как раньше. Так как же она могла бы ее простить?!

Но была ли она на самом деле виновата в том, что произошло? Она бы сказала Энни о Джесе… но Энни с ее обычным прямолинейным подходом побежала прямо вниз, чтобы все высказать Джо… не дав ни ей, ни даже ему возможности все объяснить. Да, ей было стыдно, она чувствовала себя виноватой, но была ли ее вина в том, что Джо и Энни едва разговаривали сейчас, спустя уже три месяца с того дня?

Возможно, думала она, так и должно было случиться. Даже если бы она не забеременела, возможно, у Джо и Энни все равно ничего не получилось бы.

И если уж так разобраться, то почему у Энни должно быть больше прав на него, чем у нее? Лорел вспомнила его поцелуй, она все еще ощущала его на своих губах, как будто это произошло не несколько месяцев, а несколько минут назад. Она помнила, как вначале испуганно напряглись его губы, а затем с восторгом ощутила как они разомкнулись, и почувствовала, что он хочет ее, несмотря ни на что. О Боже, если бы она могла вернуть все это назад… если бы только она могла убедить его, что нет ничего предосудительного в том, что он ее хочет.

Она не могла сказать, что после этого он стал относиться к ней недружелюбно или не был любезен. Нет, он вел себя так же, как обычно, – подшучивал над ней, иногда по-дружески обнимал ее. И разве не согласился он ходить с ней на курсы? И все же Лорел чувствовала, что в их отношениях было какое-то напряжение, то невысказанное противоречие между тем, что она хотела от него получить, и тем, что он готов был ей дать. О, если бы только…

– Привет, – сказала Энни.

– Привет. – Лорел кинула плащ и пустой портфель на стул с соломенной спинкой. – Почему ты так рано вернулась домой? Что ты делаешь? Я думала, что у тебя встреча с подрядчиком?

Энни тяжело вздохнула. Она провела рукой по разложенным на столе бумагам. – Ты представляешь, здесь калькуляции одиннадцати вариантов, и самый дешевый в два раза больше, чем то, на что я рассчитывала.

– А что, если сделать все самой? – предложила Лорел.

– Ты имеешь в виду разбить стены, сделать проводку, трубы и прочее? Если бы умела, я бы сделала. – Она засмеялась. Но Лорел вовсе не шутила.

– Я имею в виду не это. Я хочу сказать, зачем платить главному подрядчику. Ты ведь можешь сама нанять субподрядчиков, не правда ли? Это будет означать, что тебе придется самой все предусмотреть, а вовсе не делать все самой. И таким образом ты смогла бы сократить свои расходы на пятнадцать или двадцать процентов.

Энни от удивления раскрыла рот, затем, придя в себя, она усмехнулась:

– Я должна признаться, что потрясена тем, что ты так много знаешь о строительстве и подрядчиках. – Как только она это произнесла, улыбка исчезла с ее лица, и казалось, что в этот момент температура в комнате упала на десять градусов. Она, должно быть, догадалась о причине: Джо.

Лорел встречалась с ним не только на занятиях для беременных, но и в ресторане… видела, как идет строительство, слышала, как он разговаривает с водопроводчиками, электриками, столярами… И теперь Энни это стало ясно.

Лорел пожала плечами:

– А ты думаешь, я все время только рисую. Я тоже кое-что знаю.

– Я в этом не сомневаюсь. – Сурово взглянув на Лорел, Энни собрала бумаги и встала. Она резко отодвинула стул, и его ножки проскрежетали по линолеуму. – Ну, я думаю, мне пора ужинать.

– Все в духовке, – сказала ей Лорел. – Кабачки с сыром. Я их приготовила утром до того, как Ру… – запнулась она, – до того, как кончила собирать эскизы.

– Как прошла встреча?

– Хорошо. Ей понравились мои рисунки.

– Меня бы удивило, если бы они ей не понравились. Они действительно великолепны. – Каменное выражение лица Энни смягчилось, и Лорел увидела, что сине-фиолетовые глаза гордо засверкали. Лорел ощутила острую, щемящую боль, и ей очень захотелось, чтобы пропасть, разделяющая их, исчезла.

Затем она вспомнила о Джо – она должна была встретиться с ним сегодня. Их занятие на курсах для беременных должно было начаться в восемь. Лорел очень было жаль, что ее отношения с Энни были такими натянутыми. Но как могла она жалеть о том, что после разрыва отношений между Джо и Энни они с Джо стали ближе?

– Накрой на стол, пока я принесу ужин, – мягко попросила Лорел. – Я только сниму туфли. – Она села и сбросила свои лодочки. Потерев опухшую ногу, она добавила: – Если так пойдет и дальше, то к тому времени, когда наступит срок, у меня будут не ноги, а колоды.

– Очень хорошо. Тогда, возможно, ты перестанешь хватать мои туфли. Это проклятие – иметь сестру, у которой такой же размер, как и у тебя.

Никто из них ни слова не сказал о ребенке, но Лорел чувствовала, что напряжение между ними чуть спало. Когда Энни подошла к ней и встала рядом, Лорел, сама того не желая, по привычке наклонилась к сестре и почувствовала, что прикосновение угловатого бедра Энни действует так же успокаивающе, как мягкий живот матери. Она ощутила прикосновение прохладных пальцев Энни, которая умело массировала уставшие мышцы ее шеи. Лорел расслабилась и вспомнила то время, когда они были только вдвоем, единственные спасшиеся счастливчики, сидящие в плывущей к берегу лодке.

Как случилось, что тучи заволокли все небо? Как случилось, что между ними образовалась такая пропасть? Лорел почувствовала, как слезы покатились у нее по щекам. Но она знала, что это всего лишь мгновение, которое не может длиться долго. Так зачем обманывать себя?

Она вдруг ощутила мягкий толчок у себя в животе. Это было едва заметное движение, но именно в этот момент она отчетливо поняла, что никогда не сможет отказаться от своего ребенка. Что это было бы эгоистично. Она чувствовала, что Энни хочет помочь ей, но что-то сдерживает ее. Была ли это обида? Или ощущение того, что если она уступит, то потеряет Джо навсегда?

Энни отодвинулась от нее, и Лорел увидела, как она прошла мимо ярко-желтых шкафов, на которых много лет назад она нарисовала тарелки, чашки, ножи и корзинки с хлебом в стиле Дали. Энни доставала тарелки, стаканы, и, глядя на ее угловатые плечи и острые позвонки на согнутой спине, Лорел почувствовала, как на глаза опять навернулись слезы, и подумала, почему сейчас, когда она больше всего нуждалась в Энни и ее мужестве, они были так далеки друг от друга?

21

Энни наблюдала, как Эммет вошел и встал на половик у двери. Небольшие ручейки воды стекали с его ботинок. Она помахала ему рукой из-за застекленного стенда, она не могла подойти к нему, так как обслуживала посетительницу. Энни подняла палец вверх, как бы говоря, что через минуту подойдет.

– Я возьму один из этих. Только один. – Полная женщина в енотовой шубе показала одетой в перчатку рукой на поднос с большими темно-коричневыми кусками шоколада, величиной с мяч для гольфа, а не такими маленькими и изящными, как трюфели Жирода. Готовя первую партию, Энни совершила ошибку, но именно эта ошибка по странной случайности принесла ей успех. Женщина нервно засмеялась:

– Я должна соблюдать диету.

Тут она услышала, как Эммет с наигранной медлительностью сказал:

– Почему именно те женщины, которым этого не надо делать, обычно больше всех беспокоятся о своем весе?

Энни подняла глаза и увидела, что он стоит, облокотившись на старинную тумбу с мраморным верхом, на которой стоял кассовый аппарат. Энни почувствовала, как краска прилила к ее щекам, и быстро отвела взгляд. Она завернула единственный трюфель в тонкую малиновую бумагу и положила в маленький мешочек тоже малинового цвета, на котором золотыми буквами было написано название ее магазина «Момент».

Она протянула мешочек женщине, которая вся светилась и довольно улыбалась. Энни раздражало поведение Эммета, и в то же время она была рада его видеть.

Она согласилась пообедать с ним, но не здесь, а у Паоло. Было без четверти шесть, и до закрытия магазина оставалось пятнадцать минут. А после этого ей еще придется пересчитать чеки, провести инвентаризацию того, что осталось на витринах и в холодильнике в задней части магазина, чтобы определить, сколько каждого вида необходимо на завтра, кроме того, ей надо было проверить, установил ли Дуг необходимую температуру.

Эммет, черт бы его побрал, прекрасно знал, что она не могла бросить все дела сейчас и поболтать с ним. Так почему он улыбался ей так ехидно… как будто у него был какой-то приятный сюрприз, о котором он согласился бы ей рассказать, только если бы она начала его просить. Как будто она еще не знала этого!

Энни вспомнила, как Эммет в начале недели спокойно, почти небрежно пригласил ее поехать с ним отдохнуть на субботу и воскресенье. Она сказала, что не поедет, но он только пожал плечами, как будто был уверен, что рано или поздно она все же уступит. В конце концов, что ее сдерживает? Они уже были когда-то любовниками, так что же все-таки сдерживало ее сейчас?

Энни не смогла бы объяснить это ему. Она даже не была уверена, что сама понимает, что сдерживает ее. Когда она была с Эмметом, она испытывала почти нестерпимое желание дотронуться до него, почувствовать, как он своими большими руками берет ее руки… Да, черт побери, она вспоминала его тело в постели, его крепкие голени, плотно прижатые к ее икрам, его широкую загорелую грудь, возвышающуюся над ней, как каменная гряда. А потом ощущение его плоти внутри себя и движения его тела, приближающие ее к моменту блаженства…

Боже, она должна прекратить это… То, что она испытывала к Эммету, не было любовью – это не могло быть любовью потому, что она любила Джо.

«Это сексуальное влечение», – думала она. Это как приливы и отливы океана или восход солнца, ты не способен управлять ими, но они все равно есть. Она понимала, что для нее это влечение могло разрушить хорошие дружеские отношения, а сейчас испортить ей настроение прошлыми воспоминаниями и чувствами, которые она должна была оставить в Париже.

Но в ее отношении к Эммету было не только физическое влечение Хотя и от этого никуда не денешься – секс играл большую роль в их отношениях; Эммет был великолепным любовником, но он был также и отличным другом. В отличие от Джо, который был неизменно добрым, как старший брат, Эммет вечно подшучивал над ней, вечно подкалывал ее. Да он как-то пролез к ней в душу… и иногда это вовсе не казалось ей приятным.

Она чувствовала, что Эммет знает о ней такое о чем она не хотела бы, чтобы знал он или кто-то другой, и это нервировало ее. Например, сейчас она никак не поощряла его, но как мог он знать, что она начинает испытывать к нему какие-то другие чувства?

У нее начали гореть не только щеки, но и лоб около волос, и от этого она почувствовала напряжение и зуд в голове. С одной стороны, ей хотелось, чтобы Эммет ушел… и не вызывал у нее тех чувств, которые она не хотела испытывать… с другой стороны, она радовалась тому, что он был здесь, что он был таким настойчивым. Она знала что, если бы не Эммет, она вечерами приходила бы домой и забиралась бы в кровать. Она вставала каждое утро в пять часов для того, чтобы купить свежих фруктов на оптовом рынке на Девятой авеню, затем приходила в магазин и все время проводила на кухне, постоянно следя, чтобы ее помощники Дуг и Луиза не сожгли что-нибудь или не заснули, мешая в огромных сосудах шоколадную массу, затем весь день бегала обслуживая покупателей, или же, наняв такси, отправлялась на встречу с оптовыми покупателями из какой-нибудь гостиницы или универмага. Обычно к этому времени Энни уже готова была упасть. Появление Эммета было подобно прохладному дуновению ветерка в знойный день. Это несколько приободряло ее.

– Ты рано пришел, – сказала она, когда толстушка ушла.

– Я показывал помещение в Трибеке и решил зайти к тебе и посмотреть, не нужна ли тебе моя помощь. – Он оглянулся и бросил взгляд на Луизу, которая укладывала товар в одну из плетеных белых корзинок.

Луиза заметила его взгляд и слегка покраснела.

– Похоже, у тебя здесь все в порядке. А как печь, которая сводит тебя с ума? – сказал он.

– Я полагаю, Дуг починит ее перед уходом.

– Не возражаешь, если я посмотрю?

– В этом костюме? – Когда он снимал пальто, она отметила его блейзер из чистой шерсти пастельного цвета, застегнутую на все пуговицы рубашку, шелковый галстук и безупречно отглаженные серые брюки. В своей обычной черной юбке и кремовой шелковой блузке, она казалась себе плохо одетой в сравнении с ним. – Я боюсь, ты весь перепачкаешься шоколадом.

Но Эммет уже снял пиджак и закатал рукава рубашки:

– Отлично, тебе тогда будет в два раза труднее ответить отказом на мое приглашение. – Он опять подмигнул ей. – Но если ты все же скажешь «нет», я украду тебя для твоей же собственной пользы, пока ты не уморила себя до смерти на работе, кроме того, со мной или без меня, ты должна поехать на Кейп-Мей. Ведь это значит вернуться назад во времени.

– Я думала, что это летний курорт. – Энни закрыла стеклянную задвижку витрины морозильной камеры.

– Ты уходишь от ответа. Да, это летний курорт, но разве тебе никто не говорил, что лучше всего ездить на летние курорты зимой?

– Почему?

Эммет подошел к ней и обнял ее за плечи:

– Потому что, когда на улице холодно и дует жуткий ветер, тебе хочется посидеть дома в тепле. И потому, что мы будем там почти единственными посетителями. И все будет в нашем распоряжении.

Он был сейчас совсем близко от нее, она видела мелкие крапинки веснушек на его лице и синие, как морская вода, глаза. Представив себе, как они лежат под стеганым одеялом на старинной бронзовой кровати, прижавшись друг к другу, и ветер завывает над крышей, она почувствовала, как что-то внутри у нее оборвалось.

Она отпрянула от него. Это безумие! Она просто чувствовала себя одинокой. Из-за Джо. Она опять бы просто использовала Эммета, как использовала его в Париже. А Эммет, не использовал ли он ее в каком-то смысле тоже? Он только недавно приехал в город и, возможно, чувствовал себя одиноким, так почему бы не вспомнить о тех хороших минутах, которые они провели вместе?

– Эм… – начала она.

Он приложил палец к ее губам, и она почувствовала запах его кожи, приятный и терпкий.

Потом. Не надо принимать решение сейчас. Мы поговорим об этом во время обеда. – Улыбаясь, он отступил назад, его улыбка была ленивой и уверенной, как закат солнца. – А сейчас, пока ты будешь все выключать, я пойду посмотрю печь.

Глядя, как он неторопливо пошел к двери, ведущей на кухню. Энни спрашивала себя: «Так, и что ты собираешься сказать ему сегодня? Эм, я не должна ехать с тобой. Я не люблю тебя, но дело в том, что мне очень хочется переспать с тобой».

Но ей нужно было не только побороть свое желание переспать с ним. Черт возьми, она только что начала свое дело и должна была отдавать этому все свои силы и все свое время, иначе все могло выйти из-под контроля и провалиться, как большинство новых предприятий.

Взяв с полки под старинным металлическим кассовым аппаратом сколотую скрепкой пачку заказов, Энни вдруг ощутила прилив радости. Она оглядела все, что было создано. «Момент» появился быстро и рос так быстро, что даже во сне она видела, как работает здесь.

Она вспомнила то отвращение, которое испытывала, когда в первый раз увидела это помещение, с его засаленными стенами и потолком и грязными полихролвиниловыми плитками пола. Сейчас, глядя на стены, оклеенные веселенькими клетчатыми обоями с изящными кустиками земляники, и на покрашенный в белый цвет пол, покрытый ярким шерстяным ковром, она чувствовала удовлетворение. На окно она повесила белые шторы из шитья и густо присборенные тюлевые занавески. На стенах она укрепила старинные газовые канделябры, все разной формы, которые она раскопала в антикварном магазине «Ниак» на Гудзон-стрит. Над витриной она поставила белые плетеные корзины с маленькими кусочками миндаля и мелкой крошкой ореха пекана, которые посетители могли грызть, ожидая своей очереди. Луиза Бертрам, которую она взяла на временную работу на День Святого Валентина и которая осталась у нее работать, когда начало поступать все больше и больше заказов, только что закончила заполнять одну корзину и начала заполнять другую.

Энни вспомнила, как она боялась, что те люди, которые могли бы позволить себе купить ее фигурный шоколад, никогда не отважатся прийти в такой омерзительный район, даже если распространится слух, какой хороший шоколад она продает. А доход с оптовых поставок, которые ей удалось сделать, был вначале таким маленьким, что она думала, что не сможет удержаться на плаву. Но с тех пор, как она открыла магазин шесть недель назад, ее розничная торговля постоянно росла и сейчас почти покрывала расходы на жалованье Луизе.

Она взглянула на висевшее за кассовым аппаратом огромное зеркало в позолоченной раме, над которым висела в золотой окантовке скромная нарисованная вручную вывеска, на ней черными буквами на красном фоне было написано: «Момент», фигурный шоколад на вынос. Основан в 1973 году». Люди ценили проявленное Энни чувство юмора. Особенно те, которые не придерживались никаких диет.

Воспоминания об этих первых неделях были похожи на бессознательное состояние в начале тяжелой болезни, и только отдельные моменты четко запечатлелись в ее памяти, но она помнила свои тревоги: хватит ли тех денег, которые оставила ей Муся, на оплату проектировщиков, подрядчиков, на покупку лицензии, оборудования и запаса шоколада, на ремонт, внесение месячной платы в тысяча четыреста долларов. Что, если весь капитал уйдет на ремонт? Тогда у нее не останется ни цента на содержание магазина и она разорится.

Она решила сократить расходы, как это предлагала Лорел, и взяла на себя обязанности подрядчика, но и при этом, когда столяры, слесари и электрики принесли счета, то даже по самым скромным подсчетам расходы были гораздо больше, чем она предполагала. Она уже готова была отступить. И если бы Эммет не выкопал подрядчика, которого рекомендовал один из его клиентов и который был, по его словам, очень хорошим и дешевым, она наверняка бы отступила Анджей Падеревский действительно казался честным, а его рекомендации надежными. Но ее никто не предупредил, что ни один из его столяров, слесарей и электриков не говорит ни слова по-английски. Как могла она объяснить им, что они должны поставить вертящиеся двери, а не обычные навесные? Самого Падеревского она нигде не могла найти, а как объяснить двум ничего не понимающим и не могущим ничего сказать полякам, что они устанавливают батарею там, где она собиралась делать камеру для охлаждения? Она пыталась сначала кричать, потом говорить мягко и, наконец, объяснить им все с помощью мимики и жестов. Но они только обменивались удивленными взглядами и дружелюбно улыбались ей, как будто она была ненормальной, и, весело смеясь, продолжали устанавливать батарею, которую позднее они так же весело перевесили в противоположную часть комнаты.

И затем когда пришли рабочие оклеивать стены, то проводка еще не была готова а они исчезли на целую неделю. Стены же нельзя было оклеивать потому, что инспектор здания должен был сначала проверить систему вентиляции, и он бы ничего не сделал без взятки в сотню долларов. Поэтому, когда все было сделано почти так, как ей хотелось, но только на две недели позже, ей казалось, что свершилось чудо. Большую часть оформления она слава Богу, как-то умудрилась сделать сама. Эммет помог ей отреставрировать и покрасить старую витрину, которую она купила на Атлантик-авеню в Бруклине.

Дуга, который был помощником маляра до того, как пошел в школу поваров, она уговорила оклеить все обоями.

Затем, за два дня до того, как она планировала открыть магазин, когда новая печь и холодильник были на своих местах, шкафы повешены и заполнены, рабочий стол, холодильный шкаф, плавильная печь и глазировочная машина и приспособление, с помощью которого она собиралась прессовать шоколадные формы для конфет с начинкой, готовы к работе, а вся задняя часть магазина забита запасом шоколадной массы и начинки, вошел санитарный инспектор и подал ей уведомление о запрете на приготовление и продажу каких-либо съестных продуктов из-за наличия в помещении крыс. Он до сих пор стоял у нее перед глазами, со своим узким, испещренным оспинами лицом и острым носом, он сам напоминал крысу, когда, пробравшись в угол складского помещения, соскреб преступный помет в пробирку и, говоря с чистейшим бруклинским выговором, читал ей наставления о ядах, крысоловках и о возможных болезнях. Она готова была зарыдать В помещении не было крыс, она была в этом уверена. И тут Энни вдруг осенило. Конечно, это упаковка шоколадной массы, которую она получила днем раньше. На дне коробки оставалась шоколадная крошка, и она высыпалась на пол. Взяв горсть крошки, она пыталась убедить мистера Крысу, что его обвинения необоснованны, но он не желал слушать… он только с отвращением морщил нос. И тогда, в отчаянии, понимая, что пройдут дни, может, даже недели, прежде чем результаты анализов будут готовы, она нашла единственный возможный выход из положения – она взяла в рот шоколадную стружку. И как бы негигиенично это ни было, это того стоило… Надо было видеть округлившиеся, испуганные глаза инспектора на его узком лице. Он с отвращением покачал головой и выбежал из магазина, держа папку под мышкой, причем так быстро, как будто его самого собирались травить, как крысу. Она больше ничего не слышала о нарушениях.

В то утро, когда она начала делать свою первую порцию, ей казалось, будто она влезла на огромную гору и устанавливает флаг на ее вершине. Но затем она поняла, что была слишком оптимистично настроена. Гора оказалась всего лишь предгорьем, а впереди поднималась настоящая вершина. К шести часам вечера целых три порции ганаша были готовы, они были жесткими и шероховатыми, и она их выбросила. Она спрашивала себя, могла ли купленная ею у Ван Леера в Нью-Джерси масса так сильно отличаться от той, с которой она работала у Жирода. Затем она обнаружила, что почти половина свежей малины, которую купил Дуг, была испорченной. Кроме того, большая часть украшений – розочки и фиалки из фундука – лежали раздавленными в коробках, а в довершение всех бед старая глазировочная машина перестала работать. Единственное, что она могла сделать в этой ситуации, – это лепить трюфели руками, и в результате у нее получилось что-то омерзительное, напоминающее шары для гольфа, покрытые шоколадом, только еще более крупные. А бедный Дуг – она помнила, как он выглядел в тот момент в своих больших очках с толстыми дымчатыми стеклами: они съехали с его крючковатого носа, когда он старался разглядеть что-нибудь под транспортерной лентой глазировочной машины, – и это после того, как он выполнил миллион всяких поручений: чистил горшки, колол орехи, изо всех сил старался починить глазировочную машину, помогал ей окунать руками десятки и десятки трюфелей. Затем она настояла, чтобы он съел шесть этих ужасных трюфелей, каждый из которых имел разную начинку, для того, чтобы убедиться, что они вкусные. Он мгновенно проглотил их и заявил, что они отличные, но затем его начало так тошнить, что ей пришлось отправить его домой. Она же осталась в магазине одна и продолжала работать и, конечно, психовать.

«Что будет, – с ужасом думала она, – если никому из покупателей, с которыми у нее были назначены встречи, не понравятся ее уродливые трюфели?» В банке у нее оставалось не больше десяти тысяч долларов, а эти деньги с трудом могли покрыть ее трехмесячные расходы, и тогда ей придется сразу же продавать эти ужасные шоколадки и весь этот созданный ею карточный домик развалится.

Первая встреча состоялась в середине того же дня с покупателями из «Блумингдейл», и они буквально высмеяли ее в офисе. Даже сейчас при воспоминании об этом у Энни все сжималось внутри.

«Лошадиные яблоки, – произнесла высокомерная седовласая женщина – Они выглядят точно как лошадиные яблоки». Она даже не захотела попробовать ни одно из них, сказав, что один их вид наверняка вызовет у ее покупателей отвращение.

Но затем ее старый приятель Росс Керни, с которым она работала в магазине Долли и который сейчас был поставщиком продукции для отеля «Плаза», был настолько добр, что согласился попробовать кусочек, хотя делал это с явным опасением. Затем он откусил еще кусочек, и еще один, и так съел весь трюфель, а потом облизал испачканные шоколадом пальцы. Хотя трюфели были слишком большими и неизящными, чтобы их можно было бесплатно положить в номере, Росс заказал шесть дюжин для официального завтрака, который он устраивал в Палм-Корт. В этот момент у нее чуть не потекли слезы. К счастью, Энни пришла отличная идея завернуть каждый трюфель в переливающийся целлофан и завязать серебряной ленточкой, на которую она налепила наклейку с надписью: «Момент». В результате этой небольшой рекламной кампании у нее появилось несколько индивидуальных покупателей и поступил заказ от небольшого магазина сладостей на Амстердам-авеню.

Энни также удалось получить небольшие заказы от ресторанов «Забар» и «Мейер». Вначале они сделали очень скромные повторные заказы по ценам более низким, чем затраты на их изготовление, но у нее не было выбора. Ей пришлось смириться с потерями в надежде, что ее трюфели понравятся людям и они закажут еще. И постепенно, очень постепенно, они действительно начали заказывать больше. Затем, когда популярность ее магазина начала расти и стали поступать заказы на восемь, девять и даже десять дюжин, она отважилась поднять цену, чтобы получить хоть небольшой доход. И сейчас ее уникальные трюфели домашнего приготовления раскупались даже по цене один доллар за штуку. А на День Святого Валентина она упаковала каждый трюфель отдельно в небольшие коробочки, которые Лорел украсила тесьмой, шелковыми цветами, кусочками ленты, тюля, маленькими искусственными вишенками, земляничками и яблоками, купленными у продавца галантерейных товаров, закрывавшего свое дело. Она продала все до единого и получила заказы еще на десятки. Хотя они с Дугом работали каждый вечер, она наняла еще и Луизу, которая хотя и бросила пищевой институт, но очень увлекалась приготовлением шоколада.

Даже сейчас она вставала когда было еще совсем темно, и каждый день был похож на восхождение на вершину. Она ехала на работу в полупустом метро, но это было лучше, чем ехать в часы-пик». В то время когда большинство людей пили первую утреннюю чашку кофе, она уже была в магазине, и руки ее были испачканы до локтей в шоколаде, и все было готово: одна порция в печи, одна в охладительной камере, одна в глазировочной камере. А когда открывался магазин, она была уже вся в поту, ноги ее гудели, а руки отваливались, и она готова была упасть.

Трудно поверить, что прошло чуть больше месяца а покупатели посылали уже своих шоферов в магазин из таких отдаленных мест, как Саттон-плейс.

– Я устраиваю званый обед на будущей неделе… Энни поняла, что кто-то обращается к ней. Это была женщина в зеленой кашемировой накидке и элегантной шляпе с широкими полями, закрывавшей большую часть ее лица. Энни не заметила, как она вошла.

– О, миссис Бирнбаум, это вы? – приветливо отозвалась Энни. – Я замечталась. Мне уже пора закрывать. Чем я могу вам помочь? – Фелиция Бирнбаум была ее первой посетительницей в тот самый жуткий день открытия магазина и ее единственный настоящий посетитель, за исключением Эммета Долли и Лорел.

– Это будет обед для самых крупных клиентов фирмы моего мужа и их жен, – продолжала Фелиция Бирнбаум, суетливо стягивая перчатки. – Мне хочется, чтобы было что-то запоминающееся.

Энни внимательно посмотрела на нее и на минуту задумалась.

– Марципан, – сказала она – маленькие плетеные марципановые корзиночки. А внутрь я положу имбирную карамель и крошечные трюфели. – А про себя она соображала: «Марципан? Боже, я работала с ним всего один раз и то, когда Помпо следил за каждым моим движением. А вдруг я не смогу это сделать?..»

Энни чувствовала, как ее спокойное, уверенное выражение лица исчезает, но постаралась сохранить на нем улыбку.

Фелиция Бирнбаум нахмурилась, как бы задумавшись. Она, конечно, не думала заказывать что-нибудь столь калорийное, как марципан, но так же не думали большинство клиентов Энни. Они покупали шоколад для своих пожилых матерей, клиентов, секретарей, мужей, иногда даже для любовников.

– Конечно, – сказала миссис Бирнбаум, – я никогда не думала об этом… но это было бы отлично, не правда ли? У вас есть образцы… или по крайней мере фотографии?

– Только в моем воображении. – Энни молила Бога, чтобы миссис Бирнбаум не начала расспрашивать ее более подробно. – Я сделаю это специально для вас, миссис Бирнбаум. И ни у кого больше этого не будет.

Женщина успокоилась и облокотилась на витрину холодильного шкафа с плетеными корзинами, такими же, как те, которые стояли наверху и были заполнены конфетами, созданными Энни по ее собственному рецепту: трюфелями с «Драмбьюи» и апельсиновыми цукатами, шоколадными конфетами с лимонным суфле, конфетами с жареными кофейными зернышками внутри и конфетами из молочного шоколада с кокосовой и ромовой начинкой.

– О, – сказала она, – это было бы…

Энни улыбнулась:

– Доверьтесь мне, и все будет отлично.

– Хорошо.

– Сколько у вас будет гостей? – спросила она, вынимая клочок бумаги их ящика под кассой.

– Примерно двадцать восемь, но обед будет в следующий понедельник, то есть всего через неделю. Вы уверены, что успеете?

– Совершенно уверена. – Энни убежденно тряхнула карандашом, а сама представила, сколько ей придется работать в субботу и воскресенье. – Вы сказали, двадцать восемь? Пусть для ровного счета будет тридцать. Поверьте мне, миссис Бирнбаум, у вас ничего не останется.

Через несколько минут миссис Бирнбаум уже бежала под дождем к своей ярко-красной машине, которую она, нарушая правила, поставила на обочине. После ее ухода остался легкий запах духов «Шанель № 5» и чек на триста долларов. Энни убрала чек в кассу, затем пошла и заперла входную дверь и повесила табличку Закрыто». Возвратившись к прилавку, она заметила, что Луиза ушла на кухню, возможно, для того, чтобы прибраться или помочь Эммету. Луиза всегда краснела, когда приходил Эммет. А почему нет? Разве любая свободная женщина в здравом уме могла не обратить внимания на Эммета?

Энни вдруг почувствовала, что страшно устала и не может больше стоять. Она села на старый вертящийся стул, стоящий между стеной и тумбочкой швейной машины, уставленной банками с цукатами из апельсиновых и лимонных корок в шоколадной оболочке. Из кухни послышалось неприятное прерывистое тарахтенье двигателя. Видимо, Дуг не починил его как следует? Может, Эммету все же удастся это сделать? Или его нельзя починить и нужно покупать новый двигатель? Денег на покупку нового двигателя у нее не было, так как каждый цент она тратила на сырье, заработную и арендную плату и оплату счетов за телефон, электричество и т. д. и т. п.

Она вздохнула и задумалась, как сможет она приготовить вовремя корзиночки для миссис Бирнбаум, если тигель сломается, когда она с трудом справлялась с уже имеющимися заказами: один для «Забара» и два для двух других клиентов. Да, все, как в пословице «Уж если пошел дождь, то обязательно ливень», – подумала она. Конечно, она была рада, что дело процветает, и все же очень нервничала. О Боже, зачем она в это влезла?

А Эммет? Честно ли было с ее стороны продолжать с ним отношения, раз она не знала, сможет ли когда-нибудь дать ему больше, чем сейчас?

Она скучала по Джо. Они почти не разговаривали с того дня, когда она пришла к нему в ресторан. Он был все время занят, как и она. Встречаясь в коридоре, они улыбались и кивали друг другу. Иногда он останавливался на минуту, чтобы поговорить с Лорел, которая могла родить в любой день.

В последнее время Джо виделся с Лорел чаще, чем она. Раз в неделю он возил ее на уроки ламаизма, а в другие вечера, когда не очень уставал, звонил Лорел, и она спускалась к нему, чтобы позаниматься дыхательными упражнениями.

Лорел стала очень замкнутой. Она не разговаривала с Энни ни о чем, кроме книги, которую иллюстрировала, или магазина Энни. Но никогда о Джо. Создавалось впечатление, что они заключили что-то вроде молчаливого договора.

Да, Лорел была очень вежлива… и удивительно внимательно слушала, когда Энни рассказывала ей о своем магазине, но у Энни было чувство, что она говорит с куклой… той глупой говорящей куклой, которую Муся однажды подарила Лорел. Эта кукла начинала щебетать, как только ее дергали за веревочку у нее на спине: «Привет, меня зовут Кэтти-Болтушка. А тебя?»

Шесть лет назад Энни не могла бы себе представить, что она когда-нибудь будет ревновать к своей сестре… но сейчас это было так. Она могла смириться с тем, что Лорел была влюблена в него. Но он, неужели он тоже влюбился в Лорел? Это казалось неправдоподобным. Она чувствовала, что это невероятно. Но почему нет? Лорел была красивой, веселой, и он ей был очень нужен…

«Какое право я имею ревновать к Лорел? Особенно сейчас. У меня, по крайней мере, есть магазин… а что есть у нее? Выдуманный муж и ребенок, которого она вот-вот лишится?»

Один или два раза она входила и видела, как Лорел тихо сидит, обхватив руками свой огромный живот, словно старается защитить его, а лицо у нее такое, как будто она находится в состоянии агонии. Не физической боли… а каких-то внутренних душевных страданий, что, возможно, было еще хуже. Неужели сейчас, когда она уже решила отдать ребенка, она жалеет об этом?

Но Энни знала, что сейчас ей лучше молчать. Она уже зашла слишком далеко, вмешиваясь в жизнь Лорел. Разве Лорел не сказала ей об этом достаточно ясно? Кроме того, в глубине души Энни еще не до конца простила ее за то, что она встала между ней и Джо.

Вдруг она услышала, как в кухне тягель перестал грохотать и начал равномерно работать. Она почувствовала облегчение. Ну, слава Богу, не придется беспокоиться хотя бы об этом, по крайней мере, некоторое время. Эммет, сохрани его Бог, опять спас ее.

В небольшом итальянском ресторанчике «Паоло» на Малберри-стрит обшивка стен была вся исцарапана спинками стульев, а сами стены увешаны фотографиями обедавших там знаменитостей с их автографами. Здесь были Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Фиорелло ля Гардия, Тони Беннетт. Стеклянная панель, с выгравированным на ней рисунком, отделяла длинную дубовую стойку бара от зала ресторана. За столом около задней стены Энни заметила смуглого широкоплечего человека, одетого в двубортный костюм, застегнутый на все пуговицы, за ворот его рубашки была заткнута салфетка, а перед ним стояла большая тарелка со спагетти, которые он жадно поглощал. Недалеко от него, за маленьким столиком, сидели два молодых человека, которые, несомненно, были его телохранителями, их глаза все время блуждали по заполненному народом залу.

– Они настоящие? – насмешливо шепнула она Эммету. Она не могла избавиться от мысли, что эти парни были актерами, нанятыми хозяевами ресторана, чтобы разыграть живую картинку и создать ощущение достоверности.

Через несколько секунд, когда их посадили за стол, расположенный всего в метре от того стола, за которым сидел смуглый мужчина, Эммет наклонился к ней и прошептал:

– Это Чезаре Тальози. Он – глава семьи Боннано. Я встречался с ним по делу о продаже двух магазинов оптовой торговли в Ред-Хук. Тальози и Эд Байт, это тот парень, который продает магазины, выступают как деловые партнеры. Но я думаю, это такое деловое партнерство, в котором Тальози играет первую скрипку, а Эд подыгрывает… я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

Энни через плечо посмотрена на сидящего сзади человека, жадно поглощающего спагетти.

– Ты хочешь сказать, что все происходит, как в кино? – шепнула она Эммету. – Боже я сейчас умру. – Она замолчала и нахмурилась: – Нет, умирать не будем. А лучше прогоним его к черту.

Эммет мгновение пристально смотрел на нее, затем улыбнулся и покачал головой:

– Конечно, и на другой день твое тело выловят из Ист-Ривер. Ты должна смириться с мыслью, что существует нечто такое с чем ты не можешь справиться.

– Я такого никогда не встречала. – Она подумала о Джо. О, если бы их разделяло обычное препятствие или забор, через который она могла бы перелезть.

– Нет, встречала. – Она замолчала, глядя, как официант налил в бокал немного заказанного Эмом вина. Он сделал глоток и кивнул официанту. Затем Эммет посмотрел на Энни и сказал:

– Это я. Ты не можешь справиться со мной. Непринужденная улыбка исчезла с его лица, и Энни увидела, как много она для него значила. Как могла она не замечать этого раньше? Разве не то же самое она чувствовала по отношению к Джо?

Он посмотрел на нее, его голубые глаза немного затуманились, а светлые ресницы золотились в серебристом свете уличных огней, проникающем сквозь занавески окна.

– Послушай, Эм… Я виновата, по… – Как ей это сказать? Как ей все объяснить? Он ей нравится. Если бы не Джо, она, наверное, полюбила его.

Он накрыл ладонью ее руку и сделал это так решительно, как будто старался заставить ее замолчать.

– Нет, – сказал он, – никаких оправданий. Послушай, я не дурак… и я не сумасшедший, чтобы не понять. – Уголки его рта чуть искривились. – Во всяком случае, пока. Энни Кобб, я скажу тебе об этом только один раз. И если тебе это не интересно, я больше никогда не буду заводить об этом разговор. – Он замолчал и взял свой бокал вина, но не за ножку, а за верхнюю часть, причем так крепко, что Энни вдруг показалось, что из бокала выплеснулось красное, как кровь, вито. – Да, черт возьми, я влюблен в тебя, и я знаю, что ты меня не любишь. Но если ты считаешь, что есть хотя бы один шанс, что когда-нибудь ты сможешь полюбить меня, пусть даже этот шанс очень маленький, используй его. Я не требую обещаний… просто рискни и все. Твои карты против моих.

Энни чувствовала себя неловко, ей хотелось раствориться, исчезнуть. Ей казалось, что все в ресторане, даже главарь мафии, перестали разговаривать и слушают, что она скажет, что ответит.

– Эммет, о чем ты меня просишь? – Энни старалась заставить себя смотреть ему прямо в глаза. – Что именно ты хочешь, чтобы я тебе сказала?

– Скажи, что ты поедешь вместе со мной. И это все. Энни Кобб, я не прошу тебя достать мне луну с неба.

– Только солнце и звезды, – ответила она безразлично и вдруг почувствовала, что слишком устала, чтобы спорить.

Он чуть заметно улыбнулся:

– Да, и не меньше.

Энни пристально смотрела на его сильные руки, на суставы, такие же большие, как сучки в заборных столбах. Она вспомнила веснушки у него на спине животе и…

На нее нахлынули воспоминания. Ночной поезд в Марсель, старомодное купе, Эммет опускает шторы и быстрым движением просовывает руку ей под юбку и стягивает с нее трусики до колен. Затем начинает расстегивать ремень и «молнию» своих брюк, притягивает ее к себе и…

Она вдруг ощутила тепло во всем теле, это ощущение возникло так быстро, что ей показалось, что все ее тело запылало.

– Они увидят нас, – шептала она. – Кто-нибудь увидит нас. Кто-нибудь войдет…

Но они оба уже не могли остановиться.

Она сидела, глядя на него, широко расставив ноги и обвивая ими его мускулистые бедра. Тонкой кожей внутренней части ног она ощущала швы его джинсов, и, уткнувшись во впадину плеча, она чувствовала уверенность и силу его движений, запах его тела, острый животный запах, рождающий воспоминания. Она представила Эммета верхом на коне, его джинсы в пыли, а мокрая от пота рубашка прилипла к телу.

Он уже был внутри нее, но она ничего не испытывала, она слишком боялась, что кто-нибудь войдет, или, может быть, он делал что-то не так. Затем Эммет наклонил ее вниз, и ее спина оказалась на жестком дерматиновом сиденье, колени подняты вверх, она закрыла глаза, и равномерное движение поезда и ритмическое постукивание пряжки ремня о металлический край сиденья загипнотизировали ее. Между ногами она почувствовала теплоту, восхитительную, пульсирующую боль. Затем он губами прижался к ней, его язык ласкал ее и… о… о…

«Перестань», – сказала она себе, но почувствовала прилив желания. Она должна остановить это. Тогда в Париже она испытывала не только физическое влечение к Эммету, она была очень одинока. А может, была просто опьянена Парижем.

Затем она подумала, почему ей так страстно хочется его, хотя она и не любит его? Это было так давно… но зачем я берегу себя? Не для Джо, уж наверняка.

При мысли о Джо ее сердце опять сильно забилось. «Ты дурочка, Энни Кобб, – тихо, но резко сказал голос внутри нее. – Если ты откажешься от Эммета, ты можешь остаться совсем одна».

Она вспомнила строчку из песни Стива Стиллза: «Если ты не можешь иметь то, что любишь… люби то, что имеешь».

Затем она вспомнила про марципановые корзиночки Фелиции Бирнбаум. Она обещала сделать их к понедельнику. А это означало, что надо будет работать всю субботу и все воскресенье.

Она посмотрела на светло-красное пятно от бутылки вина на скатерти. Она чувствовала на себе взгляд Эммета.

– Извини, Эммет. Но я не могу. Я не могу поехать на этой неделе.

– Не дурачь меня, Энни Кобб, – тихо сказал он. – Если ты просто не хочешь ни сегодня и никогда, то так и скажи.

– Эм… я боюсь, – сказала она, наклоняясь вперед. – Я в затруднении и не знаю, что сказать тебе.

– А почему не сказать мне правду? – сказал он, выпив глоток вина. Он пристально смотрел на нее своими голубыми глазами поверх бокала, его взгляд был пронзительным и светящимся, как солнечный отблеск на колючей проволоке.

– Хорошо, – сказала она ему. – Правда такова, что у меня есть большой заказ, который надо выполнить к понедельнику, поэтому я не могу поехать. Но я… – Еще не кончив говорить, она подумала: «Наверное, я совершаю ошибку?» – Но я не возражала бы, если бы ты пригласил меня в другой раз.

«Я смогу сказать нет, – сказала она себе, – если он пригласит меня еще раз. Тогда я смогу сказать ему, что из этого ничего не получится». Но сейчас ей не хотелось говорить ему «нет». Она представила себе, что через десять лет, если она допустит это, она вся будет поглощена только работой. Она будет старой и одинокой, как Долли, и будет стараться заполучить человека, который никогда не сможет ей принадлежать.

– Возможно, я это сделаю, – ответил он спокойно и без капли озлобления.

Им подали спагетти – горячие макароны с помидорами, грибами и перцем, обильно политые ароматным красным соусом. Она почувствовала, что умирает от голода.

Съев половину, Эммет наклонился вперед и сказал:

– Ты ведь знаешь, что означает слово «puttanesca». Это «как проститутка». Они сюда кладут всякую дрянь. – И Эммет стал в этот момент опять похож на самого себя, нахального, дерзкого, способного рассмешить ее. – Эй, Чезаре, – крикнул он вежливо и почти бесстрастно громиле в элегантном костюме. Только Энни видела озорной блеск в его глазах и легкую усмешку, скрывающуюся за доброжелательной улыбкой:

– Как твоя puttanesca? Хороша, да?

Нахмурившись, человек посмотрел на него, затем, узнав, слегка кивнул и вытер жирный подбородок. Даже если он и заметил, что Эммет вел себя дерзко, он не подал вида.

Энни наклонила голову вперед, спрятав лицо в салфетку, чтобы не рассмеяться. Она тоже была несколько потрясена смелостью Эммета. Но почему это должно ее удивлять? Разве за время их знакомства могла она вспомнить хоть один случай, когда Эммет боялся кого-нибудь или чего-нибудь?

Когда они кончили есть, то оба застонали от количества съеденных спагетти. Эммет предложил немного пройтись, прежде чем брать такси. Когда они шли по Гранд-стрит, Эммет почувствовал, как неожиданно его охватил ужас, у него появилось чувство, что что-то очень тяжелое тянет его вниз.

«Боже, как же угораздило меня так влюбиться в нее?» Внешне Энни была уверенной в себе женщиной. Но он чувствовал, он знал, что внутри она была иной: мягкой, очень беззащитной, и эта беззащитность трогала его, и ему хотелось помочь ей.

Эммет вспомнил, как в сеть рыболовецкого судна, на котором он когда-то плавал, попала несчастная цапля. У нее была сломана одна нога, но она изо всех сил старалась выбраться, быстро махая крыльями и отчаянно крича. Когда он освободил замученную птицу, то подумал, не было бы милосерднее положить конец всем ее страданиям. Вместо этого он завернул ее в свою одежду и отнес домой, вычистил старую собачью конуру, которая ржавела во дворе. Он долго выхаживал бедную птицу. Но, несмотря на все его старания, она ни разу не упустила случая укусить его за палец. Он все еще помнил ее глаза, похожие на плоские черные шарики, и ее резкое карканье, как бы говорящее: «Никогда не полюблю тебя». Несколько недель спустя, когда ее крыло и нога зажили, он отпустил ее, и она улетела, даже не оглянувшись. Но что-то в этой чертовой птице трогало его. Он восхищался ее храбростью и тем, как она, казалось, смеривала его взглядом каждый раз, когда открывалась дверь ее клетки. «Никто не просил тебя заботиться обо мне, – казалось, говорила она, – поэтому не жди вознаграждения».

Вот так же безответно лелеял он теперь Энни. Но теперь ему уже было понятно, что те, кого любишь, не всегда отвечают взаимностью.

Он взглянул на нее. Она шла рядом с ним, засунув руки в карманы толстого твидового пальто, сильно сгорбившись и опустив голову, как будто готовилась к борьбе. Но с кем? Или с чем?

Ветер взъерошил ее короткие волосы, и они стояли гребнем на голове. Черт возьми, она была очень красива. Не то что эти девицы на обложке журнала «Космополитэн», которые выпячивали вперед грудь так же назойливо, как коммивояжер, вручающий тебе визитную карточку. Нет, ее красота была иной, и ее привлекательность не всегда была понятна. Это было подобно тому, как он необъяснимо любил океан в пять часов утра, когда легкий туман окутывал волны, или шелест пшеничного поля в августе, когда дует сильный ветер. Ему нравилась ее кожа, которая в солнечном свете приобретала светло-коричневый оттенок, и ее темно-синие глаза, которые под определенным углом казались черными, и светлый пушок на руках, который вставал дыбом, когда она была возбуждена. Ему нравилось, как она втягивала щеки, когда думала, и краснела, когда он замечал, что она кусает ногти, как будто он вошел в тот момент, когда она была в туалете.

Ему нравилось, как она сейчас выглядела. Каждый раз, когда она проходила под уличным фонарем, над копной ее каштановых волос появлялся на мгновение светящийся ореол, а от холода ее щеки горели красным румянцем. Ему больше, чем когда-нибудь раньше, хотелось поцеловать ее, отвести к себе домой и… но именно это пугало его. Потому что, черт возьми, нет ничего ужаснее, чем спать с женщиной, у которой один мужчина между ног, а другой в голове.

И все же Эммет знал, что если он не поцелует ее сейчас, то он будет потом всю оставшуюся жизнь жалеть об этом. В памяти его неизменно возникал образ обнаженной Энни, лежавшей на резной кушетке в его Парижской студии и изображающей Олимпию с картины Мане, которую они видели в тот день в Лувре: голова ее откинута назад, как будто она находится в полудреме, глаза смотрят на него из-под опущенных век, а на шее и на согнутой руке завязана черная лента, ее бедра небрежно, но призывно раздвинуты. Он помнит потрясение, которое он испытал, стоя посреди комнаты и ощущая неожиданный прилив крови в нижней части живота. И то, как Энни вдруг нервно засмеялась, вскочила, накинула платье, как будто вдруг почувствовала, что не хочет, чтобы он видел ее вот такой, даже в шутку.

– Послушай, Кобб. У меня есть идея… пойдем ко мне, – сказал он, когда они шли по Бродвею, сказал очень небрежно, хотя все внутри у него сжалось в ожидании того, что она ответит.

Она остановилась около решетки.

– Эм, – сказала она, и в холодном воздухе пар из ее рта стал клубами подниматься вверх. Она кинула на него осторожный взгляд: – Ты прекрасно знаешь, что произойдет, если мы пойдем к тебе.

– По правде говоря, я рассчитываю на эта – Он усмехнулся своей ковбойской усмешкой, за которой так много скрывалось.

– Я не готова.

– Это смешно. Разве та обнаженная женщина в Париже была не ты?

Она засмеялась, и он увидел, как румянец залил ее щеки.

– Эммет, прекрати. Перестань смеяться надо мной.

Тогда он поцеловал ее. Нагнувшись вперед и придерживая одной рукой ее плечо, а другой заднюю часть шеи, так, что ее стриженые волосы оказались между его пальцами; они были холодные и упругие Все это произошло естественно и легко. Она, видимо, чувствовала то же самое и поэтому не отпрянула. Она приоткрыла рот, и он почувствовал нечто удивительно сладостное – на ее губах был привкус десерта, который они ели в ресторане.

– О черт, – тихо сказала она отстранившись.

Мимо них спешили, кутаясь в пальто, пешеходы, проносились машины, освещая ярким светом людную улицу. Какой-то мужчина, казалось, забыв о холоде, сидел на корточках у спортивного магазина, и перед ним на старом, рваном одеяле были разложены серьги и пряжки.

Эммет заметил такси и поднял руку.

Обогреватель в такси был сломан, и одно из окон было наполовину открыто, поэтому, когда они доехали до его квартиры, расположенной около Лондон-Террас, они совсем замерзли. Как ему того и хотелось, душ, расположенный в кухне, был хорошо виден за дверью шкафа, в который он вешал пальто. Эммет мгновенно начал снимать одежду, а потом, подержав замерзшие пальцы под мышками, чтобы согреть их, начал снимать одежду с Энни. Она не сопротивлялась.

Когда они оба уже были раздеты, он дотянулся до старого заржавевшего крана и открыл воду. Задернув клеенчатую занавеску, он встал под душ.

– Ты когда-нибудь принимала душ в кухне? – сказал он и притянул ее к себе под обжигающие брызги душа. Он почувствовал, что ее напряженность спала, когда он медленно и ласково начал намыливать ей руки, затем грудь, а затем его руки стали скользить вниз по ее животу.

– Нет, – сказала Энни. – Мне хочется чего-то другого.

– Как только входишь в кухню, о чем тут же начинаешь думать? О еде? Верно?

– Так что? – Она изогнулась, и он почувствовал спазм в нижней части живота при виде ее маленькой груди с выдающимися вперед темными, почти багровыми сосками.

– Но мы только что. – Она не договорила так как Эммет вдруг сел перед ней на корточки и провел кончиком языка по мокрой шелковистой коже на внутренней части ноги. Он слышал, как она слегка застонала, когда он стал продвигать кончик языка вверх. Он чувствовал, как теплые струи воды стекают по его спине, а пальцы Энни сильно сжимают его волосы. Это было больно, но в то же время очень возбуждающе. И все же он чувствовал, как она совсем чуть-чуть отстранилась, вздрагивая, как упругая проволока. О, Боже. Она такая… такая страстная. Почему она никак не может расслабиться? Ведь это было так великолепно, что затмевало все остальное. Кроме того, насколько это было известно Эммету, она даже не спала с Джо.

Затем он ощутил ее теплое и влажное тело и впал в забытье. Он потерял способность думать и рассуждать о том, что будет дальше. Он очень хотел ее. Он должен был овладеть ей. Сейчас. В голове и в нижней части живота он ощущал биение крови в унисон ударам воды по жестяным стенкам душевой, и в его голове все время звучало одно слово – Энни… Энни… Энни…

Он поднялся и, схватив ее за ягодицы, прижал к стене. Энни простонала, откинув назад голову, ее волосы были мокрыми, как шкура выдры, вода стекала по ее шее, ее тело изогнулось, а обеими руками она держалась за его шею, затем она подтянулась и ногами обвила его бедра.

Она вскрикнула, когда он вошел в нее. Это был резкий, громкий выкрик, заглушенный ударами капель воды о жестяные стенки.

Эммет наслаждался ее близостью, он ощущал сладкую тяжесть ее тела на своих руках, прикосновение ее влажных ног, обхвативших его тело, легкое прикосновение ее мокрых волос, когда она уткнулась лицом ему в шею и впилась зубами в его тело, стараясь заглушить крики.

Он кончил резким, почти болезненным движением в тот момент, когда вода стала холодной. Боже, Боже. Он чувствовал, что она тоже кончила, а холодная вода стекала вниз, и он весь съежился… все его чувства обострились, и его наслаждение было подобно пытке.

– Холодно, – выкрикнула она, – Боже, жутко холодно!

Когда он отпустил ее и нагнулся, чтобы закрыть воду, он услышал легкий шлепок в тот момент, когда их мокрые тела разъединились. Он взглянул на нее: она дрожала, обхватив руками грудь. Она вся была покрыта гусиной кожей. Они оба начали смеяться.

Эммет обнял ее, откинул голову назад и разразился оглушительным смехом. Он даже сам не понимал, почему смеется. Ему просто было хорошо. Сейчас в этой квартире, расположенной в самой грязной части города, поглощающего его рано утром и выбрасывающего поздно вечером, с заржавевшим душем, едва помещавшимся в тесной кухне, он, Эммет Камерон, чувствовал себя так, как будто наконец обрел свой дом.

22

Лорел сидела в ванне, когда вдруг опять почувствовала напряжение в животе. Это напряжение не было сильным, и его даже нельзя было назвать болью. Во всяком случае, это не схватки. На самом деле эти боли начались у нее утром, но она не обратила на них особого внимания. Она смотрела на свой огромный живот, возвышающийся над водой, как горб верблюда. Она видела, как натянутые мышцы чуть вздрагивали, и почувствовала, как они втянулись внутрь. Она думала о Скарлетт О'Хара, затянутой в очень тугой корсет. Ей, наверное, было очень больно. Сейчас кроме напряжения она чувствовала холод в пояснице, как будто температура воды именно в этом месте резко упала.

Лорел вспомнила виденные ею в кино сцены родов: мужественные жены первых поселенцев, кусающие кожаные ремни, чтобы не закричать, и озабоченные отцы, ходящие взад и вперед по комнате. Обезумевшие глаза стонущих и мечущихся женщин, привязанных к кроватям.

Но это не было похоже ни на что подобное, нет, не может быть, чтобы это были схватки.

Она вспомнила, что инструктор говорила, что ложные схватки… это обычно безболезненные сокращения мышц, которые происходят нерегулярно. Она проверила это. Они происходили через неравномерные интервалы: десять минут, затем шесть, затем опять десять. Она была слишком напряжена, вот и все. И решила, чтобы расслабиться, принять ванну.

Но сейчас, может быть, ей стоит на всякий случай позвонить доктору Эпштейну?

Лорел начала вылезать из ванны… и вдруг ощущение напряженности исчезло. Она опять погрузилась в теплую воду, почувствовав облегчение.

«Зачем беспокоить доктора, когда, возможно, это будет еще не скоро», – сказала она себе. Она с ужасом вспомнила, что, как только у нее появится ребенок, его немедленно заберут. Эта мысль была похожа на звук сирены, напоминающей ей, что надо выкинуть из головы все мысли о ребенке. Она схватила мочалку и сжала ее так сильно, что капельки воды брызнули через край старой чугунной ванны.

«И я даже не смогу подержать его…» Лорел вдруг ощутила резкую боль, но на этот раз в груди. И вдруг она все осознала, и это навалилось на нее тяжелым грузом: «Он больше не будет моим…»

Совсем чужие люди заберут ее ребенка. Они будут заботиться о ее сыне (она почему-то была уверена, что это будет мальчик). Будут его кормить, поить, вовремя менять пеленки, укладывать спать. А когда он вырастет, они будут водить его на пляж, на бейсбольные соревнования и в Диснейленд. Они будут готовить ему чай с лимоном, если он заболеет, будут слушать, как он играет на пианино или на саксофоне, помогать ему делать уроки по математике. Они будут любить его. И он будет любить их. Их, чужих людей, а не ее.

Она дотронулась рукой до своего блестящего, выпирающего живота и прошептала:

– Ты не будешь знать меня. Ты забудешь, что когда-то принадлежал мне.

Она откинула голову назад, и слезы покатились по ее щекам. Она представила своего ребенка лежащим, свернувшись калачиком, у нее в животе, у него пушистые волосики и розовые пальчики на руках и ногах, и он похож на спящего котенка.

– Пожалуйста, – прошептала она, совсем не понимая, о чем она просит.

«Это было мое решение», – напомнила она себе. Никто не заставлял ее отдавать ребенка. Руди только убедил ее, что так будет лучше.

Она вспомнила, как он позвонил ей после их встречи в магазине детских вещей, и он явно почувствовал облегчение, когда узнал, что она приняла решение. Еще и еще раз он убеждал ее, что она поступает правильно, что так будет лучше… лучше для ребенка и для нее самой. И все это время она говорила себе, что он прав, но сейчас она была в этом не уверена…

И она опять подумала: «О, если бы только это был ребенок Джо».

Возможно, он и любил ее… совсем чуть-чуть. И может быть, он любил бы ее больше – гораздо больше, если бы не Энни.

Энни. Опять Энни. Лорел не могла не думать, что если бы она когда-нибудь была вместе с Джо, то это опять было бы попыткой обмануть Энни. Лежа в остывающей воде, Лорел думала, почему ей так трудно. Почему ей надо выбирать между двумя самыми любимыми людьми?

Только на одно мгновение она представила себе, что бы произошло, если бы она изменила свое решение и оставила ребенка, хотя прекрасно понимала, что не может позволить себе это сделать. Конечно, приятные знакомые Руди будут разочарованы, но они переживут это. Через некоторое время они найдут другого ребенка, которого смогут усыновить и который будет нуждаться в хорошей семейной обстановке еще больше. Она бы взяла своего ребенка домой. Она бы купила ему дубовую, похожую на самодельную, кроватку, которую она видела в магазине Армии Спасения на Восьмой авеню и поставила бы ее рядом со своей кроватью. И каждый раз, когда он начинал бы плакать, она брала бы его на руки. А когда бы он повзрослел, она бы показала ему ночные звезды, как когда-то это сделала Энни, и тогда бы он мог каждую ночь загадывать на них желания.

Приятное теплое чувство нахлынуло на нее, как будто ее тело стало легче и поплыло по воде, как лист дереза.

«Я могла бы найти работу, возможно, даже у тети Долли – найти что-то, что позволило бы мне оплачивать счета, а в остальное время рисовать иллюстрации, а потом, когда он пойдет в школу, кончить колледж… А затем, когда я накоплю достаточно денег, я могла бы найти для нас где-нибудь квартиру со студией… или, может быть, Энни переехала бы и оставила нам эту. Тогда я все еще была бы рядом с Джо.

«Но даже если бы Энни переехала, – думала Лорел, – как смогла бы я платить за квартиру?»

Почему за эти четыре года, что она училась в колледже она не сделала ничего реального? Ну да, она умела рисовать, она умела хорошо готовить и шить, но это умели делать десятки тысяч людей. Вдруг Лорел позавидовала своей подруге Хилари Амброзини. Лорел вспомнила, как считала большой глупостью тратить летние каникулы на то, чтобы работать машинисткой в юридической фирме. Но сейчас Хилари, если бы ей понадобилось, могла бы получить хорошо оплачиваемую работу.

Она помнила, как много лет назад заговорила о том, не стоит ли ей найти какую-нибудь работу, чтобы подзаработать немного денег, которых им всегда отчаянно не хватало. И как Энни посмотрела на нее своим пристальным взглядом, при этом кожа на висках у нее натянулась и глаза стали огромными, а скулы более резко очерченными. Она пристально посмотрела на Лорел и сказала:

– Если у тебя есть свободное время, почему бы тебе не вступить в один из школьных клубов? Я слышала, что члены клуба любителей истории ездят в разные музеи… ведь это было бы для тебя очень полезно? Разве я не права?

И она действительно стала членом этого клуба. И много таскалась по музеям.

И, конечно, эта работа прошлым летом у Блюстейна и Уоруика. Но каким творчеством она занималась эти два с половиной месяца?! Она только ходила в лабораторию и приносила всем кофе.

Иллюстрации к книге которые она делала, были единственным, что ей нравилось делать и что она умела хорошо делать. Да и две тысячи долларов, которые заплатили ей, казались огромной, фантастической, нереальной суммой. Но она не могла рассчитывать, что такое неожиданное счастье будет сваливаться на нее часто. Если, конечно, сна не начнет крутиться по-настоящему, не теряя ни дня, ни минуты, как это делает Энни.

Лорел выдернула резиновую пробку из стока ванной, наблюдая за тем, как мыльная вода уходит, затем поднялась, вылезла из ванной и встала на мягкий розовый коврик. Протянув руку, чтобы взять полотенце она опять почувствовала напряжение в пояснице. Она стояла неподвижно, ухватившись за вешалку для полотенец, до тех пор, пока ощущение не исчезло. Но на этот раз это длилось дольше, чем раньше, или это ей показалось?

Она знала, что ей надо заметить время, и посмотрела, не стали ли приступы более регулярными. Доктор Эпштейн говорил, что во время первых родов схватки продолжаются в течение очень долгого времени. Поэтому даже если это началось, то пока у нее нет необходимости спешить.

Сейчас, чтобы расслабиться, она должна выпить чашку чая. Затем сесть и закончить последний рисунок для книги «Восток Солнца и Запад Луны». Остальные рисунки она уже отдала, а этот не удовлетворял ни ее, ни Лиз Кэнневилл, и она обещала его переделать.

Лорел вытерлась полотенцем, надела старый махровый халат, который еще несколько месяцев назад был ей так велик, что собирался складками, как кожа слона, а в последнее Бремя едва сходился. Сейчас ее огромный живот казался ей вполне нормальным. Неестественно огромной казалась ей ее грудь. Из маленькой, похожей на зарумянившиеся яблочки, она выросла и стала огромной, как дыни. «Да, жизнь несправедлива, – подумала она, печально улыбнувшись. – Такой бюст, а показать его некому».

Держа в руке чашку с горячим чаем из ромашки, она примостилась на большом, обитом красным вельветом пуфике около окна. Лучи солнца, проникающие сквозь большие закрытые решеткой окна, создавали теневой узор на хлопчатобумажном ковре. Она любила эту комнату, ее тепло, яркое освещение вьющиеся растения, мягкие подушки и старую мебель. С тех пор как Энни занялась изготовлением шоколада, Лорел, к ее счастью, очень часто бывала дома одна. Никто ей не мешал и не ругал, ей не надо было мыть посуду, и она могла рисовать столько, сколько хотела.

Она наклонилась и взяла с нижней полки старого дубового застекленного книжного шкафа альбом с эскизами. Она пролистала страницы со старыми зарисовками медведей. Несколько недель назад она поехала в Бронкский зоопарк, в метро было много народу, пришлось почти всю дорогу стоять. В зоопарке она села на скамейку напротив острова с белыми медведями и зарисовывала огромных животных в разных положениях. И пока она рисовала, у нее от холода заледенели пальцы.

На рисунке, над которым она сейчас работала, был изображен стоящий на задних лапах, разъяренный медведь, он встал на дыбы, так как только что узнал, что его невеста, сама того не желая, предала его… Рисунок был хорошим… даже она сама должна была признаться себе в этом. Она правильно изобразила разгневанного медведя. Но ей совершенно не нравилась съежившаяся от страха фигура невесты. Разве не должна она была вскочить и просить его о прощении, говорить ему, как любит его? Даже выражение ее лица было передано неверно, оно было льстивое, униженное, вялое. Она была здесь всего лишь ничтожеством.

Вдруг Лорел поняла, как надо изобразить невесту. Она схватила ластик и быстро стерла руку, ногу и половину лица. И начала рисовать. Карандаш двигался очень быстро в ее руках. В памяти у нее всплывали фигуры испуганных, но полных решимости женщин… полных решимости вернуть назад своего принца.

Она потеряла счет времени и только едва ощущала схватки, которые то наступали, то исчезали, как накатывающие волны океана.

Она дотронулась до стоящей на полу рядом с ней чашки чая и обнаружила, что он совсем остыл.

Решетка солнечных бликов сдвинулась к краю ковра, а затем совсем исчезла в темной части комнаты.

Думая о невесте, Лорел вдруг реально представила себе ее фигуру… фигуру девушки, достойной своего принца. Разве мог читатель иначе поверить, что она многие годы бродила по свету в поисках своего принца? Лорел вдруг поняла, что ей нужно. Ужас в глазах, упрямо наклоненный подбородок. Она уже думает, как ей вернуть человека, которого она любит. И когда это произойдет…

Лорел почувствовала сильные схватки, гораздо более сильные, чем раньше. Было так больно, что она уронила карандаш. Вздрогнув от боли, она поняла, что не просто уронила карандаш, каким-то странным движением она швырнула его в стенку перед собой, и он заточенным концом ударился об нее и оставил черный след на обоях. Схватившись за живот, она подалась вперед. О Боже, как больно. Сейчас ей было по-настоящему больно.

Ей следует позвонить доктору Эпштейну. Ждать больше нельзя.

Она подождала, пока пройдут схватки. Казалось, этим мучениям не будет конца. Когда она попыталась встать, то ноги не слушались ее, они были мягкими, как теплое масло.

Как давно она сидит здесь? Вдруг она осознала, что сидит настолько долго, что ноги у нее онемели. Она увидела, что лучи солнца уже не светят так ярко, как в полдень, и поняла, что наступил день. Она была в панике, что-то явно происходило.

В ногах у нее постепенно опять появилось кровообращение, но Лорел все еще была очень слаба и не могла встать Ей удалось встать на колени, и она поползла к телефону. Казалось, что она двигается неуклюже, как белый медведь. Нет, еще более неуклюже, чем белый медведь. Пальцами ног она зацепилась за край ковра, и он собрался складками.

Вдруг опять начались схватки, еще более мучительные, чем раньше. О Боже, не надо. Ей казалось, что ее с силой тянут за талию веревкой. По лицу ее текли струйки пота, хотя обычно она не потела.

Она испугалась. Страшные мысли о кровотечении, о задушенном пуповиной ребенке овладели ею. Помощь. Ей нужна помощь.

Энни? Могла ли Энни быть у себя в магазине?

Она с трудом добралась до старой школьной парты, на которой стоял телефон, собрала все свои силы, схватила одной рукой трубку, затем остановилась, чтобы перевести дыхание. Она увидела верхнюю крышку парты, всю изрисованную инициалами, проткнутыми стрелой сердцами, арифметическими вычислениями и другими рисунками, то ли изображающими мужской член, то ли памятник Вашингтону.

Когда она стала набирать номер, у нее опять начались схватки. От резкой боли она вся сжалась в комок, и телефон с грохотом упал на пол. У нее было ощущение, что в спину ей воткнули нож, причем так глубоко, что она ощутила боль в паху.

«Наверное, что-то не так, – подумала она. – Не может быть, чтобы было так больно, во всяком случае, так скоро».

Наконец боль отступила. Но Лорел уже больше не хотела звонить доктору Эпштейну или Энни. Ей хотелось, чтобы сейчас здесь был только один человек. Только один человек был ей нужен сейчас. Она набрала номер, который знала наизусть, и, испытывая нестерпимый страх, прислушалась к гудкам в телефонной трубке.

«О Боже, сделай так, чтобы он был там. Боже, прошу тебя», – молила она.

– Ресторан «Домик Джо», – ответил взволнованный голос, его голос.

Она почувствовала, как рыдания подступают к горлу, затем вспомнила трогательную фигуру невесты на рисунке и постаралась сдержаться. Закрыла глаза, начала дышать медленно и равномерно. Наконец заговорила. Говорила так, как будто звонила из телефонной будки перед тем, как сесть на поезд:

– Джо, это я, Лорел. Кажется, у меня начались роды.

Джо увидел, что входная дверь приоткрыта. Быстрым движением руки он распахнул ее:

– Лорел!

Ответа не было. Он вдруг подумал, что пришел слишком поздно. Сейчас он испытал то же самое, что в ту ужасную ночь, когда ворвался в комнату Кэрин и увидел ее распростертую на полу с перерезанными венами. Огромное чувство вины и боль. Боль от того, что он уже никогда не успеет. Боль от того, что уже ничего нельзя изменить.

– Лорел! – опять крикнул он. Ему показалось, что он услышал едва различимые звуки.

Он окинул взглядом полутемную комнату, увидел лежащий па ковре открытый этюдник. Он обратил внимание на один тщательно выполненный рисунок, на котором был изображен стоящий на задних лапах огромный белый медведь. Казалось, что он вот-вот проглотит стоящую перед ним девушку. В ее фигуре был вызов, руки разведены, рукава широкого, спадающего складками платья съехали до локтя. Рисунок был великолепен, и обе фигуры были как живые. Но больше всего его поразило то, насколько девушка была похожа на саму Лорел. Неужели она сама ощущала, что ее должны съесть живьем?

Мгновение он стоял очарованный увиденным. И вдруг вспомнил, зачем он здесь. Он, не обращая внимания на моросящий дождь, пробежал не останавливаясь целую милю, затем взбежал вверх по лестнице на второй этаж. Сейчас вода капала на ковер с его зеленой армейской куртки, которая была мокрой даже внутри. Он так тяжело дышал, что у него болели ребра, а стекла очков запотели, и ему казалось, что комната вся заполнена паром.

Черт, что же он делает? Почему он не вызвал «скорую» до того, как бросился бежать сюда, как обезумевшая курица?

– Джо, – раздался очень тихий, но четко различимый голос из другой стороны комнаты.

Джо всегда казалось, что в этой спальне остановилось время и что живущие в ней люди находились здесь временно, до тех пор, пока не подвернется что-нибудь более подходящее, как два путника, едущие в разных направлениях, вынужденные провести ночь на вокзале. Оглядев вещи Энни и Лорел, он вдруг поразился, какими разными были сестры… и как необъяснимо было то, что он любит их обеих.

Лорел лежала скорчившись на кровати. На ней был махровый халат, весь скомканный и задравшийся вверх. Ее длинные волосы свисали слипшимися прядями. Белое лицо блестело, как полированное дерево. Она вся была в поту. Он никогда раньше не видел, чтобы Лорел потела. Увидев ее, он вдруг подумал, что она похожа на Мадонну Рафаэля в страшных муках.

Джо наклонился над ней. Он слышал биение своего сердца.

– Лорел, я здесь. Все будет в порядке. – Он изо всех сил старался подавить страх, все сильнее охватывавший его, и вспомнить все, чему их учили. – Когда это началось? Какие интервалы между приступами боли?

Лорел затрясла головой, стараясь четче выговаривать слова:

– Без интервалов.

Между приступами не было интервалов, значит, это были последние схватки. О Боже, почему она не позвонила ему раньше?

Джо вдруг ощутил приступ негодования. Зачем, черт возьми, она вообще позвонила ему? Как он ввязался в это? Почему он не отказался, когда она попросила его стать ее напарником? И почему у него не было мужества признаться себе, что он сделал это только для того, чтобы сделать больно Энни?

Лорел вовсе не впутывала его в это. Да, конечно, она его всегда беспокоила. Но он так злился на себя, что с трудом мог сосредоточиться.

А если разобраться, то какое у него было право злиться на Энни за то, что она обвинила его. «Давай, давай признавайся, ведь это действительно мог быть твой ребенок». Он вспомнил ту ночь, когда Лорел поцеловала его, он помнил, как ему хотелось отнести ее тут же в кровать. И разве с тех пор, наблюдая, как увеличивается ее живот, не испытывал он того же желания где-то в самых потаенных уголках своей души? И все больше и больше восхищался ею. Восхищался тем, как она справлялась со всем этим, не скуля и не стараясь обвинить в этом кого-либо другого, а просто спокойно принимая все происходящее. Она даже самостоятельно приняла решение о том, чтобы отдать ребенка, и при этом не стонала и не плакала ни у кого на груди.

Устыдившись своего желания убежать, Джо резким движением сбросил куртку и положил руку на живот Лорел. Он почувствовал движение мышц под ладонью и испугался. Он вдруг подумал о землетрясении, неудержимом и неизбежном, и ощутил свою полную беспомощность. Что мог он сделать? Ведь, черт возьми, он не врач.

Где, черт его дери, Эпштейн? Позвонила ли ему Лорел?

Что-то острое вонзилось ему в руку, как будто это были зубы. Он оглянулся и увидел, что Лорел с силой ухватилась за его руку, и пальцы ее были бескровными и такими прозрачными, что можно было видеть кости, как на рентгеновском снимке.

– Джо… я боюсь, – проговорила она, задыхаясь. «Я тоже, детка. Я до смерти боюсь».

– Что сказал доктор? – спросил он.

– Я… я не говорила с ним. После того, как я позвонила тебе… я должна была… лечь. О Боже, как больно! – Она вся сжалась еще сильнее, а лицо ее перекосилось от боли.

– Где номер телефона?

– В маленькой голубой записной книжке в парте под телефоном.

– Я сейчас вернусь. Держись, Лорел!

Он нашел голубую телефонную книжку именно там, где сказала Лорел, в парте, куда школьники когда-то прятали свои буквари и бутерброды с ореховой пастой и джемом. Он нашел номер телефона Эпштейна, но руки его так дрожали, что он дважды набрал не те цифры. Ему ответил уставший голос, который спросил, срочное ли у него дело или он просто хочет что-нибудь передать доктору.

– Черт возьми, это очень срочно! – прорычал он. Через минуту доктор перезвонил и сказал, что надо как можно быстрее отвезти Лорел в больницу Святого Винсента. «Скорая» будет через пять минут. Затем Джо попытался позвонить Энни в магазин. Девушка, у которой был такой юный голос, что можно было подумать, что она продает сладости, изготовленные на уроках кулинарии в школе, сказала ему, что Энни нет. Он попросил передать ей, что он везет Лорел в больницу, и девушка испуганно пообещала сделать все возможное, чтобы найти Энни.

В ожидании «скорой» Джо вспомнил, как еще в школе он поспорил со своим лучшим другом Тедди Плаурайтом. Тедди поставил доллар, утверждая, что он не сможет простоять на голове пять минут. Он знал, что Джо наверняка клюнет на эту удочку, считая, что ничего не стоит это сделать. Пять минут? Черт подери, он простоит десять минут и покажет этому самодовольному Тедди. Но, встав на голову, он почувствовал, как кровь начала пульсировать в голове, как глаза наливаются кровью, а в ушах шумит, и пять минут показались ему целым годом.

То же самое он ощущал сейчас. Ему казалось, что он вот уже пять минут стоит на голове… а ему надо простоять еще пять минут.

Он увидел, что Лорел лежит на спине, держа руками колени, а между сдвинувшимися полами халата был виден огромный, круглый, как белая луна, живот. Он стоял у ее кровати и вдруг ощутил нереальность ситуации… ему казалось, что он был свидетелем какого-то старинного обряда, на который вход мужчинам был запрещен.

Все застыло, как будто земля перестала вращаться и просто висела в небе. Джо стало жарко, и он вспомнил, что все еще был в свитере. Он снял его и бросил на ковер.

– «Скорая» прибудет с минуты на минуту, – сказал он Лорел. – Доктор Эпштейн ждет тебя в больнице.

– Я… думаю… я не смогу… ой-ой!

Джо изо всех сил старался вспомнить дыхательные упражнения, которые они разучивали в классе.

– Вдохни глубже, – приказал он ей, наклонившись так близко, что их губы почти соприкасались. Он ощутил ее дыхание. – Дыши равномернее. Вот так. Старайся делать вдох в начале схватки и выдыхать в конце. Отлично. Вот так. Ты все правильно делаешь.

Лорел глубоко дышала еще несколько минут, затем откинулась назад, ухватившись за край его рубашки, как тонущий человек. Он посмотрел вниз и увидел, что красно-синяя ткань его рубашки в ее кулаках похожа на два сюрреалистических букета.

– Нет, – выкрикнула она. – Я не смогу! О Боже… пожалуйста, не заставляй меня делать это!

У Джо было такое чувство, будто он дотронулся до оголенного электрического провода и его, как ударом хлыста, дернуло током. Хотя он и сидел, его чуть качнуло. Но, взяв себя в руки, он инстинктивно обнял Лорел.

– Ты сможешь, – сказал он Лорел. – Ты сможешь.

– Джо… – Их лица были так близко, он чувствовал движение ее губ, и это прикосновение было так приятно, что сердце у него начало сильно биться. – Я никогда не переставала любить тебя. Пожалуйста… Извини… я… Я не хотела говорить Энни неправду… Я просто… я просто хотела, чтобы это был… твой ребенок. Ты ведь не ненавидишь меня?

– Нет, Лорел. Я никогда не смог бы возненавидеть тебя! – Он гладил ее влажные, теплые волосы и не понимал, какие чувства испытывает.

Он не знал и не мог объяснить себе свои чувства по отношению к Лорел. Влюблен ли он в нее? Нет, невозможно. Но он ощущал, что его чувство не было чисто братским.

– Я не любила его, – проговорила она, тяжело дыша. – Джес был мне безразличен, – простонала она. – Он даже не знает… о ребенке. Я не сказала ему.

– Ты что, боялась, что он откажется от ребенка? – Джо вспомнил то утро, когда он стоял с Кэрин на лестнице библиотеки, и почувствовал, как у него внутри все похолодело. Он Дотронулся до щеки Лорел и вынул попавшую ей в рот прядь волос.

– Нет. Он… – Она замолчала, продолжая тянуть его за рубашку. – Он… не такой. Он бы помог мне. Я просто не хотела… – Она начала задыхаться, и ее рот перекосила ужасная гримаса. – Джо, это начинается. Я чувствую.

– «Скорая помощь»… – начал говорить он, как будто можно было остановить роды. Но он осознавал, что это произойдет независимо от того, приехала «скорая помощь» или нет.

Боже, они изучали это на занятиях. Что он должен делать? В фильмах доктор или акушерка всегда приказывали вскипятить воды. Но что делать с кипяченой водой?

Пот ручьями тек по его лицу, по стеклам очков и стекал за воротник. Он уже однажды испытывал то же самое, это было в школе, перед забегом на четыреста метров в финале соревнований между командами трех штатов. Он помнил, как стоял перед стартом, его сердце бешено колотилось, ноги в кроссовках вспотели, и подошвы зудели.

Сейчас он уже не помнил, как бежал в тот день и вышел ли в финал, помнил только ужас бесконечного ожидания того момента, когда дадут старт.

«Где же эта «скорая»? Она должна была уже приехать. Черт подери, они что, думают, что это обычное растяжение?»

Но, взглянув на часы, Джо увидел, что прошло только четыре минуты с того момента, как он говорил с доктором Эпштейном.

Лорел вскрикнула. Кровь прилила к ее лицу, и оно стало багрово-красным. Он понял, что сейчас у нее начнутся роды…

Боже, а если ребенок перевернулся или еще что-нибудь? А если у нее начнется кровотечение?

Он чувствовал, как в голове у него повышается давление, а в ушах раздается оглушительный шум. Он побежал в ванную, схватил с вешалки чистое полотенце. Вернувшись обратно, он положил полотенце под тело Лорел. Он не знал, что еще надо делать.

– Все нормально, – услышал он чужой, незнакомый, но мягкий голос. – Тужься, если надо.

– А-а!

Когда она начала тужиться, между ногами у нее хлынула вода. Он слышал, что так и должно быть, но сейчас это потрясло его. Чтобы посмотреть, он начал вставать на колени, но вдруг застыл от ужаса.

Вся кровать и полотенце были мокрыми. Но у него не было времени вскипятить воду, найти чистое полотенце и даже перевести дух. Между согнутыми коленями Лорел он увидел темный мокрый кружочек… это была головка ребенка. У него закружилась голова, и он мгновенно почувствовал неспособность действовать, как будто одна его половина находится где-то в отдалении и с высоты смотрит на то, как вторая его половина наблюдает за тем, как совершается это чуда Неужели вот так Господь наблюдал за сотворением мира? Темный кружок увеличивался. Он услышал, как Лорел натужилась и вскрикнула, потом опять и опять… на этот раз сильнее. Он почувствовал, как его руки сами собой раздвинулись и, как будто издалека, потянулись к голове ребенка и медленно вытянули покрытую слизью мокрую голову наружу. И тут он увидел, что кровь сочится на полотенце под Лорел. О Боже.

Джо охватил панический страх. А если пуповина завернулась и держит его? А что, если у Лорел началось кровотечение? Он смутно вспомнил, как в фильме, который показывали в классе, говорили, что в этот момент ребенка надо немного повернуть. Очень осторожно, как будто он держал в руках бабочку, Джо начал вращать ребенка до тех пор, пока не почувствовал, что его плечи высвободились и выдвинулись вперед. Потом появилось длинное липкое тело и две скрюченные красные ножки. Джо со свистом выдохнул.

Поддерживая одной рукой голову ребенка, а другой его крошечную, как у лиллипута, попку, он вскрикнул: – Мальчик… и посмотри… он писает. Струя мочи полилась из пениса, который был меньше мизинца Джо. Ребенок издал приглушенный, испуганный крик… а затем начал громко кричать, двигая руками и ногами, как начинающий пловец, которого по ошибке бросили в глубокую часть бассейна, по лицу и телу ребенка текла кровь. Джо взглянул на Лорел и увидел, что так испугавшая его кровь текла из разрывов, которые образовались, когда ребенок выходил наружу. Он почувствовал облегчение. Конечно, эти разрывы надо будет зашивать, но само кровотечение было неопасным для жизни.

Джо увидел, как огромный живот, в котором был ребенок, уменьшился и стал нормальным. И это вернуло его к действительности. Лорел лежала здесь, тяжело дыша от изнеможения, а он держал в руках только что родившееся живое существо, которое лишь мгновение назад было бугорочком под свободными брюками Лорел. И ощущал, что это настоящий ребенок, настоящее живое существа человек. Сейчас же, чувствуя, как в его руках двигается крошечное мокрое тело новорожденного, которого он только что вынул на свет Божий, он испытал такое потрясение, что начал смеяться. Затем без всякой причины заплакал. Он видел, что Лорел тоже смеется, а по лицу у нее текут слезы.

Джо взглянул на новорожденного мальчика в своих руках, связанного с Лорел пуповиной, которая не казалась ему ни страшной, ни отвратительной, как он себе это представлял раньше, – и тогда, возможно впервые за свои тридцать два года, он почувствовал свою связь с чем-то более сильным, чем он сам. Свою связь с Господом… с загадочной Вселенной. Нет, с чем-то более реальным… с биением нового сердца, с дыханием новой жизни.

Слава Богу, ему представился шанс доказать самому себе, что он мог бы все сделать для Кэрин, если бы она осталась жива. Он не знал, что будет делать потом, но единственное, что он знал, что на такого человека, как Джо Догерти, можно положиться.

Ребенок перестал плакать. Своими ярко-синими глазами он пристально смотрел на него, а крошечной ручонкой ухватился за палец. Джо вдруг почувствовал неожиданный прилив радости, и это потрясло его. Не задумываясь он вдруг сказал: – Адам. Его зовут Адам.

23

Вэл стоял в холле больницы Святого Винсента и спрашивал у сидящей в администраторской чернокожей женщины с выпученными глазами, в какой палате находится Лорел Каррера.

Пока она смотрела алфавитную картотеку, он огляделся и заметил сидящих на скамейках негров и пуэрториканцев; зеленый линолеум был весь испещрен тысячами царапин. Боже, какой притон. И что только он тут делает? Его малютка уже выросла и сама стала матерью, и меньше всех она хотела видеть его. Разве не дала она ему понять много лет назад, как к нему относится, когда убежала ночью, даже не сказав до свидания?

– К сожалению, сэр, Лорел Каррера в списке нет, – сказала ему женщина в окошке.

Чепуха. Он потрогал подбородок и, почувствовав колючую щетину, вспомнил, что не брился. Может, она записана под фамилией мужа?

Ну а если и так. Она все равно не захочет видеть его, так почему бы ему сейчас же не развернуться и не убраться отсюда? За семь лет не было ни одного письма, ни одного телефонного звонка, ни даже вежливой открытки. Если бы он не увидел ту статью в «Лос-Анджелес Таймс» о кондитерском магазине Энни, он бы не узнал, что они еще живы.

Да, но он проделал такой длинный путь и потратил последнюю сотню долларов на самый дешевый билет в Нью-Йорк. Нет, черт возьми, он не может вот так уйти.

– А есть Лорел Кобб? – Мало вероятно, но стоит попробовать.

Женщина опять посмотрела картотеку, а затем, насмешливо посмотрев на него, сказала:

– Третий этаж, палата 322.

Вэл попытался проглотить слюну, но во рту у него было совершенно сухо… и неприятный привкус не исчез, несмотря на огромное количество кофе, которое он выпил. Было около двенадцати, но он не спал всю эту ночь и предыдущую тоже – пять часов перелета из Лос-Анджелеса, затем еще один час они летали в сильном тумане вокруг Ла-Гардия, ожидая, когда можно будет приземлиться. И за все это время он ни разу не вздремнул. Он думал о Лорел. Он думал о том, как она выглядит и будет ли рада видеть его.

Он ехал из Квинз на такси целую вечность, в тумане пробираясь сквозь пробки машин.

Шофер был арабом. По радио звучала резкая восточная музыка, а парень, чертов Мухаммед, ни слова не понимал по-английски. Вэлу пришлось повторить адрес магазина Энни трижды. А когда все-таки они добрались туда, ему пришлось стоять на холоде около магазина весь день и весь вечер, пока наконец не появилась Энни. Увидев ее в элегантном пальто и шотландском шарфе, он хотел подойти к ней и ударить, но сдержался, понимая, что если он это сделает, то ему будет в два раза труднее найти Лорел. Отставая от нее метров на сто, он последовал за ней в метро, доехал до угла Двадцать третьей и Седьмой. Затем, пройдя еще квартал, она зашла в подъезд кирпичного дома. Интересно, живет она в этом доме или просто пришла в гости? Через несколько минут он вошел в подъезд, чтобы проверить список жильцов у домофона. Увидев имя Энни Кобб, он ощутил радость победы. Наконец-то, наконец-то ему повезло.

Он нажал на кнопку с надписью: «Управляющий». Дверь открыла пожилая женщина с обвислыми щеками и перекинутой через плечо мокрой тряпкой. Возможно, это была жена управляющего. Когда он спросил, живет ли в этом доме Лорел и ее сестра, глаза женщины радостно засветились.

– О, вы не знаете самое замечательное, – сказала она ему. – Вчера вечером ее унесли на носилках. Она была белая, как полотно, а на животе у нее лежал ребенок, пуповина еще не была обрезана. Вот это было зрелище!

Вэл в страхе отпрянул, у него было чувство, что, не заметив стеклянной стены, он ударился о нее. Ребенок? О Боже, Лорел сама была еще ребенком.

Жена управляющего направила его в больницу Святого Винсента на углу Седьмой авеню и Двенадцатой стрит. По дороге туда у Вэла была возможность свыкнуться с мыслью, что у Лорел появился ребенок. Но ему все еще казалось это немыслимым. Кроме того, его не покидало чувство, что у него все отобрали, что его надули.

Сейчас, поднимаясь на лифте на третий этаж, Вэл понял, что его действительно надули. Если бы Лорел тогда не убежала, то последние семь лет были бы совсем другие. Ему надо было бы заботиться о ребенке, и тогда бы он чувствовал себя человеком. Ему надо было бы покупать еду и одежду для Лорел, заботиться о том, чтобы у нее была крыша над головой, и ему бы, возможно, удалось получить те деньги, лежащие в банке. И вместо того, чтобы выполнять дерьмовые приказания безграмотных начальников, стоять в очереди за пособием по безработице, он был бы сейчас в полном порядке.

Если бы не Руди… Нет, Вэлу не хотелось думать о том, что бы с ним было, если бы не было брата, ведь Руди помогал ему, когда он был действительно в отчаянном положении, что в последнее время случалось все чаще и чаще.

Дверь триста двадцать второй палаты оказалась последней по коридору с правой стороны. Дверь была открыта. В комнате было две кровати, но одна из них была свободна. На другой, опираясь на подушку, сидела стройная женщина. Ее длинные светлые волосы были завязаны сзади в мягкий хвост. Она смотрела в окно и видела его, поэтому у него было время разглядеть ее.

Неужели это Лорел? Неужели эта молодая женщина его маленькая девочка?

Ему показалось, что сердце у него остановилось и воздух вокруг стал тяжелым и мутным, как туман. Он вспомнил, что все еще был одет в те же вещи, в которых летел в самолете: в грязные и мятые брюки и шелковый пиджак. Она подумает, что он какой-нибудь бродяга!

Она была в завязывающемся на спине больничном халате, и на лице ее не было ни капли косметики. И все же он подумал, что она похожа на кинозвезду. Нет, скорее на джазовую певицу с длинными волосами и стройной фигурой. Конечно, не все они были красивы… но она была самой красивой женщиной, какую он когда-либо видел. Очертания ее лица на фоне яркого света, который, казалось, исходил от нее самой. А эти глаза… глаза Ив… О Боже, такие глаза могли ослепить любого мужчину.

– Лорел. Девочка, – прошептал он еле слышно и вошел в комнату.

Она обернулась, и по повороту ее головы на длинной шее было видно, что она была грациозной, как балерина. «Она моя. Это я создал ее». Он почувствовал себя сильнее и увереннее. Она принадлежит ему, она часть его плоти, крови, как его нога или рука. Как может она отказаться от него?

Она пристально смотрела на него огромными, ничего не понимающими глазами. Затем она узнала его, и лицо ее побелело от удивления, и она открыла рот.

– Вэл? – промолвила она. – Боже, это ты? – Она приложила обе ладони ко рту и говорила сквозь белые растопыренные пальцы: – Но ты… ты… Я думала, что ты мертв.

У Вэла закружилась голова.

– Мертв? Боже, кто тебе это сказал? – У него возникали миллионы разных предположений, но такое ему никогда не приходило в голову.

– Дядя Руди сказал мне, что ты у-умер в ту ночь, когда мы убежали. Что Энни… – Она перевела дыхание. Она дрожала, как будто он распахнул окно и в комнату ворвалась струя холодного воздуха. – Он заставил меня пообещать, что я не с-скажу никому.

Руди? Это Руди сказал ей это? Вэл почувствовал, что почва ушла у него под ногами, а по всему телу начала распространяться страшная боль… Но зачем? Зачем Руди это сделал?

Это не имело совершенно никакого смысла. Его мозг начал судорожно работать, он старался что-нибудь понять, но ничего не приходило в голову.

– Как… как ты нашел меня?

Он видел, что она тоже старается как-то объяснить все это. Она опустила руки, и на белой коже лица остались красные следы от пальцев.

– Я прочел в газете о твоей сестре. – Он говорил ровным голосом, хотя мозг его судорожно продолжал работать. Когда он читал статью, ему не пришло в голову, что Руди с самого начала знал, где жили Лорел и Энни, но сейчас он ясно осознавал это.

– Это Энни сказала тебе, что я здесь? – Голос ее звучал недоверчиво.

– Не совсем. Я… шел за ней от магазина. Жена управляющего сказала мне, где найти тебя.

– Да?

Он не знал, была ли она рада видеть его. Возможно, когда ее потрясение пройдет…

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он ей. – Я знаю, у тебя родился ребенок.

– Да. – В глазах у нее появились слезы, и на секунду ему показалось, что она собирается заплакать. Может, он что-то не так сказал?

Он старался вспомнить, как выглядела Ив после рождения Лорел… но он ничего не помнил. Разве только то, что выкурил огромное количество сигарет, сначала в больнице, а потом в клубе, где он играл в поло и напился до чертиков в компании каких-то парней.

– Мальчик или девочка? – вдруг спросил он.

– Мальчик. – Казалось, что она не чувствует себя счастливой. Может, она хотела девочку?

Вэл усмехнулся:

– Эй, так я стал дедушкой? – Он замолчал, и его усмешка исчезла. – Прошло много времени. Я думал, ты забыла обо мне.

– Я бы написала, но… – Она замолчала и нахмурила лоб, как будто ей вдруг стало ясно, что Руди обманул ее тоже.

В нем закипела ярость, в виски ему ударила кровь, и казалось, что стены в комнате пошли красными пятнами. Руди… Этот чертов сукин сын. Вэл сожалел, что его брата здесь не было. Он бы для начала размозжил ему голову… Интересно, была ли Энни замешана в этом? Теперь Вэлу все стало ясно. Руди давал ей деньги, возможно, помог подыскать жилье. Какой он идиот, что поверил Руди.

Вэл чувствовал, как у него сжались кулаки, и ему пришлось сделать титаническое усилие чтобы разжать их. Ему лучше не показывать Лорел, как сильно он разозлился. Это могло ее только испугать.

– Самое важное что я сейчас здесь, – сказал он.

– Я… я не знаю, что сказать.

– А ты не хочешь обнять своего папочку? Мы так давно не виделись.

Вэл подошел к ней и присел на край кровати. Чувствуя себя почему-то неловко, он обнял ее. Она, казалось, сопротивлялась, но вдруг ее напряжение спало и она прижалась к нему. Он подумал, что, возможно, было еще не поздно получить те деньги… и сам устыдился своей мысли.

Лорел отстранилась и обратной стороной ладони вытерла нос, как она это делала, когда была ребенком.

– Дядя Руди занимается усыновлением ребенка, – сказала она, всхлипывая. – Он нашел семейную пару. Он говорит, что они очень хорошие люди. – Она замолчала, чтобы сделать глубокий вдох. – Поэтому они и поместили меня сюда, в эту палату… а не в палату, где лежат все остальные матери. Я не должна общаться с ними. Я думаю, что они считают, что если я увижу матерей вместе со своими детьми, то выпрыгну из окна или сделаю что-нибудь еще а они не хотят брать на себя ответственность.

Так, у нее нет мужа. Этот ребенок незаконнорожденный. Как они с Руди. Руди.

«Я убью его. Я выпущу из него дух».

– Какие отношения у тебя с Руди? – спросил Вэл резче, чем ему этого хотелось.

– Он ко мне хорошо относится, – ответила она, как бы немного защищаясь. Она потянула простыню и стала натягивать ее на себя, как плащ. – Я сама так решила насчет ребенка. Я хочу сказать, что он не говорил, что я обязательно должна его отдать. Он т-только… – Она безнадежно опустила подбородок, и слезы покатились по ее красивому лицу.

Все встало на свои места. Руди собирался усыновить ребенка. Когда Руди сказал ему об этом, Вэлу показалось странным, что кто-то разрешает такому достаточно пожилому человеку, как Руди, усыновление, но он подумал, что так как Руди важная шишка, то у него могут быть связи. Так, значит, все это время он говорил о ребенке Лорел. О его внуке.

Да, его обвели вокруг пальца, причем дважды. По сравнению с тем, что сделал Руди, проделки Энни были детскими шалостями. Она, по крайней мере, никогда не притворялась. Вэлу очень хотелось схватить стоящий рядом с кроватью тяжелый стул и швырнуть его об стенку.

Вэл закрыл глаза. Он представил, что ему четырнадцать лет и он находится в пропитанной запахом спиртного и табака квартире. Он увидел, как стоит и смотрит на лежащую на кровати Ширли. Лицо ее необычного голубоватого цвета… и, Боже, вся подушка в крови. Он помнил, что ощущал себя так, как будто его могут в чем-то обвинить, и был ужасно испуган. Раньше они много раз видели ее пьяной, но крови никогда не было. Он начал паниковать. Но Руди знал, что делать. «Не надо ли нам позвать кого-нибудь на помощь?» – спросил его Вэл. Руди отрицательно покачал головой. Если они отвезут ее в больницу и окажется, что с ней ничего серьезного нет, то они будут выглядеть как плаксы… и когда Ширли придет в себя, она сделает так, что они об этом пожалеют. «Но у нее кровь, – сказал Вэл и начал реветь, – она вся в крови». Он вспомнил, что Ширли казалась очень болезненной последнее время, она почти не ела и жаловалась на боли в животе. Но Руди только смеялся. «Давай, давай, – смеялся он, – зови доктора, «скорую», но где ты собираешься взять деньги, чтобы заплатить за все это?» Вэл вышел из комнаты вслед за братом. Они оставили Ширли лежать там же.

Когда через несколько часов они все же позвонили и приехала «скорая», Ширли была уже мертва.

Сейчас Вэл вдруг понял, что Руди не мог с самого начала не понимать, что Ширли умирает. Он просто хотел, чтобы она умерла.

Вэл был потрясен. Она была не очень хорошей матерью, но позволить ей умереть? Боже, если бы только он знал…

Но Руди знал.

Так же, как он знал о Лорел.

Все это время он знал, где была Лорел… и он скрывал это от него.

Вэл так крепко сжал металлическую спинку кровати, что у него чуть не остановилось кровообращение, пальцы стали белыми, а запястья похолодели. Он представил себе, что сжимает шею Руди, и ему показалось, что он даже слышит треск позвонков, похожий на звук раздавленного каблуком ботинка таракана.

И тут он понял: Лорел не знает, что Руди хочет сам усыновить ребенка.

Когда Вэл заговорил, он сам был удивлен спокойным тоном своего голоса.

– Я хочу рассказать тебе кое-что о твоем добром дяде Руди, – начал он.

Ожидая, пока его чемодан появится на транспортере в секции «Пан Америкэн», Руди начал насвистывать слова песенки: «Какой день, какой чудесный день!» Вначале он хотел взять для поддержки с собой Алисию, ту самую мексиканку, которую он нанял для ребенка. Но затем понял, что не хочет, чтобы рядом с ним кто-то был, он хотел быть только с маленьким Ником. Именно так он назвал ребенка. Николас Каррера. Ему хотелось, чтобы когда его ребенок впервые увидит своего отца, рядом никого не было… чтобы Ник знал, кто занимает самое важное место в его жизни.

Он очень беспокоился, есть ли у него все необходимое для ребенка. В Нью-Йорке он не собирался терять время на магазины и потому привез все с собой. Он несколько раз мысленно проверил все вещи: конверт на «молнии», пеленки, одеяла, бутылки, соски, банки с детским питанием. И, конечно, книга доктора Спока. Читая ее во время полета, он дважды заснул. И все же, что бы ни случилось, он прочтет ее до конца. Они с няней будут делать все, как надо.

Наблюдая за тем, как его чемодан от Луи Виттона с металлическими уголками движется по транспортеру, он вдруг подумал: «А ведь меньше чем через час, я буду держать на руках своего сына Ника».

Его охватило такое волнение и такая радость, что ему захотелось взглянуть на ноги, чтобы убедиться, что он все еще стоит ногами на земле.

Но уже через минуту, прикрепляя чемодан ремнями к складной тележке, он опять начал нервничать.

Может, ему стоит позвонить Лорел в больницу… Бедная девочка. Она столько пережила… рожая ребенка дома. Как ужасно, что она не смогла добраться до больницы. Тогда бы они забрали ребенка сразу, и она бы даже не успела посмотреть на него. И тогда ей не было бы так тяжело расставаться с ним.

Руди очень хотелось сказать ей правду… но если бы он сказал ей правду, она, возможно, передумала бы. Наверняка бы передумала. Кто захочет отдавать ребенка одинокому старому холостяку, когда ему обещали Оззи и Харриет. И кроме того, тогда она поймет, что он обманывал ее. Нет, он не мог так рисковать. Надо было заполучить Ника. Это было самое главное.

Потом, может, через год когда решение об усыновлении будет окончательным, он расскажет ей правду… и тогда она убедится, что приняла правильное решение. Что ее сын находится в отличных руках, что у него есть отец, который любит его больше всего на свете.

Руди нашел телефон-автомат и начал искать мелочь. У него дрожали руки, когда он бросал монетку в отверстие. Боже, почему он так нервничает? Ведь все было устроено…

Послышались гудки.

– Больница Сен-Винсент, – сказала в нос телефонистка.

– Палата триста двадцать три.

– Минуту… я посмотрю, могу ли я вас соединить. Раздался щелчок, а затем гудки. Телефон продолжал звонить и… когда он уже подумал, что Лорел, наверное, в туалете, трубку сняли.

– Алло, – раздался голос Лорел, но он звучал так, как будто у нее был насморк… или она плакала.

Что-то случилось. Он вдруг почувствовал, как пульсирует кровь в висках, и ощутил запах гари в носу.

– Это я, твой дядя Руди… – сказал он. Наступило молчание. И если бы он не слышал, как она затаила дыхание, то подумал бы, что она повесила трубку.

– Я знаю, – сказала она наконец леденящим, как мороз, голосом.

– Лорел, в чем дело? – спросил он, но тут же замолчал, почувствовав, как его легкие сжались и ему стало тяжело дышать.

Она опять заговорила, но голос ее дрожал.

– Я все знаю. Ты мне лгал. Ты мне сказал, что он работает в строительной компании, а она… она разводит собак… и они много лет хотели иметь ребенка. Ты рассказывал мне об их огромном доме на побережье… и многое другое. Дядя Руди, как ты мог? Как мог ты так поступить?

– Лорел, дорогая, ты не понимаешь. Выслушай меня.

– Нет, я не хочу тебя слушать. – Она по-настоящему плакала. – Ты меня обманул. Ты просто использовал меня, чтобы забрать моего ребенка. Вэл мне все рассказал.

Вэл? Боже, какое Вэл имеет ко всему этому отношение? Как он нашел ее?

– Лорел, выслушай меня, пожалуйста. Я собирался сказать тебе…

– То же, что ты сказал мне о моем отце?

– Это было…

– Хватит, – резко сказала она – Я не хочу слушать тебя. Нет таких причин, которые могли бы оправдать твою ложь. Боже, ведь мне было одиннадцать лет. Ты можешь себе представить, что я испытала когда узнала, что мой отец умер? Что это моя сестра убила его?

– Я не хотел причинять тебе боль. Я… – Он вздохнул, но в груди у него стоял ком. Руди не помнил, когда он плакал в последний раз, но сейчас он готов был заплакать. – Я… люблю тебя.

Никому, ни разу в жизни не говорил он таких слов. Значит ли это хоть что-нибудь для нее?..

– Прощай, – сказала она.

Раздался щелчок, и связь оборвалась.

Руди оперся о стенку телефонной будки. Пол под ногами начал качаться, а снующие в разные стороны фигуры людей с чемоданами слились в единое пятно. В груди он почувствовал такую сильную боль, что не мог пошевелиться. Может, это инфаркт?

Через несколько минут боль утихла, и только на душе было очень тяжело. Казалось, что он сам несет свой тяжелый чемодан. «Я все потерял. И Ника, и Лорел. Я потерял все, что любил в этой жизни.

И все это из-за Вэла… все из-за Вэла.

Эта дурья башка вовсе не думал о Лорел. Для него имела значение только его собственная персона. Его дочь была для него чем-то вроде медали, которую можно приколоть к пиджаку. Почему он не объяснил ей, что без Вэла ей было лучше, что он, Руди, только старался защитить ее?»

Руди, пошатываясь, опустился на сиденье в будке; постепенно дыхание восстановилось, голова стала ясной. У него была только одна мысль, которая пульсировала у него в голове, как капелька яда на хвосте у скорпиона. Когда-нибудь он найдет способ избавиться от Вэла… и тогда уже навсегда.

24

– Принесите мне моего ребенка. Лорел услышала, что эти слова звучали очень раскатисто, и ей даже показалось, что она кричит. Но медсестра даже не подняла глаз от термометра, на который она смотрела, щурясь в тусклом свете небольшой лампы у кровати Лорел. Лорел откашлялась и постаралась сказать вежливо и в то же время выразительно:

– Я хочу видеть моего ребенка.

На этот раз сестра взглянула на нее. Она посмотрела на Лорел с тем же интересом, с которым смотрела до этого на термометр.

– Мне не кажется, что это такая уж хорошая мысль. Почему бы вам не попытаться заснуть? Утром вы будете чувствовать себя лучше.

– Сейчас уже утро. – В этот момент Лорел ненавидела медсестру.

Молодая женщина с широкими бедрами, светло-рыжими волосами и с приколотым к больничному халату синим пластмассовым значком, на котором было написано ее имя, взглянула на часы и весело сказала:

– Ну да, уже утро.

Была половина шестого. Лорел лежала, уставившись в потолок с десяти часов, с того момента, когда выключили свет, и слушала едва слышный шум машин на улице. Глаза ее опухли и зудели. Медсестра шумно вошла в палату, чтобы измерить ей давление и температуру, она даже не извинилась и не спросила, спит ли Лорел. Лорел чувствовала себя как арбуз на рынке, который разрезали только для того, чтобы посмотреть, зрелый ли он.

Но хуже всего было ощущение пустоты внутри. Это было хуже присутствия медсестры, хуже жжения между ногами и пустоты в животе.

Дядя Руди. Как мог он так поступить по отношению к ней? Не то что он пытался взять Адама себе, а раньше, когда убедил ее, что отец мертв.

Она вспомнила тот страх, который испытала, когда Вэл вчера вошел в палату. Ведь она в течение стольких лет считала его мертвым! Они разговаривали около часа, и она ловила себя на том, что разглядывает его, замечая, как он постарел: его постоянно загорелая кожа вся сморщилась, седые волосы уже не были такими густыми и блестящими, как раньше, сейчас они были тусклыми и имели желтоватый цвет, как клавиши старого рояля. Он был, как и раньше, экстравагантно одет в дорогой шелковый пиджак, желтовато-белые брюки и мокасины фирмы «Гуччи», но пиджаку было по крайней мере лет десять, а манжеты рубашки обтрепались. И он ни разу не упомянул ни о работе, ни о доме.

Он рассказал ей о том, что Энни была очень расстроена смертью Муси и, когда он попытался успокоить ее, она разозлилась на него, у нее даже началась истерика и она начала обвинять его в том, что он убил ее мать. Вэл даже показал ей едва заметный розовый след от шрама на лбу, оставшийся после того, как Энни ударила его Мусиным «Оскаром». Он казался очень расстроенным, и на глаза у него все время наворачивались слезы. Он сказал, что единственное, чего ему хотелось, это видеться с ними и стать членом их семьи.

Лорел была рада видеть его, была рада тому, что он жив. Более того, она чувствовала себя перед ним виноватой. Хотя была уверена, что в его рассказе была и другая сторона. Она знала, что Энни объяснила бы все совсем по-другому. Но почему Энни никогда не рассказывала ей об этом?

Возможно, если бы они остались в Лос-Анджелесе и Энни помирилась бы с Вэлом, то сейчас бы она не лежала в больнице и ничего бы подобного не произошло.

«Я им верила, – думала она. – Я доверяла Энни… дяде Руди… и вот к чему все это привело».

Но другой голос, где-то внутри, говорил ей: «А что реально сделал для тебя Вэл? Вот Энни, она столько для тебя сделала. Если ты хочешь знать правду о той ночи, спроси Энни».

Но какое это имело значение теперь? Единственное, что она знала и что ее по-настоящему волновало, это то, что в силу ужасного переплетения событий, у нее отобрали ребенка.

В груди защемило. Она знала, что не должна впадать в панику. Ведь она еще не подписала ни одной бумаги. Она еще может изменить свое решение. Можно найти реально существующую семью, которая усыновит Адама. Ведь в любом агентстве по усыновлению, возможно, зарегистрированы сотни и даже тысячи по-настоящему добрых людей, которые очень бы хотели усыновить здорового ребенка.

Но вначале она должна увидеть его еще раз… Она не хотела принимать никаких решений до тех пор, пока не подержит его на руках. Это было бы нечестна Рождение Адама произошло так быстро, и все было как в тумане, когда она пыталась вспомнить об этом. Она помнила склонившееся над ней бледное лицо Джо… Оно действовало на нее успокаивающе, как маяк в темную ночь. Она помнила боль, ужасную боль… которая как будто разрывала ее на части. Затем она почувствовала, как что-то скользкое, как рыба, зашевелилось у нее между ног… Это выскочило на свет крошечное мокрое тельце, которое судорожно двигало руками и ногами.

Затем, когда Джо положил ребенка ей на живот, она почувствовала, как ребенок успокоился. Она ощущала прикосновения его губ к коже живота, похожие на прикосновения крыльев бабочки. В груди у нее начало покалывать, сердце замерло.

Уже в больнице молодой врач, которому на вид было не больше шестнадцати, все лицо которого было в прыщах, а над верхней губой вместо усов был пушок, обрезал пуповину, а затем проворная медсестра отнесла Адама наверх, в детскую. С тех пор она его не видела. Прошло два дня. Сейчас у нее появилось молоко. Грудь ее налилась и на ощупь была похожа на пластмассовую грудь куклы Барби, а когда она попыталась лечь на живот, то почувствовала страшную боль. Но боль эта была несравнима с тем ужасным болезненным желанием, которое она испытывала. Она не могла больше ждать ни одной минуты. Она испытывала желание видеть Адама, держать его в руках немедленно, сейчас.

– Мне не важно, сколько времени, – сказала она сестре и сама удивилась резкости своего голоса. – Я хочу видеть своего ребенка. Принесите его, или я сама пойду за ним.

Раньше, когда она чего-то просила, голос ее всегда звучал просительно. Она всегда очень боялась обидеть людей, даже малознакомых, которые спокойно обижали ее. А возможно, она просто боялась устроить сцену, боялась, что люди будут смотреть на нее.

Но сейчас она ничего больше не боялась. Как будто рождение Адама было рождением новой Лорел. Как будто стенки небольшой замкнутой клетки, которые всегда раньше давили на нее, вдруг разрушились. Она чувствовала себя так, как будто вышла на свободу, где было возможно все – и ужасное и прекрасное.

– Я хочу видеть ребенка, – повторила она.

Сестра нахмурилась.

– Ну, честно говоря, я не…

Лорел спустила ноги на пол. Она вся дрожала, и тело ее горело, как огромный свежеиспеченный пирог. Она сделала резкое движение и вдруг почувствовала, как между ногами у нее потекло что-то теплое. У нее было кровотечение, и доктор Эпштейн сказал ей, чтобы она вставала только затем, чтобы сходить в туалет. Но сейчас ее это не волновало.

– Уйдите с дороги, – скомандовала Лорел.

– Не надо здесь безобразничать. – Сестра отступила назад, как будто боялась, что Лорел может ее ударить.

«Если она не отойдет, я действительно ударю ее», – подумала Лорел.

– Почему вы не хотите подождать здесь, пока я посмотрю, что можно сделать? – Сестра быстро выскочила из палаты, хлопнув дверью, которая, прежде чем закрыться, ударила ее по бедру.

Лорел подождала минуту, затем вышла вслед за сестрой в коридор. Яркий искусственный свет резко бил в глаза, а пол наклонился в одну сторону, как в накренившемся самолете. Ее качало. И, чтобы не упасть, она шла, держась одной рукой за стенку. Она почувствовала, что ее больничный халат распахнулся сзади, и холодный воздух дул ей в спину. Она шла, шаркая ногами, и с каждым шагом жесткие пластмассовые застежки гигиенического пояса все больше впивались ей в копчик.

Она заметила, что санитар, толкающий перед собой тележку с грязным бельем, пристально смотрит на нее, и поняла, как ужасно она, должно быть, выглядит и, может быть, даже похожа на сумасшедшую. Ее волосы мокрыми, жирными лохмами торчали в разные стороны. И от тела исходил жуткий запах пота, рвоты, липкой темной крови. Однажды во время каникул, гуляя по лесу около озера с Энни и Мусей, она сунула голову в пустую лисью нору, и ударивший ей в ноздри запах был жутким, ей казалось, что пахнет шерстью и гнилыми зубами. То же самое она ощутила сейчас Если бы у нее была шкура, то она была бы похожа на ощетинившуюся лисицу с оскаленными зубами.

Она добралась до двери лифта и почувствовала, что у нее закружилась голова. Еще чуть-чуть – и она будет в лифте. Но на какую кнопку нажать? Куда ехать, вверх или вниз?

Затем дверь открылась, и из нее торопливо вышел человек в белом халате со стетоскопом в переднем кармане.

– Извините. – Она схватила его за рукав накрахмаленного халата. – На каком этаже детская палата? Где находятся новорожденные?

Он окинул ее любопытным взглядом, но, видимо, слишком спешил, чтобы подумать, что значило присутствие здесь этой взъерошенной женщины.

– Восьмой, – сказал он, показав пальцем вверх, и вышел из лифта.

Лорел вскочила в лифт в тот момент, когда двери уже закрывались. Она нажала на кнопку восьмого этажа, затем облокотилась на стенку и закрыла глаза.

Через несколько секунд она, спотыкаясь, шла по заполненному людьми коридору: служащие, медсестры, санитары быстро проносились мимо нее. Боже, как много народу! Не может быть, чтобы было полшестого. Даже некоторые пациенты и те не спали. На стенах коридора были нарисованы жирные разноцветные стрелки, которые, видимо, указывали направление в разные отделения. Но какая из них показывала в отделение новорожденных?

Голова у нее начала кружиться еще сильнее.

«Возьми себя в руки», – прошептала она сама себе.

Делая небольшие шаркающие шаги, она заставляла себя двигаться дальше. Впереди она увидела длинный застекленный кусок стены, похожий на ярко освещенную витрину магазина. Наверное, это и есть палата для новорожденных. Несмотря на сильную, жгучую боль между ногами, она заставила себя идти быстрее.

Уже через несколько секунд она старалась разглядеть через стеклянную степу бесконечные ряды безупречно белых кроваток, в каждой из которой лежал ребенок. И один из них был ее сын.

Она потрогала дверь, на которой большими красными буквами было написано «Служебный вход», и обнаружила, что дверь не заперта. Она открыла ее и вошла. Ее никто не остановил.

Дежурная сестра, высокая негритянка, меняла пеленки краснощекому ребенку на столе около дальней стены. Подняв голову и увидев Лорел, она так удивилась, что выпучила глаза, как это делают герои мультфильмов. Лорел готова была прыснуть от смеха.

– Сюда разрешается входить только персоналу больницы, – сказала она Лорел резким голосом с вест-индским акцентом. – Боюсь, мне придется попросить вас уйти отсюда. – Она выпрямилась, держа перед собой, как щит, только что запеленутого ребенка.

Испугавшись, Лорел начала жалобно просить:

– Пожалуйста, я просто хочу… – И тут она замолчала, как будто какой-то мощный рычаг управлял ее челюстями. Посмотрев на ряды детских пластмассовых кроваток, она сгорбилась и сказала:

– Я пришла за моим ребенком. Кобб. Адам Кобб.

– Это категорически запрещено, – резко сказала сестра. – Детей будут кормить только через час. Пожалуйста, возвращайтесь в свою палату, миссис.

– Мисс Кобб, – перебила ее Лорел, подняв подбородок. – И я никуда не пойду, пока вы не дадите мне его.

– Вы должны поговорить со своим доктором.

– Его здесь нет.

– Боюсь, что тогда вам придется позвать доктора Таубмана… он сегодня дежурит. Если у вас возникли проблемы…

– У меня нет проблем. Я просто хочу увидеть своего ребенка.

Темные глаза медсестры вспыхнули.

– Девушка, у нас здесь есть определенные правила. И они вполне оправданны. Нельзя, чтобы здесь ходил кто попало, без специальной обработки, без маски и Бог знает с какой инфекцией.

– Я не кто попало… Я его мать. – Произнеся это вслух, она вдруг почувствовала, как что-то шевельнулось у нее в груди. Она ощутила это настолько четко, потому что в этот момент у нее в легких или в сердце что-то оборвалось. Глаза ее наполнились слезами. Она чувствовала неимоверную усталость. Ноги ее дрожали так сильно, что ей стоило огромных усилий не упасть и казалось, что кровь буквально хлещет из нее. – Я его мать, – повторила она. – Пожалуйста, я только хочу подержать его на руках. Всего несколько минут.

Медсестра сердито посмотрела на нее, затем сдалась.

– Хорошо. Но вы останетесь стоять здесь. Я не могу разрешить вам взять его в палату.

– Это мне и не нужно, – сказала ей Лорел почти облегченно. – Можно мне сесть?

Медсестра показала рукой на стоящий в углу вращающийся стул. Лорел, чувствуя благодарность к медсестре, опустилась на стул и закрыла на мгновение глаза. Открыв их, она увидела, что две худые темные руки протягивают ей пушистый белый комочек. В просвете над туго затянутыми складками пеленки выглядывало сморщенное красное лицо. Сердце ее защемило.

– Ой, – выдохнула она.

– Мы так плотно пеленаем их только в первые два дня, – объяснила сестра. – Они так себя спокойнее чувствуют.

Лорел протянула руки. Ее вялые мускулы вдруг натянулись, как пружины, и обрели силу. Ощутив тяжесть и теплоту своего ребенка, она вдруг почувствовала, что все внутри нее встало на свои места. Слезы катились по ее подбородку и, падая на белое одеяло, растекались серыми кругами.

От пристального взгляда его синих глаз у нее начало покалывать в налитой молоком груди. Нос у него был не больше наперстка, и он выпятил крошечные губки так, как будто пытался оценить ее. Откинув одеяло с его головы, она увидела пучок черных волос, которые стояли, как шерсть у котенка.

– Адам, – прошептала она.

Она попыталась представить, что отдает его каким-то незнакомым людям и уходит. Забыв о нем, возвращается в колледж. Все это выглядело сейчас совершенно невозможным.

Если она отдаст его, то ее руки потеряют свое естество. Не ощущая тяжести ребенка, они будут слишком легкими, неуклюжими, неестественными. Она представила себе, что если бы отдала его, то у нее бы продолжалось кровотечение, и внутри у нее образовалась пустота, и осталась бы только оболочка, как у камыша. Раньше она очень страдала, что Джо не любит ее… но лишиться этого существа было бы еще хуже. Она знала, что это бы убило ее.

«Но как я его выращу? И как быть с Энни? Мне придется найти себе новую квартиру, где Энни не сможет распоряжаться моей жизнью и жизнью Адама тоже».

Ребенок продолжал пристально смотреть на нее. Такое впечатление, что он старается запомнить мое лицо, подумала она, и ей показалось, что от сердца у нее откололся еще один кусочек при мысли, что она видит его в последний раз. Нет, она не может отдать его. Ни потом, ни сейчас, никогда.

Ее уже не волновало, что ей придется делать… на какие жертвы ей придется пойти. Теперь она была готова пойти на все.

«Это мой сын, мой».

Адам повернул свою покрытую пушком головку к ее груди. Лорел отодвинула халат и почувствовала, как он мягкими влажными губами тут же схватил сосок. Вначале она ощутила сильную боль, но затем откинулась на спинку стула и закрыла глаза, почувствовав сильное напряжение в груди и в паху, когда молоко потекло из ее груди в ротик ребенка.

Она начала понимать, что материнская любовь делает из разумных людей глупцов, а из робких – тиранов. Если она решит выразить это на картине, то ей понадобится полотно, неизмеримо большее чем Млечный Путь. Но в центре будет Адам.

25

Слушая шум и треск международной телефонной линии, еще до того как раздался голос, Долли почувствовала, что сердце ее подпрыгнуло.

– Анри, – крикнула она. – Это ты?

Прошли недели, с тех пор как он звонил в последний раз, месяцы, с тех пор как она видела его… но эти месяцы показались годами. «Собачьи годы», – часто говорила мама Джо, когда время тянулось так медленно, что казалось, один год равен семи, как у собаки.

Конечно, нельзя сказать, что все это время она ничего не делала, а только страдала по Анри. В прошлое Рождество она много заработала, и с тех пор дела шли очень хорошо. И только в этом месяце она была на Доске» и на премьере фильма «Поцелуй меня, Кэт». Она была одним из учредителей фонда помощи Бангладеш и членом комитета по организации благотворительного бала, на котором они собрали четыреста тысяч долларов. А затем месяц назад на ежегодной шоколадной ярмарке в «Плазе». Экспозиция фирмы Жирода, которую она помогла сделать Помпо, получила второе место.

О да, она была занята все это время.

Так занята, что, залезая каждую ночь в кровать, чувствовала себя одинокой, как оставленный на морозе щенок… даже в те редкие ночи, когда была не одна.

– Ma poupée, я тебя разбудил? – раздался его голос, который был едва слышен и дребезжал из-за атмосферных помех. И тем не менее голос был такой родной. И вдруг ей показалось, что прошедших лет вовсе не было.

– Нет, – сказала она, хотя была уже половина второго ночи. – Я не могла заснуть.

И это было правдой. Она сидела в темноте, свернувшись клубочком в имсовском кресле, и смотрела сквозь огромное стекло окна на миллионы сказочных огней «Таверны Грин». Пила коньяк, отчего, она знала, будет чувствовать себя потом еще хуже. Интересным было роковое совпадение, что Анри позвонил как раз тогда, когда она была одета в его любимую ночную рубашку из потрясающего переливчатого атласа коньячного цвета с длинной бахромой и таким большим декольте, что можно было либо заболеть воспалением легких… либо излечиться от импотенции, в зависимости от того, надеваешь ли ты ее или смотришь на нее.

– Честно говоря, у меня сегодня вечер жалости, – сказала она ему.

– Извини, что?

– Вечер жалости. Это происходит так… ты садишься и начинаешь испытывать страшную жалость к себе, желательно делать это тогда, когда вокруг нет никого, кто бы мог хлопнуть тебя по спине и сказать «Эй, милашка, брось все это».

– Жаль, что меня там нет, – сказал он, и голос его звучал весело.

– Тогда это уже не был бы вечер жалости. Это было бы… я порядочная женщина, и не могу сказать тебе, как это называлось бы тогда. Во всяком случае по телефону. – Она улыбнулась и приложила трубку близко к губам, как бы целуя ее. Внутри у нее вдруг стало тепло. Видимо, коньяк начал действовать. А может быть, так действовал на нее голос Анри.

Она молила Бога чтобы Анри звонил сообщить хорошую новость, так как за последнюю неделю у нее было уже столько неприятностей, что больше она не смогла бы вынести.

Ребенок, которого Лорел решила оставить, был даром Божьим, и ей приходилось вертеться. И Вэл Каррера свалился как снег на голову после всех этих лет и именно в тот момент, когда Лорел была в ужасном положении, и к тому же он стремился разворошить старые проблемы. И когда она думала об этом, у нее внутри все холодело.

– А как ярмарка? Ты довольна ее результатами?

В первый момент Долли даже не поняла, о чем спрашивает Анри. Затем она вспомнила, что он ничего не знает ни о Лорел… ни о маленьком Адаме… ни о Вэле. Раньше она бы бросилась первым делом звонить ему, так как испытывала необходимость рассказывать ему обо всех, даже незначительных, событиях. Неужели они стали друг другу настолько чужими?

– А, ярмарка? – сказала она более воодушевленно. – Тебе следовало приехать. Это была самая лучшая ярмарка в моей жизни.

– Мне бы очень хотелось иметь возможность приехать. Но ты готовила экспозицию, а Помпо следил за тем, чтобы все было верхом совершенства и поэтому я думаю, что все было в порядке, не так ли? – Она представила себе, что он пожимает плечами, как это обычно делают французы. – Кроме этого, я не мог оставить свою дочку. Дети серьезно заболели, и Габриэлла была в панике…

– Я представляю. – Она никак не могла привыкнуть к мысли, что Анри стал дедушкой. – Черт, но ведь твоей вины в этом не было. Но сейчас, я надеюсь, им лучше?

– Маленький Филипп набирает вес, но Бруно… Габи очень о нем беспокоится, он ведь всегда был слабее. Я думаю, с возрастом это пройдет, но… она мата а матери всегда беспокоятся, ты ведь понимаешь?

– Да я понимаю, – сказала она ему… Хотя она никогда не была и никогда не станет матерью, но сейчас, когда у Лорел появился ребенок, разве не чувствовала она себя бабушкой? Долли не терпелось побыть с маленьким Адамом. Но ей придется подождать до завтра, когда она заберет Лорел и Адама из больницы. А сейчас Анри ждал ее ответа. – Да… ярмарка. В этом году одной из судей была Кларисса Холкинс, хотя эта старая курица ничего не понимает в шоколаде. Я думаю, единственное, что она ест, – это кислые лимоны. А Роджер Диллон – ты ведь помнишь Роджера? – сказал, что компания Жирода заняла бы первое, а не второе место, если бы Кларисса терпеть не могла каштаны. А гвоздем нашей экспозиции были, конечно, глазированные каштаны.

Анри захихикал, и Долли почувствовала облегчение от того, что он не сердится за «второе место», хотя, на трех ярмарках за последние пять лет фирма Жирода занимала первое. Для некоторых шоколадных фабрик, особенно для небольших, которые просто боролись за выживание, приз журнала «Гурман» служил трамплином и означал увеличение количества закупок, а это самое главное. Но Анри, казалось, думал совсем о другом.

– Я позвонил тебе в половине восьмого утра – а у тебя, как я знаю, сейчас ночь, – не для того, чтобы говорить о делах, – сказал он ей, и голос его прозвучал напряженно. – Ну, с чего начать?

– Почему бы не опустить преамбулу? – сказала она чувствуя растущее напряжение. – Мы об этом уже говорили много раз. И я знаю это наизусть.

– Ну, хорошо…

– Анри, что ты хочешь мне сказать? – нетерпеливо спросила Долли.

Наступило молчание, сквозь которое прорывалось его неровное дыхание. Наконец он сказал:

– Долли, приезжай в Париж.

– Анри, мы обсуждали это не один раз и…

– Нет, нет, на этот раз все по-другому. Мы с Франсиной расстались.

Долли показалось, что сквозь нее пропустили ток в тысячу вольт. Она чуть было не выронила трубку.

– Что ты сказал? – переспросила она.

– Франсина указала мне на дверь, – произнес он тихо, но с некоторым торжеством. – Но все было как у цивилизованных людей. Она даже упаковала мои чемоданы. Хотя, я думаю, она сделала это для того, чтобы убедиться, что я не возьму ничего из ее вещей.

Долли не могла говорить. Она поставила круглый, как шар, бокал с коньяком на стол, затем она встала и, держа кремовую пластмассовую трубку в руках, начала расхаживать по пушистому ковру, лежащему перед камином, и холодный атлас пеньюара касался ее ног.

– Анри, это серьезно? Ты не шутишь?

– Уверяю тебя, моя дорогая, я никогда не был серьезнее, чем сейчас. Кажется, моя жена завела себе любовника. – Голос у него был таким же радостным, как когда он несколько месяцев назад сказал ей о рождении своих внуков-близнецов. – Разумеется, она не говорит, кто этот человек. Но меня бы не удивило, если бы это был ее священник.

– Этого не может быть. – Долли была потрясена, даже шокирована.

Он засмеялся:

– Ну, возможно, я преувеличиваю. Кто знает? Но мне кажется, что она могла бы соблазнить и папу римского. – Он уже говорил серьезно. – Хотя я хочу быть с тобой честен. Развода не будет. Франсина не согласится на это. В этом она полностью придерживается церковных предписаний.

Ей показалось, что голос Анри стал тише, но вдруг она поняла, что это произошло не из-за плохой работы линии, а потому, что в ушах у нее шумело.

– Анри, что именно ты мне предлагаешь?

– Чтобы ты и я… чтобы мы жили вместе. Ну, как это делают современные люди? А потом… – Он замолчал. Он мог не говорить того, о чем они оба хорошо знали, что он тут же женится на ней, если когда-нибудь наступит такой момент, что он сможет это сделать.

– А как твой тесть? Он знает об этом?

– Он старый, но он не слепой. Нет сомнения, что он сделает все возможное, чтобы мы с Франсиной сошлись, но он осознает, что его возмож1Юсти ограничены. Все это выбило его из колеи. Он беспокоится о судьбе фирмы и чувствует, что стареет, поэтому мы с ним заключили новое соглашение.

– Какое соглашение? Что ты имеешь в виду?

– Я получу контрольный пакет после его смерти. Конечно, я должен буду продолжать содержать Франсину. Это соглашение составлено в присутствии свидетелей, подписано и заверено у нотариуса. Для меня это отличный контракт, своего рода спасение.

– Анри. – От счастья у нее на глаза навернулись слезы. Никто не заслужил этого больше, чем он. Как долго ему, наверное, пришлось бороться с Жиродом, чтобы получить эти гарантии.

– Дорогая, – продолжал Анри спокойно, – ты не ответила на мой вопрос.

Долли откинулась на спинку стула и опустила телефон на колени. Голова у нее кружилась. Быть с ним рядом… Разве не об этом она мечтала. Конечно, замужество – это прекрасно, но рядом с Анри она могла бы забыть о кольце.

Но ей придется переехать в Париж.

Париж – это замечательно, но Нью-Йорк – это ее дом. Как могла она покинуть его сейчас? Лорел будет нужна ее помощь. И как, находясь на расстоянии трех тысяч миль, сможет она быть настоящей бабушкой для своего внука?

Она мечтала об Анри так же сильно, как о настоящей семье. Этот ребенок привязал ее к Энни и Лорел нерасторжимыми узами. А ее магазин? Она столько сил потратила на то, чтобы создать его, и сейчас это уже гораздо больше для нее, чем просто способ зарабатывать деньги. Ее постоянные покупатели нуждались не только в ее шоколаде, но и в ее участии. Они рассказывали ей о своих проблемах, делились своими радостями и неудачами, просили у нее совета.

Конечно, они прожили бы и без нее. Но дело было не в этом. Дело было в том, что она любила всех этих людей, и ей хотелось чувствовать, что она может как-то изменить их жизнь, пусть даже и незначительно. С кем она будет разговаривать в Париже? Со своим французским она не сможет даже найти путь до ближайшей станции метро. И, кроме того, если она будет работать с Анри, то это уже будет не ее магазин, а будет просто дело, которое позволит ей быть рядом с Анри.

Она любила Анри, она с ума по нему сходила. Но разве она когда-нибудь думала, что это будет означать для нее переезд в Париж? Она вспомнила старинную китайскую поговорку «Будь осторожен в своих желаниях. Ты можешь получить то, чего хочешь».

Она так долго об этом мечтала, что сейчас, когда она могла это получить, у нее было такое чувство, что ее обманули, как будто она вдруг поняла, что очень долго желала не того, что ей по-настоящему было нужно. Или просто ей хотелось сесть на два стула сразу. Ей хотелось быть с Анри и не менять своего образа жизни.

– Где ты сейчас живешь? – спросила она.

– У меня есть комната в «Ланкастере». А через пару недель мы с тобой могли бы начать искать новую квартиру.

– Анри, понимаешь, я…

– У тебя кто-то появился?

– Нет, нет… поверь мне, дело не в этом.

– Ты еще не разлюбила меня?

– Боже, ну конечно, нет.

– Тогда что еще мы можем обсуждать? Долли, я говорю так, как будто это легко – уйти из дома… но я должен сознаться, что это трудно, после того как я прожил там столько лет. Ma poupée, ты мне нужна сейчас больше, чем когда-нибудь. Мне нужно, чтобы ты была рядом.

– Но, Анри, – начала объяснять она, – ты просишь меня сделать то же самое… ты хочешь, чтобы я покинула мой дом, мою семью, даже мою страну. Я могу поспорить на пару ковбойских сапог из змеиной кожи, что не найдется ни одного американца, у которого не начинает щемить сердце, когда он слышит американский гимн.

– Но ты, возможно, привыкнешь к «Марсельезе»… она не такая грустная, как ваш гимн. – Он пытался шутить, но она слышала в его голосе усталость и отчаяние, и у нее дрогнуло сердце.

Долли почувствовала что начинает колебаться. Много лет назад, когда Анри предложил ей сомнительную роль любовницы, она тут же согласилась. Сейчас же он предлагал ей гораздо больше, и она сомневалась. Неужели ее чувство к Анри так сильно изменилось… или, может быть, жизнь в Нью-Йорке стала значить для нее гораздо больше?

В любом случае, ради него и ради себя, она обязана была принять решение на трезвую голову, а не после бокала коньяка.

– Анри, я должна подумать об этом, – твердо сказала она. – Дело в том, что я сама не знаю, как поступить. Сейчас я могу принять неверное решение. Ты можешь подождать до завтра?

Он вздохнул:

– Разве у меня есть выбор?

– Нет.

– Ну что ж, спокойной ночи, дорогая, я люблю тебя. Долли повесила трубку, в голове у нее шумело. Она подумала, что вряд ли сможет заснуть.

– Он немного похож на дядю Херби…

Энни смотрела через стеклянное смотровое окно детской. Обернувшись, увидела Долли в шерстяном буклированном костюме изумрудного цвета с повязанным вокруг шеи синим с золотом шарфом. Она вытирала глаза испачканным помадой носовым платком. А на запястье позванивали подвески золотого браслета: теннисная ракетка, собачка, черепаха, свистулька и замок. Среди этих подвесок Энни увидела золотую коробочку в форме сердца, которую они с Лорел подарили Долли на Рождество в прошлом году.

Она помнила, как Долли разревелась, когда увидела эту коробочку. Энни тогда была рада и в то же время смущена реакцией Долли.

И вот она опять начинает, подумала невольно Энни. На этот раз она рыдает из-за самого чудного, самого драгоценного ребенка в мире, и не было сомнения, что Долли будет докучать им и ребенку своими заботами двадцать четыре часа в сутки.

– Ив когда-нибудь рассказывала тебе о дяде Херби? Он был братом нашей матери, – продолжала трещать Долли. – У него была копна черных волос и красный нос, который с каждым годом становился все краснее и краснее. Мама говорила что нос стал таким от «Белой молнии». Я не знала, что она имеет в виду… но после того как она это сказала, я всегда пряталась под кроватью, когда сверкала молния. – Она засмеялась. – Боже, это был интересный человек. Он держал дверь кухни широко открытой и позволял грязным курам забегать туда и кормил их прямо со стола, как будто это были его любимые собаки.

– Мне кажется, он похож на Мусю, – сказала Энни, опять поворачиваясь лицом к детской. – Посмотри на его подбородок, на его личико закругленной формы с маленькой ямочкой посередине. – Все другие дети спали, и только Адам бодрствовал. Он махал кулачками, и его крошечная розовая ножка высунулась из-под одеяла.

Она почувствовала, как Долли напряглась и слегка вздохнула:

– Возможно, да… но мне кажется, в таком возрасте еще ничего не видно.

– Жаль, что здесь нет Муси. Жаль, что она не видит своего внука.

Даже ей самой эти воспоминания показались неожиданными. Она уже очень давно не вспоминала о матери. Но сейчас ее не покидала мысль, что здесь с ней рядом должна стоять именно она, а не Долли.

Но она тут же устыдилась своих мыслей. Бедная Долли… она так старалась, и ей было не просто жить… без мужа и собственных детей. Интересно, встречается ли она с Анри… или все кончено навсегда. Если вообще можно говорить «навсегда», когда речь идет о любви. А ведь Долли была безумно влюблена в Анри.

Энни подумала о Джо и почувствовала, что ее собственные чувства отошли на второй план. Как будто Джо был ее сердцевиной, той осью, вокруг которой она вращалась и без которой она могла бы разлететься в разные стороны.

А Эммет… каково было его место в ее жизни? Та ночь в его квартире… в душе… а потом в постели. Боже, это было так великолепно. Нет, это было слишком хорошо для обычного флирта. Последнюю неделю она избегала Эммета, но не могла же она делать это бесконечно? Она знала, что не любит его так, как любит Джо, но, без сомнения, ее чувство к нему было сильнее обычной симпатии.

Она начала нервничать и кусать ногти. Адам поднял кулачок над головой, как это делают твердолобые политики, когда кричат о повышении налогов. Энни не смогла сдержать улыбки. «Может быть, еще не все кончено у нас с Джо», – подумала она.

С этого дня все изменится. Лорел будет занята ребенком, и у нее не будет времени крутиться вокруг Джо. Лорел даже заговорила о том, чтобы попытаться найти себе квартиру и переехать. Вначале Энни была против этого, но сейчас она начала думать, что, возможно, это совсем неплохо. Возможно, пришло время, когда Лорел должна начать жить самостоятельно.

– Я помню, как, когда ты родилась, твой отец заставил всю комнату розовыми гвоздиками, целыми кипами розовых гвоздик. Я думаю, он скупил все гвоздики во всех цветочных магазинах от Бель Эр до Уэствуда. Но Ив сказала, что она чувствует себя ни то как покойник на похоронах, организованных мафией, ни то как победитель на скачках «Кентукки дерби» в Кентукки.

Энни улыбнулась. Затем подумала об огромном букете розовых роз, которые Джо прислал Лорел. Она перестала улыбаться, и у нее защемило сердце.

– Я думаю, наступило время кормления, – сказала она, увидев, что медицинская сестра склонилась над кроваткой Адама. Она не могла дождаться того мгновения, когда возьмет его на руки.

Долли повернулась к Энни. Ее синие глаза светились от возбуждения, ее нарумяненные щеки стали еще краснее.

– Ты думаешь, они разрешат мне подержать его? Хотя бы минуточку? Я не буду мешать?

Энни подавила свое раздражение. Ей очень хотелось сказать: «Почему именно ты должна взять его в руки первой?»

Затем, устыдившись своей эгоистичности, она быстро сказала:

– А ты скажи медсестре, что ты бабушка. Ведь ты действительно почти бабушка.

Казалось, Долли готова была расцеловать ее, но Энни инстинктивно отпрянула.

– Я пойду посмотрю, как там Лорел, – сказала она Долли. – Поцелуй Адама за меня.

Лорел уже встала, она была одета в те вещи, которые принесла вчера Энни: водолазка и свободный синий сарафан для беременных, который сидел на ней как обвисшая палатка. Она выглядела худой и уставшей, и, хотя под глазами у нее были фиолетовые круги, она вся светилась. Когда Энни вошла, она улыбнулась.

– Посмотрите, кого к нам занесло, – сказала, смеясь, Лорел. – Я думала, что это я здесь восстанавливаю свои силы. Но ты выглядишь даже хуже, чем вчера.

– По-моему, для человека, которого чуть не хватил инфаркт, я выгляжу прекрасно. – Она пересекла комнату и села на кровать рядом с Лорел.

– Да кстати, ты никогда не говорила мне, где Луиза наконец нашла тебя.

– К твоему сведению, я была в конторе моего адвоката в достопочтенной фирме Кендала Дэвиса и Дженкинса. И когда мне сообщили о тебе я едва тут же не свалилась со стула.

– Ты была в конторе своего адвоката? – Глаза Лорел засветились. – Что ты там делала?

– Я хотела сказать тебе раньше что мой магазин «Момент» вот-вот должен стать корпорацией. Они готовят бумаги. Ты представляешь?

– Вообще-то, да. А вот то, что я стала матерью, я никак не могу себе представить – Лорел вся светилась. – Я могу смотреть на него часами, и мне это не надоедает. Ты его видела сегодня? Разве это не самый прекрасный ребенок на свете?

– Конечно, мне кажется, тебе достался настоящий ловелас. Я застала его в тот момент, когда он строил глазки одной из медсестер.

– О, он готов кинуться на любую женщину с большими сиськами. Надо видеть, как он терзает меня. – Она дотронулась до своего платья спереди и подмигнула.

Энни смотрела на свою сестру. Она была такой красивой, такой счастливой. Энни заметила, что в первый раз за время пребывания в больнице Лорел вымыла волосы. Они были заколоты широкой серебряной заколкой, свисали огромной копной на спине и переливались в лучах солнца. От нее приятно пахло хорошим мылом и розовой водой. Энни почувствовала, что обида которую она испытывала в последние месяцы, начинает исчезать.

Но тут она увидела вазу с розами, стоящую на маленьком столике около кровати. Они уже начали вянуть, но теплый воздух в комнате был весь пропитан их ароматом.

Энни опустила глаза. Ей не хотелось встречаться взглядом с Лорел. Она вдруг осознала что теплые чувства, которые она только что испытала к сестра вдруг исчезли. Помолчав минуту, она глубоко вздохнула и встала.

– Пора идти? Мне сказать медсестре, чтобы она принесла Адама?

– Подожди минутку.

– Я все приготовила в квартире – сказала ей Энни. – Есть даже детская кроватка… Вчера вечером Эммет помог мне ее поставить.

– Я знаю. Эммет заходил сегодня утром и сказал мне об этом. Он отличный парень и всегда дарит отличные вещи. Помнишь, я жаловалась, что у меня мерзнут ноги, и он принес мне толстые шерстяные носки. Посмотри, что он принес мне на этот раз – Из мешка, висящего в ногах кровати, она вытянула майку. Расправив ее, Энни увидела, что на ней нарисована корова, и улыбнулась. – Не смейся, – сказала ей Лорел. – Хотя Адам высасывает так много молока, как будто его на следующий день не будут кормить, у меня остается еще столько, что они хотят подсоединить меня к электрической доилке.

– Не похоже чтобы ты особенно страдала.

– А я и не страдаю. Я просто боюсь. – Лорел откинулась на кровать и, заложив обе руки за голову, уставилась в потолок. – Энни, сегодня утром, когда я кормила его, я подумала: а вдруг я испорчу ему жизнь? Он такой доверчивый. Он ведь ничего не понимает. Кто остановит меня, если я буду делать что-то неверно? Откуда я об этом узнаю?

Энни подумала обо всех тех ошибках, которые совершила она. Что было бы с ними, поступи она иначе? Были бы они сейчас в Калифорнии у Вэла?

При одной мысли об отчиме у нее начались судороги. Вчера Лорел рассказала ей о его визите. Целых пять минут потребовалось ей для того, чтобы побороть потрясение и напомнить себе о том, что Вэл никаким законным образом не мог им навредить. Но будет ли он пытаться встретиться с Лорел еще? А Лорел… захочет ли она впустить его в свою жизнь, даже сейчас, когда ей не надо было бояться его?

– Я думаю, главное – это любить его, – сказала ей Энни. – Тогда, даже если ты совершишь несколько ошибок, они не будут иметь значения.

– Энни, – Лорел запнулась и начала покусывать верхнюю губу.

– Да.

– Послушай, я знаю, ты всегда старалась делать для меня все, как лучше… и часто это было не просто. Я хочу, чтобы ты знала… что хотя, возможно, я не всегда показываю это, я… ну, все, что я сказала тебе в ту ночь после… после ссоры… это не правда. – Ее глаза заблестели, и, чтобы скрыть это, она едва заметно лениво улыбнулась. – Посмотри на меня. У меня отовсюду течет. На занятиях для беременных забыли предупредить, что я могу превратиться в живой фонтан.

Энни почувствовала, что на глаза у нее навернулись слезы. Смогут ли они преодолеть ту пропасть ревности, которая разделяла их теперь? Будут ли они однажды, через много лет, когда обе станут замужними и у каждой будет семья, удивляться тому, как могли они позволить мужчине встать между ними.

Энни не знала, что будет потом. Сейчас же она знала, что любит свою сестру.

– Не беспокойся, – сказала она Лорел. – Я принесла салфетки.

– Ах, карапуз, ты меня пока не знаешь, но подожди, – ворковала Долли, держа ребенка на руках. – Я наверняка буду баловать тебя так, что ты сможешь подумать, что родился в раю.

Ребенок смотрел на нее, чуть скосив глаза, как будто старался лучше разглядеть. У него столько волос! А посмотри на этот строгий взгляд… когда он вырастет, он наверняка сумеет защитить себя.

Под неустанным оком медсестры, стоящей у двери в детскую, Долли осторожно потрогала пальцем плотно сжатый красный кулачок ребенка и почувствовала, как крепко он ухватился за ее палец. Сердце у нее екнуло, а диафрагма, казалось, поднялась вверх так высоко, что ей стало тяжело дышать.

Затем вдруг, без всякого предупреждения, лицо Адама сморщилось и он завыл. Долли начала качать его, но от этого он заплакал еще сильнее.

Она испуганно взглянула в сторону добродушной медсестры, которая стояла, скрестив руки на плоской груди, и, казалось, совершенно не волновалась:

– Вы не думаете, что он хочет есть?

– Наверное, газы, – сказала медсестра. – Его кормили совсем недавно, в два часа. Положите его на плечо и погладьте один-два раза. Он должен срыгнуть.

Аккуратно положив ребенка на плечо, Долли вдруг почувствовала себя неуклюжей, ей показалось, что она держит его не так, как надо, что она не умеет обращаться с грудными детьми. Когда Энни была грудным ребенком, у нее была нянька, толстая немка по имени миссис Гильдебранд, которая стояла на страже у кроватки Энни, как эсэсовец, и не позволяла никому подходить к ней ближе, чем на два метра.

Адам начал плакать по-настоящему, он толкался ногами и махал кулачками. Долли сама готова была расплакаться. Собаки обычно чувствуют, когда человек боится их… а чувствуют ли это грудные дети? Может, этот кроха играет на ее неопытности? А если так, то он умнее, чем она с ее сорока годами жизненного опыта. Если бы он мог говорить, возможно, он бы и сказал ей, что она зря теряет время здесь с ним, когда она могла бы прогуливаться по Парижу вместе с Анри.

Успокаивая его, Долли старалась побороть желание отдать своего внучатого племянника обратно медсестре и, стремглав выбежав отсюда, позвонить Анри и сказать, что она едет к нему.

Но что-то удерживало ее здесь. Она ходила взад и вперед по коридору рядом с детской, продолжая качать Адама и вкрадчивым голосом разговаривать с ним так, как будто он мог понять ее.

– Да, я знаю… знаю, тебе совсем не нравится, что тебя передают из рук в руки. Но сейчас твоя мама внизу, а мы скоро поедем домой, и обязательно в лимузине с шофером… – Долли наговорила ему еще целую кучу разных вещей, и постепенно Адам перестал плакать. И как раз в этот момент, когда Долли почувствовала себя уверенно и даже начала гордиться собой, она услышала странные звуки… и почувствовала, как что-то теплое брызнуло ей на блузку. Она ощутила резкий запах и посмотрела вниз…

Медсестра засуетилась.

– Ой, ой, – вскрикнула она. – Это были не просто газы. Стойте смирно… Я принесу тряпку.

Долли стояла, как будто ее приковали к месту, и чувствовала себя извалявшейся в навозе. Затем она начала хихикать. Глядя в синие глаза Адама, она прошептала:

– Хорошо, маленький негодяй, ты показал, на что ты способен, но я все равно от тебя без ума.

Энни возвращалась в детскую, когда заметила, как над одним из лифтов загорелся зеленый огонек. Затем раздался звонок, двери лифта раскрылись, и из него вышли два студента, а за ними высокий мужчина в очках, одетый в выцветшие джинсы и темно-синий шерстяной свитер. Он шел, наклонив голову, как будто боялся удариться о дверной проем. Его темные волосы были взъерошены, лицо покраснело, как будто он бежал вверх по лестнице, а не поднимался на лифте. Сердце у нее подпрыгнуло.

– Джо, – тихо позвала она.

– Привет, Энни.

«Он выглядит уставшим», – подумала она. Ей захотелось крепко обнять его… но она чувствовала, что не может этого сделать.

– Как Лорел? – спросил он.

– Отлично, я иду в детскую, чтобы попросить одну из медсестер принести ей Адама. Она забирает его домой.

– Я знаю. Именно поэтому я здесь. Я был рядом и подумал, что, возможно, вас нужно будет подвезти.

– Спасибо, – сказала она ему. – Но нас подвезет Долли. Джо, я… – Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как у нее перехватило дыхание, как будто она собиралась проглотить что-то очень горькое. – Я должна поблагодарить тебя за то, что ты доставил сюда Лорел. Если бы не ты… – Она не могла представить себе, что могло случиться. – Я рада, что ты был рядом.

Он пожал плечами, как будто хотел сказать, что это не имеет значения:

– Когда ребенок так спешит родиться, ему не надо помогать. Достаточно только посмотреть на него, и сразу видно, что он борец. И очень смышленый.

– Он совсем не похож на Лорел.

– Его глаза, – он указательным пальцем дотронулся до уголка глаза, – они похожи на твои.

Энни почувствовала, что на сердце у нее чуть потеплело. О Боже, знает ли он, что он делает? Почему, если он собирается соблюдать дистанцию, он напоминает ей о том, что их объединяет. Ей хотелось закричать, броситься к нему… Может быть, ударить его или заставить его пробить еще одну дыру в стене было бы лучше.

Но она только улыбнулась:

– Его отец пуэрториканец. Оказывается, Лорел познакомилась с ним еще в шестом классе в Бруклине. Он участвовал в той постановке, после которой ты ездил забирать ее. Затем они опять встретились в Сиракузах. Было ли это простым совпадением?

Джо покраснел и отвернулся, наблюдая, как темнокожий санитар вкатывает в лифт тележку, заполненную доверху простынями. Но ей показалось, что она заметила, как в его глазах на мгновение появилось какое-то волнение, которое тут же исчезло, причем так быстро, что она даже подумала, что ей это показалось.

«Ревность? Неужели ревнует, что не он отец ребенка?»

Она заметила, что под мышкой он держит сверток в яркой бумаге.

– Это для Лорел? – спросила она как можно безразличнее.

Он достал сверток, как будто только что вспомнил о его существовании.

– Это книга доктора Спока, – сказал он. – «Все что вы хотели бы знать о ребенке, но боитесь спросить».

Энни не сказала ему, что Лорел уже подарили две такие книги: одну – Ривка, а другую – Долли.

Наступила напряженная пауза, как будто они сидели в тонущей лодке. Наконец он показал рукою на обшарпанную гостиную, заставленную пластмассовой мебелью и торговыми автоматами:

– Можно я угощу тебя кофе?

Энни подумала, что если она сейчас выпьет чашку кофе, то у нее в животе все начнет гореть. Тем не менее она кивнула:

– Только быстро. Я обещала Лорел сразу вернуться. В комнате для посетителей был только один мужчина в ермолке, который сидел, сгорбившись и опершись руками на колени. Купив кофе, Джо подвел ее к двум литым пластмассовым стульям. Поставив на стол дымящиеся чашки, они сели рядом, причем так близко, что их колени почти соприкасались.

«Знаешь ли ты, как я часто поднимаю трубку, чтобы позвонить тебе? Знаешь ли ты, что однажды я среди ночи подошла к двери твоей квартиры и повернула назад?»

Энни смотрела вниз, на запачканные грязью, истоптанные ботинки Джо. У Джо были длинные ноги, не большие, а просто длинные и узкие с большими шишками на щиколотке. Она почему-то вдруг вспомнила Эммета в ту первую ночь в Париже и как он сбрасывал ботинки, уже лежа в кровати. Как странно, она испытывала при этом не отвращение, а нежность.

Но сейчас ей вдруг показалось, что это руки и ноги Джо обвивали тогда ее тело и его дыхание она ощущала у себя на волосах.

– Как идут дела? – спросил он.

– Хорошо, – сказала она, боясь, что он может прочесть ее мысли, и испытывая неприятное ощущение. – Я наняла еще одну девушку, которая помогает Луизе на кухне. Если так пойдет дело, то мне придется организовать работу в две смены. Мы с трудом справляемся с нашими заказами.

– Если тебе что-нибудь понадобится, – сказал он ей, – дай мне знать, и, если у тебя будет настоящая запарка, я могу прислать нескольких ребят на пару дней.

– Спасибо. – Она пристально смотрела на свой кофе. – Как идут дела в ресторане? Я имею в виду пристройку.

– Помещение ломится от народа. – Он улыбнулся. – Частично благодаря моим родителям. Ты можешь себе представить, что они приходят ужинать по крайней мере раз в неделю? А иногда отец со своими друзьями приходит и обедать. Мне кажется, он с годами стал добрее. Да, чудесам нет конца. Честно говоря, я начинаю привыкать к их присутствию. Мне нравится, что они приходят. Это похоже на возвращение детства, но только теперь я стал их кормильцем.

Она улыбнулась, несмотря на то напряжение, которое испытывала:

– Я рада.

Они опять замолчали, но на этот раз пауза была длиннее. Энни смотрела на молодую монахиню в светло-голубой короткой монашеской одежде и с темными вьющимися волосами, неряшливо выбивавшимися из-под головного убора, которая села на стул рядом с человеком в ермолке. Она что-то говорила ему, но Энни не слышала ее слов. Казалось, она старалась успокоить его.

– Энни. – Она почувствовала, что Джо смотрит на нее, но не повернулась в его сторону. Она поняла, что он собирается сказать ей что-то, что она не хотела бы слышать.

– Я хочу, чтобы ты знала, – продолжал он тихо, почти шепотом. – Я рад что встретил тебя. Но я хочу, чтобы ты знала, что я бы все равно позвонил тебе. Я еще ничего не сказал Лорел. Я сначала хотел поговорить с тобой.

Она подняла глаза и с трудом заставила себя смотреть ему прямо в лицо. И то, что она увидела в них, было ужасно. Это была жалость. Он жалел ее. «О Боже, Боже!»

– Я хочу попросить Лорел выйти за меня замуж.

Ей показалось, что душа ее отделилась от тела и поднялась вверх, как какое-то странное подобие Святого Духа. Все изменилось до неузнаваемости: тележки проносились мимо, как машины в свободном полете, а передвигающийся на костылях мужчина, казалось, совсем не двигался. Вдруг лампы дневного света начали так сильно жечь ей голову, что она подумала, что ее разорвет сейчас на части.

Она вспомнила игру, в которую они с Лорел обычно играли, когда были маленькие, она называлась «Что, если?». Это были простые, но ужасные вопросы, например, «Как бы ты хотела умереть, если?..» Она обычно говорила, что хотела бы замерзнуть, потому что слышала, что это не так больно. Лорел же говорила, что она хотела бы, чтобы ей отрезали голову, как Марии Антуанетте, или сожгли, как Жанну Д'Арк. Она говорила, что это было бы романтичнее. Сейчас Энни поняла, что все эти муки, вместе взятые, не могли сравниться с той страшной болью, которую она ощущала теперь.

– Что?! – услышала она свой голос.

– Энни… – Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее так сильно, что ударилась локтем о спинку стула. Нестерпимая, отрезвляющая боль пронзила руку.

– Я не хочу это слушать, – сказала она. – Пожалуйста, не заставляй меня слушать это. – Ей очень хотелось закрыть уши руками, как это делают дети.

Он осторожно снял очки и, дотронувшись рукой до переносицы, начал тереть ее большим и указательным пальцами. Она вдруг удивилась тому, какие у него были длинные и густые ресницы. Его зеленовато-карие глаза были воспалены, как будто он не спал много дней. Наверное, он тоже страдал.

Она ненавидела его, ненавидела за то, что он вызывал у нее чувство жалости в тот момент, когда ей очень хотелось причинить ему такую же сильную боль, как та, какую он причинил сейчас ей.

– Ты любишь ее? – спросила она, делая над собой невероятное усилие. – Все дело в этом?

Он молчал.

Она вдруг ощутила торжество в своем раненом сердце. Да, сильно же он ее любит, если так долго молчит, прежде чем ответить.

– Да, можно так сказать, – ответил он, стараясь тщательнее подбирать слова. – Я не хочу произносить дешевых речей. Энни, я не хочу обижать или оскорблять тебя. Но дай мне сказать. В мире существуют один или два типа любви и разные оттенки чувств, которые лежат между ними.

– Я надеюсь, ты не собираешься говорить это Лорел, когда будешь делать ей предложение, – сказала она колко. – И я надеюсь, ты не будешь просить у меня благословения? Ты что, решил сделать Лорел одолжение?

– Разве ты не понимаешь, что все гораздо сложнее? Хотя, черт возьми, лучше, если бы все было проще. Мне бы хотелось сказать, что я хочу исполнить роль Джо Доброго Самаритянина, и потом позволить тебе меня отговорить.

– Ты хочешь, чтобы я тебя отговаривала? – Она пристально смотрела на него.

Он не ответил.

– Я не знаю, – сказал он. – Но я знаю, что мои чувства к тебе не изменились.

Энни изо всех сил старалась сдержать подкатившие слезы. Она подумала, что должна сказать ему о своих чувствах. Она должна молить его не делать этого. Но что-то сдерживало ее. Ей казалось, что рот у нее заклеен. Нет, она не могла сделать этого… просто не могла.

Была ли это гордость? Она не знала. Единственное, что она знала в этот момент, это то, что ненавидела человека, сидящего рядом с ней, ненавидела и в то же время любила его всем сердцем.

Энни увидела, что человек в ермолке начал плакать, а молодая сестра обняла его и начала чуть-чуть раскачивать, как бы баюкая. Наверное, у него умерла жена. Какая ужасная мысль! Она наблюдала за тем, как монахиня помогла рыдающему мужчине встать на ноги. Он чуть качнулся, и его ермолка съехала набок и болталась на заколке, которой она была прикреплена к его редким седым волосам. Когда он поднял руку, чтобы поправить ермолку, он выглядел очень смешно, потому что казалось, что он старается прикрепить голову к шапке. Она представила себе, как этот несчастный человек будет сегодня вечером один есть остатки еды, приготовленной его женой.

Энни стало жалко его и себя, но она знала, что наступил такой момент, когда, даже если бы она постаралась заплакать, она бы не смогла. Слезы застыли у нее внутри. И если бы она сейчас дотронулась до своей кожи, то ощутила бы леденящий холод. Она уже однажды чувствовала то же самое, это было в тот самый пасмурный день, когда она стояла на кладбище и смотрела, как гроб с Мусей опускают в землю.

– Иди, – сказала она ему бесстрастным голосом. – Иди к Лорел.

* * *

В тот же день Долли набрала номер отеля «Ланкастер» и слушала гудение и жужжание на линии, пока ее соединяли с номером в Париже. Было четыре часа дня, а во Франции десять, и Анри наверняка уже поужинал. Она была в офисе в здании компании Жирод, где чувствовала себя более уверенно, и… лучше владела собой, чем дома. И все же ей становилось плохо при мысли о том, что ее ждет.

Наконец раздались гудки, затем ответила телефонистка, соединившая ее с комнатой Анри. Она молила Бога, чтобы его не было дома. Ей вдруг очень захотелось оттянуть этот момент.

Но она знала, что и завтра, и послезавтра ее решение останется неизменным.

– Анри?

– О, дорогая, ты наверняка прочла мои мысли. Я не мог больше ждать. Я как раз собирался позвонить тебе.

Звук его голоса опьянил ее, будто она выпила шампанского на голодный желудок. Как могла она забыть воздействие его голоса на себя за те несколько часов, что они не разговаривали?

Долли начала сомневаться. Но потом она вспомнила то ощущение, которое испытала, держа ребенка на руках. Теплое прикосновение его тела на груди, крепкое пожатие его кулачка, обхватившего ее палец.

– Анри, я не могу. Я просто не могу этого сделать, – сказала она. Слезы потекли у нее по щекам так быстро, что она не успевала вытирать их платком. – Я стала двоюродной бабкой. У Лорел родился чудный ребенок. Можно даже сказать, что я на самом деле бабушка. Ведь даже Энни сказала об этом, подумала она. – Его зовут Адам… и он красавец, он самый красивый ребенок в этом полушарии. И я нужна Лорел и ребенку. И мне кажется, что он мне тоже нужен. Я умру в Париже от тоски по дому. И не убеждай меня, что это не так. Ведь ты тоже знаешь, что это так. И не говори мне, что я смогу ездить к моим девочкам и они смогут ездить ко мне, потому что это не одно и то же, и ты знаешь это. И кроме того, знаешь ли ты хоть одно место в Париже, где в воскресенье утром я могу купить теплые булочки «багель»? – Она замолчала, но не потому, что у нее больше нечего было сказать, а потому, что ее начали душить слезы.

В течение долгого времени ничего не было слышно, кроме шума помех.

Наконец Анри заговорил:

– Я только что вспомнил последние минуты нашей встречи в Гренаде, перед самым отлетом… и то, что мы так и не попрощались и не сказали друг другу ни слова. Возможно, мы тогда знали, что когда-нибудь наступит время сказать слова прощания.

Она улыбнулась сквозь слезы и удивилась той острой боли, которую испытывала. На ее сердце было столько рубцов, что совсем недавно ей казалось, что она не способна больше ощущать такую боль. Слава Богу, он все понял и не собирается бороться. На самом деле, он, должно быть, знал об этом еще вчера, когда она не ответила сразу и, наверное, готовил себя к этому. Ее охватило уныние, такое сильное, как полноводный ручей, стремящийся затопить берега. Разве есть в жизни большее счастье, чем провести остаток жизни рядом с Анри?!

– Я люблю тебя, – сказала она ему.

– Даже несмотря на то, что я не могу достать для тебя бейгл, – пошутил он, но в его голосе слышалась печаль, которую он старался скрыть.

– Анри…

Он долго молчал. Когда же заговорил снова, то голос его был металлическим, и он заикался, как готовый вот-вот расплакаться человек.

– Просто скажи «au revoir». После всех этих лет никто не знает, что принесет нам завтрашний день.

Долли знала, что пришло время прекратить разговор, но она продолжала держать трубку. Если она сейчас повесит трубку, то собственными руками перережет жизненно важную артерию, которую никогда нельзя будет восстановить. И все же она чувствовала, как уходят в прошлое ее надежды и мечты, ее воспоминания об Анри, о его объятиях, о его руке, крепко поддерживающей ее за локоть, когда она переходила улицу, постукивая своими безумно высокими каблуками. О Боже, неужели это все только в прошлом?!

– Au revoir, – сказала она тихо в трубку. У нее с подбородка скатилась слеза, упала на телефонный провод и засветилась, как капля дождя на паутине. – Au revoir, ma poupée.

Долли очень осторожно положила трубку на рычаг, как будто малейшее усилие могло сломать ее. Затем напряженно выпрямилась, как Клинт Иствуд в седле, и начала разбирать стопку заказов и заметок, разбросанных на столе. На четыре часа у нее назначено интервью с редактором в «Ньюсдей», а затем встреча с Гельмутом Кнудсеном, где она должна была посмотреть новые коробки ко дню Святого Валентина. А завтра… Завтра тоже очень много дел.

Она перестала разбирать бумаги, взмахнула руками и опустила их на стопку каталожных карточек своих постоянных клиентов. Чуть всхлипнула, затем вздохнула и подумала: «Если я буду действовать, если я буду занята, то у меня не будет времени думать об этом. Я сейчас не хуже, чем была вчера, так в чем дело?»

Приведя в порядок свой стол, Долли протянула руку, чтобы взять пудреницу и губную помаду, которые она хранила в правом верхнем ящике рядом с коробочкой салфеток. Билл Ньюкомб должен заехать за ней в семь тридцать. На этот раз он достал билеты на «Лесть», и она не могла выглядеть как бешеный енот. Посмотревшись в зеркальце пудреницы, она салфеткой вытерла тушь под глазами. Сегодня она надела красное платье с блестящими лямками. Если ей повезет, он пригласит ее потом танцевать и она доберется домой в таком измученном состоянии, что заснет, как только скинет свои шпильки.

Она не позволит ему остаться, как бы он этого не добивался, потому что нет ничего хуже, чем проливать слезы из-за того, что одного мужчины нет рядом, и молиться, чтобы другой мужчина, лежащий рядом, не услышал этого.

26

– Да, медовый месяц далеко не шикарный, – сказал Джо, с улыбкой глядя на жену, лежащую клубочком на кресле у батареи. На плече она держала крепко спавшего Адама. – Мне бы хотелось, чтобы это были Бермуды или хотя бы Поконос.

– Мне и здесь нравится, – ответила она, положив руку на головку ребенка. Она сидела прямо и была похожа на золотоволосую гейшу в шелковом кимоно. Джо заметил, что халат ее все еще был расстегнут после кормления Адама. Он смотрел на изгиб ее кремово-белой груди с розовыми прожилками. Его взволновало это зрелище: она в расстегнутом халате со спящим на плече сыном. Его сыном. Он с трудом мог в это поверить, но бумаги по усыновлению были уже заполнены, и через шесть месяцев Адам станет его сыном по закону. Остались лишь небольшие формальности. Он любил Адама больше, чем если бы он был его плотью и кровью.

Но его чувства к Лорел были совсем другими, и гораздо более сложными. Боже, они были молодоженами. Но что он делает? Как мог он надеяться, что все будет благополучно, когда ни разу за те четыре недели, что они были женаты, он не смог посмотреть ей прямо в глаза и сказать: «Я тебя люблю». Он ощущал чувство вины.

– Тебе помочь? – спросил Джо и пошел вслед за Лорел, направившейся босиком в спальню, где рядом с их двуспальной кроватью стояла кроватка Адама. Оглядевшись, он уже в который раз был потрясен тем, во что превратилось его просторное холостяцкое жилище: это было уже семейное гнездо, в котором в беспорядке стояла детская мебель, валялись стеганые одеяльца, пеленки, крошечные детские трусики и огромное количество разных баночек. Не говоря уже о разбросанных везде вещах Лорел: ее этюдниках, подрамниках, прислоненных к стене картинах и одежде – куче колготок, бюстгальтеров, кружевных трусиков, ночных рубашек, комбинезонов, маек, которые, казалось, размножались круглосуточно, как загадочные растения.

– Дай мне чистую пеленку, – прошептала она, – чтобы подложить ему под голову.

Джо протянул ей байковую пеленку из лежащей на столе около кровати стопки. Она расстелила ее на матрасе и положила Адама лицом вниз. Адаму уже было шесть недель, у него были раскосые, как у китайца, глаза и черные волосы, и это делало его похожим на японского борца сумо. Он лежал, посапывая и толкаясь ногами. В жестком плюшевом конверте, с поднятой вверх попкой и подложенной внутрь пеленкой, он выглядел так смешно, что Джо едва слышно засмеялся. На него нахлынул такой сильный прилив любви, что ему показалось, что темная комната стала светлее и все вокруг засверкало. Продолжая смотреть на Адама, он взял руку Лорел и сжал ее.

– Посмотри на него, на его задранную вверх попку, – сказала она, улыбаясь. – Он похож на ежика Беатрикс Поттер.

– Зачем он так делает?

– Так он лежал в утробе. И так он чувствует себя в безопасности.

– Откуда ты так много знаешь? Для новичка ты делаешь все очень здорово.

– Ты забываешь, что у меня была большая практика, когда я жила у Ривки. – Она тихо рассмеялась.

Джо накинул на согнутые плечи Адама подаренное Долли вязаное одеяло с вышитыми по краям кроликами. Джо никогда не надоедало смотреть на Адама.

– Будет лучше, когда у него появится своя комната, – вздохнула Лорел. – Но мне будет жаль, что мы больше не будем вместе.

Джо думал о доме в Бей-сайд в стиле Кейп-Код, который они хотели купить. Они предложили не очень высокую, но разумную цену и надеялись, что хозяева действительно хотели продать его так сильно, как убеждал их агент по продаже недвижимости Джек Нейдик.

– Сегодня утром я разговаривал с Джеком, – сказал ей Джо, стараясь говорить тихо, хотя Адам мог крепко спать даже на автомобильной развязке в час «пик». – Он сказал, что они все еще думают. Они должны дать нам ответ в конце недели.

– Отлично, – сказала Лорел, но он видел, что она думает не о доме в Бей-сайд или где-нибудь еще. Она пристально, как будто завороженная, смотрела на своего сына.

Затем она посмотрела на него, и Джо увидел, что он тоже был частью завораживающего ее мира. Ему это было приятно и в то же время стыдно. Почему не мог он любить ее так же безоглядно?

«Зачем ты женился на ней?»

Но свидетельство о браке не является гарантией любви. Лорел заслуживала большего, чем простое выполнение взятых обязательств. Он вспомнил резкие слова Энни, когда она старалась напомнить ему, что он не оказывает Лорел никакой услуги. Нет, он не собирался спасать ее, он знал, что Лорел прекрасно справится со всем сама. Если он кого-то спасал, то только самого себя. Ему нужны были Лорел… Адам… Ему нужны были жена, ребенок. Раньше он этого не понимал, а может быть, и не хотел понимать. Раньше ему казалось, что глубокое чувство, подобное тому, которое он испытывал к Энни, придет потом. Но сейчас что-то мешало ему.

Энни. При мысли о ней сердце сжалось.

Да, черт возьми, он любил ее. В этом не было сомнения. Но была ли она готова успокоиться и стать его женой. В этом он не был уверен. Он верил, что она осуществит свою мечту и восхищался ею, но у него не вызывало сомнения и то, что она целиком была поглощена своим магазином. Она однажды сказала ему, что не собирается обзаводиться детьми, пока не будет прочно стоять на ногах, и, зная Энни, Джо понимал, что это будет не скоро. Ему казалось, что она любит его, что хочет его, и, может быть, это на самом деле так… но пытаться закабалить Энни – это все равно что ставить на «двадцать одно очко» – рано или поздно будет «недобор».

Но несмотря на это, он женился бы на Энни. Если бы Лорел не нуждалась в нем гораздо больше, чем Энни. Если бы ему не казалось, что важнее всего на свете было помочь Лорел воспитать сына, которого он помог ей произвести на свет, его сына. И сама Лорел, она всегда была здесь, рядом.

Джо бросил взгляд на Лорел и вспомнил ее совсем девчонкой, которая смотрела на него доверчивыми глазами. Сможет ли он сделать все, чтобы она не была разочарована? Сможет ли он полюбить ее так, как он любит Энни?

Сейчас он был уверен только в одном. Ему хотелось ее. С распущенными волосами, с чуть опухшими от недостатка сна глазами, в развязанном кимоно, она была такой желанной.

Но он сдержался. После короткой брачной церемонии в мэрии, состоявшейся месяц назад, на которой присутствовали только Долли и Энни с окаменевшим лицом, он ни разу не спал с Лорел. Ее тело должно было отдохнуть. Шесть недель, сказал доктор. Он ничего не имел против. Их медовый месяц нельзя было назвать романтичным, и он совсем не был похож на то, как это обычно бывает у молодоженов, так как Адам каждую минуту требовал ее внимания, ее тела.

«Нет, нас разделяет не только Адам. Но и Энни тоже. Ты должен себе в этом признаться, старина».

Возможно, он действительно слишком много думал об Энни. Он думал, скучает ли она по своей старой квартире наверху и была ли ее новая квартира на Десятой улице такой же удобной. Ему было интересно, хочется ли ей увидеть его.

Сейчас же биение его пульса участилось, потому что рядом была Лорел. Комнату наполнял запах грудного ребенка. Джо взял прядь ее волос и накрутил на указательный палец. Она улыбнулась и придвинулась к нему, давая ему возможность прижать ее к себе. Она оказалась так близко, что их лбы почти соприкасались, и он видел ее золотистые волосы и лицо как будто в тумане, и… и тут он понял, что от ее дыхания у него запотели очки.

Он снял их, положил на стол, стоящий рядом с кроваткой, повернувшись, он увидел, что Лорел скинула кимоно и бросила его на пол.

Он и раньше видел ее раздетой, но на этот раз все было по-другому. Он чувствовал, как что-то пронзило его тело, это было приятное, сладостное ощущение, как будто он долго плыл в холодной воде и вдруг доплыл до теплого течения.

Ее обнаженное тело, казалось, поблескивало в проникающем с улицы свете, а кожа была серебристо-белой, как крылышки мотылька. О Боже, как она была красива! Ее груди напоминали зрелые плоды, готовые вот-вот упасть. Ему казалось, что это делало ее еще более желанной. Эта женщина не имела ничего общего с той Лорел, какой она была еще совсем недавно, – высокой, неуклюжей девушкой, одетой в голубые джинсы и свободную майку.

Он подошел к ней и поцеловал, ощущая внутреннюю дрожь во всем теле.

Вкус ее губ был очень сладким, но еще слаще был запах ее тела, такой же сладкий, как запах тела Адама. Джо гладил ее плечи, удивляясь шелковистой коже. Он почувствовал, как приятная, мучительная боль распространилась по всему его телу. Он знал, что сейчас ему хочется обладать Лорел. Он дал ее телу отдохнуть. И дал себе время, необходимое для того, чтобы понять, что он действительно женат на ней.

И все же он медлил, продолжая держать руку у нее на спине. Она же уткнулась лицом в его плечо. Неужели это Энни сдерживает его? Или сама Лорел – тем, что она любит его гораздо сильнее, чем он ее? Ему казалось, что он обманывает ее.

– Джо! – Лорел медленно провела пальцем по внутренней части его руки. Затем обхватила его запястья пальцами, как холодными браслетами. Взяв его руку, прижала ее к своей груди. Он ощутил на своей руке приятное прикосновение ее налитой молоком груди и шороховатые складки от растяжения. Ее тепло, казалось, пропитало его руку, растеклось по его пальцам.

Джо простонал и прижал ее к себе, уже не чувствуя себя виноватым. Вместе, как будто танцуя па-де-де, они встали на колени на ковер. Кровать была всего в нескольких футах от них, но Джо не мог остановиться, он целовал и целовал ее. Ему как-то удалось стащить свитер и майку, но те мгновения, когда он не ощущал соприкосновения их тел, казались ему мучительными.

– О Боже, Джо… посмотри, – засмеялась Лорел.

Джо почувствовал, как что-то теплое и мокрое брызнуло ему на грудь. Он посмотрел вниз и увидел, что из ее сосков текут крошечные струйки молока. Не задумываясь, он нагнулся и начал пить его, чувствуя во рту вкус теплого сладкого молока. Казалось, что он делает что-то запрещенное, но в то же время что-то абсолютно естественное. Он почувствовал, как от прикосновения его языка ее соски напряглись и стали твердыми. Она откинулась назад и издала звук, похожий на что-то между вздохом и стоном. Ее колени разъединились. Он опустил руку вниз и погладил между бедер, почувствовав приятную влажность. Ниже пояса он ощущал болезненное напряжение. Он хотел ее так сильно, что готов был взять ее прямо здесь, на ковре, рядом с кроваткой сына.

– Ты уверена, что все нормально? – спросил он: Ему не хотелось причинять ей боль.

Лорел кивнула.

– Только медленно.

Он встал и снял брюки, затем поднял Лорел. Она встала с колен, ее движения были похожи на то, как на экране показывают ускоренное движение лепестков распускающегося цветка, ее грациозные движения сливались с тенью, отбрасываемой перекладинами кроватки Адама.

Вместе они опустились на кровать. Он ожидал, что Лорел будет в постели робкой и неопытной… ведь он был только вторым любовником в ее жизни, но она удивила его тем, что сразу обняла его и качала ласкать опытными, не требующими приглашения движениями рук и пальцев. Когда он наклонился над ней, она умело направляла его движения.

Он осторожно опустился на нее, стараясь изо всех сил контролировать себя. Она немного сжалась, затем прошептала:

– Все нормально. Да, Джо. Да, Джо, я люблю тебя. Боже, как я люблю тебя.

Джо хотелось, чтобы все произошло сразу же, но он заставил себя двигаться медленно и точно. Каждое его движение приносило ему радость наслаждения. Он чувствовал пульсацию в животе, в паху, в горле.

Когда он больше не мог сдерживаться, он крепко схватил ее. Уткнувшись лицом в ее пахнущие молоком и детской присыпкой волосы, он почувствовал, как тело ее изогнулось и двинулось ему навстречу.

Она вздрогнула, и он думал, что она тоже кончает. Но тут он понял, что она плачет. Она прижалась к нему, и ее грудь сотрясалась от беззвучных рыданий.

– Лорел, в чем дело? – закричал он испуганно. Может, он обидел ее? Может, он разочаровал ее? Может, она поняла, что совершила ошибку, выйдя за него замуж?

– О, Джо… я очень счастлива.

У Джо отлегло от сердца. Держа ее в своих объятиях и стараясь успокоить, он говорил себе: «Все у нас будет хорошо. Я сделаю все, чтобы было хорошо. Я полюблю ее. Я уверен».

Лежа в темноте рядом с Джо и слушая, как его дыхание становилось глубже, она думала: он мой. То, что Джо любит ее, то, что он выбрал ее, казалось ей таким же чудом, как рождение Адама. Сейчас они действительно стали мужем и женой. Все великолепно.

Все, кроме Энни. Но Энни забудет Джо. У нее есть Эммет. Он хороший человек, и он любит ее. Она прочитала это в его глазах в тот первый день, когда несколько месяцев назад Эммет возил их с Энни на игры на стадионе Ши. И когда весь стадион встал, с неистовыми воплями подбадривая своих любимцев, Эммет смотрел только на Энни. Почему Энни не могла, хотя бы один раз, перестать желать недосягаемого… и увидеть то, что было совсем рядом с ней?

Лорел желала своей сестре счастья, но она была рада, что хотя бы однажды в своей жизни она, Лорел, получила нечто такое, что не принадлежало Энни. Нет, она не хотела выкидывать Энни из своей жизни. Нет, это было бы ужасно. Просто все будет так, как она скажет. Конечно, Энни будет приходить. Но это будет ее дом, ее муж, ее ребенок.

Лорел вдруг подумала, что это эгоизм. Возможно, что и так. Но сейчас ее это не волновало. Сейчас все, что она любила и в чем нуждалась, было здесь, рядом с ней.

ЧАСТЬ III

1980 год

Запертый сад – сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник.

Песнь песней Соломона 4, 12

27

Метрдотель подвел Энни к расположенному около окна столику в одном из залов ресторана. Плюхнувшись на стул, она облегченно вздохнула, радуясь тому, что пришла раньше Фельдера. Ресторан «Четыре времени года» был слишком большим и чопорным, чтобы сюда можно было приходить с отпоровшейся подпушкой и растрепанными волосами, а она знала, что именно в таком виде она появлялась в большинстве мест. Хотя обычно ее не очень волновало посещение престижных мест и то, в каком виде она там появлялась, но сегодня все было иначе, потому что сегодня она должна была заставить этого человека спасти ее, чего бы ей это не стоило.

Возможно, ей надо было бы привести с собой своего адвоката или одного из приятелей Эммета с Уолл-стрит. Сама она ничего не понимала в том, как вести крупные финансовые дела. Если бы она не была слишком доверчива в таких делах, то она бы сейчас здесь не сидела.

Сердце ее начало биться сильнее, и ей опять очень хотелось кусать ногти, которые ей наконец удалось отрастить до приличной длины. Разозлившись на себя, она отдернула руку и подпихнула ее под себя так глубоко, что теперь просто сидела на ней.

Она огляделась вокруг. Ресторан постепенно заполнялся мужчинами и женщинами, одетыми в почти одинаковые деловые костюмы спокойного серого и темно-синего цвета в тонкую полоску, и только одной женщине хватило смелости надеть огромную широкополую черную шляпу, а на плечи набросить ярко-розовый шарф. Энни было интересно узнать, была ли она кинозвездой или, может быть, модельером. Но где же Фельдер? Надо было позвонить ему и подтвердить время встречи. О Боже, что она будет делать, если он не придет?

Чушь. Конечно, он придет. В конце концов ведь это он заказал столик. Тем не менее под мышками у нее все вспотело, и она с трудом сдерживалась, чтобы не вытереть лоб элегантной белоснежной салфеткой, стоящей жестким конусом у нее на тарелке.

– Может быть, вам принести чего-нибудь из бара, пока вы ждете? – спросил метрдотель.

– «Перье», – сказала она и подумала, что это поможет ей успокоиться.

Она взглянула на свои изящные золотые часы «Пьяжет», подаренные ей Эмметом всего месяц назад, когда ей исполнилось тридцать два года. Фельдер должен был появиться с минуты на минуту, и ей надо было подождать, пока он придет, а уж потом заказывать спиртное.

Наблюдая, как официант пробирается между огромными столами, Энни почувствовала отвращение к самой себе. Если, черт возьми, она не может без колебаний заказать себе спиртное, то как сумеет она заставить Фельдера заключить с ней сделку на миллион долларов.

Энни с трудом удержалась, чтобы не залезть в косметичку и не достать пудреницу и губную помаду. Ей хотелось казаться спокойной и естественной, а не прихорашивающейся разряженной куклой. И, кроме того, разве не потратила она достаточно времени на то, чтобы привести себя в порядок дома. Все утро она копалась в куче старых юбок, блузок и свитеров и наконец решила надеть тканый костюм желто-золотистого цвета, а вниз шелковую кофточку с хомутом фиолетового цвета, а на шею золотую цепочку от часов, которую она носила как ожерелье, и огромные висячие золотые серьги, которые она купила в магазине Фельдера. Ей казалось, что в целом она выглядела как деловая женщина, но в то же время с некоторым налетом театральности.

Ей принесли холодный «Перье» в запотевшем бокале с кусочком лимона на бортике. Она начала тихонько пить и тем временем наблюдать за сидящими за столом напротив мужчинами. Они все громко смеялись. Один из них показался ей знакомым. Она подумала, что, возможно, это телевизионный актер. Может быть, он играет в сериале «Даллас».

– Мисс Кобб?

Энни подняла глаза и увидела перед собой коренастого человека средних лет с коротко стриженными седыми волосами. Неужели это Фельдер? Как ему удалось подойти к столу так, что она ничего не заметила? Возможно, потому, что он ничего общего не имел с тем, как она себе его представляла. Из того, что она читала о нем в газетах и журналах, она сделала вывод, что увидит человека более представительного, излучающего внутреннюю силу и обаяние, свойственные великим магнатам Голливуда. Она помнила все истории о том, как Фельдер пережил большую войну, как он приехал из лагеря для перемещенных лиц и как еще молодым человеком объезжал предприятия, выпускающие одежду, покупал обрезки тканей и продавал их в магазине своего дяди и таким образом создал огромную, процветающую сеть дешевых универмагов.

Если бы не идеально сидящий костюм из дорогой шерсти, то стоящего перед ней человека можно было бы принять за плотника, владельца мясной лавки или даже маляра. У него была тяжелая челюсть, кожа на лице в некоторых местах была выбрита недостаточно тщательно, нос его напоминал ей портрет Юлия Цезаря из томика произведений Шекспира, который она читала еще в школе. Его седые волосы были подстрижены под ежик, как у военного, и лицо было все в морщинах, как на гравюре.

– Энни. Пожалуйста, зовите меня Энни.

«О Боже, она должна выиграть». Эммет и Долли предупреждали ее, что нельзя спешить, но она никак не могла остановиться и соблазнилась на водопады и мраморные ступеньки универмага «Парадайз» Глена Хабора.

Она платила абсурдно дорогую арендную плату за свои магазины на Мэдисон-авеню и Кристофер-стрит, а также еще в Саутгэмптоне и понимала что совершает глупость, беря в аренду магазинчик в универмаге «Парадайз», но она не могла остановиться. Ведь в том, что ее дело разрасталось, как на дрожжах, не было ничего плохого.

Или это ей так казалось?

На сегодняшний день около половины дорогих, обитых мореным дубом магазинов универмага было сдано в аренду, но, несмотря на монументальность, по субботам очень немногие посетители взбирались по мраморным ступенькам и поднимались в стеклянных лифтах в зимний сад с красивыми кремовыми столами и стульями, и ее магазин на нижнем этаже приносил одни убытки.

Она была уверена что магазин в торговом центре будет приносить доход, но на это потребуется больше времени, чем она предполагала. Но это была только вершина айсберга. У нее была еще новая фабрика в Трибеке с оборудованием, персоналом, работающим на производстве, в бухгалтерии и отделе снабжения и торговли, и вот тут она должна была сознаться, она явно переоценила свои возможности. В финансовом плане она взобралась на вершину шаткого замка из песка, который вот-вот должен был рухнуть.

Сколько еще времени она сможет протянуть: кроме огромных производственных расходов и сверхвысокой арендной платы она должна была платить по кредитам. Ее бухгалтер Джексон Уэзерс, обычно очень спокойный, только на прошлой неделе изложил ей положение дел, ничего не скрывая. Если она не сможет перераспределить свои финансы, то ее фирма разорится.

В тот же день она прочла в газетах, что Фельдер собирается перестраивать некоторые свои отделы в бутики и в том числе продовольственный отдел. Она тут же позвонила Фельдеру. Его секретарша предложила прислать образцы и проспекты. Через неделю ей позвонил Фельдер и пригласил ее пообедать.

– Хай, – произнес он низким, почти хриплым голосом.

– Привет, – ответила она.

– Нет, я имею в виду, что меня так зовут, – поправил он. – Все, даже грузчики, зовут меня Хай.

Услышав его голос, она мгновенно вспомнила Бруклин: шоферов, продавцов сосисок на Кони-Айленд, запах горчицы и кислой капусты.

Он опустился своим грузным телом на стул напротив нее. Тут же, как будто из ниоткуда появился официант. Фельдер заказал виски с содовой и лимонный сок.

– Вы моложе, чем я ожидал, – начал он. – Можно мне спросить, сколько вам лет?

– Мне тридцать два, – ответила она добавив со смехом: – Но сам возраст меня не беспокоит. Меня беспокоит то, что я не понимаю, каким образом так быстро вместо двадцати пяти мне стало тридцать два.

Он усмехнулся:

– У меня дочери старше вас. Я помню то время, когда строили Бруклинский тоннель. – Он посмотрел на ее минеральную воду. – Вы уверены, что не хотите что-нибудь выпить?

– Может, еще одно «Перье». Но это подождет.

– Здесь очень вкусно готовят. Вы когда-нибудь обедали здесь?

– Один или два раза. Но я редко попадаю в рестораны в обеденное время. Обычно в это время я перехватываю бутерброд или йогурт. Я очень занята. А по воскресеньям утром я обычно валяюсь, но только под какой-нибудь машиной, стараясь заставить ее заработать.

Он засмеялся:

– Неужели вы что-нибудь понимаете в машинах? Это необычно для такой симпатичной девушки. Я ничего не понимаю в машинах. Но, наверное, я знаю все, что следует знать о том, как работать восемь, девять дней в неделю. – Он выловил крошечный кубик льда из своего бокала и, взяв его в рот, начал шумно сосать. – Это было умно с вашей стороны позвонить мне.

Энни показалось, что температура в зале поднялась на пятьдесят градусов… Означает ли это, что он действительно серьезно думает о том, как начать с ней дело.

Боже, только к востоку от Миссисипи у компании Фельдера было сорок два огромных универмага. Ее фабрике придется работать двадцать четыре часа в сутки, чтобы поставить продукцию во все, но тогда у нее будут деньги на то, чтобы оплатить все расходы.

– Я прочла, что вы реконструируете свои универмаги, которые и без того пользуются большой популярностью, – сказала она.

– Ты умеешь польстить. Мне это нравится. Позднее ты поймешь, что в бизнесе сегодняшний успех не является гарантией успеха в будущем. Я открыл свой первый магазин после войны, когда главным было установить дешевые цены. Сейчас времена изменились к лучшему и все хотят иметь все изысканное… изысканную одежду, изысканные наволочки, изысканный шоколад. Если кто-то готов платить сотню долларов за пару джинсов, почему бы не предложить ему чашечку кофе или бокал сока папайи? Игра сейчас ведется совсем по другим правилам.

Энни никак не могла понять, нравится ли он ей или нет. Он казался очень доброжелательным, но она чувствовала, что за этим скрывается человек, который может быть и очень жестким.

– Вам понравились образцы, которые я вам прислала?

– Мне бы хотелось ответить «да». Но дело в том, что я не ем шоколада. – Он приложил руку к середине живота. – Один из модных сейчас докторов сказал мне, что если я не откажусь от него навсегда, то в ближайшем будущем сделаю миссис Фельдер очень богатой вдовой.

– Но… – Он поднял руку. – Но мне понравилось, что вы мне позвонили. И причем в тот же день, когда сообщение появилось в прессе. Вы сообразительная и сразу берете быка за рога. Но, видите ли, для «Кладовой Фельдера» мне нужны… Я надеюсь, вам нравится название? В нем есть что-то привлекательное… Я думал, что для нее нужен французский сыр, колумбийский кофе в зернах и тому подобные вещи. И конфеты тоже необходимы, но конфеты в коробках, такие, как продают в магазинах, но более высокого качества.

– Это прекрасная идея… мне казалось, что вам нужен отдельный магазинчик по продаже шоколада, – сказала она, глубоко вздохнув, так как почувствовала, что ее начинает охватывать страх. – Что-то вроде моего магазина «Момент», только совсем маленький. Я принесла фотографии. – Она вытащила из портфеля журнал «Нью-Йорк» и показала его Фельдеру. – Вот здесь статья, которую они написали обо мне в сентябре прошлого года.

– О, мне нравятся эти светильники. Где вам удалось достать светильники, сделанные из прутьев в форме гнезда?

– Я знаю продавца цветов, который делает их. Они все чуть-чуть отличаются друг от друга. Он же сделал для меня все корзины. Он раскрашивает их по трафарету и украшает разноцветными лентами в зависимости от времени года или специально к празднику.

– А это что? – Он показал мясистым пальцем на каменный пьедестал в углу.

– Это вольер для птиц. Я вытащила его из дома, который должны были снести. – Она не сказала, что дом и вольер для птиц для нее нашел Эммет.

– Это придает магазину особый колорит. Вы любите птиц? Кстати, у них здесь отличные цыплята. И утки тоже… они готовят их с клюквой. Нет, серьезно, я не шучу. Вы хотите есть? Хотите что-нибудь заказать?

«Нет, есть я не хочу, а вот чего я действительно очень хочу, так это того, чтобы ты сказал мне, что хочешь иметь очаровательный магазинчик, торгующий моим потрясающим шоколадом в каждом из твоих универмагов». Но сказать этого она, конечно, не могла. Она должна была улыбаться и в то же время изо всех сил сопротивляться той силе, которая притягивала, как магнитом, ее палец ко рту.

Она наклонилась вперед и пристально смотрела на него, желая, чтобы он сконцентрировал на ней все свое внимание. Наконец, убедившись, что он уже не смотрит меню, сказала беззаботно:

– Вы очень умный человек, и вы правы, говоря, что со временем все меняется. И сейчас люди хотят иметь все очень высокого качества и готовы платить за это больше. Они покупают «Хэаген-Дау» по пинте и печенье «Дейвид» по доллару за печеньице. – Она сделала медленный глоток, стараясь успокоиться. – В прошлом году общий объем продажи в моем магазине «Момент» составлял три миллиона. В этом году, похоже, он увеличится на сорок процентов.

– Плюс полмиллиона необеспеченных долгов и, возможно, шестьдесят процентов на увеличение заработной платы, как того требует профсоюз, уплата по закладным за новую фабрику и арендные обязательства за новый город призраков в торговом центре Глен Харбор. Но ничего, могло быть и хуже. – И вместо добродушного дядюшки, требующего, чтобы его называли Хай, каким он был всего минуту назад, он превратился в того проницательного Хаймена Фельдера, о котором ходили легенды.

Потрясенная, Энни выпрямилась… она чувствовала себя так, как будто ее оскорбили, как будто он только что засунул ей руку под юбку.

– Как… как вы узнали все это?

– Энни, мы с вами похожи. – Он улыбнулся, и это была улыбка доброго дядюшки, всеми любимого старого дядюшки, который всегда приходил в дом с карманами, полными конфет. – У меня нет возможности терять время зря. Если бы я сначала не сделал домашнее задание, я бы здесь сейчас не сидел.

– Но…

Он вытянул руку, как делает регулировщик, останавливая движение.

– Но вы не поймите меня неправильно. Я не собирался обижать вас. Вы думаете, я создал компанию Фельдера благодаря огромному состоянию? Было время, когда я трижды закладывал свой дом и думал, как бы исхитриться, чтобы заложить его в четвертый раз.

– Мне предлагали продать мое дело, но пока я еще не собираюсь этого делать.

– У Фельдера нет такой мысли. – Он засмеялся и взял плетеную булочку с маком из корзинки, только что поставленной на стол официантом. – У меня больше проблем, чем у целого клуба феминисток. И ваши проблемы мне ни к чему.

– Тогда какого рода соглашение мы могли бы заключить? – Ей казалось, что лед первых минут растаял и она может перейти к делу.

– Послушайте, мы только что познакомились. И должны прощупать почву.

– Я надеюсь, вы понимаете, что я не прошу вас об услуге. Ваша компания сможет хорошо заработать на том, что я предлагаю.

– Вы, возможно, правы, в конечном счёте мы выиграем. Но начнем с того, кто будет вкладывать денежки во все эти клетки, светильники и вольеры для птиц? И я догадываюсь, что это отнюдь не дешево. – Он нагнулся вперед, причем так близко, что она могла видеть волоски у него в носу. – И, наверное, само производство вашего шоколада тоже стоит дорого.

– Согласна, а как насчет золотых украшений? – спросила она. – Вы ведь продаете их, не так ли? Они дорогие, но, наверное, приносят большую прибыль? Дело в том, что они предназначены для одной и той же категории покупателей, для тех, кого больше интересует качество, чем цена, – в пределах разумного, конечно. Шоколад, производимый «Моментом», – это роскошь. У моих покупателей есть ощущение, что они балуют себя… точно так же, как чувствуют себя те, кто покупает шелковое белье или духи «Шанель № 5».

– Мне нравится ваше восхищение. Но кто это говорит? Вы? А я откуда знаю, что это действительно высочайшее качество? – Он пристально и с вызовом посмотрел на нее, и ей было непонятно, то ли он улыбается, то ли хмурится.

Энни и раньше видела этот хитрый взгляд у таксистов, которые везли тебя кружной дорогой. Так он пройдоха! Но возможно ли в его положении не быть пройдохой? И несмотря на его резкую, прямолинейную манеру поведения, он, казалось, совсем не заинтересовался ее предложением. Как могла она убедить его в том, чтобы он разрешил ей открыть магазинчики в его универмагах?

Здесь было почти так же жарко, как в сауне… но Фельдер, казалось, вовсе не чувствовал этого.

Мозг ее судорожно работал. Давай, Энни! Думай! Тебе приходилось бывать в переделках и раньше Вдруг в голову пришла одна мысль. В субботу на следующей неделе должна состояться ярмарка производителей шоколада, проводимая журналом «Гурман» в «Плазе». Шоколад на ярмарку присылали со всего мира, там были такие знаменитые крупные фирмы, как «Годива», «Крон», «Тоблер-Сушар», «Перуджина», и маленькие, но известные фирмы, такие, как «Манон» из Бельгии, «Тейшер» из Швейцарии. Ну и, конечно, фирма «Жирод». Устраивали банкет, танцы, речи, призы. Соревнование с такими магнатами было подобно битве Давида с Голиафом, но для такой сравнительно новой фирмы, как ее, получение приза было бы манной небесной: это означало бы широкомасштабную бесплатную рекламную кампанию, огромный скачок в розничной торговле и множество новых контрактов с гостиницами и кондитерскими.

Энни помнила, какую радость она испытала в тот год, когда фирма Жирода выиграла первое место. В другие годы они занимали второе и один раз третье место. Долли благословила Энни на участие в ярмарке. Она сказала: «Единственное, что принесло бы мне больше радости, чем первый приз, врученный фирме Жирода, это если бы этот трофей достался тебе».

Для ее фирмы «Момент» – это был бы первый конкурс. До сего времени она не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы представить новый изысканный торт и эклеры, которые она только недавно начала продавать в своем магазине и над которыми пока продолжала экспериментировать. Но сейчас Энни была уверена в своих силах. Она должна выиграть. Уже в течение нескольких месяцев она почти не бывала дома, пробуя, экспериментируя… Она старалась не упустить ни одной детали. Лорел шила ей новое платье. Как раз завтра, после обеда, она собиралась ехать к ним с Джо в Бей-сайд на последнюю примерку. Может, именно благодаря этому обтягивающему платью с открытой спиной она сейчас чувствовала себя уверенно?

– Я собираюсь принять участие в шоколадной ярмарке «Гурмана» в следующую субботу. В нашем бизнесе получить этот приз – это все равно что актеру получить приз Киноакадемии, – сказала она ему. Она развернула салфетку и положила ее на колени. «Опусти глаза и займи чем-нибудь руки… не давай ему понять, как ты мечтаешь об этом». С безразличным видом она добавила: – Если я выиграю один из главных призов, убедит ли вас это?

– Первый приз?

– Вы меня подзадориваете.

– Вы сказали, что вы лучше всех.

Энни задумалась. Она знала, что риск велик, но ее приперли к стене. Как могла она отступить? Если ей не удастся убедить Фельдера, что она безоговорочно верит в свою фирму, то как она сможет убедить его поверить ей?

У Энни в горле стоял ком, и она с трудом произнесла:

– Хорошо. Первый приз. А что потом?

– Вы хотите, чтобы я подписал контракт на пустой желудок?

– Честно говоря, да. Мне кажется, что иначе я не смогу проглотить ни кусочка.

– Как могу я позволить такой привлекательной и решительной женщине, как вы, уйти отсюда голодной? – Он подмигнул ей и концом салфетки смахнул маковые зернышки с губы.

– Так мы договорились?

Он засмеялся и, покачав головой, взял меню:

– Конечно, почему бы и нет? Вы выигрываете приз, и тогда мы все обсудим?

Энни хотелось вскочить и расцеловать его, но вместо этого она подняла меню выше, чтобы он не увидел, что она глупо улыбается. Кроме того, радоваться было еще рано. А если она не выиграет? Или они не смогут договориться об условиях?

«Никаких «если»… Я должна выиграть», – сказала она себе.

Какое-то мгновение ей казалось, что она наверняка выиграет. Затем ее уверенность исчезла и в животе у нее начало бурлить. Лишь на одно мгновение, пока Фельдер изучал меню, она позволила себе откусить кусочек своего недавно отросшего, приведенного в порядок и накрашенного лаком ногтя большого пальца.

Меньше чем через час после обеда с Хайменом Фельдером Энни стояла в маленькой лаборатории в помещении фабрики компании «Момент» на Вашингтон-стрит и смотрела из-за плеча Луизы, как та наносит последние украшения на трюфельный торт с корицей, состоящий из четырех пропитанных ромом шоколадных слоев, промазанных по очереди шоколадным кремом с корицей и миндальным кремом, весь торт покрывался сладко-горькой глазурью и сверху по краю украшался жареным фундуком. Однажды вечером, сидя в кухне своего дома на Десятой улице, Энни придумала рецепт этого торта и подала его на званый ужин в тот же день.

Она улыбнулась, вспомнив, как в тот вечер они сидели в небольшом, общем для трех домов дворике и ее соседка, бывшая балерина Трина Деверо, очень стройная и подтянутая, вытянула свою длинную, как у фламинго, шею, когда убирали десерт, и своим грудным девичьим голосом спросила: «Пожалуйста, если не трудно, можно мне отрезать еще один тоненький кусочек этого изумительного торта».

Несколько других гостей, в том числе и Хьюберт Диксон, покупатель ее продукции для сети гостиниц «Вестин», последовали примеру Трины и тоже попросили добавки. В торте было столько калорий, что можно было бы потопить целую баржу, но никого, казалось, это не волновало. Она надеялась, что такой же будет и реакция судей на конкурсе.

– А турецкий делис? – спросила она Луизу, которая, даже после того как в течение многих лет целыми днями ела шоколад, все еще была худой как спичка.

Луиза смахнула редкую золотистую челку, которая лезла ей на глаза:

– Хочешь попробовать? Я закончила делать его, пока вы обедали.

Она отщипнула кусочек турецкого делиса, стоящего на мраморной стойке в середине кухни.

Энни откусила кусочек и почувствовала великолепный вкус – хрустящие коржи, не слишком сладкий сироп с добавлением коньяка, фисташек, смешанных с кардамоном, и все это покрыто шоколадной глазурью и посыпано молотыми фисташками и имбирными орехами. Идея торта-делис появилась у нее после обеда в турецком ресторане на Третьей авеню, где она ела необыкновенно вкусную пахлаву.

– О… великолепно, – сказала она Луизе, – может, добавить чуть больше кардамона?

– Спокойно. Вы сказали, что все великолепно. – Луиза перестала покрывать торт глазурью и, взглянув на Энни, отбросила челку назад. На ней был огромный белый фартук, доходящий почти до щиколоток, с обернутыми несколько раз вокруг ее тонкой талии завязками. Руки ее были испачканы шоколадом, как руки ребенка, только что рисовавшего красками.

– Ну, почти совершенство.

Луиза засмеялась:

– Эти слова надо написать на твоей могиле: «Здесь лежит Энни Кобб, почти совершенство». – Она слизнула глазурь с большого пальца. – Да, кстати, звонил твой зять. Он сказал, что ничего срочного нет, но просил позвонить ему как-нибудь, когда будет время.

– Ты хочешь сказать, как-нибудь в 1993 году? Энни рассмеялась своей собственной шутке, но внутри у нее что-то сжалось. Прошло шесть лет, и все же, когда она слышала его имя или, еще хуже, видела его, она ощущала дрожь и впадала в панику, как ребенок, который случайно поджег что-то и старался изо всех сил тут же затушить огонь. Конечно, сейчас все было отлично. Они были добрыми друзьями, как и раньше, но не больше. Время от времени, по дороге на мясной рынок, Джо заходил выпить чашку кофе, а иногда и просто поболтать. Хотя большей частью они виделись на семейных торжествах: в День Благодарения, на Рождество и в день рождения Адама, Четвертого июля, так как в этот день Лорел каждый год устраивала пикник в своем саду.

И все же, когда он кивал ей в знак приветствия или дотрагивался до ее руки, все внутри у нее переворачивалось. Чувствовал ли Джо то же самое? Если и чувствовал, то скрывал это. Он, возможно, был осторожен, слишком осторожен. Он всегда целовал ее при встрече, как может поцеловать зять, но не любовник. Они держались друг с другом беспечно, шутливо, дружелюбно, особенно в присутствии Лорел, и иногда даже самой Энни казалось, что все именно так и есть. Но она знала, что это не так, это было представление со своим собственным особым ритуалом, таким же сложным, как театр Кабуки.

Если бы только…

Энни старалась отогнать от себя эту мысль, хотя она все время возвращалась. Она не могла и не хотела разрешать себе думать о том, как бы сложилась ее жизнь, если бы Джо женился на ней. Он был мужем ее сестры… и все. Если бы она позволила себе, хотя бы на секунду, вступить на этот опасный путь, они бы все пропали.

Она подумала, что ей надо вместо этого позвонить Эммету. Надо напомнить ему забрать у портного новый костюм, который он собирался надеть сегодня вечером. Они шли на прием по случаю выхода в свет новой книги по кулинарии Тэнси Бун, в которой было несколько рецептов фирмы «Момент». Конечно, там будет сама Тэнси и другие журналисты и издатели… и, что самое важное… редакторы кулинарных разделов журналов «Гурман», «Знатоки» и «Кулинары». Тэнси даже убедила своего старого друга Стенли Забара организовать прием в его магазине.

Энни, решившая извлечь максимальную выгоду для своей фирмы, предложила приготовить для приема десерт. Она подумала, что надо еще раз спросить у Тэнси, не был ли кто-нибудь включен в список приглашенных в последний момент и, кроме того, послать экземпляр книги о шоколаде Хаймену Фельдеру вместе с приглашением на прием.

Да, она должна сосредоточиться на Фельдере и ни на что не отвлекаться, и поэтому сейчас у нее не было ни минуты, чтобы встретиться с Джо.

Энни вышла из кухни и быстро пошла по фабрике, заходя в цеха, заставленные большими разделочными столами с полками снизу, стоящими впритык друг к другу, как стены в лабиринте. Рабочие в белых фартуках и белых кепках бегали от одного стола к другому с подносами с тонкими, как бумага, листами шоколада, ириса с фисташками, с облитыми шоколадом апельсиновыми дольками, пролине, карамелью и готовыми шоколадными конфетами, которые осталось только положить в коробки. Безукоризненно чистые печки, духовки, глубокие раковины, мешалки, тигели, одна старая и две новые глазировочные машины стояли вдоль одной стены большого помещения, в котором, как сказал Эммет, когда впервые привел ее сюда, находилась раньше большая шляпная мастерская.

Она увидела пухленькую темнокожую Нетту, которая несла целый поднос печенья «дамские пальчики». Интересно, положила ли Нетта картон на противень, прежде чем класть печенье в духовку. Ведь последние несколько порций были суховаты, а картон сохраняет влагу. Взгляд ее упал на стеллаж с деревянными ящиками. Эти грейпфруты придется выбросить, если они не будут использованы в ближайшее время. Даже для приготовления цукатов кожура должна быть свежей. Она не должна быть жесткой.

Энни подошла к столу, за которым стоял Дуг, он нахмурился, и его тяжелые черные брови соединились вместе и образовали одну лохматую линию. Он возился с одним из ленточных конвейеров – пустые формы стояли на одном конце, ожидая, когда машина заработает и их заполнят жидкой шоколадной массой. После того как формы «верхушки» будут охлаждены и высушены, их заполнят различными кремовыми начинками с добавлением ликера, а затем сверху закроют нижним слоем. Но конфет не будет, если Дугу не удастся заставить конвейер работать. Черт возьми, следует позвонить в фирму-производитель и попросить прислать кого-нибудь.

Она сказала Дугу, чтобы он продолжал ремонтировать, и подошла к рабочему столу, за которым в большом медном чане Лиза плавила сахар для шоколадно-ореховой крошки. Интересно, распаковали ли рождественские формы? Лиза, в белой сетчатой шапочке и фартуке, сказала что-то, но из-за рева машин и стука подносов и кастрюль ничего не было слышно. Вытянув испачканную шоколадом руку, Лиза показала на полки вдоль восточной стены. Очень высоко на одной из полок Энни нашла коробку, а в ней то, что искала, бесценный набор чугунных форм. Здесь была форма в виде Санта-Клауса, эльфа в панталончиках и в шапке-чулке на голове, ангела с надутыми губками и несколько форм в виде обнявшихся котят. Она выкопала их два года назад в антикварном магазине на Портабелло-роуд в Лондоне и тут же влюбилась в них. В то же Рождество она отлила сто шоколадных заготовок в каждой, и они были распроданы в первый же день. Теперь такие шоколадки составляли основную часть ее продукции в праздничные дни. Пока до праздников было еще далеко, но не будут ли они хорошим украшением ее экспозиции на ярмарке?

Энни на мгновение закрыла глаза и постаралась представить себе, в каком месте на экспозиции она разместит эти праздничные угощения. Она настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала звука шагов сзади.

– Энни!

Она повернулась и вздрогнула:

– Джо?

– Извини, я не хотел мешать тебе, – улыбаясь своей едва заметной улыбкой, он протянул ей руку ладонью вверх, как бы желая этим жестом выразить свои извинения. На нем были выцветшие джинсы и шерстяной фланелевый пиджак, надетый поверх синего матросского свитера. Хотя в воздухе сильно пахло какао и ванилью, она почувствовала исходящий от него запах крови и древесных опилок, он, видимо, шел с мясного рынка. – У тебя есть пара минут? Ты не хотела бы пройтись?

У Энни было множество дел, и тем не менее она кивнула:

– Конечно, почему бы и нет?

Выйдя на улицу, она обрадовалась, что сказала «да». Уже наступила осень, но до этой минуты она того не замечала. Вся дорожка около здания была усыпана листьями, а прозрачное небо было мятно-синим, как лосьон после бритья. Заходящее солнце все еще ярко сияло, освещая золотистым светом старые заводские и фабричные постройки. Джо повернул голову так, что ветер дул ему в лицо. На стеклах его очков поблескивали лучи солнца. Она увидела в них отражение облака. И вдруг заметила седину в его светлых волосах. Это потрясло ее.

Они молча шли рядом по Вашингтон-стрит. Джо был так спокоен, что Энни начала волноваться. Нет сомнения в том, что он пригласил ее прогуляться с ним не ради того, чтобы доставить себе удовольствие. Наверное, что-то случилось… что-то такое, о чем он хотел поговорить с ней.

Что-нибудь насчет Лорел? Энни подозревала, что что-то у них не ладилось. Хотя ее сестра ничего не рассказывала, но, когда она говорила о Джо, в ее голосе появлялись какие-то излишне жизнерадостные интонации, как будто она хотела убедить Энни, что все в ее браке было отлично и лучше быть не может.

«Возможно, мне только кажется, что у них есть какие-то сложности». Может, в глубине души ей и хотелось верить в то, что отношения между миссис и мистером Догерти не были хорошими на все сто процентов? Может быть, Лорел чувствовала это и ничего ей не говорила? Несмотря на то, что они были теперь очень близки и часами разговаривали по телефону. Тем не менее между ними сохранялась дистанция.

Они дошли до Мортон-стрит и, повернув за угол, пошли по направлению к Гудзону. Солнце теперь светило им прямо в лицо. В этой части города когда-то были склады и огромные типографии. Но сейчас Энни то здесь, то там замечала строительные леса, возведенные вокруг закопченных зданий, и рабочих со строительными материалами и тачками цемента. Эти здания собирались превратить в жилые дома, где будут жить дети, а может, даже и внуки тех, кто когда-то работал здесь по четырнадцать часов в день. Боже, здесь все так быстро меняется! Все движется вперед, кроме нее?

Наконец Джо повернулся к ней и сказал:

– Моему отцу становится хуже.

– Джо… я тебе сочувствую. – Энни очень хотелось взять его за руку, но она сдержалась.

Маркусу становилось все хуже и хуже, с тех пор как в мае прошлого года умерла мать Джо, Энни и сама это видела. У него был еще один инфаркт… а затем появились странные смены настроения и провалы памяти. Доктора называли это синдромом Альцхаймера, но Джо считал, что таким образом его отец, оказавшись на старости лет выбитым из привычного уклада жизни, старался приспособиться к новым условиям жизни. Так как он не мог вернуть ни здоровье, ни жену, он просто старался, как сказал однажды Джо, «закрыть дверь и опустить ставни».

– Даже в таком полусознательном состоянии он невыносим. – Голос его звучал сердито, а на его лице она заметила следы усталости… и одновременно беспокойства. – У нас за последние полтора месяца сменилось три сиделки. Последняя показала мне свои руки, они были все в синяках до самых локтей, она сказала, чтобы я не думал, что она может подать иск в суд, как это сделали бы некоторые… ей надо было как следует отдохнуть, но она не может себе этого позволить, так как ей нужны деньги, чтобы платить по счетам. – Джо провел рукой по волосам и недоверчиво засмеялся. – Боже, ты можешь этому поверить?

– Что ты собираешься делать?

– Дело не в деньгах, – продолжал он. – Она может предъявить мне какой угодно иск. Но он мой отец. Он… деградирует. – Джо глубоко вздохнул. – На прошлой неделе я договорился о встрече с Наоми Дженкинс… ну, тем врачом, о котором я тебе говорил. Она специалист по семейным вопросам… именно по таким вот ситуациям. Ну, знаешь, она помогает людям решить… пришло ли время… Она на днях посетила отца, а сегодня зашла ко мне в ресторан.

– И что?

– Она советует отправить его в лечебницу. Другого пути нет.

– Джо, я так тебе сочувствую… – Не думая о том, что делает, она схватила его за руку и крепко сжала ее. Она стояла так довольно долго, испытывая сострадание и нежность… и в то же время не зная, отпускать его руку или нет, боясь, что он может это истолковать неправильно.

Джо убрал руку сам, нагнувшись, чтобы подобрать монетку на тротуаре. Это была очень старая, потемневшая монетка, едва заметная под упавшими листьями. И как только он увидел ее? Он посмотрел на нее, затем бросил на мостовую, его длинное тело изогнулось, и он глубоко выдохнул.

Он повернулся к Энни, на его красивом, чувственном лице вспыхнула грустная улыбка:

– Вчера, когда я укрывал Адама одеялом, он посмотрел на меня и сказал: «Знаешь, папа, иногда второй класс становится невыносимым». – Джо засмеялся, на этот раз с восхищением. – Ты не думаешь, что это здорово сказано? Иногда жизнь становится невыносимой. Я думаю, мой отец бы с этим согласился.

«И я бы тоже», – подумала Энни, она правда не имела в виду старость или дома престарелых, а то, как несправедливо было, что она любит двух человек, Лорел и Джо, и знает, что любовь к одному уничтожила бы любовь к другому.

Несправедливо и по отношению к Эммету. Они уже так давно были вместе, что иногда ей казалось, что они женаты… но она не могла совершить этот последний шаг. Возможно, никогда и не сможет. Во всяком случае, пока не будет уверена, что Джо абсолютно безразлично…

Черт побери, почему она думает об этом сейчас, когда ее фирме нужна вся ее энергия и ум? Почему не может она не думать об этом?

«Уже прошло шесть лет. Не пора ли тебе смириться с действительностью?»

Да, конечно. Но что именно сейчас происходит?

– Очень жаль, – сказала она.

– Я не сказал Лорел. Это огорчит ее. Знаешь, смешно, они такие разные, но с самого первого мгновения они очень подружились. Она просто без ума от него… Она знает, как с ним ладить. Я же всегда с ним спорю… и в конце концов срываюсь.

– Тебе придется сказать ей.

– Я знаю. – Он отвел взгляд, но она успела увидеть в его глазах… какую-то непонятную нерешительность.

– Джо… у вас с Лорел все в порядке?

Он помолчал, а потом сказал:

– Конечно. А почему ты спрашиваешь?

– Я не знаю. Так… В любом случае это не мое дело.

Он улыбнулся:

– А ты изменилась.

Энни облегченно вздохнула, услышав в его голосе другие интонации: он говорил тем насмешливым тоном, которым всегда разговаривал с ней раньше.

– Только в рабочее время, – отпарировала она. – Вечерами я становлюсь прежней енто.[25] Ривка говорит, что мне это удается и что я даже могу давать, уроки.

Он дотронулся до ее руки:

– Как поживает Ривка?

– Все считает ребят по головам… но теперь уже внуков. У нее уже девять, и еще двое вот-вот должны родиться. Стыдно сказать, но я не могу запомнить имена всех. – Она замолчала. – Джо, я могу тебе чем-нибудь помочь в отношении отца? Он пожал плечами:

– Спасибо. Все нормально, просто хотелось кому-нибудь поплакаться. Думаю, мне надо уломать Эмму остаться до конца месяца, несмотря на синяки и прочее.

– Джо, чем ты можешь ее подкупить?

– Поездкой на Багамские острова. И спорим, к тому времени, как она сядет на борт, она с лихвой все отработает.

Энни засмеялась:

– Спорим.

– Знаешь, – сказал он, глядя вдаль, – иногда мне кажется, что всем нам было бы легче, если бы старик просто умер. – Он замолчал, потер подбородок и посмотрел на нее печально. – Боже, я в этом еще никому не сознавался.

– Все нормально, – сказала она. – Я не удивлена… На самом деле, я думаю, что твой отец тоже хотел бы этого.

Он дотронулся до ее руки и тихо сказал:

– Спасибо.

– За что?

– За то, что выслушала меня. За то, что не сказала, какой бездушный сын у Маркуса Догерти.

Она пристально посмотрела на Джо: в глазах стояли слезы. Наконец напряженным голосом он сказал:

– Я никогда не думал о своей любви к нему. Он просто был моим отцом.

Джо взял ее за руку, и они пошли обратно по Вашингтон-стрит в золотистых лучах солнца, как будто делали это всю жизнь.

И впервые за последние годы она чувствовала себя рядом с ним спокойной и счастливой. И в то же время что-то неприятное шевельнулось у нее внутри. Она вспомнила слова, сказанные когда-то Мусей: «Не будите спящую собаку». А что же делать, если она уже проснулась?

Энни с бокалом шампанского в руках медленно двигалась по мезонину «Забара». С потолка свисали дуршлаги, яркие эмалированные чайники, трехъярусные проволочные корзины с кухонными полотенцами и подставками для кастрюль, стены были заставлены полками, на которых стояло все, начиная от продуктов питания и кончая столовой посудой. Она шла и то целовала кого-то в щеку, то пожимала чью-то руку, то останавливалась перекинуться несколькими словами с теми, кого знала: Эвери Саффолк, которая однажды брала у нее интервью для статьи в журнале Дули пария», Тэнси Бун, одетой в шифоновое платье в цветочек, в котором она выглядела как украшенная цветами платформа на параде во время праздника цветов. Тэнси стояла у огромной пирамиды своих книг с Линдой Шер, редактором Тэнси из издательства «Спидвей пресс». Именно ей Энни рассказала о своей идее создания кулинарной книги, в которой будут только рецепты приготовления трюфелей.

К девяти часам большая часть булочек, белуги, лососины, салата с омарами, спагетти «примавера» была съедена. Сейчас официанты в белых пиджаках подавали кофейники, чашки и подносы с приготовленными Энни сладостями, и гости, несмотря на огромное количество съеденного, буквально сметали их.

Но что-то было не так. Когда гости, восхищаясь ее трюфельным тортом и крошечными шоколадными чашечками с коньячным муссом, начали жать ей руки, посылать воздушные поцелуи и выражать свое восхищение, она не испытала обычного прилива радости. У нее ужасно разболелась голова.

Она пробиралась к десертному столу, надеясь, что кофе поможет ей избавиться от головной боли, когда к ней подошел Эммет и обнял ее.

Отведя ее в сторону, он спросил:

– Радуешься?

– Конечно, – она откинула назад голову, – а почему бы и нет? – Она обвела рукой комнату и показала на полки, заставленные кастрюлями, кувшинами и сковородками всех размеров. Она действительно чувствовала себя здесь как дома, хотя сомневалась, что ее шелковое платье цвета морской волны и опаловые серьги могли потрясти эту экзотическую толпу.

– Ты выглядишь как… – сказал он, нежно смахнув назад ее короткие темные волосы.

– Как кто?

Его голубые глаза сверкнули.

– Как генерал Макартур, атакующий Коррегидор. Спокойно, Кобб, это обычный прием. Тебе не надо завоевывать сердца всех присутствующих.

Энни пристально посмотрела на него и ощутила прилив нежности и, в то же время, раздражения. Иногда он мог быть таким надоедливым… особенно, когда она чувствовала, что он прав. Вечно он насмехается над ней, подкалывает, старается подзадорить, посмотреть на вещи с другой стороны, даже когда она этого совсем не хотела, – как, например, когда она обдумывала предложение, полученное от фирмы «Дженерал фудз», о производстве холодных десертов по ее рецептам. Когда она сказала, что думает принять это предложение, Эммет – она помнила, что они лежали в это время в кровати, – положил руки за голову, уперся ногами в нижнюю латунную перекладину кровати и уставился в потолок. Своим задумчивым, спокойным тоном, который иногда так раздражал ее, но всегда заставлял сосредоточиться, он сказал: «Мне кажется, что те, кто хочет купить твой десерт, изготовленный «Моментом», знают, где его купить. Если же им придется покупать его в другом месте, то все изменится, верно? Я хочу сказать, если они просто будут кидать его в тележку в магазине, то это уже будет совсем другое дело».

Энни начала спорить и доказывать, что, получив эти деньги, она сможет оплатить аренду и проценты в банке и, может быть, что-то еще останется. Но в глубине души она знала, что он прав. Что-то будет потеряно… а именно качество и индивидуальность фирмы «Момент». Кроме того, хотелось ли ей стать новой Сарой Ли? Через два дня она позвонила в компанию «Дженерал фудз» и с благодарностью отказалась.

Нет, несмотря на его разухабистую походку и приветливую улыбку, Эммет отнюдь не был легким человеком. Когда она старалась заставить его сделать что-то по-своему, он всегда сопротивлялся. Они никогда не могли договориться, какой фильм посмотреть, в каком ресторане пообедать. А иногда он бывал невероятно бестактным. Так, например, она готова была убить его, когда на прошлой неделе, как раз когда она отправляла большой заказ для свадьбы, он сказал ей, что мусс, приготовленный по очень сложному рецепту, над которым она билась несколько часов, напоминает обычный шоколадный пудинг.

Но надо было признаться в одном, что за эти шесть лет ей ни разу не было скучно. Сотни раз она так злилась на него, что готова была броситься на него… и тем не менее она от него не уставала.

Сейчас же, в новом костюме из мягкой темно-серой шерсти в тонкую коричневую полоску, он выглядел великолепно, как и подобает новому совладельцу крупной фирмы по торговле недвижимостью, за исключением ботинок, которые были, хотя и новые, но уже после нескольких недель выглядели такими же стоптанными, как старые, но по его виду никто бы никогда не догадался, что стоящий перед ним человек, когда-то таскал трубы на буровой вышке и тянул сети на траулере. Его непослушные волосы, хотя и были красиво подстрижены, не лежали, как надо, а торчали кое-где непокорными хохолками.

– Если бы это не нужно было для фирмы, я бы сюда не пришла, – сказала она ему. – Только что я разговаривала с Эдом Сандерсом о его рецензии на книгу в журнале «Шоколатье», и знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что хотел бы посвятить мне целый разворот.

– Могу поспорить с кем угодно, что он так и сделает. – Эммет хитро подмигнул ей, ожидая, что Энни улыбнется в ответ. – Это ведь гвоздь сезона.

– Я говорю серьезно, Эм, и если ты не перестанешь смеяться надо мной, я… я…

Он схватил ее за руку и прижал к себе. Она почувствовала колючие волосы его баков на своей щеке и легкий пряный запах.

– Что ты? Выгонишь меня из своей постели?

– Как раз наоборот. Я буду держать тебя там до тех пор, пока ты не попросишь о снисхождении.

– На это потребуется много времени.

– Я подожду.

Он потерся губами о ее висок и прошептал:

– Что ты скажешь, если мы сейчас отсюда смоемся, поедем ко мне и тут же начнем?

Энни вдруг очень захотелось его. Черт его побери, зачем он это делает… соблазняет ее в тот момент, когда ей этого меньше всего хочется? Сегодня после приема ей хотелось побыть одной, разобраться в своих мыслях, проиграть свой разговор с Джо.

Она покачала головой:

– Еще рано. Я еще не поговорила со всеми людьми, с которыми хотела поговорить.

Квадратное загорелое лицо Эммета омрачилось, но он лишь отпустил ее и пожал плечами. Энни забеспокоилась. Она отказала ему… и он понял это. Ее взволновало то, что он ничего не сказал. Она знала, что Эммет казался особенно спокойным именно в те мгновения, когда особенно сильно волновался.

Сколько будет дуться на этот раз?

Она вспомнила октябрь прошлого года через месяц будет уже год, как это произошло. Тогда Эммет уже в который раз предложил ей найти квартиру, достаточно большую, чтобы они могли жить вместе, и съехаться… а она милейшим образом сказала ему, что не готова к этому. Она никогда не сможет забыть выражение его лица, оно не было ни сердитым, ни расстроенным, и у нее было впечатление что он ушел и спокойно захлопнул дверь. В этот момент они были у нее и как раз закончили ужинать. Эммет вежливо извинился, встал, снял пиджак со спинки стула, перекинул его через плечо… и ушел.

Она думала, что он вернется… но он не вернулся. Он не появлялся в течение целых восьми месяцев, не звонил, не заходил ни в магазин, ни домой. Она скучала без него больше, чем думала. Это не было то горькое чувство, которое она испытывала к Джо. Скорее, это было похоже на оскорбление, и она из-за этого страшно злилась. Она страшно злилась на себя за то, что ее это так задевало. А затем, когда она услышала что он обручился с женщиной, с которой познакомился по делам компании, у Энни началась депрессия и даже в самые жаркие дни ее бил озноб.

Она хорошо помнила тот день в начале июня, когда без всякого предупреждения Эммет появился у двери ее квартиры. Он был в джинсах и в рубашке от Хенли, а в руках держал мятый бумажный пакет.

– Я провел выходные у своих друзей за городом и нашел вот это у них в саду, – сказал он без всякого вступления и протянул ей пакет. – Я подумал, что тебе это понравится.

Энни заглянула в пакет, и сердце ее екнуло. Папоротник. Он помнил, что она очень любила папоротник, и жаловалась, что никак не может найти его в магазинах. Увидев, что он принес, она тут же начала плакать, слезы капали ей на подбородок и на пакет с чуть завядшим папоротником.

– Ты можешь остаться? – дрожащим голосом спросила она. – Я пожарю его сейчас же, если у тебя есть время?

– Я могу остаться, – спокойно сказал он, и в его голубых глазах она прочла, что он собирается остаться, и не только на пятнадцать минут или на час, а гораздо дольше.

Он ничего не рассказал ей о женщина на которой собирался жениться и почему разорвал помолвку. А Энни никогда об этом не спрашивала. Она была рада, что Эммет опять появился в ее жизни и в ее постели. Зачем искушать судьбу? С тех пор Эммет ни разу не заводил разговор о том, чтобы съехаться. Она знала что он об этом думает и это вертится у него на языке, но он вел себя разумно и не заводил об этом разговор.

Но долго ли он будет молчать? Зная Эммета, она очень в этом сомневалась.

Сейчас же, стоя перед ним в узком пространстве между стеной, заставленной медными тазами разных размеров, и разнообразными эмалированными кастрюлями, стоящими на груде коробок, Энни вдруг почувствовала себя одинокой и потерянной, как будто ее оставили на айсберге посередине огромного океана. «Я не хочу потерять его», – подумала она.

Продать любимую конюшню и съехаться с ним? Она уже думала об этом и не раз была близка к тому, чтобы решиться на это… но затем что-то останавливало ее.

Был ли это Джо? Возможно. Или, может быть, она вообще не была создана для замужества. Она думала о своей сестре, для которой быть женой и матерью было так же естественно, как для птицы вить гнездо. Для Лорел дом был не просто тем местом, где она спала, ела и принимала друзей, – это был очаг, убежище, заставленное старой мебелью, которую Лорел сама отреставрировала, безделушками, которые она собирала много лет, книгами, которые она читала и перечитывала, одеялами, которые она сама простегала, игрушками Адама, которые она никак не могла выбросить. Энни любила свое жилище и то, чем занималась, и не стала бы меняться с Лорел… но сейчас она ощущала пустоту у себя внутри:

– Эм, извини…

– Ерунда. – Он взглянул на нее резким, оценивающим взглядом, затем отвел глаза. – Но знаешь, если тебе все равно, я, пожалуй, пойду. После того как я пять часов подряд показывал участки, я едва стою на ногах. Ты не возражаешь, если я пойду?

– Только если ты обещаешь поужинать со мной завтра вечером.

Он подмигнул ей:

– Договорились.

Наблюдая за тем, как он пробирался к лестнице, и замечая те восторженные взгляды, которые бросали на него женщины, мимо которых он проходил, Энни почувствовала, что настроение у нее портится. На сколько времени, думала она, исчезнет он на этот раз? Сколько раз он уже уходил?.. А на этот раз, наверное, навсегда?

Она вдруг ощутила усталость. Ей хотелось побежать за Эмметом, сказать ему, что передумала, но ей казалось, что ее пригвоздили к полу. Она вдруг вспомнила сцены из фильмов, когда люди бегут вслед уходящему поезду, не имея никакой возможности догнать его, музыка звучит все громче и громче, грохочут поршни, пар застилает окно поезда, из которого выглядывает его или ее заплаканное лицо.

Энни почувствовала, что дыхание ее участилось, а в висках начала пульсировать кровь, как будто она тоже только что старалась догнать уходящий поезд.

28

Лорел поймала резиновый мячик и бросила его обратно Адаму. Она смотрела, как он поднял руки вверх, встал на носки и прыгнул, чтобы поймать его. Его майка с изображением Птицы-Великана задралась, и над его испачканными травой джинсами был виден уже начавший терять детскую округлость животик. Мяч ударился о перчатку, но Адам не смог удержать его, мяч отлетел в сторону и упал на землю. Падая, мяч отбил краску от стены. Вся трава под стеной оказалась усыпана ею, как конфетти.

«Да, – подумала Лорел, – дом пора красить. Боже, уже прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз красили дом снаружи». Кажется, они не делали этого с тех пор, когда только переехали сюда, Адам только начал ползать. Шесть лет… неужели действительно прошло уже шесть лет? Она взглянула на свой двухэтажный дом с черепичной крышей, с его красивыми голубыми ставнями и солярием. В течение целого года они с Джо с утра до ночи работали, чтобы привести в порядок этот дом. Снимали краску слой за слоем с камина и старых дверных проемов, меняли половое покрытие, заменяли старые дверные рамы новыми двустворчатыми, красили и полировали, пока у них не начали болеть шеи, и казалось, что руки вот-вот отвалятся. Теперь дом был очень красив и стоил затраченных на него трудов. Кроме того, они жили только в получасе езды на поезде от города и пользовались всеми преимуществами сельской жизни. Рядом находилась бухта Литтл-Нек, и школа Адама была всего в десяти минутах ходьбы от дома. А летом в саду росли цветы и овощи, и была большая зеленая лужайка, на которой Адам обычно играл.

– Ma… ма…

Лорел увидела, что он стоит около высокого кустарника, отделяющего их двор от двора Хесселей. В руках он держал мяч и переступал с одной ноги на другую, как будто хотел в туалет. Вдруг он кинул ей мяч, и она, поймав его, бросила мяч ему прямо в руки так, что он мог поймать его даже не подпрыгивая. И все же он схватил его так неуклюже, что казалось, вот-вот уронит. Но в следующее мгновение он ухватил его удобнее и посмотрел на нее сияя.

– Отлично, – крикнула она. – А теперь покажи мне, как это делает Регги Джексон.

– Мама, держись, от этого удара у тебя будет дырка в перчатке.

– Но я без перчаток.

Лорел так поразило решительное, как у мужчины, выражение его маленького смуглого лица, что слова застыли у нее на губах. Она смотрела, как Адам отвел худую руку далеко назад и кинул мяч так сильно, что потерял равновесие и упал на траву. Мяч полетел вверх и, казалось, застыл в воздухе, потеряв притяжение, и был похож на дыру в ярком осеннем небе. Затем, пролетая сквозь ветки яблони, под которыми она стояла, сбил несколько яблок и упал на грязную грядку в нескольких метрах от нее. Ока видела, что испачканный грязью белый мяч лежит под изъеденными листьями низкорослого куста цукини. Кабачки, фасоль и огурцы были давно убраны, и сейчас, когда бабье лето кончилось и наступила осень, она была рада, несмотря на усилия, затраченные на заготовки, что сейчас две огромные полки в старой кладовой на кухне были заставлены банками с маринадами, соленьями и вареньями.

Нагнувшись, чтобы поднять мяч, Лорел подумала о том, что всего несколько мгновений назад Адам с торжествующе поднятым вверх кулаком и сверкающими темными глазами был очень похож на своего настоящего отца. Ей вдруг показалось, что перед ней Джес Гордон, подняв вверх кулак, стоит на ступеньках лестницы студенческого клуба и пытается в чем-то убедить группу завороженно слушающих его студентов. У Адама были такие же, как у Джеса, черные волосы, такие же заостренные черты лица и тот же дух равноправия. Школьный учитель Адама сказал ей, что он готов делиться бутербродом или пирожным с любым, кто его попросит, даже если при этом он сам останется без обеда.

Лорел вспомнила голубой конверт, который она получила авиапочтой, когда Адаму было три года. В нем было письмо от Джеса. Он писал, что вступил в Корпус Мира и живет в Мексике в маленькой деревушке где помогает местным крестьянам, погибающим от ужасной засухи, рыть оросительные каналы. Он писал, что у него все время болит живот, и это ужасно, и все же он счастлив больше, чем когда-либо раньше. Он встретил местную девушку по имени Роза Торрентес, и они собираются пожениться.

На нее нахлынули воспоминания о ее собственной поспешной свадьбе. Ни белого платья, ни вуали, ни букетов. Но она была на седьмом небе от счастья, и ее не волновало то, что не было пышной свадебной церемонии. Ведь она получила все, о чем мечтала.

Но был ли Джо так же счастлив, как она? Встав на колени на траву около грядки, она вся сжалась, схватила пальцами мячик и стояла так, не обращая внимания на холодную воду, просачивающуюся сквозь ткань ее джинсов.

«Не смей плакать. Ты не должна плакать в присутствии Адама». Но слезы уже катились по щекам, жгли ей лицо, и перед глазами в который раз со вчерашнего дня возникла все та же картина: Джо и та женщина в ресторане. Она занесла в издательство Салли готовый рисунок Глупого Гусенка и, проходя мимо ресторана Джо, решила сделать ему сюрприз. Войдя в обеденный зал, она увидела его: он сидел спиной к ней, а с ним была красивая рыжеволосая женщина, которую Лорел не знала. Они оба наклонились вперед и настолько были поглощены друг другом, что не заметили, что она стоит на верхней ступеньке лестницы. Лорел ясно видела, что женщина крепко обеими руками сжимает руку Джо. Лицо Джо было скрыто от нее, и хотя она не видела его выражения, но поняла, что он был чем-то очень расстроен. Просил ли он прощения? Или, может быть, это была любовная ссора, или прощание?

Даже сейчас она испытывала то же потрясение и ужас, которые ощутила в ту минуту. В голове у нее виденные образы склеились в странный коллаж: квадратные золотые серьги женщины, заблестевшие в тот момент, когда она протянула руку, чтобы погладить щеку Джо, согнутые плечи Джо, наклонившегося к ней, лежащая рядом с ним салфетка, напоминающая пасхальную лилию. Все, что она видела, напоминало сцену из спектакля «Безжалостный город». Лорел стояла здесь, как невидимый призрак.

Весь вчерашний вечер и весь день сегодня она старалась отогнать от себя эти видения, которые вновь и вновь возникали перед ней: их обнаженные тела сплелись в объятии, они шутят, смеются, целуются, занимаются любовью. Может, всему тому, что она увидела, было какое-то другое, более невинное объяснение?

Да, может быть, и было. Но это не была какая-то малознакомая женщина. В последнее время Джо был каким-то чужим и очень задумчивым. Он не спал с ней уже больше двух недель. И эта его отдаленность не была чем-то необычным, появившимся в последний месяц.

«Ты знала, что, даже когда он произносил слова любви и женился на тебе, он не любил тебя так страстно, так слепо, как ты любила его… и все же ты согласилась на это. Так почему то, что он влюбился в кого-то… явилось для тебя такой неожиданностью? По крайней мере, это не Эн», – пыталась она сама себе разъяснить увиденное.

– Ты видела? Мама, ты видела, как высоко он взлетел? Почти до самого неба.

Голос Адама вернул ее к действительности. Проведя обратной стороной ладони по заплаканным глазам, она встала и подошла к сыну.

– Если бы я занималась поиском талантов, – сказала она, подтрунивая над ним, – я бы записала тебя в подразделение «Янки»… Наверняка ты бы с ракетами управлялся так же ловко, как с этим мячиком. – Несмотря на то, что день был прохладным, Адам весь был в поту.

Адам вырвался из ее рук, откинул свои шелковистые черные волосы со лба и важно сказал:

– Дети не могут быть учеными. – Его большие темно-синие глаза смотрели на нее изучающе.

Сердце у нее защемило. «Ему хорошо, и ты не смеешь нарушить его покой».

Лорел очень хотелось, чтобы жизнь была вот такой же простой. Ей очень хотелось, чтобы любовь была похожа на деньги в банке – чем больше ты вкладываешь, тем больше получаешь. Все годы, которые она старалась завоевать любовь Джо, она думала, что это дело времени. Но сейчас… она совсем не была в этом уверена.

Да, их действительно влекло друг к другу. Она помнила, как все было в самом начале. Руки Джо на ее теле, такие нежные, такие мягкие. Но всегда в глубине души она сомневалась, не хотелось ли ему, чтобы рядом с ним была Энни, не представлял ли он себе, что на самом деле ласкал ее.

Она много раз говорила себе, что у всех замужних пар происходило то же самое и они со временем начинали меньше интересовать друг друга. Так почему она сейчас любила Джо больше, чем в день их свадьбы? И почему ей было больно каждую ночь, когда он ложился рядом и поворачивался к ней спиной?

– Мамочка.

Голос Адама прервал размышления Лорел, она увидела его обеспокоенное лицо и ощутила себя виноватой. Она не должна показывать ему, что испугана. Она хотела, чтобы ее сын чувствовал себя в безопасности, – то, чего она не знала в его возрасте.

Она протянула руки, схватила Адама и прижала его к себе так крепко, что он даже запротестовал. Она обожала этот запах, исходящий от маленьких мальчиков, настолько не похожий на то, как пахнут девочки. Она поцеловала его и отпустила, он вырвался из ее объятий, как камень из рогатки. Теперь он, как сумасшедший, бегал по усыпанной листьями лужайке, расставив руки в стороны.

– Ууу…. Я ракета. Смотри, как я лечу.

– Куда ты летишь? – спросила она.

– На Марс.

– О, это очень плохо. Я живу на Юпитере. Я надеялась, ты сможешь подбросить меня по пути обратно?

Адам перестал бегать, бросился на траву и начал смеяться:

– Мама, ты что, глупая?

– Это почему?

– Если бы ты действительно жила на Юпитере, кто бы тогда укладывал меня спать?

– Конечно, папа. – Она почувствовала, что сердце ее сильно сжалось.

– И Энни тоже.

– Ну, я не знаю… твоя тетя Энни очень занята.

– Но для меня она всегда свободна. – Он говорил властно, как семилетний ребенок, которого со дня его рождения баловали не только Энни, но и тетя Долли, и Ривка.

– Конечно. – Хотя Энни была помешана на своей шоколадной фирме, она всегда находила время приехать навестить Адама или поехать с ним на кукольное представление, или в зоопарк, или поиграть в детский гольф.

– Она приедет сегодня? – требовательно спросил Адам.

– Позже, – сказала ему Лорел. – После того, как ты поспишь.

– Уу… только маленькие дети спят днем. – Он встал с оскорбленным видом и хитро сказал: – Спорю, что Энни не заставляла бы меня спать днем.

– Ты ведь хочешь избавиться от простуды, правда? Энни здесь нет, и тебе придется слушаться свою противную старую мамашу. – Лорел обняла его за плечи и повела к дому. – А знаешь, у меня есть для тебя сюрприз, но я тебе ничего не скажу, пока ты не ляжешь в кровать.

Он радостно посмотрел на нее:

– Ты купила их.

– Я ничего не говорила.

– Это наклейки! Ты купила их! Ты купила их! – Он начал неистово плясать, затем остановился и с сомнением взглянул на нее: – Так ты купила их?

Лорел хотелось сделать ему сюрприз, но этот взгляд, такой же взгляд она видела на лице Джо, когда он получал в подарок что-то такое, чего не ожидал, как в тот раз, когда она нарисовала его во сне, вставила рисунок в рамку и подарила ему на день рождения. Она кивнула, а сердце ее еще сильнее, почти до боли, сжалось.

– Можно мне остаться и показать Энни?

– Только после сна.

Когда ей удалось утихомирить Адама, он лежал у себя в комнате, хотя на это ушло порядочно времени, так как он был слишком возбужден из-за новых наклеек Звездных войн, и Лорел налила себе чашку чая и отнесла ее в свободную комнату, из которой она сделала себе студию. Она очень любила эту комнату, хотя она и была самая маленькая в доме. Окна комнаты выходили на восток, и поэтому в ней всегда утром было солнце, и было очень хорошо рисовать. Вечером же она обычно шила на стоящей в углу старой швейной машинке «Зингер» – сейчас она шила нарядное платье для Энни, в котором та собиралась появиться на шоколадной ярмарке в конце следующей недели. Ее сестра могла позволить купить себе платье и у Халстона и у Валентино, но она увидела это платье в итальянском журнале «Вог» и влюбилась в него. И, конечно, Лорел с радостью согласилась сшить его для нее… хотя найти время было труднее, чем сшить само платье.

Лорел взглянула на стену справа, которая от пола до потолка была покрыта пробковой доской. К ней булавками были приколоты десятки рисунков, у некоторых завернулись углы, и все это придавало комнате неряшливый вид. Ее чертежная доска стояла у окна, и на ней тоже было несколько незаконченных рисунков. Рядом стоял мольберт и старый сервировочный столик с красками и кистями. Остальные ее вещи – большие листы картона и бумаги для рисования, холсты, кисти, банки с гипсом, бутылки со скипидаром и фиксатором, коробки с обрезками ткани, большие пластмассовые банки с сухими красками и жестяные банки из-под кофе с карандашами для Адама – были аккуратно расставлены на полках, которые они с Джо повесили на южной стене. В комнате пахло деревом, льняным маслом и скипидаром, и от нее самой, от ее волос и одежды тоже всегда исходил этот же запах, как будто это были духи, которыми она постоянно пользовалась.

Лорел села на высокий табурет перед чертежной доской и начала пристально вглядываться в рисунок, на котором было изображено созвездие Единорога, мерцающее в лучах серебристого света.

У нее было несколько замыслов следующего рисунка, и ей хотелось сделать зарисовки, пока она их помнила. Она вырвала чистый лист из блокнота, посмотрела на него и вдруг почувствовала, что не знает, что рисовать. Через несколько минут она согнула руки и облокотилась на наклонную поверхность стола. Глядя через окно в осенний сад с его голыми яблонями и пожелтевшими стеблями малины, она вдруг ощутила прилив усталости. То же самое она испытывала во время беременности: сонливость и оцепенение.

Лорел почувствовала, что у нее сдавило грудь. Дети… все трое. Хотя они были совсем крошечными, как булавочная головка, но они не казались ей маленькими и незначительными. Во всяком случае, каждого из них она представляла розовощеким ребенком. И каждый раз потеря казалась ей ужасной, такой же ужасной, какой была бы потеря Адама. Дети Джо.

Если бы она смогла родить хотя бы одного из них, то сейчас все было бы совсем по-другому между ней и Джо.

Нет, это несправедливо, он любил Адама так же сильно, как он любил бы любого другого ребенка, даже своего собственного. Нет, она не могла сказать, что отдаление произошло из-за ее выкидышей.

Лорел почувствовала, что ее затошнило, и она глубоко вздохнула, чтобы заглушить спазм. Может быть, она это преувеличивает? Ведь были и хорошие времена.

Их путешествие на Барбадос, во время которого беспрерывно шел дождь, но они были этому рады. Они все время сидели дома, пили ромовый пунш, занимались любовью и ели сладкие бананы, почти такие же мелкие, как ее большой палец.

Она вспомнила тот день, когда наверху в спальне лопнула труба и вода протекла сквозь потолок на ее уже законченные рисунки к новой книжке. На эти рисунки она потратила долгие недели каторжного труда. Они все были испорчены так, что восстановить их было невозможно. И хотя Джо изо всех сил старался успокоить ее, она была безутешна. Ничто не могло развеселить ее, думала она. Даже обед у Ривки, на который ей очень хотелось пойти. Дело было в пятницу вечером, в праздник Шаббат, день отдыха и веселья… но ей вовсе не хотелось ни радоваться, ни веселиться. Тем не менее она надела красивое платье, принарядила Адама и они пошли. Они сидели за столом в доме Ривки, окруженные ее детьми и внуками, и слушали, как муж Ривки шутил, что если их семья не перестанет расти, то в следующем году для обеда по случаю Шаббата им придется снять стадион «Янки».

А затем после молитвы произошло нечто необычное. Джо, сидевший рядом с ней, кашлянул и сказал:

– Есть одна молитва, которую я хотел бы прочесть по-английски. Можно мне это сделать?

Мистер Груберман в своей богато расшитой ермолке и строгом черном костюме был явно удивлен, но кивнул:

– Конечно, конечно, начинайте.

– Это из Книги притчей Соломоновых. – Джо нашел необходимую страницу в маленьком молитвенника который им дала Ривка, где был и английский перевод, и оригинальный текст на иврита и начал с чувством читать: «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов. Уверуй в нее сердце мужа, и не останется он без прибытка. Она воздаст ему добром, а не злом во все дни жизни своей».

При этом чтении у Лорел сжалось сердце и на глаза навернулись слезы. Она забыла об испорченных рисунках. Сейчас для нее важно было лишь присутствие сидящего рядом с ней человека. Его красивый профиль на фоне мягкого света свечей, его тихий голос, заполнивший комнату, как красивая музыка. «Он любит меня, – подумала она, внутренне радуясь. – Он любит меня!»

Сейчас, спустя несколько лет, сидя в своей студии с заново оштукатуренным и покрашенным потолком, где уже не было видно и следа водяных подтеков, Лорел совсем не была уверена, что Джо любит ее.

Она опустила голову на руки и закрыла глаза.

Она так устала. По правде говоря, она нуждалась в том, чтобы Адам заснул, гораздо больше, чем он сам. Он всегда жаловался, что днем спали только маленькие дети… и, возможно, был прав. Но кроме тех дней, когда Адам был в школе, это было единственное время, когда она могла работать. Нужно было еще столько сделать: две иллюстрации для книги Мими к следующей неделе… а она еще даже не начала рисовать обложку. И книга Джорджии Миллбурн в «Литтле», Браун позвонил вчера дважды и попросил сделать пробные рисунки для «Мешка с костями». Она обещала сделать их до конца недели, но как?

И зачем она согласилась шить это платье для Энни? Почему ей всегда хотелось сделать что-нибудь приятное своей сестре? Иногда можно было подумать, что она старается загладить свою вину. Но какую? Нет, не за Джо. Он сам пришел к ней. Разве нет?

И Энни тоже не была виновата. Энни была великолепна. Она так хорошо относилась к Адаму. А иногда она была такой… такой захватывающе радостной. Она врывалась, как ураган, в дверь, цокая каблуками, сверкая золотыми серьгами, оставляя за собой шлейф терпких духов, бегала из комнаты в комнату, раздавая поцелуи, подарки, комплименты и советы. Когда приходила Энни, Адам начинал беситься, становился буйным и неуправляемым… потом, через полчаса после ее ухода, он валился с ног. Она находила его в спальне лежащим, свернувшись клубочком, на ковре среди разбросанного «Лего» или в гостиной на кушетке. Проснувшись, он начинал капризничать, беспрерывно спрашивая, когда придет Энни, до тех пор, пока Лорел не начинала кричать на него.

Она понимала его. После ухода Энни все вокруг начинало казаться однообразным. Дом с его яркими стегаными одеялами и плетеными панно, мебель из ошкуренной сосны и оловянные кувшины с сосновыми и кедровыми шишками казались поблекшими, как выцветшие занавески, которые слишком долго висели на солнце. От присутствия Энни даже воздух, казалось, начинал сверкать, как шампанское, – даже от одного аромата этого воздуха, казалось, наступало опьянение, но, как только за Энни закрывалась дверь, все опять становилось обыденным.

Чувствовал ли Джо то же самое? Должно быть… да. Иногда Лорел испытывала ужасную ревность, думая о том, что Джо испытывал по отношению к Энни. Замечая, как он краснел в ее присутствии, как он весь заводился и каким становился счастливым, Лорел была готова исчезнуть, провалиться сквозь землю. Ей приходилось убеждать себя, что она тоже была интересным и жизнедеятельным человеком. Кроме того, что она делала все и в доме, и в саду, занималась с Адамом, две иллюстрированные ею книги были удостоены приза Калдекотти. О ее выставке в галерее Робсона на Спринг-стрит было написано две положительные и одна хвалебная рецензии, и она даже продала шесть своих рисунков по этим сумасшедшим выставочным ценам, причем один – маленькому музею, расположенному в окрестностях Филадельфии. Она шила себе почти все платья, сама пекла хлеб и очень хорошо готовила. Так почему она чувствовала себя такой второстепенной?

Для этого не было никакой причины… За исключением того, что ее муж, казалось, обожал Энни… в то время как по отношению к ней он был просто внимательным.

«Слава Богу, что у него роман не с Энни, – подумала она. – С другой женщиной она сможет справиться… но с Энни. Боже, только не это».

Она опять вспомнила Джо и хорошенькую рыжеволосую женщину, которая издалека была очень похожа на Энни. Она ощутила боль в животе, такую сильную, как во время выкидыша.

Надо это прекратить. Она должна перестать мучить себя и спросить Джо. Может быть, этому есть абсолютно невинное объяснение и, когда он расскажет ей об этом, она сама удивится своей глупости.

Но исправит ли это все остальное? Миллион раз она украдкой видела, как он обреченно смотрит в пустоту, как будто несет на своих плечах непомерную ношу и ему некому довериться. Но ведь, черт побери, она должна быть его ближайшим другом. А ночи, когда она лежала рядом с ним на кровати, сгорая от желания и молясь о том, чтобы он начал ласкать ее! Однажды, заикаясь от смущения, она спросила, все ли с ним в порядке, или, может быть, ему хотелось чего-нибудь более привлекательного, чем жена, которая большую часть времени ходит дома в джинсах и футболке и даже не помнит, когда в последний раз подкрашивалась. И Джо… Он был так поражен, что сразу обнял ее и был так нежен с ней, что она потом плакала, но совсем не от радости. Сейчас она испытывала то же самое, что ощущала вначале, что он принадлежит ей, но не целиком, и от этой мысли у нее опять защемило сердце.

Но даже если у него не было романа с этой женщиной, в какой-то мере он уже бросил ее. Но как можно быть брошенной кем-то, кто никогда не принадлежал тебе до конца?

Боже, что ей делать? Что могла она сделать? Ждать любимого человека, как ждет подруга ковбоя, надеясь, что в один прекрасный день он вернется к ней опять. Но была ли она настолько покорной и терпеливой?

Но что могло быть для нее ужаснее… чем потеря Джо? Она любила его столько, сколько помнила себя. Она выросла, любя его. Как могла она от этого отказаться? Может ли быть, что ее чувство к нему угаснет так же, как угасло его чувство к ней?

«Энни. Что бы сделала она, если бы была на моем месте?»

О Боже, почему ее мысли опять возвращаются к Энни? Энни. Энни. Энни. Это ее жизнь. И она не нуждается в Энни, в ее вмешательстве в их жизнь. «Помнишь, как она взвилась до потолка, когда ты ей сказала о Вэле?»

Однажды во время обеда в маленьком индийском ресторане на Третьей авеню Лорел мимоходом сказала своей сестре, что получила письмо от Вэла, в котором он пишет, что хочет увидеть ее и познакомиться со своим внуком, – Адаму тогда было два года, – и что она пригласила его ненадолго приехать.

– Как ты можешь? – Энни бросила вилку на тарелку так резко, что раздался громкий звон, и уставилась на нее. – Как тебе пришло такое в голову?

– Адам имеет право знать своего дедушку, – спокойно, но твердо сказала ей Лорел. – Даже если Вэл и пьяница.

– Пьяница? И это все? Боже, Лорел, я бы ни за что не оставила его одного в доме. Как ты можешь быть уверена, что он ничего не стащит?

– Например, что? Ты говоришь так, как будто он какой-то закоренелый преступник. Он совсем не такой. Честно говоря, я жалею его. У него ведь никого не осталось. Никого, кроме Адама и меня.

– Итак, ты собираешься заполнить этот пробел?

Лорел пристально посмотрела на Энни и впервые увидела, что, несмотря на свою непроницаемую броню, внутри Энни совершенно беззащитна.

– Это не соревнование, – сказала она. – Энни, я не хочу сказать, что он для меня важнее тебя… или что ты поступила неверно, когда увезла меня.

Услышав это, Энни замолчала, но по напряженному выражению ее лица Лорел поняла, что Энни не была полностью убеждена.

Но Вэл прилетал не часто. С того первого раза он прилетал только дважды. Правда состояла в том, что у Вэла не было денег на билеты на самолет, но Лорел не сказала об этом своей сестре.

Лорел представила себе, как бы разозлилась Энни, если бы узнала, что она посылала деньги своему отцу. Не очень много и не очень часто, обычно чеки на небольшие суммы так, чтобы Джо не заметил и не начал ее расспрашивать. Это началось очень давно, когда Вэл позвонил и кротко пожаловался, в каком ужасном положении он находится, конечно, только временно, и спросил, не могла бы она «одолжить ему денег», чтобы он смог перебиться до тех пор, пока дело, которое он сейчас проворачивает, не принесет доход.

И хотя «дела» Вэла, казалось, никогда не приносили дохода и деньги он никогда не возвращал, Лорел ничего не имела против. Она жалела Вэла… но в то же время почему-то чувствовала свою вину. Как будто она была частично виновата в том, что он так опустился, хотя знала, что ее вины в этом не было.

Странно, но по кому она действительно очень скучала, так это по Руди. Она не ответила ни на одно из сотен присланных им писем, а когда он звонил, всегда тут же вешала трубку, и все же при воспоминании о своем дяде у нее в горле всегда появлялся комок. Она знала, что должна ненавидеть его за то, что он сделал… но сна осознавала, что он лгал ей о Вэле, а потом о той паре, которая хотела усыновить Адама, совсем не потому, что хотел причинить ей зло… Он не хотел сделать ей больно. И в некотором роде он оказал ей услугу, ведь так? Если бы не дядя Руди, то она, возможно, отдала бы Адама кому-нибудь другому. Когда она представляла себе, на что была бы похожа ее жизнь, если бы не было Адама, ей становилось дурно.

Лорел очень нужно было с кем-нибудь поговорить. Рассказать ли ей Энни о Джо? Она чувствовала, что если не поговорит с кем-нибудь, то не выдержит.

А что, если Энни сможет ей помочь?

Лорел выпрямилась и кусочками клейкой ленты начала прикреплять чистый лист плотной бумаги для рисования к поверхности стола. Угольным карандашом она сделала наброски Единорога, но не обычного Единорога – у этого единорога были крылья переливающиеся, как радуга, разными цветами, и он летел среди звезд, устремляясь вверх.

– Я думаю, надо сделать чуть короче, – сказала ей Энни. – Чуть выше щиколотки.

Лорел, стоявшая на коленях на ковре, вынула булавки, которые держала зубами.

– Я могу сделать его совсем коротким, если ты хочешь, – усмехнулась Лорел. – Я слышала, что мини опять входит в моду.

– Возможно, в журнале «Вог»… но не для меня. Разве недостаточно того, что будет видна почти вся моя спита. Кроме того, это не конкурс на лучший купальник. Я хочу, чтобы судьи обратили внимание на мои конфеты, а не на мои ноги.

Лорел посмотрела на Энни:

– Им понравятся твои сладости. Из-за чего ты волнуешься?

– Из-за всего. – Она улыбнулась, но Лорел заметила, как она инстинктивно поднесла руку ко рту, прежде чем заставила себя опустить ее. Она, видимо, опять начала кусать ногти… это плохой знак. Но если бы не это, никто бы никогда не догадался, что Энни может хоть мгновение из-за чего-то переживать.

Лорел откинулась назад, посмотрела на свою сестру, выглядевшую восхитительно в этом платье, которое еще несколько минут назад было просто висящим на вешалке куском мягкого, как шелк, бархата, желто-золотистого цвета с медным отливом. Глубокий вырез, мягкие складки скрывали угловатые плечи Энни и увеличивали ее маленькую грудь. Спина, как шутила Энни, была низко вынута, но Лорел считала, что это было эффектно. Энни повернулась, чтобы можно было приколоть подпушку, и Лорел увидела, какая у Энни великолепная спина. Энни правильно делала, что носила короткую стрижку, она очень подходила к ее характеру: спокойному и практичному.

Энни стала настоящей красавицей. Но ее красота не была подобна красоте Грейс Келли… а скорее напоминала красоту Софии Лорен – у нее была экзотическая внешность, огромные глаза, которые, когда были подкрашены, казались еще больше, и пухлые губы с немодной вишневой помадой, которая, как ни странно, очень ей шла.

По сравнению с ней Лорел в своих старых джинсах и клетчатой хлопчатобумажной рубашке, ставшей мягкой, как байка, после многократной стирки, чувствовала себя невзрачной. А когда она в последний раз ходила в парикмахерскую… и красила ногти? Она носила ту же прическу, которую носила в школе и в колледже, длинные волосы с пробором посередине. Волосы спадали до середины спины. Сейчас они были собраны в «конский хвост» резинкой от утренних газет. Она посмотрела на свои руки. Ногти были испачканы красками, которые она смешивала для Адама. Она разрешила ему порисовать на своем мольберте, пока она вымеряла длину платья для Энни.

Энни нагнулась и дотронулась до плеча Лорел.

– Ты должна прийти, – сказала она, – тебе понравится. Там будет много людей, которых ты знаешь.

Она пожала плечами.

Энни уже не в первый раз приглашала ее. Лорел не знала, что делать. С одной стороны, ей хотелось доставить Энни удовольствие и поддержать ее в такой важный момент, но, с другой стороны, на приемах она чувствовала себя очень неуютно.

Она вспомнила последний костюмированный бал, посвященный двадцатой годовщине существования фирмы, поставляющей вино для ресторана Джо. Все эти суетливые люди, громко смеющиеся, старающиеся перекричать грохочущий оркестр, сильно раздражали ее. Приходилось постоянно с кем-то разговаривать, выдумывать остроумные и интересные замечания в разговоре с людьми, которые забывали ее имя, как только отходили от нее. Единственное, чего ей хотелось, – это оказаться опять дома в своем старом халате, свернуться клубочком на диване и почитать книжку или посмотреть старый фильм по телевизору.

– Джо был бы рад, – сказала Энни.

Лорел вдруг стало очень обидно. «С каких пор ты стала разбираться в том, что нравится Джо?» – хотелось спросить ей.

Но она знала, что Энни сказала это из лучших побуждений. Разве за все эти годы она хоть раз намекнула на то, что она была для Джо больше, чем друг.

– Я знаю, что он был бы рад, – спокойно ответила Лорел. На самом деле она даже предложила, чтобы он пошел без нее или вместе с тетей Долли.

– Так ты подумаешь об этом?

– Хорошо. Я подумаю об этом. – Так было проще. Спорить с Энни было все равно что стараться разрешить одну из китайских головоломок с веревками – чем сильнее ты тянул за нее, тем туже она затягивалась на твоем пальце. – Стой прямо, чтобы я могла подровнять подол.

Она воткнула еще несколько булавок и выпрямилась:

– Ну, иди посмотри. Зеркало в спальне, но обещай, что не будешь смотреть вокруг. В комнате беспорядок. Я даже не убрала кровать.

На самом деле беспорядок был во всем доме. На давно не чищенном ковре валялись игрушки Адама, подушки были обсыпаны крошками хлеба, а откидной стол был весь испачкан липкими кругами от стоявших на нем стаканов сока. Со времени вчерашнего возвращения из ресторана Джо она не хотела ничего делать, только спать. Энни не сдвинулась с места.

– Меня не беспокоит неубранная кровать, – сказала она строго. – Меня беспокоишь ты, Лорел, ты выглядишь ужасно. В чем дело?

Лорел чувствовала себя так, как будто к ее ногам и рукам были привязаны мешки с песком. Она так устала. Как могла она даже думать о том, чтобы рассказать обо всем Энни?

– Ничего, – сказала она как можно оживленнее. – Я задремала перед тем, как ты пришла. Поэтому кровать и не убрана.

Энни пристально посмотрела на нее:

– Ты больна… или?

– Ты хочешь сказать, не беременна ли я? – перебила ее Лорел.

– Да или нет?

Лорел глубоко вздохнула и выпалила:

– По правде сказать, это было бы чудом… Какое-то мгновение Энни стояла молча. Она, казалось, была потрясена.

Затем она спросила:

– Что происходит между тобой и Джо?

– Ничего такого, что нельзя было бы поправить. – Лорел хмыкнула. – Послушай, ты хочешь кофе или чего-нибудь еще? Вчера я испекла банановый хлеб… думаю, там еще немного осталось.

Не обращая внимания на предложение, Энни опустилась в кресло-качалку около камина, ее платье собралось сверкающими складками, а булавки торчали из материала, как крошечные антенны. Она не сводила глаз с лица Лорел.

– Ты хочешь рассказать мне что-нибудь?

– Да нет.

– Вы что, ссоритесь с Джо?

– Нет… совсем нет. Послушай, давай поговорим о чем-нибудь другом. Честно говоря, мне вовсе не нравится, когда меня допрашивают.

– Ты выглядишь усталой.

– Я же тебе сказала, что я устала.

– Может, он что-то сделал?

Лорел казалось, что она держится руками за край крутого обрыва и постепенно ее руки разжимаются. Было бы очень просто отпустить руки и упасть прямо в объятия Энни и позволить ей успокоить себя. Но нет, лучше этого не делать…

– Я рада, что тебе нравится платье, – сказала она весело. – Я не была уверена, что получится хорошо. Бархат труднее шить, чем шелк. Нужно подгонять ворс, швы морщатся. Не знаю, сколько раз мне пришлось переделывать левый шов. А уж молния…

– Джо любит тебя, – настаивала Энни. – Ты должна помнить об этом.

– Почему я грустная? Но мне так больше нравится, а тебе нет? – Но она больше не могла сдерживаться и разрыдалась. – Энни, у него роман.

Она рассказала Энни о женщине в ресторане, о том, как все ужасно… о том, что ей хотелось умереть. Даже сейчас, говоря об этом, она чувствовала как при каждом слове у нее внутри все сжимается. Она посмотрела вниз на подушечку с булавками и иголками в форме сердца, которую держала в рука и подумала, какой глупой и сентиментальной она сейчас выглядела. Она начала смеяться, но слезы катились по ее щекам.

Теперь она уже не могла остановиться. Ее охватила паника. Через мгновение Энни бросится к ней. Ей очень не хотелось этого. Энни сумеет задушить те немногие остатки гордости, которые у нее еще остались.

Но Энни не двигалась. Она продолжала сидеть как каменная. А затем начала смеяться.

Лорел вскинула голову, как будто ей дали пощечину.

Но в этот момент Энни подошла к ней, стараясь успокоить:

– Боже, ты так меня напугала Я думала… – Она схватила руку сестры и крепко сжала ее. – Лорел, дорогая, ты все неправильно поняла. У Джо нет романа. Та женщина, которую ты видела, это та самая женщина о которой мне говорил Джо, – она психолог. Он рассказал мне всю историю о том, что его отец больше не может ладить с медсестрой… и Найоми, так, мне кажется, ее зовут, считает, что надо поместить отца в дом престарелых. Конечно, это ужасно, что надо отправлять Маркуса в дом для престарелых. Ты представляешь, что чувствует Джо? Должно быть, Найоми старалась успокоить его, разве ты не понимаешь?

«Да… – вдруг подумала Лорел. – Все проще простого».

У Джо нет романа с другой женщиной… все гораздо хуже. Он предал ее. Джо… Джо принял это важное решение о своем отце… и ни разу ничего не сказал ей об этом… и все рассказал не ей, своей жена а Энни.

«Все время с самого начала Джо и Энни».

Теперь Энни изменилась в лице, ее оливково-желтое лицо побледнело. Она схватила Лорел так, что ее ногти впились в кожу и начала трясти ее:

– Лорел, что случилось? Ты белая как смерть. Боже, ты ведь не думаешь, что я стану тебя обманывать, когда дело касается таких вещей? Неужели ты думаешь, что я сочинила все это, чтобы успокоить тебя?

– Нет, конечна я этого не думаю.

Казалось, что голос Лорел доносится откуда-то издалека с какой-то далекой горной вершины, и звучит на фоне других звуков, становящихся все время более и более четкими. Она слышала как в соседней комнате Адам своим звонким, высоким голосом напевал, немного фальшивя: «О, можешь ли ты сказать мне… можешь ли ты сказать мне, как добраться до Сэзам-стрит», как где-то не далеко от окна дятел долбит тутовое дерево и на камине ритмично тикают часы.

– Лорел… в чем дело? – Голос Энни звучал испуганно.

Лорел повернулась, движения ее были очень неуклюжи, как будто ее кто-то дергал за веревочки, ее движения были похожи на движения кукол, которых она видела в детстве на представлениях Эда Салливана.

Она пристально смотрела на Энни, как будто никогда ее раньше не видела. Она чувствовала, как все у нее внутри опустилось и на нее нахлынула целая лавина любви, горя, печали и отвращения.

– В тебе, – крикнула Лорел очень громко, чтобы перекричать шум, стоявший у нее в ушах. – Ты виновата.

Энни приложила руку к губам:

– Что?

– Ты сидишь и улыбаешься так, как будто я должна радоваться. – Она сделала шаг назад нога у нее подвернулась, и она почувствовала острую боль. Она смотрела на Энни. – Как ты можешь? Как ты можешь так притворяться, когда мы обе знаем, что он хочет тебя? Имей хоть совесть признаться в этом. И ты тоже хочешь его. Не потому ли ты все эти годы водишь за нос Эммета? Перестань играть в благородство, признайся в этом. – Она почувствовала, что не может остановиться. – Признайся, что хочешь заполучить его для себя.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Лорел стояла на краю пропасти и вся дрожала.

– Мамочка!

Лорел вскочила, как будто ее ударили. Она посмотрела на Адама, стоящего на нижней ступени лестницы, на нем была старая рубашка Джо, рукава были завернуты, перед рубашки был испачкан краской. В одной руке он держал кисточку. Его огромные глаза были испуганны. «Боже! Как долго он здесь стоял? Что он слышал?»

Она хотела подбежать к нему, расцеловать, успокоить, но не могла двинуться. Она, казалось, прилипла к полу, в то время как Энни, в переливающемся бархатном платье с болтающейся подпушкой и сверкающими в тусклом свете булавками, стремительно пересекла комнату, как яркая птица, и схватила Адама за руку:

– Боже, посмотри на себя. Я думаю, больше краски попало на рубашку, чем на бумагу. Ты не хочешь показать мне, что ты сделал? Мне очень хочется посмотреть. – Она тоже была расстроена, голос ее дрожал, но она старалась скрыть это. Она оберегала Адама, как когда-то оберегала Лорел.

Бросив через плечо быстрый резкий взгляд на Лорел, Энни повела Адама вверх по лестнице. Лорел какое-то время смотрела им вслед, затем села на диван. Ей очень хотелось заплакать, но она решила, что ни за что не станет этого делать.

29

«Вольво» Джо свернул на маленькую дорожку, покрытую толстым слоем опавших листьев, в свете его фар ярко сияли зеленые кусты, растущие вдоль гаража. Он увидел, что свет был только в комнате наверху, все остальные окна были темными. Было около полуночи.

Лорел и Адам, наверное, давно спят. И ему тоже очень хотелось спать. Боже, каким тяжелым был вечер. Заказы шли один за другим, и все работали сверхурочно. Посудомойщик так устал, что не заметил, как вода залила пол в кухне. А в это время наверху пьяная мужская компания из двадцати восьми выпускников Йельского университета кидалась булочками друг в друга. Чтобы они ничего не сломали, ему пришлось отправить двух официантов с нижнего этажа наверх, хотя внизу все тоже зашивались… а потом, когда уже подали десерт, появились еще восемь приятелей жениха и потребовали, чтобы их накормили. И всю эту неделю он каждый день бегал туда-обратно с Мортон-стрит на угол Третьей авеню и Восемьдесят второй улицы, где строилось новое помещение «Домика Джо». Несмотря на то что меню уже были отпечатаны, а официанты наняты, казалось, что намеченное на декабрь открытие не состоится. Чем больше он вкалывал, тем больше появлялось дел. Кухонное оборудование не было доставлено вовремя. Водопроводчик испарился. Потом его главному повару Хорхе пришлось драть глотку, стараясь объяснить по-испански все городскому инспектору, надеясь, что пузатый инспектор, настоящий бруклинец, по фамилии Ярецки, поймет его. Но тот только повторял: «Да, да, приятель, три нарушения закона».

Но ни одна из проблем в ресторане не могла сравниться с тем, что ожидало его завтра: в два часа у него была встреча в Центре Святого Франциска. И затем ему предстояло сделать то, что он откладывал вот уже в течение нескольких дней, ему надо было сказать Лорел об отце. Она обожает Маркуса и, возможно, будет настаивать на том, чтобы они взяли старика к себе, а он, как последний негодяй, скажет нет. Боже, какая будет передряга.

Джо вышел из машины и пошел по узкой бетонной дорожке вдоль дома. Он вдруг успокоился и почувствовал себя менее усталым. Ощущая холодное колючее прикосновение ночного воздуха на щеках, он видел, как пар клубится у него изо рта. Несмотря на темноту, он легко нашел дорогу к задней двери, ведущей в кухню. И затем, посмотрев вверх, понял, почему все так хорошо видно, – огромный оранжевый круг луны примостился на крыше, как огромная тыква во время праздника Канун дня всех Святых. Вдохнув, он почувствовал резкий запах огня в камине и приятный запах еды, вспомнил о покрытой фольгой тарелке, наверняка оставленной греться в микроволновой печке.

И все же он чувствовал, что здесь что-то не так. И вдруг понял… Обычно в такие дни, когда он должен был прийти поздно, Лорел оставляла включенным свет на маленьком деревянном крылечке, на котором он стоял. Сейчас света не было.

Неужели она забыла? Нет, это мало вероятна Она могла забыть о чем угодно, но только не об этом. А если бы они с Адамом пошли в «Бургер Кинг» или, скажем, посмотреть кукольный мультфильм, то давно бы вернулись.

Неужели с ней что-нибудь случилось? Он вспомнил, как в прошлом году в это же время, когда Лорел была на пятом месяце беременности, встав рано утром и войдя в ванную, увидел распростертую на полу Лорел, всю в крови. Это была кровь их ребенка. Позже в больнице им сказали, что это была девочка. И другие малыши, которых не стало еще до того, как он привык к мысли, что Лорел беременна. Но в тот раз… было известно, что у Лорел именно девочка… Даже сейчас он почувствовал, что на глаза у него навернулись слезы. Он ощутил грусть и в то же время облегчение. Что было бы, если бы он не нашел Лорел вовремя. Если бы она истекла кровью прежде, чем он доставил ее в больницу.

Она могла умереть.

Но сейчас Лорел не была беременна. Тем не менее, войдя в дом, он почувствовал, как все у него внутри напряглось и непонятное беспокойство охватило его. В темном маленьком помещении рядом с кухней, используемом как прачечная, он ощутил запах порошков и чистого белья и чуть успокоился. Ему очень хотелось позвать Лорел, но он сдержался. Наверное, они с Адамом крепко спят.

Он быстро прошел в кухню. Грязная посуда стояла на столе, валялись скомканные салфетки и остатки хлеба. Даже фиалки на подоконнике казались поникшими и неухоженными. Это было не похоже на Лорел… обычно, когда он приходил домой, все в кухне было безукоризненно. Она так гордилась этим домом и говорила что любит заниматься теми пустяковыми делами, которые ненавидит большинство женщин: протирать мебель, пылесосить, вытирать каждую безделушку. Она не разрешала ему нанять домработницу. Она любила делать все сама. И кроме того, она утверждала что работа по дому помогает ей отвлечься от работы над иллюстрациями.

Он прошел в столовую, в которой стоял круглый дубовый стол и резной буфет, уставленный не прекрасным фарфором, а мексиканской керамикой в ярких, сочных тонах и любимыми безделушками Лорел, которые Ривка называла «цацками», – здесь были стоявшие друг за другом в линию бронзовые слоники, каждый из которых был меньше другого, неуклюжие глиняные фигурки животных, сделанные Адамом, причудливо разрисованная русская шкатулка два оловянных подсвечника копилка в форме собаки, махавшей хвостом, когда в нее опускали монетку, и маленькая корзиночка, заполненная яркими стеклянными шариками. На узком пространстве стены слева от двери в лунном свете он ясно видел красиво раскрашенные японские веера: один старинный, сделанный из кости и кружева, и несколько других в форме перевернутой слезинки.

Да, это был дом Лорел. Он жил здесь, но это был ее дом, ее творение. Он вдруг осознал, что никогда раньше не замечал, каким он был уютным. Каждый вечер, возвращаясь домой после изнурительного рабочего дня, он испытывал несказанное блаженство, как будто влезал в теплую, мягкую кровать.

Везде он чувствовал присутствие Лорел.

Что-то мучило его… что-то, что он забыл… Затем он вспомнил, какой измученной она казалась вчера вечером. Она сказала, что просто устала, но ему показалось, что она что-то скрывала. Но он не стал допытываться.

Джо быстро поднялся по лестнице, переступая через две ступеньки и в то же время стараясь не шуметь. Дойдя до второго этажа, он заглянул в открытую дверь комнаты Адама. В неярком желтом свете ночного светильника в форме утенка Дональда он увидел спящего Адама; одеяло сбилось, и он лежал у края кровати, свернувшись клубочком и посасывая палец. Джо чуть успокоился. Вот видишь? Если бы что-нибудь случилось с Лорел, разве Адам лежал бы сейчас здесь в пижаме и спокойно спал?

Он подошел на цыпочках к кровати и по привычке проверил пижаму Адама Все сухо. Слава тебе, Господи, за дела твои. Год назад в течение какого-то времени Адам был мокрым каждый день. Потом он начал вставать ночью сам, чтобы пописать. Он помнил, что Лорел безропотно переносила это несчастье Адама и, несмотря на лишнюю стирку, ни разу не пожаловалась.

Джо опять почувствовал щемящую боль в животе О Боже, как это случилось? Он старался изо всех сил сохранить свои отношения с Лорел. Но это было все равно что бежать по песку, он все время шел слишком медленно, а может, он слишком старался?

Да, конечно, он не любил Лорел, когда женился на ней. Он был околдован, очарован. Потребовалось время, чтобы появилось то глубокое чувство, которое он испытывал к ней сейчас.

Он вспомнил Лорел в тот день, когда сразу после рождения Адама попросил ее выйти за него замуж и когда она спросила его: «Джо, ты любишь меня?» Ему показалось, что она своими ясными голубыми глазами видит все, что творится у него внутри.

– Конечно да, – ответил он, стараясь не видеть испуганного требовательного взгляда ее голубых, как небо, глаз.

– Но не так, – сказала она ему сердито, – не так, как ты любил меня, когда я была ребенком. Я имею в виду сейчас. Если бы не было Адама… и… – он видел движение мускулов на ее шее, когда она вдохнула воздух, – не было бы Энни. Ты любишь меня?

Джо, мечущийся между правдой и ложью, которая была ложью только наполовину, взял ее за руку и сказал то, что ей хотелось услышать:

– Я люблю тебя. Без Адама, без кого-нибудь еще. И я хочу жениться на тебе.

И в этот момент он отвел взгляд, потому что если бы он этого не сделал, то его сердце больно бы обожгло тем ярким радостным светом, который она излучала. Он подумал: «Как могу я говорить ей это?» Я люблю Энни тоже… и если бы все сложилось иначе, то сейчас бы я делал предложение Энни.

И где-то глубоко внутри она, должно быть, подозревала это. И не в этом ли был корень их теперешних проблем? Не поэтому ли он не мог дотронуться до нее по ночам, не испытывая чувства вины? Дело было не в том, что он не любил или не хотел ее… дело было в том, что он любил и хотел Энни тоже. Хуже того, что Лорел знала об этом. Она знала об этом, и это убивало ее. Он даже не мог говорить с ней об этом, потому что если бы он начал говорить об этом, то ему бы пришлось сказать это вслух и признаться, что это действительно так, а не просто ей так кажется. А если бы он это сказал, то причинил бы ей новую боль.

Но ему не хотелось терять ее.

Когда он смотрел на нее, он видел красивую, умную, талантливую женщину, необычайно преданную жену и мать. Может быть, она не была такой решительной и прямой, как Энни, но, по-своему, молчаливо, Лорел умела быть такой же сильной и решительной. Если Энни была огнем и молнией, то Лорел была скалой.

В темноте душной комнаты Адама на него нахлынуло другое воспоминание. Он вспомнил то лето, когда отдирал прогнившие доски с крыльца… и вдруг вокруг него появились осы, они летали, жалили его, залезали под рубашку. Должно быть, он разорил их гнездо. Он вспомнил, как от ужаса начал кричать. Лорел в саду на коленях сажала рассаду помидоров. Она взглянула вверх, мгновение не двигалась, как будто окаменев, затем схватила шланг, лежавший на земле рядом с ней. Через мгновение он почувствовал брызги холодной воды на коже и увидел Лорел, стоящую перед ним со шлангом в руках, как с автоматом, преграждавшую струей воды путь осам. Он увидел, как несколько ос село ей на руки и одна на шею. Она вздрогнула, когда они ужалили ее, но продолжала поливать, пока он не убежал достаточно далеко, чтобы осы не могли достать его.

– Беги, – крикнул он, и тогда она, бросив шланг, побежала за ним, и поля ее огромной соломенной шляпы подпрыгивали, а руки и ноги мелькали с невероятной быстротой.

– Сними одежду, – приказала Лорел, догнав его около кустов, ограждавших весь их участок, и начала снимать шорты и майку.

– Боже, что ты делаешь? – Он смотрел на нее, не понимая, что происходит, а укусы на руках и на ногах начали гореть. Ему казалось, что он весь горит.

– Просто сними одежду.

Когда они оба разделись и были в одном белье, она полила землю на грядке ноготков и начала брать комья грязи. Она натерла себя и его так, что тела их были почти целиком покрыты грязью. Когда жжение прекратилось, Джо вдруг начал понимать, как смешно они, должно быть, выглядели, стоя среди бела дня на виду у своих соседей в нижнем белье, все испачканные грязью.

Он согнулся и, держась за живот, начал смеяться.

– Что смешного? – спросила она. Волосы ее были испачканы грязью, на одной щеке были черные полосы, как на поджаренной на решетке отбивной.

– Я просто подумал, что сказал бы мистер Хессель, если бы ты сейчас пошла и попросила у него секатор.

Джо почувствовал, как что-то мокрое и липкое ударило его по лбу, чуть выше бровей. Комья грязи скатились по его лицу, и он увидел, как Лорел, хихикая, бросилась бежать, чтобы спрятаться за яблоней-китайкой. Схватив ком грязи, он бросил его, но чуть-чуть промахнулся. Она завизжала и бросилась бежать от него, и ему ничего не оставалось делать как погнаться за ней. Так как она смеялась и не могла бежать быстро, он легко догнал, схватил ее и повалил на землю.

И тут он поднял голову и увидел, что их пожилой сосед Гус Хессель смотрит на них из-за забора, и от удивления челюсть у него отвисла.

Лорел тоже заметила его. Вскочив на ноги, она побежала к задней двери, оставив Джо, который глупо улыбнулся соседу, прежде чем бросился бежать за ней. Дома они влезли под душ, прижимаясь друг к другу и смеясь, как два сумасшедших, пока сливающаяся в сток грязная вода не стала чистой.

– Как я после этого смогу смотреть мистеру Хесселю в глаза? – простонала она, смеясь.

– Тебе не придется этого делать, он будет закатывать глаза, видя тебя.

Она ударила его мокрой мочалкой. Когда они вылезли из душа, укусы перестали гореть, и они продолжили в спальне то, что начали в саду.

Сейчас Джо очень хотелось вернуть те беспечные дни. Позднее, когда появилось столько дел в ресторане и его отец с каждым днем становился все слабее, ему казалось, что он смотрит на Лорел с другого конца телескопа и видит ее как будто издалека, хотя она стоит так близко, что можно дотронуться рукой.

Джо осторожно натянул сбившуюся простыню на Адама и вышел. Их с Лорел спальня была рядом со спальней Адама. Когда он заглянул внутрь, там было темно, вначале он подумал, что она спит. Но хотя покрывало было сдернуто, кровать была пуста.

Тогда он направился в студию Лорел. Возможно, она рисует и так увлеклась, что потеряла счет времени. Может быть, именно поэтому она оставила кухню в таком беспорядке и забыла включить фонарь на крыльце. Он успокоился.

Стоя у двери, он тихонько постучал:

– Лори. Ответа не было.

Он открыл дверь. Лорел сидела на высоком табурете перед чертежным столом. Ее длинные волосы были распущены. В белом свете прикрепленной к краю стола настольной лампы казалось, что ее рисующие руки излучают свой собственный свет.

– Лори, – опять позвал он, войдя в комнату.

Она вскинула голову и выпрямила плечи. Затем, повернувшись в его сторону, ударилась локтем об абажур лампы. Тени в комнате задрожали. Ее затененное тусклым светом лицо казалось каким-то расчлененным, и только огромные глаза сияли на фоне углов и прямоугольников черт ее лица, как на абстрактной картине. На ней была свободная шелковая блуза ярко-голубого цвета под цвет глаз. Она ниспадала переливающимися складками, и ему вдруг показалось, что она сильно похудела за эту ночь, и это потрясло его. Ее руки, как бледные тростинки, торчали из рукавов блузы. Она выглядела больной, серьезно больной.

Джо почувствовал, как у него защемило сердце. Боже, что происходит?

– Привет, извини, если напугал, – сказал он. «Спокойно, – предупредил он себя. Она скажет тебе, когда придет время». – Срок поджимает? – Он показал рукой на скомканные листы бумаги, валявшиеся на ковре у ее ног.

Она кивнула:

– Им это нужно к понедельнику. – Голос ее звучал спокойно и бесстрастно. – Я попыталась использовать другую манеру, пастель и уголь. – Она взглянула на свои руки, лежащие на коленях. Они были испачканы углем. – И все никак не получается… Это Единорог. Он не то… – Она замолчала и отвела глаза.

Джо подошел ближе и заглянул через плечо. С уже почти законченного рисунка на него, казалось, готов был спрыгнуть Единорог. Да, это было не похоже ни на что. Она была удивительно талантлива. Казалось, она не обладала только одним талантом – верой в себя.

– …что я хотела, – закончила она.

– Что ты имеешь в виду?

Лорел вздрогнула и поднесла руку к лицу. На щеке остались черные следы.

Джо ощутил прилив разочарования. Почему ему всегда приходится все из нее вытягивать? Она умела так хорошо все выражать в своих рисунках, на когда они начинали разговаривать, она ставила между ними какую-то каменную стену.

– Это здорова – сказал он тиха переведя взгляд обратно на рисунок. Единорог был разрисован сиреневой пастелью и в некоторых местах заштрихован углем, отчего казалось, что он парит над листом бумаги. – Это по-настоящему хорошо! Может, это лучшее из всего тога что ты сделала. – Он действительно так думал.

Лорел нахмурилась и уставилась в пол.

– Нет, – сказала она ужасно монотонным голосом. – Он просто лошадь с крыльями и рогом.

– Ну и что?

Она посмотрела на него, не понимая, как можно не соглашаться с тем, что очевидно.

– Он должен быть… волшебным. Дета которые будут читать эту сказку, должны поверить в него.

– Лорел, это же сказка – мягко напомнил ей Джо. Теперь он заметил, что в глазах у нее сверкали слезы, плотные и яркие, как кусочки льда.

– Разве, ты не понимаешь? Если ты веришь во что-то, то это существует. Как Санта-Клаус. Когда я рисую, даже если это что-то фантастическое, я верю в это. Только тогда у меня что-то получается.

– Но ты ведь не веришь в этого Единорога? – Он улыбнулся, надеясь приободрить ее.

Она молчала. Ее грустные глаза вселяли сейчас в него неизъяснимую тревогу. Джо вдруг показалось, что он куда-то летит и не может удержаться, что он падает в ужасное одинокое будущее, которого он так боялся.

– Я, кажется, тоже не верю в это, – наконец сказала она, смешно обвила ногами ножки табуретки и крепко сжала колени. Затем так тихо, как будто это был стук дождя по стеклу или шум листьев, быстро несущихся по водосточной канаве, она добавила: – Джо, я хочу, чтобы мы… чтобы мы расстались на некоторое время. Пожалуйста не спорь. Я не думаю, что могу сейчас говорить об этом. Все было бы иначе, если бы я не любила тебя. Но я постараюсь быть сильной. Я знаю, но… Боже, это так тяжело. – Она глубоко вздохнула.

Джо смотрел на нее и не мог поверить в то, что слышит, в то же время испытывая страшное чувство облегчения, как будто он давно знал, что это должно произойти и давно хотел этого.

– Лорел, в чем дело? Что происходит? – Он шагнул к ней, но она вытянула руку, чтобы остановить его.

– Послушай, – сказала она, когда, как ему показалось, взяла себя в руки, – если мы начнем бросать друг другу обвинения, это ничего не даст. Когда Энни сказала мне о… о твоем отце, я чувствовала так… так… но затем я подумала и поняла, что в этом нет ничего нового… мои чувства не имеют значения. Новое состоит в том, что я больше не верю в наше будущее. Все, чего мне хотелось, на что я надеялась… все это не может осуществиться. И одной только веры недостаточно.

Джо так давно знал, что это должно случиться, что ему даже показалось, что он уже это пережил. И тем не менее он ощутил, как на него нахлынуло отчаяние. Всем своим существом он сожалел, что не может выразить Лорел, как безумно он любит ее, как нуждается в ней.

– Извини, что я не сказал тебе об отце. Я собирался это сделать. – Он замолчал. – Но, наверное, все дело не в этом?

– Да, не в этом.

По выражению ее лица он понял, о чем она думает, и, не сдержавшись, спросил: – Энни?

Она посмотрела ему прямо в лицо:

– Да.

Боже, она все неверно поняла. Он должен как-то убедить ее. Он не мог отрицать своих чувств к Энни. Но в чем состояла правда? Он не мог определить свои чувства и только смутно осознавал, что он любит двух женщин, двух сестер, которые были такими разными, как день и ночь… и что две части его сердца не были равны целому.

– Лорел, я…

– Джо, ты можешь просто уйти. – Она кинула на него гневный, раздраженный взгляд… затем вдруг протянула руку, чтобы остановить его:

– Подожди, а твой отец уже знает… что ты собираешься делать?

– Даже если я скажу ему, он наверняка не сможет понять. Он уже очень плох. Ты помнишь, когда мы приходили к нему на прошлой неделе, он сказал, что Гитлер только что оккупировал Польшу. А вчера он даже не узнал меня. И это все не ново. – Он едва заметно улыбнулся. – Поэтому это все так тяжело. Всю свою жизнь мне хотелось получить от своего отца больше, чем он хотел… или способен был… дать мне. А сейчас уже слишком поздно.

– Он любит тебя, Джо. Возможно, он не всегда показывал это, но я знаю, это правда.

Даже если это было не совсем так, он испытывал к ней благодарность за то, что она так сказала:

– Возможно, это и так, я не знаю. Единственное, что я знаю, это, что мне очень не хочется делать то, что я вынужден делать. Возможно, что он не лучший отец на этом свете, но у него есть мужество и он личность. Ты когда-нибудь видела, как рубят старые пятисотлетние секвойи? Я испытываю то же самое, когда вижу, как отец умирает. – Джо показалось, что он тоже теряет точку опоры и может упасть.

Ему не хотелось уходить. Если бы он настоял на том, чтобы выяснить все здесь и сейчас, то Лорел, и он знал это, возможно, сдалась бы. И тогда бы все урегулировалось, но только на несколько дней. Но в конечном счете ничего не изменится. Возможно, она в чем-то права. И разве она не заслужила того, чтобы он выполнил ее желание? И кто знает… может, это поможет им.

«Боже, но если так, то почему ему было так больно?»

– Я возьму кое-какие вещи, – сказал он, и эти слова глухо отозвались у него в ушах.

– Ты будешь жить в квартире? – Она бросила на него жалобный взгляд и быстро добавила: – Адам будет спрашивать.

– Да, конечно. – Ему надо было собраться с мыслями. Затем он вспомнил о своей квартире на Двадцать первой улице Он оставил ее себе потому что квартирная плата была очень мала и он мог завалиться туда, когда после тяжелого вечера на работе он был слишком измученным, чтобы ехать домой. Но опять поселиться там?! Чтобы Адам приезжал туда навестить его, как будто он был ему добрым дядей, а не его отцом, заходящим в комнату каждый вечер, чтобы укрыть одеялом.

Он почувствовал, как у него сдавило переносицу и голову за ушами. Нет, сейчас он не должен думать об Адаме. Позднее, когда его сердце не будет колотиться, как перегретый мотор, он подумает об Адаме.

– Я позвоню ему завтра, – сказал он ей.

– Что мне сказать ему за завтраком?

Джо запнулся. Он вдруг понял, что под угрозой была не только безопасность Адама. Но, возможно, и их с Лорел будущее.

У них столько было общего. Не только Адам, но и совместно прожитые годы. И хорошие, и смешные минуты, например, та вечеринка, которую они устроили, когда вышла книга, проиллюстрированная Лорел, «Мальчик, который ненавидел ванны», а в это время у них в подвале стояла сточная вода. И очень грустные минуты, когда у Лорел были выкидыши. Были такие шутки, над которыми бы стали смеяться только они. Были общие воспоминания, альбомы с фотографиями, интересные только им одним.

Нет, он не хотел потерять все это.

Он вдруг явственно представил себе Лорел в красивом цветастом платье, она собиралась в Карнеги-Холл на фортепианный концерт. Она сидит за туалетным столиком, склонив голову в сторону и старается надеть жемчужные серьги, и он увидел ее отражение в зеркале: она, казалось, улыбалась ему, брови ее были чуть приподняты. И хотя они не сказали друг другу ни слова, он знал, что ей надо было застегнуть серьгу.

Почему он думал об этом сейчас? Такой пустяк. Но, возможно, подумал он, это и была истинная сущность брака, не дикая страсть, а простой, иногда бессловесный язык, понятный мужу и жене. Не взлеты и падения, а короткие, тихие моменты, которые связывают людей. Ведь именно они составляют существо вселенной.

И тогда Джо сделал то, что ему хотелось с той минуты, как увидел ее. Он пересек комнату двумя широкими шагами и крепко обнял ее, запах ее духов, как запах цветка раздавленного неосторожным ботинком, окутал его приятной, дурманящей сладостью.

– Скажи ему, что я вернусь, – пробормотал он и быстро вышел из комнаты.

30

Сидя в мрачном бюро юридической конторы «Амаду и Фуршвилль» на улице Сен-Лазар, Анри чувствовал себя так, как будто его заперли на душном чердаке, заваленном заплесневелым старьем. Он заметил, что деревянные панели на стенах были источены червяками, а вокруг окон в форме вееров, выходящих на улицу Комартен, были оторваны обои. В тусклом утреннем свете, проникающем в комнату сквозь потрепанные плюшевые занавески, громоздкая мебель в стиле ампир с металлическими украшениями казалась траурной. И, mon Dieu, когда, интересно, старик Амаду в последний раз открывал окно? В комнате воняло пылью и застоявшимся табачным дымом. А сам седовласый адвокат, сидящий за бюро в стиле Людовика XV, неуклюжими движениями набивал трубку, он казался еще более древним, чем эта мебель. И все же он соответствовал ситуации. Жирод-старший пережил всех своих друзей, так почему же его последнее распоряжение не может читать человек-тень?

Анри перехватил взгляд Франсины. Она сидела по-военному прямо, вполоборота к нему. Ее темные волосы были стянуты в пучок, и это только усиливало заостренность черт ее лица. Она была одета в безупречно белый костюм из шерстяного крепа, отделанный синим букле, в шелковые чулки и черные кожаные туфли на высоких каблуках. У нее был очень самодовольный вид… и он хорошо знал, что это означает. Точно такое же выражение было на ее лице, когда она выгнала последнего любовника Жан-Поля с его должности учителя и отправила обратно в Алжир. Конечно, Франсина никогда бы не созналась, что их сын был гомосексуалистом, но она сделала все возможное, чтобы избавиться от его любовников.

Знала ли она что-то такое о завещании папаши Жирода, чего он не знал? У Анри появилось какое-то нехорошее предчувствие.

«Это просто поза», – сказал он себе. Как только компания Жирода станет моей официально и по закону, у нее не будет больше власти надо мной, и она знает это. Боже, наконец-то они разведутся. «Не надо будет больше демонстрировать преданность перед стариком. Я буду свободен».

Он будет свободен и сможет жениться опять, если захочет. Но на ком? На Долли? Нет, нет, глупо питать такие надежды. Для Долли я уже прошлое, так оно и должно быть. Шесть лет – это слишком долгий срок.

Но при одном воспоминании о ней настроение у него улучшилось. Через два дня он будет в Нью-Йорке на шоколадной ярмарке. Он увидит ее и тогда узнает, остался ли у него хоть один шанс.

Глядя на своих детей, сидящих рядом с ним на резном деревянном диване под фотографией Вильсона и Клемансо, Анри думал, понравится ли Долли его сыну и дочери. Начавший уже лысеть Жан-Поль, погруженный все время в свои книги, наверное, и не заметит Долли, пока она сама не расшевелит его. А славная, упитанная, вечно где-то витающая Габриелла, одетая в этот ужасный коричневый костюм, в котором она выглядела как часть мебельного гарнитура? Он представил, как Долли потащит Габи по магазинам и накупит кучу ярких цветастых платьев, многоцветных шарфов и страшно непрактичных туфель.

Он попытался остановить себя. Слишком многое еще было неясно. Но это ему не удалось.

Он ждал этого момента целую вечность, и сейчас, когда он наконец через несколько мгновений сможет назвать «Жирод» своей собственностью, он испытывал странное чувство, что ему не хватает старика. Анри показалось, что вот он сидит рядом с Амаду на кресле с высокой спинкой и, нагнувшись вперед, держится своими скрюченными руками за набалдашник трости.

Но почему я волнуюсь? Жирод сдержал обещание и подписал документ прямо в моем присутствии. У меня даже есть копия этого документа. Хотя Августин мог не раз изменить свое завещание за последние шесть лет, но та часть, которая касалась фирмы, конечно, осталась неизменной. Несмотря на свою жесткость, Августин был честным человеком.

Так почему же ты так нервничаешь?

Анри почувствовал, что Франсина смотрит на него. Взгляд ее глаз был твердым и острым, как бриллианты в ее ушах, которые, несомненно, были подарены любовником. Странно, что она так тщательно скрывала эту часть своей жизни. Можно было подумать, что он был агентом КГБ. Прошло шесть лет с тех пор, как Анри уехал из квартиры на улице Марэ, но единственное, что она сделала в этой квартире, это превратила его кабинет в маленькую часовню. Но, несмотря на то что у нее было теперь больше возможностей молиться, она не стала ненавидеть его меньше. Что бы ни произошло, во всем всегда был и будет виноват он, начиная от головной боли и больной печени и кончая странными склонностями Жана-Поля и даже смертью их несчастного спаниеля, который вскоре после того, как Анри уехал, выбежал на дорогу и погиб под колесами автомобиля.

Она могла скрутить всех: друзей, любовников, детей, даже своего упрямого отца, заставить их всех делать то, что она хочет, всех, кроме него… ее мужа И он понимал, что в этом и была причина ее ненависти.

Она бы смирилась с его ненавистью. Но с жалостью – никогда! Больше всего ее злила эта его жалость. Но как мог он не жалеть ее? Ведь он помнил, все еще помнил ту молодую девушку, с которой он тысячу лет назад гулял по пляжу Ля Трините-сюр-Мер и которая вбежала по пояс в ледяную воду для того, чтобы поймать очки, упавшие с носа пожилой женщины в шлюпке.

Анри пристально смотрел на Амаду, курившего трубку и выпускающего мерзко пахнущие клубы дыма в и без того спертый воздух комнаты. Сейчас он сидел, зажав трубку между зубами, со спустившимися с переносицы очками и перебирал бумаги.

– Итак, где мы сейчас?… А, вот здесь…

Он кончил читать о собственности, которая предназначалась племянницам и племянникам, и любимому двоюродному брату, и старшей сестре, и слуге, и шоферу, Мохамеду Аль-таибу, который верно служил старику в течение двадцати лет.

– Извините, мистер Амаду, – перебила его Франсина, – но то, что мой отец оставил своему слуге, нас совершенно не интересует. – Она властно взмахнула рукой, испещренной фиолетовыми венами. «Жаль, – подумал Анри. – В ее пятьдесят лет у нее почти нет морщин, но руки как у восьмидесятилетней старухи». – Пожалуйста, читайте то, что касается нас.

Анри представил, как Долли сказала бы в этом случае «Короче». Сделав вид, что чешет подбородок, Анри поднес руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Амаду покраснел и начал заикаться:

– Да… хорошо… я только… ну, конечно, мадам Батист, если вы полагаете…

Амаду опять занялся своей трубкой. Раскидывая крошки табака на бумаги, он набил ее табаком и зажег. Анри очень хотелось вскочить и вырвать трубку из его старческих, покрытых желтыми пятнами рук. Затем Амаду откашлялся и начал читать с таким завыванием, что Анри показалось, что он напоминает провинциального актера, декламирующего Расина.

– Да… вот здесь. Моему внуку Жан-Полю я завещаю все свои редкие книги, за исключением первого издания книги Виктора Гюго «Кромвель», которое я завещаю моему глубокоуважаемому другу профессору Коттару, работающему в Национальной библиотеке…

Так, книги. Отлично. Он видел, как у Жан-Поля расправились плечи и засветились глаза. Он вспомнил, как сын в детстве любил зарываться в эти книги в красивых переплетах и не хотел выходить из библиотеки, даже когда надо было идти есть. И сейчас Жан-Поль тоже отдавал предпочтение книгам, а не людям или радостям «Жирода». От шоколада у Жан-Поля все тело покрывалось сыпью.

Анри внимательно смотрел на своего сына, одетого в твидовый костюм, у него были сутулые плечи и большие влажные руки, лоб его был бледный и блестящий, как будто из фарфора. Как странно, что это был его сын. Он не был похож ни на него, ни на Франсину. И когда Габи представляла его как своего брата, люди недоверчиво улыбались. И только его красный, как у астматика, узкий прямой нос с большими ноздрями был таким же, как у Франсины. Все остальное он, казалось, перенял от дальних родственников: уши у какого-то из троюродных братьев, рот у дяди, а подбородок у одного из прадедушек.

И тем не менее Анри любил своего сына, профессора-энтомолога, обожающего больше всего в жизни жуков и предпочитающего мужчин женщинам. Может быть, он и любил Жан-Поля за его странности? Он вспомнил, как Долли однажды сказала, глядя на трюфели: «Я больше люблю трюфели с пупырышками, потому что они напоминают мне людей с их недостатками, несмотря на которые мы любим их..» Если бы только у Жан-Поля хватило смелости дать отпор своей матери, вместо того чтобы крадучись встречаться со своими любовниками, словно он прогуливает уроки.

Но кто он такой, чтобы воспитывать его? Какой пример он ему показал? Ему следовало развестись с Франсиной давным-давно, независимо от последствий. Тогда бы они с Долли были вместе.

– Папа, с тобой все в порядке? Ты побледнел. Может, мне принести коньяку? – прошептала Габриелла, склонившись над ним… – Я знаю, где он хранит его… за этими книгами в темно-красных переплетах. – Она заговорщически улыбнулась.

Анри взял руку своей дочери и крепко пожал ее. Дорогая Габриелла, его любимая дочь. У нее такая же темная и гладкая кожа, как и у матери, но нет ее холодности. Она еще не похудела после рождения своего четвертого ребенка, девочки, и ее вид вызвал у него воспоминания о персиках в залитом солнцем саду, окружавшем их дом в Довилле, где давным-давно он гонялся за пухленькой малышкой в тени деревьев и они оба громко смеялись.

– Я подумал о персиках, – прошептал он ей.

Габи бросила на него удивленный взгляд и расправила складку на жакете. Анри вдруг представил себе, что он уже старик и живет один в своей маленькой квартирке на улице Мурильо и его дочь только время от времени заглядывает к нему, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Да, все было бы по-другому, если бы он был с Долли.

Анри сосредоточил свое внимание на потрескавшихся губах Амаду, ему очень хотелось, чтобы он скорее произнес слова, которые ему не терпелось услышать.

– «Компанию «Жирод», – читал нараспев старый адвокат, – я оставляю моему внуку Жан-Полю Батисту и моей внучке Габриелле Батист-Рамо по десять процентов акций каждому. Моему любимому зятю Анри Батисту я оставляю тридцать пять процентов…»

Сердце Анри радостно забилось. Ему захотелось вскочить со стула, схватить Габи и закружиться с ней по комнате. Старик сдержал свое обещание! Тридцать пять процентов плюс к тем двадцати, которыми он уже владел, давали ему контрольный пакет. Теперь он мог купить новые машины, нанять еще рабочих, улучшить упаковку и управлять компанией так, как ему этого хочется, без докучливого вмешательства Августина. И он сможет развестись с Франсиной, ничего не боясь.

Амаду продолжал читать:

«Которые будут управляться опекунами, назначаемыми Анри и моей дочерью Франсиной Жирод-Батист. В случае смерти Франсины или Анри, вышеупомянутые акции перейдут к оставшемуся в живых супругу и опека будет аннулирована. Однако если по какой-либо причине Анри с Франсиной разведутся, то вышеупомянутые акции отойдут целиком к Франсине».

Анри чувствовал себя так, как будто на голову ему свалился кирпич. Правильно ли он понял? Он заставил себя посмотреть на Франсину и, увидев самодовольное выражение ее лица, понял, что все это было именно так. Они все это сделали вдвоем, планируя все это шаг за шагом. Как цепью, он привязал его к Франсине до конца жизни. Ради соблюдения церковных канонов и приличия.

Как позволил он себя так обмануть? Он должен был заставить старого мошенника передать ему акции до смерти. Жирод любил его и доверял ему больше, чем кому-либо. Августин не был актером. Не может быть, чтобы он притворялся, но кровные узы были для него важнее.

Боже Праведный! Он должен был предвидеть это!

У Анри заболела голова, все внутри сжалось от гнева, и он с трудом сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не закричать, что он не согласен с этим, что это вероломство. Ему хотелось задушить Франсину, сжать изо всех сил руками ее костлявую шею.

«Я обжалую это завещание, – подумал он. – Я найду адвоката, энергичного адвоката, а не такого, как этот выживший из ума старик. Он подаст в суд. Покажет оригинал завещания, чтобы доказать, что Жирод в глубокой старости был обманут и его заставила так поступить его мерзкая дочь».

Но в этот момент Габи взяла его за руку, и он почувствовал, как злость уменьшилась, а затем и совсем исчезла, как мгновенно прекратившийся сильный порыв ветра. Нет, он не смог бы и не собирался подвергать своих детей и внуков такому унижению. Тихо развестись – это одно, а судебное разбирательство, шумное дело, скандал, как у безграмотных крестьян на рынке, – это другое. При одной мысли об этом, он испытывал отвращение. И даже если бы он начал такой процесс, то существовала возможность проигрыша.

– Это все, – закончил Амаду и посмотрел поверх очков, как персонаж с шаржа Домье. – Если у вас… Кхх… есть какие-нибудь вопросы… то, пожалуйста, задавайте.

Анри встал и подошел к большому каучуковому дереву, стоящему около окна. Он потрогал пальцем огромный лист и спросил:

– Скажите мне… какое удобрение вы используете, чтобы у него была такая хорошая зелень? Некоторые говорят, что лучше всего конский навоз, а другие утверждают, что лучше гуано… или просто птичье дерьмо. – Он взглянул на Франсину и увидел, как глаза ее злобно сузились и улыбка исчезла с лица. – Что вы предпочитаете использовать, мистер Амаду?

Старый адвокат покраснел и пролепетал:

– Я никогда об этом не думал… Домашние растения – это не мое… Кх-кх, – он кашлянул несколько раз. – Честно говоря, я считаю, вам надо было бы спросить об этом своего тестя.

– Конечно, – ответил Анри и кивнул. – Я уверен, что Августин сможет выращивать растения в раю.

У Франсины покраснела шея, а затем и уши. Она бросила на него уничтожающий взгляд. Его стрела попала в цель, но Анри не испытывал никакого удовлетворения. Он все еще не мог прийти в себя от шока. Сердце его бешено колотилось. Ему хотелось побыть одному и прилечь.

– Извините меня, месье, – сказал Анри, – но у меня очень срочное дело. – Он повернулся к сыну: – Жан-Поль, ты не мог бы подвезти меня до Сорбонны?

Жан-Поль кинул на него испуганный взгляд и быстро опустил глаза.

– Папа, я… я, я еду в другую сторону, – заикаясь, произнес он.

«Нет сомнения, это еще одно предательство», – подумал он грустно. Но только кивнул и сказал:

– Не волнуйся, я могу доехать на такси.

Габи встала. Она явно была расстроена и казалась более неопрятной, чем раньше. Некоторые пряди ее заколотых вверх шпильками волос выбились и свисали вниз, а на плече ее нелепого коричневого костюма он заметил пятно, которого раньше не видел. Оно было похоже на следы слюны ребенка. Он видел, что Франсина посмотрела на Габи явно неодобрительно.

– Я подвезу тебя, папа, – робко предложила она. – Я еду в ту же сторону… я обещала Марии купить ей пару бальных туфель. Я тебе говорила, что в балетной школе они собираются ставить «Жизель»? Вернее, отрывки из «Жизель». – Уже на улице, когда они влезали в ее крошечный «ситроен», она спросила: – Твое свидание продлится долго? Я думала, может быть… если у тебя есть время, то потом мы могли бы выпить кофе и что-нибудь съесть. Я успею все сделать за полчаса. А нянька будет заниматься ребенком до двух. – Прежде чем она успела опустить глаза, стараясь найти ключи в кошельке, он заметил блеск слез у нее на глазах.

– Не надо успокаивать меня, – сказал он мягко.

– Папа! – И Габи зарыдала, закрыв лицо руками. – Это ужасно. Я знаю, что ты хотел… ведь это несправедливо. Мама ведь ничего не понимает в делах компании. Ей это нужно только для того, чтобы разозлить тебя. – Она обняла Анри и уткнулась ему в плечо. – Что ты собираешься делать?

– Во-первых, я собираюсь поехать на свидание. Затем, – он погладил ее неряшливые волосы на затылке, – я собираюсь пообедать с тобой в ресторане «Фуке».

– Ты можешь взять мои акции, – сказала она. – Мне они не нужны.

Анри обнял ее. Она хотела сделать это из любви к нему, но это не давало ему контрольного пакета.

Он поцеловал влажную щеку дочери: «Merci, ma petite,[26] но ты только что дала мне нечто гораздо более ценное, чем все акции в мире».

– Папа…

– Давай пойдем, а то мы оба опоздаем.

– Тебе куда?

– В магазин. У меня там встреча.

У него не было никакой встречи, ему просто надо было побыть одному и подумать.

Габи вытерла нос рукавом костюма, завела машину и, отъехав от обочины, стукнулась о ветку, упавшую с одного из платановых деревьев, растущих вдоль забора.

Она ехала очень осторожно, но Анри казалось, что она несется на огромной скорости к краю пропасти. Может ли он бросить все и в его возрасте начать все сначала?

«Но я не живу с Франсиной, и мне даже не надо будет видеть ее».

Но если он не разведется, он не станет по-настоящему свободным человеком. И он не сможет снова завоевать Долли. Он почувствовал, как сердце у него похолодело.

Пока Габриелла удивительно ловко ехала по запруженной машинами площади Согласия, Анри снова вспомнил Долли, прикосновение ее мягкой напудренной щеки, ее губ…

Возможно, уже слишком поздно. Но его мечты, надежды, как сможет он от всего этого отказаться? Как будет он смотреть на себя в зеркало каждое утро, зная, что он предпочел остаться прикованным к Франсине навеки.

«Два дня», – думал он. Через два дня он увидит Долли. И тогда он все решит.

Вздохнув, Анри откинулся на сиденье и попытался вытянуть ноги среди валяющихся внизу детских пластмассовых игрушек и бутылочек. Пока машина шныряла из стороны в сторону, он постарался взять себя в руки, закрыл глаза и продолжал думать о Долли. Он вспомнил, как она выглядела, когда садилась в самолет: на ней было платье в горошек и большая соломенная шляпа, ее заплаканные глаза закрывали, хотя и не полностью, огромные солнечные очки, украшенные искусственными бриллиантами.

Долли позвонила в дверь. Ответа не было, но она осталась ждать, чувствуя, что Лорел дома. От не могла объяснить, откуда она знала это… она просто знала и все. Может быть, потому, что цветы петуньи и турецкой гвоздики вдоль дорожки казались такими свежими, как будто их только что полили. Или потому, что занавески окна, выходящего на улицу, были раздвинуты, как будто Лорел хотела иметь возможность смотреть, кто пришел.

Она опять позвонила, но на этот раз не стала ждать ответа. Сошла с крыльца, обошла дом, ее высокие каблуки проваливались в еще влажную от утренней росы почву, подол ее длинного кашемирового платья зацепился за куст розы. Зайдя за дом, она открыла стеклянную дверь веранды. Войдя внутрь, она прошла сквозь наполовину открытую раздвижную дверь, ведущую в комнату.

– Лорел, – позвала она. – Дорогая, это я… Долли.

Ответа не было. Неужели она еще в кровати? Нет, это вряд ли. Было только без четверти девять, но Долли знала, что ее племянница вставала рано в будние дни, чтобы отправить Адама в школу. Более вероятно, что она просто не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что она дома. Ведь она даже не отвечала на телефонные звонки.

Лорел ничего не сказала ей о том, что произошло с Джо. Долли услышала эту грустную новость от самого Джо. После того как она два дня звонила Лорел домой и никто не отвечал, она наконец застала Джо в ресторане. Напряженным голосом он сказал, что переехал, но надеется, что это временно. Он ничего не объяснял, но было видно, что он очень расстроен.

Долли не могла не приехать. Она должна была узнать, что происходит в семье Лорел.

– Лорел, дорогая… ты здесь? В тусклом свете, проникающем сквозь слегка приоткрытые шторы, она заметила разбросанные на ковре игрушки и немного успокоилась. Пока у нее есть Адам, Лорел сможет пережить все это.

– Привет, тетя Долли, – раздался голос Лорел непонятно откуда, и Долли так испугалась, что чуть не уронила свою тяжелую сумку.

Она повернулась и увидела, что Лорел стоит в проеме двери, ведущей в кухню, на ней была надета блуза из синели, такая мятая, что казалось, что она спала в ней. Ее заплетенные в косичку волосы торчали в разные стороны, как будто она только что встала с постели. Даже в тусклом свете Долли заметила, каким красным и опухшим было ее лицо. Сердце у нее сжалось.

«Уж я-то знаю, как это тяжело… страдать о человеке, которого нет рядом».

– Я постучала, но ты, вероятно, не слышала, – сказала Долли, не желая смущать свою племянницу, которая и без того очень смущена тем, что Долли ворвалась сюда, как агент ФБР.

– Я… должно быть, была в ванной, – сказала Лорел и сделала едва заметное движение рукой в сторону задней части дома.

– Ну, судя по твоему виду, ты хочешь выпить чашечку кофе, – сказала Долли и решительно подошла к ней. – Ты посиди здесь, пока я все приготовлю.

В кухне Долли раздвинула занавески, и комната осветилась солнечным светом. Лорел искоса посмотрела на нее и села в одно из деревянных кресел, стоящих вокруг стола. В буфете около печки Долли нашла кофе и, пока он варился, она достала яйца, хлеб и масло.

– Когда ты в последний раз нормально ела? – спросила Долли.

– Не надо беспокоиться, – сказала ей Лорел сдавленным голосом, как будто была совершенно спокойна. – Я не голодна.

– Я об этом тебя не спрашивала. – Долли стояла, положив руки на бедра и строго глядя на свою племянницу. – Спорю, что ты ничего не ела ни сегодня утром… ни вчера вечером. Только посмотри на себя, ты такая худая, что можешь пролезть в щелку под дверью.

Лорел вздохнула:

– Я не очень хорошо себя чувствовала.

– Ну, это-то я вижу. – Долли опустилась на стул напротив своей племянницы. Затем осторожно спросила:

– Ты хочешь поговорить об этом, дорогая?

Лорел покачала головой, глаза ее сверкали, губы были плотно сжаты, как будто она боялась, что если откроет их, то у нее польются слезы. В ярком солнечном свете Долли видела ее неприбранные волосы, торчащие клочьями в разные стороны. После сна ее коса казалась похожей на обтрепанную веревку.

– Джо сказал мне, что переехал, – мягко сказала Долли, взяв безжизненные руки Лорел и крепко сжав их в своих.

Казалось, она еще сильнее побледнела, если такое было возможно:

– Что… что он сказал?

– Почти ничего. Все, что я знаю, это то, что он очень расстроен всем этим.

– Я попросила его уйти. – Лорел запнулась, глубоко вздохнула, явно стараясь взять себя в руки.

– Я знаю, что у тебя есть причины и не собираюсь вмешиваться, – сказала Долли, поглаживая пальцы Лорел, как будто она старалась согреть их. – Но ты должна быть совершенно уверена, что это то, чего тебе хочется, так как это может только отдалить вас. Если в браке возникают трудности, в них надо разобраться, и разбираться в них надо не тогда, когда люди находятся далеко друг от друга.

– Я…я не знаю, возможно ли это разрешить.

– Подумай. Я хочу, чтобы ты подумала сейчас действительно ли тебе и Адаму будет лучше, если вы останетесь одни?

Лорел выдернула руки и, опустив голову, дотронулась ладонями до висков, как будто у нее была головная боль. Долли с трудом заставляла себя молчать, хотя ей очень хотелось закричать: «Ты не знаешь, как это ужасно – быть одной!» Что может быть хуже того, что она пережила с тех пор, как рассталась с Анри?

– Дело в Энни… – сказала Лорел так тихо, что Долли едва услышала ее. – Он всегда хотел быть с ней. Он всегда принадлежал Энни.

Долли почувствовала, как ее руки покрылись гусиной кожей, но она почти не была удивлена. Разве она не знала об этом всегда?

– Это он сказал тебе об этом?

– Нет, я сама знаю об этом. Поверь мне. Я это не придумала.

– Ты уверена?

– Да, я уверена.

– Предположим, что это так. Что ты собираешься делать?

Лорел подняла голову, удивленно моргая глазами:

– Что ты имеешь в виду? Я уже начала что-то делать. Я попросила его уйти.

– Ну, если ты хочешь развестись, то тогда ты на верном пути. Но если ты считаешь, что за ваш брак стоит бороться, тогда я считаю, что ты должна вести себя иначе.

– Например?

– Для начала позволь мне накормить тебя. Затем снять этот ужасный наряд и надеть что-нибудь посимпатичнее. Причесаться, накрасить губы, немного духов тоже не повредит.

– Духи? Ой, тетя Долли, я знаю, ты желаешь мне добра… но помада и духи не смогут улучшить наши отношения с Джо.

– Я не говорю, что они что-нибудь изменят. Но ты с чего-то должна начать, так ведь? Но если ты не чувствуешь себя уверенно, то как ты можешь быть уверена в чем-нибудь еще? – Долли отодвинулась от стола и встала, чтобы кончить готовить завтрак. – Итак, ты хочешь тосты с джемом или просто с маслом?

– С джемом, пожалуйста. Он в холодильнике. – Лорел выглядела такой же несчастной, но все же это было начало.

Через несколько минут, когда Долли поставила перед ней тарелку, Лорел даже едва заметно улыбнулась. Взглянув на сильно зажаренную яичницу, которая по краям была похожа на коричневое кружево, и на тосты, которые были скорее черными, чем румяными, она сказала:

– Выглядит привлекательно.

Долли почувствовала, что краснеет. Лорел просто хотела быть вежливой, и они обе понимали это:

– Ну, я никогда не говорила, что я повар экстракласса. Но это вкусно, а главное, горячее.

– Спасибо тебе, тетя Долли. – Лорел дотронулась до руки Долли. – Можно я тебя кое о чем спрошу? О тебе и Анри?

– Конечно, спрашивай. – Она улыбнулась, хотя ей и не хотелось этого делать, затем откусила кусочек непрожаренной ветчины.

– Почему вы не поженились?

– Ну, это очень просто. Ты ведь знаешь ответ сама – как я могу выйти замуж за Анри, когда у него уже есть жена? – Она старалась говорить веселым голосом, хотя внутри у нее все переворачивалось.

– Я знаю. Но если он тебя так сильно любил, то почему он не развелся?

Она вздохнула:

– Было много причин, дорогая.

– Ты его когда-нибудь видишь?

– Очень редко. В основном по делам. На ярмарках. Иногда мы говорим по телефону. – Ей было трудно продолжать улыбаться, но она так долго скрывала свою боль, что хорошо научилась это делать.

– Но ты только что сказала, что люди должны оставаться вместе, чтобы разобраться во всем. Так почему вы с Анри не вместе?

Долли долго сидела молча, мешая кофе и глядя в окно на рыжую белку, старающуюся достать зернышки из кормушки, висящей на нижней ветке клена.

– Это не потому, что я не любила его, – сказала она тщательно подбирая слова. – Возможно, мы были слишком далеко друг от друга. Я знаю только одно, что, если бы Анри был женат на мне, я никогда не позволила бы ему уйти от меня. Ни за что.

– Возможно, это тебе покажется глупо, я знаю, что вы не виделись много лет, но как ты думаешь, может так быть, что вы с ним когда-нибудь соединитесь?

– Я думала об этом, – честно ответила Долли. Боже, неужели она думала об этом?.. Но ее мечты ничего не меняли. Она поняла это уже очень давно. – Хочешь еще тостов?

Лорел покачала головой, но Долли заметила, что она съела почти все, что было на тарелке. Ее верхняя губа была испачкана малиновым джемом. Долли протянула руку и смахнула его салфеткой. Она не успела отвести руку назад. Лорел схватила ее и сильно сжала.

В этот момент Долли не жалела ни о чем… У нее была семья, которую она любила и которая ее любила…

– Я здесь приберусь, пока ты оденешься, – сказала она Лорел. – А после этого мы пойдем по магазинам.

– По магазинам? – Лорел уставилась на нее – Зачем?

– Купим платье, вот зачем… Самое красивое платье в магазине Бендела, в котором ты пойдешь завтра на шоколадную ярмарку.

– Но, я не…

– Ну, конечно, ты пойдешь. – Долли махнула рукой на Лорел, и брелоки на ее браслете зазвенели. – Тебе будет полезно, и кто знает, что из этого выйдет?

31

В большом цехе около входа на второй этаж фабрики «Момент» Эммет вдыхал терпкий запах шоколада. Странно, как запах может вызвать множество воспоминаний. С ним всегда было так, едва только он чувствовал дуновение ветра с океана, как тут же начинал ощущать качающуюся из стороны в сторону палубу под ногами и грубую веревку сети в руках. Когда он проезжал мимо поля пшеницы, ему всегда казалось, что ему опять семнадцать и он занимается любовью с Корой Бигсби под густой шелестящей кроной дерева, сквозь которую проникают солнечные лучи и согревают ему спину.

И какие воспоминания будет навевать на него запах шоколада много лет спустя? Будет ли он вспоминать Энни?

«Прекрати, – сказал он себе резко. – Ты еще не ушел от нее… ты еще не дал ей возможности заставить тебя передумать». Он расскажет ей о полученном предложении стать агентом в Фаунтин-Вэлли, где общая стоимость фешенебельных и отлично спроектированных домов рядом с Ля Джолли составляла девяносто миллионов долларов. Такой возможности у него наверняка никогда больше не будет. Он скажет ей, что пришло время либо вытягивать рыбку, либо отрезать приманку. Она была нужна ему. И она должна была принять решение – и стать его женой. Или ему придется забыть о ней и уехать.

Он наблюдал за тем, как она работала вместе с Дугом и Луизой. Волосы ее были мокрые от влажных паров, наполнявших всю фабрику, а руки и фартук испачканы шоколадом. Они опускали пластмассовые листья в расплавленную шоколадную массу, чтобы сделать шоколадное дерево, это дерево должно было стать главным экспонатом «Момента» на завтрашней ярмарке. Стол, за которым стояла Энни, весь был заставлен кастрюлями с жидким шоколадом, шоколадными заготовками и подносами, на которых уже сохли готовые листья. Он знал, что, когда шоколад высохнет, листья будут сняты с формы и прикреплены с помощью горячей шоколадной массы к веткам дерева, которое стояло посередине комнаты. Оно было высотой четыре фута, и его ствол и ветки были вырезаны из твердого шоколада, и оно было не просто изысканным, это было настоящее произведение искусства.

– Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь создавал дерево с начала и до конца, кроме, возможно. Господа Бога, – шутил Эммет, чувствуя тупую боль в животе. «Какими словами можно убедить женщину, которая считает, что может возложить на себя роль Господа Бога, что ей будет лучше со мной?»

– Да, – вздохнула Энни, вытирая руки о фартук, – с той лишь разницей, что Господь Бог создал весь мир за шесть дней, а мы будем счастливы, если нам удастся создать этот экспонат в ближайшие двадцать четыре часа. Если бы я хотя бы на минуту остановилась и задумалась, как долго я этим занимаюсь, то я бы тут же упала.

– Возможна тебе пора это сделать, – сказал Дуг, ухмыльнувшись и оторвав взгляд от шоколадной глазури, которую он наносил на ветки дерева.

Эммет с благодарностью посмотрел на него. Дуг, низкорослый коренастый парень с копной черных волос и густыми бровями, очень хорошо относился к Энни – его постоянные подковырки помогали Энни не воспринимать все, связанное с фабрикой и ее собственной персоной, слишком серьезно. Дуг взглянул на часы подводника на своем волосатом запястье:

– Мы начали в шесть тридцать утра, сейчас половина первого ночи. Скоро мы совсем свихнемся.

– Спасибо большое, Дуглас. – Энни кинула уничтожающий взгляд в его сторону, но губы ее непроизвольно растянулись в улыбке. – Как бы я справилась без тебя!

Но Эммет смотрел не на ее улыбку, а на ссутулившиеся плечи и красные круги под глазами и ощущал нестерпимое желание спасти ее, схватить на руки и вынести на улицу навстречу рассвету.

«Очень умно, – напомнил он себе. – Она не согласится выйти за тебя замуж… она даже не захочет съехаться с тобой. Так что твое солнце уже закатилось, парнишка».

«Не сейчас, Эм, поговорим об этом как-нибудь потом».

Сколько раз он слышал это от нее? И, черт побери, когда они в последний раз по-настоящему хорошо провели время при всей их занятости? Только на этой неделе он просидел в офисе адвоката три дня подряд стараясь обсудить все подробности контракта по продаже дома, который – он был уверен – никогда не будет подписан. И у него было два приема по случаю заключения контракта, три вечерних заседания за городом с инвесторами, желающими купить второсортные здания для контор, а между всем этим – встреча с экспертом по налоговым льготам.

А сегодня вечером старый холостяк Хаберман после обеда поил их кофе с коньяком и старался убедить, что рынку недвижимости в Америке и Нью-Йорке было совершенно необходимо, чтобы Рональд Рейган стал президентом и сократил налоги. Но что мог фермер из Джорджии знать о том, как управлять государством? Весь вечер Эммету хотелось поскорее сбежать. Он не видел Энни уже много дней, и ему надо было поговорить с ней.

Но здесь, наблюдая за тем, как она билась из последних сил, стараясь закончить экспонат к завтрашней ярмарке, он начал сомневаться в своих намерениях. Она выглядела очень измученной.

– Я могу тебе помочь? – спросил он, снимая пиджак.

– Эй, не мешайся под ногами, – насмешливо сказала Луиза. – Правда, есть кое-что и для тебя. – Она кинула озабоченный взгляд на Энни. – Забери ее отсюда, пожалуйста. Хотя бы на час. Уведи ее отсюда и накорми. Она была здесь дольше, чем все мы, и даже не отлучалась на пять минут, чтобы выпить кофе.

– Черт! – ругнулась Энни, зацепившись за что-то ногой. Поднос с готовыми листьями, который она несла Дугу, закачался и чуть не выпал у нее из рук.

Дуг подхватил поднос, и Энни, громко вскрикнув, качнулась на каблуках вперед. Положив руки на бедра, она вскинула глаза на Луизу.

– Если к завтрашнему дню все это не будет готово и не будет настолько хорошо, чтобы выиграть первый приз, то я смогу уехать на Таити… или, черт побери, даже вообще отойти от дел. Потому что, поверьте мне, если я не заключу сделку с Фельдером, то я буду окончательно разорена.

– Черт возьми, Кобб, завтра уже наступила – сказал Эммет. Ему хотелось обхватить ее руками, прижать к себе, пожалеть, несмотря на испачканный шоколадом фартук, и в то же время у него было желание отшлепать ее за то, что она была такой упрямой.

– Уже почти все сделано, – сказал ей Дуг, – мы с Лу можем все доделать сами… поверь.

– Я не знаю. – Энни начала сомневаться. – Мы даже не начали делать марципановые груши.

– Лиза придет на рассвете и сделает их, – возразил Дуг. – Тесто уже готово и лежит в холодильнике.

– Но…

– Либо ты уйдешь… либо мы начинаем забастовку, – с угрозой сказала Луиза.

– Вы не посмеете, – выпалила Энни.

– Еще как посмеем, – ответила Луиза, и ее обычно насмешливое лицо было сейчас абсолютно серьезно.

Тогда Эммет, удивившись своей решительности, обхватил Энни за талию, поднял ее и положил на плечо. Для своего большого роста она казалась удивительно легкой, и он чувствовал себя так, как будто поднимал однодневного ягненка.

– Эм… прекрати… опусти меня. – Пока он нес ее к двери, он чувствовал, как она слабо старается высвободиться.

– Извините, мисс Китти, это для вашего блага, – сказал он, растягивая слова и пробираясь между столов, тележек и подносов с застывшими заготовками. Посмотрев через плечо, он увидел, что Луиза с удивлением смотрит на них.

– Эм, не зли меня. Это смешно. Я не хочу, чтобы меня выносили отсюда, как мешок с картошкой. Отпусти меня. Я должна… – Энни перестала сопротивляться и начала смеяться. – Боже, если бы здесь был Фельдер…

– Черт с ним. – Он обошел металлический стеллаж, заставленный коробками. Подойдя к двери, Эммет попытался открыть ее ногой, но его ботинок, ударив по металлической двери, только издал глухой звук, – дверь не открылась.

Прорычав что-то, Эммет опустил ее около двери и своим телом прижал ее к ней:

– Могу я тебе доверять? Или тебя надо связывать?

– Эм, ты сумасшедший. – Она подняла руку ко рту, чтобы подавить смех.

– Да, я сумасшедший, потому что люблю тебя. – Он убрал ее руку и поцеловал в губы. Вначале она сопротивлялась, но потом затихла и расслабилась. Она чуть раздвинула губы, двигая едва заметно кончиком языка. От нее очень приятно пахло, а вкус ее губ был еще приятнее, они были мягкими и желанными. Он почувствовал, как боль в животе усилилась. Да, она самая ужасная женщина на свете… Как может он уйти от нее?

Она отстранилась:

– Дуг и Луиза… – начала протестовать она.

– Они нас не видят, а даже если бы и увидели. Это не такой уж большой секрет.

– Хорошо, хорошо, ты выиграл. – Она вздохнула и положила голову ему на плечо. – Но если я соглашусь, ты можешь мне пообещать одну вещь?

– Все что угодно.

– Тогда прекрати разговаривать, как Мэтт Диллон. Это начинает меня раздражать.

– Почему же?

– Потому что в конце каждой серии «Револьверного дымка» наступает примирение.

Беспокоилась ли она перед жестоким соревнованием, которое ей предстояло завтра на ярмарке, или, может быть, она чувствовала, что наступило время примирения с ним?

Через несколько минут они уже шли по Вашингтон-стрит к ночной пиццерии на Вест-Хьюстон. «Черт возьми, – думал Эммет, – может, мне сказать ей все теперь же, потому что больше я уже не могу терпеть».

«Мне тридцать шесть, Энни, и мне надоело ждать. Мне надоело быть на привязи. Я хорошо зарабатываю, продавая квартиры и дома, и тем не менее у меня самого нет дома, как у какого-нибудь несчастного бродяги, у которого вместо мозгов одни мечты. Я уже давно жду, когда мы вместе купим дом».

Он вспомнил тот дом с фасадом из красного кирпича в Тертл-Бей, который ему приглянулся и который он мог бы для себя получить, – это была настоящая развалюха, но он представил себе, как они вместе с Энни приводят его в порядок. Энни разбила его мечты. Она сказала, что любит его, но не знает, продлится ли это долго, если они съедутся. Будет хуже, если, после того как они поживут вместе некоторое время, им придется разъехаться. Так лучше вообще не съезжаться! Да, черт побери, это было бы хуже! Но, Боже всемогущий, почему она не может поверить в то, что им будет хорошо вместе?

Тогда, год назад, он решил, что с ней покончено. Если он ей не нужен и она не хочет съехаться с ним, думал он, то он найдет такую, которая захочет.

И он вспомнил эти месяцы, проведенные без нее, он почти не спал и большую часть времени ощущал боль в желудке. Он решил выкинуть Энни из своей жизни – не звонить ей, не видеть ее, даже стараться не ходить в те места, где мог случайно столкнуться с ней. Он встретил Элейн. Она настолько была непохожа на Энни, как распустившаяся маргаритка не похожа на только что появившийся плотный бутон розы. Пухленькая, всегда одетая в красивые платья, часто с лентой во вьющихся волосах. Она преподавала в шестом классе в школе Святого Луки в Грин-Вилледж. Она не была, как Энни, помешана на своей работе. Она была домашней и очень добра к нему. Когда он попросил ее выйти за него замуж, ей не потребовалось и пяти минут для раздумий. Она сразу же сказала «да».

Так почему он не завязал этот узел? Все очень просто. Потому, что она не Энни.

Элейн была хорошей, доброй, веселой… но она не была той женщиной, о которой он мечтал. Поэтому он мог понять, что чувствует Энни к Джо Догерти. Она полжизни была влюблена в него, но, насколько было известно Эммету, между Джо и Энни никогда ничего не было. Эммету хотелось бы, чтобы это было не так. Обычно влюбленные до безумия, такие, как Ромео и Джульетта, не уживаются вместе. Но как мог он, прихрамывающий, храпящий, вечно комкающий простыню по ночам, соревноваться с навязчивой идеей?

Он очень хотел, чтобы она сама однажды осознала, что все те незначительные вещи, которые они делали вместе, – читали в постели газету «Санди таймс» у него или у нее дома, намыливали друг друга в душе, дрались из-за того, кто возьмет последнее сухое полотенце, слушали доктора Рут по радио и смеялись до слез, – что именно это и была любовь, настоящая любовь, которая и имела значение.

Но Энни была из породы тех умных деловых людей, которые прекрасно умеют устраивать дела других, но не умеют понять то, что нужно им самим.

Эммет взял ее за локоть:

– Ты все еще нервничаешь по поводу завтрашнего дня?

– Нет, сейчас лучше. – Она улыбнулась ему. – Но только, пожалуйста, больше не выкидывай таких трюков. – В свете уличных фонарей он разглядел ее сердитый взгляд.

– Слушаюсь.

– Почему я никогда не знаю, когда ты шутишь?

– Если бы я сейчас говорил серьезно, то сказал бы, что тебе сейчас надо быть в кровати… желательно в моей. – Когда они шли к Хьюстон-стрит, он взял ее за руку и крепко сжал ее.

– Извини, Эм… я знаю, мы в последнее время мало виделись. Было столько дел… я готовилась к этой ярмарке и старалась выполнить все свои заказы и… – Она вздохнула, и от этого около ее рта появились клубы пара, так как на улице было очень морозно. Затем ему показалось, что она сделала над собой усилие и расправила плечи. – И кроме того, кто бы говорил, ты тоже не появлялся в течение последних нескольких недель. Ты закончил дело с этим домом на Мерсер?

– Еще нет, но скоро все будет готово. Кстати, как раз сегодня я обедал с Хаберманом, с тем самым человеком, который создает товарищество с ограниченной ответственностью. У него шесть инвесторов, и они собираются продолжать свое дело, даже если им не удастся выкупить помещения тех последних десяти жильцов.

Энни зевнула и виновато посмотрела на Эммета:

– Извини, прошлой ночью я тоже почти не спала.

– Работала?

– Честно говоря, нет. Я разговаривала по телефону со своей тетей. Она очень беспокоится за сестру.

– Лорел? Она больна?

Энни покачала головой и, отвернувшись от него, стала следить за остановившимся на углу такси, из которого вылезли три подстриженные ежиком парня в одинаковых черных кожаных куртках. – Не совсем, но Долли говорит, что она сломалась. Джо… ну, он переехал… обратно к себе в квартиру. Лорел попросила его об этом.

Эммет замедлил шаг.

– Я не знал, что у них что-то не ладится. Казалось, что у них все в порядке. – Эммету нравилась Лорел… и Джо, особенно тем, что он был ее мужем, и они, казалось, были абсолютно счастливы… так почему же он вовсе не был удивлен, когда услышал, что они, возможно, разведутся? – Я думаю, они разъехались на некоторое время?

Эммет чувствовал, что было еще что-то такое, о чем она ему не говорила, но ему не хотелось давить на нее. Когда дело касалось Джо Догерти, он старался не задавать слишком много вопросов.

– Ты думаешь, они урегулируют это?

– Я не знаю.

Хотела ли она сказать, что не знает, в чем причина… или же она надеялась, что они не съедутся опять? У Энни и Джо появилась возможность сделать то, о чем он мечтал так давно. Эммет вдруг опять ощутил боль в желудке и почувствовал, как комок подкатывает к горлу.

– Тебя что-то еще беспокоит? – спросил он, услышав стук своих ботинок о мостовую. Он вдруг подумал о туристе, едущем автостопом, которому приходится брести вдоль пустынного шоссе.

– На днях, когда я пришла к Лорел домой, она была очень расстроена Она кажется, думала, что у Джо роман с кем-то. Я попыталась разубедить ее, и она накричала на меня и обвинила… – Энни замолчала – во многих вещах… и, Боже, я не знаю, может быть, она частично права.

– Энни, все что между ними не так… Это касается только их.

– Нет… – Она глубоко засунула руки в карманы и немного наклонилась вперед. – Все не так проста как ты думаешь.

– Ничего не бывает просто.

Он думал об Энни. Хотя она иногда держала его на расстоянии, ее любовь, ее привязанность, если так можно было это назвать, была более надежной и сильнее поддерживала его, чем преданность Элейн. И ведь именно поэтому он опять и опять возвращался к ней. Но сейчас… сейчас он очень устал.

– Энни, знаешь…

Но прежде чем он кончил фразу и успел сказать ей о Калифорнии, о строительстве в Фаунтин-Вэлли, о той отличной работа которую ему предложили, Эммет заметил, что они уже подошли к ресторану «Артуро».

– Что ты хочешь сказать? – повернулась она к нему.

– Это может подождать, – сказал он ей. – Прежде всего я должен тебя накормить.

«После ярмарки», – подумал он. Завтра или послезавтра, когда она не будет так измучена. Он объяснит ей, что в Нью-Йорке чувствует себя как в заключении, что он ощущает себя здесь ничтожным шулером, решившим принять участие в игре, в которой ставки были очень высоки. И если она не скажет ему, что у него есть веские причины оставаться здесь, рядом с ней, он уедет. На этот раз он сделает ей предложение, и, если она скажет опять «нет», он уедет очень и очень далека А как еще сможет он гарантировать, что опять не вернется к ней и не окажется в дураках?

32

Руди вошел, открыв стеклянную дверь оздоровительного клуба «Венеция», где работал Вэл. Глядя на обветшалую гостиную с ее вытертым омерзительного зеленого цвета ковровым покрытием и заплесневелыми стенами, он думал, работает ли Вэл все еще здесь или же уволился. Ну и дыра! До чего опустился его красавчик брат! Единственная работа, которую он смог найти, – это учить каратэ недоносков в омерзительном клубе на бульваре Вашингтона.

Прошло шесть лет с тех пор, как он разговаривал с Вэлом. Но некоторые люди не меняются, подумал Руди. Что, если Вэл еще до сих пор сердится на него? Что, если, даже когда он расскажет Вэлу, зачем пришел, тот пошлет его подальше?

Руди начало подташнивать, капли пота выступили у него на лбу. Воздух в помещении клуба был очень влажным, но он знал, что совсем не поэтому весь покрылся потом… и в животе у него появились боли. Стараясь справиться с приступом головокружения, от которого он мог упасть, он постарался сосредоточить внимание на мальчишке, сидящем за столом администратора.

– Здравствуйте, что вам нужно?

Руди посмотрел на сидящего за металлическим столом с деревянной крышкой прыщавого огромного парня, перед которым лежал обтрепанный журнал «Ринг».

– Я ищу одного человека, – сказал Руди.

– Вы член клуба?

– Нет.

– Я так и думал.

Этот мерзкий тип явно презирал его за невысокий рост и выступающее брюшко, которое не мог скрыть даже его дорогой пиджак.

– С чего бы вдруг?

– Потому что… я просто вас здесь раньше не видел. – Громила прищурился и откинулся на спинку стула, явно ошарашенный грубым ответом Руди.

«Успокойся, не надо сердиться, ведь ты еще только вошел в помещение клуба!» Руди глубоко вздохнул и изобразил улыбку.

– Я ведь сказал, что ищу одного человека, – он старался говорить спокойно. – Вэла Каррера. Я слышал, что он здесь работает.

– Вэл? Ну конечно, он работает здесь. У него, по-моему, сейчас нет занятий. Возможно, он в раздевалке.

Руди направился ко входу, ведущему в тренировочные залы.

– Эй, вы не имеете права входить туда, если вы не член клуба. – Парень встал. Он был огромен… по крайней мере метр девяносто. – Я могу его поискать и привести сюда. – Он говорил возмущенным тоном, как будто Руди отрывал его от дела.

В голове у Руди все начало кружиться. Ему хотелось застать Вэла врасплох, чтобы он не успел понять, что происходит. Руди подозревал, что если он придет к Вэлу домой, то тот просто захлопнет перед ним дверь. Поэтому он пришел сюда. А сейчас этот мордастый парень собирался испортить его план.

Руди достал дорогой бумажник с металлическими уголками, который стоил почти столько же сколько в нем сейчас было денег. Вынув двадцатидолларовую бумажку, он протянул ее громиле.

– Вот неплохая закладка. Ты сможешь вкладывать ее в журнал, чтобы страницы не склеивались.

Геркулес отклонился назад и сунул бумажку в передний карман плотно облегающих джинсов.

– У Вэла какие-нибудь неприятности? – заинтересованно спросил парень.

– Нет, совсем нет. Я просто… его друг. Я слышал, что его можно застать здесь, поэтому решил зайти и навестить его.

– Ну, я не имею права пустить вас, если у вас нет пропуска. – Он взволнованно посмотрел в сторону двери, на которой было написано «Служебный вход». – Но думаю, один раз можно. Тренировочный зал внизу, вы легко найдете его.

Руди прошел по обшарпанному, пахнущему плесенью коридору. Зеленые крашеные стены и потолок потрескались от излишней влаги, пропитавшей весь воздух в помещении. Он заглянул в первую дверь справа – это было довольно просторное помещение с тренировочными велосипедами, тренажерами для гребли и оборудованием для подводного плавания. В комнате он увидел около двух десятков молодых мускулистых парней. Но Вэла там не было. Неужели он ушел и громила на входе не заметил этого?

– Эй, ребята, кто-нибудь из вас видел Карреру? – крикнул он, стараясь перекричать шум велосипедных колес и ударов опускаемых гирь.

– Зайди в парную… – прохрипел со скамейки огромный бегемот, старающийся отжать вес килограмм в пятьсот. Он указал на дверь, расположенную прямо за велосипедными тренажерами.

Руди вошел в дверь и оказался в маленькой, омерзительно пахнущей раздевалке. Она вся была заставлена рядами шкафов, серого, как военные корабли, цвета, между которыми стояли сколоченные из досок скамейки. В раздевалке было человек десять ребят, которые либо одевались, либо раздевались, некоторые были голые, другие обмотаны полотенцами, кто-то брился, а кто-то сушил волосы перед висящими над раковинами зеркалами. Руди заметил металлическую дверь с огромной ручкой, которая была похожа на дверь холодильника для хранения мяса. На ней была табличка с надписью «Парная». Он уже собирался войти в нее, когда понял, что он все еще одет. Будет очень смешно, если он войдет в парную в костюме.

Но, начав снимать брюки, он подумал, что, возможно, это была не такая хорошая идея. Он не стеснялся своей наготы… но рядом с Взлом он наверняка будет чувствовать себя как слизняк, которого можно раздавить в один момент.

Его сердце начало бешено колотиться.

Затем он сказал себе: эй, мы будем там не одни. Когда рядом будут другие, Вэл ничего себе не позволит. Кроме того, а что, собственно, ты теряешь?

Схватив влажное полотенце со стоящей около двери скамейки, Руди обернул им свои толстые бедра. Он не успел сделать и шага в парную, как почувствовал, что с него градом покатился пот. Боже, ему было неприятно чувствовать себя таким обнаженным и незащищенным.

Но все… Лорел… маленький Ники… все зависело от Вэла. Руди должен был увидеть ее, и Вэл был его единственной надеждой. Если бы удалось убедить Вэла предоставить ему возможность поговорить с Лорел, просто поговорить. И это было все, о чем он собирался просить. У него и в мыслях не было обижать ее, он только хотел поговорить. Она не отвечала на его письма, и, хотя он звонил ей сотни раз, она каждый раз вешала трубку, как только узнавала его голос. Он все ждал и ждал… надеясь, что она появится. Но сейчас он больше не мог ждать. Если он что-нибудь не предпримет, то скоро может оказаться, что уже слишком поздно.

Двери раздевалки с шумом закрылись, и Руди взглянул на большие часы, висящие на стене. Была уже половина четвертого. Черт, ему надо действовать. Он должен быть у врача через час.

Когда Руди отодвинул дверь в парную, он почти ничего не видел из-за клубов пара. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить очень сильное биение сердца, и струя пара обожгла ему легкие. Он начал кашлять Ему показалось, что он задыхается. Жар, и без того нестерпимый, становился все сильнее и сильнее. Боже, неужели люди получают от этого удовольствие? Он никогда раньше не бывал в парной и надеялся, что в будущем ему никогда не придется приходить сюда.

– Это ты, О'Доннелл?

Низкий голос Вэла казался странно приглушенным. Руди весь сжался. Неужели они с Вэлом здесь одни?

Сквозь пар его глаза начали различать одинокую фигуру на нижней скамейке. Совершенно голый мускулистый седовласый человек лежал, опершись локтем на деревянную скамейку. Одна его нога была вытянута, а другая была согнута, и он опирался ею на скамью. В животе у Руди все сжалось, и ему нестерпимо захотелось убежать, пока Вэл не узнал его.

Но тут он опять представил себе Лорел, какой он ее видел в последний раз, когда она стояла на дорожке и махала ему на прощание одетой в варежку рукой. Она казалась очень большой из-за огромного живота. Он должен хотя бы еще один раз увидеть ее… и маленького мальчика, который чуть не стал его собственным.

Руди подошел к тому месту, где лежал Вэл.

– Привет, Вэл.

Вэл уставился на него. Покрытое потом лицо выражало удивление. Взгляд черных глаз был холодящим, как у змеи.

– Ты… твою мать, что тебе надо?

Глядя на своего брата, Руди старался подавить злость. Вэлу было пятьдесят два, и в этом возрасте большинство мужчин лысеют и расползаются. Вэл же казался еще более крепким, стройным и статным. Увидев его ладную фигуру с загорелой, блестящей от пота мускулатурой, Руди почувствовал себя меньше и уродливее, чем до входа в парную. Даже член Вэла был, черт побери, величиной с пожарный шланг.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал Руди, стараясь подавить раздражение. – Просто поговорить, и все.

– Не знаю почему, но всегда после разговора с тобой я оказываюсь в дерьме.

Вэл сел прямо, поставив ноги на керамический пол, мышцы его рук напряглись, кулаки сжались, а в глазах появилось беспокойство.

– Вэл, прошло столько лет, разве ты меня уже не достаточно наказал?

– Я тебя? Достаточно наказал? – прорычал Вэл. Он вскочил на ноги, и тело его возвышалось над Руди, как гора, а его седая голова походила на снежную вершину этой горы, закрытую туманом. – Ты называешь это наказанием? После того, что ты сделал, я должен был бы свернуть тебе шею. Указательным пальцем он ударил Руди в грудь.

Руди отступил на шаг, он чувствовал тупую боль в том месте, куда его ударил Вэл, а подошвами ног ощущал горячее прикосновение кафельного пола.

– Послушай, я…

– Это ты послушай меня.

Рука Вэла пронеслась сквозь дымку и ударила Руди по лицу. Это был сильный удар наотмашь, и его отбросило к стене. Ударившись о кафель, Руди почувствовал треск, как будто сосулька раскололась пополам. В глазах у него помутилось, во рту он ощутил теплый металлический привкус и понял, что это кровь.

Руди почувствовал приступ злобной ненависти и начал задыхаться. Пощечина, мерзкая пощечина. Если бы Вэл ударил его кулаком, Руди бы мог с этим смириться. Удар кулаком свидетельствовал бы об уважении. Пощечину обычно давали женщине.

Руди громко пронзительно засмеялся:

– Давай, бей меня, сверни мне шею. Ты окажешь мне услугу.

Это остановило Вэла:

– Чего ты несешь?

– Я хочу сказать, что я все равно скоро умру. Может, лучше, если это произойдет в парной, от рук моего собственного брата, который свернет мне шею. – Он сдавленно засмеялся, чувствуя, как у него начинается истерика. – Давай, это довольно приятно, ты так не думаешь?

– К чему ты клонишь, Руди?

– Я говорю правду, ситуация довольно хреновая. – Он постучал себя по животу: – Раковая опухоль. Причем там, о чем не принято говорить в приличной компании.

– Ты не выглядишь больным.

Но Руди увидел по не очень уверенному выражению глаз Вэла, что в его курином мозгу появилось сомнение.

– Я чувствую себя хорошо. Доктор дал мне какое-то радиоактивное лекарство «Маалокс» и обезболивающие.

В этот момент Вэл как будто вспомнил что-то и его глаза злобно сузились.

– Клянусь, Руди, если ты обманываешь меня, я убью тебя и разотру по полу.

– Хорошо, давай. Но, может, ты сначала выслушаешь, что я хочу сказать?

– У тебя еще что-то есть?

– Я пришел сюда не для того, чтобы сказать тебе, что я болен. – Руди говорил, тщательно подбирая слова, ему не хотелось, чтобы все превратилось в лживо-трогательную встречу. – Ты мог бы узнать об этом, прочитав мою медицинскую карту. Ты не возражаешь, если я сяду. – Тыльной стороной ладони он вытер смешавшуюся с потом кровь, которая текла по подбородку. Он чувствовал слабость и страх. Нет, он не боялся Вэла… он боялся того, что ждало его впереди.

Вэл указал рукой на скамейку, но он продолжал стоять.

– Смешные мысли, – начал Руди, стараясь говорить беззаботно, даже чуть-чуть радостно, – приходят в голову, когда ты знаешь, что умираешь. Например, я начал вспоминать, как, когда у Ширли случился приступ материнской любви, она повела нас на Кони-Айленд, а на обратном пути тебе в метро стало плохо от огромного количества съеденных хот-догов.

– Я этого не помню.

– Конечно, потому что за это отлупили меня.

– Что ты хочешь сказать? Почему тебя?

– Потому, сказала Ширли, что я должен был за тобой лучше следить и не разрешать тебе так много есть. Но ты вечно что-нибудь жевал. – Он захихикал и при этом ощутил привкус желчи во рту. – А уж сладости ты мог есть сколько угодно.

– Ну? И какое это все имеет значение?

– Никакого. Просто я думал, что я тоже был тогда ребенком, но я должен был заботиться о тебе. И, знаешь, потом это вошло в привычку. – Он облизнул свои почему-то сухие, как картон, губы. – Понимаешь, когда я впервые обнаружил Энни и Лорел, я должен был сказать тебе. Клянусь Богом, я вначале так и думал. Потому, что я всегда за тобой присматривал. – Он замолчал, чтобы посмотреть на реакцию Вэла. – Но затем Лорел сказала мне, что если я когда-нибудь скажу тебе об этом и ты попытаешься забрать ее, то Энни убьет тебя. Она говорила так убедительно, что я поверил ей.

– Сука. Жаль, что я не выбил из нее всю дурь. – Вэл вдруг сделал взмах рукой и ударил ею по мокрой кафельной стене, в нескольких дюймах от головы Руди.

– Поэтому, как ты видишь, я был вынужден это сделать. Я, как и прежде, старался защитить тебя. Ну, возможно, мне не всегда это удавалось. Возможно, мне надо было сказать тебе… но ты ведь знаешь, как все обычно происходит, как снежный ком, а затем раз, и все. Послушай, Вэл, я пришел сказать тебе, что я очень обо всем сожалею.

– Почему же ты никогда не говорил мне об этом раньше?

– Ты бы не позволил мне это сделать.

По лицу Вэла было видно, что у него внутри происходит борьба: с одной стороны, глубоко засевшая подозрительность, с другой стороны, желание помириться со своим более умным, более богатым старшим братом. Наконец он сел на скамью рядом с Руди. Руди почувствовал, как у него внутри растет радость одержанной победы.

– Ну, хорошо. – Он устало посмотрел на Руди. – Ты действительно настолько болен?

Руди пожал плечами:

– Я избавлю тебя от подробностей.

– У них есть такие клиники в Мехико.

– Да, Лаэтрил, я слышал о них. Может быть, я поеду туда. Я считаю, что все надо попробовать. – Он дотронулся до руки Вэла. – Послушай, они говорят, что, когда человек умирает, его жизнь проносится перед его глазами. Только когда человек прыгает со скалы или получает нож в живот, он не успевает ничего увидеть. В этом смысле мне повезло… У меня есть время кое-что изменить. Я начал с тебя.

– Я очень тронут.

Но он сказал это так, что Руди не мог понять, действительно ли он так думает или нет. Он чувствовал, что вот-вот упадет в обморок. Руди посмотрел на свои ноги и увидел, что они блестящие и красные, как вареные креветки. Если он сейчас же не выйдет отсюда, он упадет в обморок.

– Лорел, – сказал он и замолчал. Даже только от того, что он произнес ее имя, он начал задыхаться. Он попытался глубоко вздохнуть, но у него было ощущение, что в горле у него сомкнулись стенки. Наконец он произнес: – Мне надо ее видеть. Но я не хочу, чтобы она знала… вот об этом. – Он дотронулся до живота.

Вэл покачал головой.

– Забудь об этом. Она никогда на это не согласится. Почему бы тебе не сказать ей, что ты болен? Она добрая… я думаю, если бы она узнала… она простила бы тебе все.

О, Боже, неужели Вэл не понял его? Руди не хотел, чтобы Лорел жалела его? Ему просто хотелось увидеть ее в последний раз и все объяснить.

– У меня есть свои причины, – сказал он.

– Ну да, я знаю, у тебя всегда были какие-то свои причины. – В его голосе появилась горечь.

– Ты сделаешь это? Ты поговоришь с ней? – Он старался произносить это не очень жалобно, чтобы Вэл не подумал, что он просит его, но на самом деле ему очень хотелось этого.

– Я не знаю, – уклончиво сказал Вэл. – Послушай, у меня с ней сейчас хорошие отношения, и мне не хочется портить их. Она может неправильно понять, если я начну втягивать тебя в ее жизнь.

Другими словами, он не хотел, чтобы этот колодец высох. Руди знал этот бегающий взгляд. Вэл выклянчивал у Лорел деньги. Ему не надо было заглядывать в бумажник Вэла, чтобы понять, почему он так сомневается.

Вдруг Руди ясно увидел, что произойдет в будущем, как будто это было написано на доске прямо перед ним. Сейчас Вэл просто тянет из нее деньги, но его положение становится все хуже и хуже. Через много лет, когда он станет несчастным стариком, будет полностью разорен и слишком слаб, чтобы где-нибудь работать, тогда он действительно начнет мучить ее. Он начнет нажимать на все нужные рычаги, пока не заставит ее пожалеть его, начать заботиться о нем. Но Руди уже не будет, и он не сможет ничего с этим поделать.

Руди старался подавить гнев.

– Сколько? – прорычал он. – Сколько ты возьмешь? Я заплачу тебе.

– Боже, как ты плохо обо мне думаешь. Неужели ты считаешь, что я какой-то негодяй, который старается выжать деньги из своего больного брата? – Вэл попытался прикинуться обиженным, но Руди почти видел, в каком направлении шевелились серые клетки в его голове.

– Я ничего плохого не говорил, – сказал Руди, почувствовав вдруг, что очень устал, так устал, что не хочет реагировать на ту чушь, которую нес Вэл. – Послушай, считай, что я оставляю тебе наследство. После того как я умру, все достанется Лорел и ребенку. Но таким путем я обеспечу и тебя тоже. – «И тем самым я надеюсь избавить Лорел от тебя».

– Руди…

– Как насчет трехсот тысяч долларов? Казалось, Вэл сейчас упадет со скамьи:

– Ты обманываешь меня. Триста штук? – Сквозь облако пара Руди увидел, что глаза его брата расширились от жадности и недоверия.

– Конечно, ты не получишь все эти деньги сразу. Они вложены в дело, но они будут давать приличный доход.

– Сколько?

– Приблизительно где-то около трех тысяч в месяц. Конечно, не очень много, но, если не играть на скачках и в рулетку, ты сможешь жить очень прилично.

Вэл встал и начал ходить взад и вперед, шлепая голыми пятками по мокрому полу, но было ясно, что он уже принял решение.

– Я думаю, что она не согласится встретиться с тобой в своем доме, она будет нервничать, что ты окажешься рядом с ребенком. Но когда я на днях звонил ей, она сказала, что в конце недели собирается на какой-то грандиозный прием в отеле «Плаза». Я могу позвонить… и постараться поговорить с ней… а потом попросить ее встретиться с тобой в холле или, может быть, в баре.

– Отлично. Спасибо, Вэл. – Произнеся эти слова, он чувствовал себя так, как будто у него рот был полон стекла, но Руди знал, что без помощи своего брата он не сможет добиться свидания с Лорел.

И какое значение имеет Вэл? Мысли Руди устремились вперед. Он думал о Лорел, представлял, что он ей скажет… и надеялся, что на этот раз она его выслушает. Она должна его выслушать. Ему это было совершенно необходимо.

– Тебе достаточно? – Сквозь клубы пара, которые, казалось, проникли ему в голову, Руди увидел, что Вэл встал и направился к двери, обмотав полотенце вокруг бедер.

Он фыркнул от смеха, но этот звук был похож на звук ссыпающегося гравия. Ему не хотелось, чтобы его брат увидел, как сильно и безнадежно он был болен. Он скорее умрет прямо здесь, чем доставит Вэлу удовольствие видеть себя больным и несчастным.

– Да, пошли. Достаточно. – Он поднялся, встал на ноги, которые были неустойчивыми, как лапки резинового цыпленка.

33

Энни остановилась около дома, в котором они раньше жили вместе с Лорел. На улице никого не было, так как было три или четыре часа утра. Она стояла и смотрела на мрачный фасад кирпичного здания и чувствовала себя как человек, только что проснувшийся после долгого гипнотического сна.

Она помнила, что они с Эмметом были в ресторане «Артуро», где она проглотила две порции пиццы и половину кальцоне со шпинатом, затем Эммет посадил ее в такси и приказал ехать домой и поспать. У нее совершенно не было сил, и она приказала шоферу довезти ее до Западной Десятой улицы, где была ее обычно очень уютная, а сейчас неубранная квартира. Она смутно помнила, как открыла наружные чугунные ворота, прошла по дорожке, ведущей к ее гаражу, стоящему рядом с четырьмя другими. Долго мучилась, открывая три замка своей двери, а затем уже в квартире на ощупь пробиралась по полутемным комнатам. Она слишком устала даже для того, чтобы включить свет. Повалилась на кровать, даже не раздеваясь. Проснулась через несколько часов, во рту у нее все пересохло, сердце часто билось, внутри все горело, и она чувствовала себя загнанной в западню или ловушку. Ей безумно захотелось выйти на улицу… и немного подышать свежим воздухом.

Затем, как в тумане, ничего не замечая вокруг, она долго бродила по улицам.

И тут она заметила, что стоит на тротуаре перед своим старым домом. Она вся дрожала от холода, так как была в одном твидовом жакете, который надела, сама того не заметив. А может быть, где-то в глубине души она с самого начала знала, куда направляется?

Она увидела свет в окне на втором этаже, и это ее не удивило. Ей было совершенно необходимо сейчас увидеть его и спросить, действительно ли Лорел права… и их разрыв как-то был связан с ней. Боже, а если это правда? Хотелось ли ей, чтобы это было правдой? Она приложила руку ко рту и, сама того не замечая, начала грызть свои ухоженные и накрашенные ногти.

Она подумала об Эммете, который заехал за ней и увез с фабрики. У нее было такое чувство, будто ее принесло сюда какими-то внешними силами. Она начала взбираться по разбитым каменным ступенькам, открыла тяжелую стеклянную дверь и вошла в узкую прихожую с грязными кафельными стенами. Она автоматически нажала на звонок квартиры Джо.

Домофон включился, и в холодящей тишине раздался странный, искаженный голос. Этот голос не был ни заспанный, ни хмельной. Голос звучал так, как будто он ожидал ее… или кого-то еще.

Взбираясь по лестнице, освещенной тусклыми лампочками без абажуров, Энни почувствовала, как ее мозг начинает проясняться. «Это сумасшествие, – подумала она – Я не должна была сюда приходить. Возможно, это только ухудшит ситуацию».

Она подумала об Эммете и вспомнила как она чувствовала себя в прошлом году, когда они расстались. Может, депрессия не была такой сильной, что она не могла встать утром с постели… но внутри у нее была такая пустота как в доме с пустыми комнатами, из которых вывезли мебель, а шумная и суетливая семья выехала. До тех пор, пока он не исчез, она даже сама не знала, как много он для нее значил, как много у них было общего. Но она не могла совершить последний шаг, ведь кольцо означало обязательства на всю жизнь. Ей хотелось этого, по-настоящему хотелось… но что-то сдерживало ее. Внутри у нее боролись какие-то смешанные чувства, и она должна была разобраться в них. Может, она пришла сюда потому, что считала, что Джо может помочь ей разобраться во всем этом?

Поднявшись почти на самый верх, она увидела его на лестничной площадке. Он стоял у освещенного проема двери. У него были взъерошены волосы, и длинная тень от его угловатой высокой фигуры падала на лестничную площадку и на стену напротив. Он был в вытертых слаксах и старом пуловере с засученными выше локтя рукавами, босиком и, казалось, не замечал холода.

Она поцеловала его в холодную, как лед, щеку. Хотя она двигалась медленно, как человек, находящийся под водой, тем не менее сердце ее билось очень быстро. Она прошла мимо него через открытую дверь в узкую полутемную прихожую.

Обернувшись, она увидела, что Джо в недоумении стоит перед ней, как будто он еще не до конца понял, сон это или реальность.

– Боже, Энни, что, черт возьми, ты здесь делаешь? – Он рукой потер кожу на подбородке, которая казалась грубой и шероховатой.

– Ты можешь поверить, что я случайно оказалась рядом? Я увидела свет в твоих окнах и решила, что, возможно, тебе одиноко.

– В четыре часа утра?

– Мне не спалось.

– Мне тоже.

– Можно мне сесть?

– Конечно. – Он посмотрел на нее и потряс головой, как бы желая собраться с мыслями. – Хочешь кофе? Я приготовил столько кофе, что можно напоить весь город.

– Нет, спасибо. – Она огляделась. В этой комнате она не была уже много лет, но, насколько помнила, все было так же, как раньше: на покрытом лаком деревянном полу лежал маленький ковер, побеленные кирпичные стены, аскетический диван и стулья. На журнальном столике лежал журнал «Ньюсуик» с изображением Элвиса Пресли на обложке. Уже прошло три или четыре года со дня смерти Элвиса, а Джо все еще не выкинул журнал. Квартира эта похожа на музей… здесь все история, история ее жизни. Все, что она здесь видела, было связано с ее прошлым и вызывало у нее множество воспоминаний.

– Странно, – сказала она, – опять оказаться здесь. Странно видеть тебя опять здесь, как будто ты никогда отсюда не переезжал.

– Я этого не ощущаю. – Он посмотрел вокруг, как будто знал, что, оглядевшись, обнаружит, что попал не туда, куда хотел. – Ты знаешь, мне кажется, что это все не мое, что я стараюсь влезть во что-то, из чего я давно вырос.

Энни дотронулась рукой до лба:

– Джо… что происходит между тобой и Лорел? На днях, когда я зашла к ней, она казалась очень расстроенной. Я никогда не думала…

– Что она сказала?..

– Она подумала… что у тебя роман. Она видела тебя в ресторане с женщиной, с тем консультантом. Но когда я сказала ей, что это не так… она вдруг очень разозлилась и наговорила много глупостей, которые, я думаю, на самом деле не имела в виду. О нас с тобой.

– Возможно, это не такие уж и глупости. Возможно, это мы глупые.

Он смотрел на их отражение в темном стекле окна, и глаза его смотрели отстраненно. Это было давно забытое, но знакомое выражение. Она заметила, что он был без очков. Без них он казался слабым и незащищенным, как маленький мальчик. Кожа вокруг глаз была красной, как будто он долго тер их. Это были глаза человека, убитого горем.

– Ты когда-нибудь вслушивалась в тишину? – спросил он тихим голосом, как бы говоря сам с собой. – Когда не слышно ни музыки, ни телевизора, вообще ни единого звука. Когда ты можешь слышать биение своего сердца. И сразу становится страшно, и тебе начинает казаться, что сердце может… остановиться. Как часы, которые забыли завести. – Он замолчал и впервые повернулся к ней. Она тоже сейчас впервые за долгие годы видела его так близко. Он казался изможденным, и черты его лица, которые были раньше такими несочетающимися, сейчас, казалось, привыкли друг к другу и сплелись вместе и уже не были такими угловатыми.

Это все благодаря Лорел, подумала Энни. Возможно, первые годы их жизни Джо не был безумно влюблен в нее… но Лорел дала ему что-то такое, чего она, возможно, не смогла бы дать Дом, семью, уютный уголок, где можно было отдохнуть от напряжения и суматохи после работы. Так почему сейчас все это рушилось?

– Ты говорил с Лорел? Я старалась дозвониться до нее, но телефон все время занят. Я думаю, она сняла трубку.

Он глубоко вздохнул:

– Со мной она тоже не станет говорить. Мне звонил только Адам. – Он приложил ладонь ко лбу, пригладил волосы и опустил ее. – Ты не представляешь, что испытывает человек, когда говорит своему ребенку, что не знает, когда возвратится домой.

Энни вдруг показалось, что ноги у нее подкашиваются. Она опустилась на жесткий кожаный диван, сердце ее билось глухими медленными ударами.

– Джо, то есть вы с Лорел не думаете о…?

– Разводе? – Он смотрел на нее удивленными глазами, а губы были плотно сжаты. – Боже, ну конечно нет. Лорел просто хочет побыть некоторое время одна. Она хочет подумать о том, что между нами происходит. – Губы его растянулись в горькой улыбке. – На самом деле она говорит «ты меня предал, сволочь».

И, возможно, она в этом виновата Хотя внешне она освободилась от Джо, но ее сердце не могло сделать этого, оно старалось сохранить его, защитить эту любовь, как свечу, которая могла погаснуть. Она использовала это чувство, чтобы держать Эммета на расстоянии… а возможно, и для того, чтобы наказать Лорел за то, что отняла у нее Джо.

Но, по правде говоря, она делала это не нарочно.

– Лорел просто обижена. Она справится с этим, – сказала Энни, произнеся эти слова так быстро, возможно, для того, чтобы услышать их самой и поверить в них.

– Нет… все гораздо сложнее. – Джо сел на диван рядом с ней, положив руки на колени и опустив голову. Она увидела у него на шее пушок такой же, как у Адама. Она с трудом подавила желание протянуть руку и погладить его.

– Она сейчас совсем другая. Я женился, когда она была ребенком. Сейчас ребенок вырос. Она любит меня, но она больше не нуждается во мне, во всяком случае так, как раньше. Все нормально… но, видишь ли, дело в том… что… она нужна мне, – он с трудом произнес последние слова.

– Что ты собираешься делать?

– Я собираюсь написать ей письмо. – Он показал рукой на блокнот, в котором было что-то написано, и на несколько скомканных листов бумаги, валяющихся на журнальном столике.

– Что ты собираешься написать?

– Что я люблю ее.

– Она должно быть, знает об этом.

– Она знает. По крайней мере, я надеюсь на это.

– Тогда в чем дело? Зачем все это?

– Она знает также и то, что она не единственная. Она знает, что я чувствую к тебе.

Энни услышала шум наверху. За окном на подоконнике курлыкал голубь, и она подумала, что, наверное, скоро рассвет. Она промерзла до костей.

– Но мы ничего плохого не сделали, – попыталась оправдаться она как наивная школьница.

Джо вдохнул сквозь сомкнутые зубы, и это было похоже на свист.

– Иногда я думаю, что мы все сделали неверно.

Ей хотелось закрыть уши и заставить его замолчать. И в то же время она почувствовала как сердце ее забилось быстрее, а по телу разлилась приятная теплота.

– Нет, – крикнула она. – Все не так. Я хотела… я действительно хотела чтобы вы с Лорел были счастливы.

Она говорила, тщательно подбирая слова как внимательный покупатель, который рассматривает, нет ли на вещи пятен, спущенных петель, оторванных пуговиц или распоротых швов. Она немного успокоилась. Да она сказала правду. Конечно, она хотела, чтобы ее сестра была счастлива она хотела чтобы ее брак был прочным.

– И я тоже. – Джо закрыл глаза и надавил большими пальцами на веки. – И я тоже.

– Скажи ей об этом. Скажи…

Джо посмотрел на нее, у него невыносимо болели глаза. Боже, как может он все это вынести? А она, как сможет она?

– Иногда я думаю, – начал он медленно, пристально глядя на нее, – если бы мы хоть раз переспали, тогда бы я не чувствовал себя таким обманутым.

Казалось, что тишина поглотила их. Было слышно только курлыканье голубя за окном и равномерный треск остывающего радиатора.

– Ты хочешь переспать со мной сейчас? – Вопрос вырвался у нее прежде, чем она поняла, что говорит. Она выпрямилась, затаив дыхание от испуга, сердце ее судорожно билось.

Но тут же она вдруг совершенно успокоилась, как будто самое страшное осталось позади. Она всю жизнь тяготилась этой тяжелой ношей и вот наконец скинула с себя. Разве не за этим она пришла сюда? Чтобы удовлетворить желание, которое она испытывала так давно, что оно стало частью ее жизни, ее плоти? Когда она была с Джо, в каждом ее слове, в каждой ее мысли было желание. Она всегда сдерживала себя, следила за каждым словом, каждым прикосновением, каждым вежливым поцелуем. Она всегда была осторожна, чтобы все выглядело по-родственному.

Джо пристально смотрел на нее, и его взгляд был как нежное объятие. В этом свете его глаза казались скорее коричневыми, чем зелеными. Какой красивый цвет. Кто сказал, что коричневый – скучный цвет? Глаза Джо были цвета земли, цвета вселенной, цвета шоколада. Даже сеточка морщин в углах глаз казалась ей прекрасной и вызывала в ней желание.

Вдруг он вскочил так резко, что она испугалась, и, не дотронувшись до нее, даже не взглянув на нее, вышел из комнаты.

Энни, как будто под гипнозом, последовала за ним.

Спальня Джо была меньше, чем ей казалось раньше. В ней было только одно высоко расположенное окно, выходящее в крошечный дворик, в котором одна-единственная лампочка освещала желто-восковым светом вечнозеленые растения и остатки сухой травы. В комнате было темно, в свете горевшей во дворе лампочки все казалось страшно окаменелым, как в черно-белом фильме. В фильме без начала и конца… в котором было только то, что происходило в настоящий момент.

Джо ничего не говорил, пока она раздевалась, его темные глаза ничего не выражали. Затем он снял свой свитер и стоял перед ней только в брюках, а на его длинный торс падала тень от ясеня.

Она вдруг представила себе Лорел, но тут же отбросила от себя ее образ. Лорел никогда об этом не узнает.

Она смотрела, как он раздевался.

Энни всю трясло, но не потому, что было холодно, а оттого, что рядом с ней был Джо, его красивое худое обнаженное тело, лицо его, казалось, было соединением света и тени.

Они стояли совершенно голые, но не дотрагивались друг до друга, и тем не менее Энни казалось, что она находится в поле действия электрического тока, а воздух вокруг нее заряжен статическим электричеством и оно сверкает вокруг ее кожи и на кончиках ее волос. Ей казалось, что она краем глаза видит далекие звезды. Внутри у нее все дрожало. Она ощущала страх и слабость и, казалось, в любой момент может упасть.

Если она не уйдет от него сейчас… очень быстро… ее понесет, и она никогда не сможет остановиться.

Но даже если бы сейчас на нее надвигался с грохотом поезд, Энни не смогла бы сдвинуться.

Джо коснулся ее волос кончиками пальцев. Он нежно ласкал ее веки, нос, губы, уши. Эти ласковые движения успокаивали и в то же время возбуждали. Ей казалось, что он изучает ее, старается запомнить. У них было столько общего, но главное им было неизвестно.

Его горячие ладони скользнули по ее плечам, рукам. Затем он дотронулся до ее груди и, нагнувшись, поцеловал сначала одну грудь, потом другую. У нее закружилась голова, и мелкие голубые звезды появились перед глазами.

– Джо… Любимый…

Он вздрогнул и издал звук, похожий то ли на вздох, то ли на стон. Он прижал ее к себе, и она почувствовала возбуждение и тепло, исходящие от его тела. Наконец он поцеловал ее, но это был не просто поцелуй… а гораздо большее. Может, в этот момент он вошел в нее. Она никогда не думала, что может испытывать такое блаженство. Все ее тело наполнилось теплом, и она ощущала себя так, как будто вся горела. Боже, как могла она от этого отказываться так долго?

Она гладила его тело, и оно казалось ей прекрасным. У него не было ничего лишнего. Все было соразмерно. Длинные руки и ноги, сильные мускулы, упругие голени, похожие на булавы. А в том месте, где она сейчас трогала… оно было узкое и гладкое… с мокрой, вязкой головкой на конце.

Вся комната вдруг пошатнулась и закружилась. В следующий момент она лежала на кровати, а Джо стоял над ней на коленях. Он целовал ее грудь, затем пупок и ниже. Энни вскрикнула. Он нежным поцелуем заглушил ее крик. Она ладонями сжимала его виски и ощущала биение его пульса.

Она начала беззвучно плакать, и слезы покатились из уголков ее глаз. Она хотела его… о, она так хотела его… Она чувствовала приближение самого блаженного момента. Она слышала, как участилось его дыхание.

Наконец-то…

– Я в тебе, – пробормотал он. – Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь меня? О, как замечательно, Энни, твое имя. Боже, я обожаю твое имя. Энни, Энни, Энни. О Боже, я кончаю…

– Да, – вскрикнула она.

Это было испепеляющее ощущение, ослепляющее, сладостное, такого блаженства она никогда раньше не ощущала.

Потом они оба лежали рядом, изможденные и счастливые.

Энни понимала, что то, что произошло, изменило ее жизнь, всю ее. Кольцо вокруг нее замкнулось. И хотя жизнь без Джо всегда казалась ей ужасной, сейчас она почему-то ощущала успокоение.

Мир вокруг ожил. Снизу стали доноситься приглушенные голоса, раздался звук спускаемой воды в туалете наверху. На улице слышалось жалобное мяуканье кошки и шум выбрасываемого мусора. Где-то вдали раздалась сирена.

Наступило утро.

Она повернулась к Джо. Одна его нога переплелась с ее ногой, а рукой он обнимал ее за талию.

– Я люблю тебя. – Она произнесла эти слова с такой легкостью, как будто это была строчка из стихотворения, которую она репетировала сотни раз.

Джо убрал прядь волос с ее щеки – она подстриглась всего неделю назад. Волосы ее были короче, чем обычно, и они сейчас стояли на голове блестящим темно-коричневым гребнем. Она вдруг пожалела, что они не успели отрасти длиннее.

Но он не смотрел на ее волосы, его мягкие, коричневые глаза были устремлены на ее лицо.

– Спасибо тебе, – пробормотал он. – За то, за то, что это ты.

– Все произошло легче, чем должно было быть.

– Не говори так, – поднес он палец к ее губам. – Я не испытываю чувства вины. Возможно, я должен… я не знаю. Но, кажется, стараясь быть честными и справедливыми, мы принесли больше вреда, чем пользы.

– Джо… ты думаешь, мы должны. – Она попыталась сесть, но он нежно прижал ее к кровати:

– Энни, мы сейчас здесь, вдвоем… в этой постели. Я не знаю, что произойдет завтра, или послезавтра, или в следующем году. Но сейчас я знаю только одно – я люблю тебя.

Образ Лорел на мгновение возник у нее в голове и тут же исчез. Завтра она будет думать об этом и о своей вине, но не сейчас. Разве не может хоть это мгновение принадлежать ей?

– Еще, Джо, – прошептала она, крепко прижимаясь к нему. – Я хочу еще.

И даже когда он опять был в ней, она почувствовала, что этот момент пролетел очень быстро, хотя она и старалась задержать его, как будто она пила из чашки с дыркой внизу и изо всех сил старалась утолить жажду, пока вся вода не выльется.

34

Ворвавшись в расположенную рядом с залом гостиную, Долли мгновенно начала задыхаться от табачного дыма. Комната с низким потолком была забита до отказа – здесь были мужчины в смокингах, женщины в шелестящих шелковых и жестких переливающихся парчовых платьях. Все стояли группами и время от времени поднимали бокалы с шампанским или брали закуски с серебряных подносов, которые разносили официанты в бордовых пиджаках. Обитые малиновой тканью кресла все были заняты, а горшки с пальмами и журнальные столики со стоящими на них лампами с розовыми абажурами были отодвинуты к стене, чтобы было больше свободного места.

Камерный оркестр, расположившийся в углу под золочеными канделябрами, едва слышно играл какую-то мелодию. Услышав эту музыку, она вспомнила о мелодиях, издаваемых музыкальным ящиком. Глядя на красивые зеркальные двери, на золоченую лепнину на стенах и потолке, она начала вспоминать прошлые ярмарки, когда от с Анри с нетерпением ждали окончания церемонии, чтобы пойти к ней и сжать друг друга в объятиях.

Она ощутила боль в груди и дотронулась рукой до кожи над открытым вырезом своего изумрудно-зеленого атласного платья. У нее кружилась голова, и ее чуть-чуть пошатывало на высоких пятидюймовых каблуках, как будто она старалась удержаться на качающемся канате. И чтобы сохранить равновесие, она схватилась за висящий на груди большой сапфировый кулон.

Анри. Где он, черт возьми? Он сказал, что будет здесь. Но из-за страшного шума она с трудом услышала, что было записано на автоответчике. Она поняла, что он звонил из аэропорта «Шарль де Голль», его самолет вылетал через несколько минут… и он должен быть в Нью-Йорке на ярмарке. Услышав это, она почувствовала себя так, как будто упала в ледяную воду. Он еще сказал, что ему надо было поговорить с ней о чем-то очень важном.

Она смогла сдержать себя и позвонила только вечером в отель «Ридженси», где он обычно останавливался. «Да, – сказали ей, – месье Батист забронировал номер, но еще не приехал». Она попросила оставить ему записку, но он пока не позвонил. Неужели что-то случилось с самолетом? Черт возьми, что означало то короткое сообщение, которое он оставил?

Долли закрыла глаза. «Неужели я потеряла самообладание? Или, может быть, меня ждет какая-то перемена в жизни, и оттого я нервничаю. Но я не могу не думать о том, что Анри хочет поговорить не просто о делах. И если я не выкину эти мысли из головы до того, как он появится, то я наверняка совершу какую-нибудь глупость…»

На нее нахлынули воспоминания. Прошло четыре года с тех пор, как Анри приезжал в Нью-Йорк на ярмарку «Гурмана». Обычно он присылал Помпо с Морисом или Тьерри. Но почему же он решил приехать на этот раз сам?

Ей показалось, что сквозь шум она расслышала слово «похороны». Может быть, старый Жирод умер? И если так, то не означает ли это, что Анри наконец стал свободен?

Нет, вероятнее всего, у Анри какие-нибудь плохие новости. Что, если Франсина победила и вытеснила Долли из его сердца? Ну, нет, вряд ли Анри прилетел бы сюда только для того, чтобы сказать ей об этом? У Долли перехватило дыхание.

Ей необходимо видеть Анри. Она должна все выяснить.

Долли прошла мимо официанта, который тут же протянул ей поднос со стоявшими на нем бокалами для шампанского в виде тюльпанов. Встав на носки своих изумрудно-зеленых атласных туфель, она постаралась увидеть что-нибудь поверх голов. Но Анри не было. На глаза у нее навернулись слезы.

Около бара стояли и разговаривали как закадычные друзья владельцы двух самых крупных бельгийских шоколадных фирм, Крон и Нейгауз, хотя они и были соперниками и каждый мечтал о том, чтобы на экспозицию другого упала люстра В другом конце комнаты Долли разглядела высокого крепко сбитого человека с вьющимися седеющими волосами, Тедди Макклауда ее старого друга по «Пируджина». Она послала ему воздушный поцелуй, и он в ответ подмигнул ей. У стола за которым раздавали закуски, стоял человек и грыз креветки. Разве это не был Робер Линкс из фирмы «Ля мезон дю шоколя»? Она узнала и Мориса Бернашона, и сына Мориса Жан-Жака и Мари Биар из фирмы «Дебов и Гале».

Многие лица она узнавала но имен не помнила. Например, тот коренастый парень из фирмы «Чарльстон Чоклитс», продукцию которой, как говорили, больше всего любила Элизабет Тейлор. Или та светловолосая женщина из фирмы «Ли-Лак», или тот симпатичный человек с румянцем на лице из фирмы «Леонидес». И где, черт его побери, Анри?

Вдруг она подумала, что он мог быть в зале и проверять экспозицию «Жирода».

Долли пробиралась к зеркальным дверям, когда увидела, что кто-то машет ей рукой. Это был импозантный молодой человек, похожий на персонаж из оперы Вагнера с толстой сигаретой во рту, – она забыла его имя и только помнила, что он был как-то связан с фирмой «Тоблер-Сушар». Она помахала блондину в ответ, продолжая двигаться дальше.

В зале было тихо и почти не было народу, кроме работников отеля, занимающихся последними приготовлениями, и судей конкурса рассматривающих экспозиции и делающих какие-то пометки. Позднее, во время обеда судьи испробуют на вкус все съедобные образцы. Она знала что для оценки конфет и трюфелей очень большое значение имели вкус и запах, но качество шоколада было не менее важно, а может быть, даже и важнее. Шоколад оценивала исходя из различных критериев: «внешний вид» – это означало, что изделие должно было иметь ровную и блестящую поверхность; «ломкость», то есть способность легко ломаться и при этом не крошиться и не гнуться, как воск; «текстура», то есть не быть слишком твердым и слишком влажным, и «вкус», что означало количество сахара шоколадной массы и добавок.

Радуясь тому, что шоколад фирмы «Жирод» отвечает всем этим требованиям, Долли остановилась под ведущей в обеденный зал длинной сводчатой галереей с мраморными колоннами. Мимо нее проносились официанты, держа в руках пустые подносы, они исчезали в двустворчатых дверях кухни и через несколько минут появлялись снова уже с полными подносами.

За мраморными колоннами она видела главный зал, освещенный двумя огромными хрустальными люстрами, стены зала были кремового цвета с золотыми украшениями, свод потолка был украшен овалами с изображениями пасторальных сцен в резных золоченых рамах. В одном конце зала находилась сцена с занавесом из розового бархата а на противоположной стене четыре возвышающихся над полом балкончика, напоминающие ложи в опере. Сам зал был заставлен столами, накрытыми льняными бледно-розовыми скатертями, на которых стояли букеты из фрезий и бледно-розовых роз.

Она вспомнила то утро, когда помогала Помпо оформлять экспозицию. Весь зал напоминал жужжащий улей: грузчики таскали коробки всевозможных размеров, работники ресторана накрывали обеденные столы, производители шоколада в белых фартуках аккуратно разворачивали свои хрупкие экспонаты и расставляли свои экспозиции на длинных, накрытых белыми скатертями столах, стоящих перед сценой, и наносили последние штрихи на свои шоколадные шедевры.

Сейчас все было закончено, стояло на своих местах и выглядело настолько изысканно, что Долли была потрясена этим триумфом мастерства и таланта. Она застыла на месте, завороженная.

Перед каждым экспонатом стояла небольшая позолоченная карточка, на которой было написано имя производителя. Трюфели, шоколадные конфеты, изысканные кексы, торты и печенья лежали на серебряных подносах, как будто это были драгоценности из магазина Картье. Здесь были огромные чаши для пунша в стиле короля Георга, сделанные из шоколада и заполненные ягодами клубники, покрытыми наполовину белым, наполовину темным шоколадом.

Она увидела шахматную доску и шахматные фигурки, сделанные из темного и белого шоколада. Рядом с ними стоял шоколадный макет испанского галеона вместе со сделанными из шоколада в естественную величину корабельным лагом, подзорной трубой и мешком обернутых в золотую фольгу старинных испанских монет – дублонов. Она улыбнулась, увидев игрушечный шоколадный поезд, в каждом вагоне которого сидели отлитые из шоколада солдатики и куклы. За ним на мольберте стоял сельский пейзаж, сделанный как мозаика из белого и темного шоколада. А еще дальше удивительная копия «Моны Лизы», «полотно» которой было из белого шоколада, а сам портрет был нарисован с помощью красок, которые, как она знала, были изготовлены из порошка шоколада, смешанного с кофейным экстрактом. Изысканная рама этой картины тоже была сделана из шоколада и украшена золотой фольгой.

Здесь был и маленький бревенчатый домик, шероховатые шоколадные бревна которого были посыпаны порошком какао, и крошечный каменный колодец. Вырезанный из большого куска темного шоколада орел, голова и ноги которого были покрыты белым шоколадом, казался таким естественным, что можно было подумать, что он вот-вот взлетит.

В середине огромного стола она увидела нечто такое, от чего ей захотелось захлопать в ладоши и засмеяться, – это был кукольный волшебный замок с башенками, бойницами и стенами, обнесенный рвом из взбитых сливок. Напротив этого замка стоял человек с фотоаппаратом, а одетый во все белое кондитер аккуратно поднял крышу, чтобы фотограф мог сфотографировать внутреннюю часть замка. Когда Долли увидела, что внутри был светло-коричневый кофейный крем со свежей клубникой и фундуком, у нее потекли слюнки.

И тут она увидела дерево.

Это был главный экспонат фирмы «Момент». Он стоял на невысокой подставке на одном из длинных столов, а вокруг него были изысканные торты на обычных, похожих на деревенские, деревянных тарелках и корзины, сделанные из шоколадных прутьев, заполненные трюфелями. Это было похоже на пикник. Да, Энни здорово придумала. Подойдя ближе, она увидела, что ствол и ветки дерева были отлиты из темного горького шоколада, в который были вставлены колотые орехи, поверхность ствола и веток была изрезана острым ножом, чтобы кора дерева казалась шероховатой. Листья дерева были такими тонкими, что казалось, вот-вот начнут шелестеть от легкого ветерка кондиционера. А с веток дерева на тонких золотых веревочках свисали десятки маленьких, изящных марципановых груш.

Да, это была победа. И это сделала Энни, ее Энни. Долли ощутила гордость. Она вспомнила как ее племянница звонила ей два дня назад и сказала о дереве, о том, как трудно было его сделать. Но это… это было лучше, чем Долли могла себе представить… и это наверняка потрясет судей, это не может не потрясти их.

Энни сказала, что она должна выиграть первый приз, и Долли поняла, что она наверняка выиграет его. Да девочка обладает талантом своей матери, но, к счастью, у нее нет ее хрупкости. Если бы только она поняла что должна выйти замуж за этого очаровательного своего приятеля. Эммет – это просто золото, но Энни почему-то этого не видела. Долли с трудом сдерживалась, чтобы не сказать ей: «Хватай его, привяжи к себе, пока не поздно, пока он не ушел от тебя».

Но кто я такая, чтобы давать советы другим?!

Она опять вспомнила об Анри. Осмотрев экспозицию фирмы «Жирод», состоявшую из различных небольших тортов, конфет и трюфелей, размещенных на различной высота как цветы в саду, она подумала понравится ли Анри это? Конечно, их экспозиция не такая броская, но «Жирод» может себе позволить сделать более спокойную и не такую вычурную экспозицию благодаря своей репутации одной из лучших шоколадных фирм. И все же Долли волновалась. Достаточно ли хорошо они сделали шоколадные украшения? А вдруг Помпо не заметил какую-нибудь трещину на шоколадной глазури? Нет, их шоколадный торт просто великолепен! И покрытые сахарной глазурью слоеные булочки с кусочком шоколадного бисквита в середине, лежащим на слое взбитых сливок, тоже. «Нет, нет, Анри будет доволен».

Но тут она увидела, что в середине их экспозиции было пустое пространство размером с сервировочное блюдо, как будто в последний момент Помпо решил внести какие-то изменения в экспозицию. Но какие? Она сотни раз обсуждала с ним каждый экспонат, вплоть до каждой ореховой крошки. Если бы он хотел включить что-нибудь еще, разве он не сказал бы ей?

Долли остановила одного из судей, которого она знала.

– Вы не видели месье Батиста?

Невельсон, очень высокий и худой, с огромным, свисающим вниз животом, благодаря которому он был похож на кенгуру, был главным редактором журнала «Гурман» и, конечно, знал здесь всех.

– А, Анри, я видел его всего несколько минут назад. Он что-то делает на кухне.

Он здесь. Сердце Долли начало бешено колотиться. Ей вдруг показалось, что в комнате стало жарко. Что он затевает?

Она видела, что Невельсон продолжал стоять перед ней и не мог отвести взгляда от ее декольте, как стоящий на бортике бассейна пловец, готовый кинуться в воду.

Долли, довольная тем, что произвела на него такое впечатление, сделала вид что ничего не заметила.

– Спасибо, – сказала она ему и поспешила на кухню. Но в этот момент двери открылись, и толпа хлынула в зал. Дорогу Долли преградили трое мужчин в смокингах и одна толстая дама в парчовом платье. Она мысленно обругала их всех и попыталась обойти. Но ей этого сделать не удалось.

Пройдя мимо мужчины который явно выпил больше положенного, она подумала почему человек в смокинге, даже если он перебрал, все же выглядит элегантно, как Кэрри Грант, в то время как подвыпивший человек в синих джинсах и в кепке Джо Дира все равно выглядит отвратительно. Тут она заметила стоявшую около одной из мраморных колонн Энни.

Ее племянница была увлечена беседой с пожилым коренастым мужчиной с румяным лицом и короткой стрижкой. Хаймен Фельдер. Долли узнала его по фотографии, виденной ею то ли в «Бизнес уик», то ли в «Форбс». На Энни было длинное бархатное платье медно-золотистого цвета с большим вырезом, похожим на вырез платья Марлен Дитрих в фильме «Голубой ангел». Каждый раз, когда Энни поворачивалась или наклонялась вперед, ткань платья меняла цвет и начинала ярко блестеть. Мягкие волны ее коротко стриженных коричневых волос окаймляли оливковое лицо с ярким румянцем. На ней были длинные золотые серьги.

По изгибу ее плеч и по резкому повороту головы Долли видела, что Энни внимательно слушает Фельдера Первый приз и контракт с Фельдером так много значили для нее. Боже, помоги ей выиграть!

Для «Жирода» получение второго и даже пятого места не означало конец света У него была очень прочная репутация, и он ничего бы не потерял, если бы не выиграл первое место. Но для компании «Момент», как знала Долли, было просто необходимо выиграть первый приз, это означало бы остаться на плаву.

«Если бы я сама могла как-нибудь убедить Фельдера». Полная решимости очаровать Фельдера своим декольте, она направилась в их сторону, но в это время на сцене появился мужчина в смокинге и сказал в микрофон:

– Просим всех занять свои места Обед начинается. Долли охватил страх. Ей остается только надеяться, что Анри окажется за ее столом…

Вдруг она вспомнила что не видела Лорел. Ее племянница сказала что, возможно, опоздает, но было уже больше восьми, а она еще не появилась. Неужели она передумала и решила не приходить? Неужели она испугалась, что встретится здесь с Джо? Но ирония состояла в том, что, насколько Долли знала Джо тоже не было.

Долли почувствовала как чья-то рука обвила ее за талию, и резко повернулась, сердце ее подпрыгнуло от радости. Анри?! Но это был всего лишь ее старый приятель Сет Хатуэй, президент Ассоциации кондитеров.

– Долли, – крикнул он, и на его крупном лице, похожем на большую старую кружку, с сеткой тонких красных сосудов появилась широкая улыбка. – Где ты пряталась?

– Я была здесь, прямо у тебя под носом, – отпарировала она.

Он взглянул на карточку с номером места, которую она держала в руке.

– О, мне повезло, мы сидим за одним столом. – Он галантно поклонился и, сияя, предложил ей руку. – Не могли бы вы оказать мне честь и позволить отвести самую красивую женщину в этом зале к столу?

Долли позволила ему проводить себя на место, стараясь широко улыбаться, чтобы скрыть свое разочарование, сердце ее колотилось, как поршень парового двигателя.

«Анри… где ты, черт тебя побери?!»

– Вы очень мужественная, – сказал Фельдер. – Отважиться сделать шоколадное дерево – это очень рискованно, как вы это придумали? – Он восхищенно покачал головой.

– Кто не рискует, тот не выигрывает, не правда ли? – Она пила шампанское и время от времени поглядывала на Фельдера, стараясь казаться спокойной. Внутри же у нее все тряслось, как у загнанного в клетку животного. «Что, если он решит, что я слишком экстравагантна, что я слишком на него давлю?»

Ее экспозиция была не просто красивой, вся ее продукция была великолепна, особенно ее любимый торт с фундуком. Она краем глаза видела его изящные очертания, казавшиеся еще более изысканными на фоне незамысловатого клетчатого рисунка скатерти. Он был сделан из пропитанных ромом бисквитных шоколадных коржей, промазан орехово-шоколадным кремом, покрыт сверху тонким, как лед на оконном стекле, слоем шоколада, украшен золотыми листочками и «завязан» яркой атласной лентой, сделанной из засахаренного малинового сиропа. Достаточно было откусить кусочек, чтобы потерять рассудок.

Но что, если все пятеро судей, среди которых были Нэн Узерби из журнала «Метрополитэн» и новый редактор раздела десертов журнала «Гурман», не любят ром и фундук? С чего она взяла, что выиграет у фирмы «Манон», «Тейшер» или «Нешатель»? Получить второе или третье место было бы настоящей победой, но это бы ничего не дало для сделки с Фельдером.

«Я должна его уговорить! Если даже я не выиграю первое место, он должен заключить со мной контракт! Может, мне удастся очаровать его во время обеда до объявления призов?»

Если же она действительно займет первое место, он решит, что он гений, так как заключил с ней контракт раньше всех.

Вдруг Энни почувствовала, что она больше не может улыбаться, не хочет разговаривать и вообще находиться здесь, в этой толпе. Она не спала всю ночь и ощущала внутри пустоту. Одна ее часть слушала, что говорит Фельдер, а другая думала о чем-то своем.

Прошлая ночь проносилась у нее в голове полузабытым старым фильмом. Склоненное над ней лицо Джо в молочно-белом утреннем свете, изысканное сплетение их рук, ног, тел… У нее было ощущение, что это произошло когда-то очень давно. И это не было похоже на начало любовного романа, а, скорее, напоминало что-то очень давнее, произошедшее в другом веке.

Или, может быть, это прощание?

Она ощутила в душе щемящую грусть. И… спокойствие.

Возможно, они оба знали, что это конец, может, именно поэтому они друг другу ничего не говорили. Сейчас, что бы ни случилось с Лорел, они с Джо были только друзьями.

В другом конце зала она увидела Эммета, он стоял у зеркальных дверей и разговаривал с группой бельгийцев. У нее вдруг появилась настоятельная потребность урегулировать все свои дела с ним. Она вспомнила, что утром, вернувшись домой, обнаружила странную записку, оставленную Эмметом на кухонном столе: «Надеюсь, ты нашла то, что искала».

Что это значило? Догадался ли он или как-то узнал, что она прошлой ночью была у Джо? Весь день она была страшно занята и приехала сюда очень рано, на час раньше Эммета для того, чтобы проверить, все ли в порядке в ее экспозиции, и поэтому у нее не было возможности поговорить с ним.

В холле он не подошел к ней, а сейчас, перехватив ее взгляд, начал пробираться ближе. Но на лице его не было улыбки.

Энни с трудом сосредоточила свое внимание на том, что говорил Фельдер:

– Это будут роскошные торговые центры, ну знаете, с фонтанами, зелеными растениями, постоянно звучащей музыкой. Но не этой надоевшей поп-музыкой, звучащей во всех офисах и магазинах. А настоящей музыкой, например, Моцарт, Вивальди… Это будет возвышенно, благородно…

Энни собрала все свои силы и, чтобы выразить заинтересованность, начала спрашивать, сколько денет он предполагает истратить на их создание. Но вдруг она почувствовала что за спиной у нее стоит Эммет.

– Обещайте, что вы сядете рядом со мной во время обеда я хочу расспросить вас во всех подробностях. – Она слегка дотронулась до его руки и улыбнулась как можно любезнее: – Извините меня, мне нужно на минутку отойти и поговорить с одним человеком.

Фельдер кивнул головой и махнул своей грубоватой рукой с бриллиантовым кольцом на пальце, милостиво разрешая ей уйти.

– Конечно, вы можете идти.

Энни повернулась и увидела перед собой Эммета в темно-синем смокинге, шелковой рубашке и галстуке-бабочке, заколотом агатовой булавкой. Его голубые глаза смотрели на нее пристально и нежно.

– Энни, – сказал он, но на лице его не было улыбка – можно мне поговорить с тобой наедине?

Она кивнула но сердце ее вдруг упало. «Что-то не так, что-то случилось».

Эммет повел ее через зеркальные двери в вестибюль, где прогуливалось всего несколько человек. Он шел широким, подпрыгивающим шагом и почти не прихрамывал. Он остановился у небольшой комнаты для отдыха, недалеко от гардероба.

Когда он повернулся к ней, она встретила все тот же пристальный, нежный, но решительный взгляд. Откуда эта решительность? И отчего здесь стало так холодно?

Энни страшно испугалась. Ей очень хотелось, чтобы Эммет обнял ее, поцеловал, овладел ею, начал шутить или даже оскорбил. Все что угодно, но только не смотрел на нее этим незнакомым взглядом, взглядом человека принявшего решение.

«Он знает, – подумала она. – Он откуда-то знает, где я была прошлой ночью… как я смогу объяснить ему, что все кончено между мной и Джо, не рассказав ему о том, что произошло?»

Ей столько хотелось сказать ему… ей следовало сказать это ему много лет назад… но, Боже, этот взгляд…

«Эм, я была так глупа что не понимала того, что имела все это время. Я воспринимала тебя как что-то само собой разумеющееся. Я думала, что ты всегда будешь рядом. Я не знала, как много ты значишь для меня, как не знала как важно для человека дышать, есть, спать…

Только сейчас я это поняла… и, если ты согласишься дать мне еще один шанс, я все для тебя сделаю…»

– Энни.

– Эм, я знаю, что ты собираешься сказать, – произнесла она, тяжело дыша как будто только что пробежала целую милю, догоняя его, а сердце ее сильно билось о стенки грудной клетки. – Пожалуйста не говори этого. Подожди. Мы поговорим позже, когда приедем домой… когда все будет кончено.

– Все уже кончено. Между нами. С меня довольно. – В его голосе не было раздражения, только грусть и печаль. – Я не виню тебя. Я знал, на что шел. Я, как тупой ковбой на родео, который считает, что выиграл тот, кто дольше всех удержался на лошади. В жизни все не так просто.

Она смотрела как двигались его губы, и думала о том, какие они у него удивительно сексуальные. Ей очень хотелось Эммета. Она испытывала сейчас к нему такое же страстное и сильное влечение, которое испытывала вчера к Джо.

– Я люблю тебя, – сказала она ему и впервые была в этом уверена.

Его голубые глаза обожгли ее так пронзительно, как неоновый свет.

– Я вчера очень беспокоился о тебе после того, как расстался с тобой… ты выглядела такой измученной. Я не хотел звонить тебе, так как боялся разбудить. Поэтому сегодня утром я заехал к тебе, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь. Это было в пять часов, тебя не было дома… я позвонил на фабрику, я даже позвонил Луизе домой и разбудил ее. Она сказала, что ты не придешь на фабрику до половины седьмого. И тогда я вспомнил о Джо. Ведь ты к нему ходила прошлой ночью? – Она видела, как он сжимал и разжимал кулаки своих рук. – Нет, не надо отвечать на мой вопрос. Я не хочу ничего знать. Или правильнее будет сказать, что я не хочу этого слышать. – Он сделал кулаком кругообразное движение и затем резко остановил его недалеко от ее лица, а потом нежно сжатым кулаком погладил ее по щеке костяшками пальцев.

Энни хотелось сказать ему, что он ошибается, что она любит его… но как могла она объяснить ему это?

Эммет покачал головой и безнадежно развел руками.

– Я кое-что понял прошлой ночью. Я всегда раньше думал, что любовь вечна, как звезды или вселенная. Но знаешь, это не так. Любовь может кончиться, как кончается бензин в машине. Любовь может изнашиваться, как изнашивается шина у автомобиля, если на ней проехали слишком большое расстояние по плохой дороге. Энни, я устал. У меня больше ничего не осталось.

Энни стояла ошарашенная, как будто нырнула в очень мелкую реку. Она везде ощущала боль – в груди, в голове, в животе. На глаза ее навернулись слезы. Она должна была объяснить ему. Она должна была заставить его понять, как ей хотелось быть с ним сейчас… завтра… всегда.

– Эм… – Голос ее дрогнул, и она замолчала. Ей хотелось умолять его, но что-то сдерживало ее. Она понимала, что если бы она смогла заставить себя сделать это, то, возможно, вся ее жизнь пошла бы по-другому. Она испытывала боль в позвоночнике, наверное, такую же, как Эммет в своей больной ноге.

– Я не останусь на банкет, – продолжал он. – Я просто пришел попрощаться с тобой.

– И для этого ты надел смокинг? – Она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

На его толстых веснушчатых губах появилась едва заметная улыбка.

– Я хотел уехать на рассвете в смокинге, как какой-нибудь повеса.

– Уехать? Ты куда-нибудь уезжаешь? Он пожал плечами.

– Я закончил свои дела здесь. Я переезжаю на запад. – Он усмехнулся: – О Боже, я говорю как Мэтт Диллон.

– Мэтт Диллон не зарабатывал себе на жизнь недвижимостью, – произнесла она и тыльной стороной ладони смахнула слезы со щеки. Она была сердита на себя и на него. Нет, он не имеет права уехать. Это несправедливо. Все, кого она любит, покидают ее. – Я не хочу, чтобы ты уезжал… ты ведь знаешь?

Эммет посмотрел на нее своим долгим взглядом.

В эту минуту она почувствовала, что могла бы заставить его изменить свое решение. Но он только поцеловал ее и сказал:

– Существует разница между нежеланием, чтобы кто-то уходил, и желанием, чтобы кто-то остался.

Несколько минут он продолжал стоять в нерешительности. Его ярко-голубые глаза смотрели чуть в сторону, как будто он смотрел куда-то вдаль, за горизонт. А может быть, он изо всех сил старался не расплакаться. Она вдруг ощутила нестерпимое желание дотронуться до него, как-то успокоить… хотя сейчас она сама ощущала, что ее жизнь рушится. Инстинктивно она ладонью коснулась его щеки. Его рот искривился в иронической улыбке, и в этот момент Энни ощутила душераздирающую боль.

Энни долго смотрела вслед огромному человеку с рыжей копной волос. Она знала, что упускает в эти минуты свое женское счастье. Знала, но изменить что-то была не в состоянии. У нее не было сейчас на это сил. Хотелось зарыдать, забыться…

Но и этого позволить она себе не могла. Не сейчас. Потом, когда остается одна…

У нее все еще оставалась компания «Момент». И хотя ей нестерпимо хотелось броситься за Эмметом, она знала, что если не останется здесь и не заключит контракт с Фельдером, то потеряет не только Эммета, но и свое дело.

Энни расправила плечи, смахнула слезы и направилась в зал. Она высоко держала голову, как королева во время коронации.

* * *

– Черт! – выругался Анри, когда тонкий лист шоколада, который он резал, раскололся пополам.

Он только что вынул этот лист из холодильника. От холода он стал слишком ломким, ему нужно было подержать его при комнатной температуре хотя бы несколько минут. Но здесь было так жарко, что казалось, что даже масло тут же начинало таять. Он знал, что если бы шоколад стал слишком мягким, то его уже почти законченные трехмерные фигурки, сделанные целиком из шоколада, размягчились бы и начали распадаться в местах склейки.

Руки у него дрожали, но он заставил себя делать все медленно. Он не может опять ошибиться. Он положил кусок плотной бумаги в форме лебединого крыла на прямоугольную заготовку и несколькими быстрыми точными движениями начал резать лист толщиной в полдюйма. Все должно быть великолепно… и тогда она поймет, как сильно он все еще любит ее.

Надо прикрепить еще несколько деталей, и все будет готова Это будет озеро из шоколада в Булонском лесу, где он впервые обладал ею.

Само озеро он сделал из выпиленного из листа шоколада овала, а сверху в некоторых местах нанес мазки белого шоколада, чтобы создалось впечатление волнистой поверхности. А по краям овала он прикрепил тонкие заостренные полоски шоколада, чтобы изобразить камыш и кое-где посыпал какао, чтобы создать впечатление шероховатости. Из молочного шоколада он сделал плавающие листы лилий, а из белого шоколада – сами цветки лилий, изогнутые лепестки которых были такими тонкими, как яичная скорлупа В середине озера он поместил сделанную из мягкой шоколадной массы лодку с двумя фигурами, мужчины и женщины. Вокруг лодки плавали шоколадные лебеди и гуси, а с одной стороны озера возвышался сделанный из молочного, белого и темного шоколада водопад.

Узнает ли она это место? Помнит ли она его? Даже если она и узнает, может, она не захочет возобновлять с ним отношения.

«Сколько лет прошло зря».

Почему он был таким глупым и все время настаивал, чтобы она переехала в Париж?

Сейчас же, если она захочет, они начнут все сначала. Здесь они будут вместе. У него, слава Богу, было отложено достаточно денег, и, кроме того, у него были акции фирмы «Жирод», за которые Франсине, если она пожелает оставить их семье, придется заплатить порядочную сумму.

Ему нелегко было представить свою жизнь без фирмы «Жирод», без тех, с кем проработал он столько лет, без Помпо.

Но эти люди смогут прожить без него, и он сможет прожить без них. Когда он начал вести дела своего тестя, это была очень маленькая фирма но он благодаря упорному труду, умению работать с шоколадом, умению найти нужных людей, способных помочь ему, создал предприятие, пользующееся отличной репутацией. И это его умение осталось при нем. Даже если ему придется начинать все с нуля в свои шестьдесят два года…

Да это озеро было больше, чем произведение фирмы «Жирод». Он вложил в него все, что знал, все, что умел. Разве можно было бы найти какой-нибудь другой, лучший способ выразить свои чувства к Долли? Если он начнет говорить какие-нибудь слова, то они могут показаться глупыми. Пусть она увидит это… и поймет, что в каждую лилию, каждую веточку камыша вложена частица его сердца.

Анри окунул широкую часть лебединого крыла в сосуд с плавленым шоколадом, затем подержал его в пароварка осторожно приложил к туловищу лебедя и держал его так в течение некоторого времени, пока оно не приклеилось. Все должно быть безукоризненно.

Вокруг него повара выкрикивали заказы, то ставили, то снимали с огня сковородки и кастрюли. Двери то открывались, то закрывались, официанты с подносами беспрестанно бегали туда-сюда Облако пара поднималось над длинным рядом подносов с горячими блюдами. Ему не терпелось пойти в зал и отыскать Долли. Но он сохранял спокойствие.

Прошло столько лет с тех пор, как он был поваром-кондитером в ресторане «Фуке». С тех пор он ни разу не создавал ничего из шоколада. Он не разучился работать с шоколадом, но он должен делать все очень медленно, хотя когда-то он умел работать ножом и кисточкой с удивительным мастерством. Он почувствовал, как у него сжало грудь, и подумал, что, может, стало плохо с сердцем. Нет, нет, он просто боялся, что все кончено, боялся, что он опоздал.

Прилепив последний листочек и покрыв все глазурью, Анри снял фартук и отошел на шаг, чтобы посмотреть на свое творение со стороны. Да, она узнает это место, она догадается, что это Булонский лес водопад, лебеди, даже игрушечные парусные лодки, увидев которые она восхищенно вскрикнула.

Анри посмотрел на часы. Уже половина девятого. Нет времени на то, чтобы переодеться. На нем был серый костюм, в котором он летел в самолете, и, хотя он был мятый, придется остаться в нем.

Затаив дыхание, Анри поднял свое творение, стоявшее на пластмассовой подставке, как волшебный сказочный остров, и осторожно направился к двустворчатой двери.

Увернувшись от идущего навстречу официанта с огромным подносом, на котором стояли дымящиеся тарелки супа, Анри ощутил страх, почувствовал, что впадает в панику.

Разносили первое. Если он не найдет Долли сейчас до того, как она сядет за стол… до того, как начнутся бесконечные речи… то ему придется ждать окончания обеда.

Почему он не позвонил никому и не попросил оставить ему место за ее столиком? Тогда бы по крайней мере он сидел рядом с ней, ощущая запах ее духов, прикосновение ее тела.

Анри вдруг вспомнил, как впервые увидел ее, когда она вошла в подвальную кухню его магазина. На ней было красное платье и яркий с блестками шарф, завязанный вокруг головы. Она застала его в неподходящий момент, что-то не получалось с шоколадной массой, и он был в плохом настроении, но она только засмеялась в ответ на его ворчание. «Не обращайте на меня внимания» – прощебетала эта очаровательная женщина и сразу заинтриговала его своей храбростью и простотой. – Продолжайте… я не приняла это на свой счет».

Захочет ли она быть с ним после всех этих лет? После всех его раскачиваний, как бы сказала Долли?

* * *

Руди сидел в баре на первом этаже отеля «Плаза» и попивал тоник. Он не пил джин… врачи не разрешали ему это. Так почему он чувствовал себя так, как будто проглотил полдесятка мартини? Ему казалось, что эта мрачная комната с обитыми дубом стенами и лепным потолком качалась из стороны в сторону, голова у него кружилась, в животе он ощущал тяжесть, во рту отвратительный привкус, похожий на вкус скисшего молока. Со своего места за стоящим у стены столиком он наблюдал за входом и перекладывал свой запотевший бокал из одной ладони в другую, стараясь изо всех сил заставить себя оставаться на месте.

Уже восемь тридцать, а Лорел все нет. Она должна была быть здесь уже полчаса назад. Во всяком случае, так сказал Вэл. Он так пообещал. А что, если Вэл водил его за нос? Или Лорел передумала? Может, она решила, что она ничем ему не обязана, и даже не хочет потратить на него несколько минут своего времени?

Но он должен встретиться с ней. Возможно, это его последний шанс.

Только сейчас они чуть было силой не затащили его в больницу. Хирургическое обследование… сказали они… но Руди прекрасно знал, что они обнаружат. Он ощущал… по неприятному вкусу во рту… что внутри у него жила болезнь. Рак толстой кишки. Боже, такая неблагородная болезнь. Но когда он значил для Бога больше, чем дурная шутка, если Бог вообще существует.

Он справится с этим. Но не сейчас. Не во время этого путешествия. А потом, когда повидается с Лорел. Потом, когда скажет ей, что мучило его все эти годы. Рак? Боже, какой парадокс. Но его убивал не рак… его убивала Лорел.

В задумчивости Руди протянул руку к стоящей перед ним вазочке и положил в рот арахис. Проглотив его, он ощутил горьковатый привкус во рту и сильную боль в желудке. Он скорчился от боли. Углом глаза он увидел, что бармен бросил на него любопытный взгляд, и заставил себя выпрямиться.

«Возьми себя в руки. Она не должна заметить, что ты болен».

– Дядя Руди?

Боль в желудке была несравнима с тем приступом нестерпимой боли, который он ощутил в позвоночнике, когда услышал голос Лорел. Он встал и чуть не опрокинул свой бокал, но вовремя схватил его.

Она шла к нему, покачиваясь на высоких каблуках, на которых она, видимо, не привыкла ходить. На ней было шифоновое платье с высоким воротником бледно-сиреневого цвета, оно развевалось при движении, как будто от дуновения невидимого ветра. Ее волосы были схвачены в мягкий пучок, но отдельные длинные пряди свисали вдоль шеи. В ушах у нее были жемчужные серьги, а на шее заколота старинная брошь, и вся она была похожа на профиль с камеи.

Боже… какая она красивая…

У Руди вдруг появилось странное ощущение. Ему показалось, что с каждым шагом она не приближается к нему, а отдаляется от него. Ему хотелось вскочить и схватить ее, но он был уверен, что если бы попробовал сделать это, то не смог бы удержаться на ногах.

– Лор… – Он не смог произнести ее имя до конца, у него было такое чувство, что стенки гортани у него проржавели.

Она стояла против него с противоположной стороны стола и держалась рукой за спинку стула, как бы стараясь защититься. Было видно, что она нервничает. Она кидала взгляды на стойку бара, над которой висела большая картина с изображением фонтана «Плаза». Боже, она была здесь… разве не было это самое главное?

Руди забыл о своей боли и заговорил.

– Ты пришла, – сказал он. Слова прозвучали глухо и невыразительно, совсем не так, как он хотел. Внутри же он чувствовал, что сердце его было готово разорваться от радости.

– Я думала, что не приду.

– Ну, раз уж ты здесь, может, ты сядешь… – Он указал рукой на стул, за спинку которого она держалась. Он боялся, что она уйдет. – Это место великолепно, не правда ли? Ты когда-нибудь видела столько резьбы? У меня такое чувство, что я в Ватикане. Ну, ты выпьешь что-нибудь?

– Нет, ничего, спасибо. У меня мало времени. Я уже опаздываю. Я оставила машину очень далеко.

– Я быстро, обещаю. – Он глубоко вздохнул. – Как ты поживаешь?

– Прекрасно. Много работаю. – Она отвечала автоматически, как обычно говорят продавцы в магазине или клерки в банке, желая тебе здоровья.

– Я видел твои книги. Они великолепны. – Он не сказал ей, что у него были все ее семь книг и что он хранил их на отдельной полке. – А сейчас ты над чем-нибудь работаешь?

– Да – Она чуть подвинулась, чтобы сесть поудобнее, и постаралась улыбнуться, но улыбка вышла какая-то грустная. – Я люблю свою работу. Но дело в том, что они платят нерегулярна это не то что иметь постоянный заработок. Но Джо, мой муж… – Она замолчала, но он все же услышал какую-то грусть в ее голосе.

– Да я слышал, что ты вышла замуж.

– Мы с Джо расстались – Она подняла глаза но в то короткое мгновение, пока она не взяла себя в рука он заметил в ее глазах грустное, жалобное выражение. Руди очень хотелось бы знать больше, но он не отважился спросить, потому что он увидел, что Лорел начала барабанить пальцами по крышке стола. – Вэл сказал мне, что ты хочешь мне что-то сказать. – Она пристально посмотрела на него, и ее глаза чуть сузились. – Я скажу тебе честно, я бы не пришла если бы он не уговорил меня сделать это. Видимо, он решил, что пора все забыть.

– А ты?

– Я не знаю, что и думать. Я знаю только, что я доверяла тебе… а ты… – Она вздохнула. – Какой смысл в том, чтобы бередить это снова?

Руди показалось, что ее слова как тяжелые камни, ударяют по стенкам его желудка. Ведь он знал, Боже милостивый, он знал, что она не простила его. Так почему же ему сейчас было так больно?

– Я позвал тебя сюда не для тога чтобы просить прощения, – сказал он, стараясь говорить спокойно, и даже едва заметно улыбнулся, хотя он чувствовал, что маска спокойствия, которую он старался сохранить на своем лице, вот-вот спадет. – Я считаю, что ты имеешь право чувствовать та что ты чувствуешь, поэтому я не прошу тебя ни о чем. Просто мне хотелось увидеть тебя.

Лорел не улыбалась… но она и не вскочила, и не ушла.

Слава Богу. Руди чувствовал, что комната перестала кружиться, и его полуобморочное состояние исчезло.

Он следил за тем, как Лорел начала играть с перламутровой застежкой своей сумочки.

– Послушай, – сказала она ему, – я больше не злюсь на тебя. Меня уже не мучит то, что ты сделал.

Руди понимал, что она не хотела обидеть его, но ее слова больно ранили. Равнодушие… это страшнее, пожалуй, чем ненависть. – Поэтому если тебе будет от этого легче, – продолжала она, – то я скажу тебе, что мне не нужны твои объяснения.

– Обещаю, что я не буду ничего объяснять. – Он развел руки, как фокусник, который хочет показать, что у него в руках ничего нет. Лорел и представить не могла, чего ему стоило сдержаться, чтобы не разрыдаться. – Я хотел тебе сказать только одно. Ты для меня все так же много значишь, как и раньше. И я хочу, чтобы ты знала об этом.

– Тогда зачем ты все это сделал? – Она соединила ладош, положила локти на стол, оперлась на них подбородком и смотрела на него, явно ничего не понимая.

Руди чувствовал, что его начало трясти. Чтобы руки перестали дрожать, ему пришлось наклониться вперед и схватиться руками за колени.

«Ты действительно хочешь знать? Ты хочешь услышать, что ты единственное существо на этом свете, которое я люблю… и которое отвечало, хоть в какой-то мере, мне взаимностью' .

Нет, он не хотел, чтобы она жалела его. Он скорее бы согласился на то, чтобы она возненавидела его. Руди начал говорить, он теребил в руках салфетку и рвал ее на мелкие полоски.

– Однажды я вел одно дело… мой клиент проиграл дело об опеке и впал в такое отчаяние, что в тот же день схватил свою маленькую дочку и сбежал с ней. Девочке было всего пять лет. К счастью, полиция поймала его до того, как он пересек границу штата. Я спросил его: «Зачем вы сделали это?» Он образованный человек, кончил университет, и, знаешь, что он мне ответил? «Я вынужден был это сделать». Теперь я понимаю, что чувствовал тот человек, вынужденный совершить нечто такое, что, он знал, не должен был делать. Извини меня, – с трудом произнес Руди. – Ты представить себе не можешь, как я обо всем сожалею. Когда я думаю о тебе и о ребенке… – Он замолчал, почувствовав, что задыхается.

Лорел сидела неподвижно, устремив взгляд на одну из русалок, украшающих дубовые колонны. Наконец она посмотрела на него, и ему показалось, что в ее глазах появилось какое-то понимание. А может быть, ему просто показалось?

– Его зовут Адам, – мягко сказала она. – Хочешь посмотреть его фотографию?

Руди кивнул. Он следил за тем, как она вынимала сначала тонкий бумажник из своей вечерней сумочки, а затем из него фотографию восемь на двенадцать, сделанную, наверное, каким-то школьным фотографом. На ней был изображен маленький мальчик в полосатой майке. Темные пряди волос падали ему на глаза, он широко улыбался. Руди почувствовал, как сердце у него больно сжалось. Он долго смотрел на фотографию, прежде чем смог вернуть ее.

– Ты можешь взять ее, – сказала она. – У меня дома есть еще.

– Спасибо, – сказал он мрачно, может быть, слишком мрачно. Но он не хотел, чтобы она заметила его волнение. Ему столько хотелось узнать. Сможет ли она жить без него? Нуждается ли она в чем-нибудь? Скучает ли мальчик… Адам… по своему отцу? Но было слишком поздно… она уже вставала… и ее платье нежно шелестело.

– Мне пора идти, – сказала она. Она не говорила тех вежливых неискренних слов, которые обычно говорят люди при прощании. Она просто протянула руку, и на мгновение Руди даже подумал, что ему показалось, будто она дотронулась до его запястья.

– Пока. – Она направилась к двери, затем резко повернулась. Он увидел в ее глазах слезы и вдруг почувствовал себя счастливым. – Знаешь, ты оказал мне огромную услугу, – сказала она ему. – Адам – это самая большая драгоценность, которая у меня есть. – Она слегка улыбнулась и едва заметно помахала ему рукой.

Наблюдая за тем, как она уходит, Руди сначала вытянул руку с зажатой в ней фотографией, а затем прижал ее к солнечному сплетению и ощутил исходящее от нее тепла от которого боль в животе утихла.

* * *

Когда Лорел вошла в зал, обед был в полном разгаре. Официанты разносили блюда, разливали вина и докладывали хлеб в хлебницы. Она остановилась под сводами арки в романском стиле и с сожалением подумала о своем присутствии здесь.

«Это все не для меня».

Она была потрясена встречей с дядей Руди. Сама того не желая, она испытывала к нему жалость. Она чувствовала, что что-то большее скрывалось за его желанием видеть ее, как он это сказал, и испытывала угрызения совести от того, что была холодна с ним. Хотя это было смешно. Она ничем не была ему обязана.

Ее сердце учащенно билось, но не из-за нега И почему, вместо того чтобы развернуться и убежать отсюда, она продолжала сейчас вглядываться в лица людей, сидящих в этом огромном зале? Да, она отыскивала только одно лицо. Джо. Был ли он здесь? Энни пригласила его, вернее, их обоих, но пришел ли он сюда один? Долли наверняка сказала ему, что я буду здесь. Принимая во внимание длинный язык Долли и ее доброе сердце можно было даже подумать, что она нарочно устроила все чтобы они помирились. Она, вероятно, даже сделала так, чтобы они сидели за одним столиком.

Лорел вдруг на мгновение ощутила страшную легкость во всем теле и ей показалось, что она взлетает. Как, интересно, он будет вести себя, когда увидит меня? Соскучился ли он по ней так, как она соскучилась по нему? Хотелось ли ему вернуться домой так же сильна как ей хотелось увидеть его дома?

Но вдруг сердце у нее упала и она поняла, что Джо нет среди сидящих за столами людей. Он не пришел. Он не хотел видеть ее Он не соскучился по ней.

Мимо нее пронесся официант, и она ощутила на теле теплое дуновение воздуха. Лорел отступила назад и ухватилась за одну из зеркальных колонн. На закрытой бархатным занавесом сцене полный человек в смокинге что-то начал объявлять. Он сказал, что через несколько минут будут объявлены имена победителей, а после этого всех приглашали попробовать десерт.

– И если вы думаете что судьям было легко выбрать победителя, – произнес он своим зычным голосом, как обычно говорят телевизионные ведущие – то через несколько минут вы будете думать иначе, увидев множество замечательных вещей.

Раздались аплодисменты и крики приветствия.

Лорел заметила свою сестру, та сидела за столиком около сцены между тетей Долли и человеком с грубым лицом и короткой стрижкой седых волос. Она держалась так, как будто была на приеме во дворце Энни рассказывала какую-то историю, и все сидящие за ее столом наклонились вперед: они внимательно слушали и смотрели на нее восхищенными глазами. Энни, как всегда, прекрасно владела ситуацией. На ней отлично сидело платье на которое Лорел затратила столько труда, и, несмотря на та что была очень расстроена, все же закончила его вовремя. В нем Энни сейчас выглядела так, как будто ей не нужна была ничья помощь, как будто она сама могла справиться со всеми проблемами на этом свете.

Лорел вдруг почувствовала, что она совершенно не вписывается в эту обстановку. Она никогда не будет чувствовать себя уютно в этом мире, мире Энни, который Джо тоже любил и в котором он чувствовал себя достаточно уютно. Может, он и не пришел именно потому, что знал, что из этого ничего не выйдет? Что она никогда не сможет стать такой, какой он бы хотел ее видеть?

«Ему нужна Энни. А я никогда не смогу стать такой, как Энни».

Но хотела ли она стать такой, как сестра? Было ли честно со стороны Джо жениться на ней и ожидать, что она станет похожей на некий его идеал?

Лорел сейчас очень хотелось быть у себя дома, укладывать в кровать Адама, читать ему какую-нибудь сказку, в середине которой он непременно заснет. Ей не нужны были толпы восхищенных ею людей, ей нужен был только любящий муж, маленький мальчик, который все еще продолжал забираться ночью к ней в кровать, когда был испуган и хотел, чтобы его приласкали.

И. если Джо этого не понимает… то он ей не нужен.

Она может прожить и без него.

А сейчас единственное, что могла сделать Лорел, – это освободиться от тянущих ее вниз невидимых гирь – повернуться и уйти отсюда.

* * *

Энни держала на коленях плотно сжатые кулаки, так, чтобы никто не заметил этого, и следила за тем, как Сет Хатуэй нагнулся к микрофону и произнес:

– Мне оказана честь объявить решение судей. Первое место…

Она затаила дыхание. «Ну, пожалуйста, пожалуйста… сделай так, чтобы это была я… мне так это нужно…»

–..Ле Шоколатье Манон.

Энни показалось, будто ей дали пощечину. Щеки ее горели, в носу появилось жжение.

В зале раздались громкие аплодисменты, и в их шуме потонули следующие слова:

– Второе место присуждается… и я должен сказать с очень небольшим отрывом от первого… компании «Момент».

Долли увидела выражение лица Энни, и сердце у нее упало. Эту девочку могло удовлетворить только первое место и больше ничего. Ей недостаточно того, что ее компании завидуют все шоколадные компании Америки и всего мира. И что за шесть лет Энни добилась большего, чем многие фирмы, существующие уже целые десятилетия.

Когда Энни встала, раздался шквал аплодисментов. Но у нее было такое выражение, которое, казалось, говорило: «Я ожидала большего». Эта девочка хочет… нет ей необходимо быть первой, и не только из-за Фельдера. Если она добивается меньшего, ей кажется, что это провал.

Долли вспомнила, что Ив была точно такой же. Она не просто была талантлива, в ней был какой-то удивительный огонь. Когда Ив входила в комнату, все поворачивались в ее сторону. Она заставляла всех обращать на себя внимание. Во время репетиций, на которых другие актеры играли с прохладцей, она играла как на премьере и входила в каждую роль, как будто это и была главная роль ее жизни. И даже после спектаклей она продолжала играть эти роли в жизни. Например, когда она играла роль Билли в фильме «Дорога бурь», она покрасила волосы в рыжий цвет, начала курить и слушать кантри-музыку, которую раньше всегда ненавидела, потому что эта музыка напоминала ей о Клемскотте.

И вдруг Долли осенило. И это было как прозрение. Я ведь тоже могла стать звездой… но я недостаточно этого хотела. Дело было не в том, что у Ив был талант, а у нее не было. Сид, сукин сын, был прав, говоря, что у нее было желание, но не было ее неиссякаемой жажды. Она хотела быть первой, но не более, чем ребенок, который мечтает пососать карамельку в жаркий день. Для Ив же это было необходимо, как воздух для тонущего человека.

Она видела, как Энни прошла к сцене, высоко подняв голову, и ей показалось, что на голове у Энни сияет звездная корона. Волосы ее отливали красным блеском.

Долли с горечью подумала о том, что по праву не она, а Ив должна сидеть сейчас здесь. Она бы так гордилась Энни… Глаза Долли наполнились слезами.

И тут в другом конце зала она заметила Анри, сидящего за столом около сцены. Он все же пришел. Он здесь. Ей хотелось вскочить и помахать ему рукой. Даже издалека она увидела, что он постарел, его волосы и даже усы стали куда более седыми, чем она помнила, и все же она была так рада видеть его. Ей показалось, что она начинает взлетать, как во сне.

Их глаза встретились, но Анри не улыбался и не махал ей рукой. Он пристально смотрел на нее и, хотя он не двигался, ей показалось, что он весь устремился ей навстречу. Затем она увидела, что он показывает рукой на стол с экспозицией «Жирода», расположенной недалеко от него. Что это значит? И тут она увидела… необыкновенную композицию, которой раньше не заметила. Она чуть приподнялась, чтобы разглядеть… и, о Боже… камыш, лилии, озеро, лодка, водопад… ведь это, должно быть… Булонский лес, тот день, когда они катались на лодке. Он все помнит.

Долли ощутила приятное тепло во всем теле «Он все еще любит меня».

Тут Долли повернулась и увидела, что Фельдер встал и направился к выходу. «Его отказом Энни будет убита. Если я сумею поговорить с ним… объяснить ему, какой прекрасный шоколад она делает… он увидит все выгоды сотрудничества с ней», – быстро пронеслось у нее в голове.

Только мгновение Долли сомневалась, куда ей броситься, к Анри или на помощь племяннице затем она вскочила со стула и бросилась в вестибюль вслед за Фельдером.

Спускаясь вниз, она ругала себя за то, что надела туфли на таких высоких каблуках. Она думала: «Ну хорошо, ты догонишь Фельдера… а что потом? Что именно ты собираешься сказать ему?»

Она как-нибудь убедит его, что он совершит огромную ошибку, если откажется от этого дела.

Долли, задыхаясь, добежала до изысканно украшенного холла с хрустальными люстрами и огромными китайскими горшками с лилиями, гладиолусами и дельфиниями. Но куда он исчез?

Не дожидаясь швейцара, она толкнула тяжелую стеклянную дверь и выбежала на улицу. Она опять увидела Фельдера… он пересекал улицу и шел по направлению к длинному лимузину, стоящему на противоположной стороне улицы. Даже не взглянув по сторонам, Долли бросилась за ним:

– Мистер Фельдер!

Но было уже поздно, она услышала пронзительный скрежет тормозов и увидела яркие огни двигающихся прямо на нее фар.

Что-то ударило ее. Она почувствовала, что падает.

Разочарованно подумала: «Как глупо… Сколько раз Анри говорил ей, что она неосторожно ходит по улицам. Боже, как больно…»

Вскоре боль утихла, а гул уличного движения стал тише. Долли, как ни странно, больше не было страшно. Она чувствовала себя так, как будто все время стремилась к этому… с того самого момента, как опустила то ненавистное письмо в почтовый ящик.

Она жалела только об одном. О том, что не успела сказать Анри, как сильно она все еще любит его… и всегда будет любить…

Лежа на мостовой со странно согнутыми ногами, Долли смотрела на нечеткие очертания огромного количества склонившихся над ней лиц. Она не разбирала слов, а только видела движение губ. Холод сковал все ее тело.

Вдруг она увидела солнце, лучи которого блестели на гребешках бегущей к берегу волны. Волна ударилась о берег. А в ушах у нее раздался радостный девичий смех. Она ощутила запах морского воздуха. Послышались крики чаек.

Долли увидела свою сестру: она бежит по пляжу в Санта-Монике, очертания ее гибкого тела четко вырисовываются на фоне заходящего солнца, волосы развеваются, волны набегают на ее стройные ноги.

– Ив… балда… ты забыла снять чулки.

– Мне все равно! О, Дори, прекрати быть такой занудой. Мы добились своего. Мы здесь? Ка-ли-фор-ния. Боже, неужели мы здесь? Мне кажется, что я прошлой ночью умерла и это рай.

– Это твои последние чулки. Если ты порвешь их, я тебе не дам свои.

– Дорис Бердок, ты говоришь, как мама Джо. Посмотри вокруг. Ты когда-нибудь видела столько песка? Мне хочется раздеться и закопать себя в этот песок.

– Но не думай, что я тебя буду откапывать. Я ехала сюда целую вечность из Кентукки вовсе не для того, чтобы строить песочные замки. Посмотри… у тебя уже поехал чулок. Восемьдесят девять центов пара. Как теперь ты собираешься стать кинозвездой, если будешь выглядеть как драная кошка?

– Ой, Дор, прекрати ворчать. Мы здесь! Разве ты не чувствуешь этого всем своим существом? Все остальное позади. Клемскотт – это теперь как страшный сон. И я вовсе не собираюсь назад, ты меня слышишь? Никогда! И я никогда не буду об этом думать С этого момента я – Человек. Я…

– Звезда, – прошептала Долли и почувствовала, как опускается вниз и теплый песок смыкается у нее над головой.

35

Лилии. Огромный букет лилий, они были белые и прямые, как свечи. Казалось, они переливаются в проникающем сквозь чуть распахнувшиеся занавески свете. У них сладкий запах… слишком сладкий… и какой-то искусственный. Они похожи на свечи на свадебном торте. Но лилии обычно приносят на похороны…

Долли попыталась шире открыть глаза, но не смогла. Ей показалось, что на веках у нее лежат мешки песка. Она чувствовала себя так, как будто целый день провела на пляже, все тело горело и зудело.

– Я не… – Она хотела сказать, что не умерла пока еще и что лилии не к месту, но смогла издать только горловой хрип.

Краем полузакрытого глаза она увидела, как какая-то тень начала двигаться к ней из темного угла. Чьи-то руки обхватили ее, чьи-то губы прижались к ее щеке, затем ко лбу. Она сомкнула глаза, у нее не было сил держать глаза открытыми, да ей это было и не нужно. Она и так поняла, что это Анри. Она почувствовала шероховатую кожу его щеки, колючее прикосновение усов и исходящее от него тепло и надежность. Ощутила запах несвежей одежды, в которой он провел всю ночь, вперемешку с запахом сигарет «Голуаз», огромное количество которых он наверняка выкурил. Но, Боже милостивый, ни один запах никогда не казался ей таким прекрасным.

Может быть, она умерла… и это рай.

– Анри? – едва слышно произнесла она.

– Долли… Ma poupée… – Голос его звучал глухо.

Она хотела обнять его, но руки были под капельницами, и она ощутила на запястьях тупую пульсирующую боль, которая распространилась по всему телу.

– Нет… – Она почувствовала, как Анри нежно прижал ее плечи к матрасу. – Ты не должна двигаться. Будет лучше, если ты будешь лежать спокойно.

– Где я?.. – Она вновь открыла глаза и увидела перед собой его лицо. Взглянула в его серо-синие, блестящие от слез глаза с красными кругами от усталости.

– Это Ленокс-Хилл. Это хорошая больница. И ты не должна волноваться.

– Как давно я уже здесь?

– Со вчерашнего вечера.

– А сейчас сколько времени?

Она увидела, как он посмотрел на часы:

– Половина шестого. Солнце уже садится.

– Ты хочешь сказать, что все это время я была без сознания?

– Ты помнишь, что вчера вечером здесь была твоя племянница?

– Энни?

– Да. Лорел… звонила вчера ночью дважды, сегодня утром была здесь. Ты открыла глаза, но мы не поняли, видела ли ты ее. Я так боялся… но сейчас врачи успокоили меня. Они смогут починить тебя.

– Увидев эти цветы, я вначале подумала, что, может быть, я уже умерла. – Долли постаралась улыбнуться. – Но мертвые не способны испытывать такой боли.

– Тебе повезло. Четыре сломанных ребра и сильное сотрясение мозга, очень сильное. Но ты ведь сильная, ты справишься с этим.

– Так почему у меня такое ощущение, что по мне проехала сотня машин?

Анри засмеялся:

– Отлично! Ты можешь шутить – это хороший знак.

– О, оставь. – Она попробовала пошевелить ногами и ощутила страшную боль, схватила Анри за руку, потому что у нее опять закружилась голова. Цветы на столе рядом с кроватью начали качаться, как будто на них подул сильный ветер.

– Лилии, – невнятно произнесла она, понимая, что находится в таком полупьяном, бессознательном состоянии из-за обезболивающих. Ей казалось, что ее голова оторвалась от туловища. – Они бесцветные. Я не выношу лилии.

– Да, ma poupée, мистер Фельдер не знает тебя так хорошо, как я. В день нашей свадьбы я подарю тебе ярко-красные и желтые розы… ты будешь вся в красном. – Он замолчал, а глаза его наполнились слезами. – На тебе будет красное платье, как в тот день, когда ты впервые вошла в мой магазин.

Что он говорит? Или, может быть, из-за лекарств и боли она не расслышала, что он говорит? Или он действительно попросил ее выйти за него замуж?

– Анри… ты?..

– Нет… пожалуйста, позволь мне сказать тебе. Я слишком долго собирался это сказать… и, возможно, ты больше не хочешь услышать это. Но я действительно хочу, чтобы ты стала моей женой. Я ушел из «Жирода», и это означает, что и тебе придется уйти из нее. Как ты думаешь, мы смогли бы вдвоем начать все сначала?

Лицо его было суровым, и морщины вокруг глаз и рта выделялись сильнее, чем когда она видела его в последний раз. Он выглядел усталым… и даже испуганным, как будто не осознавал, какой драгоценный подарок делает ей.

Долли старалась преодолеть опять нахлынувшую на нее волну головокружения, чтобы сказать Анри то, что она мечтала сказать ему вот уже шесть лет. Она хотела сказать ему, что ни один мужчина – а у нее была возможность сравнивать – не годился ему в соперники. И это не имело значения, что им придется начинать с нуля, она знала, что каждая минута будет для нее счастливой. И, конечно, она хотела видеть его в своей квартире, в своей постели, его зубную щетку в шкафчике, его халат рядом со своим в ванной и даже ощущать кислый запах его сигарет «Голуаз».

Ее сердце бешено колотилось, и каждый удар приносил ей нестерпимую боль, но это не имело значения. Она поправится. Голова перестанет кружиться. Самое главное было заставить себя произнести эти слова…

Но Долли смогла только произнести:

– Попробуем.

Через три дня, когда Долли сидела на кровати, потягивая имбирный эль, и думала о том, означает ли ее страшное желание поскорее покинуть это мрачное место, что она поправляется, в палату вошла Энни.

– Привет, – сказала племянница и прежде, чем поцеловать ее в лоб, положила несколько журналов в блестящих обложках на столик рядом с кроватью Долли. На ней были кремовые шерстяные брюки и кораллового цвета свитер.

– Я думала, что ты захочешь что-нибудь почитать, кроме бульварных газет. Я встретила разносчика газет около соседней палаты. Что бы ни было в этих журналах, это лучше, чем «Женщина, изнасилованная инопланетянами и родившая двуглавого ребенка».

– Дорогая, ты ведь знаешь старую пословицу… две головы лучше одной. – Долли рассмеялась.

Энни прыснула от смеха и зажмурила глаза.

– Похоже, ты себя сегодня лучше чувствуешь.

– Несравнимо лучше, – сказала Долли. Энни навещала ее каждый день, иногда даже два раза в день, и всегда приносила что-нибудь, чтобы порадовать Долли: то букет желтых хризантем, то корзиночку с малиной от Бальдуччи, то ее любимую помаду «Джангл Фивер».

И если во всем случившемся можно было найти что-то хорошее, то это были те необыкновенные часы, которые она проводила со своей племянницей.

И все же внутри у нее все время что-то вертелось, стараясь найти удобное место, как человек, у которого бессонница, старается подыскать удобное положение на кровати. Она знала, в чем дело, и это мучило ее. Сейчас у нее был Анри, и она могла рискнуть и сказать то, что она хотела, и, может быть, положить конец мучившему ее чувству вины. Да, настало время рассказать все Энни… рассказать ей правду, рассказать о том, что произошло между ней и Ив. Сейчас, когда она могла начать все сначала с Анри, – это было чудо. Она ощущала себя так, как будто была старым домом, который освободили от старой паутины и грязи для того, чтобы в нем поселились новые жильцы. Она ощущала желание и даже необходимость, прежде чем начать новую жизнь, очиститься от старого хлама.

И все же она медлила. А что, если, когда Энни узнает правду, она не захочет иметь со мной ничего общего?

Долли никак не могла решиться и выбрала более безопасную тему.

– Как прошел твой разговор с Фельдером? – спросила она.

Энни, встречавшаяся утром с торговым магнатом, заулыбалась и вся начала светиться.

– Он сказал, что он все еще заинтересован в том, чтобы вести со мной дела… что, если моя тетя считает, что можно броситься под машину ради того, чтобы доказать ему, какие выгоды ему принесет сделка со мной, то, без сомнения, я действительно необыкновенная. – Она усмехнулась. – Но знаешь, что я думаю?

– И что?

– Что это ты необыкновенная. – Ее глаза неожиданно заблестели. Я не знаю, могу ли я благодарить тебя за то, что ты из-за меня чуть не убила себя, но я просто хочу сказать, что люблю тебя.

Долли почувствовала сильный толчок, как будто ее опять сбило машиной. Неужели Энни действительно сказала это? За все эти годы, что ока знала Энни, та ни разу не произносила таких слов: «Я тебя люблю». В глазах у нее появились слезы, но она быстро вытерла их краем простыни, пока они не испортили ей макияжа.

– О Боже, сколько радости ты мне доставила этими словами. Но…Подходящий момент наступил, и нельзя было упустить его. Надо сказать ей о доброй, самоотверженной тете Долли.

Но тут Энни прервала ее:

– Кстати, о любви. Я надеялась застать Анри здесь, как обычно. – Она, видимо, чувствовала себя неуютно, что дала волю своим чувствам, и старалась сменить тему разговора, чтобы выйти из ситуации, которая могла стать слишком сентиментальной. Она рассмеялась и добавила: – И не говори мне, что он пошел заказывать приглашения на свадьбу.

– Не так быстро. Он получит развод не раньше чем через шесть месяцев, а может, и больше. – Долли попыталась напрячься, но от этого она опять ощутила сильную боль в грудной клетке. От боли у нее скривилось лицо. Тут Энни бросилась поправлять ей подушку. – Но, – сказала Долли, – я так долго ждала, что могу подождать еще несколько месяцев.

– Да, ты права. Анри стоило ждать… – Синие глаза Энни затуманились, и Долли подумала, что она, наверное, вспомнила Эммета. Энни рассказала ей о том, что он переехал в Калифорнию. Долли очень хотела сказать ей: «Поезжай за ним… не дай ему уйти», но передумала.

– Энни! – Она взяла влажную руку своей племянницы и чуть-чуть потянула ее, как бы прося сесть на кровать рядом с ней. – Знаешь, я давно хотела рассказать тебе одну вещь. Я должна была рассказать тебе об этом раньше, и если не расскажу тебе об этом сейчас, пока лежу здесь, совершенно беспомощная и беззащитная, то я не знаю, когда у меня опять хватит смелости сказать тебе об этом.

– Это о Мусе, да?

Долли кивнула, и в горле у нее неожиданно пересохло.

– Твоя мама была хорошим человеком, – начала она. – И я не хочу, чтобы ты думала, что то, что произошло, было ее виной. Во всем была виновата я. И, клянусь Богом, я не прошу тебя о прощении. Я сама не могу простить себя за это. Знаешь, я совершила ужасную вещь… и это разрушило карьеру твоей матери и разбило ее сердце. Я хочу, чтобы ты знала об этом.

– Ты не должна так говорить, – перебила ее Энни. – Я очень долго гадала, что произошло между Мусей и тобой. Из-за чего она не разговаривала с тобой в течение стольких лет. Но сейчас… – Она замолчала, как бы стараясь подобрать нужные слова. – Я знаю только одно, что бы это ни было, мои чувства к тебе не изменятся. Ведь я не моя мать, – мягко добавила она. – И не мне судить о том, что произошло между вами. И, что бы это ни было, почему ты считаешь, что виновата в том, что произошло… Она сама сделала свой выбор. Я любила ее. Она была моей матерью. Но она не была идеалом.

У Долли отлегло от сердца, как будто ее захлестнуло огромной волной. Ей вдруг показалось, что то пятно, которое она годами старалась удалить и которое никак не отмывалось, неожиданно исчезло.

– Я тоже любила ее – сказала она. И какое это было счастье – произнести эти слова и при этом не чувствовать себя лицемеркой.

– Я знаю. Иначе бы я не была здесь.

36

Лорел смотрела на цветы в руках Долли, которая в ярко-красном наряде шла вверх по лестнице небольшой церкви Воскресения на Восточной Седьмой улице. Огромная широкополая шляпа с кремовой лентой была надета чуть набок на ее заколотых вверх платиновых волосах, украшенная жемчужинами вуаль прикрывала глаза и делала ее похожей на кинозвезду сороковых годов. Она не сводила взгляда с украшенного огромным количеством свежих роз алтаря, где ожидая ее стоял Анри, очень уверенный и спокойный. Он был в светло-серой визитке и жилетке.

Но Лорел понимала, что удивительный свет, излучаемый Долли, исходил не от ее яркого платья или экстравагантной шляпы. Этот свет исходил от лица Долли, ее улыбка озаряла темное помещение церкви, как будто она за завтраком проглотила целое солнце.

Сидя на жесткой скамейке недалеко от алтаря, Лорел почувствовала, как у нее сдавило горло. Она счастлива за Долли. Очень счастлива. Никто не заслуживал счастья больше, чем Долли. Но ей сдавило горло совсем не поэтому.

Она бросила взгляд на Джо, который сидел через проход от нее. Рядом с ней все время ерзал Адам и шепотом спрашивал:

– Почему папа не сидит рядом с нами?

– Потому, – шепнула она ему в ответ.

Вряд ли это было подходящее время для того, чтобы опять объяснять Адаму все сначала, и, кроме того, она была очень расстроена. Ей было еще тяжелее видеть Джо здесь. Может быть, именно поэтому Долли решила, что у нее не будет свиты. Она понимала, как тяжело будет Лорел идти в свите во время бракосочетания, когда ее собственный брак только что распался.

Краем глаза глядя на Джо, она почувствовала, как у нее защемило сердце. Он подстригся. Один бак был подстрижен короче другого, на нем был костюм, которого раньше у него не было.

Прошло одиннадцать с половиной месяцев, а ее всю трясет, когда она видит его… или слышит его голос по телефону. Собираясь иной раз позвонить Долли или Энни, она вдруг начинала соображать, что набрала по ошибке его номер. А та старая рубашка, про которую сказала, что не может найти, на самом деле у нее. Она хранит ее у себя в шкафу и иногда ночью, когда не может заснуть, встает, достает ее из шкафа, кладет рядом с собой и начинает вдыхать ее запах, его запах…

Лорел почувствовала, что глаза наполняются слезами. Она приказала себе не плакать. Боже, если она начнет плакать, она не сможет остановиться. Конечно, все могут подумать, что она плачет от счастья, радуясь за тетю Долли, но она-то будет знать, что она плачет совсем по другой причине. Человек в синем костюме с полосатым галстуком, сидящий с другой стороны прохода, ее муж. Он сидит так близко, что она может дотронуться до него рукой, потрогать его… и все же он так далеко, как будто они живут на разных континентах.

Выдержит ли она это? Сможет ли прожить без него?

«Но ты уже прожила без него почти целый год», – сказала она сама себе.

Первые недели разлуки были для нее ужасны. Она все старалась представить себе, что ее жизнь – это свежий холст, на котором ей предстоит сейчас нарисовать что-то лучше прежнего. Ей придется много работать, она будет очень уставать. Но она начнет все сначала, и она должна это сделать. Ведь другие смогли. Кроме того, ей очень хотелось доказать себе самой, что она сможет выстоять.

И ей удалось пережить это время. У нее было больше заказов, чем она могла выполнить. Книга, которую она написала и проиллюстрировала, была в списке бестселлеров детской литературы, опубликованном в журнале «Паблишерз уикли». Со времени публикации в июне книга переиздавалась трижды, она называлась «Лоскутки для Пенелопы», и в ней рассказывалось о маленькой девочке, которая помогала своей бабушке шить лоскутное одеяло и так смогла пережить развод своих родителей. Отзывы были отличные. Но самое главное, что книга нравилась детям. Она видела в библиотеке в Бей-сайд, как дети сидели кружком и внимательно слушали, как им читают эту книгу.

Лорел обнаружила, что существуют различные способы заставить себя не чувствовать свое одиночество. Время от времени ходить куда-нибудь пообедать или поужинать с кем-нибудь из приятелей по издательству по случаю дня рождения или какой-нибудь другой годовщины, стараться не сидеть дома и не жалеть себя. Занимать себя делами и заставлять себя по вечерам ходить на собрание ассоциации родителей и учителей или на открытие какой-нибудь выставки в галерее… даже когда больше хочется лечь, свернувшись клубочком, и почитать книгу. Находить время для себя: приводить в порядок свои волосы или подкрашиваться даже в тех случаях, когда уверена, что никто, кроме Адама или, может быть, разносчика молока, не увидит ее.

Но если она стала такой сильной, то как случилось, что вся ее тщательно рассчитанная независимость разлетелась в одно мгновение, как только она увидела Джо?

Лорел глубоко вздохнула, чтобы избавиться от стоящего в горле кома, и посмотрела на сидевшую рядом с ней Энни в черно-белой клетчатой юбке и приталенном красном жакете. Боже, пожалуйста, дай мне хотя бы частичку той силы, какая есть у Энни.

Она увидела, что Энни плачет. Она не боялась испортить макияж. Под глазами у нее были черные пятна от туши, и черные слезы капали с подбородка на лежащие на коленях руки. И Лорел заметила, что она опять кусала ногти. Думает ли она об Эммете… скучает ли она по нему или она думает о Джо?

Лорел заметила, что Адам удивленно смотрит на Энни, и ей вдруг пришло в голову: ведь он никогда не видел, как она плачет. Мама может плакать, это обычное дело, она вообще плакса. Она увидела, как ее восьмилетний сын потянул Энни за руку и протянул ей пластмассовую фигурку Майти-Майти, которую все время сжимал в своей потной руке. Энни с благодарностью приняла подарок, обхватила его за плечи и прижала к себе.

Лорел постаралась сконцентрироваться на том, что говорил лысый священник с крючковатым, как у ястреба, носом. Но его слова, хотя и искренние и возвышенные, были просто звуками. Наверное, это эгоистично с ее стороны чувствовать себя такой несчастной и расстраиваться из-за своих отношений с Джо в тот момент, когда Долли выходит замуж?

Лорел вдруг показалось, что те несколько метров, которые отделяли ее от Джо, каким-то неведомым образом превратились в сотни километров. Ей вдруг захотелось, чтобы он сидел рядом с ней, чтобы она чувствовала его руку вокруг своей талии, его ладони в своих… но она знала, что если сделает хоть одно движение в его сторону, то не сможет сдержаться и начнет умолять его вернуться домой.

«Нет, – сказала она себе. – Нет, я слишком долго боролась за свою независимость. Я не позволю ему отнять ее у меня».

Конечно, он делал это не преднамеренно, все происходило само собой. Любым своим жестом, прикосновением руки, коротким, ничего не значащим поцелуем он разрушил бы ее вновь приобретенную уверенность так же просто, как ребенок, который ударом ноги разрушает замок из песка. Он разрушил бы это тем, что любил ее, но недостаточно сильно, тем, что заставлял ее чувствовать, как она нуждается в нем.

В тот момент, как это и положено по свадебной церемонии, зазвенел колокольчик. Она вдруг начала думать о дяде Руди. Она вспомнила, как позвонил адвокат из Лос-Анджелеса и сказал: «Ваш дядя умер». Это было три месяца назад. Она была потрясена Он оставил ей и Адаму целое состояние: дом в Малибу и еще один в Брентвуде, не говоря о ежемесячных процентах от акций торговых домов и недвижимости. Тем самым он дал ей ощущение уверенности в своем финансовом положении. Теперь ей не нужны будут деньги Джо или любого другого мужчины.

Лорел огляделась вокруг, она узнала некоторых гостей, большей частью друзей Долли. Здесь были коллеги по кондитерской ассоциации, ее экономка ее шофер. Здесь была Глория де Витт, которая была когда-то управляющей магазина, в котором работала Долли. Глория была в просторном, расшитом блестками жакете, надетом поверх красивого пурпурного платья. А тот пожилой мужчина сзади, в черном, не был ли это тот человек, которому Долли одолжила деньги, чтобы он мог открыть свой собственный магазин? Полная темнокожая женщина, сидящая рядом со своим другом, была основательницей Гарлемской ассоциации, Лорел узнала ее по фотографиям из газет. Долли помогла ей собрать деньги на стипендии для детей из гетто. Лорел увидела, что женщина вытирает глаза платком.

Ривка тоже пришла. На ней было скромное синее шерстяное платье. Лорел знала что правоверным иудеям не разрешается входить в церковь, но для Долли Ривка сделала исключение. Лорел помнила как, когда Чанна, младшая внучка Ривки, лежала в больнице после сильного менингита, Долли наняла клоуна который приехал в больницу с огромным количеством воздушных шариков и мешком, полным, всяких волшебных вещей. Ривка ругала Долли. Она сказала, что это слишком экстравагантно и совершенно не нужно. Но потом она обняла Долли и призналась, что никогда не видела Чанну такой счастливой.

Лорел дала себе обещание, что, пока Долли и Анри клянутся друг другу в верности, она не посмотрит на Джо. Но сейчас, как алкоголик, который не может сдержаться и не выпить хотя бы один маленький стаканчик, она краем глаза посмотрела в его сторону.

Но Джо тоже не смотрел на алтарь, он смотрел прямо на нее. Лорел почувствовала себя виноватой, как будто ее поймали, когда она подсматривала на экзамене. Она почувствовала, что краснеет.

Но ее удивило не то, что он смотрел на нее, а то, как он смотрел. Взгляд его был удивленный, даже потрясенный, как будто он увидел лицо человека, которого видел раньше, но не мог вспомнить где.

«Извините, мадам, но ваше лицо мне очень знакомо. Вы не помните, мы когда-то были женаты?» – казалось, спрашивал его взгляд.

Лорел почувствовала, что может начать истерически смеяться, и закусила язык зубами. Из глаз у нее потекли слезы.

Она вспомнила грозу, разразившуюся в ту ночь, когда ушел Джо. Ветром сбило ветку с платанового дерева, и она упала на крышу гаража. Раньше этим бы занялся Джо, но теперь ей приходилось делать все самой. В каком-то смысле было неплохо, что это случилось, это вывело ее из унылого, апатичного состояния. Ей пришлось вылезти из своего байкового халата и замшевых тапочек. Уже на улице, стоя по щиколотку в грязи, она старалась приставить металлическую стремянку к дереву и вдруг поскользнулась и упала на спину. Ощущая страшную боль в спине, она начала плакать. Но затем стала осознавать, как смешно она, наверное, выглядела, лежа в грязи и рыдая, как большой ребенок.

Боже, как трогательно! Неудивительно, что она надоела Джо.

Испытывая презрение к себе, она заставила себя встать и влезть на стремянку. Ей как-то удалось топором срубить часть сучьев от большой ветки, а затем стащить ее с крыши. В изнеможении она, спотыкаясь, вернулась в дом и приняла душ. Потом приготовила завтрак для себя и для Адама: апельсиновый сок, омлет с грибами и английские булочки.

И тут она поняла, что сможет выжить. Как бы ужасно все ни было, у нее был Адам… у нее была Энни. Да, Энни. Как бы она ни была иногда зла на Энни, они были привязаны друг к другу… Ближе у нее никого не было.

И все же, думая о том времени, когда Джо будет свободен и сможет жениться на ком-нибудь другом, Лорел ощущала странную слабость во всем теле Может, именно поэтому она откладывала разговор о разводе. Может, именно поэтому она боялась, что, если он станет свободен, он женится на Энни.

А если он сделает это, что тогда?

Нет, он не мог этого сделать. Она бы все отдала, чтобы ей предоставили шанс начать жизнь с Джо сначала. Но Джо тоже должен этого хотеть. Она не может заставить его. Она уже пыталась это сделать, и к чему это привело?

Лорел приехала на квартиру к Долли несколько позже остальных, так как никак не могла выбраться со стоянки из-за загородившего ей путь фургона. Когда она приехала, свадебное пиршество было в полном разгаре Билл Уотли, давний член клуба Анонимных алкоголиков в Челси, чокался с женихом и невестой бокалом пепси и рассказывал о том, как он пьяный ворвался в магазин Долли в костюме Санта-Клауса, а она, вместо того чтобы вытолкнуть его, дала ему бутылку шерри, сказав, чтобы он дома согрелся. Но он не стал пить шерри, а на следующий день пошел в общество Анонимных алкоголиков. А бутылку ту до сих пор хранит в шкафу.

– Ты должен быть начеку, – прорычал Билли, – или она и тебя переделает.

– Она уже это сделала, – ответил Анри с усмешкой. Лорел отправила Адама к восьмилетним близнецам, внукам Анри, Адам немедленно потащил их в спальню для гостей, где Долли хранила ящик с игрушками. Затем, стараясь вспомнить то немногое по-французски, что она знала в школе она обменялась любезностями с дочерью Анри, симпатичной упитанной женщиной в воздушном розовом платье, которое совершенно ей не шло. После этого отправилась в бар и налила себе водки. Ей хотелось выпить за счастье Долли, более того, ей хотелось напиться.

– Лори.

Услышав знакомый голое она повернулась так быстро, что водка выплеснулась через край рюмки на ее руки. Она смотрела на круглые стекла его очков в металлической оправе и на свое отражение в них.

У нее было чувство, что прошла сотня лет с тех пор, как они разговаривали в последний раз, хотя он звонил по крайней мере раз в день, чтобы поговорить с Адамом. Но сейчас его голос звучал иначе, он был мягче, а может быть, ей это показалось?

– Нам надо поговорить, – сказал он тихо. – Давай пойдем на террасу, там мы сможем поговорить спокойно. Я принесу тебе пальто: сейчас немного холодно.

Холодно? Что он знает о холоде, о том пронизывающем все кости холоде, который ощущаешь, когда просыпаясь утром и протягивая руку, чтобы погладить своего мужа, обнаруживаешь, что его там нет; когда дрожишь под четырьмя одеялами, даже если обогреватель включен до отметки восемьдесят градусов.

Нет, сейчас ей было не холодно. Напротив, ее охватил жар. Она чувствовала, как сердце ее отяжелело и билось о ребра грудной клетки, голова затуманилась, а ее тщательно продуманная рассудительность исчезла. Черт его побери! Зачем он здесь?

Но она не спорила. Она согласно кивнула и спокойно стояла, ожидая, пока он принесет пальто.

«Он собирается сказать мне, что виделся с адвокатом и что нам пора развестись. Да, конечно, он прав… но, Боже, я не смогу перенести это».

Когда они вышли на террасу, она не стала застегивать пальто. Она чувствовала, что вся горит, в горле пересохло.

Лорел вдруг представила себе, что они с Джо плывут на плоту по бескрайнему океану. Ей очень захотелось остаться здесь с ним навсегда и никогда не подплывать к берегу.

«Ненавижу концы, – подумала она. – Даже в книгах. Я ненавижу перевертывать последнюю страницу. И у меня всегда такое чувство, как будто человек, которого я любила, умер. Или бросил меня. Не дожидайся, пока он скажет тебе об этом сам. Скажи ему об этом первой, пока у тебя есть еще остатки достоинства».

– Джо, мне кажется, я знаю, о чем ты хочешь со мной поговорить, и я не… – Она замолчала, так как у нее запершило в горле. Она кашлянула и продолжала: – Я не хочу усложнять ситуацию, которая и без того сложна. Ты знаешь, как многие пары начинают ругаться из-за глупых вещей, например, кому достанется графин для мартини.

Джо улыбнулся. Поверх дорогого синего костюма на нем было старое но очень красивое синее пальто, это было пальто его отца, он поднял воротник, а медные пуговицы поблескивали.

– У нас не было графина для мартини.

– Ну… ты понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, что да.

– Я хочу сказать, что дело не в вещах, не так ли? Я думаю, нам придется урегулировать кое-что. Например, с Адамом. Он спрашивает меня каждый вечер, когда ты вернешься домой. Будет трудно объяснить все ему, даже если мы не станем спорить из-за мелочей. – Она сделала глубокий вдох, и ей показалось, что вместо воздуха она набрала в легкие соленую воду. – И хорошо, что у нас не родились те, другие дети.

– Не говори так. – Джо схватил ее за плечи и повернул лицом к себе. В свете заходящего солнца она не видела его глаз, но она чувствовала его сильные пальцы даже сквозь свое толстое пальто. – Не говори так, – сказал он рассерженно.

– Почему? – Она почувствовала, что ее обида готова выплеснуться наружу. – Это правда. Еще один ребенок был бы еще одним препятствием между нами.

Жар придавал ей силы. Она не собиралась бояться. Ведь причина того, что Джо до сих пор не попросил у нее развода, крылась именно в Адаме.

– Откуда ты так хорошо знаешь, чего мне хочется?

– Откуда я могу знать, когда ты мне никогда ничего не говорил. Черт побери, Джо, ты должен был мне сказать о своем отце, об Энни, обо всем. Ты должен был мне сказать с самого начала, что женишься на мне из-за Адама!

– Но это неправда.

– Зачем ты мне сейчас так говоришь? Конечно, это правда. Я и тогда в глубине души знала, что это так, но я слишком хотела выйти за тебя замуж. Я думала, что смогу заставить тебя полюбить себя. Но никого нельзя заставить полюбить, правда?

– Я знаю, я должен был быть с тобой более честным. Я виноват.

– Мне казалось… но я знаю, что это были детские фантазии… я представляла, что, как в сказке, ты проснешься однажды утром и, увидев меня рядом с собой на кровати, поймешь, что дороже меня у тебя нет никого на свете, поймешь, что любишь меня, будто никогда не любил… – она вдруг почувствовала, что рыдания душат ее, а по щекам текут горячие слезы, – мою сестру.

– Но я ведь не хотел ничего сравнивать.

– Я знаю.

Вдруг яркое заходящее солнце померкло, может быть, его загородило пролетающее мимо облачко, и она опять увидела его глаза. Они казались добрыми на фоне угловатых черт его лица и нежно смотрели на нее. Он не отпускал ее.

– Лори…

«Ну, скажи это, – молила она про себя. – Пожалуйста, скажи это, и всему конец».

– Я люблю тебя.

Боже, за что он так мучает ее?

Она высвободилась из его рук и отступила назад. Она вся дрожала.

– Это нечестно.

– Лори, подожди. Я знаю, это не всегда так было…

– Нет, – перебила она его. – Я не хочу этого слышать. Просто представь себе, что я умерла. Потому что я хочу думать о тебе именно так, что ты умер во мне. – По щекам у нее текли слезы. – Джо, пожалуйста, если ты меня любишь, хотя бы чуточку, прекрати это. Просто прекрати, и все.

В отчаянии Лорел отошла от него, обошла вокруг террасы и остановилась с той стороны, где терраса выходила на Парк-авеню. Ей надо было найти способ… любой ценой избавиться от ощущения надежды, которое появилось у нее сейчас в душе. В ярости, ничего не осознавая, она стянула со своего пальца золотое кольцо и бросила его за чугунную загородку. Она видела, как оно, кружась, падало с двенадцатого этажа и медленно становилось все меньше и меньше, как монетка, брошенная в колодец исполнения желаний. Она представила себе, что оно просто растворилось в воздухе, как заклинание злого колдуна, от которого она теперь навсегда избавилась.

Обернувшись, она увидела, что лицо его побелело и кое-где на щеках остались красные пятна от жгучего холодного ветра. Она ожидала, что он теперь скажет о том, как он обо всем сожалеет и что он надеялся, что они останутся друзьями… ради Адама.

Вместо этого он быстро пересек террасу, распахнул стеклянную дверь и исчез в квартире.

Потрясенная, она мгновение стояла неподвижно, ничего не понимая.

Вдруг, словно вспыхнула молния, ее осенило. Кольцо. Он пошел искать ее кольцо. Как Ясон за Золотым руном.

Ей показалось, что у нее из легких откачали воздух, ее начало шатать. Она нагнулась над загородкой террасы и начала смотреть вниз. Сначала от высоты у нее закружилась голова, затем она стала различать очертания улицы, – она была узкой, как тонкая нить, – маленькие, как игрушечные, машины двигались в обе стороны Парк-авеню. Она увидела его крошечную фигурку, появившуюся из-под зелено-белого навеса дома. У мостовой он остановился, а затем бросился под проезжающие мимо машины. Лорел показалось, что она падает с этой высоты на серую мостовую, в ушах у нее загудело.

Она зажмурилась.

В висках стучало. Когда она опять посмотрела вниз, то увидела, как крошечная фигурка Джо проскользнула перед едущей машиной. Он развел руки в стороны, как полицейский, а затем она услышала скрежет тормозов останавливающейся машины.

Джо, как под гипнозом, бросился на середину улицы прямо под машины.

– Джо! Вернись. Вернись сюда. – Она знала, что он не может слышать ее, но продолжала кричать.

Она видела, что такси двигалось прямо на него, но затем в последний момент свернуло в сторону. Она ухватилась за перила так крепко, что почувствовала, как их острые края впились ей в ладони.

Теперь, когда машины окружали его, ей не было его видно. Это длилось не больше секунды, но ей показалось, что прошла целая вечность. Наконец она увидела его – он стоял посередине Парк-авеню на разграничительной полосе. Его темно-синее пальто развевалось на осеннем ветру. Он расставил ноги и высоко поднял руку, держа в ней это проклятое кольцо, как будто это была Олимпийская золотая медаль.

– Джо… ты идиот, – задыхаясь, произнесла она. Через несколько минут, когда он вернулся с зажатым в кулаке кольцом, глаза его горели.

– Ты мог погибнуть…

– Нет… – Он тяжело дышал, клубы пара выходили у него изо рта. – Лорел, я не могу изменить то, что случилось. Да, тогда, когда мы поженились, я, наверное, не чувствовал к тебе того, что ты чувствовала ко мне. Но, Боже, какое это имеет значение. Я знаю только, что чувствую к тебе сейчас. Я люблю тебя. Я не могу заснуть ночью потому, что тебя нет рядом. Я не могу прожить и часа, не думая о тебе, не скучая о тебе. Я пытался… поверь мне. Все эти месяцы я ждал, что ты мне скажешь, что соскучилась без меня и хочешь, чтобы я вернулся. Но ты не говорила этого… – Он замолчал и взял ее руку. – И разве важно, кто скажет первый? Я знаю только, что хочу лишь тебя. Лорел Догерти, ты выйдешь за меня замуж?

Она смотрела на него удивленно.

– Ну, скажи «да».

– Джо…

– Мы начнем сначала с этого самого мгновения.

– А ты уверен, что ты хочешь именно меня… а не Энни?

– Да, моя дорогая Лори. – Он дотронулся до ее щеки: – Только тебя.

Тяжело дыша, с развевающимися волосами, с покрасневшим от холода лицом, он схватил ее левую руку и надел на палец кольцо. Она почувствовала на пальце холод от кольца… Затем он поцеловал ей руку… и держал ее у своих губ… и она ощущала, как его дыхание согревает ее ладонь.

– Скажи: «Я согласна», – пробормотал он и обнял ее, и его губы растянулись в просительной улыбке. – Скажи же, иначе я могу совершить что-нибудь еще более безумное, например броситься с этой террасы.

Лорел глубоко вздохнула, морозный воздух имел привкус дыма и гари выхлопных газов. Она чувствовала раздражающее прикосновение грязного воздуха на щеках. Но внутри у нее было ощущение новизны, чистоты и свежести, как будто она только что родилась.

– Я согласна, – крикнула она так громко, что, наверное, было слышно на всей Парк-авеню.

Гости столпились у рояля, на котором один из соседей Долли играл «Однажды волшебным вечером», – любимую мелодию Долли. Полногрудая женщина, поющая в хоре «Метрополитэн-Опера», в кремовом шерстяном костюме, отороченном норкой, поставила бокал на черную поверхность рояля и начала петь низким красивым голосом.

– Где Адам? – спросил Джо, и глаза его сияли. – Я хочу сказать ему, что я приеду домой обедать.

– Он играет с внуками Анри, – сказала она. Джо ушел искать Адама, а к Лорел подошла Долли и обняла ее за плечи.

– Эта песня всегда трогает меня.

Лорел кивнула, она была так взволнована, что не хотела говорить.

– Любой человек, у которого есть глаза, видит, что у тебя заплаканные глаза совсем не поэтому.

– Я так счастлива.

– Да, кажется, мне не удалось захватить себе все счастье на этом свете, хотя я чувствую себя именно так.

– Джо и я…

– Ты можешь мне этого не говорить. Это написано у тебя на лице. – Долли обняла Лорел, от нее исходил удивительный запах цветочных духов. – Золото мое, ты только что подарила мне самый лучший свадебный подарок.

– Я, честно говоря, не ожидала, что все так сегодня обернется.

– Самое смешное в любви то… – заметила Долли с хитрой улыбкой, – что она похожа на упрямого осла… когда тебе надоедает и ты устаешь тянуть его и садишься, чтобы передохнуть, он подходит к тебе и начинает тебя толкать. – Долли обняла ее. – А сейчас вам надо уйти отсюда, поехать домой и как следует отметить.

– Но ты ведь даже не разрезала свадебный торт.

– Дорогая, я ведь не имела в виду, что тебе надо это сделать со мной и Анри. У тебя есть красивый муж… и вам надо разрезать свой собственный торт. – Она подмигнула Лорел и слегка пожала ей руку. – И не беспокойся об Адаме. Я только недавно заходила к ним, они с близняшками прекрасно проводят время. Я попрошу Филипе отвезти его домой попозже… чтобы у вас с Джо была возможность поближе познакомиться.

– А ты… твой медовый месяц? Разве Филипе не повезет вас в аэропорт?

Долли улыбнулась и убрала прядь волос со щеки Лорел.

– Анри и я… мы передумали и не поедем в Сент-Барт. Мы проведем наш медовый месяц здесь. После всех наших разъездов туда-сюда, нам лучше побыть дома, разве нет?

Лорел поцеловала свою тетку, сказала «до свидания» Анри и остальным знакомым, но она не видела Энни. Может быть, она была в ванной или проверяла в столовой трехслойный торт с белым шоколадом, который она приготовила по этому случаю. Лорел почувствовала некоторое облегчение. Ей не хотелось сейчас разговаривать с Энни. С тех пор как Джо ушел от нее, их отношения были довольно натянутыми. Внешне они, конечно, вели себя так, как будто ничего не случилось… но каждый раз, когда она разговаривала с Энни, Лорел ощущала внутри какую-то тяжесть. «Неужели она просто ждет того момента, когда у меня с ним все будет кончено?»

Джо пошел за своим «вольво», оставленным в нескольких кварталах отсюда, и сказал, что они встретятся в Бей-сайд. Ей не терпелось поскорее оказаться дома.

Уже на улице, когда она быстро шла к гаражу на Третьей авеню, в котором оставила машину, Лорел услышала стук каблуков за спиной.

Она повернулась и увидела бегущую за ней Энни. Она была в желто-коричневом плаще из какого-то шелкового материала, и в тусклом свете она, казалось, сияла. От ее быстрого бега плащ развевался, и она напомнила Лорел летящего вниз парашютиста. Она увидела, что Энни машет ей рукой, прося подождать, причем так энергично, что проезжающее мимо такси остановилось.

Лорел остановилась, чтобы подождать ее. При виде сестры у нее, как всегда, появились противоречивые чувства: любовь, негодование, обида. «Ну, что теперь?» – подумала она. Лорел почувствовала, что она старается скрыть свою радость, как ребенок старается понадежнее спрятать свою любимую игрушку. Почему она вдруг так забеспокоилась, как будто Энни собирается отобрать что-то у нее?

Лорел очень хотелось, чтобы то, что собиралась сказать Энни, можно было отложить на некоторое время. Если бы просто она могла сейчас уйти и убежать домой на крыльях своего счастья.

Но она не могла не подождать Энни.

– Долли мне все рассказала, – выпалила Энни, поравнявшись с ней, – о тебе и Джо. Я хотела сказать тебе, что… просто сказать тебе, что очень рада за тебя… – Лорел внимательно посмотрела ей в лицо, но увидела, что Энни говорит искренне.

– Спасибо, – сказала ей Лорел, внезапно чувствуя неловкость и не зная, что ей еще сказать. – Ты еще не уходишь?

– Нет, я просто догнала тебя, пока ты не ушла. Я пойду назад помогать подавать торт.

– Я видела его. Он великолепный. Он похож на потолок в викторианской гостиной… все эти розочки, завитушки, лебеди.

– Знаешь, где ко мне пришла идея этого торта? – засмеялась Энни. – В усадьбе в Ньюпорте. Я расскажу тебе смешную вещь. Я показала фотографию торта, который я сделала для Долли, Фельдеру… и он заказал такой торт на свадьбу своей дочери. Я собираюсь содрать с него кучу денег.

– Как идут дела с Фельдером?

– Похоже, что открытие будет только через несколько месяцев, но я уже собираюсь расширять производство.

– При той скорости, с которой идут дела, тебе скоро потребуется фабрика величиной с Бруклин. – Лорел не терпелось закончить разговор и уехать.

– Знаешь, это правда, что говорят о вторых номерах, – мы всегда больше работаем.

– Но ты никогда не будешь номером два, – заметила Лорел, засмеявшись. Она взглянула на Энни, которая, казалось, сейчас погрузилась в свои собственные мысли. – Кстати, об Эммете слышно что-нибудь?

Энни отвела взгляд но недостаточно быстро, и Лорел увидела боль в ее глазах.

– Ничего. Знаешь, есть поговорка: «С глаз долой – из сердца вон».

– Я думала, может быть, вам стоит… «Признайся себе, ты ведь надеялась, что они будут вместе и тогда Энни не будет стоять у тебя на пути и не будет мешать твоим отношениям с Джо?» – пронеслось у нее в голове.

Но дело было не только в этом. Лорел действительно нравился Эммет… и ей было грустно, что его нет рядом. Его чувство юмора, его отношение к Энни…

– Нет, мы не… – Энни сказала это, пожалуй, слишком резко. Затем, взяв себя в руки, она добавила: – Мне кажется, я просто не создана для замужества. Или, возможно, моя судьба сложится как судьба Долли, и я выйду замуж тогда, когда у всех моих друзей будут внуки.

– А дети? – спросила Лорел. – Разве тебе не хочется иметь хотя бы одного?

Энни довольно долго молчала и следила за тем, как мимо проезжал автобус.

– Я как раз вспомнила, – наконец сказала она мягко, – те первые недели в Нью-Йорке, когда ты все время плакала. Я чувствовала себя такой несчастной, и мне казалось, что я совершила что-то ужасное и ты будешь ненавидеть меня за это. Я думаю, именно это постоянно ощущают матери.

– Я не ненавидела тебя, – сказала Лорел. – Я просто чувствовала себя так… как будто меня пересадили на другую почву, как Дороти в «Волшебнике страны Оз». Как будто меня подхватило ветром и унесло в незнакомую страну, где я ничего не знаю, и поэтому я все время чего-то боялась.

– Почему ты мне не скажешь? – Энни протянула руку и кинула на нее обиженный взгляд. – Ты ведь винишь меня в том, что я тебя увезла? Ведь это моя вина, так ведь? Во всем виновата я?

Лорел вдруг ощутила спокойствие. И, может быть, впервые она почувствовала, что это ее обязанность, ее долг – защитить, приласкать свою сестру.

– Нет, Энни, я не виню тебя. Ты сделала то, что должна была сделать. И я пошла за тобой… как я всегда это делала.

– Ты могла бы остаться.

– Но разве у меня был выбор? Без тебя жизнь там была бы ужасной. Нет, если я кого-нибудь и виню, так это Мусю. Она бросила нас. Знаешь, ты любила ее больше, чем она того заслуживала.

– Она старалась быть хорошей матерью настолько, насколько она была способна.

– Может, для тебя она и была хорошей матерью. Но я всю жизнь любила тебя.

– Мы сестры, – сказала Энни спокойно. – Сестры должны любить друг друга.

– Но ты не понимаешь, это ты всегда заботилась обо мне. И никогда наоборот. – Она замолчала. – Это была и моя вина. Я позволяла тебе это делать. – Она дотронулась до руки Энни. – Я очень сожалею о том, что произошло. Знаешь, когда Джо ушел… – Голос ее дрожал, и она не была уверена, что именно она хотела сказать.

– Я знаю. – Глаза Энни блестели, и в этот момент их взгляды встретились, и Лорел показалось, что они заключили молчаливое соглашение.

– Ты придешь на День Благодарения? – мягко спросила Лорел.

– Ну конечно.

– Ты сможешь разделать индейку?

Лорел вспомнила тот первый День Благодарения в Нью-Йорке, когда единственное, что у них было, это замороженная индейка, завернутая в фольгу. И Энни, очищая фольгу со своей уже разрезанной индейки, саркастически заметила: «Я не знаю, почему все говорят, что это такая проблема – разделать индейку. Посмотри, как это просто».

С тех пор они всегда шутили по этому поводу. Энни закатила глаза и сказала:

– И не все так уж было страшно, ведь правда?

– Нет, – сказала Лорел, – не было.

– Меня всегда интересовала одна вещь. Помнишь, как мы с Джо часто посмеивались над тем, что у тебя есть таинственный поклонник? Почему ты так скрывала?

Лорел вспомнила дядю Руди и подумала, не пришло ли время рассказать Энни, что она была не единственным человеком, который проявил храбрость, когда надо было спасти любимого человека? Но какой был в этом смысл? И, кроме того, ей больше не надо было самоутверждаться.

– Знаешь, – солгала Лорел, и это получилось у нее как-то совсем легко. – Я никого не помню, может быть, я просто прогуливала.

Энни пожала плечами, как будто она не была полностью убеждена, но решила, что это произошло так давно, что уже не имело никакого значения.

– Боюсь, мне пора ехать, – сказала Лорел, – Джо будет волноваться, где я так задержалась.

– Джо? Ну да… конечно. Ну…

Лорел смотрела, как ее сестра повернулась и пошла назад, и она вдруг стала выглядеть неловкой и немного несчастной, как будто опять превратилась в подростка, и на этот раз вокруг никого не было, кто бы мог о ней позаботиться. Энни шла, не смотря под ноги, и вдруг высоким каблуком попала в трещину в тротуаре. Потеряв равновесие, она начала падать вперед.

Лорел бросилась ей на помощь, ей даже удалось схватить ее, но, видимо, так как она стояла недостаточно устойчиво, то повалилась на тротуар, таща за собой Энни.

После первого потрясения Лорел села и подтолкнула Энни. Они сидели вот так, и вокруг Энни парашютом развевался ее желтый плащ. Лорел вдруг стало удивительно радостно, она поняла, как сильно она любит свою сестру. Как сильно она все еще в ней нуждается.

Вдруг она начала хихикать. Энни тоже засмеялась и, вытерев рукавом слезы, сказала шепотом:

– Не смотри, но эта женщина с собакой… она смотрит на нас так, как будто один из нас избивает другого.

Встав, Лорел помогла встать Энни, отряхнула мокрые листья, прилипшие к ее желто-коричневому плащу.

И тут Лорел крикнула женщине, прогуливающейся с йоркширским терьером, смотревшей на них, разинув рот:

– Все в порядке… мы сестры.

ЭПИЛОГ

Лос-Анджелес, 1983 год.

Энни отдала ключи от своей машины дежурному на стоянке и пошла по закрытому навесом проходу к отелю «Беверли-Хиллз». После долгой дороги, бесконечного ожидания в пробках она чувствовала себя уставшей и изнеможенной. Сейчас в тени прохода, по обеим сторонам которого стояли горшки с розовыми азалиями и темно-красными рододендронами, она чувствовала себя лучше. Взглянув на часы, она увидела, что было двенадцать сорок. До встречи оставалось еще много времени. Она могла успеть принять душ, а может быть, даже вздремнуть. Эммет.

Прошло больше полутора лет, с тех пор как они виделись в последний раз, и за это время ни письма, ни телефонного звонка, ни даже открытки. Поэтому на прошлой неделе она была потрясена, услышав его протяжный голос по телефону: «Эй, привет». Как будто они не виделись всего несколько дней, а не целую вечность. Он сказал, что у него собственное агентство по торговле недвижимостью в Вествуде и что у него все отлично. Но, принимая во внимание его удивительную манеру выражаться, это могло значить все что угодно, начиная от какой-нибудь дыры с автоответчиком и кончая шикарным офисом в престижном районе с сотней служащих. Но он позвонил не для того, чтобы говорить о всяких глупостях, у него было нечто такое, что, с его точки зрения, могло бы ее заинтересовать.

Бель Жардэн выставлялся на продажу. И у него было исключительное право.

Сейчас в ожидании скорой встречи с домом своего детства, Энни очень волновалась.

То, что она могла бы опять поселиться в Бель Жардэн, казалось ей нереальным.

А может быть, он стоит гораздо дороже, чем она себе может позволить. Почему она не спросила его о цене? Не имело никакого смысла лететь сюда только для того, чтобы погулять по местам своего детства.

«Ты не спросила его о цене потому, и ты должна себе в этом признаться, что Бель Жардэн не был единственной причиной твоего приезда сюда».

Она представила себе, как Эммет насмешливо сморщит лицо, заметив своими проницательными синими глазами ее уродливо обкусанные ногти. А может, он пригласил ее, чтобы увидеться с ней? Может, он догадывается о том, что она почувствовала после того, как он позвонил? Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди от радости… В июльскую жару ей пришлось залезть в горячую ванну, чтобы перестало трясти.

Нет, это невозможно. Он наверняка не думает о ней в этом плане Он наверняка уже женат, и даже возможно, у него есть ребенок. Он ничего не говорил о жене, но с какой стати он должен был это делать? Ведь это был просто деловой звонок.

Она пыталась себе представить, как выглядит его жена – длинные ноги, выгоревшие на солнце светлые волосы, холеная загорелая кожа, улыбка, как на рекламе пасты «Колгейт». Она, наверное, играет в волейбол на пляже в тонком, как ленточка, бикини. Настоящая Барби.

Хотя сам Эммет и не похож на друга Барби, Кена. Ничего общего. Носит ли он до сих пор свои старые ковбойские сапоги? Или же он перешел на плетеные кожаные мексиканские сандалии «хуарачи»? Был ли у него все тот же смешной чуб, когда волосы были мокрыми? Помнит ли он еще о том, что когда-то любил ее?

– Чем могу служить, мэм?

Энни поняла, что обращались к ней. Это был молодой человек в белом пиджаке за стойкой администратора.

– У меня заказан номер на имя Энни Кобб, – сказала она деловым тоном.

– У вас есть багаж? – спросил он ее после того, как она записалась в книгу. Вот он выглядит как друг Барби, Кен, подумала она, светловолосый, прическа ежиком, отличный загар и ровные белые зубы.

– Только это. – Энни, которая давно взяла себе за правило брать с собой немного вещей, показала на свой единственный чемодан фирмы «Марк Кросс» из тонкой телячьей кожи светло-коричнего цвета с шоколадно-коричневыми ремнями и с монограммой с ее инициалами «ЭМК». Хотя по форме и по размеру он был похож на саквояж он был достаточно вместительным для коротких поездок, а к подкладке его было пришито восемь эластичных карманов, в которые она могла положить необходимые мелочи.

– Я могу отнести его сама, – сказала она.

Но носильщик, выглядевший как бывший олимпийский чемпион, быстро подхватил ее чемодан и повел ее через просторный вестибюль, весь в розово-зеленых тонах со сверкающими белыми решетками и мягкими зелеными коврами. Все здесь казалось Энни нереальным и напоминало старомодные представления голливудских художников о тропической пышности, это было какое-то смешение интерьеров из фильмов «Касабланка» и «Дорога в Рио».

Наверху она прошла по розовому коридору со стилизованными изображениями банановых листьев на стенах и вошла в свой номер. Из окна комнаты была видна извилистая каменная дорожка, а вдоль нее островки изумрудно-зеленой травы со стелющимися стеблями филодендронов и райскими птичками. Она увидела, что кровать в комнате была величиной с маленький коралловый остров, а на тот случай, если она проголодается, на письменном столе, сделанном под бюро королевы Анны, стояла упакованная в целлофан корзина с фруктами.

Энни скинула лодочки и села на кровать. Несмотря на то что она была в шелковом костюме, она чувствовала себя так, как будто на ней было теплое пальто. Да, если она когда-нибудь решит переехать сюда, ей придется сменить весь свой гардероб.

Но почему она вдруг подумала о переезде? Да, ей нравилась эта идея, и не только с тех пор, как она услышала о том, что Бель Жардэн продается. Она могла бы оставить себе квартиру в Нью-Йорке, а часть года жить в Лос-Анджелесе. Кроме того, в связи с открытием филиала «Момента» на Родео-драйв, которое состоится в следующем месяце, ей все равно придется проводить часть времени здесь. И сейчас, когда Анри и Долли управляли производством, магазинами ее фирмы и магазинчиками в торговых центрах Фельдера, она могла бы разведать и другие места на западном побережье. Почему бы не открыть филиалы «Момента» в Ля Джолла, Саусалито или Кармеле?..

Но она знала, что если вдруг решит переезжать, то главной причиной ее переезда сюда будет вовсе не ее дело… Странно, но она никак не могла избавиться от мысли, что переезд сюда означал бы бегство. Но не от «Момента». Хотя ее компания процветала сейчас больше, чем она могла мечтать, она бы работала здесь так же много, как и раньше в любом другом месте.

Это не было бы бегством от Лорел… она сейчас была ближе со своей сестрой, чем когда-нибудь раньше. Лорел была уже на шестом месяце беременности, была огромной, как шкаф, светилась счастьем и совсем не нуждалась в ней.

А может быть, это было бегство не от кого-то, а куда-то… к спокойствию, радости, счастью, всему тому, чего у нее не было? Сколько раз Ривка говорила ей, что она должна выйти замуж… иметь свою семью? Тридцать четыре. По мнению Ривки, она была старой девой.

А все мужчины, с которыми она встречалась после Эммета, были привязаны к своим матерям, к своим психотерапевтам, к своим делам, хобби (как Росс с его страстью собирать марки), к своей аллергии (как Дэвид со своими увлажнителями и пылеуловителями в каждой комнате) или же просто к своему собственному «я». Большинство из них было приятными мужчинами, некоторые очень даже забавными, с ними было приятно провести вечер или выходные. Но провести с ними всю свою жизнь?!

Почему, когда у нее был Эммет, она недостаточно ценила его? Почему она не умоляла его остаться и предоставить ей еще одну возможность?

Что она будет чувствовать, когда увидит его после полуторагодовой разлуки? Может быть, она просто ощутит что-то похожее на ностальгию, подобную той, которую испытываешь, встречая старого школьного приятеля? Или же почувствует боль в сердце и зуд в ладонях, которые у нее появились, когда он позвонил? Неужели она все еще любит Эммета?

«Не надо об этом! Подумай о Бель Жардэн», – сказала она себе. О том, как бы это было великолепно, если бы он принадлежал ей, даже если бы она жила там только часть года. Лорел и Джо тоже могли бы приезжать сюда. А Адам и его братик или сестра смогли бы играть на той же лужайке, на которой они с Лорел играли в салочки и прятки. И даже если он окажется в ужасном состоянии, она сделает все, что потребуется, чтобы восстановить его и привести в такой вид, в котором он был до того, как Муся заболела.

Сейчас она мысленно представила себе, что бежит мелкими шагами вверх по длинной извилистой дорожке, над головой у нее шелестят пальмы, тени от длинных лохматых листьев падают на траву. И тут она видит дом, он весь кремово-желтый с белым, как очищенный грейпфрут, его крыша покрыта терракотовой черепицей, а окна и балкончики украшены резным кованым железом. Вокруг лужайки перед домом растут розы, а вдоль широкого переднего крыльца в каменных жардиньерках растут карликовые апельсиновые деревья и кусты красного перца. Стена дома вокруг решетчатых окон обвита плющом с огромным количеством ярко-красных цветов.

О Господи… она стремилась… она бежала быстрее собственной тени. Она уже представила себе, как живет в Бель Жардэн, хотя еще даже не видела его.

Энни сидела за круглым столиком из красного дерева на веранде ресторана «Кроуз Нест» на тихоокеанском пляже Санта-Моника, пила красное вино «Зинфендель» и ждала Эммета. Зонтик с рекламой «Чинзано» защищал ее от ярких лучей солнца. Из ресторана доносилась исполняемая на гитаре мелодия, что-то вроде «Темные воды». Она чувствовала себя неуютно, несмотря на приятный шум легкой болтовни вокруг, веселый смех и едва слышный звон кусочков льда о высокие стаканы с кружочками неочищенного ананаса на стенках.

Она заметила, что за столиками вокруг нее сидели куда более молодые, чем она, люди. Настоящие калифорнийцы. Она заметила блондинку с конским хвостом, одетую в сарагон с гавайским рисунком и белую, завязанную на груди узлом блузку, кожа на ее оголенном теле была гладкой и блестящей и с таким ровным загаром, что казалась совершенно неестественной. Ее приятель, одетый в темные мотоциклетные очки, просторные шорты и сетчатую майку, выглядел так, как будто позировал для рекламного ролика «Коппертон». Они облокотились на стол и смотрели друг другу в глаза, а может быть, это было просто их отражение в стеклах солнечных очков друг друга.

Энни в своих отутюженных брюках, золотистой шелковой блузке, в туфлях на высоких каблуках чувствовала себя не к месту разряженной. Затем она вспомнила, как много лет назад, когда только что приехала в Нью-Йорк, тоже чувствовала себя неуютно, а теперь, посмотри, какой она стала стилягой.

Эммет, увидев ее, тут же заметит, насколько она не вписывается в общую обстановку. Боже, но почему он так задерживается? Кажется, прошла вечность с тех пор, как одетый в гавайскую рубашку официант принес ей вино. Но, взглянув на часы, она увидела, что еще не было даже трех, когда, как сказал Эммет, она должна была бы быть здесь. Как обычно, она пришла раньше времени.

На нее упала тень. Загородив рукой свет, она подняла голову. Он стоял спиной к свету, и она не видела его лица, а только коренастую фигуру. Но эти волосы… Она тут же узнала его по волосам. Закрученные, как проволочки, концы светились в солнечном свете, они были цвета тлеющих угольков. Затем он нагнулся и теплыми сухими губами коснулся ее щеки. И в этом пропитанном морем, солнцем и кокосами воздухе она ощутила его запах – обветренной кожи.

– Эй, привет. Отлично выглядишь. – Эммет с шумом опустился на стул из красного дерева напротив нее. – Ты опередила меня. Я собирался заказать к твоему приходу марочное шампанское во льду.

– Я думаю, для такой погоды выдержка совершенно необходима. – Она улыбнулась, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, но ей это не удавалось, сердце ее учащенно билось, и, несмотря на чистый морской воздух, ей было тяжело дышать. Она соединила пальцы и держала обеими руками ножку своего бокала. – Привет, Эм, я очень рада видеть тебя.

– Ты еще красивее, чем раньше. Успех тебе к лицу. Я теперь вижу это. Я читал на прошлой неделе статью о «Моменте» в журнале «Таймс». Прочтя ее, можно подумать, что ты помесь Горацио Элджер и Глории Стейнем. Хотя на фотографии ты не выглядишь такой красивой, как в жизни. – Он откинулся назад и положил ногу на ногу. – Я тебя поздравляю. Я не знал, что ты собираешься открыть здесь магазин.

– Так ты поэтому решил, что я могу заинтересоваться Бель Жардэн?

– Нет, я бы позвонил, даже если бы ты решила переехать на Борнео. Я знаю, как много это место для тебя значит.

– Но кто сказал тебе, что я решила переехать? – Она почувствовала, что в ее голосе появились оборонительные интонации, и тут же овладела собой.

Эммет, казалось, весь напрягся, и его улыбка стала чуть менее доброжелательной. Зачем она это сказала? А что, если он вдруг догадается, что истинной причиной того, что она сидит здесь, был он, а не Бель Жардэн? Боже, тогда я умру.

– Ну что ж, тогда будем считать, что я по какой-то причине решил, что ты можешь этим заинтересоваться. – В этот момент Эммет скосил глаза на пирс Санта-Моники.

Его синие глаза стали светлее, как будто за этот год, что она его не видела, они выгорели от постоянного пребывания на солнце. Она заметила, что в уголках глаз у него появились мелкие морщинки. А в остальном это был все тот же Эммет И слава Богу, он не стал похож на аборигена. В спортивном блейзере он, видимо, чувствовал себя совершенно свободно. Но разве не чувствовал Эммет себя свободно всегда и везде?! Она посмотрела вниз и увидела все те же ковбойские сапоги у него на ногах. Может быть, они были более поношенными, но тщательно ухоженными и начищенными, с заново подбитыми каблуками. Увидев эти сапоги, Энни заулыбалась.

Пока он не заметил глупой улыбки, появившейся на ее лице, она быстро наклонила голову и начала искать в сумочке свои солнечные очки. Надев их, она посмотрела на его широкое веснушчатое лицо. У него нет обручального кольца. Ну, это уже что-то. Но разве это что-нибудь доказывает? Не все женатые мужчины носят обручальные кольца. А кроме того, может быть, он обручен или просто живет с кем-нибудь.

– Я думаю, мне тоже надо тебя поздравить. – Ей хотелось сменить тему. – Я позвонила тебе в контору, и очень приятный женский голос сказал мне, что ты показываешь дом покупателю и не хочу ли я поговорить с кем-нибудь из других агентов? Боже, Эм, сколько их у тебя?

– Работающих постоянно только два, – сказал он. – Но они работают только за комиссионные, поэтому нельзя сказать, что у меня большие накладные расходы. – Он кивнул. – Дела у меня идут хорошо. Мне здесь очень нравится. Это не Париж. – Он широко улыбнулся.

«А как ты… как ты? – хотелось спросить ей. – Любишь кого-нибудь?»

Но она только сказала:

– Ну, меня это не удивляет. К ним подошел официант. Эммет показал рукой на ее бокал:

– Ты хочешь еще вина?

– Нет, спасибо. А то я засну прямо здесь.

– Пиво, – сказал он молодому официанту с хвостиком сзади.

«Все тот же Эммет», – подумала Энни и вдруг почувствовала радостное облегчение.

– Ты, возможно, озадачена тем, что я заставил тебя тащиться сюда, – сказал Эммет, – когда Бель Жардэн находился так близко от твоего отеля.

– Да, у меня мелькнула такая мысль. – Она увидела, что внизу на пляже игра в волейбол продолжается, подростки в шортах и в купальниках перебрасывали мяч через натянутую между двумя столбами сетку. Но главное, что они делали, – это поднимали вокруг себя облако песка. – Но я ничего не имею против. Здесь очень здорово. Я забыла, что такое настоящее солнце.

– Я живу недалеко отсюда, – сказал он, – чуть вниз по шоссе. Я думал, мы могли бы сначала заехать ко мне. Ты хотела бы посмотреть, как я живу?

Энни почувствовала, как внутри у нее все напряглось. Она сделала глоток уже ставшего теплым вина. Что же сделать, чтобы это напряженное, гнетущее состояние исчезло?

– Конечно, – сказала она.

– Ну что ж, отлично. – Он встал. – Пошли?

– А твое пиво?

– Черт с ним. И, кроме того, я за рулем.

Она увидела, как мяч взлетел в воздух и перелетел через перила веранды. Эммет схватил его и бросил назад, как будто он был одним из игроков.

Сейчас, если бы он попросил ее, она бы поехала с ним на край света.

– Он не очень большой, – сказал он. – У меня есть на примете другое место, побольше. – Он пожал плечами: – Но еще не все решено.

Энни переступила порог дома, и ей показалось, что в нем больше солнца и света, чем на улице. Стекло, везде стекло, как будто весь дом был сделан из стеклянных панелей, разделенных тонкими деревянными рамами. Подойдя к огромному, от пола до потолка, окну, занимающему всю заднюю стену, она почувствовала, что у нее вдруг почему-то закружилась голова. Дом стоял чуть выше других и выходил прямо па океан. Маленький? Может быть. Но здесь, в этом доме, казалось, что Эммет завладел не только землей, но и небом, солнцем и морем.

– Привет, вы, должно быть, Энни?

Энни оглянулась и увидела, что к ней, протягивая руку, идет босая женщина. Она совсем не похожа на ту Барби с гладкой кожей и светлыми волосами, на которой, как представляла себе Энни, был женат Эммет. Во-первых, она не была молода, а, наверное, была такого же возраста, как Энни. У нее было приятное круглое лицо с карими глазами, но она не была красива. Хотя приветливая улыбка делала ее очень хорошенькой. На голове у нее была копна мелких вьющихся волос цвета кленового сиропа. На ней были короткие, по колено, хлопчатобумажные брюки и старая рубашка, вся испачканная красками. Художница? Это подходит. Все так, разве она не знала, что Эммет никогда бы не влюбился в смазливую безмозглую красотку?

– Привет. – Неужели это ее голос звучит так естественно, так деловито? Она попыталась улыбнуться, но, как ей показалось, улыбка получилась натянутой и неискренней.

– Я – Фиби. – Энни увидела, как она бросила притворно-недовольный взгляд на Эммета. – Ты мог бы, по крайней мере, предупредить меня. Черт побери, посмотри на меня в этом грязном одеянии. – Тыльной стороной своей испачканной ладони она откинула волосы со лба и засмеялась: – Хотя, даже если бы ты и позвонил, я бы все равно не переоделась. Когда я рисую, я забываю обо всем.

Так естественно, так по-земному. Но почему она не похожа на Барби? Почему это не та неотразимая красотка, которую Энни могла бы презирать и по отношению к которой она могла бы чувствовать свое превосходство?

– Послушай, ты могла бы чего-нибудь приготовить, ну, хотя бы чаю.

Фиби в замешательстве огляделась, как будто надеялась, что поднос с чаем появится сам по себе.

Энни посмотрела на мебель, покрытую хлопчатобумажными накидками с разбросанными везде подушками, каждая из которых имела свой рисунок. Она увидела печку с дровами и огромную корзину сосновых шишек. В середине всего этого возвышался огромный стол из капа, заваленный журналами. Да, именно в таком жилище Эммет должен чувствовать себя уютно.

На стене она заметила морской пейзаж – волны, разбивающиеся о скалы. Художник – наверное, Фиби – очень хорошо передал неистовство океана. И Энни сейчас очень хотелось ринуться вперед и бороться с кем-нибудь, и в то же время ей хотелось исчезнуть. Ей нечего было здесь делать.

Восемнадцать месяцев ни письма, ни звонка, ничего… Какой же надо быть идиоткой, чтобы подумать, что у нее есть надежда?!

– Я с удовольствием бы выпила чаю, но боюсь, что не смогу задержаться здесь так надолго. Может быть, в другой раз? – Энни внимательно посмотрела на часы. – Эммет, я забыла тебе сказать. У меня встреча в пять тридцать… поэтому, я думаю, нам пора ехать. – У нее действительно было назначено свидание, но позже, со старым приятелем Долли, который когда-то владел магазинчиком и, возможно, в скором времени станет управляющим магазина «Момент» на Родео-драйв.

Фиби пожала плечами:

– Как желаете.

– Ты готова? – Эммет пошарил в кармане и достал ключи. – Ну, самое важное ты уже видела, это вот этот вид. Разве он не великолепен?

– Это фантастика. – Энни опять взглянула на поблескивающий вдали океан и на пляж с отдыхающими на нем людьми. – Я завидую тебе. – Она вдруг поняла, что смотрит не на Эммета, а на Фиби. «Да, это правда, мне бы очень хотелось иметь то, что имеешь ты. И я очень жалею о том, что, когда у меня был шанс, я не использовала его».

– Ну, я надеюсь, что еще увижусь с вами. – Фиби шла вслед за Энни к двери. – Честно говоря, Эммет столько рассказывал мне о вас. Энни, Энни, Энни, он только о вас и говорил.

«Ну, еще бы. Об Энни, которая воспринимала все как само собой разумеющееся и почти ничего не давала взамен. Об Энни, которая использовала его как замену другому мужчине и которая обманула его».

– Непременно. Я была очень рада встретиться с вами.

– Спокойно, Пчелка, и не переработай, – крикнул Эммет голосом счастливого женатого человека.

Энни влезла на заднее сиденье своего взятого на прокат «форда». Она могла бы найти дорогу в Бель Жардэн с закрытыми глазами и настояла на том, чтобы Эммет оставил свой БМВ здесь. Заведя мотор, она почувствовала, что вся горит. Как могла она притворяться спокойной, когда ехала рядом с Эмметом, сидящим от нее на расстоянии вытянутой руки? Как могла она вести непринужденную беседу, когда ей хотелось закричать, что она была дурой, что не любила его, слепой, что не видела, какой он великолепный.

– Ты мне все еще ничего не сказал. – Она поворачивала с бульвара Сансет на узкую, обсаженную с обеих сторон деревьями дорогу Беладжию, ведущую к Бель Эр. Они почти приехали, оставалось всего несколько минут. – Я хочу сказать, что если они заломят огромную цену, то я даже не хочу ничего смотреть. Даже если по меркам Бель Эр это не очень дорого. Возможно, я не могу себе этого позволить.

– Тебе это ничего не будет стоить, – сказал Эммет. Энни, проезжавшая в этот момент мимо зеленого поля для гольфа, чуть было не нажала на тормоз.

– Что?

– То, что я сказал.

– Эм, если это какая-нибудь шутка…

– Это не шутка. Энни, я не хотел говорить тебе раньше… но Бель Жардэн уже продан.

На этот раз она так резко нажала на тормоза, что они чуть не слетели с дороги в кювет и боком машины задели какие-то низкие кустарники. Что это за жестокая шутка? Сначала Эммет, затем Бель Жардэн поманили ее и исчезли. Она готова была разрыдаться.

Энни с трудом могла сдерживаться. Она повернулась к Эммету, сидящему спокойно рядом с ней, так, как будто произошло небольшое недоразумение. Ну, для него, возможно, это было именно так.

– Так ты хочешь сказать, что я проделала весь этот путь для того, чтобы ты мне сказал, что дом продан?

– Извини, Энни. – Она почувствовала, как он взял ее за руку и отпрянула. – Я только что узнал об этом. Сегодня утром, честно говоря.

– Мне показалось, что ты сказал, что имеешь исключительное право на продажу.

– Да, я имел… и имею. Но друг владельцев дома сделал им очень выгодное предложение. Я даже не знал об этом до того, как это случилось. Иногда так бывает. Послушай, может, тебе будет легча если ты узнаешь, что была права говоря, что не сможешь позволить себе купить его. Он стоит больше трех миллионов.

– Эммет, – она повернулась, лицо ее было прямо перед ним, – что мы тогда здесь делаем?

– Но ты уже здесь, так ведь? Вреда не будет, если ты посмотришь. Я тебе сказал, что они с тебя ничего не возьмут за то, что ты посмотришь, а когда я объяснил хозяевам, что ты когда-то жила здесь, они с радостью разрешили тебе посмотреть дом. Ты хочешь проехать остальную часть пути на машине или нам лучше выйти и прогуляться?

Эммет усмехнулся, и она почувствовала, что начинает сердиться. Как странно, что в одно мгновение тебе хочется поцеловать человека… а в следующую минуту тебе уже хочется убить его?

– Мне следует, видимо, предоставить тебе возможность… прогуляться обратно до Санта-Моники.

– Я почти забыл… о твоем характере. – Эммет усмехнулся: – Черт возьми, Кобб, если тебе что-то втемяшилось в голову, то ты от этого не отступишься.

Можно подумать, что в противном случае я чего-нибудь бы добилась?

И вдруг, как это ни странно, Энни стало легча как будто ее грудь распахнулась и воздух вошел в легкие. Как будто она действительно взбиралась пешком к Бель Жардэн, сердце ее билось, в висках пульсировала кровь.

– Разве кто-нибудь сказал, что ты не права? – спросил он.

– Я говорю! Может быть, мне следовало довольствоваться тем, что у меня было. Может быть, я была безмозглой идиоткой и не видела того, что было прямо передо мной. – Она почувствовала, как в глазах и в носу у нее начало щипать. – И смотри, где я оказалась.

– Ты имеешь в виду Бель Жардэн? – Он говорил тихо, но ей казалось, что голос его эхом отдается у нее в голове.

– Нет, – сказала она резко. – Не Бель Жардэн. – Она энергично повернула руль, понимая, что если не начнет сейчас же действовать, то может совершить страшную глупость, сказав женатому мужчине, что любит его.

Она ехала по Шантийи-драйв, и перед ней за высокой изгородью из олеандров стоял Бель Жардэн. Его кованые железные ворота были распахнуты, фасад дома был покрашен в розовый цвет, а вдоль посыпанной битыми ракушками аллеи росли высокие пальмы, сияющие в лучах заходящего солнца. Розовый? Неужели они действительно покрасили Бель Жардэн в розовый цвет? Боже, может быть, это была совсем не такая плохая идея?

О, какое счастье увидеть его снова! Она почувствовала, как ее раздражение исчезло, и ее охватило волнение, никак не связанное с тем, сможет она купить Бель Жардэн или нет. Она поняла, что он уже принадлежит ей. Бель Жардэн всегда будет принадлежать ей.

Она сделала резкий поворот и остановила машину в конце аллеи. Она вдохнула запах цветущих лимонных деревьев. Плющ обвил крыльцо и взобрался почти до крыши. Впереди вдоль дорожки из каменных плиток, ведущей к крыльцу, растут розы… о нет, это пионы с цветами величиной с маленькие кочаны капусты. Розовые, красные, белые. А вот низкие кусты бурачка и фиалок. Она смотрела на тяжелую в испанском стиле дверь, которая манила ее из-под навеса крыльца, и чувствовала, как у нее в груди бешено билось сердце. Дома. Она была дома.

Единственное, что ей надо было сделать, – это подойти к двери, открыть кованую металлическую щеколду… и она будет дома.

Энни повернулась к стоявшему рядом с ней Эммету и спросила:

– Они дома? И… как ты сказал их фамилия… Бакстер?

– Нет. Но у меня есть ключи. Хочешь войти?

– Ты так говоришь… как будто это просто – войти и все. О, Эм, я чувствую себя так… так, как будто я кого-то обманываю.

– Это потому, что их нет дома?

– Нет, дело во мне. Может быть, я стараюсь обмануть саму себя. Я все время сравниваю его с тем домом, который я помню.

– Почему бы тебе, пока мы будем осматривать его внутри, не рассказать мне, каким он был? Кто знает, может быть, новый владелец обратится ко мне за советом относительно его внутреннего оформления?

– С какой стати он будет это делать?

– Я не знаю… почему бы тебе не спросить у него? – Эммет положил руку ей на плечо. – Он стоит прямо перед тобой.

Энни сделала шаг назад колени у нее подкосились. Она уставилась на него так, как будто увидела что-то нереальное. Это сон, ночной кошмар или Эммет издевается над ней… чтобы отомстить за прошлое?

– Ты? – выпалила она. – Ты купил Бель Жардэн. Но зачем тогда ты привез меня сюда?

В свете заходящего солнца глаза Эммета, казалось, засветились неестественно ярко, как звезды на небе. Легкий ветерок взъерошил его волосы, и они встали смешным вихром, который ей очень хотелось пригладить.

– Потому что у меня не все так хорошо, как ты подумала. С делами все в порядке… Но я имею в виду тебя, Энни Кобб, тебя, замечательную и очень упрямую. Почти два года я старался вытравить тебя из своего сердца, но мне ничего не удалось сделать. И, когда мне в руки попалось сообщение о продаже этого дома, я решил, что это судьба… Если я куплю его, – подумал я, – то как бы завладею твоей частичкой. А после того как я поговорил с Лорел…

– Ты звонил Лорел? Зачем?

– Наверное, боялся. – Он пожал плечами. – Я не хотел причинять себе боль. Твоя сестра сказала мне…

– Что она тебе сказала?

– Что ты не замужем. И что ты однажды сказала ей, не так давно, что то, что ты не вышла за меня замуж, было самой большой ошибкой в твоей жизни. Поэтому я подумал: может быть, ты заинтересуешься перспективой разделить Бель Жардэн с таким бродягой, как я.

– А твоя жена?

Он задумчиво сморщил лоб, затем лицо его озарилось веселой улыбкой.

– Фиби? Ну, я не виню тебя за то, что ты так подумала. Честно говоря, было время… – Он пожал плечами. – Но это было раньше. Сейчас мы просто друзья. Я разрешил ей использовать свободную спальню под студию. – Все дело в свете. Она говорит, что в этом свете очень хорошо рисовать, из-за этих окон.

– И ты все еще…

– Сплю с ней? – Он засмеялся. – Нет, мы сейчас слишком хорошие друзья, чтобы портить этим свои отношения. Кроме того, у нее есть приятель. Отличный парень. Иногда мы проводим время вместе, играем в бильярд, в карты.

– Ничего более приятного ты мне никогда не говорил. – На глаза у нее навернулись слезы, и все вокруг было как в тумане. Она испытывала такое облегчение и такую радость, что не могла выразить их словами. – А сейчас, может, ты замолчишь на минуту и поцелуешь меня?

Примечания

1

Баранки (идиш).

2

Красотулечка (идиш).

3

Благословен Ты, Предвечный, Боже наш, Царь Вселенной (субботняя молитва у евреев).

4

Около 400 граммов.

5

Самые дорогие апартаменты, расположенные на верхних этажах небоскребов.

6

Моя куколка (фр.).

7

Ханука – еврейский религиозный праздник в конце декабря.

8

Скрудж – персонаж Святочного рассказа Ч.Диккенса «Рождественская песнь в прозе» – бездушный скаредный делец.

9

Английский художник-мультипликатор.

10

Английская писательница и художница, известная иллюстрациями к собственным детским сказкам.

11

Детский еврейский праздник.

12

Сваха (идиш).

13

Натуральный чистый шоколад, служащий основой для производства различных кондитерских изделий.

14

Все испорчено (фр.).

15

Смотрите сюда! (фр.).

16

Это не трудно (фр.).

17

Вот так (фр.).

18

Превосходно (фр.).

19

Хорошо (фр.).

20

Каджуны – потомки французских переселенцев в Америке.

21

Рогалик (фр.).

22

«Сирс-энд-Робин» – каталог товаров, высылаемых по почте наложенным платежом.

23

«Грейтфул Дэд» – рок-группа 60-х годов, принадлежавшая к андеграунду.

24

Обрезание, религиозный обряд у иудеев и мусульман.

25

Чудовище (идиш).

26

Спасибо, моя крошка (фр.).

Content

Эйлин Гудж
Любящие сестры

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I 1966 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ II 1972 год

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

ЧАСТЬ III 1980 год

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

ЭПИЛОГ

Примечания