Олег Рой

Муж, жена, любовница

Тот, кто был богат, стал беден.

Кто был беден, стал богат.

Брат за океан уедет —

Завтра будет новый брат.

Евгений Сабуров

Глава 1

Квартира, которую она так долго искала, оказалась на краю города, где-то за станцией метро «Войковская», в обычном панельном доме. С торца длинной многоэтажки был пристроен отдельный вход с симпатичным новым козырьком, и, когда женщина, уже под вечер, наконец увидела его, он показался ей долгожданным, желанным пристанищем. Холодный и резкий, даже для середины ноября, ветер гнал по московским улицам снежную крупу; его порывы хлестали ее по лицу, секли ледяной крошкой, и она на минуту вдруг забыла, что делает здесь совершенно одна, в этом неуютном месте, под хмурыми небесами холодного, чужого ей теперь города... Прерывисто вздохнув и совладав наконец со своими чувствами, загнав боль и страх в глубину души, Юлия осторожно поднялась по скользким белым ступенькам и позвонила.

Сюда, к дому, у которого она теперь стояла, ее привело только упрямство, присущее ей от природы. Еще недавно вполне уверенная в себе, эта хрупкая симпатичная тридцативосьмилетняя блондинка, своим всегдашним благополучием неизменно вызывавшая скрытое раздражение у друзей, теперь ощущала себя словно замороженной – будто все ее чувства находились под анестезией, за которой последует операция, на счастливый исход которой не оставалось надежды. В этот вечер – как, впрочем, и во все предыдущие мрачные вечера этого периода ее жизни – Юлии было все равно, куда идти и с кем разговаривать. Она разыскала это место точно на автопилоте, по старой привычке, свойственной ее характеру, – что-то делать, куда-то стремиться, надеяться в любой ситуации и действовать, действовать, действовать... И тогда – кто знает? – вдруг ей повезет? Повезет, как той лягушке, попавшей в кувшин со сливками. Если шевелить лапками быстро-быстро, то из сливок собьется масло, а это уже что-то твердое – это опора. На этом можно стоять. Бог знает, сработает ли в ее случае эта древняя притча, с которой она мысленно живет вот уже полгода, или спасения нет и мир ее катится в тартарары. Но все равно она будет пытаться...

Юлия вздрогнула, услышав ворвавшийся в ее невеселые мысли мелодичный звонок. Он свидетельствовал о том, что ее услышали и ей открыли – она увидела большое помещение без прихожей, на пороге которого стояла высокая молодая женщина с приветливым лицом. «Такими раньше были пионервожатые», – пронеслось у Юлии в голове, и, стряхнув оцепенение, она смело шагнула вперед.

Внутри пахло свежим ремонтом. По левой стене располагались вешалки, середину комнаты занимали кресла, а у окна стоял большой стол. Помещение напоминало небольшую учебную аудиторию. Это и был тот самый Клуб, куда пригнали ее отчаяние и одиночество. Клуб московской общественной организации совершенно особого, пугающего рода – клуб ВИЧ-инфицированных.

Юлия оставила шубку на вешалке и, незаметно скользнув к дальней стене, села в последнем ряду. Надо было оглядеться, освоиться в незнакомой атмосфере. В комнате уже сидели какие-то люди – в основном молодежь – в свитерах и джинсах; у стены грудой лежали рюкзачки. Юная пара что-то оживленно обсуждала между собой; лица у юноши и девушки были бледные, болезненные, но, как ни странно, веселые. Дама, похожая на администратора клуба средней руки, рассказывала седому очкарику какие-то захватывающие сплетни про Министерство здравоохранения, а он слушал ее с усталой улыбкой; в руках мужчина держал старый и донельзя потертый портфель. Мгновенно окинув взглядом всю эту картину, достаточно мирную и обыденную, Юлия немного успокоилась и почувствовала, как что-то оледеневшее внутри чуть оттаяло и чуть потеплело.

Зал понемногу заполнялся, всех попросили пересесть поближе к столу, и Юлия повиновалась. В конце концов она оказалась рядом с девушками, почти подростками, которые, как ей показалось, были ровесниками ее детям. Интересно, старше или моложе моей Ксюши, мелькнуло у нее в голове. Юлия по старой и неискоренимой привычке все еще делила всех молодых людей на тех, кто был старше или моложе ее ребят.

Началась лекция о новых лекарственных препаратах. Все, о чем говорила лектор, полная пожилая женщина, профессор медицинского института, практически было уже известно Юлии от ее старинного друга доктора Гены, как она его называла. Именно он в свое время и сообщил ей о диагнозе – и слава богу, что это был он, потому что Гена помог ей справиться с тем ужасом и безысходностью, которые охватили ее. С тех самых пор Юлия, оглушенная и самим диагнозом, и тем, что случилось позже, находилась в странном состоянии заторможенности, приглушенности всех чувств, которое сама она мысленно с горькой иронией называла анабиозом. Может быть, поэтому доктор Гена и настоял на визите своей пациентки в Клуб – визите, который он гордо именовал «новым выходом в люди».

У женщины-лектора была грамотная речь и прекрасно поставленный голос, и Юлия, не особенно вникая в смысл слов, стала все больше успокаиваться от одного звука ее речи, и доброжелательной и энергичной, бесстрастно освещающей проблему, ставшую в последние полгода для Юлии главным в жизни. До этого она, как и все, разумеется, слышала о СПИДе и о жертвах «чумы двадцатого века», но все эти «ужастики» существовали как бы параллельно ее собственной жизни и никакого отношения лично к ней не имели. Уж она-то, коренная москвичка, счастливая жена и мать семейства, никак не могла отнести себя к группе риска...

Вдруг Юлия поймала себя на том, что не в состоянии ни что-либо записывать, ни сосредоточиться на том, что говорит лектор. Внутренний холод делал ее внимание рассеянным, а мозг – вялым, и она не могла удержать нить мысли. Чтобы хоть чем-то заняться, она исподволь стала разглядывать зал. Вот напряженно, приоткрыв рты в сосредоточенном внимании, слушают профессора девушки рядом с ней. Наивные, усмехнулась Юлия, еще на что-то надеются... Вот что-то сосредоточенно строчит в блокноте пожилой мужчина. А вот и сама лектор – профессор Анкудинова; ну, с ней все ясно: специалист, медик, инфекционист, опыт, знание языков... Она в курсе всех новинок фармацевтики, всех современных разработок; она применяет эти новинки на практике и видит результаты. Солидный научный авторитет. Но даже она смотрит на проблему без особого оптимизма. Случаи. Статистика. Возможности ремиссии. Слова умные и ученые. А за ними скрывается страшная истина, точнее, только одно – выхода нет. Нет его, понимаете?!

У Юлии сжалось сердце от безумной тоски. В мгновение ока она лишилась с таким трудом достигнутого равновесия. Боль и отчаяние снова охватили ее, и в который раз за эти месяцы она подумала: а может быть, легче просто закрыть на все глаза и прекратить борьбу?

«Господи, помоги мне», – прошептала она про себя, вспомнив, сколько сил потратил доктор Гена, уговаривая ее посетить Клуб. А сколько сил отняло у нее самой намерение собраться с духом и все-таки прийти в это место. И вот, пожалуйста, опять расстроилась, потеряла весь свой былой природный оптимизм и мысленно хнычет над своей судьбой... – Смилуйся надо мной, господи, не дай мне сдаться. Ничего исправить уже нельзя. Можно только успокоиться и ждать...

Юлия знала, что теперь до конца жизни – до которого, вероятно, совсем недолго – она будет в постоянной борьбе с ВИЧ-инфекцией в своем теле. Хуже было то, что ей уже казалось, будто ужасная болезнь поселилась не только в ее плоти, но и в душе, в мозгу, в само́м ее сознании... «Прекрати немедленно, – мысленно одернула она себя. – Нельзя же замыкаться, сосредоточиваться только на себе. Посмотри: тут сидят люди, такие же, как ты, с той же самой проблемой и еще гораздо моложе тебя – им бы только жить да жить!» А гадкий внутренний голос эгоистично нашептывал: это их счастье, что они моложе; лекарство от СПИДа вряд ли найдут в ближайшее время, и даже если найдут лет через пять, то молодые, быть может, дождутся. А вот ты, если и доживешь, будешь уже такой развалиной, что вряд ли сможешь выдержать тяжелый курс лечения...

«Черт подери, неужели действительно все? – уже в который раз подумала Юлия. – Пожила, повеселилась на этом свете, сходила замуж, родила двоих детей, построила два дома. И все?»

Почему-то именно этой ночью, перед самым походом в Клуб, она поняла, что больна серьезно и безнадежно. Что жизнь уже никогда не будет прежней, веселой и праздничной, по-человечески естественной и понятной, а впереди – больницы, мучения, отчуждение окружающих, всеобщий остракизм и вечная жалость к самой себе – не жизнь, а пытка, сплошные потери. И главная утрата – потеря свободы. Свободы всего – выбора, передвижения. Она – человек с ограниченными жизненными возможностями. А внешне такая же, как и вчера, – все еще красивая, еще легкая, еще живая. К этой мысли привыкнуть невозможно...

Она снова погрузилась в свои горести, уже привычно отчитывая себя за эгоизм: «Какая мешанина, какие глупости у меня в голове и какая я плохая. Грешная, непоследовательная, трусливая... Ну ладно, пусть я действительно такая. А как же все остальные? Они тоже плохие – все до единого? И эти юные создания тоже совершили смертные грехи? И заразились потому, что любили кого-то? Если я наказана за свою неосмотрительность, то эти дети – за что?»

Лекция заканчивалась. Слушателям раздали листочки с расписанием заседаний Клуба, с рекомендациями по новой диете, с адресами новых фондов, которые они могут посетить. А Юлия, вынырнув из мысленной беседы с самой собой, продолжала разглядывать публику. В ответ на нее, кареглазую, хрупкую, обаятельную блондинку со стрижкой каре, тоже посыпались неприкрыто заинтересованные взоры, но она решила пока не вступать ни в общий разговор, ни знакомиться.

От природы Юлия была человеком веселым и энергичным. Однако глубокая депрессия последних месяцев привнесла в ее характер и поведение черты, ранее ей несвойственные, – настороженность, замкнутость, стремление уединиться, спрятаться, как улитка в своей раковине, и теперь она не торопилась обрести новых знакомых. Быть может, она опасалась того, что, бросившись сейчас от одиночества на первую попавшуюся приманку дружбы, она будет вынуждена потом долго тянуть лямку, в общем-то, ненужных ей отношений. А впрочем, почему вынуждена? В этом-то, в выборе друзей и знакомых, она, слава богу, все еще свободна, сказала сама себе Юлия. Может выбрать наперсника, а может встать, повернуться и уйти.

В другой комнате, куда их пригласили пройти, горел мягкий нижний свет, зеленел экзотическими водными растениями большой аквариум, удобные диваны манили в свои объятия, а на журнальных столиках стояли чашки ароматного чая с печеньем. Во всем чувствовалось стремление хозяев создать приятную обстановку и поддержать пришедших сюда людей. Но уже одно это стремление, так явно бросающееся в глаза, невольно напоминало всем о той проблеме, которая свела вместе таких разных мужчин и женщин. Конечно, это не казенные стены больницы, но все же – увы, подумалось Юлии – вполне служебное помещение, хоть и нового типа. Общая атмосфера, невзирая на все старания организаторов, казалась ей безнадежно унылой, и женщина тихонько вздохнула, невольно вспомнив о том, каким бывает настоящий уют.

Не торопясь садиться за столик, Юлия огляделась. Она так давно не выходила из дома и не видела новых людей, что сегодня чувствовала себя путешественницей по опасным джунглям. Однако же ничего по-настоящему опасного вокруг пока не наблюдалось. Девушки, которых она приметила еще на лекции в зале, сидели в дальнем углу и оживленно болтали с двумя зрелыми дамами и мужчиной средних лет. Юная пара по-прежнему кротко выясняла отношения... Какие они все милые, с чуть преувеличенной восторженностью отметила про себя Юлия. Неужели это будет своего рода семья – сообщество ее новых друзей? На всякий случай она решила сесть поближе к двери, чтобы в любое время можно было уйти – удрать, если ей этого захочется.

Пришла ведущая, собранная и строгая девушка в очках – психолог, работающий в Клубе. Объявила, что будет проводить групповое занятие, которое продлится не менее двух часов. Юлия отпила глоток душистого фруктового чая и, мельком взглянув на часы, подумала: не смыться ли? Она – и групповое занятие?! Да это же просто смешно. С давних, еще студенческих времен она не участвовала ни в каких групповых мероприятиях. А впрочем, что ей еще остается делать? Времени полно. Обязанностей никаких. Да и замечательный доктор Гена советовал ей побыть в Клубе подольше. Юлия взяла себя в руки и осталась на месте, хотя невольно проверила взглядом, не заперта ли дверь и свободен ли путь к отступлению.

Все происходящее казалось ей случайным и нелепым эпизодом, таким же, как все последние месяцы ее существования. Но случилось так, что Юлия запомнила этот обучающий семинар по СПИДу на всю жизнь.

Когда девушка-психолог заговорила, стало ясно, как она еще молода. Однако плавная речь, грамотно построенные фразы и умение держаться перед аудиторией выдавали в ней человека духовно зрелого и вполне опытного.

– Давайте познакомимся, – приветливо начала она. – Сегодня наше первое занятие в этом сезоне.

– Да мы уже знакомы, – раздался шутливый молодой голос.

– Знакомы, но не со всеми. Некоторые здесь впервые. Итак, начинаем?

– А чай допить можно?

– Хорошо, еще десять минут на чай.

Если эта тягомотина продлится и дальше, домой я никогда не попаду, промелькнуло у Юлии в голове. Она и сама не знала, куда торопилась, но раздражение и беспокойство в последнее время стали для нее едва ли не основными эмоциями.

Зазвенели чашки, люди стали быстро убирать посуду со столиков, освобождая их для бумаг и карандашей. Чувствуя радостную готовность и настрой окружающих, Юлия решила высидеть до конца занятий. Кто знает, а вдруг?..

– У нас сегодня будет ролевая игра, тренинг на психологическую выносливость и умение работать в команде. Сначала – несколько вводных слов, объяснение для новичков, установка. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Ведь все вы потеряли очень многое – семью, друзей, профессию. И, как вы уже успели узнать, государство почти ничего не делает для вас, хотя существует закон, в идеале обязывающий общество оказывать вам помощь. Однако, к сожалению, от вас отмахнулись все. Поэтому ваша задача – выстоять самостоятельно, в одиночку выдержать борьбу за себя, за свое здоровье. И вот благодаря Клубу у нас есть возможность проводить эти занятия. Сегодня – как и каждую среду в течение вот уже двух лет...

– Довольно, Жанночка, довольно рекламы! – раздался из угла комнаты смеющийся, нетерпеливый молодой голос. – Не томи, расскажи быстрее про игру.

– Я уже сказала, у нас сегодня ролевая игра. Для удобства мы сейчас разделимся на группы по пять-семь человек. В игре несколько этапов. Первый – приключение на Луне.

Юлия плохо поняла правила игры. Нужно было взять с собой на Луну вещи, чтобы идти пешком семьдесят пять километров по солнечной стороне и столько же по теневой. Какие именно предметы необходимо взять в дорогу? Каждый должен оценить нужность выбранных вещей в баллах... На Юлию нашла тупость, какое-то интеллектуальное одеревенение. Она, всегда такая практичная и сообразительная, не могла произвести никаких расчетов и выкладок в воображаемой ситуации. «Что ж я так переживаю, ведь это не более чем игра, – уговаривала она себя. – Может, я от природы тупая? Вот пусть психолог со мной и поработает...»

– Начинаем второй этап, – продолжала тем временем взрослая девочка-психолог. – Согласуйте со всей командой, что именно вам надо взять с собой в дорогу. Решение выносите коллективно. Если хоть один из команды будет не согласен, то баллы за этот предмет себе не засчитывайте.

Юлия оглядела команду. Семь человек, сплошь случайные люди. Три молодых парня, две юные девушки, какой-то тип лет сорока пяти и она. Господи, ну и команда! Однако все, кроме нее, явно уже были знакомы между собой.

– Сначала надо выбросить спички, – авторитетно заявил самый старший. – На Луне ведь нет кислорода.

– А зачем тогда кислородный баллон? – спросила черненькая девушка с густой челкой.

– Затем, чтобы тоже выбросить. У нас есть скафандр с полным обеспечением. – Голос старшего звучал уверенно, и Юлии пришлось взглянуть на этого человека хотя бы из вежливости.

Он как будто только и дожидался ее взгляда.

– Представьтесь, пожалуйста, – услышала она низкий голос, почти бас. – Мы все уже бывали здесь и играем не первый раз. А вот вы у нас – лицо новое. Как вас зовут?

– Меня зовут Юлия. Я, честно говоря, плохо разобралась в игре, поэтому не обращайте, пожалуйста, на меня внимания. – Она чувствовала себя почти смущенной, но почему-то это смущение не было для нее обременительным или неприятным.

– А я – Владимир. Молодые люди, прошу и вас тоже представиться.

Все быстро назвали свои имена, которые Юлия, разумеется, тут же забыла. Но Владимира она запомнила. Что-то в нем было, в этом «типе за сорок», как она его окрестила, с внешностью бывалого, много повидавшего человека. Бритая наголо голова, шкиперская бородка. «Не хватает только короткой трубки», – подумала Юлия и принялась мысленно гадать, кем бы он мог быть в прошлой жизни. Инженером оборонки? Физиком в НИИ, электронщиком, короче – сухим технарем? А может быть, военным?..

Игра быстро набирала обороты. Оказалось, что у Юлии самый высокий процент ошибочных решений в группе. Она ничего не поняла из всех этих лунных штучек. Однако все кругом горячо спорили, азартно выкрикивали очки, и Юлия, чувствовавшая себя лишней, решила помолчать, ничем не выказывая своего интереса к происходящему. Суть игры заключалась в том, что игроки должны переубедить друг друга и выработать общее командное мнение; позже подсчитывалось, способны ли люди работать в команде в принципе. Оказалось, что Юлия сама правильно сориентироваться не смогла (у нее были весьма низкие баллы), но зато она легко поддавалась влиянию и уговорам команды. «Вот такой я русский общинный человек», – пошутила она про себя, а вслух безразличным тоном произнесла:

– Я ничего не понимаю в этой игре, поэтому просто присоединяюсь к большинству.

Владимир взглянул на Юлию поверх листа бумаги. Он, естественно, был лидером этой команды. Взгляд его не был испытующим, но Юлии все равно показалось, что он пронзил ее насквозь, высветил и открыл для всех присутствующих ту холодную пустоту, что воцарилась в когда-то пылкой душе.

– Не понимаю, какое отношение все это имеет к моей проблеме? Это лунное приключение как-то не для меня. Вернее, я не для этого, – попыталась оправдать свое равнодушие Юлия. И тут же одернула себя: с какой стати она должна перед ним оправдываться?

– Вот когда вам будут навязывать мнение где-нибудь в другом месте, тогда и вспомните эту игру, – сказал Владимир.

– Если оно еще будет, другое место, – отозвалась она. – Да и это все ненастоящее... Неужели вам не странно играть в бирюльки, когда настоящая жизнь так сурова?

Он ничего не успел ей ответить – голос ведущей Жанны предложил игрокам сделать перерыв и подсчитать очки.

– Группа, в которой оказался самый сильный лидер, стала ведущей. Ее не смогли остановить никакие препятствия, она прошла сто пятьдесят километров по Луне с наименьшими потерями. После перерыва мы проанализируем результаты всех групп! А пока – десять минут на чай...

– Вы знаете, мне пора, – как-то виновато обратилась Юлия к своей команде. – Было очень интересно, спасибо за игру...

Произнося ничего не значащие, протокольно-вежливые слова и откланиваясь, она думала про себя: «Все, довольно, прочь отсюда! Хватит заниматься глупостями. Я уже сыта ими по горло».

– Во второй части обычно бывают более сложные игры и, уверяю вас, более увлекательные, – попытался было остановить ее Владимир. Но она, наверное, выглядела такой измученной, что он осекся на полуфразе и спросил: – Может быть, вас проводить? Уверен, ваши близкие вас ждут и встречают, но все же... Вы далеко живете?

– Это не имеет значения. Благодарю вас. Провожать меня не надо. – Она сама удивлялась своим холодным фразам, но сейчас ей хотелось только одного: немедленно уйти.

У выхода к Юлии подошла администратор – та самая, которая встречала всех у дверей.

– Вы уже уходите? Возьмите эту брошюрку. Следующая встреча через неделю. Вам у нас понравилось?

– Да, и лекция, и игра, это все очень... интересно.

– А как насчет команды? Она вам тоже понравилась? – Владимир догнал ее у дверей, и неожиданно выяснилось, что ей приходится смотреть на него снизу вверх. Только теперь Юлия заметила, насколько он высок, этот крутолобый, крепкого сложения мужчина. Бритая голова и аккуратно подстриженная короткая бородка придавали ему какой-то уютный, сказочный вид. Как ни странно, если не считать первых и самых последних минут, когда Юлия опять ощутила леденящую тоску, она и в самом деле неплохо чувствовала себя здесь... Юлия не поверила бы, скажи ей сейчас, что несколько минут назад она стремилась во что бы то ни стало покинуть этот дом, как не поверила бы также, если бы кто-то сказал, что именно присутствие стоящего рядом Владимира вдруг смягчило и ослабило ее бесконечную напряженность.

– Команда мне тоже понравилась, – справившись с неожиданным спазмом в горле, призналась она.

– Я провожу вас до такси.

Его голос вновь был решителен и тверд, и она не стала возражать, понимая, что в данном случае это бессмысленно. Попрощавшись со всеми и выйдя за двери Клуба на улицу, почти по-зимнему холодную, Юлия почувствовала, как Владимир властным жестом взял ее под руку.

Какое счастье – выпал снег!

Юлия застыла на высоком крыльце. Погруженные в свои разговоры, за плотными шторами посетители Клуба не видели, что ветер успокоился и начался тихий снегопад. Теперь она с восхищением взирала на белизну первого, нетронутого снега под ногами, на круговерть снежных хлопьев, сверкающих в мягком свете уличных фонарей. Голос Владимира вернул ее к действительности.

– Вам в какую сторону?

– К центру. И как можно быстрее, – мягко освобождаясь от его руки и давая понять, что она торопится и ей не до разговоров, сказала Юлия.

– Я могу позвонить вам, чтобы узнать, как вы доехали?

– Вряд ли это необходимо, – почти скороговоркой произнесла Юлия.

Она посмотрела на Владимира и, сама не понимая своих действий, негромко назвала свой номер телефона. «Что за «тип», – пронеслось у нее в голове, – и зачем я дала ему номер телефона?» И, стараясь справиться с сумятицей чувств, как можно тверже и вежливее произнесла:

– Спасибо за беспокойство, – и повторила: – Вряд ли это необходимо.

Она думала, что Владимир станет возражать ей, но он только улыбнулся и промолвил:

– Тогда до следующей среды. Вы придете еще раз?..

– Не знаю, – честно ответила Юлия.

– Приходите, я буду вас ждать. Нам есть о чем поговорить.

– Постараюсь, – и это снова было совершенно честно с ее стороны. Она вдруг поняла, что действительно постарается прийти сюда на следующей неделе. Вслух тем не менее осторожно пояснила: – Вы ведь знаете, ничего нельзя загадывать заранее...

Рядом притормозила машина, и Юлия нырнула в ее мягкую теплоту, даже не кивнув своему провожатому на прощание.

– Пожалуйста, до Кутузовского, улица Дунаевского.

– За сотню, идет? – весело отозвался шофер.

– Идет, только не гоните. Дорога скользкая.

– Довезу как по воздуху, не сомневайтесь.

Юлия забилась в уголок на заднем сиденье. Она давно уже, с тех самых пор как узнала про свой статус ВИЧ-инфицированной, играла в такую игру: а что будет, если... Если, например, вот этот милый, добрый, как все толстяки, дядька узнает про ее диагноз? Как он поведет себя? Остановится и выгонит из машины, а сам поедет в ближайшую ночную мойку, чтобы продезинфицировать свою тачку? Или, стиснув зубы, все же заработает обговоренную законную сотню, трясясь от страха заразиться?.. А если бы он был ее знакомым, соседом или сантехником, работал бы у нее в доме – что, перестал бы с ней здороваться, общаться? Проклял и заклеймил бы ее как исчадие ада, как сделали некоторые ее знакомые?

Да, с ней бывало уже всякое. Умненькая девочка-психолог, которая так виртуозно сегодня проводила в Клубе игру, наверное, сказала бы, что это тоже положительный опыт. Во всяком случае, теперь Юлия сто раз подумает, прежде чем сообщить человеку о своем диагнозе. Надо будет обсудить это в Клубе в следующий раз. Ага, усмехнулась она своим собственным мыслям, в следующий раз?! Давненько она не планировала ничего даже на неделю вперед...

Шофер лихо зарулил во двор и высадил ее у подъезда. Юлия порадовалась, что не пришлось идти через темную арку, которой она так боялась. Хотя, впрочем, что ей теперь могло угрожать, если она сама носила в себе яд и проклятие!

Подъехал старенький дребезжащий лифт. Поднимаясь в свою квартиру, расположенную на одиннадцатом этаже, Юлия устало откинулась, прислонилась к стенке и прикрыла глаза.

«Наверное, я слишком много думаю, – тоскливо размышляла она, – а надо просто стараться жить дальше. Жить и действовать, не предаваясь пустым и бесплодным мыслям. Вот даже эта игра сегодня – вроде бы пустое, детское занятие, а все же, оказывается, что-то меняет в человеке, пробуждает эмоции, дарит чувство единой команды. Раньше я никогда не задумывалась, что, играя тридцать минут, можно проверить себя на совместимость с другими людьми, на возможность сотрудничества. Да... Надо признаться, что этот поход в Клуб все же как-то повлиял на меня...

Итак, решено: нельзя так много думать о себе, нельзя замыкаться на собственных горестях... – И тут же она возразила самой себе: – А с другой стороны, что мне еще делать? Я всю жизнь думала о других. И чем это кончилось?!»

Юлия открыла дверь своей квартиры и с тоской посмотрела на новую белую мебель прихожей. Разделась, провела расческой по пышным волосам, привычно прошла на кухню. Здесь все в порядке. Правда, кот Маркиз опять оставил нетронутым новый корм. То ли капризничает, то ли недомогает, то ли просто тоскует вместе с хозяйкой. Раньше весь мир казался ей понятным и простым, а теперь вот даже собственного кота она не способна понять... И, налив Маркизу в блюдце его любимого кефира, она отправилась спать.

Перед тем как лечь в постель, Юлия по привычке посмотрела в окно. Снег все падал, мягким покровом застилая Москву, и ей на миг показалось, что он вот-вот скроет под собой всю горечь, беды и противоречия этого мира. Как прежде сияла перед ней чаша Лужников, светился шпиль университета! Прежде снег заметал крыши, деревья, землю, небо... Родной город нравился Юлии в любое время года, но зимой – особенно. Ей вспомнились стихи, которые когда-то нараспев, с таинственной ноткой в голосе произносила мама: «Идут белые снеги, как по нитке скользя. Вечно жить бы на свете, да, наверно, нельзя». И от этого воспоминания ей стало легче, а холод, обжигавший ее изнутри, хоть и не исчез, но ослабел.

Вот и прошел еще один трудный день ее новой жизни. Юлия приняла снотворное и, не успев согреться на черном шелковом постельном белье, буквально провалилась в сон.

А наутро ее разбудил телефонный звонок. После снотворного, которое она пила редко и потому оно действовало на нее убойно, Юлия не сразу поняла, чего хочет от нее приятный мужской голос.

– Доброе утро, Юлия. Я вас не разбудил? Это Владимир. Мы познакомились вчера в Клубе. Я решил все же узнать, как вы доехали.

– О, Владимир, доброе утро! Не разбудили. Я уже проснулась. Доехала хорошо.

– Как ваши дела? Что вы сегодня делаете? У меня есть предложение. Давайте сходим на выставку – у меня их несколько на примете, можете выбирать, а потом просто погуляем. Я вас приглашаю.

– Это довольно неожиданно. Я никуда не собиралась сегодня, – растерялась Юлия.

– Хорошо. Подумайте о том, что я сказал, – не вдаваясь в споры, как и накануне, закончил Владимир. – Я позвоню вам через час, если вы не против.

– Договорились, – едва успела выговорить она, и в трубке раздались короткие гудки.

Ха, с утра – и уже звонки, приглашения. Вот это выход в свет! Премьера удалась, мысленно посмеялась Юлия. Но как же быть с этим Владимиром? Настойчив, симпатичен, активен, прямо какой-то местный супермен. А еще вчера тебе показалось, что он чуть ли не престарелый тип, поддразнила она себя.

Умываясь, поливая цветы, готовя себе кофе, она продолжала размышлять о неожиданных перспективах, открывшихся перед ней с этим приглашением. Ведя внутренний диалог с той незнакомкой, которой она порой себя теперь ощущала, Юлия слегка подтрунивала. Маленький роман?.. Ну что ж, наверное, можешь себе позволить. Как-никак – свободная женщина. Проблемы с диагнозом у нас общие, это, по крайней мере, ясно. А что? Когда ты была последний раз на выставке? Сколько лет назад? Ну, все же, пожалуй, не лет, а несколько сезонов, и это тоже немало, ее нога не ступала в Дом художника на Крымском Валу. Пусть так и будет. Если уж вливаться в новую жизнь, так полным ходом!..

Они встретились в метро. Обошли выставки на всех этажах ЦДХ, посидели в тихом и милом грузинском ресторанчике «Сулико». Говорили обо всем – кроме собственной болезни и личной жизни, кроме потерь и обид. Это было не как на свидании в юности, когда сразу, по массе признаков узнаешь, чем дышит человек. Они как бы приглядывались друг к другу, выжидали и не спешили знакомиться ближе.

Юлия вновь посетила Клуб в следующую среду, и с тех пор так оно и повелось. Среда стала для нее Клубным Днем. Она подружилась с остальными членами этого небольшого сообщества, с организаторами, волонтерами из других стран, понемногу поняла, как устроена эта структура, и привыкла к занятиям психологов, даже взяла несколько индивидуальных сеансов психоанализа. Теперь ей нравилось, когда после деловой игры в ней надолго оставалось послевкусие общего замысла, состояние сплоченности, спаянности и бойцовский азарт.

Можно считать, что к весне она начала воспринимать жизнь без недавнего трагизма. Холод отчаяния начал покидать ее душу. Хвала природе – физическое состояние Юлии оставалось вполне стабильным. И она знала, что при современном состоянии медицины у нее в запасе есть пятнадцать-двадцать лет хорошей жизни. А кто вообще может сейчас загадывать так далеко?

Тем временем Владимир опекал Юлию старательно и нежно. Они много гуляли, разговаривали, посещали разные интересные места. Вкусы, привычки и жизненный уклад у них оказались довольно разными, и они с удовольствием делились друг с другом своими познаниями, тем, что любили и ценили. В ту зиму появилось в жизни Москвы (или, точнее сказать, вернулось) такое понятие, как кино. Им обоим нравилось смотреть фильмы в новых, хорошо оборудованных кинотеатрах. Сделав из этого почти ритуал, они рьяно обсуждали потом сюжет и уровень режиссуры фильма, игру актеров, качество звука и музыку. Юлин «анабиоз» понемногу проходил, она вновь стала открытой в общении и говорила сама про себя, что «заморозка почти оттаяла»...

Постепенно, мало-помалу, несмотря на то что оба они избегали разговоров о прошлой жизни, наступил такой момент, когда они – мужчина и женщина – уже многое знали друг о друге. Он – носитель вируса, но сейчас не болен. Впереди – неизвестность. Профессия – моряк, капитан дальнего плавания, руководитель со стажем. После обнаружения инфекции вынужден был срочно списаться на берег. Старые друзья нашли работу в управлении пароходства, но тут стало известно о его болезни – информация поступила от медиков, которые не считали, что должны соблюдать правила медицинской этики, когда речь идет о ВИЧ-инфекции. Пришлось уехать из северного городка в Москву, к родителям жены, но и тут он не смог устроиться по специальности. А потом случилось самое страшное: заболела жена, стал известен ее диагноз, и он ушел из дома, так как не мог переносить кривотолков и косых взглядов... Он всегда был открытым человеком и душой компании, но сильно сдал, изменился, когда жены не стало. Хотел уйти из жизни – но удержали дети; потеряв мать, они особенно нуждаются в отце. Сейчас работает таксистом. Напоследок Владимир рассказал Юлии об острой пневмонии жены, которая, будучи осложнена ВИЧ-инфекцией, и стала причиной ее смерти. По его рассказу она поняла, что это была крепкая семья и Владимир любил свою жену. У них была общая юность, а это – психологическая база на всю жизнь.

Юлия, будучи более замкнутой, коротко рассказала Владимиру о муже и детях, предавших ее после известия о том, что она ВИЧ-инфицирована. Истории их семейной жизни были хотя и разные, но обе безысходно грустные. В разговорах они избегали многих вопросов, но главным табу для них, без всякой предварительной договоренности, стала тема об источнике заражения. Встречаясь в основном в городе или в Клубе, и Юлия, и Владимир избегали еще одного – бывать в гостях друг у друга.

Буквально через несколько недель у Юлии создалось впечатление, что она уже давно и хорошо знает этого человека. В душе неожиданно для нее самой родилось и окрепло доверие к «типу за сорок», как она назвала его про себя в момент знакомства и продолжала называть в первое время их совместных выходов. Респектабельная, но не снобистская внешность, ухоженный вид, легкий, освежающий запах приятного мужского парфюма – все это, вкупе со скромной, но хорошей одеждой, внушало Юлии чувство надежности. По лицу Владимира было видно, что он в своей жизни провел много времени на открытом воздухе, зимой и летом. В целом он производил впечатление интересного, опытного и сильного человека – да-да, сильного, хотя и надломленного жизнью. Он никогда не жаловался, никогда не сетовал на судьбу. Но в его глазах и рассказах присутствовала глубокая, затаенная грусть.

Впрочем, в обращении Владимир нередко бывал, как ей казалось, безапелляционен и резок. А может быть, он просто был человеком другой, мало знакомой ей среды. Он не относился к привычному ей кругу партийно-административной элиты, к которому принадлежала ее семья (отец Юлии занимал высокий пост, долгие годы был инструктором отдела Управления по науке ЦК КПСС). Не относился Владимир и к еще одной хорошо известной ей породе людей – к технарям и гуманитариям, ученым-интеллигентам, которые составляли раньше круг их с мужем знакомых. Вот эти слои общества она знала прекрасно... А Владимир был из среды флотской и армейской; у них, людей служивых, все было четче и грубее. Но все-таки его нельзя было назвать грубым. Четкость и определенность его высказываний, мнений и поступков можно было расценить скорее как свойства характера зрелого, давно сложившегося мужчины, имеющего собственное мнение по любому поводу.

Однако, несмотря на доверие, которое вызывал у нее этот человек, несмотря на то, что они явно вращались в разных московских кругах, Юлия твердо решила не откровенничать с ним. Мир, в котором она жила прежде, был довольно тесен. И она давно знала, что Москва – это «большая деревня». Она не могла забыть, сколько шума наделала в недавнем прошлом ее история. Они с мужем были когда-то действительно идеальной парой; про их разрыв, про крушение этой «идеальной семьи» говорили везде и всюду. Об этом событии писали журналисты как в светской, так и в деловой хронике многих столичных изданий. И потому ей хотелось как можно дольше не сообщать Владимиру свою фамилию, известную благодаря карьере ее мужа. Именно поэтому принцип анонимности Клуба она восприняла с большой благодарностью.

Кроме того, пожалуй, впервые в жизни ей наконец дано было право побыть просто Юлией, относительно молодой женщиной без определенных занятий. С юности над ней висело громкое имя отца, а потом – мужа. Она всегда была придатком к чему-то, к кому-то. Сначала – к семье родителей, к фамилии отца, затем – к карьере и положению мужа. Теперь же она стала самостоятельной и могла проявиться с любой стороны. Ей нравилось быть в Клубе инкогнито, нравилась определенная таинственность ее существования.

Впрочем, все это было для нее пока не более чем игрой. Настоящая жизнь протекала внутри ее, глубоко спрятанная от окружающих. И главным в этой жизни была одна мысль, жгучая, как острие иглы: как, как это могло произойти?! Откуда взялся в ее организме вирус иммунодефицита?

Глава 2

Новый год они с мужем решили встречать во Франции, под Парижем, в милом провинциальном городке Амбуаз. Туда собиралась ехать вся их московская компания, это было безумно модно. Предполагался костюмированный бал в старинном, недавно отреставрированном замке. Костюмы, как и весь праздник, должны были соответствовать эпохе начала шестнадцатого века. Именно тогда, в период правления Франциска I, Амбуаз переживал период небывалого расцвета и считался одной из главных резиденций французского короля – по крайней мере, именно так было написано в рекламных проспектах туристической фирмы, организовавшей это красивое празднество. Те же проспекты обещали, что принимать гостей будет сам граф Парижский, владелец замка.

Юлия с дочерью нашли и прочитали про этот замок все, что только можно было отыскать в Москве. Кроме того, Юлия специально разыскала в «Истории костюма» всякие любопытные и забавные сведения об одежде знатных господ той эпохи. К костюмированному «историческому» балу семья Земцовых, во всяком случае в лице дам, была готова на высшем уровне. Кавалерам же особых одеяний не требовалось: можно было обойтись либо приличным современным костюмом, либо фраком, взятым напрокат.

Практичные французы позаботились и о том, чтобы роскошные прокатные костюмы, напоминавшие театральные, были и для женщин. Но чужое – оно и есть чужое. Юлия терпеть не могла брать что-либо напрокат, даже горные лыжи она таскала из Москвы, удивляя таможню и всех окружающих. И после долгих приятных раздумий, после многократных обсуждений проблемы с московскими подругами и дорогими стилистами она решила сшить костюм в Москве. Ее тонкая, все еще гибкая фигура, ее природная женская стать превосходно вписывались в любую эпоху. Пышная многослойная юбка, корсаж с широкими, ниспадающими волнами рукавами, кокетливый хитрый валик с сеткой на голове, прячущий по-старинному причесанные волосы, – все эти красоты шестнадцатого века должны были ей пойти. Придумывать, примерять, волноваться – все это было куда приятнее, чем брать костюм напрокат во Франции. Тем более что тканей и фурнитуры сейчас и в Москве полно, а портнихи умелые и относительно недорогие.

Юлия понимала, что шить роскошный дорогой наряд для одного лишь вечера – это поступок не слишком рачительной хозяйки. Но такой каприз она вполне могла себе позволить. Их финансовое положение благодаря предусмотрительности мужа не пошатнулось в дефолтную осень 1998 года. Они не разорились, а только сократили (как и все, разумеется, говорил ее муж) свои «скоростные обороты». Состояние осталось, оно было удачно и продуманно вложено в недвижимость – в основном за границей, – что и приносило семье Земцовых стабильный доход. В кругу российской финансовой элиты, к которой они принадлежали, такое положение дел было скорее правилом, чем исключением.

Зато исключением была их приверженность к жизни в Москве. Большинство жен и детей тех, кто работал с Алексеем Земцовым, уже давно и прочно обосновались за границей. Они удобно устроились на берегах Темзы или Средиземного моря, вызывая досужие разговоры о том, что у такого-то бизнесмена или финансиста брак существует только «по переписке». Но, к сожалению, не каждому дано понять жизнь, в которой быт, гардероб и кухня всегда находятся в образцовом порядке, а делом супругов остается лишь доставлять друг другу радость и удовольствия.

Жизнь за границей способна была дать столько преимуществ, столько наслаждений, неизвестных ранее, что супруги легко и охотно шли на маленькие неудобства, вызванные раздельным существованием. Это раньше, до перестройки, даже у российской элиты не было практически ничего, кроме секса на стороне, охоты да подледной рыбалки. А теперь – и путешествия, и разные программы омоложения, и специальные погружения в языковую среду, и немыслимые курорты, и психотренинги типа робинзонад... Вот и получается, что семейство наслаждается всем этим у себя в Лондоне или Палермо, а отец посещает дом по редким выходным или по большим праздникам. «Вахтовый метод, – шутил Алексей Земцов. – Экстремальные условия дикой России не позволяют взращивать здесь цветы и держать жен. Климат также вреден для детей и собак».

Но как раз его-то жена пренебрегала этим практически общим правилом и не могла долго жить за границей. Юлия обожала курорты, путешествия, но рассматривала все это как временный праздник. А дом ее был здесь, в России.

Она любила Москву, в которой прожила много лет и знавала разные времена – как светлые, в родительском доме, так и черные, после смерти отца в 1991-м. Она любила провинцию, которую изъездила вдоль и поперек в юности, когда за рубеж можно было выехать раз в год по обещанию, да и то преимущественно в социалистические страны. И даже став вполне взрослой, искушенной высоким уровнем жизни женщиной, Юлия сохранила романтическое отношение к столице и восхищение ее историей. Она любила подмосковную природу, березки и сосны, смеялась над собой, называя все это «квасным патриотизмом старой славянофилки», но – ничего не могла поделать. За границей, где бы она ни находилась, ей уже через две недели становилось скучно и безумно тянуло домой. Возвращаясь, по дороге из Шереметьева, глядя из окна автомобиля на «немытую Россию», она думала: «Господи, как же все неухожено, но как я все это люблю!»

Детям Юлия тоже сумела внушить подсознательный, невымученный и какой-то очень подлинный патриотизм. Двадцатилетний Пашка и семнадцатилетняя Ксения обожали родной город, гордились им и переживали за страну в целом со свойственным юности максимализмом и некоторым ерничеством.

– Поддержим отечественного производителя, – говорил Павел, завалившись домой без предварительного звонка с десятком друзей и двумя ящиками пива «Балтика».

– Мамочка, можно мы с девочками сегодня будем обедать в «Елках-палках», у нас акция против «Макдоналдсов», – не спрашивала, а скорее таким категорическим образом ставила ее в известность о своих планах беленькая пухленькая Ксюша, папино-мамино сокровище, отличница выпускного класса лучшей английской школы Москвы.

Так все и шло у них год за годом. А этот Новый год был как раз переходным – с 1999-го на 2000-й. Смена тысячелетия, Миллениум, и об этом столько твердили вокруг: рубеж это все-таки или нет? Психологически – да, утверждали с умным видом телевизионные «головы», а математически – нет. Новое тысячелетие начнется только в 2001 году. «Это для кого как, – думала тогда Юлия, – для меня важнее всего, что сменится привычная и, казалось, вечная единица».

Да, все было в ожидании этого праздника неожиданным, неординарным, не таким, как всегда. И отметить этот Новый год они решили тоже каким-то неординарным, запоминающимся образом. Поэтому и составилась компания из коллег Алексея Земцова, жены которых, жившие на берегах Альбиона, прожужжали своим благоверным все уши о том, как это престижно – уехать на Миллениум в замки Франции. И вообще, костюмированный бал – это же так весело! Со времен зайчиков и снежинок в детском саду у большинства из них ни разу не было никаких карнавальных костюмов.

А тут как раз появились в России новые туристические программы, новые забавы – для избранных, для немногих, ставших постоянными клиентами элитных туристических фирм. Отдых приобретал новые жанровые формы, и всем стало весело, особенно женщинам и детям, предвкушавшим упоительные костюмированные празднества во Франции, в старинном замке. Да и мужчины поддались веселой суматохе, не скупясь на расходы в преддверии такого необычного Нового года.

Эти праздники, как повелось в последние годы, оказались немыслимо растянутыми по времени. Даже летом не бывало в московских деловых кругах такого мертвого сезона, как в зимние новогоднерождественские каникулы. Банк Юлиного мужа, согласно уже сложившейся традиции, распустил основной руководящий состав, оставив на месте только дежурных, с 30 декабря по 10 января, включая православное Рождество. И негаданные каникулы Земцовым, разумеется, стоило использовать со смыслом. Сын, студент экономического факультета МГУ, заранее зная о поездке, досрочно сдал сессию. Он, так же как и сестра, хорошо учился, принимал участие во всех капустниках и КВНах, слыл лидером в студенческом совете факультета. У дочери были предпоследние школьные каникулы, и она собиралась «оторваться на всю катушку», заранее сокрушаясь из-за испорченного абитуриентскими заботами лета. Таким образом, семья в полном составе была готова принять участие в торжествах славного города Парижа и в карнавале в королевском замке Амбуаз.

Юлия бывала в Париже уже не раз. Более того, у них с мужем имелась даже недвижимость в Париже – скромная по французским, но вполне приличная по московским меркам квартира в одном из престижных районов. Так что у Юлии была возможность досконально изучить музеи, дворцы, набережные и скверы французской столицы. Более всего город нравился ей ранней весной, в конце февраля, когда в Москве еще была зима, а тут уже вовсю цвели фиалки.

Она теперь хорошо знала центр, парки, кладбища и окраины. Бывала во всех памятных местах и с туристической группой, и одна, с друзьями и с мужем, а один раз – даже в тесной женской компании, когда справлялось сорокалетие одной энергичной бизнес-леди, близко знакомой еще со студенческих времен. Французский язык на разговорном уровне благодаря родителям и собственной природной любознательности она знала вполне прилично. Поэтому Париж ей был мил и знаком. Через три дня пребывания Юлию уже нельзя было отличить от парижанок, и приезжие на улицах активно спрашивали у нее дорогу, что вызывало в ней немалую гордость. Жить в этой престижной и дорогой столице Европы она бы не хотела, а погостить и поглазеть на мир (да и себя показать) – это пожалуйста. Кстати, и показать еще было что...

В то время, в ту зиму, уверенно перейдя несколько лет назад экватор четвертого десятка, Юлия чувствовала себя уверенно и выглядела очень привлекательно. Последние годы вообще оказались для нее приятными и плодотворными. Переживания, вызванные ранней смертью отца, со временем сгладились. Дети подросли и не требовали уже такого внимания, как прежде. А самое главное – для мужа эти годы были решающими в карьере и в бизнесе. Он достаточно удачно вписался в московскую финансовую жизнь, занимал прочное положение управляющего банком. Притом что работа занимала у него много времени, он мог следить (и делал это вполне успешно) и за семейными капиталами, принесенными в их брак в основном Юлией, и активно приумножать их. Своими деньгами, вложенными в некоторые акции и недвижимость, она была обязана отцу.

Отец Юлии, занимавший пост инструктора отдела Управления по науке ЦК КПСС в эпоху Леонида Брежнева и бывший республиканским министром во времена Михаила Горбачева, заслуживает, пожалуй, отдельного внимания. Владимир Алексеевич умер внезапно от инфаркта, который ранее назвали бы разрывом сердца, сразу после августовских событий 1991 года. В отличие от многих других крупных деятелей советской эпохи Владимир Алексеевич сумел дать детям не просто достойное, но по-настоящему лучшее на то время образование, привил им любовь и уважение к труду, к общечеловеческим ценностям, к семье. А также сохранил для них приличный капитал, заработанный им в одном из первых совместных предприятий новой России. Капитал был нажит и «раскручен» таким образом, что за финансовую деятельность отца дочери не было стыдно и теперь. Он был грамотным экономистом, теоретически хорошо знающим принципы капиталистического хозяйствования. Когда же пришла пора применить знания на практике, он вошел в бизнес смело, умно и аккуратно, что и принесло ему коммерческий успех.

Отец в жизни Юлии значил очень много. Он был для нее не просто идеалом мужчины, но и образцом честности, ума, цельности натуры. При жизни отца Юлия чувствовала себя любимой и защищенной. С ним было всегда интересно и надежно. Его щедрого, любящего характера хватало и на мать Юлии, которую он по-настоящему любил, и на детей, и даже на старенькую тетушку, дальнюю родственницу жены, фактически прислугу, которая всегда жила у них в доме. У Юлии не было подростковых конфликтов с родителями в отличие от многих ее подружек. Родители дали ей с рождения не только особую привилегию – принадлежность к особому миру, миру людей, руководящих жизнью и принимающих решения, – но и особую любовь, понимание, заботу.

Юлия всегда понимала, что в ней самой, в ее родителях, в привычном круге ее общения есть нечто исключительное, что ограждало и ограждает ее семью от многих бед и напастей того времени. Эта уверенность в своей исключительности не была ни разу поколеблена до страшной осени 1991 года.

Исключительность была во всем – в квартире на Кутузовском, которую отец как инструктор отдела ЦК получил как раз после Юлечкиного рождения в 1962 году, в государственной даче в Кратово, где Юля с братом проводили лето, в выборе школы и мест отдыха. Исключительность была и в одежде, что, согласитесь, весьма немаловажно в подростковые годы. Отец привозил из заграничных командировок кофточки, комбинезоны, прелестные дубленочки и шапочки с перчаточками необыкновенных цветов, а потом – первые джинсы, курточки, кожаные пиджачки и туфельки, каких не было ни у кого в классе, хотя рядом с Юлей учились тоже не рядовые школьники.

В те годы отец был почти всемогущ. Главный человек в семье, центр ее мироздания. И поскольку Юлия с братом были поздними детьми, отец всегда ценил их общество. Именно он, а не мама или бабушка впервые повел Юлю на балет, который оставил в ее душе след романтический и, как ни странно, эротический – именно с балетом у нее оказалось связано сильное детское эротическое переживание. Что это было действительно так, она поняла, конечно, уже гораздо позже, когда ей стало однажды невероятно сладко и томительно хорошо от объятий мужа, от поддержки – не балетной, а так, слегка напоминающей балетную, просто при легком отрыве от пола...

Отец водил их в музеи. И оттого что она попала туда не с толпой, не с классом, оттого что это было по-настоящему личное, от отца идущее приобщение к искусству, она сумела воспринять все эти красоты и исторические ценности действительно серьезно. В начале 70-х годов отец таскал Юлю с братом по всем выставкам, проходившим тогда в Москве. Вот тогда-то, в детстве, лет в одиннадцать-двенадцать, Юля узнала, что есть на свете реалисты и есть другие художники – люди иного взгляда на жизнь и бытие человека. Импрессионисты, Дега, Моне, Сислей, Сезанн – их работы были знакомы ее отцу, любимы и ценимы им, хотя многие в это время только начинали открывать для себя этих больших мастеров.

Как ни странно, Юля не стала зазнайкой, хотя кругозор ее был намного шире, чем у сверстников и даже учителей. Она всегда много читала, а в последние годы учебы в школе дополнительно занималась с преподавателями из МГУ и выросла в результате мудрой и эрудированной девочкой. Несмотря на эти избыточные гуманитарные знания, она всегда уважала математику, поступила на экономический факультет МГУ и училась на удивление успешно.

Юлия всегда оберегала свою семью, это было свойством ее натуры, такой же щедрой и цельной, как у отца. Ценить более всего на свете покой близких, душевное тепло, довольные лица детей и мужа – в этом было ее жизненное кредо и женское призвание. Она постоянно что-то устраивала, улаживала, о чем-то хлопотала. Причин для волнений всегда хватало, хотя беспокойства ее часто бывали приятного, творческого свойства. Ей всегда хотелось что-то исправить, усовершенствовать – будь то интерьер их городской квартиры, гардероб детей или проект нового загородного дома на берегу Пироговского водохранилища, которым она очень гордилась и которому были посвящены их с мужем немалые заботы и хлопоты.

Ее беспокойная натура вечно стремилась к идеалу, к совершенству. Когда она еще училась в университете, подруги по группе полушутя-полусерьезно звали ее перфекционисткой. И действительно, она была ею, любила и умела доводить до совершенства все стороны своей жизни. Она старалась быть на высоте в материнстве, в быту, в браке, во внешности... Что касается последнего, то обладая от природы завидной фигурой, она умудрилась сохранить форму даже после рождения и кормления детей. Не полагаясь только на природные данные, Юлия следила за модой, оставаясь, как умная женщина, в полушаге от острой модной волны. Умела всегда быть интересной и нестандартной. Зная меру во всем, она и тут сумела уловить нужную грань, рассчитать правильный интервал «отставания».

После недавних своих тридцати пяти она предпочитала классический стиль как форму на выход и спортивную одежду – для дома и поездок. Однако и приодеться для появления в свете, щегольнуть Юлия могла с блеском. У нее была приличная коллекция украшений, ее собственность, которая составлялась всю жизнь – часть досталась от матери, часть подарил отец, и самые солидные драгоценности, которые более походили на капиталовложения, были подарены в последние годы мужем. Кроме классики был в ее коллекции и авангард. Такие украшения покупались в поездках, это были работы известных европейских мастеров или же изделия лучших ювелирных фабрик мира. При этом Юлия не любила носить бриллианты каждый день, как это делали большинство ее московских подружек. Не любила по три браслета на одной руке. Нет, благородная сдержанность, минимализм всегда были ее девизом...

В городской квартире и в загородном доме Юлия стремилась собрать все лучшее из того, что ей было доступно. Со стройматериалами, которые сами «приехали» в Москву благодаря зарождению рынка, слава богу, проблем не было. Не требовалось тащить в багаже из поездок обои, плитку, ручки для окон и дверей, держатели для рам и прочие вещи, которые, в общем-то, и создают дом. Все эти трудности, имевшие место двадцать-тридцать лет назад, ушли в прошлое; теперь вместе с материалами в Москву прибыли и мастера. Так что проблемы переместились в область организованности хозяев, финансового обеспечения.

Первую из этих проблем взяла на себя Юлия, вторую – ее муж. И в результате в последние годы Земцовы смогли переоборудовать городскую квартиру и построить великолепный загородный дом. В этом была заслуга и самой Юлии, и Алексея, который заранее определял смету, обеспечивал финансирование стройки и изыскивал средства, когда они неожиданно заканчивались. Но в детали сам не вникал – просто радовался всему, что она делает, полагаясь на ее деловые качества и вкус. Взяв в свои руки строительство их загородного дома на стадии подготовки котлована, закладки фундамента, возведения стен и крыши, Алексей всю планировку и отделку доверил жене. Ей и нельзя было не доверять: Юлия стала хорошо разбираться в строительном деле и даже любила шутить, что может теперь зарабатывать на жизнь, устроившись топ-менеджером строительной компании. И в самом деле, все, за что бы она ни бралась, выходило у нее хорошо, даже превосходно.

Последние три года загородный дом был ее страстью. К слову сказать, появилась эта страсть вполне вовремя. Муж все больше и больше погружался в работу, дети были заняты школой и друзьями, а ей оставались только кухня и быт. Не очень увлекательно, но, как человек сознательный, Юлия свои обязанности выполняла неукоснительно. Еще была московская светская жизнь, которая делилась на две части – участие в мероприятиях мужа и своя собственная, очень приятная женская компания, в сборищах которой Юлия с удовольствием участвовала, когда такую возможность давали «окошки» в стройке или между поездками.

При всей своей уравновешенности и деловитости Юлия была человеком увлекающимся. Когда у нее появился шанс отделать старую квартиру на Кутузовском, она потеряла покой и сон. Этот серьезный ремонт стал ее «первой любовью», и с тех пор создание интерьеров оказалось для нее одним из главных занятий в жизни. Едва ли не первой из своих знакомых Юлия завела американскую стойку-бар, встроенные шкафы, двухуровневую детскую. Полностью сменила старое столовое серебро, привезя новое, более стильное, из Италии. Приобрела дорогой фарфор, придавший гостиной особый шик и очарование. Но самым большим новшеством оказалась приватизация и освоение чердака. Там у нее теперь был зимний сад. Ремонт и переустройство, эскизы интерьера настолько увлекли Юлию, что, возможно, она не остановилась бы в своих бесконечных переделках, но все построенное требовало времени и сил на поддержание в достойном виде.

Сочтя квартиру наконец обустроенной, Юлия перешла к загородному дому. Два года ушли на постройку и доведение дачи до совершенства. Все выключатели, розетки (а их в доме было около двухсот) стояли на своих местах, жалюзи и шторы выглядели безупречно, люстры сияли, газон зеленел. Все это она придумала, рассчитала, купила, расставила, проследила за установкой, рассадила – и сделала это со свойственной ей тщательностью. Но что же дальше, думала она? Надо бы освоить что-нибудь новенькое. Может быть, заняться, наконец, не домом, а самой собой и довести до мастерского уровня катание на горных лыжах? Впрочем, ничего экстремального Юлия не любила и совершенствоваться в этом виде спорта сочла излишним.

Тут, в этом вынужденном простое, как раз и подвернулась подготовка к костюмированному балу, к Миллениуму в Амбуазе. Это было дело, достойное ее страсти к совершенству, вполне соответствующее ее романтичной и женственной натуре. При всей врожденной любви к изящному Юлия могла месяцами не вылезать из джинсов и толстовки, когда шли строительные или отделочные работы, а могла, как только «напряженка» спадала, отправиться «наводить марафет» в лучший московский салон. Баня у нее, при всем жестком графике, раз в неделю планировалась обязательно, а вот в тренажерные залы она ходить не любила. Эту энергию, считала Юлия, надо использовать в мирных целях, нечего зря ногами-руками махать. Да и выглядела она великолепно, ей не нужно было прилагать больших усилий, чтобы привести в порядок фигуру или лицо. Оставалось только позаботиться о достойных нарядах.

Портниха Олечка сшила к парижской поездке два чудесных платья. Одно предназначалось для карнавала, а другое – для похода в оперу или на любое вечернее светское мероприятие. С первым оказалось очень много хлопот: сочетание нескольких цветов, в основном красного и темно-зеленого, и тканей разной фактуры – плотного шелка, парчи, атласа – было исторически достоверным и забавным. А вот вечернее, хоть и не такое сложное, удалось сразу и было просто неотразимо. Красный шифон, расшитый блестками цвета меди. Юлия давно не покупала и не шила себе ничего цветного и яркого, последние годы все носили черное, потом серое, и женщины на московских тусовках высшего уровня выглядели, как галки или вороны. Теперь праздник цвета, воплощенный в новых нарядах, наполнил ее сердце радостью.

Карнавальный костюм был довольно тяжелым, длинная юбка переходила в струящийся шлейф сантиметров эдак на сорок. Поэтому его можно было надевать только в редких случаях – что, впрочем, предусматривалось. Вечерний же наряд подходил для любого торжественного выхода, излучал радость и свежесть. (Именно свежесть – это как раз то, что мне сейчас надо, думала Юлия, поворачиваясь перед зеркалом в одеянии из матовой, свободно струящейся алой ткани.) Фасон этого платья был по-королевски роскошным, но в то же время и современным. Своими платьями она осталась довольна, хотя и чувствовала в глубине души, что позволяет себе такую роскошь только потому, что ощущает: вот-вот начнет уходить, исчезать, таять ее красота...

– Наверное, это последнее мое «голое» платье, – грустно сказала Юлия портнихе.

– Бог с вами, Юля, кто бы говорил! Теперь возраст ничего не значит. Вон футурологи уверяют, что следующая стадия красоты будет – морщины как они есть, и чем больше и резче, тем красивее. И вообще старость – это индивидуальность, это прелесть мудрости, – бормотала Олечка, присаживаясь на корточки и закалывая булавку на талии. – Да вы опять похудели, сколько же можно? – застонала она. – Опять ушивать. Этак вы дозреете до новой моды, до футурологических морщин, естественным путем, без всякой пластики...

– Ты все фантастику читаешь, – засмеялась Юлия. – Большая ведь уже девочка. Не стыдно?

– Нет. Это не фантастика, это футурологический прогноз на следующее тысячелетие, только на все тысячелетие, а не на один только двадцать первый век...

– Посмотри, – нетерпеливо перебила ее Юлия. – Хорошо ли, нормально ли смотрится плечо сзади, не много мы с тобой вынули?

– Да нет, не много, в самый раз будет. Эта асимметрия – просто чудо, настоящая находка. Один рукав длинный, другого нет вообще... Где вы нашли этот фасон, Юля? Вы будете просто королевой бала.

Она не стала объяснять Олечке, что придумывала фасон сама – так, как обычно и поступала со всеми своими нарядами. Вместо этого Юлия пробормотала сама себе, словно думая вслух:

– Честно говоря, мне не по себе от этой претенциозности, но надо же соответствовать моменту... Слушай, а может, разрез уменьшить? Ну, оставить сантиметров пять выше колена – и все.

– Хорошо, я оставлю, а как вы ходить будете? Давайте попробуем лучше вот так заколоть. У этого фасона как раз такая идея – одна сторона платья пуританская, все наглухо закрыто, другая – супероткрытая. Все на контрасте. И необычно то, что это не спина открыта, а один бок. Как хотите, Юля, такого платья ни у кого во всем этом сезоне не будет – не то что на вашем балу в Амбуазе.

– Туфли еще не подобрала. Какие? Ты как думаешь?

– Что думать-то, все ясно – босоножки из золотой кожи. Они в лучших журналах сияют – и в «Вог», и в «Космополитен».

– Да, конечно, нужны элегантные босоножки на каблуках. Закрытые туфли будут утяжелять, – решила Юля. Она почувствовала определенную легкость оттого, что все решения, такие важные для женщины, были уже приняты, и, засмеявшись, повернулась к Олечке: – Мы с тобой просто часами можем болтать, и все выходит как будто по делу.

С легким самодовольством портниха произнесла:

– Да это же и есть самые главные женские дела, а вовсе не чепуха, как вам иногда кажется.

Девочка Олечка, портниха и модельер вечерней – и только вечерней – одежды, была человеком творческим, но при этом обязательным и четким. У нее имелись явные задатки имиджмейкера и психоаналитика. Она так тонко чувствовала явные и скрытые намерения клиентки, так ощущала ее личностные качества, комплексы и потребности, особенности фигуры, что дамы попросту обожали Олечку – и при этом не только за превосходное шитье, но и за умение рассудительно поговорить, подсказать оригинальное решение, расставить все по своим местам. Юлия могла болтать с ней часами, хотя вообще-то болтушкой отнюдь не была. Но Олечка оказалась прелюбопытным человеком. Девочка из провинции, милая, но не простая, чудом зацепившаяся в столице, она многое знала, многое видела, но следовала замечательному правилу – не переносить из дома в дом, из гардеробной в гардеробную личные секреты своих клиенток и не выдавать их прихоти и слабости.

К Юлии девочка относилась хорошо, восхищалась открыто и за глаза ее внешностью, стилем и вкусом. Шить на фигуру этой клиентки было просто: стройная, невысокая, но почти «модельная» Юлия свои малые недостатки знала сама и никогда не выставляла себя в смешном или невыгодном ракурсе. Она следила за основными направлениями в моде, любила приодеть себя и дочь (которая, как ей казалось, была совершенно равнодушна к своей внешности), но при этом никогда не «перебирала» в погоне за яркостью и оригинальностью, обладая превосходным чувством меры, столь редким – увы! – в современной женщине. Юлия всегда предпочитала сама покупать ткань и выбирать фасон, не доверяя это даже портнихам. Ей доставляло удовольствие совершать покупки в заграничных поездках, ездить по магазинам в Москве; она любила и знала мир тканей, иголок, ниток, кружева и тесьмы... Если бы «стройка», как они называли в семье бесконечные ее ремонты, или другие важные семейные дела не отвлекали ее, то она бы, пожалуй, и шила сама. В молодости это получалось у нее легко. Но теперь на шитье не было времени, и встреченная у хорошей подруги Олечка воплощала ее идеи как нельзя более аккуратно и чисто. У них возникло взаимопонимание, почти приятельство, которое Юлия очень ценила.

Мир одежды в последнее время стал значить так много, что состоятельная женщина, да и просто Женщина с большой буквы – любая, с любым уровнем достатка – не могла позволить себе оставаться от него в стороне. Это была целая философия, целая наука, которую молодые россиянки познавали заново, войдя в международный деловой мир. Гардероб у Юлии был тщательно продуманный, регулярно обновляемый; старую одежду она относила или на бывшую работу, или приятельницам, которые с удовольствием «пристраивали» ее.

На наряды Юлия тратилась нечасто. Дорогие коллекционные вещи покупались ею лишь к очень торжественным случаям. В таких ситуациях она могла взять деньги из своего наследства, что избавляло ее от лишних разговоров с мужем. Алексей расстраивался, когда Юлечка хотела чего-нибудь такого, чего он не мог ей предложить. А Юлию это совсем не обескураживало; улыбаясь, она напоминала ему, что жене Пушкина Наталье Николаевне наряды оплачивала богатая тетка. Про себя же думала: спасибо отцу, что оставил мне деньги, и спасибо переменам в стране, которые позволяют ими пользоваться.

Юлия быстро перестала комплексовать по поводу недоступности роскошных моделей «от кутюр», которые продавались после модных показов. Она хорошо помнила первые грандиозные шоу, устроенные Валентином Юдашкиным. Дух захватывало от цвета, музыки, роскоши шелка, вышивки и стразов. Это производило такое сильное эмоциональное впечатление, что поначалу хотелось все выбросить из шкафов, все раздать и заново накупить у Юдашкина – и чтобы всякого, разного, совершенно на все случаи жизни. Но Юлия очень быстро поняла, что это всего лишь чувственный эффект, который и призваны производить на женщин показы такого уровня. Теперь она могла без волнения пройти мимо витрин его Дома моды, который был расположен прямо напротив их дома, на Кутузовском проспекте. Бросив взгляд на эти витрины, она спокойно и отвлеченно любовалась линией, цветом, изысканной вышивкой, отлично понимая при этом, что все это создано не для жизни и даже не для праздника, а во имя Высокого Искусства – и не более... К ней же, Юлии Земцовой, жене банкира Алексея Земцова и матери двоих детей, эти наряды имеют весьма косвенное отношение. В конце концов она придумала себе простую и емкую формулировку: «Юдашкин – так она называла все, что относилось к «от кутюр» в России и во всем мире, – это театр». Не будет же здравомыслящий человек страдать из-за невозможности жить в обществе театральных героев? Вот так же и с высокой модой – прекрасно, но далеко, ирреально...

С тех самых пор как она поняла (по крайней мере, ей казалось, что поняла) природу «от кутюр», она очень четко осознала и свое место «новой русской жены нового русского финансиста». Это стало еще одним из многих достоинств Юлии Земцовой, ценимых в обществе. Ведь это надо было уметь – осознать и правильно поставить себя в изменившемся мире. Испытание деньгами – очень суровая вещь. Российское общество было переполнено нуворишами, которые так и не сумели занять правильное место в жизни. Поэтому появилась погоня за ложным аристократизмом, за безумными домами-дворцами, с которыми их хозяева не могли справиться, за придуманными сюжетами «красивой жизни».

Испытание привилегированностью и большими деньгами Юлия прошла еще в родительском доме. Именно там она приобрела умение разумно распорядиться средствами – не гноить в кубышке, не поддаться на сомнительные выгоды непонятной финансовой пирамиды, а потратить красиво и правильно. Всему этому сумел научить ее отец. Он не мог, безусловно, и представить, что жизнь так изменится, как не мог представить себе и крушение партийной системы. Даже когда началась перестройка, появились первые признаки рынка, он говорил, что партия вечна, что может оживиться рыночная торговля и как-то измениться жизнь, но партия как основа государства – никуда не денется. Как же он ошибался, бедный!

Иногда Юлии казалось: хорошо, что он не увидел того, что стало с его партией. Он не был твердолобым партийцем, а членство в партии воспринимал как условие для карьерного роста. Отец, как никто из всех ее знакомых, отчетливо чувствовал, что партия – основа власти, что коммунисты, истинные или ложные, не отдадут ее просто так... Хотя ему, сидящему наверху, было ясно и другое: советская власть – это действительно уже колосс на глиняных ногах. И как раз в этом Юлин отец не ошибался.

Они уже подлетали к Парижу. «Какая роскошная новогодняя ночь нас ожидает, – с удовольствием подумала Юлия, когда самолет начал плавно снижаться. Затем ее мысли, как это часто бывало, погрустнели, перескочили на давно затаившуюся в груди боль: бедный папочка, он так и не узнал, какая жизнь началась после роспуска компартии. Знал бы он, что я закончила строительство настоящего загородного дома, славно потрудилась, он все же был бы мною доволен. Заслужила поездку в Париж, мы летим всей семьей встречать Новый, двухтысячный год. У нас все предусмотрено, все организовано – нас встретят, отвезут в гостиницу, день мы гуляем по Парижу, потом едем в замок Амбуаз, потом опять гуляем по Парижу с детьми. А потом – отправляем детей в Москву, а сами летим отдыхать на острова, к морю и солнцу... Нет, ничего этого я рассказать ему не могу. А может быть, он слышит меня – кто может это знать наверняка?»

На высоте в самолете всегда приходят в голову неземные мысли. Потом в суете они забываются...

Тем временем лайнер стал круто заходить на посадку. Алексей сладко спал, дети смотрели в иллюминатор. Юлии пришлось разбудить мужа.

– Проснись, Леш, мы садимся. Ты как? Уже Париж, уже Орли.

Он протер глаза, сладко потянулся и приобнял жену за плечи:

– Ну я и спал! Извини, я вскочил сегодня ни свет ни заря, у меня просто глаза слипались. Все, я выспался, теперь нормально. А ты как? Чем занималась?

– Сидела и размышляла. Думала о тебе, – пошутила она, но он уже говорил о другом, поглядывая на Павла и Ксюшу.

– Юль, какая удача, что дети с нами, ты не будешь каждые полчаса звонить в Москву.

– Да, это просто счастье, что дети с нами, – эхом откликнулась она, а про себя продолжала рассуждать: «Это бывает теперь все реже и реже. У них свои интересы, свои друзья, которых мы не знаем. Как просто было родителям в моем детстве! Мы дружили с теми, кто жил рядом. Родители наших друзей были нам хорошо известны. А теперь – школа на другом конце Москвы, никого не знаю, остается только доверять своим детям и тем, кого видишь в школе. Хотя там вроде и строго, но – подростки, эпоха вечного нигилизма, инстинкт стаи!.. А эти друзья по чату в Интернете?! Кто, что, где? Нет, моей матери было намного проще...»

– Юлечка, расслабься, – посмотрев на ее озабоченное лицо и мгновенно догадавшись, о чем она думает (все же столько лет прожили вместе), сказал Алексей. – Мы сейчас будем во Франции. У детей каникулы. Здесь нет школы. И они уже большие. Что посеяли, то и пожнем. Нечего уже их воспитывать.

Самолет мягко коснулся колесами бетонной полосы, салон зааплодировал. Пассажиры встали со своих мест и направились к выходу. Алексей тоже встал, помог Юлии подняться и, направляя к проходу, положил руку ей на талию. От его прикосновения Юлии стало тепло и приятно, и она подумала, что этот Новый год будет праздником, который запомнится надолго. Так оно и вышло – только совсем по другой причине.

Глава 3

Новогодний Париж сиял и переливался огнями – весь в блестках, елках и рождественских украшениях. Всегда трогательно-прекрасный в Рождество, по случаю Миллениума он оказался наряжен особо торжественно. Это был суперпарад даже для столицы мира. Деревья, увитые гирляндами электрических лампочек, составляли сверкающие арки, по которым волнами пробегали разноцветные огни. Выглядело все это просто феерично – роскошная иллюминация, каскад света, какого Земцовы нигде и никогда не видели, превращали старый город в нечто волшебное.

Чего только не придумали французы для своей любимой столицы в честь смены столетия и тысячелетия! В витринах магазинов – и больших, и малых – сидели механические куклы. Красавицы смотрелись в зеркало и примеряли украшения, наводили макияж, а механические музыканты рядом с ними играли на трубах, зайцы и белки били в барабаны, французские Деды Морозы – Пер-Ноэли – звенели колокольчиками... Праздник был устроен с истинно грандиозным размахом.

Маршрут, предложенный Земцовым и их приятелям туристической фирмой, был разработан до мельчайших деталей. Они собирались провести три дня в самом Париже, показать сыну и дочери самое-самое главное – Нотр-Дам, Лувр, Центр Помпиду и все, что бы они ни попросили, – да и просто покататься, пошататься по городу. Дети заявили, что все вечера проведут на дискотеках, а взрослые мечтали о тех местах, которые оказались еще «неохваченными» в прошлые приезды. Планов было громадье, и все – один лучше другого. 31 декабря утром они уезжали поездом в Амбуаз. Дорога занимала всего два часа – этакое ближнее Подпарижье, как каламбурил в своей обычной манере Павел. Там селились в гостинице, гуляли по городу, а вечером при полном карнавальном параде их должны были доставить из гостиницы на новогодний бал в замок. В замке – праздничный ужин, бал-маскарад, веселье, соответственно программе устроителей. И встреча Нового, 2000 года. Наутро – поездом в Париж.

Их гостиница располагалась в центре, и из окна номера прекрасно просматривалась Эйфелева башня. В новогоднюю ночь она должна была зажечься какими-то особыми огнями и фейерверками; об этом много писали и говорили. В городе царило необычайное оживление. В центре не протолкаться, полно приезжих – главным образом иностранцы со всех концов света и молодежь из парижских предместий. Люди жили в палатках и ночевали в спальных мешках, не уходя с площади, чтобы увидеть чудо новогодней Эйфелевой башни. Оно заключалось еще и в том, что на башне были установлены огромные электронные часы, ведущие счет времени, оставшегося до начала 2000 года. «Часы наоборот» никому не давали расслабиться, и парижане, посмотрев на них, ускоряли ход, а гости предавались празднику с большим воодушевлением. Все знали: после окончания 1999 года и торжественной минуты наступления 2000-го для каждого из них закончится праздничное гулянье и начнутся будни нового тысячелетия.

Земцовы посетили все, что было запланировано для просвещения детей, и в один из вечеров после ужина отправились просто гулять по городу – сначала бесцельно, потом, по просьбе Ксюши, свернули к площади Бастилии. Они гуляли по праздничному городу, удивлялись многолюдью и многоцветью шумной толпы. В центре им встречались в основном иностранцы, среди которых поражали особой яркостью африканцы в национальных одеждах. От московской толпы парижан отличала доброжелательность, какая-то сдержанная целеустремленность и скромная, по московским меркам, одежда. И все они отметили, что мехов на улицах оказалось крайне мало для зимнего сезона.

Земцовы не раз слышали, что «зеленые» шутить не любят. А на Юлии была ее любимая куртка-жакет из норки редкого горчичного цвета, привезенная из Италии по заказу одного маленького московского бутика. Эту вещь она очень любила за истинную элегантность и удобство, а поэтому слегка опасалась, что ее могут испортить рьяные защитники природы. Для Москвы курточка была легковата, а для европейской зимы – в самый раз. И в первый день от всех этих московских разговоров о порче мехов на улицах Парижа ей было не по себе. Она все ждала, что кто-нибудь в шумной парижской толпе, в духе последних истерических сообщений в прессе, острой бритвой полоснет ей по спине или, не дай бог, плеснет на мех какой-нибудь гадости или краску... От потаенного страха Юлия вся сжималась внутренне и была слегка рассеянной. Но, наверное, и у «зеленых» бывают свои каникулы – по крайней мере, никто в Париже не обратил внимания на ее «преступные» натуральные меха.

В последний вечер семья Земцовых решила прогуляться по самой фешенебельной улице Парижа – Елисейским Полям, пройтись от Триумфальной арки до площади Согласия. У них появилась идея подняться на лифте на Триумфальную арку, полюбоваться на ночной город, а потом просто шагать куда глаза глядят по историческому центру. В Москве Павел с Ксюшей начитались разных путеводителей по Парижу, предвкушая фантастические прогулки, да и теперь не выпускали из рук карту. Ну а Юлия с мужем с некоторых пор вообще считали этот город своим. После смотровой площадки на Триумфальной арке, которая показалась им не очень уж и высокой, они медленно дошли до площади Согласия, присели выпить кофе в маленьком бистро и легко поддались на уговоры детей отправиться дальше на площадь Бастилии, где у брата с сестрой было особое дело.

Они не могли воспользоваться такси, так как парижские таксисты берут только трех пассажиров, но, на счастье, им довольно быстро удалось договориться с частником, парнем из Армении, который в том же бистро разговаривал с хозяином по-русски. Это упростило дело, и они с удовольствием прокатились по почти пустой дороге, что для Парижа с его сложными условиями движения могло считаться большой удачей.

На площади Бастилии, куда так стремились их дети, собирались роллеры. Выглядело это почти так же, как и в Москве, на Манежной. Такие же подростки, маленькие и большие, легко и стремительно носились над асфальтом, выделывая виртуозные прыжки и пируэты. Для младших Земцовых было очень важно сравнить роллерные достижения двух столиц. Понаблюдав за катающимися и единодушно решив, что московского роллера по имени Таракан никто здесь не перепрыгнет, дети оторвались от захватывающего зрелища. А Юлии, глядящей на них с чуть снисходительной «взрослой» улыбкой, внезапно и самой захотелось покататься. Понятно, что такие экстремальные прыжки ей не по силам, да и не по возрасту, а вот подвигаться и поноситься рядом с ребятами на роликах – это было бы здорово! Присматриваясь к публике, она обнаружила, что, как и в Москве, на коньках носятся не только крутые отроки, но и взрослые дяди и тети вполне солидного возраста.

– Это они для фитнеса, – пренебрежительно изрекла дочь, заметив, с каким интересом Юлия провожает взглядом своих ровесников.

– Ага, для формы и здоровья. Между прочим, могут и вальс изобразить, как в фигурном катании, – подтвердил Пашка.

И Юлия решила по возвращении освоить роликовые коньки всерьез. А что, хорошая идея! По сути, новый вид спорта, а может, и транспорта – ведь в Москве уже во многих местах хороший асфальт. Гуляя по Парижу, она то и дело вспоминала о своей московской жизни. Заботы не отпускали ее – Юлия не умела расслабляться, полностью отрываться от повседневной суеты.

Совершенно случайно Земцовы забрели в огромный магазин-ангар, где продавали музыкальные записи всех видов, жанров и направлений. Лицензированные диски – и по баснословно низкой цене. Тут-то и началась настоящая вакханалия мотовства и покупок. Юлия выбрала себе двойной диск Шарля Азнавура, потом нашла Ива Монтана, Эдит Пиаф, в подарок приятельнице купила диск Далиды и поймала себя на том, что просто не может, не хочет остановиться. Французы оказались верны себе: английской и американской музыки, которой завалены все прилавки в Москве, тут было мало. Зато гигантское количество хорошей европейской музыки по доступным ценам приводило российского покупателя просто в шоковое состояние. Юлия знала о феноменальном воздействии на россиян этих магазинов, но почему-то наивно считала, что ее семьи это не коснется. Однако даже уравновешенный Алексей вдруг впал в азарт и в состоянии культурного шока закупил коллекцию французского джаза. О детях же и говорить было нечего – они спустили все карманные деньги, выданные им на Париж родителями и бабушками, да еще заняли у отца под подарки на будущие дни рождения – словом, разгулялись на полную катушку... Юлия не останавливала этот азартный приступ любви к музыке, она одобрила даже музыку для медитации, которой было полно и в Москве, причем в любом виде. Ей хорошо и тепло было смотреть на свое счастливое семейство, трепетно выбиравшее на память о Париже музыкальные шедевры.

Во время прошлых приездов во французскую столицу у Юлии с мужем сложилась своя компания. Она состояла из нескольких пар русских эмигрантов, осевших в этом вечном городе насовсем и влюбленных в Париж так, как всегда влюблялась в него русская интеллектуальная элита. Это были в основном богемные интеллигенты – писатели, художники и музыканты, знакомые с Земцовыми еще с Москвы, с давних студенческих времен. До отъезда из страны они считали себя – да и были, пожалуй, – людьми «без руля и ветрил», а здесь как-то остепенились и обуржуазились. Обзавелись квартирами, домами, не говоря уже о машинах. В целом же парижская компания состояла из очень симпатичных Юлии ребят, которые понимали, что они по собственной воле выбрали для себя эту жизнь, и не сетовали на недостатки и лишения эмиграции.

Земцовы, у которых была квартира в Париже, были как бы причастны к столичной жизни. Квартирой они не пользовались, предпочитая жить в гостиницах, – это было им удобнее по многим причинам, и прежде всего потому, что парижскую «жилую площадь» они выгодно сдавали, – но все равно считались в компании парижанами.

Квартира находилась в нескольких минутах ходьбы от Люксембургского сада. Это были четырехкомнатные апартаменты в самом сердце «Большого Парижа», предмет мечтаний многих французов и американцев. Цены на недвижимость в этом районе постоянно росли, увеличиваясь в год на пять-семь процентов по причине невероятной престижности места.

Как ни странно, именно недвижимость и сблизила Земцовых с русскими парижанами. Первое время они с интересом шатались с ребятами по парижским злачным местам, по мастерским художников, по русским ресторанам. Алексей с Юлией покупали у творческих друзей их работы, и в последние годы это случалось все чаще. Меценатами они не были, но, как только у Алексея появлялись свободные деньги, он с удовольствием принимался поить и кормить всю эту братию, давая ужин или обед.

Потом появилось еще одно место, которое всегда их притягивало, – так называемый «сквот» Алеши Хвостенко, где он пел так полюбившееся всем русским парижанам «Пускай работает рабочий и не рабочий, если хочет»... Этот эмигрантский круг был очень тесным и замкнутым, попасть в него считалось большой честью. Из-за языкового и культурного барьеров этим людям в Париже приходилось нелегко. И потому Юлия с Алексеем, с их опытом жизни в «рыночной экономике», с опытом путешествий по разным странам, стали их добрыми друзьями, консультантами и в какой-то мере опорой. А еще они казались парижским эмигрантам людьми будущего, уже прочно стоящими на ногах в России. Впрочем, так оно и было.

Детям же они хотели показать совсем другой Париж – туристическую Мекку мира, Париж парадный, официальный, такой, каким он предстает гостям со всего света. Они хотели, чтобы дети запомнили его таким на всю жизнь. Юлия навсегда сохранила в памяти рассказ прабабушки, которую она застала совсем старенькой. У той самым ярким впечатлением детства была поездка в город Красноярск, на празднование столетия со дня рождения Пушкина. Она помнила эту поездку в мельчайших подробностях и любила рассказывать о ней своему внуку, Юлиному отцу, а потом и самой Юлии. И вот теперь, спустя много лет, перед поездкой в Париж она часто задавала себе вопрос: «Интересно, а что будут вспоминать о своем детстве наши дети, что станет их самым ярким впечатлением?..» И сама себе отвечала: «Сие нам не дано знать. Надо жить одним днем».

Тридцатого декабря в Париже пошел холодный зимний дождь, налетел сильный ветер. Его порывы все усиливались, и в конце концов он превратился в шквал. Буря бушевала всю ночь. А наутро они узнали из телевизионных новостей, что это был ураган, который наделал много бед, особенно в Бретани: повалил огромные деревья, погубил большие площади старого леса... И хотя Париж ураган задел только краем, но и этого оказалось достаточно – к утру 31 декабря, к предновогодней ночи, Париж потерял все свои праздничные украшения. Трогательные красные листочки, прикрепленные к деревьям вместе с электрическими лампочками, многочисленные фонарики, шары и рождественские веночки – все это было безжалостно сорвано ветром, сброшено и унесено, как мусор, в неизвестном направлении. Город словно бы оголился, остался в своем будничном обличье и, сбросив праздничную мишуру, приобрел серьезный и грустный зимний вид.

А между тем европейская зима совсем не красила Париж. Не было ни белого чистого снега, ни морозного легкого воздуха, а холодный затяжной дождь навевал тоску и лишал радости свободного передвижения. Юлии почему-то щемяще больно было видеть улицы без праздничных украшений, у нее даже как-то нехорошо замирало сердце, и потому поездка в Амбуаз пришлась как нельзя кстати.

После Парижа город Амбуаз показался сонной деревней. Воздух был чистым, машин мало, все сидели по домам. «Да, все-таки Новый год надо встречать дома. И зачем только мы все это затеяли?!» – сокрушалась про себя Юлия. Однако сожалеть было уже поздно.

Утром они встретили в поезде на Амбуаз свою компанию. Это были коллеги мужа с женами, чадами и домочадцами. Среди новых банковских служащих и их жен у Юлии не было друзей, а вот среди старых, постоянных сотрудников банка все-таки нашлись две-три семьи, которые она давно знала. Особенно выделяла она одну пару. Тамара и Федор Рудак были людьми шумными, веселыми и большими. Точнее сказать, большой была жена, а муж, мужчина среднего роста, лишь отчасти увеличивал их общую массу.

Алексей Земцов и Федор Рудак дружили еще в студенчестве, учились на одном курсе. Уже тогда, в университете, пытались начать свой собственный «бизнес». После окончания работали вместе. Алексей, будучи лидером по природе да и в силу сложившихся жизненных обстоятельств, оказался начальником, а Федор – его первым замом. Тандем был удачным и крепким – пришел финансовый успех. Но однажды Федора попутал бес. Он (под хороший и успешный, как ему тогда показалось, проект) назанимал денег в Москве, несмотря на то что кредиторы все были с сомнительной репутацией. В это же время он поехал в командировку от кооператива, в котором оба они тогда работали, на Украину, где получил крупную сумму денег наличными в качестве процента от сделки по продаже большой партии компьютеров.

В украинском городке, где происходила сделка, его стала выслеживать местная бандитская группа. Федор вынужден был спрятаться. Он сообщил в Москву жене и матери, что его не будет какое-то время, а сам действительно спрятался, да так далеко и глубоко, что просидел якобы в убежище пять лет. За эти пять лет украинские мафиози, которые его «пасли», перестреляли друг друга. Федор вынырнул, возвратился в Москву и пришел к Алексею с повинной. Все деньги – довольно, кстати, крупная сумма – исчезли. Московские кредиторы за прошедшие пять лет тоже поразъехались и сгинули кто куда. Земцов не стал поминать прошлое, разбираться в довольно-таки запутанной и малоприятной истории, и начался новый виток успешной жизни Федора.

Алексей тогда уже работал в банке. Он принял Федора на работу, на хорошую должность, не связанную, однако, с материальной ответственностью. У Рудака были хорошая хватка и мощный ум аналитика, а кроме того, их многое связывало. Алексей определил старому другу неплохую твердую зарплату и при этом перестал допускать к договорам, сделкам и финансовой отчетности. Федор с тех пор считался ценным для банка сотрудником, но уже без прежних возможностей и полномочий.

Жена Федора Тамара, дама компанейская, крупная во всех своих проявлениях, также была в числе близких смолоду Земцовым людей. Дружба мужчин сблизила жен. Они не стали закадычными подругами, но остались добрыми приятельницами. Общественница, заводила, хохотушка и умница, Тамара преподавала русский язык иностранцам. Работа ей нравилась, она хорошо знала свое дело. У нее вышло несколько учебников и монографий, ее ученики жили и работали во многих странах мира. По духу, манерам, представлениям о жизни Тамара была настоящим столичным профессором. Правда, и в ее жизни не обошлось без проблем. Она долго тянула с защитой диссертации, несколько раз впадала в тяжелую депрессию. Бега Федора все же оставили свои отметины на ее натуре. В то время она очень переживала и за безопасность мужа, и за положение своей семьи в глазах общественности. Ей казалось позорным – убегать, скрываться, прятаться, жить в разлуке с семьей – словом, быть «не как все». Тамара была человеком властным, удачливым и от членов своей семьи также ожидала успехов и побед. Все это вместе – властность, чрезмерная требовательность, высокая самооценка и уверенность в причитающихся ей от общества, но недоданных привилегиях, – все это привносило в ее характер замашки капризной барыни. Но в хорошие времена компанейское начало в Тамаре брало верх, и она становилась центром и душой любой компании.

Собственно, благодаря Рудакам Земцовы и попали в Амбуаз. Новогодний бал в замке стоил триста пятьдесят долларов, и это было совсем недорого по московским понятиям. Например, провести новогоднюю ночь в Большом театре в Москве, что считалось новинкой сезона, стоило тысячу долларов на одного человека. Их друзья, и не только Рудаки, а и другие члены их компании, не потянули бы такие траты. Потому-то, следуя за всеми, Алексей с Юлией и оказались в новогоднюю ночь в этом необычном, но таком очаровательном месте.

Вся компания давно не виделась. Семьи были с детьми, малыми и большими. Это действительно походило на пикник с чадами и домочадцами, только не на берегах Москвы-реки, а на берегах Луары.

Дорога на Амбуаз пролетела незаметно, они не успели даже обсудить все новости, успехи детей и заботы дам. Все были оживлены и веселы. Многие, как и Земцовы, собирались продолжить после Парижа свой отдых в южных широтах. Но на Антилы летели, разумеется, только Юлия с Алексеем.

Дела этих людей были понятны друг другу, и не только мужчины, но и их жены чувствовали некое корпоративное единство. Год оказался для всей компании не самым плохим. Про отречение от должности президента, случившееся 31 декабря и испортившее новогоднюю ночь российской бизнес-элите, они даже не услышали и узнали об этом только на следующее утро, вернувшись в Париж. Так что их праздник в этой «французской глуши» ничто не омрачило. Ничто и никому – кроме Юлии...

К шести часам вечера, разряженные в карнавальные костюмы, стали появляться гости замка. Кроме группы российских банкиров у автобусов, отправлявшихся в замок, собрались разноязыкие граждане из многих стран. К счастью, Юлия с Ксюшей все успели. Им надо было привести в порядок, подгладить и, главное, правильно надеть привезенные из Москвы костюмы.

Мать с дочерью были совсем непохожи внешне. Ксения уродилась в отцову породу и только цветом волос походила на мать. Сейчас это была крупная, чуть неуклюжая девочка-подросток, этакий гадкий утенок. От хорошенькой беленькой Ксюши, какой она была в раннем детстве, не осталось и следа. Костюм ей не нравился, она не любила ходить в юбках и с большим удовольствием переоделась бы во что-нибудь более привычное – например, в джинсы и кроссовки. Но отец с матерью настаивали на маскараде.

– Ксюша, я потратила столько времени и средств на твой костюм, он сшит специально для этой ночи, и ты не можешь его не надеть, – вспылила наконец Юлия, когда споры перешли в опасно-конфликтную фазу, хотя обычно умная мать старалась избегать нотаций.

– Так принято, моя дорогая. Женщина должна уметь носить длинное платье, – добавил, как припечатал, отец.

– Да ты че, ты в нем будешь такая крутая, – то ли смеялся, то ли ободрял ее Пашка.

В конце концов под общим семейным напором Ксения сдалась. Франция была для нее незнакомкой, с которой она хотела сойтись поближе, подружиться. Поэтому делать было нечего – пришлось пойти на жертвы.

Родителям она показалась в этом костюме прехорошенькой, платье было бело-розовым, с рукавами-буф и пышной юбкой. Белизну нежной девичьей шеи подчеркивали красные бусы. Головной убор из красного бархата делал ее лицо более интересным. И Ксюша вдруг сделалась в этом наряде такой свежей, такой юной пышкой, такой невинной соблазнительной дурочкой, что у отца сжалось сердце, когда он увидел всю ее прелесть.

– Да, дела будут, – сказал он, критически оглядев своих дам.

– Вы обе красавицы, – произнес галантный Павел.

– Мужчины в нашей семье тоже ничего, – откликнулась мать. И, смеясь, добавила: – Все-таки я тебя немного воспитала, научила говорить комплименты. Слава богу, мне за тебя не будет стыдно.

– На выход, на выход! Опаздывать неприлично, – поторопил всех Алексей.

И триумфальное шествие началось. Юлия решила сразу пойти в босоножках, которые она купила к своему костюму в Москве. Несмотря на шпильки в десять сантиметров и тяжелую юбку со шлейфом, двигалась она легко. Около автобуса она сгребла шлейф в руки и задумалась: как же пройти, ведь ступеньки высокие, дверь узкая, а внутри юбки обруч... Это была милая и смешная сцена, ей помогала вся группа. Но Юлия была такая очаровательная, живая и тоненькая, что маленькая заминка не могла вызвать никаких упреков. Может, что-то обидное, сердясь из-за задержки, пробурчали немцы, но немецкого она не знала, а с шофером пошутила на своем французском с московским акцентом.

Праздник начался с парадного шествия, о котором их не предупредили заранее. Устроители высадили всех гостей у дальнего входа, перед крепостным валом. И разряженной толпе пришлось пройти по длинной дороге – сначала по мосту над крепостным рвом, а потом по вымощенной булыжником тропе, которая поднималась круто вверх к сторожевой башне на горе. Мокрые камни от холодного ледяного дождя сделались скользкими, на шпильках по ним можно было прогуливаться только в сухую погоду.

– Раньше здесь, конечно, ездили только на лошадях или в каретах – всадники, рыцари, вассалы, гости... – посетовала вслух Юлия, а дочь, которая тихо сопела рядом, с иронией заметила:

– Да уж, мамочка, это только крестьяне пешком ходили. Вот она, ваша хваленая демократия. Пробежка на каблуках в платье со шлейфом.

Внутри замка идти оказалось не намного легче. Круглая винтовая лестница в башне была узка и крута, высокие каблуки неустойчивы, и Юлия с Ксюшей тихо ойкали, но тащили свои тяжелые юбки, качаясь на шпильках с завидным упорством.

Наконец, едва переводя дух от напряжения, они вошли в зал. Это было поистине королевское помещение, достойное сердце замка со всеми его анфиладами, галереями, террасами и садами.

В огромном пространстве парадного зала были накрыты длинные столы с хрустящими льняными скатертями. Красный кирпич стен и белые каменные стрельчатые своды высокого потолка придавали ему торжественный и сказочный вид. На столах сверкала дорогая посуда. Множество цветов, изысканные салфетки завораживали взор. В большом камине потрескивали дрова. Играла тихая музыка, и Юлия подумала, что так, должно быть, звучат виолы и лютни.

Они нашли свой стол, заказанный на всю московскую команду человек в двадцать. На тарелках лежали карточки с именами. Юлия отыскала свое имя рядом с мужем, дети, как и полагается, были определены по бокам от родителей. «Ну что же, это хорошо, что мы вместе, и хорошо, что мой муж мне не надоел», – мелькнула у нее в голове шальная, нежданная мысль, и Юлия чуть заметно улыбнулась уголками губ.

Еще через мгновение она почувствовала, что в этом зале действительно витал дух блестящих и великолепных празднеств, которые устраивались в честь европейских королевских особ. Суета официантов была незаметной. У всех, даже у детей, оказались вдруг наполнены бокалы, и праздник начался. Каждое блюдо подавалось особо. В зал входил мажордом. Ударял об пол жезлом. Появлялось блюдо на огромном подносе, и его название громко объявлялось на разных языках.

– Фуа гра, – провозглашал мажордом.

– Перевода не требует, но добавлю от себя – всемирно известное французское блюдо из гусиной печени, – комментировал переводчик с интонацией старинного уличного зазывалы, и гости вновь принимались за трапезу.

Еда оказалась на редкость добротной и качественной. Рыба, устрицы, мясо – на выбор, птица, фрукты. Гвоздем программы стал фазан. Его вынесли на огромном блюде, украшенном не бумажным плюмажем, а настоящими павлиньими перьями, которые свисали до пола.

Примерно через полчаса после начала трапезы, когда все утолили первый голод, появились актеры. Они изображали короля Франциска I, королеву Клод и свиту. Король с королевой открыли бал, большинство гостей встали с мест, чтобы торжественно пройтись в танце под старинную музыку. Юлия с Ксенией великолепно смотрелись в своих костюмах. По сравнению с публикой, которая взяла реквизит напрокат, они выглядели по-настоящему роскошно – так, словно и родились здесь, в этом пышном замке.

Увлеченная старинным танцем, Юлия сначала даже потеряла своих из виду. Потом увидела поверх незнакомых голов Алексея, чинно танцующего с Тамарой. При своей крупной, дородной фигуре даже он выглядел мелковатым рядом с женой своего старого друга. Тамара как-то еще более раздалась за те полгода, что они не виделись, погрузнела, заматерела. Они беседовали, у Алексея лицо сделалось хмурым и озабоченным. Уловив взгляд Юлии, он помахал ей рукой и продолжил беседу с Тамарой. «Ну вот, старые песни о главном, – подумала Юлия. – Она опять чего-нибудь просит для мужа, хотя, кажется, Лешка для него сделал максимум... Да, у Тамары хватка бульдожья. Надо выручать Алексея». И Юлия устремилась к паре, которая двигалась в собственном медленном танце посреди организованной для старинного котильона публики.

Как только Юлия пошла к центру зала, к ней ринулись молодые ребята (как позже выяснилось, студенты из Канады) и попросили разрешения сфотографироваться с нею, поскольку им очень нравится ее костюм. Потом ей преградила путь пожилая пара, немцы-пенсионеры, бывшие фермеры. У них была та же просьба. А еще дама попросила у Юлии разрешение пощупать ткань и выразила восхищение качеством имитации под старину...

– Я частное лицо, из Москвы, я такая же туристка, как и вы, – пробовала было объяснить Юлия, слегка ослепнув от фотовспышек, но ее никто не слушал.

– Пойдем, тебя спасет теперь только король Франциск со своей Клод, – услышала она голос сына.

– А где Ксюша? – В этой суете Юлия потеряла дочь.

– На террасе. Воздухом дышит.

– О боже, а горло? Там же холодно. Давай-ка гони ее быстро сюда и пойдем сфотографируемся все вместе с Франциском. А где папа?

– Вон он идет. Какой-то озабоченный и усталый. – И Павел указал на Алексея, который стремительно шел от входных дверей к своему столику. Юлии он показался не только озабоченным, но и серьезно расстроенным.

– Сколько там осталось до Нового года? Ты у нас командир, следи, чтобы не пропустить, – обратилась она к мужу. – А то я без Деда Мороза уже и забыла, по поводу чего у нас праздник.

– Не беспокойся, солнце мое, не пропустим. Это парадный бал в королевском замке, а не вечер в доме отдыха.

И при этих словах из дальнего угла парадного зала французского замка понеслось: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня...» Завели свое привычное братья-славяне со славной Украины.

– Ну что, полегчало? – при первых звуках песни громко спросил Алексей у всех сидящих за их столом. – Соскучились? Курантов и речи президента не хватает?..

Раздался дружный хохот.

– Шутки шутками, а все же привычнее, когда протокол известен и знаешь, чего ждать, – пожаловалась Юлия. – Куда опять пропали дети? Пойдем, сделаем снимок с Франциском I, а то никто в Москве не поверит, что мы здесь были. Да и платьице надо запечатлеть в соответствующем интерьере.

– А меня ты, выходит, искала тоже только для снимка в интерьере, – заворчал обиженно Алексей. – Вот всегда так. Мужчины только для сопровождения.

– Не надо так. Ты – для радости жизни. Ты моя опора, мое самое главное, ты же знаешь, – проворковала Юлия. Ей хотелось показать мужу, что она здесь, рядом, что она его любит и не надо огорчаться по пустякам.

Эти король и королева оказались вполне доступны для общения. И фотографии, которые они напечатали потом в Москве, запечатлели в обществе «королевской четы» милые, радостные мордахи детей, оживленную красавицу Юлию и наигранно сердитого большого Алексея, гордого своим семейством.

Шум усиливался, в зале зазвучали нестройные песни на разных языках, разговоры стали громче. Король с королевой, выполнив свои обязанности по развлечению гостей, присели перекусить. Приближалась полночь. Возникла пауза, какая бывает обычно перед самым главным событием. За столом московской компании мужчины решили еще раз проводить старый год и произносили по очереди тосты, вспоминая лучшие моменты.

Юлия присоединилась к сидевшим за столом, взяла бокал с красным вином и задумалась на минуту. В такие моменты, эпохальные, переломные, к которым столько готовишься, надо остановиться, подумать, подвести итоги... Она вся ушла в свои мысли, на секунду забыв об окружающих. И вдруг почувствовала, что взгляды сидевших за столом обратились к ней. Около ее стула стоял мужчина в белом смокинге, очевидно официант, и протягивал Юлии белоснежный тоненький конверт. Удивленная, она распечатала его, быстро взглянула, пробормотала какие-то извинения детям и мужу и торопливо направилась в дамскую комнату.

В конверте оказались три фотографии, и на всех трех – Алексей. Но не один: рядом с ним всюду была молодая худенькая девушка модельного вида с крупными, грубыми чертами лица. Один снимок запечатлел их у фонтана на площади какого-то южного города летом. Второй – на горных лыжах, судя по дате под фотографией, – зимой прошлого года. И третий: дача Юлиных родителей в Кратове, сентябрь 99-го...

Девушку Юлия не знала, зато хорошо знала этот тип юной львицы, хищницы, мало преуспевающей в профессии модели, но весьма успешной в роли охотницы за чужими состояниями. Девица одна и та же. Значит – прочная привязанность. Уже давно. В конверте было письмо – две строчки, набранные на компьютере: «Считаю своим долгом поставить Вас в известность. С Новым годом!» Юлия почувствовала озноб, по спине побежали мурашки, ей показалось, что даже волосы на голове у нее замерзли. Мысли метались, подхлестнутые внезапной сильной болью в груди.

Может быть, подделка. Обман. Провокация. Кто-то хочет их поссорить. Идеальная пара?.. Так интересно распотрошить эту пару, как красивую куклу, узнать, что у нее внутри! Подлость. Какая же подлость!.. Кто-то прислал ей этот конверт, специально привез из Москвы фотографии, специально подкараулил момент, когда она была беззащитной, счастливой... Ну, это все ерунда, на самом-то деле важно совсем не это. Важна другая подлость – не корреспондента, черт с ним, с пакостником и доносчиком, а подлость мужа, ее Алексея...

Как же он мог? Она не знает и никогда не знала других мужчин. Юля грустно усмехнулась: скажи кому-нибудь – и не поверят... Впрочем, она и не собиралась никого посвящать в подробности своей интимной жизни. Она действительно всегда была женщиной одного мужчины. Не прилагая для этого никаких особенных усилий, не гордясь и не кичась своей высокой нравственностью, просто потому, что она – такая. И что же теперь? Зачем все это?..

В дамскую комнату влетела дочь:

– Мама, что случилось? – В глазах у Ксении светилась неподдельная забота, но все-таки она была сейчас далеко от матери, разгоряченная танцами в компании разнонациональных сверстников.

– Все в порядке, малыш. Пойдем.

Они с дочерью вышли из помпезной дамской комнаты королевского замка и смешались с гудящей, веселящейся толпой.

– Мама, ты что? У тебя лицо побелело! – Это уже голос Пашки.

– Ничего, сынок, все в порядке, потом расскажу.

«Интересно, что же я смогу ему рассказать», – пронеслось в голове у Юлии.

Раздался гонг, и открылись двери на террасу. Ровно в полночь гостям был обещан сюрприз, и теперь всех пригласили выйти на открытый воздух. В саду, перед замком, был приготовлен грандиозный фейерверк. Юлия поспешила пройти в открытые двери и одной из первых оказалась в темноте у балюстрады огромной террасы, с которой по лестнице можно было спуститься вниз, в ночной мокрый сад. Ветер утих, небо было темным и низким, мягкий свет из окон и дверей замка выхватывал римскую мозаику на плитах террасы. Покой, красота, радость... Только не для нее.

Глава 4

Холодный ветер трепал волосы. Она вцепилась в стылый камень перил и почувствовала мелкую дрожь. Только не зарыдать на глазах у всех, не закричать от разочарования и обиды. Она кусала губы, чтобы сделать себе больно, чтобы переключиться на боль и не заплакать. Ночная темнота укрывала ее от любопытных взглядов.

Он, самый любимый и близкий, изменяет – ей, самой преданной жене на свете. У них лучшая семья и лучший дом. У них не бывает скандалов. Он целует другую, он ласкает другую, он спит с другой. Но он спит и с ней. И она не замечала последнее время холода или недостатка желания с его стороны. Как, как она могла ничего не заметить?!

Хозяева-устроители между тем что-то медлили с фейерверком, и это было как нельзя кстати. Холод – не нервный, а настоящий зимний, сырой холод – заставил ее очнуться и взять себя в руки. «Рыдаю в замке Амбуаз, как какая-то фрейлина из исторической мелодрамы», – вяло зашевелилась в ее сознании ненужная ирония. Ничто не могло сейчас помочь ей, ничто.

В конце концов она решила оставить все выяснения до отеля, и ей сразу стало чуть легче. Реакция мужа предопределит все дальнейшее. Хотя кто знает, такого разворота в их семейной жизни еще не было... Она давно жила с чувством, что Алексей – ее часть, часть ее тела и души. Она не знает собственного мужа, родного человека!.. Нет, так нельзя. Надо справиться с собой, как следует подумать. Надо вспомнить последние полгода.

Алексей не стал чаще ездить по делам, не пропадал по командировкам. Это значит, у них были свидания в Москве. Свидания нечастые, потому как ночует он дома, лишь иногда задерживаясь на работе. Господи, какой позор, что же мне делать? Меня предали, меня обманывали, говорили обо мне: «А что сказала жена? Жена не заметила?» О, какая гадость. От этого можно сойти с ума. Знает, наверное, весь банк. Шеф – слишком заметная фигура, чтобы скрыть подобную связь...

Наступила полночь. Зашипели и засверкали огни фейерверка. На плечи Юлии лег ее любимый норковый жакет. Заботливые руки Алексея. Они стояли молча, пока выстреливали и взлетали, крутясь и распадаясь на мелкие звезды, огни фейерверка. В наступившей затем непроглядной темноте они вместе со всей публикой вернулись в зал. Подали шампанское. Довольные дети присоединились к ним уже за столом. Праздник, знакомства превзошли все их московские ожидания, и они решили остаться на балу и танцевать до утра. Молчание родителей не бросилось им в глаза.

А Юлию сейчас волновало только одно. Как ей вести себя с ним – затаиться и наблюдать? Это вариант, но она не сможет. Поговорить прямо сейчас? Она устала и не сумеет сдержать эмоции, сорвется, наговорит глупостей... Подошла всезнающая Тамара Рудак. Юлия тряхнула головой, отгоняя мысли, и спокойно взглянула на приятельницу в упор.

– Ты что, красотка, уже скисла? Бледная, невеселая... – начала та, внимательно посмотрев на Юлию.

– А где Федор, почему его не слышно сегодня? – мгновенно перевела разговор на другую тему Юлия, сделав вид, что не обратила внимания на вопрос. Смешливый Федор, мастер изображать друзей в лицах, обычно был самым шумным в компании, громко рассказывал анекдоты, байки, казусы из своей богатой биографии. Юлия спросила о Федоре автоматически, поскольку знала, что Тамара гордится артистизмом и светскостью мужа.

– Да он что-то сегодня все больше молчит. Грустит. В замке ему неуютно.

– Ну, с тобой не погрустишь. Хотя и ты сегодня что-то невеселая... Где твоя феерическая энергия?

– Феерического во мне ничего не осталось. Батарейки подсели.

– Не прибедняйся, Тамара, у тебя не батарейки, а целая электростанция, ты у нас гигант.

Юлия щебетала все эти банальности как-то машинально, думая о своем, и вдруг ощутила сильное желание расспросить Тамару, выведать, что она знает о романе Алексея. Чисто по-женски приятельница должна ее понять... Интересно бы знать, а Федор Томке тоже изменяет? В молодости он был большой специалист по дамской части... Перестань, одернула себя Юлия, упрекая за неуместное любопытство. Она ведь никогда раньше не интересовалась альковными тайнами друзей.

Может быть, приятельница сумеет подсказать, кто мог послать ей эти фото? И кстати, не могла ли это сделать сама Тамара? Она всегда испытывала некоторую зависть. Но способна ли она на подлость? Возможно ли это? Господи, как все запуталось!.. И кому только понадобилось разрушать их семью?

Юлия оглядела стол русской команды. Кто из них подослал официанта? Спросить у самого посыльного? Но она не запомнила его лица, только белый фрак, и к тому же ему наверняка заплатили за молчание. Да и, в общем, какая ей разница, какой негодяй открыл ей глаза? Главное – факты налицо. Боже мой, адюльтер Алексея – состоявшийся факт... Разве сможет она жить в этом кошмаре?

Юлия не раз слышала истории о том, как мужья ее подруг и знакомых, ошалев от денег и вседозволенности, потеряли всякое приличие. Почему же она считала, что это обойдет ее семью? «Лучшая семья на свете»... Была лучшая до сих пор. Вот тебе и Миллениум, и новогодняя ночь, к которой она так готовилась и которую так ждала...

Наконец, почувствовав, что не может больше выносить этого молчания, бездействия, этих веселящихся вокруг людей, она, сославшись на усталость и головную боль, попросила Алексея проводить ее в отель. Весь остаток вечера она была как в тумане. Голова действительно заболела, словно стянутая обручем. Может, в отеле сразу лечь спать и ни о чем не говорить? Может, вообще не обсуждать ничего? Как будет, так и будет. Ведь не сама измена разрушает их брак, а осведомленность об этой измене... Прикинуться, что она по-прежнему ничего не знает? Нет, ни за что! Брак и дом должны быть чистыми. До сих пор она считала, что они честны друг перед другом. Так должно быть и впредь.

Пустынная гостиница встретила их спокойствием и тишиной – большинство постояльцев все еще веселились в замке. Шаги тонули в мягких коврах. В их номере стояли свежие цветы и маленькая елочка. Юлия зажгла на деревце яркие огоньки и села в кресло рядом с овальным столом, расправив пышные юбки и шлейф.

– Алеш, давай выпьем что-нибудь вдвоем и поговорим. Мне надо тебе кое-что показать. – Сердце ее сжалось. Появилась глупая детская надежда, что все это – дурной сон.

Муж кивнул. Лицо его было усталым.

– Тебе шампанского или коньяка?

– Да нет, пожалуй, вина. Что там у нас, белого нет?

– Какая же французская гостиница, пусть даже четырехзвездочная, может быть без белого вина?

Он легко приоткрыл дверцу бара, откупорил изящную бутылочку и протянул ей наполненный бокал. Юлия вся собралась, как перед прыжком в бездну. Сейчас – или никогда...

– Леша, вот посмотри, пожалуйста. – И она протянула мужу конверт. Тот вынул фотографии и присвистнул:

– Вот это да! Откуда это у тебя?

– Новогодний подарок. Честно говоря, я хотела у тебя спросить – откуда. И что все это значит?

– Ну, что это может значить, ты, я думаю, легко догадалась – не маленькая. – Голос Алексея был вполне спокоен, будничен, и это резануло ее больше всего. Боже мой, не закричал, не смутился, не вспылил... Деловит и разумен. А муж тем временем продолжал: – Неужели ты до сих пор не знала? Всем известно об этой интрижке уже давно. Подумаешь, делов-то!

Юлия обмерла, ослабев от новой волны обиды. Слезы навернулись на глаза, комок застрял в горле. «Только не рыдать, – тупо повторяла она про себя. – Это совсем глупо. Не рыдать, не показывать, как мне больно». Она едва сумела заставить себя выговорить:

– Не знала, Алешенька, представь себе. Я ничего этого не знала, жила себе спокойно, ни о чем не ведая.

– Ну, теперь знаешь. – Его интонация по-прежнему была безучастной и странно холодной.

– Прости, но ты считаешь, это в порядке вещей? Это нормально, когда муж изменяет жене?

– Это совсем другое. Ты моя жена, я люблю только тебя и не собираюсь что-либо менять в своей жизни.

– Любишь меня? А спишь с другой? Но как это может быть? У меня это не укладывается в голове.

– Послушай, солнце мое, ты забыла, что я – мужчина? А мужчинам нужны страсти, погоня и охота. Ты об этом когда-нибудь слышала? – Алексей говорил с досадой и, как казалось ей, со снисхождением, неожиданным, странным для прежнего Алексея, каким она его всегда знала.

– Откуда я могла такое услышать? Я, знаешь ли, все больше дома, по хозяйству, у меня муж, дети, стройки... – Она попыталась добавить в свой голос язвительности, но не выдержала, сорвалась, замолчала. И, отвернувшись в сторону, уставилась на совсем не нужный ей бокал с белым вином.

Что ж, вот и все. Разговор состоялся. Ей вполне недвусмысленно предлагают роль жены при наличии любовницы. А на что она, собственно, рассчитывала? Вспомнилась глупая фраза из какой-то студенческой дали: «жена не стенка, может и подвинуться». А она-то всегда считала, что она и жена, и любовница, и друг для своего мужа. Надеялась заменить ему всех женщин на свете...

– Не дури, Юлия, не пытайся выглядеть глупой, невинной девочкой, – между тем увещевал ее Алексей. – Идеализм на четвертом десятке тебя совсем не украшает. Не будь смешной. Все так делают. Нельзя же, матушка, быть такой наивной!

Она не могла больше продолжать этот разговор.

– Я хочу спать, Алеша. Выйди, пожалуйста, я разденусь.

Он опешил:

– Ты что, спятила?

– Да, спятила. Имею право как недалекая и наивная женщина. Иди погуляй, – почти приказала она.

На языке ее вертелись обидные слова – о, как много она могла бы сейчас ему сказать! – но Юлия все же сдержалась. Молча отвернулась к зеркалу, принялась разбирать роскошную старинную прическу, на которую потратила столько вдохновения, выдумки, сил. Алексей недоуменно взглянул на нее и вышел, раздраженно хлопнув дверью.

Она сняла свое шикарное, такое глупое и ненужное, как оказалось, платье, тщательно сложила его и упаковала в чемодан. «Теперь оно мне долго не пригодится, – пронеслось в голове. – Какая же я дура... Нет, сейчас ничего решать нельзя, надо выспаться». Она быстро приняла теплый душ и нырнула в холодную гостиничную постель.

Юлия любила первые дни нового года больше самих праздников. Хлопоты позади, можно расслабиться. Она всегда испытывала какое-то облегчение, когда наступало первое и особенно второе января. Первого января был еще праздник, надо было в чем-то участвовать, чему-то соответствовать. А второго и далее, до православного Рождества, можно было наслаждаться будничной снежной тишиной, теплотой семейного несуетного общения, любовью близких... И такой покой давали только первые январские дни.

Но в этот раз, проснувшись новогодним утром, она увидела спящего рядом мужа, вспомнила вчерашние события, и сердце у нее сжалось от тоски и обиды. Нет, только не хныкать, она не даст никому – даже Лешке с его дылдой – испортить себе жизнь. Юлия тихо вынула из шкафа лыжные брюки и куртку, оделась, стараясь не шуметь, и, заглянув к детям, выскользнула из номера.

Они спали сном праведников, ее ангелочки. Посмотрев на нежную растительность на лице сына, на спящую розовощекую Ксюшу, Юлия подумала, что только в молодости можно так крепко спать, ни о чем не беспокоясь. Неужели ее Пашка, ее мальчик тоже когда-нибудь заставит так страдать женщину? А беленькая хорошенькая Ксюша будет убиваться, как и ее мать, от горя и обиды на мужа-обманщика? Нет, господи, пусть минует их чаша сия!

Юлия вышла на мокрую улицу тихого Амбуаза. На голых деревьях грустно качались гирлянды выключенных лампочек. В утреннем свете город выглядел буднично и неприкаянно сиротливо. Ветер шевелил гору мусора на углу, не убранную со вчерашнего дня. А у французских мусорщиков тоже праздник, как и у наших, решила Юлия. Интересно, как живут люди в этом городке? Как повела бы себя француженка в такой ситуации? Можно только по анекдотам судить. А если серьезно, то это зависит от индивидуальности, а не от национальности. Кто-то окаменел бы с горя, как она вчера, а кто-то стал бы действовать, защищаться, разрабатывать варианты новой жизни. У французов к тому же все завязано на собственности. А она – разве у нее нет собственности? Надо спокойно сесть и все взвесить.

Варианты могут быть разные. От жизни, в которой ничего не изменится, до развода, полного разрыва, существования в разных домах. Могут быть и промежуточные стадии. С кем-то надо посоветоваться. «Как приеду, сразу же пойду к адвокату. Пусть проконсультирует...» Эта мысль немного успокоила ее. Правда, поездка на острова ей теперь совсем некстати... Кто бы мог подумать, что вот она ходит по старинному французскому городу и размышляет о том, что ей некстати поездка на острова в Карибском море!

Так. Какие же у них ближайшие планы?

Сегодня они возвращаются из Амбуаза в Париж, а там еще целых пять дней будут ходить в рестораны, в театры, в гости. Отказаться? Ну нет! Надо же «выгулять» новое красное платье. Нельзя, чтобы такая красота пропадала. К Юлии постепенно возвращался ее боевой дух, и она уже с удовольствием думала о парижской опере и о встрече с друзьями.

А Алексей, что делать с ним? Прежде всего, решила Юля, все просчитать. Насколько он от нее зависит? Насколько она от него зависит? Что с финансами?.. Но это все потом. А пока, сказала она себе, не думай ни о чем. Наслаждайся Францией и не расстраивай детей. Они тут ни при чем. В конце концов, это подлость только по отношению к ней, а не к детям, и она не имеет права лишать их отца.

Незаметно для себя Юлия дошла до моста через реку. Город кончился, вокруг простирались холмы, вдали над рекой Луарой возвышался замок. Без снега не верилось, что это первое января, ничего новогоднего не было в природе... Она постояла над рекой и снова стала думать о том, как ей вести себя дальше. С Алексеем все было более или менее понятно – она просто не допустит его до себя. А вот как быть с доносчиком? Вычислить его она не сможет, плохо знает банковский коллектив. Агентов своих у нее там нет. Хотя, пожалуй, может быть, Федор Рудак? Вот с ним и надо будет поговорить.

Вдали показался неспешно прогуливающийся старик с собакой. Огромная овчарка помчалась прямо на Юлию. Женщина остановилась, привычно наклонилась, чтобы поговорить с собакой – она умела обращаться с большими псами, – и вдруг почувствовала внезапный, липкий, тошнотворный страх. Случись что, у нее ведь даже никаких документов нет с собой... Но пес обошел ее стороной, а старик робко вымолвил: «С Новым годом, мадам!»

Как хорошо им, этому старику с собакой, они здесь родились, здесь и умрут, не шатаются без толку по свету, чтобы встретить Новый год. Не надо было никуда ехать. Может быть, и не узнала бы ничего про это гадкое дело... Она быстро пошла, чтобы вернуться в гостиницу к завтраку. Слезы медленно текли по ее лицу, застилали глаза, она машинально отирала их тыльной стороной руки и все-таки чувствовала: утренняя прогулка укрепила ее дух, уравновесила душевное состояние. Будь что будет...

Остальные дни в Париже запомнились Юлии плохо. Они куда-то ходили, что-то смотрели, но она была погружена в свои мысли, не могла смотреть на мужа и подавленно, грустно молчала. Если можно было остаться в гостинице, то она стремилась к этому всеми способами.

Как-то они договорились поужинать вместе с Рудаками в милом недорогом ресторанчике. Приглашали Земцовы. Это было оговорено еще в Москве: дружеский новогодний ужин. Юлия решила, что поговорить толком с Федором в компании Алексея и Тамары будет, естественно, невозможно, и потому надо назначить Федору тайное свидание. После долгих раздумий она укрепилась во мнении, что Федор Рудак – единственный человек на свете, которому она сейчас сможет доверить свои сомнения. С Тамарой тоже можно было бы посоветоваться, но она боялась ее взрывных эмоций и реакции радикальной феминистки. Все мужики – сволочи, скажет она. Допустим, это правда. И что дальше?..

Старый друг как будто почувствовал ее неожиданный пристальный интерес к себе и пригласил ее танцевать. Они быстро договорились о встрече на завтра. Федор, кажется, сразу уловил проблему. Юлии первой было бы неудобно спрашивать его про личную интимную жизнь Алексея, но Рудак сам намеками завел этот разговор. Она знала, что в студенчестве Федор ей очень симпатизировал. И не стеснялась этого человека.

Они встретились на следующий день в маленьком бистро, в самом центре города. Начала Юлия сразу, без предисловий:

– Послушай, Федор, у меня к тебе разговор. Может, длинный, а может, короткий – не знаю. Но ты – единственный человек, к которому я могу обратиться. Мне сообщили о романе Алексея, если это можно так назвать. Что ты думаешь по этому поводу, что ты знаешь? Я, признаюсь тебе, совсем растерялась и вот вызвала тебя, чтобы поговорить...

– Конечно знаю, Юленька, видел, как и все в банке, честно говоря. Врать было бы глупо. Черт бы его побрал, этого Лешку...

– Но что все-таки случилось? С чего это его потянуло на чужих девушек, ты мне можешь объяснить? И насколько он увлечен? Роман это или интрижка? – Она понимала, что задает ему глупые, неправильные вопросы, но ничего не могла с собой поделать. Внутри у нее тугим колючим клубком сжались, скрутились, переплелись боль, отчаяние и недоумение, и она нуждалась сейчас хоть в каком-нибудь ответе, как наркоман нуждается в дозе успокоительного препарата.

– Мне, Юлечка, надо было бы ответить тебе: спроси у своего мужа. Но, если хочешь, могу попытаться тебе объяснить, как я сам это понимаю. Богатые люди у нас бредят нынче длинноногими манекенщицами. Длинноногости в наш фетишистский век придают особое, совершенно необъяснимое для меня, например, серого валенка, значение. Ну а твой муж – он же мой друг, Алексей Земцов – он ведь у нас крутой финансист, бизнесмен суперкласса, бизнес-элита, и у них так принято. Он кует свой имидж так, как он это понимает, и длинноногая любовница входит в этот джентльменский набор в обязательном порядке. Так что, по-моему, не следует искать причину такого крутого для Лешки виража где-то глубоко в ваших личных отношениях. Она на поверхности – в этой самой всеобщей моде на длинноногих красоток.

– Твоя теория утешает, но только отчасти. Ведь Алексей никогда за модой – а тем более такой – не гнался, он традиционный и консервативный человек.

– Ты, конечно, вольна мне не верить, – протянул Федор, глядя на собеседницу почти с сочувствием. Ну и ну, вызывать жалость у Рудака! До чего же она докатилась!.. – Но я тебя уверяю, милая Юлечка, что так оно и есть.

– А что собой представляет эта девушка? Кто она? Откуда взялась?

– Из Подмосковья, молоденькая, двадцать три года. Закончила курсы секретарей, из родителей – одна мать. Я ее еще плохо знаю. Но, по-моему, головка работает хорошо. Молчалива и загадочна. На мой взгляд, излишне прагматична. Изображает слабую личность, нуждается в мудром совете и опоре. Алексею льстит, что он ее опекает.

– Да, это уж по контрасту. В нашей паре его всегда опекала я. Мальчик Алеша вырос и превратился в дяденьку... Ладно, не буду злобствовать, хотя, сам понимаешь, очень хочется. Дылда взяла надо мной верх.

– Я думаю, хотя за нашего друга отвечать не могу, что это ненадолго и несерьезно. Для имиджа, повторяю тебе, Юлечка, для имиджа. Такая девушка – нечто вроде обязательной визитной карточки бизнесмена. У шефа должна быть романтическая история.

– Да знаю я все эти ваши мифы Древней Греции! Это все ерунда. Оправдания могут быть любые, любого уровня. Меня интересует факт, а факт налицо. И простить его невозможно.

– Не горячись, старушка, ты же у нас умница.

– А по той причине, что умница, мне еще обиднее. Мне обидно, как было обидно тысячам женщин до меня. Но мою обиду это не уменьшает. Банально, как всегда: жена узнает последней... Что мне делать, как поступить, Феденька?

– Ну вот, спасибо, я хоть «Феденьку» заслужил. Мне больно смотреть, как ты мучаешься. Перестань. Побереги свою красоту.

– Думаешь, еще пригодится?

– Юля, мне тоже обидно и стыдно, что весь мир точно забыл, что женщина должна быть не длинноногой, а просто нежной и удивительной, как ты, например, мой идеал со времен молодости. Ты, я думаю, всегда догадывалась о моих чувствах к тебе, для тебя это не было тайной, так ведь?

Разговор свернул куда-то не туда, и Юлии срочно пришлось выкручиваться, сводя его к пустой болтовне.

– Федя, ты – и вдруг разговоры об идеалах, не странно ли? Я польщена, конечно, но, по-моему, ты только что это придумал, чтобы утешить меня...

Его дальнейшие комплименты она парировала искусно, хотя и вяло, и постаралась побыстрее закончить встречу. Однако этот разговор с Рудаком под конец их пребывания в Париже Юлия запомнила на всю жизнь. Мудрый Федор со своей теорией фетишизма, конечно, был в чем-то отчасти прав, но слишком общий теоретический подход не мог разрешить ее личную проблему.

С Алексеем Юлия установила, как она говорила про себя, дистанционные отношения. На расстоянии вытянутой руки. Она не могла, не хотела заставлять себя идти на близость с ним. Из-за его плеча на нее, как в кадре, смотрело лицо длинноногой красотки. Обида на неверного мужа была слишком велика. Эта история заставила их поссориться так серьезно первый раз в жизни; они впервые оказались каждый сам по себе – вместе, рядом физически, но порознь душою. Для Юлии это было совершенно новое состояние. И она даже играла в самостоятельность. Как маленькая, решила насладиться своей независимостью и свободой. И почему, собственно, нет? Хоть она и не была феминисткой, но теперь – тоже впервые в жизни – ей казалось, что в их радикальных взглядах можно найти много верного. Алексей – она это чувствовала – обижался, дулся на ее нарочитую холодность, но пока она не собиралась давать ему поблажку. В глубине души ей все-таки казалось, что многое можно еще исправить...

На острова они полетели из Парижа. Полет длился семь часов. У Юлии были припасены специальные воротники для сна в самолете. Это изобретение, поддерживающее голову в удобном положении, позволяет выспаться сидя в кресле. Они были опытными путешественниками. В самолете Юлия почти никогда не пила спиртного, а теперь решила, что хватит быть паинькой, надо расслабиться, выпить и заснуть.

В голову, как всегда на высоте, полезли мысли о вечном. Она снова принялась вести мысленный разговор с отцом. «Почему это случилось со мной, папа? Почему именно теперь?..»

Снова, как и во время полета в Париж, на нее нахлынули воспоминания. Только теперь это были воспоминания о муже, о счастливых минутах, прожитых с ним. Она думала о том, как увидела Алексея в первый раз...

Это было осенью, примерно в октябре, на ее первом курсе. Он заканчивал университет, а она только поступила. Пятикурсник и первокурсница – красивое, романтическое, трогательное сочетание. Он ей казался очень взрослым, многоопытным молодым человеком. Крупный, прямой, почти всегда в костюме с галстуком и очень редко – в свитере, куртке, в чем-либо спортивном. Строгость в одежде подчеркивала его стремление делать карьеру на партийно-административном поприще. У Алексея было все – рост, голос, умение говорить, обаяние молодежного лидера. И он действительно был официальным лидером среди сокурсников, тогда как лавры неформального вожака всегда принадлежали Федору Рудаку. Если Алексея за глаза называли в группе карьеристом, то Федора – только рубахой-парнем.

За плечами у Алексея, человека правильного, старосты курса, была приличная английская школа в закрытом научном городе, разряд мастера спорта по легкой атлетике. Он хорошо пел, легко танцевал и был мечтой многих девушек университета. Тогда, на пятом курсе, у Алексея был уже серьезный роман с хорошенькой, точеной москвичкой Валей из его группы.

Родители Алексея были людьми образованными, но небогатыми. Они всю жизнь проработали в науке, пахали на оборонку и упорно держались за свою профессию, не желая ничего менять в жизни.

Никаких связей в Москве у Алексея не было. Он мечтал сделать карьеру через комсомол или партию, в его положении это виделось единственно возможным путем наверх. Здоровым карьеристом он был от рождения, такова была его сущность; от жизни он хотел взять все возможное. Ему не нравилась жизнь его родителей-ученых в закрытом городке. Алексей Земцов считал себя рожденным для большего. Девушка Валя ему действительно нравилась, это была его первая любовь. Они собирались пожениться после получения диплома.

С Юлией они встретились на вечере посвящения первокурсников в студенты. Компания Алексея приветствовала новоиспеченных студентов, первокурсники подготовили свои номера. Это было нечто вроде веселого капустника. Юлия навсегда запомнила пыльные кулисы Дома культуры университета, взрослых парней, которые их поддразнивали и задирали, красивых, уверенных в себе девушек-пятикурсниц... В центре, конечно же, была компания Алексея, они все слыли выдумщиками и фантазерами. И в этой молодежной иерархии Алексей занимал очень высокую ступень.

У Юлии сладко заныло сердце, когда она впервые его увидела. Вчерашняя школьница, не очень бойкая и активная, в отличие от своих подруг, еще не удрученная никакими «историями», она имела много друзей среди мальчиков своего класса и не имела практически никакого романтического опыта. Алексей был старше, опытнее, умнее, она сразу это поняла, и потом так и следовала этой первой их схеме, безоговорочно приняв на себя роль ведомой. Это соответствовало ее представлениям о роли в семье. В тот же вечер он пригласил ее танцевать, узнал, в какой группе она учится, где живет, взял номер телефона.

И понеслось. В конце первого курса, весной, перед защитой его диплома, они уже поженились. Алексей стал ее первым и единственным мужчиной. Теперь Юлия была замужем уже почти двадцать лет.

Тогда, в ту первую ее университетскую зиму, у нее состоялся неприятный разговор с девушками из его группы. Они попытались объяснить, что Алексей не так прост, как кажется. Они не могли ему простить обманутую и оставленную Валентину, Юлия же пребывала в полной уверенности, что к ней все это не имеет никакого отношения. Девушки грубо намекнули, что Алексей женится не только на ней, но и на ее родителях. Она отвечала, что он о них ничего не знает. И тогда пятикурсницы хором загалдели:

– Ну конечно! Он что, дурак? Все знают, что ты – цековская дочка. Достаточно посмотреть на твои шмотки, чтобы все стало ясно. А Лешка уж досконально выведал всю твою родословную в деканате. У него же везде свои люди!..

Юлии сделалось очень обидно, что, по их мнению, сама по себе она ничего не представляет. Вроде бы как личность она – ноль, будто ее не за что полюбить и она только тень своих родителей, бесплатное приложение к их элитному статусу. Она нашла тогда в себе силы пробормотать доброжелательницам в ответ, что они заблуждаются, что Алексей любит ее, и только ее. Но так или иначе старшие подруги заставили задуматься о ее особом положении в этой жизни.

И Юлия решила, что любой человек, которого бы она выбрала, женился бы не только на ней, но и на ее родителях. Ведь она была с ними неразрывно связана, как всякая нормальная дочь, ей нужно было, чтобы ее родителей ценили и уважали. Она отмела тогда все подозрения насчет расчетливости Алексея, но разговор запомнила, и сейчас ей пришло в голову, что девушки были отчасти правы. Алексей действительно не промахнулся, ее родители сыграли в его жизни большую роль. Ну так что ж – просто их возможности были продолжением ее достоинств, как, смеясь, сказал кто-то из друзей на их свадьбе.

С тех пор, с самой свадьбы, у них почти не было разногласий. Дети появились рано. В конце второго курса родился Павел, через два года вместо запланированной ею на ближайшее будущее аспирантуры – Ксюша. Время полетело. С двумя детьми ей было уже не вырваться за пределы семьи, да Юлия, честно говоря, не очень-то и стремилась. Она сама выбрала и полюбила свою женскую судьбу, ограниченную пределами дома. Это была приятная жизнь ради детей, в заботах о семье, о доме, а потом уже о двух домах – квартире и даче. Теперь дети были уже почти взрослыми, вот-вот могли вылететь из родного гнезда – только чуть подрастут крылья. Что ж, самое время пересмотреть стиль жизни, цели и приоритеты. Может быть, получить еще одно образование, найти интересную работу, почаще выходить в люди... Вовремя мне прислали это проклятое письмо, думала Юлия и грустно усмехалась своим мыслям: разве может такое быть вовремя когда бы то ни было?!

Но что же все-таки случилось с мужем? Не может быть, чтобы интрижка была просто «для имиджа», в этом случае он поделился бы этим с ней, посмеялся, покаялся. А тут он серьезен, его затронуло за живое. Он, видно, проникся доверием и симпатией к этой девушке. А может, она просто более изобретательна в сексе. Поколение новое, без тормозов, без запретов. Позволила то, что Юлия не выносит, не позволяет, и все – дело в шляпе. Мужик «готов». Проникся какой-нибудь глупой идеей, что это его любовь на всю жизнь, и тому подобное... Да, в этом случае жена проиграет. Да и стоит ли бороться? Может быть, лучше задуматься о своей собственной, отдельной от мужа личной жизни, ответить ударом на удар?

Юлию просто передернуло от отвращения к самой себе, даже думать об этом ей было противно. Измена – ради мести? Господи, что сказал бы ее отец, если бы узнал? Она так любила отца, что до сих пор пыталась не делать ничего такого, что могло бы его оскорбить или огорчить. А вот у Алексея с его родителями отношения были совсем другими.

Родители Алексея были, безусловно, подвижниками своей микробиологии. Жили как могли и никогда не гнались за длинным рублем. Старший Земцов считал, что надо уметь жить на те деньги, которые платит им государство. И в начале их карьеры государство действительно платило хорошо, что позволяло ученым безбедно существовать в своем маленьком закрытом подмосковном городке. Потом наступили трудные времена, финансирование научных разработок сокращалось, семья стала бедствовать. Алексей к этому времени уже ушел из дома, с родителями виделся мало. Он не разделял их фанатизма по поводу новой идеи – натурального хозяйства, а им пришлось жить садом и огородом, как и большинству в научном городке.

Мужчины Земцовы спорили по любому поводу и обо всем на свете – о политике, экономике, устройстве государства. Отец никак не хотел смириться с политикой сокращения расходов на военно-промышленный комплекс, ударившей непосредственно по его производству. И они спорили, приводя достаточно аргументированные доводы, остро отточенными, злыми словами, как, впрочем, и полагается представителям двух поколений.

Незадолго до этого в стране началась волна увлечения религией. Доктора и кандидаты, рядовые сотрудники и начальники, мужчины и женщины стали искать спасение в православии. Родители Алексея приняли новое для них учение и взялись следовать ему истово. Отец пожелал, чтобы и Алексей примкнул к церкви, последовал их примеру. Но тот категорически отказался, и отец смертельно обиделся. Утративший всякую опору в жизни, обиженный на всех и вся, старший Земцов отказал сыну в доме. Алексей продолжал звонить матери, передавал ей деньги, встречался с ней в Москве. Внуки росли, не зная деда со стороны отца.

И вот однажды вечером, когда они сидели за ужином, принесли телеграмму. Алексей взял листок, прочитал, расписался, вернулся на кухню, передал Юлии. Там было: «Вчера умер отец тчк Алексей зпт приезжай хоронить тчк Ольга». Ольга была младшей сестрой, единственной, с кем они поддерживали более-менее регулярные родственные отношения...

– Когда поедем? Я, разумеется, с тобой. – Юлия занервничала, заторопилась. Событие было печальное, хотя и давно ожидаемое, и требовало немедленных действий. – Надо вызывать маму. Детей оставим на нее.

– Никуда я не поеду. Он не хотел меня видеть при жизни. Зачем же ехать теперь, когда его уже нет? Он мне не отец.

Юлия так и рухнула на стоявший рядом стул.

– Ничего себе! Другого отца у тебя все равно нет и не будет.

– Раз он не нуждался во мне живым, то, наверное, не хотел бы и моего присутствия на собственных похоронах. Пусть будет так, как он хотел при жизни. Считай, что это его последняя воля.

Ну, силен, подумала тогда Юлия. Отказаться от родного отца!.. Тогда она подивилась его характеру. И рассказала про это своему отцу. Ей хотелось знать его мнение. Это был единственный случай, когда они долго говорили о ее муже. Обычно отец избегал этой темы, не хваля и не ругая без дела зятя. Поводов быть им недовольным у Владимира Александровича почти не было. Алексей на редкость удачно вошел в семью Юлии, принял их неписаные семейные, вполне несложные правила. Тем более что они и жили-то под одной крышей мало, собираясь все вместе только в летние месяцы на благоустроенной казенной даче. И Алексей всегда вел себя при этом как молодой член семьи, помощник и опора.

Тогда они все же поехали на похороны отца Алексея – жена сумела ему доказать, что это его долг. И в тот же вечер, когда они вернулись домой в Москву, Юлия зашла к своим родителям. Отец был дома один, и она заговорила с ним о том, что так сильно поразило ее в характере мужа. Точные слова, сказанные тогда отцом, Юлия забыла, но теперь их смысл припомнился ей. Он сказал тогда, что ей, девушке из благополучной, обеспеченной семьи, трудно представить себе, что чувствует человек, которого унизили, которому отказали в родном доме, окатили презрением. Алексею, можно считать, повезло – его конфликт с отцом произошел уже во взрослом возрасте, и личность его не пострадала. Но, продолжал рассуждать далее Владимир Александрович, Алексей стал очень прагматичным человеком. Он имеет теперь в основном дело с людьми, которые ему нужны, и всегда помнит при этом, что даже самые близкие люди – такие, какими были мать и отец, – однажды могут отвернуться от него. «Бойся того дня, когда перестанешь быть ему нужна. Он отсекает таких людей», – закончил отец.

Это было сказано более десяти лет назад. Юлия никогда не вспоминала раньше про этот разговор. А вот теперь в самолете, на высоте, он припомнился ей во всех деталях. Она словно воочию увидела, как грустен был отец, когда это говорил, как осторожно он подбирал слова. Неужели он предвидел такой поворот, предвидел человеческую ненадежность своего зятя? «Папочка, милый, только теперь я поняла, что ты имел в виду. Я не буду больше беспомощной и наивной, папа, даю тебе слово. Сейчас я ничего еще не решила. Мне надо подумать. Но я не позволю себя съесть – я же твоя дочь. Я буду действовать».

Глава 5

Юлия окончательно проснулась. Они летели на большой высоте, двигатели самолета гудели ровно. Она потянулась, чтобы размяться, сняла воротник, покрутила головой и с наслаждением ощутила, как освободились мышцы затекшей шеи. На экране телевизора мелькали знакомые лица, шел старый французский фильм, звучали в наушниках милые голоса... Юлия уловила среди мелькающих силуэтов профиль Брижит Бардо и невольно улыбнулась ей как старой знакомой: эта французская знаменитость была кумиром ее матери. От матери же Юлия знала, что теперь Брижит Бардо, давно бросив сцену и кино, занимается только защитой животных, давно и окончательно разочаровавшись в людях. Ну что ж, она может себе это позволить... Стихия естества и свободы, так отличавшая всегда эту блестящую женщину, выразилась и в ее пристрастиях, вкусах, привычках – надо сказать, не самых худших. А вот что будут делать наши кумиры в этом возрасте? Та же Мадонна – что она станет делать в шестьдесят лет?..

От знаменитостей Юлия опять мысленно перескочила к собственным проблемам и вдруг задумалась о том, что ее собственные шестьдесят хоть и не близко, но и не так уж далеко... Может быть, настало время заняться собой? А то, чего доброго, раскиснув, к старости можно стать никому не нужной развалиной. Ну нет, мысленно возмутилась она своим же мыслям, как это – никому? У нее, по крайней мере, уже есть роль матери, в будущем можно рассчитывать на роль бабушки, дети-то у нее постарше, чем у Мадонны. Быть востребованной в этом качестве ей точно обеспечено. Хотя... зачем же спешить от девушки сразу в бабушки?! Хорошо бы поупражняться до этого в приятных женских ролях, например, в роли прекрасной дамы, соответственно возрасту.

Прежде всего надо заняться здоровьем и внешностью. Вот на островах такая возможность ей точно представится... Господи, с нежданной тоской подумала вдруг Юлия, неужели теперь она всегда будет думать о себе и о своей семейной жизни в таких ернически-легкомысленных тонах? Неужели уже поздно пытаться исправить что-либо, неужели невозможно снова стать той доверчивой, нежной, уютной, любящей женщиной, которой она всегда была и в роли которой ей было так хорошо?..

Самолет пошел на посадку. В комфортабельном лайнере семь часов полета прошли приятно. Если бы еще Алешка не был таким надутым и обиженным – надо же, он еще на нее и обижается! – то, может быть, стоило поговорить с ним и даже... Нет, приказала она себе. Не надо надеяться. Надо жить дальше.

К острову Гваделупа они подлетели к концу дня. Юлия неотрывно смотрела в иллюминатор, когда самолет шел на снижение, и успела уловить момент, когда над волнами синего океана появился остров причудливой формы. Самолет как бы завис над этим куском суши, и можно было рассмотреть, что остров раскинулся, как два огромных крыла бабочки, соединенных небольшим тельцем-перешейком. С высоты сквозь прозрачную воду было видно морское дно, белые барашки волн катились к пляжам. Яркая зелень, крыши домов, ниточки дорог – все обещало летнее курортное блаженство и наслаждение жизнью.

Гваделупа была отнюдь не окончательным пунктом их путешествия. Отель, который они выбрали еще в Москве, находился на острове Сен-Бартельми. Эта вилла на берегу Карибского моря – возможно, просто удачно сфотографированная, как подумала теперь с ноткой скептицизма Юлия, – тогда ей очень понравилась. И стоила аренда дома весьма прилично – более 800 долларов в сутки. День, в который они прилетели, уже считался днем отдыха и соответственно должен был оплачиваться.

Они спустились по трапу самолета, когда уже стемнело. Их охватил теплый и очень влажный воздух, насыщенный новыми терпкими южными ароматами земли и моря. В карибском ветре различался и запах родного авиационного керосина, и соленый йодистый привкус моря, и запах цветов, неизвестных нежных цветов тропиков. Жары не чувствовалось, но угадывалось, что днем, на солнце, было очень жарко. От влажности и сильного ветра сразу сделалось трудно дышать.

Юлия обожала такие минуты, мгновения первого прикосновения к незнакомой стране. Потом любая земля неизбежно обретала в ее глазах собственный неповторимый облик, запоминалась какими-нибудь банальными туристическими нюансами, но первые минуты – о, их Юлия собирала, коллекционировала! Эти ощущения нельзя было заснять фотоаппаратом или видеокамерой, можно было только запомнить.

Юлия с восторгом и затаенным страхом перед неизвестным вдыхала новый для нее воздух острова Гваделупа. В самолете она решила не сдаваться в сложной жизненной игре, которую вдруг затеял с ней муж, и теперь решительно не хотела думать о его предательстве и измене. Здесь она будет первый и последний раз, а сокрушаться и горевать можно и в Москве. Юлия не знала, что этот прием, когда сознание избавляется от невыносимой душевной боли, психологи называют «вытеснением», и очень удивилась бы, если б ей сказали, что на самом деле она находится сейчас на грани нервного срыва и нуждается в помощи, участии, человеческом тепле... Решив бороться в одиночку, она устраивала сейчас опасный эксперимент над самой собой – но, увы, некому было сказать ей об этом.

В аэропорту, когда они прошли уже пограничный и таможенный досмотр, встретивший их гид вдруг объявил, что сегодня они не смогут полететь дальше, на свой остров, где их ждет уже оплаченный номер. Аэропорт на Сен-Бартельми очень мал, принимает самолеты только днем («Мы ведь находимся в тропиках, солнце у нас восходит рано и заходит тоже рано, и когда завтра вы там окажетесь, вы поймете, почему невозможен ночной полет», – скороговоркой уверял он их). И на все возражения Алексея только твердил, что у них запрещено летать ночью. «Мы просим вас переночевать на Гваделупе для вашего же блага», – напыщенно, но твердо заявил этот маленький человечек.

Завтра так завтра, подумала про себя Юлия. Она так устала, что хотела сейчас только одного – оказаться в гостинице, а уж на каком острове эта гостиница будет находиться, ей было все равно. Зато ее муж разошелся не на шутку. Он попробовал было вступить с гидом в беседу на своем хорошем английском, но выяснилось, что тот понимал только французский язык, и Алексей, без того уже раздосадованный презрительной реакцией жены на анонимное письмо, получил еще один повод для обиды.

Он стал доказывать, что принимающая сторона нарушает правила сделки, обманывает потребителя, и он, как солидный бизнесмен, не потерпит этого. Он оплатил услугу, его ожидания не оправдались, и он возмущен. По его понятиям, с этим просто невозможно смириться – номер в четырехзвездочном отеле ценою 860 долларов простаивает, а он должен ночевать неизвестно где. Он не желает слушать никаких доводов, а хочет ночевать только там, где он планировал... Его уговаривали уже три местных менеджера, а Юлия, удивленная силой его напора, работала как заправский переводчик. Ей стало даже интересно, сможет ли Алексей с его замашками крутого московского финансиста изменить устои карибских аборигенов.

Кончилось все, разумеется, тем, что их проводили в номер гостиницы аэропорта; в нем напрочь отсутствовали окна. Алексей и далее продолжал бы «качать права», но все говорили только по-французски, и Юлия сказала, что она, как переводчик, объявляет забастовку, потому как ведение бесполезного диалога после долгого и утомительного полета – не лучший способ восстановить силы. А для Алексея это был настоящий конец света, он не мог представить себе, что бывает такое, что даже английский не срабатывает. И молодой российский бизнесмен дал обещание, что Гваделупа его еще вспомнит.

Как выяснилось впоследствии, возмущение Алексея было вполне справедливым. Действительно, у местных турагентов было так заведено – брать деньги вперед, считая день прилета днем проживания в дорогом отеле, а клиентам предоставлять первую ночевку в аэропорту Гваделупы. Маленькая хитрость аборигенов... И только те, кто прилетает на острова не первый раз, могут избежать этого явного, хоть и наивного обмана.

В номере без окон была большая кровать, душ и весьма скромная обстановка. Чемоданы Земцовым не доставили, объяснив, что это крайне сложно технически, и пообещав при этом, что завтра с утра их погрузят на самолет, которым они полетят на Сен-Бартельми. У Юлии с собой была легкая дорожная сумка, куда она положила на всякий случай некоторые необходимые вещи. В парижской одежде – куртках и брюках – было очень жарко, они ведь прилетели из зимы, а здесь стоял разгар лета... После душа они наскоро переоделись в то, что было под рукой, и вышли взглянуть на окрестности. В темноте сияли огнями посадочные полосы, все пространство около здания было засажено большими пальмами, шелестевшими на ветру жесткими листьями, и цветущими бугенвиллеями. «Хорошо!» – подумала Юлия, вдыхая всей грудью удивительный запах южных островов, и впервые с того злополучного бала ощутила подобие покоя и радости.

Утром Алексей по-прежнему был полон решимости отстаивать свои права. Ночевку в номере без окон он еще раз пообещал не оставить без отмщения. Хотя рейс был назначен на десять утра, с рассветом они были уже в аэропорту, где болтались, не зная, чем себя занять. Вылетели в одиннадцать и летели всего десять минут. Наверное, приятнее было бы проплыть два часа морем, но самолет был оплачен еще в Москве – и кто тогда мог предположить, что́ их встретит в такой дали?

Не успели расположиться, пристегнуться и взлететь, как была уже объявлена посадка. Юлия смотрела в иллюминатор и, как всегда в новом месте испытывала приятное, чуть будоражащее волнение. Сен-Бартельми оказался намного меньше Гваделупы. Когда самолет пошел на посадку, то показалось, что он сейчас нырнет в голубую воду и скроется в морской пене – как будто они не приземляются, а приводняются. Мелькнули манящие белым песком и прозрачной голубой водой пляжи, и сразу возникло острое желание искупаться. Посадочная полоса аэропорта Сен-Жан была так ловко вписана между холмами, что стала заметной лишь в последний момент. Опытные местные пилоты отлично знали свое дело, и через мгновение шасси самолета коснулись бетона.

Сверху этот остров отличался от Гваделупы. Крыши многочисленных роскошных отелей и белых вилл, прячущихся в зелени по склонам холмов, свидетельствовали о процветающем туристическом бизнесе. Второй день на Антилах обещал быть лучше первого.

В маленьком аэропорту, утопающем в зелени и экзотических цветах, их опять встретил гид. Ослепительно белая рубашка оттеняла смуглость широкого лица, а галстук и черные брюки свидетельствовали о том, что он чувствует себя важным лицом при исполнении служебных обязанностей.

Юлия подумала, что наконец-то закончилась утомительная дорога и теперь целых две недели им будет только хорошо и спокойно. Однако без приключений не обошлось и здесь. Сопровождающий сообщил, что произошла задержка с доставкой чемоданов, так, небольшая неприятность – по случайности их багаж остался на Гваделупе. При этом известии Юлия расхохоталась, а Алексей помрачнел. Гиды на Сен-Бартельми, в отличие от гваделупских собратьев, хоть и с трудом, но говорили по-английски. И Алексей сам мог удостовериться в том, как клятвенно они обещали к концу дня доставить чемоданы прямо в отель. Так Земцовы без багажа отправились на свою роскошную виллу, и Алексей всю дорогу причитал, что, наверное, на этих самых Карибах четырехзвездочный отдельный дом окажется простым курятником на сваях...

Дорога шла вдоль берега, меж холмов, и с высоты открывались прекрасные дали – зеленые склоны, рощи и поля, за которыми сверкало море. Качались кокосовые пальмы, сверкала вода в бассейнах, белые стены домов отражали солнечный свет. Все постройки были крепкими, дороги – гладкими, зелень – свежей и ухоженной. Даже цветы казались здесь ярче и праздничнее. Было понятно, что этот остров – курорт высшего класса для состоятельных людей.

Через окно автобуса, из прохладного кондиционированного рая Юлия смотрела на жаркое солнце и мысленно проводила инвентаризацию своих вещей. Итак, в чемоданах остались купальники, шляпы, очки, летняя одежда и кремы от солнца. Очки и кремы – это особенно важно, они же в тропиках прямо из зимы, без всякого перехода и с совершенно белой кожей... В отеле надо будет первым делом составить список пропавших вещей – на случай, если они никогда больше не увидят своих чемоданов, – и определить вместе с Алексеем хотя бы примерную стоимость пропажи. Отдых на островах продолжался так, как и начался во Франции – ударно.

Часа через полтора езды они оказались в совершенно волшебном месте – в восточной, самой дальней части острова, на берегу океана. Их отель действительно состоял из множества больших и малых бунгало. А заказанный ими номер оказался достаточно большим двухкомнатным домом с роскошной ванной и огромной верандой. Комнаты были обставлены хорошей мебелью, постели заправлены прекрасным свежим бельем. Перед домом – небольшой сад с цветущими буйными красками кустами, в саду беседка, где можно посидеть и отдохнуть от одуряющей жары... И сад, и небольшой пляж, и личный кусочек океана – все относится только к этому бунгало. О чем еще можно мечтать?

С моря тянуло свежим ветром, он облегчал жару и гнал к берегу высокие волны с белыми барашками. Высоко вверху шуршали огромные листья пальм. Белый ракушечный песок отражал солнце. Зелень поражала насыщенным, интенсивным цветом, а цветущие бугенвиллеи в их маленьком саду – разнообразием красок. Все вместе создавало такое невероятное, непривычное глазу буйство красок, что Юлии показалось, будто все это – сон, прекрасная детская мечта о райских сказочных островах.

Номер был великолепен. Но Алексей впал в маниакальную недоверчивость. Он проверил, все ли на месте, вплоть до тапочек, халатов, махровых полотенец и шампуня.

– Перестань, успокойся наконец, – сказала ему Юлия. – От нас уже ничего не зависит.

– Ты права, но я не могу успокоиться, когда меня водят за нос и обманывают самым наглым образом. Чемоданы, как я подозреваю, остались в Париже. Посмотрим, как эти жулики нам их доставят... В лучшем случае мы получим наши вещи в Москве месяца через два.

– Ну если так, то это будет настоящее приключение. Тебе уже есть что рассказать коллегам о Сен-Бартельми. Давай-ка лучше посмотрим, что у нас есть под рукой для здешнего климата.

Итак, у Алексея были в наличии шорты, футболка и... зимние ботинки. У Юлии – нарядное летнее платье плюс дешевые пляжные шлепанцы. Купальников и плавок точно нет, искупаться они не могут. Купить то, что надо, на большого Алексея и на миниатюрную Юлию вот так запросто в туристической лавке практически невозможно. Ха-ха!

Что ж, похоже, Карибы над ними просто смеются. Юлии стало весело. В такие несуразные, нелепые моменты, как теперь, когда есть море, но нет купальников (а в этом респектабельном месте голышом не искупаешься), на нее нападал безудержный смех. Ей показалось, что следует развеселить и Алексея, и она предложила разыграть местную публику.

– Леша, – начала Юлия, – нас здесь никто не знает. На работу в Москву не сообщат, так что твоя репутация не пострадает. Самое время разыграть сцену – выйти к обеду с табличкой по-английски: «Мы сами не местные, из России, чемоданы на Гваделупе или в Париже. Подайте кто сколько может!» Представляешь, как у нас в метро. Очень даже профессионально. Твой летний костюм в сочетании с зимними ботинками – это блеск. Самый продвинутый театральный художник такого не придумает!

– Нет у меня сил на твои глупости! – взвыл Алексей. – Мы заплатили такие бабки, прилетели в это сомнительное место, оказали им честь, и они со вчерашнего вечера продолжают над нами измываться. За мои же собственные деньги эти наглецы издеваются надо мной уже целые сутки!

Нет, Алексей решительно не собирался переключаться, он как будто зациклился на своем оскорбленном состоянии. Каким же он стал скучным, мелькнула у Юлии внезапная мысль и тут же ей самой показалась почти предательской по отношению к мужу. Ведь раньше она любила его всяким. Он был ее мужем – и этим все было сказано. Неужели один-единственный маленький конвертик с тремя фотографиями мог изменить все?..

Они пообедали, явившись в ресторан в чудно́м полулетнем-полузимнем виде. Конечно, Юлии было не так уж и важно, что о них подумают. Но ей забавно было мысленно представлять диалоги соседей по ресторанным столикам. Одни, наверное, говорят, что русские не решаются расстаться со своими привычными мехами. Другие – что эти русские мафиози все такие безвкусные, у них нет ни чувства меры, ни стиля, одни только безумные деньги, без которых сюда не попасть...

Юлия разглядывала зал. В основном его наполняли семейные пары среднего и пожилого возраста. Серебристые или лысые головы мужчин и аккуратные прически дам. Футболки, шорты, спортивная обувь высшего качества. Все очень умеренное – загар, манера двигаться, говорить. Ничего чрезмерного. Даже итальянцы жестикулируют как-то степенно. Правильно написано в путеводителе – это курорт богачей. Все очень надменны, как могут быть только богатые люди.

Алексей, кажется, изначально не собирался здесь веселиться, а после обеда впал в еще большее уныние. И супругам Земцовым ничего не оставалось, как в ожидании чемоданов усесться в самую жару, в сиесту, на своей роскошной веранде с видом на океан и заказать для утешения по хорошей порции местного рома. После него Алексею захотелось повысить градус, и он заказал виски. Каждый час являлся кто-нибудь из обслуживающего персонала и сообщал, что за чемоданами поехали в аэропорт, но вернулись ни с чем, так как прибывший самолет не смог захватить их багаж из-за перегрузки. Наконец, уже под вечер, Алексей решительно велел не входить к ним в номер до тех пор, пока чемоданы не прибудут на самом деле.

Антильский ром был действительно хорош и по-настоящему крепок. Вкупе с американским виски и тропической жарой он оказал на богатыря Алексея странное действие. Муж не успокаивался, а напротив, все раздражался и раздражался, буквально зверел на глазах. Рассуждая о превратностях своей судьбы и уже в сотый раз сетуя на невезение, Алексей распалялся все больше и больше. В запале он положил ноги на стеклянный стол, и Юлия про себя молилась, чтобы он оказался надежным и могучие лапы ее крупного мужа не раздавили этот хрупкий предмет.

А Алексея несло: конечно же, это его легкомысленная жена заказала курорт, где гиды говорят только на дурацком французском, это она все подстроила – и ночевку на Гваделупе, и пропавший день, и утерянные чемоданы, в возвращение которых он верил все меньше и меньше. По мере действия алкоголя его пессимизм нарастал, настроение ухудшалось, и он уже вполне серьезно причитал: «Надо же так попасться! Мне, опытному человеку, – и так лопухнуться!..»

Все это было уже несносно. Поначалу Юлия пыталась объяснить его поведение жарой и спиртным, усталостью от долгих перелетов. Но даже это в конце концов не могло оправдать той ярости, которая переходила уже все мыслимые рамки и превращалась в обычное бытовое хамство.

– Надо же было найти такой курорт, такую безответственную публику, такую прислугу, которая обманывает и крадет чемоданы, – шипел он, глядя на жену уже с неприкрытой ненавистью. – Ты их нашла, потому что ты сама безответственная. За моей спиной, дома, ты еще способна на что-то, а самостоятельно все заваливаешь, тебе нельзя поручить ничего, даже выбрать нормальный курорт.

Может быть, это все оттого, что он чувствует себя отчаянно виноватым и не знает, как исправить положение, смутно надеялась Юлия. А сама тем временем слабо оправдывалась:

– Ну посмотри, здесь же очень приличная публика. Сюда приезжают богачи со всего мира. Здесь нет не только бедных, но и людей среднего достатка. Здесь нет даже молодежи. Только солидный возраст и солидный достаток. Ты ведь этого и хотел, правда? Успокойся же, не сердись.

– Что ты вообще понимаешь в людях? Солидные – несолидные... Что ты вообще видела в жизни? – кипятился Алексей.

– Может, и не видела, – усмехнулась Юлия. Как-то противно, глупо и неестественно было доказывать собственному мужу, что она такой же сноб, как и он сам. – Но, во всяком случае, я немало читала...

– Да кому нужна эта твоя гимназическая начитанность!

– Охотно верю, что тебе не нужна. Но она есть, и это факт. Слушай, Лешка, ну что ты так завелся из-за чемоданов? Привезут – хорошо. Не привезут – будет приключение. В конце концов, это же не катастрофа, у нас есть деньги, поедем завтра в Густавию, купим все, что надо, и забудем об этом. Нельзя же так! Ты как будто нарочно собрался испортить нам поездку. – Юлия все еще старалась быть миролюбивой и погасить его злость.

– Повторяю, я не позволю над собой издеваться, обманывать себя. Не желаю быть таким добреньким и снисходительным, как ты. Ты все больше становишься пофигисткой. Тебе все по фигу, все хорошо. Поэтому тебе кажется, что тебя все любят, что к тебе все хорошо относятся. А на самом деле все над тобой смеются, над твоей доверчивостью и глупостью.

– Над моей доверчивостью посмеялся пока только ты, – невольно вырвалось у нее.

– Если ты имеешь в виду мои отношения со Светой, то давай договоримся раз и навсегда. Я имею право, я мужик. Мне можно. А кстати, – и Алексей по-дурацки захихикал, – может, ты меня так достаешь этой историей, потому что тебе, кроме меня, не с кем больше спать?

Юлия обомлела. У нее похолодели от ужаса руки, стало опять холодно и пусто в душе. Это была уже даже не обида, а потрясение, изумление, разочарование – сродни тем, что способны перевернуть всю жизнь женщины. Кто этот человек рядом с ней, этот здоровенный пьяный детина, мерзко насмехающийся над обиженной им же женщиной? Неужели это ее муж, ее любимый, отец ее детей, единственный мужчина в ее жизни?..

– Мне надоела твоя болтовня, – это было единственное, что она смогла выговорить, кусая губы, чтобы не разрыдаться. – Я пойду посижу в беседке.

Когда она поднялась, он неверным, но жестким движением ухватил ее за руку.

– Ну куда ты? Убегаешь? Сердишься, когда тебе правду говорят? Ты думаешь, что ты все еще совершенство? Нет, солнце мое, годы идут, а ты стареешь и дурнеешь. Ты поняла наконец или нет? Думаешь, если ты откажешься со мной спать из-за своей дурацкой гордости, меня это сколько-нибудь заденет?

Да, насчет идущих мимо лет – это верно. Но по поводу всего остального... Господи, его же не узнать. Похоже, настал момент, когда она ему стала не нужна. Он ее действительно отсекает – так, как говорил когда-то отец. После стольких лет жизни, после преданности и нежности, после всего хорошего, что у них было...

Она все-таки не сумела сдержаться и, глотая на ходу горючие соленые слезы, быстро ушла от него в глубь сада. Неужели мой муж превратился в надутого, самовлюбленного кретина, думала она. У него что, «ревущие сороковые»? Сложный мужской период? В любом случае по отношению ко мне он ведет себя просто ужасно, и меня не должны интересовать никакие подробности его жизни. Все, решено, я не участвую в его играх. Разберусь со всем дома. А сейчас самое главное – не потерять достоинства, не ввязываться в бесконечные разбирательства и выяснения отношений, а просто отдыхать. И, может быть, позволить себе потерять голову и тоже почувствовать себя просто женщиной – свободной, красивой, молодой...

Какой стыд, какое унижение, подумала она. Ей казалось, что своими оскорбительными словами Алексей освободил ее от всяких обязательств перед ним, от всех понятий о долге и супружеской верности. Теперь мы – как все, как другие пары, как люди, тянущие лямку опостылевшего совместного существования, с горькой и какой-то самоуничижительной иронией внезапно подумала Юлия. Начинаем новую жизнь. И помоги нам бог, потому что лучше прежней она наверняка не будет...

Вернувшись в дом, Юлия обнаружила спящего крепким сном мужа. Она не стала будить его к ужину. Пусть спит до утра, ему полезно немножко поголодать. Да, наверное, Лешка и не смог бы явиться к столу – он ведь пьян как сапожник, подумала она с неприязнью.

Когда Юлия, не проглотив за ужином почти ни кусочка, возвратилась из ресторана, ее ждало утешение – вожделенный багаж. Чемоданы торжественно стояли посреди гостиной. Из спальни доносился мощный храп сваленного ромом мужа. Она разложила по ящикам белье, развесила в шкафы одежду, расставила обувь, проверила украшения, косметику и духи. Все было на месте. Значит, чемоданы действительно просто заблудились и никто на их имущество не покушался. Просто тут, на этом фешенебельном курорте, оказывается, большой кавардак...

Темнота упала на остров мгновенно. Юлии не хотелось спать, и она уселась на веранде подышать пряным южным воздухом. Достала из чемодана купленные в Париже хорошие сигареты, закурила... Это было приятное, давно забытое, с терпким привкусом некой недозволенности ощущение. Со вкусом табака у нее было крепко связано ощущение свободы и самостоятельности, воспоминание о протесте – детском, подростковом, но осознанном протесте. Против чего же она тогда выступала? Вспомнила! Против правильной жизни и мещанского счастья. Выходит, была права. Нет его, этого спокойного и правильного счастья. Ликвидировано как класс. Она, Юлия, теперь это точно знает.

Она составила план на завтра: с утра сравнить купание в море и в бассейне, потом проверить окрестности, потом до обеда найти фитнес-центр, узнать там, что, как и почем. Основная задача на все время отдыха – меньше лежать на пляже, больше ходить, плавать, принимать массаж, познакомиться, наконец, с талассотерапией и вообще со всем, что у них еще есть для поддержания красоты. Судя по солидной публике, не одна она собирается отыскать здесь скрытые резервы организма, былую легкость дыхания, свежесть ощущений – то есть вчерашнюю молодость. Да будет так!

Наутро, на третий день пребывания на островах, ее жизнь вернулась в более или менее нормальное русло: ласковое утреннее тропическое солнце, легкий соленый ветер с океана, купальник, защитный крем на лице и на белом теле, очки на носу – внешне все в порядке. Но в душе – непривычная пустота, давящая боль в сердце, а в голове – размытый план действий. Она еще не знала, что предпримет в действительности, но обида на мужа была настолько велика, что внутренний голос подсказывал ей: она готова на все, лишь бы смыть с себя унижение, вернуть ощущение собственной привлекательности и душевное равновесие.

С самого утра они провели два часа на солнышке, потом отправились плавать. В океане, как оказалось, плавать довольно неприятно: холодновато и волны большие. Алексей, как водится, заплыл очень далеко, а потом еле вернулся назад. Зря аборигены не предупреждают больших белых людей об опасностях! Или они нас боятся, думала Юлия, после всех наших приключений с чемоданами и связанных с этим скандалов? Да, у Алексея не забалуешь... Но все, что раньше вызвало бы у нее только снисходительно-добрую усмешку по адресу разбушевавшегося мужа, теперь вызывало неприятную оскомину, желание сделать вид, что она не имеет к этому человеку никакого отношения. Вот оно, поняла вдруг Юлия, вот то, что действительно изменилось. Прежде, что бы ни случилось, она смотрела на Алексея как на своего, родного человека, который нуждается в ее снисходительности и понимании. А теперь – как на чужого, постороннего...

Насмотревшись на океанские приключения мужа, Юлия предпочла плавать в бассейне, расположенном возле ресторана. Бассейн был довольно большим и по форме напоминал маленькую естественную лагуну. Здесь можно было плавать без всяких опасений – стихия не достанет. Посреди бассейна находился островок с пальмой и несколькими креслами. Там постоянно сидел кто-нибудь из отдыхающих, в основном мужчины. Плавая в бассейне или отдыхая в шезлонге на берегу, Юлия то и дело ловила на себе их заинтересованные взоры. Это ей льстило. Раз на нее обращают внимание мужчины, значит, не так уж все плохо, как говорит Алексей. Значит, она еще не потеряла женской привлекательности... «Ну что ж, – глубоко вздохнув, рассуждала про себя женщина, слегка поправляя купальник и оглядывая себя как бы со стороны, – конечно, я не девушка, не юна и не невинна. И, слава богу, природа одарила меня гладкой кожей, упругим телом, тонкой талией, стройными ногами – никакого целлюлита. В общем, пока еще не стыдно показаться на пляже. Не все так плохо...» Эти мысли немного приободрили ее, и она, на некоторое время забыв о своей грусти и щемящей боли в душе, даже дружелюбно улыбнулась в ответ проходящему мимо мужчине. Только вот нужно ли ей на самом деле это мужское поклонение или все это – только месть отвергнувшему ее мужу?.. И, тряхнув рассыпавшимися волосами, Юлия запретила себе постоянно думать об измене Алексея.

Теплая вода и солнышко разогрели ее и разнежили. Жизнь перестала казаться такой беспросветно мрачной. Пора уходить с пляжа – нельзя в первый же день долго находиться на солнце. Усилием воли она заставила себя встать. В конце концов, у нее же есть план действий, и следующий пункт этого плана – фитнес-центр.

Его не пришлось долго искать. Он был расположен в отдельном длинном здании, рядом с рестораном. Там оказалось много помещений – тренажерный зал, массажные кабинеты, грязелечебница, ванны с минеральной водой, рекламируемое всюду и везде новое чудо – талассотерапия, парилки разных видов, косметический кабинет и еще много всяких процедур, о назначении которых Юлия не имела представления. Она решила начать с общего массажа спины, поскольку слышала не раз, что такая процедура довольно безобидна и подходит всем. Начинать новую жизнь надо с чего-то известного и проверенного.

В фитнес-центре было прохладно, сумрачно по сравнению с ярким солнечным пляжем и очень тихо. Здесь степенно ходили гибкие девушки-мулатки в белых халатах, тщательно причесанные юноши с проработанными бицепсами и красивыми торсами. На стенах коридора висели фотографии местных спортсменов, чемпионов бодибилдинга. Смуглые тела на фото выглядели такими совершенными, такими отполированными, как будто были вырезаны из темного дерева рукой скульптора, а не сотворены природой. Юлия с интересом рассматривала снующий мимо обслуживающий персонал. Да, местные жители очень разнообразны по этническим типам, здесь гремучая и очень красивая при этом смесь нескольких народов.

В центре холла располагалась нарядная стойка, где вели запись на различные процедуры. Вообще все заведение показалось ей похожим на что-то среднее между больницей, дискотекой и баром... Юлия объяснила свою просьбу, стараясь выглядеть как можно более беспечной и уверенной в себе леди.

Ее провели в кабинет. Массажистом оказался юноша-туземец невысокого роста, с хорошо развитым торсом – пожалуй, даже слишком развитым для его небольшого роста. Он стремительно вошел в кабинет, сказал Юлии, чтобы она готовилась, и скрылся за дверью. Сопровождающая ее девушка объяснила, что надо раздеться до пояса и лечь на высокий топчан, затем уточнила, какое масло клиентка предпочитает для массажа – жожоба, авокадо или обычный вазелин. Юлия решила познакомиться с местными радостями по полной программе. Конечно, надо употреблять то, что растет здесь, на этом острове, – авокадо! И попутно спросила медсестру, делают ли у них массаж девушки. Юлия не признавалась даже себе, что, объездив массу курортов, все еще немного смущалась массажистов-мужчин.

Взметнулись черные волосы, испытующе уставились на нее раскосые глаза.

– Да, конечно, делают. Но за более дорогую плату.

– Как это? Почему? – вырвалось у Юлии.

– Простите, – потупилась медсестра. – Возможно, я вас неправильно поняла. Видите ли, мы считаем, что лучшие массажисты – мужчины...

– Ну, если вы рекомендуете, – засмеялась Юлия.

Она огляделась. В маленькой комнатке по стенам были развешаны многочисленные дипломы, медали, групповые фотографии, на полочках стояли кубки. И Юлия спросила девушку:

– Это чьи медали и кубки?

– О, это награды хозяина кабинета, он наш чемпион, победитель среди всех островов нашего региона по бодибилдингу, – затараторила по-французски мулатка.

– Такой молодой, – удивилась Юлия, – и уже чемпион?

– Да, это наша гордость. Он чемпион среди юниоров. Вот кубки, вот медали.

– И он работает массажистом?..

– Да, у него медицинское образование. Он зарабатывает этим, когда нет соревнований. А потом разъезжает по миру и занимается любимым спортом...

Вошел хозяин кабинета, и девушка бесшумно скрылась, тихо попрощавшись. Юлия возлежала на высоком топчане. Парень снял халат, остался в белых джинсах. На голом торсе играли рельефные мышцы, смуглая кожа блестела от жары, хотя в кабинете работал кондиционер. Мышцы на его руках, которые Юлия видела краем глаза, выделялись, как в анатомическом атласе. Он взял оставленное девушкой масло, молча уверенными движениями растер его по коже Юлиной спины, поглаживая и чуть нажимая сильными и умелыми руками. Потом внезапно остановился, обошел кушетку, заглянул ей в глаза и улыбнулся, показав отличные белые зубы. Еще мгновение – и он продолжил массаж, но начал уже не со спины, а с совсем другой части тела – с верхней трети внутренней части бедра.

Ну, этого Юлия не заказывала. Бывает же такое! Она замерла и подумала: «Я, конечно, не чугунная, но секс с таким юным созданием, даже если он специалист по этой части, решительно не входит в мои планы. Это просто непристойно! Господи, помоги мне, я – снулая рыба и ничего не чувствую. Ну-ка посмотрим, удастся мне притвориться или нет?»

И она удачно вошла в образ. Реакция массажиста была также вполне профессиональной. Некоторое время его нежные и сильные пальцы продолжали работать все настойчивее, но, увы, никакого отклика со стороны клиентки он не получил. Громко вздохнув, юноша прекратил массаж, обошел стол, посмотрел ей в глаза... Юлия едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, и сумела сохранить равнодушный вид, глядя прямо в черные, веселые и наглые глаза этого отчаянного малого.

– Юноша, вы великолепны, – спокойно начала она по-французски, – но слишком юны для меня.

– Никаких проблем, мадам! – ответил парень. Он понял, что «дополнительные услуги» сорвались, и с протяжным вздохом продолжил массировать ей спину, проделав все очень тщательно, чтобы у клиентки не появилось никаких претензий.

Вечером ужин проходил под «живую» музыку и национальные танцы. Они сидели с Алексеем за столиком у окна, эстрада была далеко, и Юлия наслаждалась зажигательным ритмом, в котором двигались пластичные смуглые танцоры, бывшие, как их предупредили, не профессионалами, а представителями местной молодежи, зарабатывающей таким образом на жизнь. Гибкие тренированные тела юношей, гирлянды цветов на полуобнаженных девушках в ярких костюмах – все это заражало зрителей желанием, радостными эмоциями, жаждой жизни... Юлия поймала взгляд красивого парня, чем-то похожего на ее сына. Она наклонилась к Алексею, чтобы показать ему этого красавца, и тихо проговорила:

– Смотри, как этот парень похож на Пашку. Студент, наверное. И примерно такого же возраста...

Она не договорила. Как раз в этот момент танцоры спустились с эстрады в зал, вовлекая отдыхающих в зажигательную пляску, и уже через секунду Юлия очутилась в паре с тем самым красавцем. Четкий ритм, резкие движения, рука в руке, глаза в глаза – и все, конец, она опять за столом с мужем, который внимательно смотрит на нее и что-то говорит... Она едва успела опомниться, перевести дух, остыть от острого ощущения мужской силы и внимания, как внезапно почувствовала в руке небольшую бумажку, которую незаметно переложила в карман юбки.

В номере она прочла записку – номер телефона, имя, время. Это было приглашение на свидание. Интересно, эти дети природы просто развлекаются таким образом или тоже зарабатывают?.. И, ощутив, как горячая краска заливает ее лицо, Юлия вдруг поймала себя на том, что отношение у нее к этому красивому мальцу отнюдь не материнское. В ней действительно проснулся интерес... Господи, да на этом проклятом курорте, кажется, все дышит адюльтером, именно для этого и созданы все эти условия! А если к тому же ты подогрет обидой на супруга и ревностью... Нет, не настолько же она низко пала, чтобы из мести бросаться на первого же попавшегося смазливого юнца. Это все последствия массажа. Юлия решила, что больше туда не пойдет, хотя, наверное, должна быть все-таки благодарна массажисту, сумевшему «снять» ее зажатость и придать мыслям другое направление.

А мысли Алексея, ходившего взад и вперед по их уютной спальне, тем временем развивались согласно ему одному известной логике. Он опять хорошо приложился к рому, и начиналась вчерашняя история – чем сильнее он пьянел, тем грубее становился. Он был в этот момент по-настоящему противен – большой, толстый, пьяный мужик, икающий от неумеренного обжорства. И как она не замечала этого все последние годы? Как не видела, в какого самовлюбленного и недалекого нувориша он превратился? Очень просто, ответила Юлия сама себе: любила, потому и не замечала, прощала, находила всему объяснения, была занята домом, детьми.

В какой-то момент она испугалась, как бы его теперь не посетила идея о сексе с законной женой. Она чувствовала, что не сможет выдержать этого – пусть уж лучше надерется до бесчувствия... Нет, она не станет ни слушать Алексея, ни подчиняться ему. Она отдыхает. Завтра с утра – пляж, потом – экскурсия по острову, невзирая на пожелания мужа, который был от нее сейчас так далек, как никогда со времени их знакомства. Все должно быть хорошо – просто обязано. Она должна верить в это...

Глава 6

Юлии не спалось. Она встречала утро, сидя в плетеном кресле на веранде, и бездумно смотрела на ранний восход солнца. Спокойная свинцовая гладь воды розовела под первыми лучами солнца; песок из белого стал совсем темным от ночной сырости, пальмы и кусты бугенвиллей, словно умытые утренней свежестью, сверкали в лучах раннего солнца. Женщина наслаждалась ничегонеделанием, так редко выпадавшим на ее долю в суетной московской жизни, которая теперь станет... да, наверное, еще суетней. Зато в этот миг можно спокойно созерцать рождение нового дня и никуда не торопиться, не спешить.

Алексей вчера напился и спать будет долго, до обеда, наверное. Пусть спит, лишь бы не маячил перед глазами и не портил настроение своим ворчанием. Как много поводов для критики у него, оказывается, накопилось!.. Ну и пусть себе злится. Нельзя же из-за его глупых капризов перестать наслаждаться роскошью, которая их окружает. Они еще не были в глубине острова и других интересных местах, в рыбацких поселках и в старинных крепостях. А какие здесь бухты – одна другой краше!

После завтрака надо позвонить детям. Как у них там дела, как они справляются? У Ксюши уже занятия, а у Пашки каникулы в полном разгаре. Не наделал бы глупостей, ведь он только с виду взрослый... Ей до сих пор больно было думать о том, что она поняла из разговора с Федором Рудаком: все знали о Лешкином романе, сказал тогда Рудак, напирая на слово «все», и она догадалась: дети знали тоже. Да, это оказалось для Юлии большим сюрпризом. Неужели она так плохо знает своих детей? Надо больше времени проводить в Москве, с ними, а не за городом, побольше вникать во все их дела, а то с этим увлечением отца они совсем от рук отобьются...

Экскурсия по острову была назначена на послеобеденное время. Они заказали эту услугу вчера через портье гостиницы: муж пожелал индивидуальную прогулку по острову на машине с кондиционером и говорящим по-русски гидом, и им услужливо пообещали прислать такого человека. Вот будет скандал, если гид окажется плохо говорящим на «великом и могучем»! Опять во всем окажется виновата именно она. Но быть на красивейшем Сен-Бартельми и не объехать его вдоль и поперек – нет, они бы себе этого никогда не простили.

В назначенное время около главного бунгало их ожидала машина. За рулем сидел шофер, около машины стоял высокий мужчина европейской внешности в костюме цвета хаки – длинных шортах и рубашке с погончиками. Сходство с типичным колонизатором завершала пробковая шляпа и темные очки. «Господин колонизатор», оказавшийся гидом, с достоинством и безупречным произношением заговорил по-русски. Рукопожатие его было крепким, манеры – выше всяких похвал. В новеньком джипе, куда они с удовольствием уселись, сверкал металл и стоял запах новой кожи.

В машине мужчина снял очки и шлем, на вид ему было около сорока – сорока пяти лет, как определила Юлия. Интересный, с правильными чертами лица, высокий блондин, вполне уверенный в себе, с хорошо поставленным выразительным голосом. Представился он как Питер Питерсон, русский по происхождению. Юлия сразу спросила:

– Вы давно из России?

– Давно, – последовал краткий ответ, и по каким-то неуловимым признакам она поняла, что дальнейшее развитие этой темы не приветствуется. Быстро и немного сухо Питер перешел к делу.

Он предложил туристам выбрать направление, показал на карте возможные маршруты. На осмотр всего острова пришлось бы потратить два-три дня. Но это было слишком много; им просто хотелось прокатиться, потратив несколько часов на какое-нибудь красивое, запоминающееся место, чтобы иметь представление об укладе жизни островитян. Юлия всегда старалась увидеть жизнь простых людей, где бы она ни была. Исторические памятники – это интересно, но особый национальный колорит и дух разных стран – еще интереснее, считала она. А Алексею было наплевать, в какую сторону его повезут.

Они выбрали город Густавию, административную столицу острова. Машина ехала непривычно медленно, разрешенная на острове скорость – всего сорок пять километров в час. Патриархально, торжественно, словно на лошадях, приветствуя все встречные машины (благо их было на удивление мало), они добрались до Густавии. Осмотрели площадь, церковь с колокольней из камня и дерева, милые уличные кафе, заглянули в лавочки и магазины... Юлия сразу решила купить здесь на память что-нибудь экзотическое, но хорошего качества и только местное. Но цены в магазинах, как выяснилось, были очень высокими. Она выбрала какие-то пустяки: красивый веер ручной работы, статуэтку черного дерева для загородного дома. И, делая покупки, она вполуха слушала ровный, спокойный голос Питера, рассказывающего им о древних временах, о том, как Колумб окрестил этот остров в честь своего брата, о жизни островитян в этом удивительном уголке земного шара.

Во всякое другое время рассказ показался бы Юлии чрезвычайно интересным. Однако сейчас она думала совсем о другом. Она смотрела на лица проходящих мимо людей, особенно женщин, и невольно задавалась вопросом: «Ты счастлива дома? Ты знаешь – не по рассказам, не в теории, а на самом деле, – что такое женское счастье? Твой муж любит тебя?..» Она понимала, что это довольно смешно. Но ей вдруг стало казаться, что во всей Густавии живут только счастливые женщины-мулатки, говорят между собой на старофранцузском, любят мужей, растят детей и ничего другого знать им не надо. Приезжают белые люди, дают работу, платят деньги и уезжают восвояси. А пальмы, океан, море – все остается на месте. И эти два мира никогда не пересекаются.

Интересно, могла бы она так жить? Конечно, родись она в такой спокойной стороне, как французские Антильские острова, и она, Юлия Земцова, была бы спокойнейшей, толстой или гибкой мулаткой, любила бы своего мужа-рыбака и черных детишек. В будние дни стирала бы и готовила для своей семьи, а по праздникам танцевала бы на площади до упаду, а потом шла домой – счастливая и уставшая. «Господи, бред какой лезет в голову!» – остановила она свое разгулявшееся воображение. А впрочем, почему, собственно, бред? Неужели нынешняя ее ситуация разумнее и естественнее?

Немного устав, они решили посидеть в кафе на набережной. Юлия слушала, как красиво звучит правильная речь Питера. Он говорил увлеченно, его рассказ не был похож на заученную речь гида – скорее это была вдохновенная и увлекательная лекция. Этот обаятельный человек был очень хорошо образован. Новый знакомый рассказал много интересного, но, очевидно, его коньком были флора и фауна островов, особенно коралловые рифы. Во время продолжительной экскурсии Питер ни словом не обмолвился о том, как оказался в такой дали от России. А наводящие на эту тему вопросы он умело обходил стороной. Какой загадочный, отметила про себя Юлия.

На набережной они зашли в маленькую и темную антикварную лавочку, и Юлия увидела там вещь, которую ей сразу захотелось приобрести. Это была керосиновая лампа на бронзовой подставке, с абажуром из цветного итальянского стекла. Молодая женщина представила, как эта лампа, начищенная и заправленная, стоит у нее на каминной полке в загородном доме, как ее неровный свет играет цветными бликами на белых стенах и потолке, создавая уют и покой, а за окном тем временем разливается зимняя темнота... Эта лампа, которая может навсегда стать для нее символом лета, солнца, хороших времен, попала сюда, наверное, со старого французского корабля века два назад. Настоящая бронза, с патиной... Да, это вещь.

Юлия мгновенно влюбилась в лампу. Но цена даже для такой красивой антикварной вещички оказалась непомерно высока – триста долларов. К тому же хозяйка лавочки сообщила, что оплата только наличными. У Юлии с собой таких денег не было, она не планировала покупать на островах что-либо дорогое. Жаль, но придется распрощаться с этой мечтой. Ничего не поделаешь!

Алексея в этот момент в лавке не было: он только мельком взглянул на антикварный хлам, как он называл старинные вещицы, и сразу вышел на воздух. Юлия хотела выйти вслед за ним, но не могла оторваться от красивой лампы и решила попробовать договориться о покупке. Она попыталась поторговаться, однако это был не Восток, который она знала и на котором такие попытки могли бы увенчаться успехом. Старая женщина-мулатка смотрела на нее с удивлением. Богатые иностранные туристы покупают обычно какую-нибудь недорогую мелочь, а такие вещи – старинную бронзу, серебро – они держат для местной французской знати, для богатых владельцев отелей и яхт. Она не скрывала удивления, но продолжала профессионально расхваливать лампу на своем особом, местном французском.

Торговаться Юлия не умела, да, судя по всему, хозяйка и не собиралась уступать. Из задней двери вышел величественный старик, брат мулатки, и стал говорить, что не может уступить: вещь дорогая, досталась им из старого легендарного дома в центре острова.

И Юлия решила, что приедет завтра. Что за проблема? Снимет деньги с одной из трех кредитных карточек, раз здесь почему-то просят только наличные, вызовет такси и приедет. День только потеряет, это действительно жаль... Она уже развернулась, чтобы уйти, когда в лавке появился их гид. Он что-то сказал торговцам, те залопотали в ответ быстро-быстро, и Питер, внимательно взглянув на Юлию, улыбнулся и перешел на русский:

– Вам хочется эту лампу? Вы так любите старину? Как я понял, у вас проблема с оплатой?

– Да, у меня с собой нет такой суммы наличными. Если бы хозяева сбавили хотя бы сто долларов, я бы сразу купила. А так – придется тащиться по жаре сюда завтра...

– Зачем же? Я мог бы одолжить вам эти деньги. У меня найдется с собой сто долларов, никаких проблем. А с вами мы просто договоримся о встрече на завтра, и вы мне их вернете. Хорошо?

Юлия так обрадовалась столь простому решению проблемы, что сразу же согласилась:

– О, это было бы замечательно! Я даже не знаю, как вас благодарить.

– Все очень просто. Вот вам мой адрес и телефон. Это отель, недалеко от того места, где вы живете. Я буду ждать вас ровно в три часа дня. Идет?

– Идет. Но я бы не хотела, чтобы мой муж узнал о нашей договоренности...

Она имела в виду всего лишь обычную Лешкину щепетильность – он всегда терпеть не мог занимать у кого-то деньги, – однако гид, похоже, понял мотивы ее просьбы не совсем правильно. Заметив это, Юлия слегка смутилась, но тут же одернула себя: «Ну и пусть, не все ли равно?» Питер мило улыбнулся и вымолвил:

– В таком случае скажите ему, что договорились завтра подвезти сюда деньги. О’кей?

– Упакуйте, пожалуйста, лампу. Я ее покупаю, – Юлия радостно перешла на французский, и мулатка захлопотала над бронзовым раритетом. А Юлия, повернувшись к гиду, продолжала: – Вы просто волшебник, вы так меня выручили! Она такая чудесная... Завтра я обязательно привезу вам деньги.

– Вы легко найдете мой отель. – Его голос зазвучал неожиданно взволнованно, и тут Юлию словно током ударило. Она наконец поняла, что здесь, в этой пыльной и темной лавке, он попросту назначает ей свидание! – Но вы точно приедете? И одна? Вас подвезет любая машина...

Юлия молчала. Ее первым порывом было отказаться, но что она скажет мулатке, уже протягивающей ей покупку? И ей так хочется приобрести эту вещь! Она растерянно оглянулась. В конце концов, она же не ребенок – ничего не случится против ее воли.

– Да, хорошо, – ответила наконец Юлия после длительной паузы и посмотрела Питеру прямо в глаза.

В машине она сияла, позабыв о недавних сомнениях. Возвращались в отель они так же медленно. Все устали; Алексей откровенно клевал носом, Питер говорил не много, только отвечая на вопросы, которые задавала Юлия. А она вслушивалась в его голос, смотрела в глаза и чувствовала, что ее необъяснимо влечет к этому мужчине.

По дороге они остановились на самой верхней точке холма, на смотровой площадке, откуда открывался прекрасный вид на океан. Юлия сразу вспомнила про фотоаппарат, ей захотелось сделать снимки. Она попросила водителя, безмолвного мулата, нажать на кнопку ее верного «Кодака». Выстроила мизансцену: на площадке у балюстрады стоит троица – двое крупных мужчин и между ними хрупкая незагорелая блондинка. Гид оставался все время в очках и в пробковой шляпе, но она попросила, кокетничая:

– Питер, это колоритно, конечно – ваша шляпа и очки. Но я бы хотела запечатлеть на фото ваше чудесное лицо, если возможно.

– Юлия, для вас – пожалуйста! Сейчас солнце не такое слепящее, как днем, можно спокойно быть и без очков. Хотя белому человеку в этом климате без очков и шляпы оставаться опасно. И к тому же я привык к такой «форме одежды». Но для вас, Юлечка, только для вас, я сделаю исключение...

– Благодарю, – проворковала Юлия и как можно теснее прижалась к Питеру, а он по-дружески обнял ее за плечи.

Так они и вышли на фото: Юлия в обнимку с Питером, а рядом Алексей с равнодушным, скучающим лицом. А за их спинами – простор, океан, холмы в цветах невероятных райских оттенков... Юлия вдруг не на шутку разошлась в своем кокетстве, ей хотелось озорничать, играть с огнем, рисковать... Ей действительно нравился Питер, но более всего ей хотелось задеть безразличного, полуспящего мужа, пробудить его ревность – в конце-то концов, он же должен как-то реагировать! Но увы – Алексей оставался равнодушным и сонным.

При прощании Питер нежно пожал ей руку и ласково заглянул в глаза. Да, в нем определенно был шарм, обаяние зрелого мужчины, мудрость тактичного человека. Его серые глаза как будто все про нее знали, понимали, а главное – звали, манили. Хорошо, что они завтра встречаются. Ну вот и дожила: у нее будет тайное свидание. А что? Может, это как раз то, что ей сейчас нужно.

Юлия понимала, что лукавит. Ведь в действительности она была порядочной женщиной и никогда не признавала легкомысленных отношений с мужчинами. И если бы не поведение Алексея – измена, грубость, равнодушие... Ну и что же, возразил ей внутренний голос, разве нечистоплотность мужа – повод, чтобы поступать нечистоплотно самой?! Но Юлия отогнала прочь эти мысли, этот голос. Порыв дерзости охватил ее, обида вновь подступила к горлу. Ей нужно действовать, чтобы повысить, как ей казалось, самооценку, сохранить уверенность в себе, отстраниться от предавшего ее Алексея. «Этот Питер мне нравится, – упрямо сказала она себе, – он приличный и подходящего возраста. Чего еще искать? Надо просто быть смелее...»

Но утром следующего дня Юлию вновь начали терзать самые противоречивые чувства. С одной стороны, она трепетала от предвкушения встречи, от ожидания свидания – о, как давно не испытывала она ничего подобного! Сердце замирало, когда она представляла, что́ ждет ее сегодня после обеда. С другой стороны, разум подсказывал, что не нужен ей никакой роман, никакая случайная связь с малознакомым мужчиной – может быть, местным плейбоем, специализирующимся на богатых туристках... Она отдаст ему деньги и уйдет, все остальное – от лукавого. А может, возникала вдруг малодушная мысль, вообще никуда не ходить, не рисковать? Это подло, отвечала она себе. Человек меня выручил, а я его так подведу.

Лихорадочное состояние от нетерпения и предвкушения чего-то нового, запретного и важного в ее жизни не проходило. Юлия была как в огне. Нечего так сходить с ума, успокаивала она себя. Подумаешь, начало независимой от мужа жизни. Любовное приключение, не более того! Она в форме – педикюр, маникюр и все прочее. Показать себя не стыдно. Не стыдно, но страшно – боже, как страшно!

За обедом Юлия не могла ничего есть. Муж собирался пойти спать; сиеста – святое дело в жаркой стране. Он ел, пил и спал, как ей казалось, за десятерых. Еще за столом в ресторане она ему сказала:

– Ты знаешь, Алексей, у меня дела. Может быть, я съезжу в Густавию, если поймаю машину. Мне хочется еще порыться в лавочке на набережной.

– В такую жару? И тебе не лень? Помни, что обратно мы летим самолетом. Тебе что, отдельный транспорт заказывать под всю твою бронзу со стеклом? Эту рухлядь в воздух же будет не поднять. Жадная ты, мать, стала до старого хлама...

– Леша, я быстро съезжу – только туда и обратно.

– Да езжай куда хочешь. Только к ужину возвращайся. И не трать, пожалуйста, все до последней копейки. У нас еще обратная дорога. Вдруг за лишний вес много платить придется, за все это твое ржавое старье. Поняла?

– Я все помню, все знаю, не заводись. Вредно так волноваться после сытного обеда. Пока.

Юлия выпорхнула из ресторана и направилась к выходу с территории отеля. «Как бабочка на огонь», – мелькнуло в голове. В сумочке у нее были деньги, но она не взяла никаких документов. У нее есть два-три часа: два – на дорогу туда и обратно, один час – ее законный, на осмотр предметов старины в антикварной лавочке. Неужели Алексей ничего не почувствовал? Вот толстокожий! А может, это просто обычное равнодушие? Он думает, что она никуда не денется, он действительно поставил на ней крест. Значит, она никому не нужна? Ну, сейчас посмотрим, нужна или нет.

Юлия чувствовала, что напрасно «накручивает» себя, что она действительно играет с огнем, но остановиться уже не могла. Она быстро поймала машину, быстро нашла в соседнем поселке нужный отель. Это была маленькая уютная гостиница. Она уверенно поднялась на второй этаж и, пройдя по лабиринту коридора, постучала в нужную дверь. Знакомый голос ответил ей:

– Открыто! Входите!

Юлия повернула ручку двери и оказалась в небольшом номере. Тихо гудел кондиционер, окна были затемнены, плотные шторы не пропускали яркого солнца. Хозяин сидел за маленьким письменным столом. Перед ним стоял включенный ноутбук. Выключив компьютер, он стремительно поднялся ей навстречу.

– Юлечка, дорогая, здравствуйте! Вы приехали. Умница, молодец. Мне так приятно вас видеть. Проходите же, садитесь.

– Здравствуйте, Питер! Это оказалось на самом деле близко. Вы работаете? Я вам помешала? – Юлия огляделась по сторонам. Почти всю комнату занимала огромная кровать. На тумбочке стояли свежие цветы; в углу негромко работал маленький телевизор, на экране мелькали заставки Си-эн-эн. В номере было прохладно и чисто, как будто к ее приходу специально наводили порядок. Юлия опустилась на низкое кресло перед телевизором. Волнение ее прошло, и только руки оставались холодными.

– Что вы, дорогая, разве вы можете мне помешать? Я так ждал вас – для вас это, вероятно, не тайна. С первой минуты, как увидел вас, я мечтал о нашей встрече наедине, чтобы нам никто не мешал... Но я заболтался, а вам с дороги нужно что-нибудь выпить. Чего вы хотите? Воды? Сока? Может быть, вина или пива? Виски и ром не предлагаю, еще рано.

– О, спасибо, Питер. Если можно, простой воды без газа, со льдом.

– Да вы, я смотрю, настоящий аскет. Может быть, все-таки натуральный сок? Особенно хорош свежевыжатый ананасовый, делают они его великолепно.

– Нет, спасибо, только воды, – она снова почувствовала себя смущенной, но этот маленький обмен ничего не значащими фразами дал ей возможность справиться с неловкостью и заставить себя наконец посмотреть прямо в глаза гостеприимному хозяину. Он тем временем поднял телефонную трубку и заказал воду для Юлии, а для себя – апельсиновый сок со льдом. Затем взглянул на нее с едва уловимой улыбкой и спросил:

– Где вы живете, Юля, в каком городе?

– В Москве.

– А ваши родители? Вы не сердитесь за мою навязчивость; может быть, я спрашиваю лишнее, но мне интересно знать о вас все.

– Ничего лишнего, Питер, обычные вопросы, и я охотно отвечу вам. Мама в Москве, отца уже нет – это было давно, но для меня до сих пор тяжелая утрата... Дети, естественно, тоже в Москве. У меня взрослые дети, – как бы в скобках заметила Юлия и подумала: во всяком случае, меня не обвинят в том, что я скрываю свой истинный возраст. – А вы, Питер, откуда вы? И как давно обитаете за пределами родины?

– О, это долгая и грустная история. Врать вам я не хочу, а правду пока рассказать не могу. Так что считайте, что я простой советский человек – бывший советский, разумеется, впрочем, как и вы, – в эпоху «рыночных реформ» заброшенный судьбой в этот благодатный край.

– Ну, Питер Питерсон, как хотите. Хотя для меня ваша скрытность немного странна...

Он не успел ответить: в дверь постучали. Появился официант с подносом, на котором кроме воды и сока стояла вазочка с красивыми цветами. Он торжественно расстелил на письменном столе скатерку, положил яркие вееры – местное украшение, которым рекомендуется пользоваться в тропиках. Затем, поклонившись, молча удалился.

Во время затянувшейся паузы глаза Юлии привыкли к полумраку комнаты, и она смогла внимательно рассмотреть ее хозяина. В джинсах и обычной футболке он выглядел худым и, пожалуй, более молодым, чем накануне. Его короткие волосы были еще мокрыми после душа и блестели. Единственным дорогим предметом его туалета – как и полагается респектабельному джентльмену – были отличные швейцарские часы. В целом Питер производил впечатление человека, которому комфортно в этом климате. Он сумел приспособиться и получать удовольствие от жизни в тропиках. В нем ощущалась мужская сила, напор и умение идти к цели... Питер подошел к ее креслу, прервав ее размышления, сел на корточки (так, что его голова оказалась на уровне ее глаз) и наконец ответил на ее замечание, о котором она почти уже забыла.

– Юлечка, вы мне просто очень нравитесь. Расскажите о себе. Здесь редко бывают такие интересные молодые дамы. И редко бывают образованные русские, которых интересуют не только деньги и которые... м-м-м, ну, скажем, разбираются в антиквариате. К тому же вы очень меня привлекаете как женщина. Ведь это не преступление, правда?

Юлия предпочла не заметить его последнего вопроса.

– Но здесь, наверное, бывает сейчас много наших?

– Нет, не много, но бывают. Однако интересных людей среди них практически нет. Особенно женщин. Это или стервы, или мокрые «домашние курицы», отупевшие при своих богатых мужьях. Простите, конечно, что я так говорю, но мне хочется быть с вами откровенным. Поверьте мне, среди них мало достойных.

– Что значит «достойных»? Достойных чего? Богатства? Отдыха на вашем роскошном курорте? Это идеализм, Питер, считать, что в мире должна быть какая-то справедливость. Ее нет в природе – так же, как нет и равенства. Люди уже от рождения бывают неравны – в способностях, в уме, в красоте, в здоровье... И почему мы, русские, считаем, что в обществе должна существовать какая-то вселенская справедливость. Есть образование, умение думать, трудолюбие, есть везение, есть случай, в конце концов. А справедливость – это от бога.

– Сдаюсь, сдаюсь, – засмеялся Питер. – И все-таки я был прав: таких умных и вдобавок красивых женщин я еще ни разу не встречал среди наших туристок. Так что мой интерес к вам вполне понятен.

Он сел на ковер у ее ног, взял ее руку в свои сухие и горячие ладони.

– Юлечка, у вас холодные руки! В чем дело? Вам холодно? Это кондиционер работает так свирепо, что вы умудрились замерзнуть в тропиках. Давайте я вам погрею руки...

От его тела шел сухой жар, пахло легким дорогим парфюмом. «Какой приятный и волнующий аромат, – отметила про себя Юлия. – Молодец, держит марку».

Это была ее последняя связная мысль. Мужчина уверенно обнял ее и крепко поцеловал в губы. Сначала она пыталась отстраниться, уйти, но все ее тело, так долго ждавшее сильных мужских рук, страстных губ, отозвалось и качнулось ему навстречу. Что-то защемило в душе, слабо зазвучали ноты – вины, греха, неуместности... Но, заглушив все сомнения, она закрыла глаза. Будь что будет.

Одежды на ней было мало. И она быстро ощутила себя обнаженной, под простыней на широкой кровати. Рядом был Питер. Его тело было упругим, натренированным. Легкий красивый загар свидетельствовал о том, что он недолго бывает на солнце и много времени проводит в воде. Мышцы живота накачаны, мускулатура отличная – не мужчина, а античная статуя...

На какой-то краткий миг ей стало по-настоящему хорошо. Разум отступил, инстинкты и чувства полностью завладели ее телом. Лежа рядом, она ощущала во весь свой рост его тело. Он был таким большим и сильным по сравнению с ней. Она провела рукой по его плечам, по груди, по животу; она знакомилась с ним и познавала его... Потом Юлия посмотрела ему в лицо. Питер открыл глаза, приподнялся на локте и сбросил с нее простыню:

– Какая ты красавица... Нет, пожалуйста, не торопись, дай на тебя насмотреться. Тебя муж, наверное, часто ревнует.

– Молчи и ничего не говори, прошу тебя. Ты тоже очень красивый. Давай не будем говорить ни о чем, кроме нас с тобой.

– Согласен, это наш час. Сколько у тебя времени?

– Достаточно. Помолчи, хорошо? Не надо, не надо говорить...

Она вспомнила, что в таких случаях нужен презерватив. Нельзя же полностью доверяться этому человеку, она его совсем не знает... Боже, не знает – но уже лежит с ним в одной постели. Но ей так хорошо! Ей нравится быть обнаженной и чувственной. Его ласки и поцелуи так нежны и приятны ей... И ничего безобразного, отталкивающего в этом мужчине нет. Сомнения, страх и стыд, которые сковывали ее, прошли, она перестала бояться этого человека и, доверяясь ему, тихо спросила:

– Надеюсь, мы не забудем о безопасности...

– Да, все в порядке, я все предусмотрел... Какая умная девочка, все знает, все помнит, – шептал он, целуя ее и успокаивая. И она раскрылась и приняла его с чувственной радостью – и забыла обо всем в стихийном всплеске эмоций. Ей было жаль, что их разделяет тонкая перегородка из латекса. Но ничего не поделаешь. Это необходимо. Это защита... Ей было упоительно сладко, возбуждение возрастало, волны страсти поднимали ее все выше и выше. Каждая клеточка ее тела дрожала от удовольствия. И вдруг наступила темнота.

Когда Юлия очнулась, она поняла, что на какое-то время ее сознание просто отключилось. Она смутно помнила, что́ именно привело ее сюда, но не могла понять, как она потеряла сознание.

Слабая боль в руке, чуть выше локтя, возвратила ее к реальности. Что такое? Около кровати на коленях стоял Питер, уже одетый, со шприцем в руке. Через плотные шторы едва пробивалось солнце. В номере тихо гудел кондиционер, было сумрачно и прохладно.

Ее мутило, на лбу выступил липкий пот, тошнота подступала к горлу. Юлия рванулась в ванную комнату. Открыла холодную воду, умыла лицо, но это не помогло, лучше ей не стало. Через минуту ее затрясло как в лихорадке. Господи, да что же это?! У нее потемнело в глазах. Она встала под душ, включив только холодную воду, замерзнув и чуть придя в себя, мокрая и неодетая, не посмев взять полотенце, вышла из ванной комнаты.

Стоявший у закрытого окна Питер бросился к ней, потом за полотенцем. Вышел из ванной с большой махровой простыней, укутал ее и начал приговаривать:

– Юлия, наконец-то, вы живы? Я так испугался. Что же такое с вами? Это все от жары. Я ведь говорил вам – с тропиками нельзя шутить. Такое случается здесь с непослушными русскими девочками, которые бегают без шляпы под солнцем.

– Простите, Питер, мне очень неловко. Понятия не имею, что со мной случилось, но мне очень плохо. Можно я немного полежу?

– Ну конечно, Юлечка, дорогая. Ложитесь, я вас укрою. Может быть, выключить кондиционер? Вам не холодно?

– Меня немного трясет, но это пройдет.

– Нельзя так переутомляться, перенапрягаться. Может быть, вы боитесь меня?

– Ну что вы, Питер! Как я могу вас бояться! Вы такой милый...

Просто я первый раз изменяю мужу, подумала Юлия, но тебе об этом знать совершенно необязательно. Неужели и в самом деле такие приключения не для нее? Неужели психика, а за ней и тело дали сбой только потому, что она разрывалась между чувством вины и чувством мести, между физическим желанием и душевной болью?!

– Это похоже на тепловой удар, – продолжал размышлять вслух Питер. – Вы перегрелись, хотя пришли сюда с холодными руками. С вами случился глубокий обморок. Я очень испугался.

– Да, у меня потемнело в глазах, и я ничего не помню. Кстати, а почему у вас в руке был шприц, когда я очнулась?

– Я вынужден был ввести вам лекарство для поддержания работы сердца. Это простая камфара.

– Откуда у вас камфара? И шприцы – неужели вы всегда держите их наготове?

– Держу. И, как видите, Юлечка, делаю это совершенно правильно. Мало ли что может случиться! А камфара – это элементарный препарат, он должен быть всегда под рукой.

– Откуда такие познания? Вы врач?

– Что за допрос, дорогая! – засмеялся ее собеседник. Но тут же посерьезнел и продолжил уже совершенно другим тоном: – Нет, я не врач, но близок к этой профессии. Вы внезапно потеряли сознание. «Скорую помощь» вызывать нельзя. И вам, и мне это ни к чему: вы замужем, я тоже не холостяк. К тому же у вас нет с собой страховки. Правда ведь? Вот я и измерил ваше давление, пульс, понял, что вы в обмороке, и быстро ввел камфару.

– Так просто. Спасибо, Питер. Вы, наверное, правильно отреагировали.

– Ну что вы, не стоит благодарности. Я держу в холодильнике такие препараты, потому что мне и членам моей семьи иногда приходится ими пользоваться. А здешняя медицина очень малопрофессиональна и дорога. Для оказания помощи вас могли отвезти на вертолете на другой остров – на Гваделупу. Вы этого хотите?

– Ну уж нет, оказаться на Гваделупе, поехав в магазин в Густавию... Ни за что. Спасибо, Питер, вы меня просто спасли. А то было бы похоже на какой-нибудь анекдот про неверную жену. – И Юлия рассмеялась.

– О, слава богу, наконец-то вы смеетесь! Ну, как теперь? Голова кружится, болит?

– Немного. И шумит в ушах, но это, должно быть, скоро пройдет. Который час? Я должна быть в отеле хотя бы к ужину.

– Не беспокойтесь. У вас в запасе два часа. Успеете прийти в себя. А теперь, голубушка, никакого секса, от которого вас так занесло, что вы потеряли сознание. Признайтесь уж мне – я ваш друг, я никому не скажу, – что вы так переволновались, так перенервничали перед нашей встречей, что вам стало плохо. Да?

– Не выдумывайте, Питер. Я, естественно, волновалась, но не до обморока же. На меня это совсем не похоже. У меня крепкое здоровье.

– Ну и замечательно. Надеюсь, оно останется таковым и впредь. Если вам лучше, одевайтесь, и давайте посидим на веранде, на воздухе. Там уже прохладно, ветерок. Солнце ушло с этой стороны дома.

На маленькой веранде – скорее даже лоджии – помещались стол и два плетеных кресла. Питер вынул курительную трубку:

– Простите меня. Я так перенервничал, что должен покурить, чтобы успокоиться. Вы не будете против, если я выкурю трубочку?

– Нет, конечно. Мне нравится, как пахнет трубочный табак. Я долго была без сознания?

– Да нет, минут десять-пятнадцать. Такое бывало с вами раньше? Или это мое могучее обаяние вывело вас из себя? Признайтесь!

– Нет, никогда со мной раньше такого не было. Наверное, сказались жара, волнение и эти ваши любимые тропики – все вместе взятое.

– А диабета у вас нет? Это могла быть и диабетическая кома.

– Господь с вами, что вы такое страшное говорите! Я же говорила вам: у меня отличное здоровье и я веду правильный образ жизни. Жару переношу хорошо – я же банщица со стажем. Не курю, мало пью... словом, непонятно.

– Вы употребляли мало жидкости. В этом климате, хочешь не хочешь, надо много пить... Сейчас вам подойдет чай.

От назидательной речи Питера Юлии стало смешно. Что ж это они все меня учат – даже случайный любовник – и тот туда же!

Но вслух она сказала:

– Хорошо, уговорили. Давайте пить чай – только, чур, зеленый.

И Питер заказал по телефону зеленого чаю. Над ними плыл душистый запах табака, одурманивающе, пряно пахли цветы, и Юлия, все еще испуганная и напряженная, понемногу расслабилась и почувствовала, что уже по-настоящему приходит в себя.

– А теперь давайте просто поболтаем, – улыбнувшись ей, сказал он. – Я скучаю по русской речи, хотя и не признаюсь в этом никому, даже самому себе. А вам вот, видите, признался.

– О чем же мы будем разговаривать?

– Да о чем обычно говорят? Во времена моей молодости говорили о детях. Это самая безобидная тема. Расскажите, какие у вас дети.

Они беседовали довольно долго – так, ни о чем, как и предлагал ее странный случайный знакомый. У Юлии совсем перестала кружиться голова; она чувствовала лишь противную дрожь в коленях, но и этого было вполне достаточно, чтобы внутренний дискомфорт не покидал ее.

Питер заботливо угощал ее чаем. Она тихо сидела, пока не смогла уверенно встать, пока не ощутила, что все в порядке и силы ее окончательно восстановились.

– Пожалуй, я уже в силах отправиться домой. Мне давно пора.

– У меня здесь нет машины, Юлечка. Давайте я посажу вас в автомобиль.

– Спасибо вам, Питер, но я уже в полном порядке. Не надо меня провожать. Заметьте, что мы так и не перешли на «ты». Забавно, правда?

И Юлия, с легкой грустью махнув ему рукой, размеренно, словно проверяя свои силы, отправилась в обратный путь. На улице было еще жарко, но дул свежий ветер с океана. Она глубоко вдохнула полной грудью и подумала, что, если она доберется спокойно до Москвы, без дальнейших приключений, это будет подарком судьбы. А пока надо добраться всего лишь до своего отеля...

Ее подвезла интересная мулатка, седая и строгая – Юлия уже знала, что на островах все пользуются автостопом – и туристы, и местные жители. В дороге она обдумывала случившееся. Этот неожиданный обморок... Возможно, ничего особенного действительно не случилось. Тепловой удар – с кем не бывает! Она мало ела, а главное – мало пила сегодня. Забыла совсем про это важное правило поведения на жаре – пить и пить, даже когда не хочется. Плохо спала в последние дни, пережила сильный стресс, перенервничала...

Да уж, первый внебрачный сексуальный опыт она запомнит надолго! Надо же, так переволноваться, чтобы грохнуться в обморок – как невинная девочка, ей-богу! Пожалуй, даже какой-нибудь близкой подруге она не смогла бы об этом рассказать – засмеют ведь! Хорошо еще, что ей попался такой опытный и бывалый партнер. Умеет вывести из обморока, сделать укол, знает, что к чему. А если бы на месте Питера был кто-то другой? Страшно подумать – «Скорая», вертолет, больница на Гваделупе, местные врачи, расходы, страховая компания, волокита с оплатой страховки... О, какое счастье, что все обошлось! Да, видно, роль распутницы – все-таки не ее амплуа. Моральных силенок маловато – да и физических, как выясняется, тоже.

Юлия почувствовала легкую боль в руке и взглянула на синяк от укола. Не так уж и ловко он это умеет – вон какой след остался. И тут же она упрекнула себя: еще привередничает! Хотя привередничай не привередничай, а Питер все-таки человек с тайной. Явно что-то скрывает, о чем-то умалчивает. Ну, сейчас это обычное дело. Может, «пришил» каких-нибудь своих бабушек, забрал наследство и прячется теперь на Антилах... Она почти не отдавала себе отчета, что пытается рассмешить и успокоить себя, что, насмешничая, всего лишь старается обмануть собственное чутье, подсказывающее, что где-то рядом таится опасность.

У въезда на территорию своего отеля Юлия поблагодарила мулатку и вышла из машины. Женщина приветливо улыбнулась ей, пожелала счастливого возвращения домой. Машина, взревев мотором, рванулась с места. Да, счастливое возвращение – это как раз то, от чего я бы не отказалась, подумала Юлия.

Ну вот и все. Приключение позади. Теперь она нормальная, современная женщина – и знает жизнь. И вообще все было бы неплохо, если бы не этот дурацкий обморок... Но уже ясно: безумства ей вредят. Рискнула один раз – и довольно, не для нее все это. И подумав со вздохом, что зря, должно быть, природа создала ее женщиной одного мужчины – во всяком случае, женщиной, стремящейся к этому, – она вошла в дом.

В спальне был полумрак и прохлада. Раздавался могучий храп: Лешка крепко спал.

Юлия долго стояла под струей душа, делая воду то горячее, то холоднее, потом облилась из кувшина с головой, как учила ее няня – чтобы смыть все плохое. Оделась, тщательно причесалась, наложила легкий, едва заметный макияж и стала будить мужа:

– Лешка, соня, вставай, пора ужинать! Ты проспишь все на свете.

– А, это ты, уже вернулась? Ты меня разбудила на самом интересном месте. Мне снился такой хороший сон. Как съездила, все раритеты скупила? Или оставила что-нибудь бедным аборигенам?

Ей не хотелось вступать хоть и в шутливую, но перебранку, не хотелось слушать его досужий треп, и она сказала, что будет ждать его в саду, в беседке.

Океан тихо шумел, ветер гнал небольшие волны, пальмы шуршали жесткими листьями. Весь вечер она была тихой, задумчивой – и рано легла спать.

Глава 7

В Москву они прилетели ясным январским утром. За иллюминатором самолета на летном поле сверкал белый снег. Юлии было приятно возвращение на родину, в знакомые края, домой. Они отсутствовали совсем недолго – четыре недели; перевалил за середину январь 2000 года, но ей казалось, что время остановилось. На островах оно, во всяком случае, точно было другим. Снег и зима выглядели такими привычными и милыми, а экзотические острова стали казаться ей далеким миражом уже в тот момент, когда они спускались по трапу.

В аэропорту Земцовых встретил Павел. Он привез отцу с матерью по теплой дубленке – как будто они не могли сами добежать до машины, присланной фирмой Алексея, в легких парижских курточках. Однако заботливость сына растрогала родителей, и Юлия, отчаянно соскучившаяся, всю дорогу из Шереметьева до дома не могла отвести от сына глаз.

Пашка был осунувшийся, бледный, с темными кругами под глазами. Сердце матери защемило при мысли о том, что у детей здесь, может быть, случились какие-нибудь неприятности, пока она там...

– Пашенька, ты здоров? Как ты себя чувствуешь? У тебя все в порядке?

– В порядке. Только не выспался. Всю ночь был в клубе.

– Вот это новости! – неподдельно изумилась она. – Ты же всегда был противником ночной жизни.

– Был. Но теперь каникулы, времени свободного много, так надо же все-таки посмотреть, что там происходит. Да и сестру нужно было вывести в свет.

– А с кем вы были?

– Да туда много наших ребят ходит, встретили по крайней мере человек шесть знакомых... Мы, мам, наверное, в Питер рванем, ладно? А то каникулы скоро закончатся, а я нигде не был. – Вид у Пашки был какой-то взъерошенный, загнанный.

– Имей совесть! – ахнула Юлия. – Париж – это «нигде»?!

– Ну, я имею в виду с друзьями, компанией, а не с родителями.

– Отец, ты слышишь? Франция с родителями не считается каникулярным путешествием, достойным нашего сына.

– Слышу. Правильно он говорит. Взрослый уже мужик, нечего за мамину юбку держаться, – и Алексей снисходительно потрепал сына по плечу.

Доводы показались Юлии странными, но спорить она не стала и продолжила изучать обстановку.

– Паш, а что там пьют, в ночном клубе?

– Да пиво пьют в основном. Но главное – не что пьют из напитков, а что употребляют. Танцуют-то всю ночь. Силы нужны, – и Павел постарался перевести разговор на другую тему.

Но мать упорствовала:

– Скажи мне, что же нынче употребляют?

– Да, мама, ну ты что? Интересно тебе всякие детские глупости слушать! Употребляют, кому что нравится. Кому – экстази, кому – другие наркотики, кому – вода из-под крана.

– А тебе? Лично тебе что нравится? Меня, кроме вас с Ксюшей, никто не интересует. Про всех мне не надо.

– Мам, давай дома поговорим, ладно?..

Юлия не склонна была откладывать разговор, но тут сыну – случайно или намеренно – помог старший Земцов, начавший расспрашивать шофера о том, что нового в стране и на фирме. Обсудить им было что, поэтому Юлия не стала встревать в беседу, и мать с сыном всю оставшуюся дорогу молчали.

Вернувшись домой и приняв после самолета душ и переодевшись, глава семейства, нисколько не стесняясь жены, позвонил своей Светлане, назначил встречу и, повеселев, как молодой любовник, отправился на свидание. Это было уже хамством. Юлия поняла, что муж нарочно демонстрирует ей и свое пренебрежение всеми правилами приличия, и наплевательское отношение к ее чувствам. Но это было еще не самое плохое: по нескольким репликам Павла она поняла, что и сын прекрасно знает, куда поехал отец. Знает – и не удивляется... Нет, нельзя позволять так оскорблять себя! Нельзя позволять детям видеть, как унижают их мать. Но что, что она может сделать?!

Они остались с Павлом вдвоем. Стоял будний день, и Ксения была в школе.

Юлия обошла квартиру. Все было какое-то грязное, пыльное, замызганное – мебель, полы, шторы, обои. Странно, ведь Пашка отчитывался, что прямо перед их приездом была сделана уборка, приходила постоянная помощница по хозяйству. Юлия пошла на кухню, чтобы поставить чайник, взяла кувшин с фильтрованной водой и посмотрела на свет. Вода оказалась мутной. Заглянула в другой чайник, серебряный, который всегда стоял на кухне с кипяченой водой, – на его дне плавали какие-то хлопья. Она почувствовала тошноту и отвращение. Все в доме было странно чужим и грязным, даже посуда выглядела жирной на ощупь. Непонятное, почти звериное чутье указывало ей на следы пребывания чужого человека. На всей домашней обстановке лежала метка – присутствие чужака невольно сказывалось во всех мелочах любовно обустроенного ею за многие годы быта.

Она заглянула в холодильник. Там было пусто. Одиноко лежали на тарелке засохший кусок сыра и сморщенный соленый огурец. И как раз в этот момент раздался вопль Павла из соседней комнаты:

– Мам, а мы обедать будем? Умираю от голода...

– Имей совесть, это я после самолета должна тебя спросить, чем ты нас будешь кормить на обед. Хлеб в доме есть?

– Нет, кажется. Хочешь, за колбасой или за пельменями схожу?

– Ну бог с тобой, когда это мы питались покупными пельменями? Сейчас посмотрим, как наши стратегические запасы в морозилке поживают.

Юлия любила набивать морозилку так, что можно было не выходя из дома продержаться примерно месяц. С осени делала запасы замороженных ягод, мяса и рыбы. Так она поступила и в этом году, наготовила зелени, щавеля, свежих грибов. Это специально делалось на такой случай, как сегодня, когда не хочется, нет сил или некогда идти в магазин. Но увы! Корзины морозилки были пусты. Даже дежурной курицы не оказалось на месте. Все запасы таинственным образом исчезли, только в одном из отделений валялась мороженая скумбрия.

Она открыла кухонный шкаф. Банки из-под риса, гречки, манки, сахара были пусты, запасы лапши и разных видов макарон тоже испарились, словно их никогда и не было. Исчезли дорогие экзотические пряности, подобранные ею с большим тщанием. С полки на нее грустно смотрела лишь вскрытая пачка банальнейшего лаврового листа.

– Пашка, у тебя что, вся твоя группа две недели жила? Я тебе сто раз говорила – продуктов не жалко, но если потратил припасы, то будь другом, пополни. Запасы должны быть в доме всегда!

– Мама, не заводись, сейчас сгоняю и все куплю. Пиши список, давай деньги.

– Все ясно, у тебя и денег уже нет. Сейчас дам. Но мне все-таки интересно, как можно было съесть целый вагон провизии? И кто это у вас готовить взялся – даже макароны и пряности все съедены?

– Да нам Светка с папиной работы готовила, она у нас и жила. Мам, она такая классная – отлично танцует, вся такая стильная, клевая. Ну и вообще... Научила нас, как в клуб бесплатно проходить, – здорово, да?

Юлии показалось, что кто-то сжал ей сердце липкой и холодной рукой, она покачнулась и вынуждена была присесть на стул, чтобы не упасть. Он не понимает?! Действительно так наивен или... или ему все равно? Она попыталась взять себя в руки и очень тихо, очень медленно, чтобы не сорваться, не накричать, спросила:

– Скажи, ты действительно не понимаешь, что за человек жил в нашем доме в мое отсутствие? Если не понимаешь – надеюсь, что это так, – то я готова тебе объяснить. Она охотится за вашим отцом, Паша. Это женщина, которая метит на место твоей матери и успела уже проникнуть в дом. А кстати, ты ее давно знаешь?

– Мам, да ладно тебе. Вот не думал, что ты у нас такая ревнивая. Отец – он же ей самой по возрасту в отцы годится. Он ей и не нужен вовсе.

– Нет, но как вы могли ее без меня в дом пустить?

– Слушай, ну не воспринимай ты все так серьезно. Не будь занудой, мамуля. Ты же современная женщина!

Юлия молчала. Она не знала, что сказать, как объяснить, каким образом достучаться до Пашки. Сын, собственный сын не понимает ее боли, ее унижения, ее обиды! Господи, какой кошмар! Этого она не могла себе представить даже в самом страшном сне; уж в ком в ком, а в детях своих она всегда была уверена – в их любви, нежности, в том, что они всегда останутся на ее стороне... И что теперь?

– Мне показалось, что тогда, в Амбуазе, ты все понял, – сделала Юлия еще одну попытку. Она по-прежнему говорила очень тихо, но в голосе уже закипали слезы, и она изо всех сил старалась не показать их Павлу. – Мне подсунули на балу фотографии этой Светланы с твоим отцом. Она его любовница, и это факт, от которого уже никуда не деться. Ты же взрослый мужик, Паша, ты что, не понимаешь, что это значит? Она оскорбляет твою мать – в старину бы сказали, что она задевает честь твоей матери. Она дурит и тебя, и твоего отца, обводит вас обоих вокруг пальца. Она нигде никогда ничему не училась, курсы секретарей – все ее образование. Но дело, разумеется, не в этом. Дело в том, что она изо всех сил пытается пробиться в приличное общество, получить деньги и связи. И, скорее всего, твой отец нужен ей именно для этих целей. Господи, Павел, ну почему я, твоя мать, должна объяснять тебе такие очевидные вещи?! Давай закончим этот разговор раз и навсегда: эта Светлана – хитрая и пронырливая дрянь, и я не хочу не только видеть ее в своем доме, но и слышать о ней. Понятно?

– Мамуль, ну что ты так развоевалась? Классная девчонка, умная, красивая, и отнестись к ней, по-моему, надо сочувственно. Она одна в Москве, ни родственников, ни связей. Сама всего добилась...

– Чего, чего она добилась? – Голос у Юлии наконец сорвался в крик, и она схватилась за горло, которое, казалось ей, затянули шершавой тонкой удавкой. – Почетного звания любовницы шефа?! Единственное ее достижение – ее одаренность в постели, Паша. Все. Больше никаких достижений у таких, как она, нет и не будет.

– Мам, фу, какая ты вульгарная. Ты что-то не то говоришь. Я лучше пойду в магазин. Где список-то?.. Ничего себе, я столько не донесу!

– Донесешь! Как миленький! Сумел уничтожить – возмести! Ты мужик или нет?

Дверь хлопнула, и Юлия осталась сидеть на стуле как пригвожденная. Она кляла себя за несдержанность, за то, что наговорила много лишнего, – ну что, например, она привязалась к Светкиному образованию? Что, лучше было бы, честнее, что ли, если бы Алексей влюбился в кандидата наук? Но в то же время понимала, что она не могла, не имела права не отреагировать на поведение детей. Они должны понимать, что совершают предательство. Должны!

Хорошенькое дело. Из всех углов ее дома выползает эта нечисть. Ничего себе, отдохнули. Пашка – наивный зеленый дурачок, эта девица может и его соблазнить и привязать к себе, может стравить его с отцом... Ну и каша заварилась!

Юлия вновь начала обход дома. Заглянула в ванную комнату. Шампуни на месте, только сильно поубавились. Ксюше столько было не истребить, даже если бы она пускала мыльные пузыри с утра до вечера... В гостиной – кресло стоит на новом месте, все видеокассеты и диски в беспорядке. В Пашкиной комнате все перевернуто. Нет, здесь холостяцкий мальчишеский завал, здесь ее духом и не пахнет. А вот у нашей кисочки-Ксенечки – новости. Новые картинки, новые журнальчики, новая косметика, новые тряпки. Да, похоже, старшая подруга здесь побывала... Что касается спальни старших Земцовых, то она, к счастью, была закрыта, так что здесь все на месте.

Юлия поднялась в зимний сад, в свое любимое детище. И здесь – запустение. Растения поникли. Азалия сбросила цветы и листья, стоит оголенная, словно рядовое деревце в московском сквере. Большое лимонное дерево наклонилось, и его ствол без подпорок грозит рухнуть, перевернув огромный горшок с землей. А ее гордость – кофейное дерево, которое было таким пышным, высотой более двух метров, – тоже почти голое, его большие листья свернулись, многие опали и лежат на полу.

Может, кто-то совершил нападение на мой садик? Да нет, просто сюда никто не заглядывал. Это все от засухи. Боже, ничего нельзя поручить! Юлия взялась поливать, обрызгивать, рыхлить землю и подкармливать свои милые растения, поворачивать горшки к свету. Она очень любила это место под крышей: сама отвоевала, сама оборудовала, сама все здесь устроила... Что ж, и следить надо самой. Но вообще-то все это странно. Должна была приходить, по крайней мере раза четыре за время их отсутствия, ее помощница по хозяйству. Куда она могла деться?..

Хлопнула входная дверь. Вернулся нагруженный Павел. Юлия отложила свои садовые хлопоты и спустилась к сыну, чтобы принять на себя порцию его возмущения.

– Мам, я как верблюд вьючный, чуть руки не оторвал.

– Ничего-ничего, это ведь чуть ли не в первый раз в твоей жизни. А вообще-то тебе пора знать, что еду приходится приносить из магазина по меньшей мере два раза в неделю.

– А в цивилизованных странах? Там не готовят дома, да? Ведь можно так жить, без домашних обедов, без готовки. Мы же в Париже так жили.

– Ну, так и поживи, про какой обед ты тогда спрашивал? А если серьезно, то в Париже, сыночек, мы были в гостях. А здесь наш дом. Впрочем, если очень хочется – можешь пойти в общепит, как приезжий.

– Мамочка, ну приготовь еще разочек, и поговорим за обедом обо всем спокойно. Мам, у меня живот болит от чужой еды. Ну покорми меня, ладно? Очень есть хочется.

Юлия против воли засмеялась и почувствовала, как привычно улетучивается, исчезает из ее души негодование на сына. Они же ее дети! Что бы ни случилось, она нужна им, а они – ей.

– Ну ты и чудовище, Пашка. Пользуешься моей любовью и мягкотелостью... Ладно, накормлю. Но куда подевалась наша помощница? Разве тетя Галя не приходила?

– Приходила один раз, но они со Светкой поругались, и она больше не появлялась, сказала, что больна.

– Все ясно. Ваша Светка и здесь насвинячила.

Юлия быстро засунула курицу в микроволновку размораживаться, поставила чайник, вынула и разложила по местам из принесенной Павлом сумки рис, лук, морковь и прочие многочисленные, но непременные ингредиенты домашнего обеда. Одновременно она совершала много других действий: вытирала, наливала, чистила, открывала, завинчивала... Надо же, ездила на край земли, а автоматические хозяйственные навыки не утратила. Сказывается двадцатилетний кухонный стаж.

Через полчаса по дому поплыли вкусные запахи, и ей стало казаться, что все рано или поздно войдет в свою колею. Ну может ли всерьез что-то измениться в доме, где каждая мелочь говорит о ее, Юлином, присутствии и старании?! Уж теперь-то она ни за что не допустит эту длинноногую дылду на свою территорию. И, конечно, надо строго наказать Алексею, чтобы с детьми она не смела дружить. Его отношения с ней – это, в конце концов, его личное дело. Но детей она этой чужачке не отдаст.

Хлопнула входная дверь. В кухню, не раздеваясь, ворвалась Ксюша. Даже в шубе видно было, как она похудела за две недели их отсутствия.

– Мамочка, здравствуй! Как я соскучилась! – кинулась она к Юлии. – Какая ты красивая, загорелая! Как все было? Отдохнула? Что ты мне привезла?

– Я тебе себя привезла в первую очередь, живую и здоровую, что было, честно говоря, трудно сделать. А потом уже – всякие подарочки. Садись обедать, потом все покажу.

– Мама, я не ем белки и жиры. У меня диета. Только клетчатка. У тебя есть на обед какая-нибудь клетчатка? Я пока разденусь, руки помою, а ты подумай, хорошо?

– Вот новое наказание. Что ты еще придумала? По-моему, в курице – одна клетчатка. Больше там, в этих курах, ничего и нет. Паша, садимся за стол!

Обед оказался невеселым. Пашка клевал носом. Ксения была взвинченной, после бессонной ночи в клубе и школьных занятий силы ее были на исходе. Она выдавала новости сразу, одну за другой. Про школу, про клубную компанию, про новую подругу Светлану...

– Мам, ты только подумай, в школе топ-моделей учиться всего два года, и это лучше высшего образования. Можно объездить весь мир, можно сделать состояние уже к двадцати пяти годам. А так я институт только в двадцать два года закончу, а работать начну в двадцать три. Правда же, топ-модель – это здорово?

– Подожди, подожди. А данные у тебя есть, как ты сама считаешь?

– Да, у меня приличный рост, только вот вес надо будет согнать, убрать детскую пухлость, и все. Так мне сказали. Я сейчас похудею, в молодости это легко, а потом буду держать себя в форме. Подиума я не боюсь. Я же фигурным катанием занималась. Я выносливая и пластичная, между прочим. Все так говорят!

– Кроме того, что говорят все, надо спросить специалиста. Это первое. Второе – там определенная публика, определенная атмосфера. Это шоу-бизнес, и там свои законы. Мне лично они не очень нравятся, мягко говоря.

– Ну, мам, тебе все, что я сама придумываю, не нравится.

– Брось, не говори ерунды. Иди поспи после обеда. Потом поговорим серьезно, с карандашом и бумагой. Надо все расписать. По целям и задачам, как я тебя учила, помнишь?

– Цели, задачи – какая это все скукотища, мама! Я тебе про серьезное дело говорю, а ты мне про цели и задачи.

– Идите спать оба – марш! Потом будем разговаривать.

Так, Светлана уже приложила руку и к профориентации ее дочери – это очевидно. Способные, однако, энергичные люди – эти девушки из Подмосковья, а эта особь уж точно далеко пойдет. Только сюда, в свой дом, в свою семью она, Юлия, эту ловкачку ни за что не пустит.

Весь остаток дня она посвятила борьбе с домашним хаосом, возникшим за время ее отсутствия. Далее у нее по плану была намечена поездка в загородный дом, в Чиверево, где ее ждала мать. Перед отъездом, в конце декабря, Юлия уговорила мать и мамину младшую сестру, свою тетку, пожить на даче Земцовых во время их отсутствия. Так ей было гораздо спокойнее. Бабушки жили на воздухе, в хороших условиях и одновременно приглядывали за домом. Встречу с матерью откладывать было нельзя, и Юлия позвонила, чтобы сообщить, что приедет на днях. В ответ трагическим голосом мать известила, что Юлия немедленно должна приехать, что случилось нечто ужасное, такое, чего нельзя рассказать по телефону. Пришлось мчаться туда рано утром следующего дня.

Чиверево было расположено удобно и недалеко от города, всего в двадцати минутах езды по Ярославскому шоссе. Их дом стоял на маленьком полуострове – из окон спальни, со второго этажа, на восток, на юг и запад была видна водная гладь Пироговского водохранилища. Здесь всегда было чудесно, но зимой – в особенности. Белый-белый снег (и дорожки в поселке, кстати, всегда расчищены), неспешные лесные прогулки, катание на лыжах... Даже просто пожить в их новеньком, с иголочки, доме, вдали от шума и суеты, казалось огромным и ни с чем не сравнимым удовольствием. Каждый раз, уезжая из Чиверева, Юлия испытывала досаду, что нельзя остаться здесь навсегда, нельзя постоянно жить посреди тишины и чистоты нетронутой природы. Ничего не поделаешь: обязанности жены и матери не позволяли ей подолгу задерживаться в этом прекрасном месте.

На следующее утро ее синий джип примчался в Чиверево уже часам к десяти утра. Она вышла из машины и в очередной раз поразилась, какой отличный дом им удалось построить. Это действительно было чудо. Он стоял в первой линии дачных построек, у самой воды, выделяясь среди других особняков поселка необычной формой и цветом.

Стрельчатая крыша с башенками различной конфигурации придавала зданию вид европейский, но при этом какой-то сказочный и таинственный, не вполне современный. А ярко-синяя черепица в сочетании с белым фасадом и белизной январского снега, который припорошил за ночь крышу, замел трубы и окна, делала дом неотразимо привлекательным – то ли чертоги Снежной королевы, то ли океан-море с бурунчиками волн. Юлия специально очень долго искала этот пронзительно синий цвет, заказывала краску по каталогу из Финляндии через крупную строительную фирму. Она рассчитывала, что сочетание белого снега с густо-синей черепицей будет очень нарядным, – и не ошиблась: зимой их дом становился просто украшением, «изюминкой» поселка, сплошь застроенного уже поднадоевшими традиционными виллами с их красными крышами.

Внутренняя планировка здания тоже была нетрадиционной. Спальни были сделаны как обычно, а вот в гостиной не было потолка. Вернее, потолок был, но им служил островерхий купол высотой четырнадцать метров, что создавало впечатление невероятного простора и обилия воздуха. И все же гостиная получилась не помпезной, а уютной и милой, пригодной и для повседневной жизни владельцев, и для приема гостей.

Подъезжая, Юлия заметила, что снег вокруг дома расчищен совсем недавно – видно, что дворник уже хорошо поработал с утра. Она открыла ворота для въезда, нажала кнопку автоматической гаражной двери, заехала и аккуратно поставила машину в пустой гараж, который строился с расчетом на четыре машины. В доме никто не шелохнулся.

Юлия постучала в дверь спальни матери:

– Мамуль, можно к тебе? Ты меня слышишь? Это я приехала!

– Вернулась! Слава богу! Боялась, что умру тут одна, без вас. Так вас и не увижу напоследок. – И она горько зарыдала.

– Да что случилось? В чем дело? Ты что, плохо себя чувствуешь? – спрашивала Юлия, начиная уже всерьез беспокоиться. Однако в этот момент в комнате матери появилась тетка и заговорила с тем же эмоциональным напором, что и ее сестра:

– Ой, Юлечка, какой ужас, какой ужас, мы такие несчастные!

– Да что же стряслось, в конце-то концов! Говорите по очереди. Тетя Полина, давай ты, а то я ничего не могу понять. Мама, да не плачь ты, давление повысится – вот это действительно несчастье будет.

– Какое это может теперь иметь значение?! – зарыдала Мария Михайловна еще безутешнее.

Юлия почувствовала, что еще немного – и ее терпение лопнет. Она хорошо знала склонность своей матери преувеличивать и драматизировать все происходящее в семье, но все-таки обычно ей удавалось быстрее достучаться до ее здравого смысла.

– Все, – устало проговорила она. – Если вы обе немедленно не прекратите свои причитания и не расскажете все по порядку, я сейчас же уезжаю обратно. У меня полно дел в городе. Мама, вставай, приводи себя в порядок, а я пойду приготовлю завтрак. Жду вас внизу.

В результате зареванные мать с теткой все-таки рассказали ей историю, которая произошла с ними три дня назад. Юлина мать, Мария Михайловна, страдала от боли в суставах, поэтому давно уже пользовалась палочкой и далеко от дома не уходила. После смерти мужа она жила вместе с сестрой, поделив с той семейные обязанности, как ей казалось, поровну. Младшая, Полина Михайловна, ходила в магазин, на рынок, в сберкассу – словом, осуществляла «внешние связи» маленькой семьи. Мать же Юлии считалась у них распорядительницей всего и вся, так сказать, «мозговым трестом»: раньше она работала в Госбанке, и в семье считалось, что именно она знает, как устроена жизнь. Смолоду она заведовала разными отделами и до сих пор не избавилась от командирских замашек.

И вот на днях младшая сестра, как обычно, отправилась в деревню за хлебом, а старшая – прогуляться по дорожке около дома. Мария Михайловна поговорила «за жизнь» с дворником, посудачила с проходящей мимо соседкой (в соседних домах были семьи, которые тоже жили здесь постоянно), вышла на дорогу и тихо брела, поскрипывая палочкой, радуясь солнышку, морозцу, ясному небу, чистоте снега и тишине... Морозец пощипывал ей щеки. Вскоре она повернула обратно, прибавила шагу, и тут за ее спиной резко затормозила машина. Из машины вышла женщина и обратилась к ней по имени-отчеству:

– Марья Михайловна, доброе утро! Вы меня не помните? – Тетка была круглолицая, румяная, одета очень просто. – Я из вашего районного муниципального управления социальной защиты, из собеса то есть. Мы проверяем, какую сумму пенсии вам выдали последний раз. У нас были начислены надбавки, и мы контролируем работу почтальонов, разносящих пенсии. Так вам как выдали? Как раньше или с надбавками?

– А как вы меня нашли? – спросила первым делом осторожная Марья Михайловна.

– Так вы же оставили адрес у нас в управлении на всякий случай, вот мы и решили проверить. Это от Москвы недалеко, и у нас многие пенсионеры вот так же разъехались, по дачам... Мы как раз и хотим проверить такие случаи удаленного проживания.

– Честно говоря, – успокоившись, проговорила Юлина мать, – я и не помню, сколько мне приносили.

– Ну так давайте вместе проверим. У вас деньги где?

– Дома лежат, вместе с паспортом. Давайте зайдем к нам, посмотрим.

Из машины вышла еще одна женщина, и втроем они вошли в дом. Мать усадила теток пить чай, достала мед, варенье, они славно поговорили о прошлых временах, когда все было лучше, вода мокрее, трава зеленее, а советские люди – все поголовно честные и добрые... Полина Михайловна, вернувшись с хлебом, встретила гостей уже на пороге, когда они уходили – сильно торопясь, как ей показалось.

В результате этого визита из дома вынесли все наличные деньги – пенсии, которые Мария Михайловна пересчитывала по требованию визитеров, оставленные Юлией средства на жизнь, лежавшие в ящике письменного стола, небольшую сумму в валюте из комода в Ксюшиной комнате. Украли красивые фарфоровые безделушки из прихожей, очаровательные дорогие мелочи из ванной комнаты, куда тетки ходили мыть руки. Но самой крупной пропажей бабушки считали новый фирменный утюг, стоявший на полке в роскошной ванной на втором этаже. Как воровки умудрились там-то побывать, Марья Михайловна не могла себе даже представить.

Пропажи обнаружили только на следующее утро, когда Полина собралась идти за молоком, а до этого Марья Михайловна восхищалась, как все-таки хорошо в ее Центральном административном округе поставлено пенсионное обеспечение, какие замечательные люди работают в МУСЗ – вот приехали в такую даль, не пожалели времени и бензина... Рассказав все это, Марья Михайловна опять заплакала и схватилась за сердце. Ей было уже за семьдесят, и она никогда не отличалась крепким здоровьем.

– Ну вот что, дорогие мои, – выслушав всю эту душераздирающую историю, сказала Юлия. – Вы остались живы. Это уже хорошо. Живите дальше, радуйтесь, забудьте обо всем плохом. Подлых людей много развелось, и горевать из-за них – просто непозволительная роскошь.

– Да, вот именно, кругом подлость! – подхватила мать. – И все из-за ваших новых порядков. При коммунистах такого бы не было.

– При коммунистах, мама, ты бы сейчас не сидела в отдельной вилле с камином и видом на лес, а радовалась бы своей квартире-развалюхе да мизерной пенсии, вот и все. А вообще-то во всем этом есть и доля вашей вины. Ну как ты могла пустить их в дом? Ты же разумный человек!

– Да они такие приличные, Юлечка, на машине и все про меня знают. У меня даже мысли не возникло, что это жулики. Ты можешь не говорить Алексею об этом случае?

– Конечно, мам. Да ему и не до этого. У него своих случаев полно. Послушайте, а их никто не мог подослать, чтобы напугать вас, например? Они не угрожали вам?

– Вот! – с полуоборота завелась опять старуха. – Я так и думала. С тех пор как вы с Алексеем – «новые русские», я просто не знаю покоя. Я вообще боюсь, что нас с Полиной могут взять в заложники, потребовать выкуп, а вы не сможете заплатить! Или не захотите!

– Господи, мама, какие глупости ты говоришь! Ты виновата сама, пустила в дом воровок, жулье, сама им открыла дверь. Ты хоть это понимаешь?

– Я могу возместить вам ущерб. Если ты потрудишься продать мою китайскую вазу, то получишь деньги на десять таких утюгов, – с надменным достоинством произнесла Мария Михайловна.

Юлия вздохнула. Нет, мать решительно ничего не хотела понимать в сегодняшней жизни. Ее старую китайскую вазу не возьмет ни один комиссионный – если они вообще в Москве еще остались. Однако спорить и объяснять ей это было бесполезно, поэтому дочь просто аккуратно перевела разговор на другую тему.

Мать успокоилась и заметно повеселела, только когда Юлия вынула из кошелька и оставила им с теткой всю свою наличность взамен украденной. Она даже не спросила дочь про поездку, про внуков, про самочувствие... Старческий эгоизм – жуткое дело. Она же была когда-то умным, интеллигентным и интересным человеком; отец, в конце концов, любил ее и уважал именно за широту ума и души. Неужели к старости интерес к миру сужается до интереса к наличным деньгам? Если это так, то, пожалуй, Юлия теперь нужна ей не как дочь, а только как источник финансирования... В результате вся поездка стала для нее лишним поводом для огорчения – а их сейчас в семье, видит бог, и без того предостаточно.

Раньше Юлия огорчалась, когда мать, еще несколько лет после смерти отца, упорно «пилила» ее за то, что она не защитила диссертацию, не сделала научной карьеры, а сидит дома с детьми.

– Ну зачем тебе моя кандидатская или докторская? – спрашивала ее Юлия.

– Для престижа, – был неизменный ответ.

– Да нет уже, нет никакого такого престижа. Моя специальность – экономика социалистического хозяйства. Несуществующая наука в несуществующей стране... Мама, опомнись! О чем ты говоришь!

– Ты считаешь, что твоя мать ничего не понимает. А я знаю одно – ты не оправдала наших надежд. Мы в тебя столько вложили сил и надежд, ты была такая способная и образованная девочка. И вот – наплевала на наши мечты. Отец был бы тобой недоволен.

– Мама, отец никогда не стал бы предъявлять мне такие глупые претензии.

– Ты слишком много занимаешься материальной стороной жизни и совсем не думаешь о духовной! – Мария Михайловна могла изрекать такие истины часами. И Юлия подозревала уже давно, что мать не только не знает ее как человека, как дочь, не вникает в ее жизнь, но и не ждет от нее ничего иного, кроме постоянного пополнения кошелька.

Разобравшись с этой криминальной историей, Юлия пошла наверх, в свою спальню. Она решила проверить все прочие комнаты. Многие из них, к счастью, были предусмотрительно закрыты на ключ, а в холлах на видном месте стояли только большие напольные вазы да висели новые дорогие шторы. Воры при всем желании не смогли бы это незаметно унести... Перед отъездом она упаковала свою коллекцию хрустальных статуэток от Сваровски, которая стояла на новой стеклянной полке в гостиной, убрала с глаз все дорогие ее сердцу мелочи – автоматически, сама не зная зачем. Может, инстинкт самосохранения «нового русского» сработал? Но как бы то ни было, поступила она правильно. Обезопаситься на будущее никогда не помешает.

По дороге домой, сидя за рулем, она печально и как-то обреченно размышляла о том, что ждет ее впереди. И как это вышло, что она оказалась среди родных совсем одиноким человеком? Все куда-то тянутся, разбегаются. Пашка – в ночной клуб, Ксюша – в шоу-бизнес, Лешка – к молодой любовнице. Даже мама погружена в свои старческие заботы и радости, нимало не интересуясь ее, Юлиной, жизнью. А Юлия так и осталась на прежнем месте, при своих устарелых пристрастиях – дом, дети, книги, кухня, устройство быта, семейный комфорт... Даже недавнее первое любовное приключение «на стороне» ее совсем не захватило. Вкусив запретный плод, она поняла, что все эти тайные радости – не для нее, они не вдохновляют ее и не трогают душу, не приносят ни восторга, о котором захлебываясь рассказывали иные приятельницы, ни тепла, ни счастья. Теперь она уже не обольщалась, что сможет найти выход из семейной драмы в потаенной от детей и мужа личной жизни. Но тогда, значит, одиночество, вакуум, печаль... Долго ли она это выдержит?

Картина семейного развала, с которой Юлия столкнулась в первую неделю после своего возвращения с островов, продолжала углубляться. К весне ей стало казаться, что даже дети – не говоря уж о муже, отношения с которым так и не наладились, – окончательно отбились от рук и отдаляются от нее. И если Павел хоть как-то, казалось Юлии, понимал страдания матери и не упоминал новую подружку Светлану при каждом слове, то Ксения не собиралась ни с кем считаться. Юлии уже казалось, что дочь ее просто дразнит.

С утра до вечера Юлия слышала от нее: «Светлана сказала...», «Светлана считает...», «Светлана смотрела этот фильм, и на него стоит пойти...», «Светлана была в этом клубе, и я туда пойду...», «Светлана то-то купила, и мне нужно то же и оттуда же». И это испытание теперь казалось Юлии куда более серьезным и мучительным, чем тривиальный адюльтер ее мужа.

Но с Пашкой, как оказалось, дело обстояло куда серьезнее. Мать заметила, что он краснеет, когда заговаривают о Светлане. Эта девица, бывшая ненамного старше Павла, но более искушенная и опытная в делах обольщения мужчин, чем знакомые сверстницы, откровенно заманивала его, пацана, в свои сети. Пашке, который, кроме одноклассниц и университетских девчонок, других девушек еще практически не видел, она казалась идеалом молодой современной, модной, все знающей и умеющей, безумно привлекательной женщины. И он был влюблен, влюблен без памяти, как только можно быть влюбленным в двадцать лет. Он стал из ночи в ночь шататься со Светланой по ночным клубам; возвращаясь под утро, заваливался спать, просыпался вечером – и опять шел в клуб. Ни о каком посещении лекций в университете речи уже не шло. Он просто прекратил ходить на занятия – и все это безо всяких объяснений.

Юлия пыталась говорить с Алексеем. Ведь это отец снабжал сына деньгами на ночные развлечения, отец поддерживал его дружбу со Светланой. Алексей посмеялся над опасениями жены, заявил, что светская жизнь – это связи, нужные знакомства и что он скоро возьмет сына в бизнес, даст ему образование на практике. Именно сегодняшняя клубная молодежь, по мнению Земцова-старшего, будет управлять всем в городе и стране через двадцать лет. И из жизни ночных заведений мужчина извлечет куда более полезные знания, чем из устаревших университетских курсов, составленных по программам еще советской эпохи. А диплом можно нарисовать любой, и нечего мальчику терять время, протирать штаны в университете. Пора узнать настоящую жизнь.

Юлии все эти доводы казались полнейшим бредом. Она не понимала, как мог Алексей так измениться, опроститься, поглупеть за последние несколько лет. Зато она хорошо понимала, что если Алексей узнает о чувствах сына к своей пассии, то его отношение к Павлу может круто измениться. Изменятся и формулировки. И Павел мигом окажется не молодым любознательным светским львенком, который с пользой для будущего изучает жизнь в ночных клубах, а сыном-лоботрясом, который ни на что путное не способен.

В общем-то, Юлия даже не возражала против такого развития событий; она считала, что только это – гнев отца, потеря «свободных» денег – сможет вернуть Пашку в вуз, хотя бы даже с потерей года. Но все случилось иначе. Несмотря на свою природную недогадливость, Алексей действительно увидел в Пашке молодого соперника, но поступил так, как стало принято поступать в его кругу – сам отвел парня к дорогой проститутке...

Так Пашка стал «настоящим мужчиной». И тут парня, что называется, понесло. Загнать его на вузовскую скамью стало совершенно невозможно. Он попытался в летнюю сессию каким-то образом начать покупать зачеты и экзамены, но это ему удалось лишь частично. Далеко не все преподаватели пошли навстречу нерадивому студенту ради приличной мзды. В результате частично сданная сессия ничего не дала, на следующий курс его не перевели, и денежки пропали. Теперь Павел всецело погрузился в дела и интересы московской «золотой» клубной молодежи, куда его ввела все та же Светлана, и почти полностью перешел на ночной образ жизни. Мать с ужасом смотрела на мир семьи, рушившийся у нее на глазах, но от нее уже ничего не зависело. Она потеряла бразды правления семьей.

Как-то в апреле, в один из первых теплых дней, Алексей позвонил жене с работы и попросил ее устроить небольшой прием «только для узкого круга», в их загородном доме. Как уже стало принято между ними в последнее время, он был краток:

– Это люди, которых я очень ценю, важные для фирмы, для моего дела и для будущего наших детей. Пожалуйста, сделай все достойно и прилично, но без всякого выпендрежа. Учти, что дети должны быть с нами. Ясно?

– Ясно. Давай подробности. На сколько персон, сколько мужчин, сколько женщин, какой возраст? Раз уж ты даешь мне задание, уточни детали, чтобы мне было удобнее все спланировать.

– Гостей – четыре человека; двое иностранцев, двое наших – Федор Рудак и... Светлана. И не возражай. Она мне нужна в качестве референта. Иностранцы – банкиры из Женевы, бывшие наши. Только чтобы все было по-русски, никакого консоме из страуса!

– Послушай, а нельзя без баб-с? Оставь девушку на потом. Я категорически против ее присутствия.

– Давай не будем выяснять отношения по телефону. Сделаю так, как сочту нужным. Все. До вечера.

Раньше Юлия очень любила принимать гостей. Собственно, ей и теперь это нравилось, но делать хорошую мину при плохой игре становилось все труднее и труднее. И все-таки надо выдержать и это мероприятие... Она начала обдумывать, какой сделать стол, какую сервировку, и конкретные дела, как всегда, отвлекли ее от грустных мыслей. В чиверевском доме для приема гостей все было устроено идеально. В гостиной стоял большой овальный ореховый стол, двенадцать прекрасных стульев; специально для таких случаев закуплены были льняные скатерти, превосходная посуда, изысканные приборы, даже яркие свечи в тон штор.

Прием в тот вечер удался на славу. Видимо, хорошо подумав, Алексей решил все же не накалять в доме обстановку, и вместо Светланы в гости к Земцовым пришла Тамара Рудак. Хозяева включили огромную новую люстру, которую особые мастера в свое время долго и старательно монтировали под четырнадцатиметровым куполом; галогенные огоньки заблистали под высоким потолком, и комната приобрела нарядный и праздничный вид. Юлия приготовила традиционный русский ужин – с икрой двух видов, с обильными закусками под водку, с телячьими отбивными. Кулинаркой она была отменной, и в этот раз, как и всегда, меню ужина оказалось на высоте.

Иностранные гости, как выяснилось, были весьма симпатичными молодыми ребятами, и она подумала, что именно таким, пожалуй, хотела бы видеть Павла в будущем. Сначала за столом активно обсуждались подробности совместных банковских дел всех присутствующих, а затем Алексей перевел разговор на тему семьи. Он представил сына в качестве молодого бизнесмена, который начинает новое дело – продажу сотовых телефонов. Павел стал договариваться о поездке в Женеву, о возможных деловых контактах. Потом Алексей «вывел на сцену» Ксению как будущую звезду российского модельного бизнеса. Заговорили о будущем детей вообще. И тут в беседу осторожно вступил Федор Рудак:

– Иногда мы, родители, желая блага нашим детям, по незнанию или из-за какого-то ложного честолюбия заводим их в такие сферы, которые, во-первых, плохо знакомы нам самим, а во-вторых, просто опасны для их жизни... Вот тот же шоу-бизнес. Да, это денежно, да, престижно, модно, ярко. Но какую цену за все это платят люди, которые там работают? Что мы знаем об этих девчонках, которые ради успеха иногда вынуждены спать с кем попало? Что мы вообще знаем об этой среде? Там совершенно не проработана юридическая система защиты прав модели. А норма поведения – «хочешь контракта – будь подстилкой». Мы же туда толкаем детей. Алексей, ты об этом хоть думал?

Все замолчали, глядя на хозяина дома.

– Да это все чувства, сантименты, – сердито отмахнулся тот. – Они мешают идти к цели. Хочешь чего-то добиться в этой жизни – живи по ее законам. А законы эти таковы, что некогда размышлять: морально – аморально, гуманно – негуманно... Дело делать надо, вот и все. И идти к цели любыми путями.

– Тебе хорошо говорить, ты уже всего достиг, о чем можно мечтать... – но Алексей не дал Рудаку договорить:

– Вот потому и достиг, друг ты мой Федор, что умел в молодости поступиться чем-то дорогим мне ради карьеры. Ты этого что, не помнишь? Или ты этого не знал? Не подозревал? Не догадывался? Да ради этого самого успеха, ради денег мне пришлось отказаться от того, что было действительно мое, настоящее...

В комнате воцарилось молчание. Рудак, кажется, и сам был уже не рад, что затеял этот разговор, и попытался «вырулить» на безопасное место:

– Да ну тебя, Алексей, что ты завелся? Я говорю только о том, что шоу-бизнес – трудное дело. И надо иметь особый склад характера, чтобы там продвинуться. Ты не согласен?

– Давайте все-таки и у матери спросим, – вмешалась в беседу молчавшая до сих пор Тамара Рудак. – Ты, Юлия, ты лично как думаешь: можно приличной девочке быть моделью? Ты согласна с выбором Ксении?

– Нет, я не согласна. Я категорически против.

Уже несколько минут Юлия сидела, нервно скручивая в руках нежно-желтую льняную салфетку, так заботливо подобранную ею к яркой оранжевой скатерти, и в голове ее бились, отдаваясь болью, слова Алексея: «Ради карьеры, ради денег я отказался от того, что было мне по-настоящему дорого...» Она почувствовала, как краска обиды заливает ее лицо, и тут вновь прозвучал голос мужа:

– Ничего удивительного, что она против. – Он пренебрежительно взглянул на жену и добавил: – Матери думают, что дети так и должны всю жизнь оставаться в детской песочнице. Что поделаешь, типичная психология «домашней курицы»...

Оба молодых бизнесмена с удивлением глядели на хозяев и их старых друзей. Уловив напряжение в их лицах и голосах, они благоразумно сочли, что вечер закончен, и начали прощаться.

– У вас необыкновенно красивый дом, редко встретишь в России такой интерьер, выдержанный в едином стиле, – говорили они Алексею.

– Вечер получился необычайно милым, и это благодаря хозяйке. Спасибо вам большое, – услышала Юлия, автоматически поднявшаяся, чтобы проводить гостей.

– Прости, подруга, мы с Федькой возникли некстати, – прошептала, целуя ее на прощание, Тамара Рудак.

Дом опустел. Юлия, чувствуя, что она словно отупела от унижения и горя, молча начала убирать со стола. Ксения взялась помогать ей. Действия их были согласованны, они проделывали это уже много раз. Мать и дочь быстро спрятали все съедобное в холодильник, загрузили посудомоечную машину, сложили скатерти и салфетки. Через пятнадцать минут гостиная обрела свой обычный вид, и о застолье напоминали только свечи в высоких бронзовых подсвечниках, оставленные на светлом дереве стола.

Алексей с Павлом уютно устроились в креслах у зажженного камина; закончив помогать матери, к ним присоединилась и Ксюша. Она села на пол, на ковер, возле отца, и все трое молча, завороженно, чуть лениво уставились на метавшиеся всполохи огня. Юлия пожелала всем спокойной ночи и пошла наверх, в свою спальню. Ей показалось, что дети и муж, почему-то объединившиеся против нее в единую силу, как будто ждали ее ухода. И, чуть помедлив на лестнице, она услышала, как Алексей внушает:

– Поймите, ваша мать, как все матери, – наседка. Именно поэтому она категорически против вашей самостоятельной жизни. Если хотите – слушайте ее и будьте паиньками, хорошими детками, знать не знающими, что такое злачные места. У вас будет спокойная жизнь. Но само к вам в руки ничего не свалится. Откуда взяться знакомствам, связям, капиталу? Неоткуда. Вы на всю жизнь останетесь нищими... И имейте в виду: взгляды вашей матери давно устарели. По происхождению она – «дочка – торговая точка». Хотя ваш дед и не торговал, но капитал у него был и деньги выше среднего тоже всегда были. Вашей матери все было дано от рождения, она ничего не сделала сама. Поэтому она не понимает, что такое борьба за успешную карьеру, за деньги, что такое работать и зарабатывать...

Юлия не могла больше такое слушать. Первым ее порывом было вернуться в гостиную и высказать то, что она обо всем этом думает. Но потом передумала. Спорить с Алексеем бесполезно. Это подло с его стороны – так говорить, но он этого даже не понимает и лишь посмеется над словами «подлость», «предательство», «неблагодарность»... А между тем ведь она ему очень помогала во всех его делах. И если бы не ее семья, значение которой в своей карьере он сейчас отрицает, что бы он делал? Торговал копченой рыбой, как все бывшие научные работники в его родном городке?.. Если бы не тесть, он, возможно, и не пропал, но никогда бы не взлетел так высоко. Но дело, впрочем, не в этом. А в том, что так отзываться о роли жены в его жизни, о ее способностях и характере, да еще и сообщать такую версию детям – это означает предать и Юлию, и память ее семьи.

И Юлия твердо решила организовать оборону.

Глава 8

Однако обороной заниматься было некогда. За стремительным бегом дел, повседневных и ежечасных, привычных для матери большого семейства, у нее не хватало ни сил, ни времени, ни желания всерьез думать о кошмарной ситуации, в которой она оказалась. Да и какая может быть оборона против любимых ею детей, против хотя уже и нелюбимого, неверного, но все-таки мужа?.. Все это было несерьезно, и хоть Юлия сама осознавала, что напрасно по-страусиному прячет голову в песок, напрасно старается вести себя так, будто ничего не случилось, заставить себя предпринять какие-то серьезные защитные действия она не смогла.

А между тем в Москве начиналась дурманящая, долгожданная весна. Настроение у всех членов семьи было повышенно-нервозным. Пашка носился со своим малым бизнесом. Пропадал целыми днями у себя в офисе и молодежные тусовочные места, к великой радости матери, позабыл. Ночная жизнь оказалась для него всего лишь мостиком, по которому он убежал от института, от учебы и от размеренной, правильной жизни мальчика из интеллигентной семьи.

Ксюша учебу не забросила, но перестала готовиться к поступлению в вуз. Главное – школу она клятвенно обещала закончить, а там, решила Юлия, будь что будет! Дочь составляла бесконечные портфолио – собирала и сортировала свои фотографии, платила фотографам, чирикала по телефону с какими-то темными личностями. Крутилась, общалась, бегала, тратила колоссальное количество времени и сил. Ей все это безумно нравилось. Светлана, с которой она продолжала дружить, внушала Ксении, что она необычайно красива и талантлива, что впереди у нее большое будущее. С матерью же, видя ее недовольство, дочь делилась подробностями своих дел лишь от случая к случаю.

Что же касается Юлии, то она перестала скрупулезно изучать дела своего по-прежнему драгоценного, но такого упрямого ребенка и решила, что не вправе определять судьбу дочери. Ведь до сих пор жесткие позиции ее собственной матери довольно часто приходили в противоречие с реальной жизнью. Неужели так безнадежно плохо устроен мир, грустно думала Юлия, что между поколениями женщин одной семьи, родными и любящими, не может быть преемственности во взглядах? Но так или иначе, а свое мнение по поводу Ксюшиной затеи она до сведения дочери довела. И этого вполне достаточно. Хотя себе она признавалась, что ей и в кошмарном сне не могло присниться, что дочь ее станет ходячим манекеном, а сын – мелким торговцем.

А Алексей с несвойственным ему азартом доказывал, что это и есть истинный путь лучших представителей молодого поколения. «У вашей матери, – говорил он детям при каждом удобном случае – и в присутствии Юлии, и за ее спиной, – амбиции дореволюционного идеалиста, члена партии с 1905 года, хотя на самом деле она никаких заслуг перед обществом не имеет. И вообще, времена людей с чистоплюйскими интеллигентскими замашками кончились, имейте это в виду...» Дети внешне никак не реагировали на эти высказывания, но Юлия-то понимала: оба ее ребенка идут своими путями, и успех обоих зависит от возможных капиталовложений в их бизнес. И при таком раскладе отец для них более ценен, чем мать...

Не в силах изменить ситуацию и не в силах смириться, Юлия старалась меньше бывать в обществе мужа. Она вертелась в своем привычном колесе: городская квартира, загородный дом, кухня, уборка, зимний сад, небольшой ремонт, гардероб мужа, детей и ее собственный, немного светской жизни – баня и театры... Казалось бы, все немножко устоялось, ей удалось забить, заглушить в душе постоянно саднящую, кровоточащую рану, но к весне она почувствовала какую-то гнетущую усталость. В весенние каникулы отец с Ксенией и, как догадывалась Юлия, со Светланой уезжали в Андорру кататься на лыжах, а она задумала переехать в загородный дом и наконец-то провести весну на природе. Она давно об этом мечтала, но, пока дочь училась в школе, такая роскошь была совершенно невозможна.

Она провела везде уборку. Вместе с помощницей Галей они открыли и вымыли балконы в городской квартире, пересушили зимние вещи, ковры, убрали их на лето, зачехлили мебель, расчистили зимний сад. Все любимые растения, которые можно было перевезти, Юлия вывезла в Чиверево. В загородном доме ей заново пришлось проделать все эти операции: провести генеральную уборку, открыть веранды и отмыть их от зимней грязи. Но здесь все было новенькое, радовало глаз и сердце хозяйки, и работа не была ей в тягость.

Она с азартом дошивала шторы для бильярдной, в которой были очень высокие потолки – четыре с половиной метра. Потом решала непростую техническую задачу – прикрепить карнизы для штор и повесить люстру в этой комнате. Юлия нашла надежного мастера и быстро справилась с этой последней, самой трудной люстрой в их доме. Потом нашлись еще всякие недоделанные мелочи, и так она трудилась остаток апреля и весь май.

Юлия наблюдала, как сходит последний снег, как просыпается природа, появляется первая трава, проклевываются и расцветают крокусы и нарциссы около ее крыльца, потом – и ландыши в лесу. Она слушала целый день, как поют в лесу птицы, как выстукивают брачную дробь дятлы, и мало-помалу в душе ее поселялись умиротворение, покой и легкая, щемящая, но не болезненная грусть.

Дети приезжали каждый выходной, Алексей – один-два раза в месяц. Юлия признавалась самой себе, что ее устраивает такая «расстановка сил». Она уступила городские позиции. Пусть там хозяйничает Алексей. Сама же убежала от решения проблем за город на природу, в «поместье», и, может быть, это было правильно. Может быть, так ее семья быстрее поймет, что они все-таки едины, и заскучает по ней, и тогда будет спасено то немногое в их отношениях, что еще можно спасти...

На этот весенне-летний сезон у Юлии была запланирована очень важная и почти военная по сложности операция – обустройство территории вокруг дома. Прошлым летом она в спешке пробовала что-то предпринять, но поняла, что земляные работы – это отдельное занятие, требующее основательного подхода. Надо было снять грунт, заменить его смесью песка и торфа в нужной пропорции, продумать планировку клумб. Большой объем работ требовал немалого времени и значительных финансовых затрат. Ей хотелось сделать образцово-показательный западный газон: никаких грядок, только несколько альпийских горок из камней и цветов, и декоративные кусты по периметру участка, вдоль решетки забора. Она уже нашла бригаду рабочих, начала договариваться об оплате и сроках.

И вдруг самочувствие ее стало катастрофически ухудшаться, накатила депрессия, нервное напряжение все росло и уже не снималось прогулками по весеннему лесу. В конце концов, для кого она так старается? Алексей потерял интерес к семейным заботам и только издали наблюдает, насколько тщательно она бережет его собственность. Детям было почти все равно, где отсыпаться и отъедаться по выходным. И Юлия сама почувствовала странное и несвойственное ей равнодушие к «витью гнезда». Она плохо спала, по утрам появились приступы тошноты и головокружения. А к июню она обнаружила по прошлогодней летней одежде, что сильно похудела. Будучи крепким от рождения человеком, она редко обращалась к врачам. Но к середине месяца ей стало так плохо, что это уже нельзя было объяснить просто общим упадком сил. Настала пора обратиться к хорошему врачу.

Юлия созвонилась со старым другом семьи Геннадием и договорилась о встрече в клинике неврозов, где он работал. Другой причины, кроме нервного истощения, она придумать не могла. У Геннадия лечились многие ее подруги, но она знала его не по врачебной практике, а по компании общих знакомых. И ей проще было поговорить о своих недомоганиях с ним, чем с незнакомым человеком.

Она приехала к нему на Шаболовку, и после беседы он сообщил, что симптомы ее недомоганий действительно укладываются в общую картину нервного перенапряжения, а может быть, даже и начавшейся депрессии. Для того чтобы пройти курс лечения в их клинике, нужно сдать анализы, и Юлия вышла от доктора с целой стопкой направлений.

Она осталась ночевать в городской квартире, чтобы на следующее утро, сделав все необходимое в клинике, со спокойной душой уехать в Чиверево. Житье под одной крышей с мужем – даже в течение нескольких вечерних часов – давалось ей с большим трудом. Юлия обнаружила, что стала уязвимой и чувствительной, легко обижается на какие-то мелочи – она еще раз убедилась, что у нее серьезно шалят нервы. Доктор Гена уверял, что такие проблемы есть почти у всех и надо только вовремя диагностировать начало нервного заболевания. Провожая ее из клиники, уже в коридоре он говорил:

– Это хорошо лечится, и ты скоро вообще забудешь, по какому поводу ко мне приезжала.

– А как долго длится курс? – Юлия ужаснулась при мысли, что теперь – летом! – она окажется вдруг привязана к больнице.

– Давай сначала подождем результатов анализов, не станем гадать на кофейной гуще, – уклончиво, как любой доктор при нехватке информации, ответил он.

– Ты знаешь, Ген, я ведь ужасно не люблю лечиться. На меня эти стены – хоть у вас и красиво, и народ симпатичный – просто тоску наводят.

– Ну, дорогая, хорошее лекарство должно быть горьким. Старая истина земских врачей. Слышала?

Юлия улыбнулась ему на прощание, оставила номер своего сотового телефона и, сдав анализы, умчалась прочь из Москвы. В Чивереве зеленела молодая листва, буйно цвели черемуха и сирень, по ночам заливались соловьи. Она составила график и смету земляных работ, но решила ничего не начинать до получения результатов анализов и окончательного диагноза доктора Гены. Ожидание не тяготило. По утрам она чувствовала слабость, ей хотелось подольше остаться в постели, и втайне она была рада представившейся возможности побездельничать.

В середине июня стояли жаркие дни, но по ночам было прохладно, от воды тянуло сыростью. На неделю приехала Ксюша, чтобы подготовиться к очередному выпускному экзамену. Павел обещал быть на выходные. В пятницу Юлия поздно закончила готовить на кухне. Она испекла к Пашкиному приезду его любимый рыбный пирог из пышного дрожжевого теста. Сил у нее было мало, она теперь быстро уставала, поэтому прокопалась долго и лишь к полуночи поднялась к себе наверх. Перед тем как лечь в постель, она вышла на веранду, вдохнула полной грудью запахи ночного поля и леса, да так и не заметила, как, завороженная летней ночью, осталась сидеть в кресле. Перед их домом, у воды, неистово квакали лягушки. В перерывах, когда наступала тишина, был слышен глухой лай собак в деревне.

Сотовый телефон она не выключала на ночь просто так, на всякий случай, – ей теперь редко звонили и члены семьи, и знакомые. Но в этот раз ночную тишину неожиданно разорвал звонок. Юлия посмотрела на часы: почти час. Кому не спится? Она нажала кнопку и поспешила войти в спальню, чтобы разговор не разнесся по сонной тишине поселка. Наверное, это Пашка. Потерял счет времени, заработался.

– Алло, Юля, это говорит Геннадий Егоров. Ты не спишь?

– Ну, как тебе сказать. Не сплю, но собираюсь отойти ко сну. Ты откуда звонишь? У тебя что-то случилось?

– Случилось. И не у меня, а у тебя. Если можешь, приезжай ко мне сейчас. Я дежурю в клинике.

– Да ты знаешь, где я? Я в Чивереве! За Окружной! За городом!

– Юля, только спокойно. Мне срочно нужно с тобой поговорить. До утра откладывать нельзя. Срочно, понимаешь? Тем более что завтра выходные. Приезжай! Это же недалеко. Я договорюсь с дежурными и буду ждать тебя внизу, в приемном покое. Как подъедешь, позвони мне на мобильный. Все. До встречи.

– Гена, ты что, это какая-то авантюра! Подожди...

Но он ее уже не слышал. В трубке звучали короткие гудки.

Она давно знала этого человека. Он никогда – по крайней мере, на ее памяти – не говорил и не делал глупостей. Надо было ехать. В конце концов, она уже отдохнула, силы ее восстановились. Спать совсем не хочется. Раз надо – значит, надо...

Юлия попыталась сообразить, хватит ли ей бензина. Впрочем, теперь по всей дороге есть круглосуточные заправки, проблем нет. Она натянула новые светлые джинсы, футболку, кроссовки – так будет удобнее шататься в ночи. Вынула из ушей серьги, сняла кольцо. Сложила аккуратно все в шкатулку. Нужно еще проверить пистолет, и все будет как в кино, – она пыталась шутить сама с собой, но на самом деле ей было не до смеха. После разговора с Геннадием противная тревога как змея заползла и угнездилась в ее душе. Она перебирала в уме все возможные несчастья: мать на месте, в своей комнате, Ксюша спит тоже здесь, Пашка – знаю, где... Может быть, что-то с Алексеем? Но по телефону Гена все равно ничего не скажет. Черт бы побрал его врачебную этику! Ехать, скорее ехать в Москву.

Юлия быстро добралась по пустому шоссе до центра столицы, до старой Генкиной клиники. Позвонила еще по дороге, проезжая мимо Кремля. Она чувствовала, что это еще не паника, но все же она очень волнуется, и каждая минута ожидания будет стоить ей мириад нервных клеток.

Когда Юлия притормозила у ворот клиники, Геннадий уже ждал ее, нервно попыхивая сигаретой. Вот это номер, он же не курит!

Он открыл дверцу ее машины, помог выйти и, ни слова не говоря, провел в двери с надписью «Приемный покой». В большой комнате никого не было. Он усадил ее на стул, сам сел напротив за столом и только тогда начал:

– Юлия, только спокойно. Пришли результаты твоих анализов. Их надо проверить еще раз, только тогда можно будет говорить об окончательном результате. Но, по предварительным прикидкам, у тебя очень плохая болезнь.

– Какая? Нервная?

– Нет, не нервная, но очень неприятная, инфекционная, лекарство против которой еще не изобрели. Она плохо лечится.

– Говори же, Гена, не тяни. Я готова услышать все.

– Юлечка, я сам не могу поверить, надо сделать контрольные анализы. По тем анализам, которые ты сдала у нас, – у тебя ВИЧ-инфекция. В будущем это может развиться в СПИД.

– ВИЧ-инфекция! Но этого не может быть!

– Давай не будем паниковать. Скажи мне не как старому другу, а как врачу: какие половые контакты у тебя были в течение последнего года? Вспомни и назови все. Сосредоточься.

– Это просто. С начала половой жизни, с самой юности и до конца декабря 1999-го – только с мужем. В середине января 2000-го был один контакт на Антильских островах. Но я предохранялась. Потом и по настоящее время – вообще никаких... Гена, это безумие. Не может этого быть!

– Юля, сдашь анализы еще раз. Но, к сожалению, специальная лаборатория редко ошибается. Ошибка маловероятна. Да, Алексея надо проверить обязательно.

– Это его дело. Надо – пусть проверяется. Мы в большой ссоре с ним, Гена. Между нами ничего не было с Нового года.

– Хорошо, теперь еще раз. Давай по порядку. Расскажи мне про историю на островах.

Юлия молчала, пытаясь сосредоточиться. От волнения, от неожиданности и ужаса она едва могла говорить.

– Это было мое первое и последнее любовное приключение. Выходит, только тогда это и могло случиться...

– Ты знаешь, как зовут этого человека? Его адрес?

– Русский, живет и работает гидом на острове Сен-Бартельми, это самый модный и дорогой курорт Антильских островов. Зовут... Его зовут Питер Питерсон. Так он, по крайней мере, назвался. Документов его я не видела. Но мы предохранялись!

– Юлия, мы же взрослые люди! Если бы ты предохранялась, то не была бы инфицирована. Попробуй восстановить в памяти все, до мелочей.

– Это был очень жаркий день. Я сильно волновалась – понимаешь, я же никогда... – Увидев, что она запнулась, Геннадий понимающе кивнул, словно прося продолжать, и в глазах его она увидела мелькнувшую жалость. – В его номере я упала в обморок. Когда очнулась, он мне уже сделал укол. Что-то сердечное.

– Какое сердечное? Если ты упала в обморок, то зачем тебе сердечное?

– Из-за обморока я плохо помню детали.

– Вспомни, хотя... теперь это уже не имеет большого значения. Похоже, источник заражения мы с тобой уже установили. Понимаешь, твои симптомы – потеря веса, слабость, головокружение – это все подтверждение диагноза.

– Так. Скажи мне честно, Гена, сколько мне осталось жить? Месяц? Полгода? Год?

– Да не торопись, не гони меня. – Он затянулся сигаретой и произнес профессионально-бесстрастным тоном: – Рассказываю. Болезнь победить, излечить полностью невозможно. Можно облегчить твое состояние. Можно снять симптомы. Но всегда возможно ухудшение, и никто тебе ничего не скажет наперед. Вирус этот постоянно изменяется, на одного человека он действует так, на другого – иначе. В таком состоянии, как сейчас, при активно развивающейся фармацевтике сможешь жить достаточно долго.

– Я могла заразить детей?

– Нет, не могла. Бытовым способом – через посуду, белье, поцелуй – ВИЧ не передается. Только через половые сношения и через кровь. Но на всякий случай членам семьи тоже надо провериться.

– О, какой кошмар! Гена, я тебе не вру, я не могла заразиться от Питера. Он пользовался презервативом. Тот не порвался.

– Ну и дела, Юля, с тобой не соскучишься... Но теперь для тебя главное – беречь себя. Неизвестно, как будет развиваться болезнь. Она коварная, может принять разные формы, и все дальнейшее непредсказуемо. Говорю тебе это прямо, потому как ты у нас девушка сильная. А заразить другого человека ты можешь только через половые контакты или кровь. Семье можешь говорить или нет – это уж как сочтешь нужным.

– А знакомым я обязана сказать? А остальным? Всем, с кем я общаюсь? Извини, я плохо соображаю.

– Не советую. Слабое здоровье у нас у каждого третьего. Будешь говорить: «Болею», и все. А уж чем – это никого, кроме тебя и твоей семьи, не касается. Сама ведь знаешь, у нас общество дикое, жестокое.

– Да плевать мне на общество! Ты же знаешь, меня кроме семьи и близких друзей смолоду и почти до сих пор ничего не интересовало. Ты, наверное, смеешься надо мной, не веришь, но я действительно первый раз на Антилах пошла на контакт с другим мужчиной. И то только потому, что Алексей... впрочем, неважно. Господи, что же мне теперь делать?

– Юля, ты сильный и разумный человек. Ты можешь рассчитывать на меня как на друга и как на врача. Я тебя познакомлю с хорошими специалистами. С лучшими, какие только есть в нашей стране, да и не только в нашей. Мой совет тебе – до получения результатов повторных анализов никому ничего не говори! Не переутомляйся, не нервничай, хлопочи поменьше. Хорошо?

Они не заметили, как проговорили до утра, всю короткую июньскую ночь. Юлия вышла за ворота клиники, когда уже сияло солнце. Было семь часов утра. Она села за руль своего синего джипа и подумала, что скоро вполне может потерять способность управлять машиной, да и просто ходить, видеть, слышать, соображать... Она, Юлия Земцова, будет инвалидом, а может быть, умрет в больнице – одна, в страшных мучениях, презираемая своей семьей. «Ты справедлив и милостив, господи, – подумала она. – Я не должна была этого делать. За грехи я получила наказание. Это моя вина, господи, моя... Но почему наказана только я?! А Алексей?»

Была суббота. Ранние дачники на стареньких и новеньких автомобилях уже устремились к своим огородам. По центральным улицам одна за другой медленно шли поливальные машины. На тротуарах взмахивали метлами московские дворники.

Юлия замечала все это, почти не осознавая. Горе придавило ее тяжелой, неподъемной плитой. Она не помнила, как приехала в Чиверево. Ксюша и мать еще спали. Юлия поставила машину около дома, чтобы не шуметь, и поднялась в свою комнату. Сна не было ни в одном глазу. Она быстро разделась, встала под душ, взяла самую жесткую мочалку и растерлась до красноты. Она понимала, что этот ужас не смыть, не оттереть – даже вместе с кожей не содрать эту заразу. Она внутри, в ее крови, в самом основании ее клеток. Никакой самый душистый гель не сделает ее чистой, прежней... Ей было жалко себя и страшно, и не было даже слабой веры в ошибку лаборантов. Она просто отупела от ужаса.

В понедельник она сдала повторные анализы и замерла, затаилась, делая только самое необходимое. Большую часть времени, насколько это было возможно, она проводила в одиночестве, копаясь в земле на участке, гуляя в лесу или просто лежа в кровати и тупо переключая телевизионные программы пультом. Юлия думала о своей жизни, о возможных ее вариантах, обо всем, не случившемся с ней. В молодости она была талантливым человеком и могла бы действительно сделать карьеру. Она умела и любила учиться, узнавать новое, совершенствовать старое, но предпочла карьеру жены и матери, о чем раньше никогда не жалела. Но теперь...

Она безумно любила своих детей. Теперь они неудачники – по крайней мере, с ее точки зрения. Она преданно любила своего мужа – теперь он не может смотреть на нее без раздражения. Что случилось? Дело в ней или в окружающем мире? Единственный раз она пережила сомнительное приключение – и вот результат. Причем чудовищный, невероятный. Миллионы людей во всем мире изменяли и изменяют своим мужьям и женам, и лишь ничтожно малая доля прелюбодеев так жестоко наказана. И она оказалась среди этой малой доли.

Да, жизнь сыграла с ней злую шутку. Ей есть о чем задуматься. Последний год она работала не покладая рук. Но теперь она знает одно: не может более тратить силы и время, которых у нее осталось так мало, на других людей, которые, похоже, паразитируют на ее доброте и энергии.

Она приехала к доктору Гене через пятнадцать дней. Он уже договорился о консультации у специалистов в знаменитой больнице на Соколиной Горе. Геннадий Егоров оказался настоящим другом. По ее просьбе он позвонил Алексею и поставил в известность о ее диагнозе. Тот немедленно примчался на проверку, на анализы, привез с собой Светлану. Проверили детей, первоначально не объясняя им причины столь пристального внимания к их здоровью. Все в семье, кроме Юлии, оказались здоровы. Это было уже счастье. Ее личное, маленькое счастье, тайный подарок судьбы.

Горе настолько подкосило ее, что она перестала думать о том, как отнесутся к ее болезни члены семьи. Мужу, хоть и бывшему, сказать она была обязана, детям и всем прочим – как сочтет нужным. Так сказал доктор Гена, и Юлия считала, что он прав... Но ей и не пришлось ничего говорить самой. Все разгласил Алексей. Он сообщил о ее диагнозе, даже с некоторым злорадством, забывая о приличиях, всем членам семьи – детям, ее матери, дальним и близким родственникам, затем друзьям и своим коллегам... Последнее время он и без того произносил много речей, обвиняющих ее во всех смертных грехах. Но тут начался просто настоящий праздник на его улице.

– А я так и думал, что этим закончится! – вещал он с видом оскорбленной добродетели громовым голосом на весь дом, примчавшись вечером в пятницу в Чиверево. – Вот кем оказалась ваша мать! Теперь у всех наконец раскроются глаза – все узнают, что она такое! Тихоня! Интеллигентка! Ее все любят, все ею восхищаются – она такая умная, такая работящая, у нее такой ум, такой стиль, такой вкус... Вот вам всем – получайте! Эту болезнь цепляют только наркоманы и уличные девки – она показала, на что способна!

Юлии было уже безразлично его мнение, но все-таки он сумел сделать ей еще больнее. Когда он начал с порога свою гневную, обличительную речь, она повернулась и ушла к себе наверх. Она собиралась обсудить с ним дальнейшие планы их разъезда, раздела имущества и в конце концов развода, необходимость в котором стала уже насущной. Но как можно разговаривать с человеком, который так откровенно радуется ее беде?! На это у нее не было сил.

Днем она решила уехать ночевать в Москву. Юлия давно продумала этот шаг. Упаковала и взяла с собой документы, деньги, драгоценности и немногое из одежды, что пригодится ей в ближайшие дни. Получилось всего два чемодана. Предупредила, что, может быть, заедет за вещами в их московскую квартиру через несколько дней. Дети отчужденно молчали. Мария Михайловна не вышла из своей комнаты. Алексей, сидя в гостиной, уставился в громко орущий телевизор и даже не повернулся в ее сторону, когда она спускалась к выходу. И только Павел молча помог ей загрузить чемоданы в машину.

Юлия сняла номер в гостинице «Украина» и позвонила оттуда Рудакам. Федор был дома один и сразу примчался на ее зов. Ей очень, очень нужно было поговорить с кем-нибудь из своих старых друзей.

– Юлька, дорогая, скажи, ради бога, что случилось? Твой муж всем знакомым такое несет... – начал он уже с порога. И, увидев ее изможденное лицо, похудевшую фигуру, мгновенно осознав, что это правда, неуверенно остановился в дверях.

– Да проходи, проходи, – с трудом улыбнулась ему Юлия. – У меня не чума, не проказа, я не заразная на расстоянии. Садись, только угощать тебя ничем не буду. А то умрешь от подозрений.

– Да ладно, я не впечатлительный. Зараза к заразе не липнет.

– К заразе не липнет, а ко мне прилипла. Вот такие, Федор, дела.

– Так это правда? Неужели, Юля? Ну если так, то скажи, какие прогнозы? Чем я могу тебе помочь? Деньги у тебя есть? Клиника? Санаторий?

– Да это все организуем. Уже помогают. Про деньги сейчас не знаю – вроде пока есть, – вяло сообщила она.

– Ну так чем все же я могу тебе помочь? Просто так, потрепаться, ты бы меня не вызвала, а нашла бы кого-нибудь помоложе и побогаче.

– Да ладно тебе шутить, время шуток для нас прошло. Мне, Федя, нужен хороший адвокат по гражданским делам. Лучше – мужеского пола. Решительный и не из пугливых. Да, и чтобы не болтал лишнего, работал быстро. Времени у меня мало.

– Хорошо, найдем. Знаю одного человека. Работает быстро, четко, дело знает, но берет дорого. Оплата почасовая. Я с ним переговорю и тебе сообщу. Где ты планируешь теперь жить?

– Этого не знаю, но сотовый всегда со мной. Звони в любое время... – Она немного поколебалась, прежде чем задать еще один вопрос, но в конце концов решила, что хуже от ответа на него ей уже не будет. – В офисе Алексей поделился своим везением со всеми, так я понимаю?

– Ну, в офисе мы с ним на разных уровнях, а вот в бане – да, поделился. Вы бы все равно развелись, Юля. Его страшно заносит последнее время, я не говорил тебе раньше просто потому, что не хотел тебя расстраивать. Он уже давно строит планы развода. Хотел нанять мужика, который сыграл бы роль твоего любовника, он бы вас застукал, устроил показательный развод... и тому подобная дурь. А тут – ты сама ему поднесла такой подарок, можно сказать. – И Федор замотал головой. Его обычно веселое лицо было грустным. – Он теперь в глазах общественности – страдалец, жертва коварного обмана, он тебя боготворил все двадцать лет, а ты... Его никто раньше не понимал, дамская часть резко не одобряла его интрижку со Светкой. Она же девка ранняя, да наглая. А теперь он – герой, у него такое оправдание... Весь наш женский персонал в себя прийти не может. Да и я, честно говоря, тоже.

– Ну, я вижу, ты завидуешь его славе.

– Господи, и как тебя только угораздило?.. Прости, конечно, – сообразив, что именно он спрашивает, Федор смутился, но выражение его глаз так и осталось болезненно-любопытным.

– Федор, милый, если бы я знала, я бы поделилась с тобой опытом, чтобы ты так не делал, – по старой дружбе, конечно. А так, хочешь верь, хочешь не верь – но я не знаю. Со мной этого не должно было случиться.

– Юлечка, знай, ты для меня всегда была ангелом. Такой и останешься.

– Падший у тебя ангелок получается, – усмехнулась Юлия. – Не боишься, Федор, дружить с падшими?

– Ладно тебе! Я побегу, пожалуй, а то ты мне наговоришь. Я тебе позвоню, как узнаю что-то конкретное, хорошо? Если не позвоню до вторника, позвони нам сама, вечерком, а то я боюсь закрутиться. Держись, подруга! Мы с тобой еще поживем!

– Спасибо, Феденька, для меня очень важно, что ты пришел вот так, сразу.

– Не скромничай, Юль. Пока! Все будет хорошо! – За Федором захлопнулась дверь, и Юлия без сил упала на постель.

Теперь настала пора обдумать дальнейшие жизненные планы. Дел оказалось неожиданно много. Будем решать проблемы по мере поступления, поэтапно, говорила себе Юлия. Первое – клиника, лечение, полный курс. Это – на два-три месяца. Значит, на все лето – июль, август, часть сентября – жильем она обеспечена. Потом надо будет на первое время снять квартиру. Хотя и тут может возникнуть проблема: если хозяин узнает, что она больна, то квартиру ей не сдадут... Тогда – гостиница. Ведь можно жить в гостинице, имея московскую регистрацию. Завоевание демократии. А вот разрешено ли в гостиницах проживать ВИЧ-инфицированным?..

Не буду думать об этом сейчас, решила она. Но тут же словно споткнулась о новое затруднение. Гостиница или снимаемая квартира – это, конечно, хорошо. Но как же все ее вещи? Одежда? Лето закончится, и как тогда? А книги? Картины? Посуда? Кое-что из мебели? Все то, что она так любит, – ее огромное старое зеркало, привезенное прабабушкой из Сибири, любимый ореховый секретер и прочие мелкие и не очень предметы быта? Куда все это девать?

Надо отнестись к этому без эмоций, одернула себя Юлия, как к технической задаче. Горечь расставания и страх перед будущим – слишком сильные эмоции, они парализуют. Долой чувства! Надо действовать. Ведь решила она бесповоротно уехать из загородного дома – и уехала. Теперь она заберет вещи из квартиры, благо дом ее через несколько дворов от гостиницы «Украина». И тогда уже можно будет считать, что дело сделано – она ушла из всех своих жилищ. А может, и из сердца родных... Ну что ж, ведь именно перспектива заразить кого-либо из близких, а более всего – детей и погнала ее так стремительно прочь от семьи.

Федор не позвонил, как обещал. Это было на него непохоже. Тогда вечером Юлия сама набрала знакомый номер. К телефону подошла Тамара. Юлия давно не виделась с ней, правда, несколько раз они созванивались.

– Здравствуй, Тамара! Это Юля.

– Узнала тебя. – Голос Тамары Рудак звучал сухо.

– Федор обещал мне позвонить, у нас с ним дело важное. Но так и не позвонил. Ты не знаешь, где его можно найти? Мне не хотелось бы звонить в офис.

– Странно: в офис ты не звонишь, а нам домой – пожалуйста. Так получается?

– Ну и что же? Что ты имеешь в виду?

– А вот то самое, дорогая Юлечка. – Голос на том конце провода зазвенел от напряжения. – В приличные места ты уже и позвонить не можешь. А про нас думаешь, что мы тебя всякую примем, и с болезнями срамными – тоже? Ну уж нет, тут ты ошибаешься.

– Да не бойся, Тамара, мне от вашего дома, а тем более от тебя лично ничего не надо. Просто Федор должен продиктовать мне один важный телефон. Это для дела.

– Ну, разумеется, ты все еще считаешь, что Федор готов бежать за тобой хоть на край света. Доигралась, теперь уже не побежит. У нас семья, мы с Федором прожили двадцать лет вместе, и я не хочу, чтобы нам звонили такие женщины, как ты.

Юлия не верила своим ушам. Она хорошо знала этот менторский Тамарин тон – так она, верно, отчитывала своих нерадивых студентов, так иногда говорила с продавщицами и официантками. Но чтобы таким тоном старая приятельница разговаривала с ней?!

– Послушай, профессор Рудак, давай поговорим спокойно, – пытаясь сдержаться, очень тихо произнесла она. – Неужели ты ревнуешь меня к Федору? Или просто боишься заразиться, беседуя со мной по телефону? Ты же все-таки цивилизованный человек. Я попала в беду, и мне хотелось бы что-то обсудить со своими старинными друзьями...

– Поздно обсуждать, – с металлическими интонациями ответила собеседница. – Я хотела действительно как настоящий друг помочь твоей семье. Ты меня не поняла.

– Каким образом? На что ты намекаешь?

– Это я прислала тебе фотографии в новогоднюю ночь. Ты помнишь?

– О господи, еще бы! Так это ты? Никогда бы не додумалась.

– Я хотела, чтобы ты обрела свое женское достоинство, чтобы перестала быть рабой мужа...

– Ты своего добилась. Я теперь раба другой субстанции. Можно считать, ты мне помогла, исправила меня на всю оставшуюся жизнь.

– Довольно, Юля. Слушай меня внимательно. Прошу тебя нам больше никогда не звонить и не искать встреч с Федором. Ты теперь можешь только скомпрометировать приличных людей. – Ну вот, механически отметила про себя Юлия, уже и зазвучали новые нотки – плохо скрытого злорадства, желания уязвить, сделать побольнее... – Разговаривать нам обоим с тобой не о чем. Ничего общего у нас с тобой отныне нет и быть не может.

Этого вынести было уже нельзя. Юлия молча нажала отбой. Все. Друзей Рудаков у нее больше нет. Сразу двоих. Неужели и Федька сдрейфил? В Тамаре и раньше проглядывали замашки стервы, близкими подругами они с нею не были. Но Федор?.. Видно, и вправду не существует истинной дружбы между мужчиной и женщиной.

Что ж, теперь она совершенно одинокая женщина и к тому же неизлечимо больная, заразная, представляющая опасность для окружающих... Знай свое место. Ты – изгой, ты – пария, ты – прокаженная. Нет, даже хуже, чем прокаженная. У тех был хотя бы свой остров, а ты одна, одна, одна... И Юлия горько заплакала.

Как раз в эту минуту раздался звонок сотового телефона. Это оказался Федор. Крепко подвыпивший, он звонил, видимо, из ресторана – ей были слышны музыка и стук столовых приборов.

– Юлечка, деточка, я тебе не мог раньше позвонить. Был очень занят.

– Понятно, Федор. И что ты мне скажешь?

– Я этого парня не могу найти. Он куда-то уехал, наверное, насовсем. Его нет в Москве.

– Ну что же, будем искать другого.

– Ты только не обижайся, ладно? И домой нам лучше не звони, я сам буду... я постараюсь с тобой связываться. А то Тамарка всю жизнь меня к тебе ревнует, а теперь – у-у-ух! Ты же ее знаешь, если что в голову вобьет – то все, хоть умри, а ее не переубедить.

– Да ладно, дело житейское. Спасибо тебе за звонок. Молодец, что не забыл.

– Я тебя никогда не забуду. Я тебя буду всю жизнь помнить... – В трубке послышались пьяные всхлипывания.

– Феденька, я же еще не умерла, скажешь такие золотые слова на моих похоронах. Береги себя, Федор, ты умный и сильный. Я тебя тоже не забуду. До свидания.

Так, ну вот теперь уже действительно все. Точка в истории их двадцатилетней дружбы поставлена. Определенность – лучше всего.

Остался еще один важный вопрос – проживание матери. Пока, на лето, ее надо бы пристроить где-нибудь за городом. Зимой-то у нее все налажено, она будет и дальше жить с сестрой Полиной в своей городской квартире. А вот сейчас, в жару, ее нельзя оставлять в пыльной и душной Москве. В Чивереве, в доме Алексея, внуки и зять долго ее не вытерпят. Надо найти пансионат. И здесь может помочь опять же незаменимый доктор Гена. Уж он-то знает, где сейчас проводят летнее время в меру обеспеченные пациенты преклонного возраста.

Через день Юлия уже отвезла мать под Рузу, где на берегу Москвы-реки стоял санаторий какого-то творческого союза – не то литераторов, не то композиторов. Мать была в восторге. Ей все понравилось – и публика, и обслуживание. На полтора месяца Юлия решила проблему, а потом будет видно.

По дороге мать говорила только о самом для нее главном – о том, как часто Юлия собирается снабжать ее деньгами, обсуждала, что́ ей удобнее – почтовый перевод или счет в сберкассе. К счастью, она уже не выступала со своими обычными разглагольствованиями вроде «я тебя вырастила, воспитала и выучила – ты обязана мне помогать», а сидела притихшая, смотрела по сторонам, жаловалась на свои недомогания и боялась спросить Юлию, в чем заключается ее болезнь. Уже при подъезде к санаторию мать произнесла то, что, очевидно, приготовила давно, да не осмеливалась высказать: «Я всегда знала, что Алексей доведет тебя до чего-нибудь ужасного, нельзя было выходить замуж за нищего». Юлия усмехнулась, но никак не отреагировала на эти слова. К чему? Объяснять, что именно произошло между нею и мужем, было совершенно бессмысленно.

Когда Юлия оформила Марию Михайловну у администратора, мать еще раз спросила, куда ей звонить. Поинтересовалась, кто именно заберет ее отсюда и что будет, если за ней никто не приедет? Юлия терпеливо повторила, что обязательно организует встречу, напомнила, чтобы мама не волновалась, а отдыхала спокойно, принимала процедуры, больше гуляла и думала только о хорошем. На прощание мать не поцеловала ее, а лишь помахала рукой. «Вот старая балда, – беззлобно подумала дочь, – чего она боится? В ее возрасте все процессы замедляются, и если бы она даже подцепила мой вирус, что весьма маловероятно, то и эта болезнь вряд ли успела бы развиться». Впрочем, теперь Юлия уже знала, что страх и людская подозрительность не подчиняются никакой логике – мать вряд ли хорошо представляла себе, о каком вирусе идет речь, но на всякий случай старалась держаться от нее подальше.

Так, и эта проблема с плеч долой. Теперь оставалось собрать вещи на Кутузовском, ушить летние платья да залечь по полной программе в больницу.

Начать стоило со второго. Все платья были уже при ней, в гостинице, и по приезде из санатория Юлия позвонила своей портнихе Олечке. Та оказалась дома.

– Здравствуй, Олечка, давно тебе не звонила.

– Здравствуйте, Юлия, я вас узнала.

– Оля, у меня накопилось много работы для тебя. Ты не могла бы приехать ко мне сегодня или завтра?

– Вы знаете, Юлия, я очень занята. У меня столько шитья. Большие заказы. – Голос у портнихи был тихий и спокойный.

– Какая жалость! Но у меня ничего сложного, только переделать несколько летних вещей. Это быстро.

– Я не смогу, мне очень жаль.

– А когда можно на тебя рассчитывать? Я, как всегда, хорошо заплачу тебе за срочность.

– Простите, Юлия, но я не смогу быть вам полезной в дальнейшем. Не звоните больше. Мне правда очень жаль, что так получается. Но вы, наверное, догадались, в чем причина моего отказа?

– До свидания, Оля, не надо извинений...

Она едва сдержалась, чтобы не бросить трубку на рычаг со всего размаха. Горло словно судорогой свело. Ну как она могла забыть, что у них общие знакомые! Все! Все! Все! Она в изоляции. Родная мать боится ее поцеловать. Портниха боится на нее шить. Да, это полный бойкот. Умненькая Олечка всегда держала нос по ветру. Она – лакмусовая бумажка общественного мнения. Ну, теперь никаких иллюзий. Она одна-одинешенька на этом свете.

Однако надо ведь жить дальше. Юлия позвонила на квартиру и предупредила домашних о своем завтрашнем визите. К счастью, с утра дома были только дети. Она давно их не видела и очень соскучилась, однако решила не вдаваться ни в какие разговоры, а то просто не сможет от них уйти. Юлия определила для себя главную цель этого похода – забрать бумаги. В этой квартире, в которой прошла вся ее взрослая жизнь, где выросли дети, где началась и закончилась их с Алексеем семья, в настоящий момент для нее самым главным были ее старые папки, альбомы, фотографии, семейный архив. Все это хранилось в спальне, где она давно оборудовала себе рабочий уголок – письменный стол с небольшим стеллажом. Стол у нее был особый – маленький, дамский, похожий на старинный секретер, из красного дерева, со множеством ящичков, похожих на шкатулочки. Он принадлежал еще ее бабушке, матери отца. Юлия писала за ним письма, иногда что-то считала, а еще прежде занималась, когда была школьницей, а потом и студенткой.

В нижнем ящике секретера, на самом дне, лежали старые конверты из плотной серо-синей бумаги, еще отцовские. В них удобно хранить всякую мелочь. Юлия складывала туда милую ее сердцу ерунду – первые локоны детей, записочки Алексея ей в роддом... «Только не плакать, – тупо твердила она себе. – Это хлам, и он не нужен никому, кроме меня».

В одном конверте оказалось что-то твердое, и она открыла его с ленивым любопытством. О, уже почти десять лет не брала она в руки эти узкие корочки! Это была старая визитница из дешевого черного кожзаменителя, продолговатая папочка с кармашками для визитных карточек – тогда в Москве такие вещи, даже в столь дешевом исполнении, были еще в диковинку. Все начали играть в бизнес – и она тоже вместе со всеми сначала изображала из себя деловую женщину, но мало-помалу окончательно ушла с головой в хозяйские и домашние заботы и перестала вникать в финансовые вопросы своей семьи.

Тогда, на заре рынка, они ничего не умели, и она училась вместе со всеми. В папочке по-прежнему лежали визитки – с позолотой и совсем скромные, с вензелями и без, цветные и черно-белые, на разных языках. Сейчас кого-то из этих людей нет в живых, кто-то «прогорел», перестал заниматься делами, ушел из бизнеса. Многие вовсе уехали из страны. Большинства владельцев карточек она уже и не помнила – ни лиц, ни сферы деятельности.

Но вот, однако, мелькнуло и знакомое имя. О, она помнит этого человека – это женевский адвокат. На всякий случай она вынула его карточку и положила в потайной кармашек своей сумки. Как много хлопот и всяческих страхов у них, неопытных тогда в банковских делах россиян, было связано с этим именем! Пусть остается у нее как память и какая-то опора в будущем. Хотя, впрочем, его, наверное, уже и нет в Женеве – иностранцы так долго не работают на одном месте...

Юлия быстро рассортировала бумаги, документы, письма, фотографии. Нужное упаковала в большой старый кожаный портфель, а все остальное – в картонную коробку. Портфель поставила в дальний угол антресолей, а коробку взяла с собой, чтобы твердой рукой выбросить во дворе в контейнер для мусора. Так же быстро она расправилась и с оставшейся здесь собственной одеждой и обувью. Выбросила даже любимые домашние тапочки, чтобы зря тут не болтались. Она сжигала мосты – и знала это, и торопилась покончить со всем, чтобы избавиться наконец от саднящей душу неопределенности...

Из своей комнаты вышла Ксюша. Девочка очень изменилась в последнее время. У нее появился какой-то взрослый взгляд, цепкость в словах и движениях, немного циничная усмешка. Юлия не могла не поговорить с дочерью:

– Я буду в больнице в ближайшие два-три месяца. Это далеко, и я бы не хотела, чтобы ты туда ездила.

– Это сложное лечение, мама?

– Не знаю. Ничего пока не знаю. Позвони мне на сотовый через неделю. Считай, что я уехала далеко-далеко...

Юлия ждала, что дочь станет ее расспрашивать о самочувствии, но Ксения заговорила совсем о другом:

– Мам, я хотела тебя спросить. Как ты отнесешься к моему замужеству?

– Тебе рано выходить замуж. Есть кандидатура?

– Да, есть. Я хочу переехать к нему жить.

– Ксения, если ты спрашиваешь о моем мнении, то, по-моему, тебе рано думать о самостоятельной жизни. Но если ты считаешь, что тебе так будет лучше... Учти, однако, что всегда приходится выбирать – карьера или замужество. Это вещи несовместимые. Торопиться замуж сейчас глупо. Есть другие варианты. А вообще, это серьезный разговор. Подумай и позвони мне. – Юлия сама осознавала, что говорит какой-то скороговоркой, но ей было очень больно, и она боялась заплакать. Когда-то она представляла себе счастливый разговор о замужестве дочери совсем иначе... – Мы увидимся с тобой не скоро. Прости, что не могу быть рядом. Но я cерьезно больна. Мне надо ехать.

– Да, конечно, мам, ты поправляйся, а я тебе позвоню... Пашка, мама уходит!

Вышел всклокоченный Павел, шаркая, как старик, ногами.

– Мама, ты уже уходишь? А я хотел тебе рассказать, как меня поставщики обули.

– Паша, я срочно ложусь в больницу. Не могу ничем сейчас помочь.

– Ну ладно, позвони, когда у тебя устроится.

– Если смогу, позвоню. До свиданья, ребята!

За Юлией захлопнулась дверь. Она просто бежала от своих детей. У каждого – проблемы, которые кажутся им такими большими, всемирными. Эгоизм молодости. Кругом эгоизм. У Алексея – мужской, у детей – молодежный, у матери – стариковский. А у меня, сказала себе Юлия, эгоизм тяжело больного человека. Я сейчас могу только навредить, а не помочь.

Оказавшись в лифте совсем одна, она наконец дала волю эмоциям и горько зарыдала, прислонившись к стенке и случайно задев кнопку вызова диспетчера. Она тут же услышала скрипучий голос:

– Женщина, у вас что-то случилось? Нажмите кнопку «Стоп».

– Спасибо, все в порядке.

Юлия закусила губу. В этом доме она никогда не принадлежала себе, и даже в медленно спускающемся стареньком лифте были уши – равнодушные, чужие, как весь мир и все люди вокруг.

Глава 9

Юлия ощущала, как с каждым днем убывают силы. Невзирая на врачебный приговор, ей надо было разыграть свою партию до конца. Место в больнице ее уже ждало. И хотя лечение было пока еще бесплатное, она знала, что вскоре придется покупать дорогие лекарства. А когда закончится курс и она выйдет из больницы, надо будет снимать квартиру, на что-то жить, кормиться, одеваться. Рассчитывать можно только на себя. Конечно, как и все больные люди, она старалась внушить себе, что того и гляди выздоровеет, но защитить тылы необходимо было прямо сейчас.

У нее оставалось еще одно, самое крупное, самое малоприятное дело – привести в порядок имущественные отношения с Алексеем. Развод может и подождать, ей некуда спешить. А вот имущество, деньги – это для нее сейчас вопрос жизни и смерти. Не из каприза, не из баловства, не из-за пошлого желания немедленно прикупить новую норковую шубку, а просто потому, что без денег ей не выжить... Так где же найти адвоката? По газете объявлений надежного профессионала не найдешь, а из знакомых вряд ли кто будет с ней работать. Почти отчаявшись, она снова, в который уже раз, со своими проблемами позвонила Геннадию, и тот приехал после работы к ней в гостиницу.

– Ну, рассказывай, почему ты еще не в больнице? Время уходит, процесс нельзя пускать на самотек. Неужели ты не понимаешь, насколько рискуешь?

– Понимаю, Гена, но мне нужно определиться с имуществом. Лешка стал человеком коварным, он озлоблен, у него в руках козырь – моя болезнь, мое якобы распутство. Надо принять меры, а то после больницы мне придется просто бомжевать. Мне нужен адвокат, опытный, знающий юрист, который разбирается и в семейном праве, и в экономике. Не знаешь, где такого взять? Среди моих знакомых таких нет. Уже вся Москва знает о моем диагнозе, никто не согласится иметь со мной дело. Мне даже моя портниха отказала, представляешь?

– Вполне. И ты права, у нас адвокаты – такие же люди, как и все остальные обыватели. Боюсь, Юлечка, что тебе не раз еще придется с этим столкнуться...

– Гена, может быть, тогда сразу надо обратиться к западному адвокату? Хотя я ведь гражданка России... – Юлия явно была на взводе, она паниковала, потому что проблема казалась ей неразрешимой.

– Не усложняй, все образуется, – успокаивал ее Геннадий.

Он предложил обратиться к его старым знакомым, юристам из общественных организаций, которые защищают права людей с ВИЧ-инфекцией. Подробно рассказал ей, какие «продвинутые» и европейски образованные, честные и смелые ребята там работают. А если ее не устроят специалисты такого уровня, то он готов поделиться с Юлией своими обширными связями в юридическом мире Москвы. В самом крайнем случае он поможет ей поискать достойного юриста в других странах. «Но думаю, что можно будет остановиться уже на первом варианте, – подытожил Геннадий свои размышления. – Даю координаты. Завтра позвонишь в эту организацию, скажешь, что от меня. Вот увидишь, все получится.

Действительно, назавтра Юлия уже сидела в маленьком уютном офисе и разговаривала с энергичной женщиной средних лет. Они обсудили основные пункты ее дела – развод и раздел имущества, и Лидия Петровна, так звали юриста, согласилась взяться за работу. Дело обещало быть трудным. Сама Юлия, измученная недомоганиями и подавленная психологически, пасовала перед всеми грядущими формальностями. Лидия Петровна же считала, что ситуация вполне типовая, мужья всегда не хотят делиться, независимо от здоровья жены и размеров состояния, – так показывал ее немалый юридический опыт. Вдвоем они прикинули все варианты развития событий, уточнили, какие документы надо подготовить, как долго будет длиться судебное разбирательство, если придется обращаться в суд.

После того как все было обсуждено, они предприняли первый шаг – составили письмо, которое отправили Алексею по его личному факсу. Ответ пришел незамедлительно: Земцов в самых категорических выражениях сообщал, что не допустит развода и дележа имущества ни при каких обстоятельствах. Казалось, он был хорошо подготовлен к этому разговору, и Юлия поняла, что недооценила своего мужа.

На следующий же день, с утра, он прислал в офис Лидии Петровны своего юриста. Это был симпатичный, уравновешенный молодой человек, который повидал, несмотря на свою молодость, много бракоразводных процессов. Он привез от Алексея нотариально заверенное письменное подтверждение его намерений не давать Юлии развода, а также опись их имущества. Устно он передал намерение своего клиента оставить все управление семейными финансами за собою и детьми по причине опасной болезни супруги. Но в присланной Алексеем описи были указаны только их московская квартира, два капитальных гаража и дом в Чивереве. Заграничная недвижимость в документе отсутствовала. Адвокат сообщил, что ни о какой парижской квартире, вилле и банковском счете в Швейцарии не имеет представления и что его клиент дал понять, что все это – фантазии его жены, порожденные ее болезненным состоянием. После его ухода Юлия с трудом могла сдержать слезы.

Но Лидия Петровна, хорошо знавшая юридическую практику современной Москвы, успокоила Юлию:

– Ваши права можно будет отстоять, и дела обстоят совсем не так плохо, как вам кажется. Поверьте, Юлечка, на вашей стороне закон. Нужен судебный процесс, хотя и не хотелось бы до него доводить.

Юлии было особенно обидно, что Алексей нагло отрицал очевидное. И она с жаром стала рассказывать, что им принадлежит квартира в Париже, фирма и вилла в Швейцарии. «Я не так уж давно была в парижской квартире. И я знаю, помню, что швейцарскую недвижимость мы сдавали какой-то фирме, они торгуют лесом... – горячилась она. – Как же так? Как можно так обманывать? И именно теперь, когда мне нужны деньги на жизнь и лечение... Вы поймите, у меня нет времени на судебные тяжбы, разбирательства...»

– Да, девочка моя, дело сложное. Но не сложнее других. Я уже выигрывала такие процессы.

– Так что же мне делать, Лидия Петровна? Что? – Юлия была в отчаянии.

И тогда адвокат принялась энергично наставлять ее:

– Судя по тому образу жизни, который ведет ваш муж, у него имеются доходы помимо заработной платы на основном месте работы. Я уже не раз сталкивалась с такими делами. Это распространенная сегодня манера вести дела у «новых русских», и ваш муж – не исключение. Что-то, знаете ли, вроде игры или спорта. Большинство крупных предпринимателей прячут свои виллы, счета на Западе. Прячут от окружающих и от государства. В нашем случае это двойное преступление.

Лидия Петровна говорила как будто уже не с одной Юлией, не в маленьком офисе, а в зале суда. Голос ее приобрел обличительную интонацию. Видно было, что это давний спор, наболевшая тема, о которой она не может рассуждать спокойно. Затем она как будто опомнилась, что они еще не в суде и публику представляет одна Юлия, и начала пояснять, как, по ее мнению, обстоят дела.

Основная трудность, по ее версии, заключалась в том, что их заграничная собственность, недвижимость не принадлежит юридически семье Земцовых, а была оформлена, как это теперь принято, на подставных лиц, на поверенных в делах. Такими поверенными, как правило, бывают западные адвокаты. И в этом случае Юлия не имеет к той собственности никакого отношения.

– Но как же так, – не унималась Юлия, – существует же квартира в Париже, я была в ней менее года назад. Это не призрак, не мираж, не плод моего горячечного воображения. Где же можно найти хоть какие-то следы этого имущества?

– Если вы твердо решили этим заниматься, то предстоит длительное расследование, и я должна вас предупредить сразу, что это будет дорогостоящее мероприятие. Начнем с того, что придется нанимать французских адвокатов, свидетелей. Это дорого и долго. Предлагаю пока не начинать всей этой кутерьмы, а собраться с силами, пройти курс лечения, а там и взяться за дело, – урезонивала ее Лидия Петровна.

Юлия была обескуражена. Если даже такой опытный юрист считает, что надо отложить выяснение имущественных дел «на потом», то, видно, ничего не поделаешь. Ей пришлось согласиться подождать до конца срока лечения, хотя ложиться в больницу при таком неопределенном материальном положении ей казалось крайне безответственным.

Про виллу в Швейцарии она не стала больше говорить, потому что была там очень давно, когда они только оформляли покупку, и единственное, что она помнила твердо, – это то, что вилла сдавалась в аренду какой-то фирме. Видела Юлия это хозяйство всего один раз и представляла его себе очень смутно. Алексей тогда взял у нее оба паспорта – российский и заграничный, потом она съездила на три дня в Женеву, подписала документы, и все. В голове всплыло неясное воспоминание, что среди бумаг была доверенность на Алексея, чтобы он мог оформлять все операции с этой виллой. Может быть, уже и нет в природе этого женевского дома? Как теперь это проверишь? Она как-то спрашивала мужа о судьбе этой виллы, но он отшутился: «Многия знания – многия печали», и она подумала тогда, что муж у нее заботливый, деловой и нечего лезть, куда тебя не просят.

Теперь она припомнила также, что в начале 90-х, в ажиотаже первых финансовых успехов, они заводили с Алексеем какой-то счет все там же, в Женеве. Первоначальный их взнос был двадцать тысяч долларов. Юлия вынула эти деньги из отцовского наследства и открыла счет на двоих. Потом, когда она поинтересовалась, что сталось с этими деньгами, Алексей сказал, что счет пришлось закрыть, что деньги эти они уже давно прожили и что в трудные времена в семье все деньги должны быть общие – с этим, кстати, она вполне была согласна, а потому и не упоминала больше об этом счете.

Итак, на сегодня концов заграничного имущества вроде бы и не сыскать. Оставалось разобраться с московской частью. Ее беспокоило то, что предприимчивая Светлана отнимет у ее детей и квартиру, и загородный дом. Хотя после приватизации квартира принадлежала мужу, ей и детям в равных долях, и это хоть немного успокаивало. А дом в Чивереве – ну что же, в него она вложила много сил, средств и времени, это часть ее души, но лично ей, как видно, с ним придется распрощаться навсегда. В любом случае от нее, Юлии, уже ничего не зависит. И, отметя все тяжкие сомнения, она легла в больницу. Так началась новая эра ее жизни.

До конца сентября Юлия не покидала стен лечебного заведения. Раза два ее навещали дети, регулярно заходил Геннадий Егоров. Ее девизом стало: не драматизировать, не накручивать себя и ничего не усугублять! Лечение было мучительным, и Юлия утратила, как ей стало казаться, вкус к жизни. К выписке из больницы она сняла маленькую, только что отремонтированную квартирку со всей необходимой мебелью в привычном для себя районе – на другой стороне Кутузовского проспекта. Геннадий помог ей перевезти чемоданы и устроиться. Целый месяц Юлия выходила из дома только при необходимости – в продуктовый магазин или в клинику.

Окружающая жизнь – телефонные звонки матери, новости с экрана телевизора, редкие встречи со знакомыми на улице – не оставляла в ее сознании никакого следа. Она редко включала свой сотовый телефон, совсем не испытывая в нем нужды, и даже не замечала его вечного молчания, пока однажды не пришел встревоженный Геннадий и не напустился на нее с порога.

– Если ты не умеешь заряжать телефон, то не надо было его покупать! – горячился доктор Гена. – Слушай, всему есть предел! Всякому отчаянию, всякой депрессии. Нельзя же до такой степени распускать себя!

– Гена, прости меня. Я забыла, что его надо заряжать. У моего телефона энергетический кризис.

– Завтра среда, и ты, дорогая моя, пойдешь в Клуб. Уговаривать тебя мне некогда, хотя, я вижу, поработать с тобой придется. Ну, слушай и запоминай адрес...

Так Юлия впервые узнала о Клубе. И даже пошла туда по одной простой причине – ей не хотелось ссориться с доктором Геной.

После знакомства в клубе с Владимиром период затворничества в ее жизни закончился так же внезапно, как и начался. Он на удивление быстро стал для нее настоящим другом. У них было много общего, а главное – общая судьба, хотя, как они шутили, «это еще не повод для знакомства».

У Владимира был ровный характер, веселый нрав предприимчивого и находчивого человека. Его кипучая натура жаждала деятельности. И еще в нем было какое-то особое, мужественное жизнелюбие, которого Юлия давно уже не встречала среди людей, окружавших ее до болезни, в «прошлой» жизни. Он быстро научился профессионально писать проекты для общественных организаций, виртуозно находил людей, которые становились спонсорами этих проектов, все время что-то выдумывал, о ком-то заботился, был занят устройством дел массы людей. Юлия могла наблюдать эти его навыки и умения, потому что, по его просьбе, делала переводы текста многочисленных проектов, заявок, писем. И чем больше она его узнавала, тем больше проникалась симпатией к новому другу.

Для нее, наверное, прошло еще слишком мало времени, чтобы ее тоска и скорбь утихли, хотя чувствовала она себя после первого курса антивирусной терапии неплохо. Теперь она могла переносить небольшие нагрузки, даже подумывала подновить свои знания на каких-нибудь курсах и пойти наконец работать. Несложные обязанности вроде бухгалтерского учета в небольшой фирме она вполне могла уже выполнять. Итак, у нее начала появляться уверенность в том, что, если потребуется, она сможет заработать себе на жизнь. А этот момент неотвратимо приближался. Средства, которыми она располагала, уже заканчивались.

В декабре, с приближением Нового года, зарубежные благотворительные организации, в которых работали в основном французы и голландцы, начали проводить различные акции и приемы в честь своих коллег – работников таких же российских благотворительных фондов, и Владимир предложил Юлии посетить прием московского отделения фонда «Врачи без границ». Это была одна из самых богатых благотворительных организаций, работавших в Москве, и вечер обещал быть интересным.

На приеме Юлия была оживленна и очень привлекательна, она с удовольствием пользовалась случаем поболтать по-французски. Неожиданно открывшаяся возможность общения с людьми радовала ее. В тот вечер обсуждались проблемы распространения наркотиков в школах, в благополучных районах города, среди детей из хороших семей. Ситуация была общей для многих европейских стран. И Юлия азартно обсуждала с молодой учительницей из Прованса схожесть этого явления в России и во Франции.

После приема Владимир, как у них уже было заведено, проводил Юлию до ее дома, и она пригласила его зайти. Несмотря на то что они так интенсивно общались в последнее время, она продолжала держать дистанцию – не распространялась о своей прежней жизни и избегала приглашать его к себе. А в тот зимний вечер ей вдруг не захотелось оставаться одной. Это был первый визит Владимира в ее квартиру. Он осмотрелся, пробежал глазами по книгам в гостиной.

– Это не мои книги, это хозяйские, – прокричала Юлия из кухни, где она ставила чайник, – я снимаю эту квартиру.

– Выглядит она неплохо. Новенький ремонт, хорошая мебель...

– Да, хозяевам выгодно сдавать квартиру в таком состоянии, оплата выше. Да и мне приятно здесь жить.

Она вернулась к нему в комнату, и Владимир, присев с ней рядом на мягкий диван, осторожно взял ее руку в свои.

– Юля, ты потрясающая женщина. Я знаю тебя, как мне кажется, уже давно, а ты почти ничего не говоришь о своем прошлом. У тебя же была какая-то квартира, был дом – в той жизни, до заболевания? Почему ты сейчас снимаешь жилье?

– Да, дом был, недалеко отсюда. Я оставила квартиру мужу и детям.

– А как же дальше? Ты же не можешь снимать жилье всю жизнь?

– Не знаю. Пока могу, а дальше видно будет. Всегда ведь находятся какие-то варианты. Понимаешь, с мужем и детьми я бы не смогла жить – из-за страха заразить их, хотя умом понимаю, что это глупо. Думаю, это тревожит всех с нашим диагнозом.

Владимир, отбросив обычную веселость, погрустнел и стал рассказывать, что у него тоже в этом плане много проблем. Он просто помешался на гигиене, живя вместе со взрослыми детьми. А при мысли о скором гипотетическом появлении внуков ему становится особенно тяжело. Тогда, конечно, придется решать проблему кардинально, хотя он не представляет себе пока никаких вариантов.

Думать про детей Юлии было особенно грустно. Разлука с Павлом и Ксюшей давалась ей с безумным трудом, это был самый болезненный для нее вопрос. Владимир, быть может, заметив ее нежелание рассказывать о собственных детях, чтобы заполнить паузу, снова заговорил о своих:

– Мои дети рано остались без матери. Я вырастил их фактически в одиночку. Да они не такие уж и взрослые: дочери – двадцать, сыну – двадцать три. Дочь еще учится, сын первый год работает. – Он сообщал все это с невольной гордостью, и Юлия не смогла не поделиться в ответ хотя бы минимальными подробностями собственных материнских забот.

– А мой сын бросил университет. Занялся бизнесом, но бизнес, как я чувствую, прогорает. Дочь не захотела учиться в вузе, мечтает о карьере модели... Безумие какое-то. Но я стараюсь не думать об этом, напоминаю себе, что меня для них как будто и не существует. Так жить очень трудно. Но они ведут себя эгоистично, оба на стороне отца, а отец умудрился сделать меня в их глазах исчадием ада.

Владимир, в свою очередь, стал рассказывать, как ему тоже пришлось нелегко. Жена заболела, он оказался инфицирован, детей не на кого было оставить... Он должен был сам, несмотря на болезнь, поднимать их обоих.

– Вам было все-таки легче, – осторожно заметил он. – Если бы у вас сохранилось взаимопонимание с мужем, вы могли бы справиться вместе, ведь хотя бы один из вас – здоров.

– Вместе! – горько усмехнулась она. – К моменту моей болезни мы уже давно не были вместе. У нас в доме началась настоящая битва. Только силы в этой борьбе были неравные: я больна, а новая подруга Алексея – молода, хищна, сильна, здорова. И я уступила, сошла со сцены.

– Почему?

– Потому что поняла: в одиночку веду войну за семью. А всем остальным эта семья как единое целое вовсе и не нужна... Нет, не будем об этом, а то я сейчас расплачусь. Давай-ка лучше я тебе покажу фотографии своих детей, хорошо? – И Юлия достала из шкафа пухлый альбом, самую дорогую реликвию своей «прошлой» жизни. – Это наша последняя поездка, прошлый Новый год. Совсем недавно, а словно в другой жизни было и не со мной... Вот смотри – одна из моих любимых фотографий – бал в Амбуазе.

– О, какие костюмы! Какие дамы! И какие все веселые! Кроме вот этого человека. Это твой муж, сразу видно, дети на него похожи. Ну-ка, дай посмотреть дальше.

Юлия хотела убрать альбом.

– Дальше неинтересно, там мы только вдвоем, это поездка в очень дальние края.

– Куда, если не секрет?

– Никакого секрета. Карибское море, Антильские острова.

– А в какое место?

– Остров Сен-Бартельми.

– Ого! Становится еще интереснее! Дай-ка посмотреть... Так, – Владимир внимательно всмотрелся в фотографию и замер... Затем глухо спросил: – Кто это такие? Это твой муж, а это кто?

– Отгадай.

– Перестань дурачиться, это очень важно. – Взгляд Владимира как-то странно изменился, ожесточился, голос его стал твердым.

– Ну, это Алексей, мой муж, ты его узнал – вот он такой большой и недовольный. А это Питер. Наш гид в поездке по острову. Русский. Очень, знаешь ли, непростой человек.

Юлия почувствовала, как во Владимире растет напряжение. Он попросил ее рассказать подробнее об этом гиде. Как хорошо она его узнала, где он живет, поддерживает ли она с ним отношения сейчас... Вопросы сыпались один за другим. От сдержанного, всегда корректного и малолюбопытного Владимира слышать их было странно. Она попыталась было уклониться от подробного отчета, отшутиться, но гостю было явно не до шуток.

– Пожалуйста, прошу тебя, расскажи мне о нем подробнее. – По голосу Владимира чувствовалось, что он чем-то потрясен.

– Господи, да что с тобой? Ты так побледнел!

– Что ты о нем еще знаешь? – стоял на своем гость.

– Знаю мало. Он не слишком распространялся о своей жизни.

– Ты с ним спала?

– Ты с ума сошел. Кто же задает такие вопросы?

– Это очень важно. Ты с ним спала? Да или нет?

– Это не твое дело. Ты мне не муж, не брат, не отец...

– Экие вы, женщины, всегда не о том. Прошу тебя, дело совсем не в моем похотливом любопытстве или какой-нибудь дурацкой ревности. Это очень важно – скажи мне, ты была с ним близка?

– Да. Было дело. А что ты так завелся?

– Юля, я тебе скажу одну вещь, но только ты не думай, что я сошел с ума. Понимаешь, я видел этого типа.

– Где ты мог его видеть?

– Сейчас расскажу. Это длинная история.

– Да не томи, рассказывай...

И Владимир взволнованно, под впечатлением какого-то очень неприятного воспоминания начал свой рассказ.

...Они с покойной женой, царствие ей небесное, не всегда были такими бедными, каким он сейчас оказался. В начале 90-х у них были приличные по тем временам деньги. Их бизнес был связан с торговлей икрой, рыбными деликатесами и считался в ту пору вполне надежным. И все равно всем казалось тогда, что деньги вот-вот кончатся, вновь вернется прежняя «ровненькая, но бедненькая» жизнь и ничего иного никогда не будет. И они с женой решили отдохнуть «на полную катушку».

Он прекрасно представлял, будучи моряком и плавая по разным морям и океанам, где какие курорты находятся. А острова Карибского моря были его мечтой, он так хотел побывать там, и не по работе, а «как белый человек», как нормальный европеец, как вольный турист. Владимир хотел показать жене вместе суперэкзотику и курорт для богатых. Поэтому выбор пал на остров Сен-Бартельми. Тогда им еще казалось, что туда не ступала нога русского человека... Вот так и вышло, что еще в 1992 году они, побывав на этом самом острове, на этом самом курорте, повстречали этого самого человека, Питера Питерсона. Причем повстречали при весьма странных и даже подозрительных обстоятельствах.

– Черт возьми! – волновался Владимир. – Это точно он! Юля, мне надо подумать, все сопоставить. Ну не может этого быть! Ты не думай, что я свихнулся, но мне надо идти. Пока, я тебе позвоню.

– А чай пить не будем?

– Потом, потом, какой там чай! Я тебе завтра позвоню. – И не успела хозяйка опомниться, как за гостем уже захлопнулась дверь.

На следующее утро, совсем рано, Юлию разбудил его телефонный звонок. Голос звенел от напряжения:

– Юлечка, можно я к тебе приеду? Прямо сейчас! Я все восстановил, все вспомнил. Мне срочно нужно с тобой поговорить!

– Хорошо, приезжай. Только, если хочешь позавтракать вместе, купи чего-нибудь, у меня даже хлеба нет.

– Да мне не до еды... А впрочем, почему бы и нет? Сейчас буду.

И вот он уже сидит у нее на кухне, встревоженный, не выспавшийся, и говорит, говорит, говорит...

– Если бы ты знала, какое это совпадение! Просто невероятное!

Одетая и наспех причесанная Юлия успела заварить свежий чай, который и поставила перед гостем.

– Володя, прошу, давай по порядку.

Но даже сейчас, когда прошло уже так много времени с момента потрясения, Владимиру трудно было привести в порядок свои мысли. Речь его была размеренной, но взволнованной, он не произносил, а как-то выталкивал из себя слова, нервно похрустывая пальцами. У них с женой были очень близкие и душевные отношения. Они по-настоящему любили друг друга. И вот этот Питер явился причиной их, по сути, единственного супружеского разлада. Владимир так и не знает до сих пор, изменила ли ему жена с Питером Питерсоном. Этот человек, эта история сидели у него в мозгу как заноза. И ему уже казалось, что с годами этот Питер превратился в чистую фантазию, фикцию, блажь... Он почти забыл, как тот выглядит, и вот у Юлии наткнулся на его фотографию.

– Ну и что же особенного, что, побывав на одном и том же курорте в разное время, мы познакомились с одним и тем же гидом? Тем более что, кроме него, русских там и не встретишь, – возразила с недоумением Юлия.

– Ты не понимаешь?

– Клянусь, нет!

– А еще с виду такая умная. – Владимир улыбнулся, но взгляд его оставался жестким. – Я просто-напросто сопоставил факты.

И он начал методично, медленно и слегка занудно излагать все по порядку.

Дело в том, что Владимир всегда был уверен: именно Питер Питерсон и стал причиной болезни его жены. Она клялась, что не спала с ним, но как раз через шесть месяцев после этой поездки у них обоих обнаружили положительную реакцию на ВИЧ. В этой истории было много темного, кое-чего он не понимает до сих пор, но... «Мне неудобно, Юлечка, пытать тебя, – говорил он, глядя в упор на нее сухими горящими глазами. – Мы с тобой недостаточно близкие люди, чтобы я мог вот так запросто расспрашивать об интимных сторонах жизни. Но выхода нет. Умоляю, расскажи мне об этом человеке все-все, что ты помнишь...»

Юлия видела, что Владимир потерял свое обычное спокойствие и очень нервничает. Оттененное черной бородой лицо его выглядело мертвенно-бледным. Он пристально смотрел на хозяйку дома, не притронувшись ни к чаю, ни к бутербродам.

А она напряженно молчала. Ей совсем не хотелось вспоминать подробности того ужасного дня, когда она приезжала в отель к Питеру. И она коротко сообщила собеседнику, как можно суше и отстраненнее, что она переспала с Питером, но при этом они предохранялись. Впрочем, это ей не помогло.

Владимир напряженно выслушал ее слова.

– Это странно. Тут много странного. Я понимаю, тебе неудобно говорить со мной об этом, но мы же взрослые люди...

И он предложил Юлии разобраться вместе. Он считал, что если он первый опишет те обстоятельства, которые не дают ему покоя, то и Юлия сможет преодолеть свою скованность. И он начал излагать события. Сперва они ездили на экскурсию, потом Питер, видимо, назначил свидание его жене – Владимир не мог знать этого наверняка, – и они встретились в их семейном номере в гостинице. Владимира угораздило не вовремя возвратиться откуда-то, и он спугнул их. Между ними, судя по всему, еще ничего не произошло, но оба были раздеты, а Питер держал в руках шприц, который тут же выкинул в мусорную корзинку в номере.

– Подожди! – ахнула Юлия. – Что за лекарство? По какой такой надобности он его вводил? Что, твоя жена была больна?

– Да нет же, я не знал человека здоровее ее. Она начала болеть с тех самых пор, как съездила на этот проклятый остров.

– Так по какой такой причине гид делал ей укол? Ты можешь мне это объяснить? Теперь и я уже вижу нечто странное и похожее на случай со мной...

– Я сам до сих пор не понимаю того, что мне говорила жена. Она клялась, что никакого любовного свидания они не планировали. Якобы Питер зашел к нам в номер по какому-то поводу. Они разговорились, он признался, что тоскует по России, по родным русским женщинам. Слово за слово, он ее поцеловал, и ей вдруг стало плохо. Он сделал укол.

– От чего ей стало плохо?

– Ну конечно, от жары. От чего же еще.

– Может быть, твоя жена принимала наркотики?

– Да зачем ей было принимать наркотики? Нет, конечно. Она была жизнерадостным, самодостаточным, с совершенно здоровой психикой человеком. И знаешь, мы были по-настоящему счастливы с ней...

Юлия не верила пока ни одному его слову, но и не посвящала его в подробности своей поездки. Он ничего не мог знать. Как же может быть такое совпадение? Этот Питер – тот же самый, то же лицо, та же манера – делать укол чуть что... Таких совпадений в жизни просто не бывает!

И Юлия, чувствуя, что ее словно засасывает какая-то густая, странная, жуткая трясина, рассказала Владимиру во всех подробностях свою историю. И про невыносимую обиду на Алексея, и про жару, и про нелепое свидание с Питером, и про непонятный укол какой-то камфары... Про то, что потом она специально читала и спрашивала врачей, какие меры принимают при обмороках. Ответ был один: «Общепринято пользоваться нашатырным спиртом». А при чем тогда здесь пресловутая камфара? Это безобидный препарат, поддерживающий сердечную деятельность, и только. А с сердцем у нее тогда было все абсолютно в порядке.

Чем больше они обсуждали свои горестные истории, тем больше у них появлялось вопросов. Они проговорили весь короткий декабрьский день, почти до вечера. Наконец Владимир сказал:

– Ну все, хватит. Сегодня мы с тобой уже ничего не придумаем. Пойдем обедать куда-нибудь, где хорошо кормят и по-божески берут.

– Пойдем. К «Петровичу», на Чистые пруды. Только каждый платит за себя. Идет?

– Ну уж нет, я приглашаю тебя на поздний обед или ранний ужин – называй это как хочешь, – и лишить меня возможности чувствовать себя мужиком я тебе не позволю. Уж на «Петровича» я пока зарабатываю.

– Если у тебя со старорежимными принципами так серьезно, то я согласна. Только давай быстрее, а то я умираю с голоду, – согласилась Юлия.

В ресторанчике «У Петровича» в последнее время Юлия бывала часто. «И как это я раньше не любила рестораны? Вот глупая была», – в который раз подумала она, переступая порог заведения. Ей нравилось это место, нравилась нарочитая неброскость здешнего стиля. Ностальгия по советским временам сочеталась тут с чем-то истинно московским, разгульным и милым одновременно...

В этот день в ресторане «У Петровича», как всегда, было многолюдно, в меру шумно и по-домашнему уютно. Им, как завсегдатаям, нашли столик на двоих в дальнем углу, они заказали свои любимые блюда со смешными названиями и по бокалу сухого вина. Погрузившись в уже ставшую привычной за последний месяц атмосферу этого славного ресторанчика, Юлия стала понемногу приходить в себя от потрясения. Она откинулась на спинку стула и решительно сказала:

– Давай пока не будем больше говорить о нашем открытии. Хорошо? У меня много соображений и предложений, но давай все-таки пообедаем без проблемы Питера. Хорошо?

– Хорошо. Питер тут точно третий лишний, это ты правильно понимаешь. Хотя тут все Петровичи, но нашему антильскому Питеру, подлому злодею и интригану, здесь не место! – откликнулся Владимир, бешено и нарочито свирепо сверкая глазами.

– Умоляю, перестань. Через полчаса мы к нему вернемся, но я не могу есть, когда об этом думаю... Ты же не хочешь, чтобы я ушла отсюда голодная?

– Дорогая Юля, мне нужна сильная подруга, которая одновременно еще и ценный свидетель. Поэтому поглощай свое фирменное диетическое блюдо – отварной язык с картофельным пюре – и не думай ни о чем больше.

Владимир начал балагурить как обычно, и они действительно – и даже довольно легко – переключились на другие темы. Обсудили вчерашнее мероприятие у «Врачей без границ», посудачили о наиболее ярких коллегах Владимира, вспомнили общих знакомых по Клубу. После обеда они вышли от «Петровича» в совершенно другом настроении. У Юлии в голове улеглась сумятица и начала выстраиваться цельная картина. Но она не спешила делиться ею с Владимиром. Он и так страшно переживает. А тем временем ее собеседнику не терпелось продолжить разговор.

– Ну все, снимаешь запрет на нашу тему?

– Снимаю, а то ты, похоже, сейчас взорвешься, – со смехом ответила Юлия.

– Давай где-нибудь присядем и тихо поговорим, обсудим наши выводы. Пойдем хоть в «Ролан». Здесь совсем рядом.

За столиком в кинотеатре «Ролан» Юлия с Владимиром исчертили целый блокнот, строя схемы и просчитывая варианты событий. Мнения их расходились только в деталях. Общий вывод был один: Питер – источник или причина намеренного заражения. Оставался открытым вопрос: сам ли он носитель ВИЧ или же повинны его мистические шприцы? И если второе, то откуда он берет материал для инфицирования?

Впрочем, это уже были детали. Ясным становилось самое главное: Питер – опасный преступник, маньяк, заражающий женщин, СПИД-террорист. И возможно, он по сей день продолжает свой гнусный промысел, свою охоту. Засел в райском месте и, как паук, ловит глупых бабочек, летящих на приманку любви, красоты, экзотики...

– У-у-у, мразь! Убил бы своими руками, – мрачно заключил Владимир, когда они в изнеможении закрыли блокнот.

– Так, подводим итоги, – уверенно сказала Юлия. – Мы вычислили с тобой преступника, и он, скорее всего, продолжает свое дело. После моей встречи с ним прошел почти год. Все это время он наверняка регулярно выходил на «охоту» и заражал несчастных. Что мы можем сделать? Как мы с тобой можем его остановить? Первая идея – предупредить турагентов.

– Во-первых, тебе никто не поверит. Во-вторых, ты что, забыла, где и в какое время живем? У них денежки пропадут, если станет известно о маньяке-террористе, люди перестанут туда ездить, а это ведь прибыльное, очень элитное направление.

– Ну тогда нужно заявить в полицию. Только в какую?

– Давай рассмотрим варианты. Заявляем в нашу. Что тебе отвечают? Дословно: «Дамочка, да вы в своем уме? У нас людей каждый день вот тут, рядом, под носом убивают, а мы будем ловить какого-то непонятного преступника за тридевять земель?» Нет, это нам не подходит.

– Тогда во французскую?

– Я не уверен, что нам и там поверят. Все обвинения голословные, а улик нет.

– Так что же делать, Володя? Что-то же надо делать!

– Выход один: самим до него добраться и самим уничтожить.

– Как это? Киллера нанять? Самим прикончить? Неужели ты к этому готов? Подумай, а если это не он? Надо разобраться.

– Да я шкурой чувствую, знаю, что это он. У нас на море таких сразу за борт бросают.

– Да у вас на море таких и не бывает. Они все больше по бережку, по бережку, чтобы был климат хороший да клозет теплый...

– Ладно, не накручивай. Нас эмоции раздирают, а надо бы трезво посмотреть на вещи. – Владимир старался успокоить Юлию, но сам рвался в бой, его переполняла жажда мщения.

Они вышли из «Ролана», с изумлением заметив, что на дворе уже почти ночь, быстро доехали на такси до ее дома и распрощались, договорившись встретиться на следующее утро.

Владимир был так захвачен новым открытием, что отложил все свои дела на последующие дни и с утра уже опять был у Юлии.

– Ну так что ты решила? – начал он прямо с порога.

– Да не спеши ты! Давай сядем, поговорим как нормальные люди. Снимай пальто, проходи, – Юлия усадила его в кресло, принесла чай. Она ничего не решила, да и не понимала толком, каких, собственно, решений он может ждать от нее в такой ситуации. Физическая слабость, болезнь лишала ее всякой способности принимать решения.

Она внимательно посмотрела на Владимира. Видно было, что он провел вторую бессонную ночь. Лицо его осунулось, глаза покраснели, под глазами залегли темные тени. Борода на бледном похудевшем лице подчеркивала его возраст. Решительным тоном он начал излагать Юлии свой план.

Существуют только два свидетеля, оба россияне. Это они с Юлией. Какое гражданство у преступника, неизвестно. От России все это слишком далеко, так что российское правосудие исключается. Местным островным властям, хотя остров Сен-Бартельми и департамент Франции, доказать что-либо будет трудно. Следовательно, ни на одно государство рассчитывать нельзя. К тому же у них пока нет доказательств – одни только предположения, туманные, сбивчивые объяснения двух неизлечимо больных людей среднего возраста.

– Нам припишут групповой психоз, и все дела, – с горечью сформулировал Владимир.

Так что остановить этого гада кроме них самих некому.

– А если нанять частных сыщиков? – не удержалась от вопроса Юлия.

– Частные юристы будут работать слишком долго, да и стоить будут баснословно дорого. Потребуются подсадные утки вроде тебя и моей покойной жены, но где же таких взять? И что делать, если они ничего не найдут? – размышлял вслух Владимир. – Мы только зря потратим свои деньги. Преступник умен, хитер, он может спрятаться в другом месте, уйти в такую глушь, где его никогда не достанут.

Все это звучало вполне логично.

– И каков же тогда вывод? – Юлии надоело это бесконечное пережевывание.

– Вывод таков: мы имеем только одну-единственную возможность совершить справедливое возмездие. Ведь оно справедливое, правда? Так вот, только мы вдвоем, ты и я, можем ему отомстить.

– Как ты это себе представляешь? – Юлия внимательно смотрела на «старого шкипера». Владимиру и раньше очень подходило это прозвище, но сейчас он был особенно похож на уверенного в себе моряка, идущего в шторм на скалы.

– Как – разберемся на месте. Надо туда ехать. Ты сейчас окрепла, здоровье у тебя более или менее в норме, долетишь.

– Ты с ума сошел! Разве это возможно?

– Давай рискнем! – начал уговаривать ее Владимир. – Ну что мы теряем? Лишь бы ты физически вынесла этот перелет, дорогу и все остальное. Главное – ввязаться, а там – выиграем, вот увидишь!.. Слушай, можно мне трубочку у тебя выкурить? Не могу больше терпеть, очень курить хочется.

– Валяй, кури, – разрешила хозяйка. Ей всегда нравился запах трубочного табака. – Но все-таки, как ты себе это представляешь? Резкая перемена климата, нужно много денег на дорогу. Да и справимся ли мы с ним, ведь мы же не сможем его убить! Авантюра все это.

Она специально начала возражать Владимиру, хотя в глубине души, несмотря на робость, была безмерно счастлива и тому, что он такой решительный, и тому, что он готов отправиться с ней в дальний путь. Совместное путешествие с этим человеком казалось ей сейчас хоть и авантюрной, но привлекательной перспективой.

– Что будем делать с ним – это уже решим на месте. А пока давай разберемся с дорогой. Для начала – вопрос с деньгами. Ты уже считала, во что это обойдется?

– Нет, не считала, за кого ты меня принимаешь? – почти возмутилась Юлия. – Мне бы и в голову такое не пришло.

– Нам нужны паспорта, визы, билеты. – В его голосе появились командирские нотки. – Загранпаспорт у тебя есть?

– Есть, и срок еще не кончился. А у тебя?

«Он командует мной, как матросом на своем судне, – подумала Юлия, – но мне это приятно, надо же!» Энергия Владимира захватила ее, повлекла за собой.

– И у меня свежая, новенькая красная паспортина. Сделал недавно, на всякий случай – как знал.

– Тогда – летим, я согласна. – Она вымолвила это прежде, чем успела хорошо подумать, и сама удивилась, что столь быстро и категорично приняла такое непростое решение.

Когда они обсуждали детали поездки, у Юлии возникла идея, которой она не сразу поделилась с Владимиром, – после Антильских островов заехать в Швейцарию. Ей надо было на месте выяснить кое-какие обстоятельства своей дальнейшей жизни. По опыту она знала, что устроить такую поездку можно только по туристической визе. Если заезжать в Женеву, то это будет особый, индивидуальный тур, более дорогой. Осилит ли Владимир? На поездку нужны немалые деньги, а они никогда не выясняли финансовое положение друг друга. «Спросить прямо я его не могу, помочь тоже ничем не могу, – думала Юлия. – Ну и дожили: финансы – более интимный вопрос, чем занятие сексом». Наконец она решилась:

– Мне не хотелось бы надоедать тебе своими делами, но если уж я отправляюсь в такую поездку, за пределы страны, то мне просто необходимо побывать еще в одном месте. В Женеве. – В ее голосе было столько настойчивости и потаенной горечи, что Владимир не стал ничего спрашивать, но и не смог удержаться, чтобы не присвистнуть от неожиданности:

– Не слабо, Юлечка. Я всегда подозревал, что ты человек с размахом, но это... Ладно, пусть. Женева так Женева.

Она решила никого не ставить в известность о своем отъезде. Дети скучать по ней не будут. Матери скажет, что уезжает под Москву в санаторий месяца на два; если обеспечить ее деньгами впрок, то мать не будет искать дочь все два месяца. А отсутствовать она будет всего две недели – конечно, если все сложится хорошо, но об иных вариантах они решили даже не думать. Кота Маркиза сразу же переселили к детям Владимира, чтобы посмотреть, как он приживется. Маркиз быстро разобрался с новыми хозяевами и уже через неделю научился выпрашивать и у них добавочную порцию своего любимого «Китикэта» с океанической рыбой.

Все устраивалось на удивление складно. Беготня, визы, сборы занимали все их время. Отъезд назначили на конец февраля, раньше никак не получалось.

Она взяла деньги со своего весьма похудевшего за последние месяцы отцовского счета. На нем оставалось совсем немного, меньше тысячи долларов. Где взял деньги Владимир, они не обсуждали. Они у него нашлись, и это самое главное. Только потом, намного позже, она узнала, что он рискнул взять ссуду в банке под залог собственной квартиры. Это был очень рискованный шаг...

До самого последнего момента Юлия опасалась одного – что он передумает, испугается колоссальных расходов, неразумных трат, решит, что ничего изменить уже нельзя. Почему-то именно она теперь боялась, что поездка сорвется. И действительно: по большому счету, они уже больны, и больны навсегда. А эти деньги пригодились бы на лечение, на современную активную противовирусную терапию, которая существенно продлевает жизнь больным СПИДом. Проще всего было бы закрыться в четырех стенах и никуда не ездить, пустить все на самотек.

И все-таки они решились.

Глава 10

Рванувшись в полную неизвестность, каждый из них в какой-то момент подумал: на месте ли Питер? Они старались не задавать друг другу пустых вопросов, ответа на которые пока не было. А человек, на поиски которого они так безрассудно бросились, вполне мог сняться с места да вообще уехать с острова, поменять свою преступную тактику... Да, они крупно рисковали, отправляясь в такой дальний путь. Юлия не скрывала от Владимира, что ей страшно в таком состоянии вылетать из родного города. А вдруг у кого-нибудь из них будет резкое ухудшение? Тогда срочно понадобится врач. И что же они будут делать?

Тем не менее у Юлии было ощущение, что наступило время действовать. Реальная угроза болезни и смерти как будто сжала время. За короткий его промежуток надо успеть решить несколько крупных дел, и первое из них – Питер Питерсон. Про себя Юлия твердо знала: начался новый этап ее жизни. Теперь все было по-иному.

Она не вдруг, не вчера и не сегодня, а постепенно, из долгих разговоров с доктором Геной и с Владимиром, поняла, что с ней уже ничего более страшного случиться не может. Все, что в наше время может произойти ужасного, печального, трагического, с ней уже произошло. К тому же неизвестно, сколько отпущено человеку, в теле которого сидит этот вирус. И потому ни на какие сомнения она не имела права – это лишняя потеря времени. А в этой поездке им обоим грозила двойная опасность – вирус, который неизвестно как поведет себя в экваториальном климате, и Питер, опасный преступник, хитрый, опытный и коварный человек, – и потому расслабляться и терзать себя сомнениями было бы теперь не просто бессмысленно, но – губительно.

Перед посадкой уже на самой Гваделупе Владимир мягко положил руку ей на запястье, посмотрел на нее и сказал:

– Ты стойкий оловянный солдатик, Юля. Мы все с тобой выдержим, все сможем. Что бы с нами ни случилось теперь, главное – не останавливаться. Я уверен, что все будет как надо. И еще одно я хочу тебе сейчас сказать: для меня очень важно, что мы вместе.

Последние слова были произнесены особым тоном. Что это? Просто ощущение общей опасности, сопричастности, симпатии или настоящее чувство? Он был всегда так подчеркнуто дружески ровен с ней, что у Юлии создалось впечатление: Владимир остерегается выйти за рамки заранее выбранной роли – товарищей по несчастью, участников одного поиска. Юлия уже давно, с самого начала их знакомства, заметила, что ему свойственна странная полудетская старомодная романтика – человек ироничный и колкий в обычных обстоятельствах, при первом же намеке на интимные отношения он в мгновение ока становился застенчивым и даже беззащитным. Было в нем что-то бесконечно притягательное для нее, но она боялась спугнуть счастье, на которое давно не надеялась, и запретила себе даже думать об этом.

Перелет оказался более трудным для Юлии, чем она ожидала. От слабости ей казалось, что все происходит как во сне. «Только бы долететь, – твердила она себе, – на месте мне обязательно станет лучше...» Весь первый день после прибытия на Сен-Бартельми Юлия не выходила из отеля. Слабость не позволила ей даже спуститься в ресторан, и они заказывали еду в номер. Но времени у них было мало, расслабляться было нельзя, и по телефону, как и в прошлый раз, она попросила организовать для них экскурсионную прогулку по острову с гидом, говорящим по-русски.

Весь день Владимир трогательно заботился о ней. Обессиленная, она сидела в плетеном кресле на маленькой, уютной застекленной веранде, а он после обеда устроился рядом с ней и завел разговор на разные темы, не относящиеся к главной цели их сумасшедшей поездки. Прекрасный рассказчик, Владимир знал массу разных историй и морских баек. Всю вторую половину дня они сидели и спокойно беседовали обо всем на свете.

Он признался Юлии, что решил добиться ее расположения сразу же, как только увидел ее первый раз в Клубе. Он рассказывал о море, о случаях из жизни капитана, о своей морской биографии, о детстве в дальних гарнизонах. Юлия удивлялась, насколько ей все это интересно, как ей дороги и милы всякие мелочи и забавные случаи из его жизни. Отец Владимира был военным, и сын много повидал в детстве, переезжая из республики в республику, из города в город. Из его рассказа было понятно, что его решительный мужской характер начал формироваться еще в те далекие юношеские годы.

Рано встав на следующее утро, она тщательно оделась и, превозмогая слабость, спустилась вниз. Они оба волновались, ожидая экскурсовода, и Юлия обнаружила, что от ощущения опасности и азарта погони к ней начинает возвращаться природная сила, мужество и былое спокойствие. Да, она чувствовала себя теперь вполне уверенно. Владимир одобрительно посмотрел на нее. Они понимали друг друга с полуслова.

Наконец, приехала заказанная машина, и из нее вышел молодой человек. Он представился им по-русски: Никита, местный гид, родом из Санкт-Петербурга. Он уже год работал здесь по контракту. Они отправились на экскурсию, и как бы между прочим Юлия начала расспрашивать его про Питера. Никита заметно оживился, поскольку почти никто из русских туристов не приезжает на Сен-Бартельми во второй раз, а если, в редких случаях, кто-то и повторяет столь дальний путь, то не запоминали имен гидов. С явным расположением к ним Никита сообщил, что Питер тоже из Санкт-Петербурга, бывший крупный ученый-биолог из Института мозга.

– У него были большие достижения, высокий рейтинг, как теперь говорят. А сейчас он отошел от дел, живет здесь, сотрудничает с туристическими агентствами. Работа ему нравится.

– А как его русское имя? – поспешила задать вопрос Юлия.

– А его почти так и звали – Петр Петрушевский. Он Питер – в честь своего родного города, а Питерсон – так, для порядка. Это его местный псевдоним. Он в каждом новом месте берет новый псевдоним, но все равно остается Питером.

Это была уже зацепка. Стараясь не спугнуть парня, Юлия продолжала осторожно расспрашивать о нем самом, о его семье в Санкт-Петербурге, о вузе, в котором он учился. Гид, казалось, был рад поболтать с соотечественниками. Он им рассказал, что именно Петрушевский и предложил ему работу на этом острове. А знакомы они были давно, еще с тех самых времен, когда Санкт-Петербург был Ленинградом.

После дефолта 98-го года Никита безуспешно искал работу. В Петербурге уже практически никаких заработков было не найти, а ведь он все последние годы успешно работал гидом, водил иностранцев по родному городу, который любил и знал как свои пять пальцев. Туристических групп становилось все меньше, и хотя Никита не рвался никуда уезжать надолго, однако наступил момент, когда пришлось рассылать резюме по электронной почте. И ему неожиданно ответил Петрушевский, вызвал на Антилы, помог устроиться, обучил всему необходимому. Вообще, прочувствованно добавил молодой человек, Питер ему здорово помог. Он его наставник в этом деле.

– Интересно, знаете, получилось. Я же начинал как биолог, мечтал ученым стать, как тот же Петрушевский. Так вот, по биологии у нас совместной работы не вышло, а по туризму встретились. Бывает же!

Юлия с Владимиром, вежливо покивав, разделили его удивление и осторожно продолжили расспрашивать дальше. Никита, к счастью, оказался открытым и словоохотливым парнем. Еще школьником он увлекался биологией, мечтал сконструировать первый биоробот, вот так и попал в кружок Института мозга. Петрушевский был тогда молодым доктором наук, энергичным, инициативным, и никогда не пренебрегал работой с молодежью. Никита был наслышан и о родителях своего кумира. Отец Петра Петрушевского был каким-то большим военным чином, – в общем, из тех высокопоставленных, кому потом несладко пришлось в перестройку. Уже тогда Петр был подающим надежды ученым, его в академики прочили. И вот, когда основательно урезали финансирование науки, он поехал на заработки, временно, по контракту, да так и не вернулся. Приблизительно по той же схеме – из науки в туризм, к лучшим заработкам, – развивалась жизнь и самого Никиты.

Молодой человек объяснил, где живет Питер, дал им приблизительный адрес, извинившись при этом, что точного у него нет. Он его просто не запоминал, потому что на острове заблудиться нельзя, а телефоном они почти не пользуются. Добавил, что найти его приятеля нетрудно: белая вилла в колониальном стиле с большим садом – на острове в единственном числе. И еще упомянул, что живет Питер с женой; она тяжело больна, и сам Никита ее никогда не видел.

Когда они вечером, усталые, но взволнованные и довольные своими изысканиями, вернулись в гостиницу, Владимир тут же позвонил в Санкт-Петербург знакомым по своему флотскому прошлому. Через них вышел на кого-то из старых коллег Петрушевского по Институту мозга. Мало было надежды разыскать его друзей десятилетней давности, однако же они нашлись, и даже на удивление быстро.

По полученным сведениям картина вырисовывалась следующая. Да, был такой человек, работал интересно и много, куда делся – никто не знает. Были у него контракты сначала в России, потом где-то «за бугром», а после он и вовсе канул в неизвестность. Отлично образован, знает языки, были влиятельные родители, которые смогли дать сыну приличное воспитание. Парень был очень избалованным, но способным и сверх всякой меры честолюбивым. В молодости любил походы, гитару, песни у костра. Красив, обаятелен, уверен в себе, нравится женщинам.

– Видно птичку по полету, – сказала Юлия. – Портрет точный. Это он и есть. Надо действовать.

– Не спеши, – задумчиво произнес Владимир. – Надо изучить его подробнее, его прошлое, привычки, речь, его образ жизни. Надо влезть в его шкуру. Только тогда мы поймем, с кем имеем дело, и сможем найти к нему подход.

На следующее утро они уже звонили во входную дверь дома Петрушевских. Они приехали совсем рано, зная, что хозяина нет дома. Никита сообщил, что Питер в этот день будет занят с большой русской группой на другом острове. Дверь открыла молодая девушка-мулатка, сразу же за ней в инвалидном кресле-каталке появилась хозяйка дома. Юлия с Владимиром представились знакомыми бывших санкт-петербургских коллег ее мужа.

Хозяйка, жена Питера, Валерия Петрушевская, несказанно обрадовалась гостям из России, да еще знакомым знакомых. Она сразу же пригласила пройти, предложила чаю с истинно русским радушием и гостеприимством. Гостиная в доме была просторной, в модном минималистском стиле: белый пушистый ковер на каменном полу, светлая мебель. Дом стоял в тени деревьев, но, несмотря на это, в комнате было много воздуха и света. Целую стену занимали увеличенные фотографии в хорошем багете.

Юлия сразу подошла к этой стене. Черно-белые любительские снимки, каждый из которых мог бы получить премию «снимок года». На Юлию смотрели молодые лица Питера, Валерии, их родителей, друзей и коллег. Люди на фотографиях работали, читали лекции, позировали группой для памятных снимков участников конференции, сидели за столом, танцевали твист, пели под гитару у костра и натягивали паруса яхты... Эта давно ушедшая черно-белая жизнь была такой радостной, прекрасной, наполненной подлинным, непоказным счастьем, что на мгновение Юлию охватили сомнения: тот ли это человек? Не напрасно ли они пришли сюда? Не ошибаются ли вообще в сути случившегося?..

В доме было прохладно, работал мощный кондиционер. Усадив редких гостей поудобнее, Валерия стала расспрашивать о последних событиях в России. Она интересовалась всем происходящим в стране – ей хотелось знать их мнение и о политике, и о театре, и о литературе.

Во время разговора Юлия внимательно присматривалась к своей неожиданной собеседнице. Женщина в кресле-каталке выглядела болезненной, но оживленной. Немолода; точный возраст определить трудно, но, скорее всего, что-то около пятидесяти. Бледная кожа свидетельствует о том, что она почти не выходит на солнце. Худая, изможденная, Валерия старалась тем не менее держаться бодро. И по всему было видно, что в молодости она была хороша собой, кокетлива и остра на язык. В жене Питера чувствовалась настоящая порода.

– Как жаль, что мужа нет дома, он так обрадовался бы вашему визиту! – говорила она с чуть заметной хрипотцой в голосе, выдававшей в ней заядлую курильщицу со стажем. – Он скучает здесь, хотя и старается мне этого не показывать. У нас очень редко бывают гости из России. Питеру еще хорошо, он видит русских на работе, а вот я... я теперь почти не выхожу из дома. А раньше я тоже много ездила, со своим оркестром, часто бывала на гастролях.

– Вы музыкант? – подхватила эту тему Юлия.

– Да, я виолончелистка. Работала в Ленинградской филармонии. Как много воды утекло с тех пор!.. Теперь я серьезно больна.

Юлия стала расспрашивать ее о болезни. Валерия, ничего не скрывая, свободно и откровенно говорила о себе. С глубокой, но спокойной горечью, без всякой рисовки и истеричности она объяснила, что у нее СПИД уже в поздней стадии и сделать ничего нельзя. Юлия с уважением смотрела на эту худенькую стойкую женщину. А Валерия, испытывая доверие к этим новым для нее, но таким симпатичным людям, поведала об истории своего заболевания.

Двенадцать лет назад они с оркестром были на гастролях где-то на Севере, зимой. Она промерзла, простудилась, серьезно заболела ангиной. Но выступления были запланированы на каждый вечер, и она держалась как могла. С температурой играла концерты, и в результате с самолета в Ленинграде ее уже снимала «Скорая помощь». У нее распухали суставы на ногах и руках, все тело болело. Диагноз поставили не сразу, время было упущено. У Валерии обнаружили заболевание, не такое уж редкое для женщин сорока лет – ревматоидный артрит. Лечили как могли и где могли. После установления диагноза они с Питером ездили в поисках хороших врачей по всей стране – и где, через какой шприц она подхватила инфекцию ВИЧ, сказать теперь трудно. Это было более десяти лет назад. Питер, безумно любивший жену, считал, что ей поможет западная медицина, и они почти сразу уехали.

Сначала поселились во Франции, у мужа там были научные контакты, и он смог получить хорошую работу. Они скрывали ее болезнь, потому что общество везде плохо относится к ВИЧ-инфицированным людям, жили в Англии, Дании, Германии, Италии, а потом в Америке. «Теперь, наверное, все по-другому, – горячо высказывала наивную надежду Валерия, – а в те времена мы чувствовали себя как прокаженные...» И только здесь, в этом дальнем райском уголке земного шара, в этом климате она почувствовала себя более-менее спокойно и даже, насколько это возможно для нее, хорошо.

– Но что же это я все о себе да о себе, – спохватилась вдруг хозяйка. – Пожалуйста, расскажите мне еще что-нибудь про Россию. Как там люди науки? Это правда, что многие из них просто голодают?

– Да нет, ситуация сейчас более-менее выправилась, – ответил Владимир. – Нерентабельные направления сократились, работники остальных научились выживать в условиях рынка. Но вы напрасно думаете, что нам неинтересны подробности вашей жизни на острове. Наши друзья, которые работали и дружили с Питером, просили нас как можно больше узнать о нем.

И Валерия заговорила о Питере – с любовью, доверием, нескрываемой гордостью. Видно было, что муж для нее был и остается кумиром. Питер – большой ученый, рассказывала хозяйка, он биохимик не только по профессии, но и по призванию. Его работы были известны в мире, поэтому на Западе ему с самого начала оказалось легко получить работу. В европейских ученых кругах его опыты на животных мало кто мог повторить. А в последние годы исследования Питера касались и практической медицины. Он работал по тематике, которая пользовалась большим спросом, – влияние различных наркотиков на головной мозг человека, причины возникновения инсультов и подобных им заболеваний.

– И вы знаете, – разволновалась Валерия, – они придумали методики, предупреждающие инсульты. Человек приходит на прием к врачу, а ему говорят: через неделю-другую у вас будет инсульт. Представляете, какой прогресс, ведь так можно предупредить множество летальных исходов! А какие препараты, какие фармацевтические средства они создавали!.. – Она вдруг закашлялась, побледнела и вынуждена была остановиться.

Разговор явно затянулся, голос хозяйки стал слабеть, и они поняли, что пора уходить. На лице Валерии появилась испарина; чувствовалось, что она очень устала и держится из последних сил. Не следовало переутомлять больного человека. Юлия с Владимиром стали собираться, и Валерия пригласила их прийти завтра. Питер, сказала она, будет очень переживать, если упустит возможность пообщаться со знакомыми прежних коллег.

Они быстро распрощались с Валерией и вышли из дома. Аллея от дома до ворот усадьбы пролегала через большой сад с красивыми ухоженными деревьями, насыпными горками с необычными тропическими цветами, небольшим водоемом, в котором плавали какие-то птицы. Но Юлия воспринимала все как сон. Ей было не до красот и экзотики окружающего мира.

– Ты понял? – тихо спросила она Владимира по дороге домой. – Эксперименты по воздействию на головной мозг, разработка новейших препаратов, биохимические опыты...

– Тсс! – ответил он. – Давай обсудим все это позже. Надо прийти в себя, «переварить» услышанное.

В отеле Юлия без сил рухнула на кровать. От волнения у нее сильно разболелась голова, шумело в ушах, дрожали руки. Она была в предобморочном состоянии. Понемногу прохлада и тишина номера привели ее в чувство, вывели из панического состояния. И вместе с нормальным пульсом к ней вернулась способность размышлять. Сомнительные предположения теперь стали фактами, недостающие кусочки головоломки нашлись. Все услышанное от Валерии складывалось в единую, довольно стройную, хотя и поразительную по гнусности картину.

Все стало ясно. Она – жертва, жертва обдуманного и намеренного заражения. Питер – осмотрительный и расчетливый преступник, который мстит всему миру за собственную испорченную жизнь. Теперь, когда она увидела жену этого маньяка, эту бедную милую женщину, ее потряс весь смысл случившегося – ведь это именно из-за любви к жене, погубленной когда-то неизвестным больничным разгильдяем, Питер задумал месть и сам стал губить других людей. Кто же скажет, сколько жертв на его совести?!

Дверь номера тихо скрипнула, и на пороге появился Владимир. Свежий, бодрый, со сверкающими после душа темными волосами, в которых мелькала седина, он выглядел спокойно и деловито.

– Ну, ты как? Пришла в себя?

– Да, уже все в порядке. Садись в кресло, давай решим, что будем делать?

– Так уж сразу – делать! Давай сначала все обсудим. Честно говоря, общая картина для меня еще не ясна.

Владимир удобно устроился в кресле и стал размышлять вслух:

– Во-первых, прояснились технические подробности заражения. Сам Питер Питерсон здоров. Источник инфекции – кровь его жены. Питер заражает женщин шприцем, как заразили где-то когда-то и бедную Валерию. Для этого не нужна сама кровь, можно использовать просто те грязные шприцы, даже слегка помытые, и любой внутримышечный укол приведет к заражению. Здесь ему очень пригодились его лабораторные навыки профессионального биохимика.

Во-вторых, более-менее стали ясны и психологические мотивы преступления. Мстит за свою погубленную семейную жизнь, за свое разрушенное счастье. Наслаждается, когда страдают здоровые люди и нормальные семьи. Очевидно, привязанность к жене приобрела у него какой-то патологический характер, что и вызвало депрессивное нарушение его психики. Действует тайно, жена о его преступлениях не догадывается. У нее такой тип характера, что она не смогла бы скрыть, если бы знала. Она эмоциональна, как все музыканты, к тому же ее нервная система расстроена болезнью. Она нам не помощник, – продолжал Владимир развивать свои мысли вслух. – Свидетельницей она стать не сможет. И потому возникает закономерный вопрос – достаточно ли у нас с тобой улик, чтобы сдать его полиции? Местной, островной французской полиции? И будут ли они этим делом заниматься? Времени мало. Рисковать мы не можем. И при этом не имеем ни одной вещественной улики. Что, например, если бы полиция пришла к ним в дом с обыском? Да ничего. Кроме старого стеклянного шприца, какие уже почти нигде не используются, – никаких доказательств. А подстроить ловушку, чтобы поймать за руку, мы не успеваем...

Юлия внимательно слушала Владимира. От бессилия и обиды она готова была заплакать. Однако слезы вряд ли принесли бы облегчение, и она прекрасно понимала это.

– Ты прав, у него типичный маниакально-депрессивный психоз на почве жажды мщения. – От отчаяния она говорила резко и отрывисто. – Здесь не нужны специалисты-психологи, и так все ясно. Такой же вот придурок убил Джона Леннона... Люди с подобным складом психики взрывают торговые центры, берут в заложники детей, убивают свидетелей. Он – серийный преступник, СПИД-террорист!

– Откуда ты знаешь, что он серийный преступник? У нас нет таких данных.

– Я чувствую это. Он маньяк, у него от горя, от неудавшейся жизни полетели все внутренние тормоза...

– Успокойся, Юля. Для официального французского правосудия одних твоих эмоций маловато. Так что сдать его нам не удастся, и хватит об этом. Значит, остается вот что... – И решительно, но мягко Владимир перевел разговор на обсуждение плана последующих действий.

Он предложил навестить Петрушевских завтра. Эта пара живет под моральным прессингом уже более десяти лет. И психика у них надломленная, причем у обоих. Вести себя надо осторожно.

– А что из-за этого гада с нами будет через десять лет? – не выдержав, перебила его Юлия. – Сойдем с ума? Рехнемся? Или нас уже вообще не будет на этом свете?

– Юля, у нас завтра самый трудный день, мы идем в логово врага. Все эмоции надо выключить. А то сделаем что-нибудь не то, и придется жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Если будешь продолжать в таком же духе, не возьму тебя с собой.

– Все, все, – вздохнула она. – Беру себя в руки. Мне кажется, я никогда не чувствовала себя такой злой и такой кровожадной... Так что ты предлагаешь?

И Владимир изложил ей свою идею «бескровной кровной мести». Ведь убийство человека – не ее да и не его жанр. Месть заключалась в том, чтобы навредить преступнику как можно сильнее, пользуясь его собственными ценностями, тем, чем он сам дорожит. Как именно – сориентируются на месте. Их задача: довести преступника до такого состояния, чтобы он сам себя наказал.

– Заразил. Отравил. Пришел с покаянием к властям... Что угодно сделал, – настаивал Владимир. – Но только чтобы сам, понимаешь? А не мы. Мы должны дать ему понять, что все знаем о его преступлениях, и пусть он сам себя казнит.

План Владимира был одновременно прост и опасен. Прийти с приветом от бывших коллег – как вчера; представиться семейной парой, заговорить, запутать Питера, не давая опомниться. Стараться, чтобы он не узнал их сразу, а потом, по ходу дела, выложить свои карты...

С такими неясными и неопределенными намерениями они и отправились на следующий день во второй раз по прокаленной солнцем дороге к дому Петрушевских. На гладкой асфальтовой трассе быстро поймали машину, назвали адрес – и вот они опять у ворот зеленого сада, где вдали белеет колоннами уютная вилла.

Дверь открыл сам хозяин. Они представились, и Питер широким жестом пригласил их войти. В гостиной стоял полумрак: жалюзи были опущены, и прямые лучи солнца в комнату не проникали. В углу работал большой телевизор – похоже, перед их приходом Питер смотрел новости.

– Проходите, пожалуйста, – несколько смущенно улыбнулся он, видимо, гостей он не ожидал. – Как хорошо, что вы снова пришли! Жена рассказала мне о вашем вчерашнем визите, но я не смел надеяться, что вы еще раз выберете для нас время... Хотите кофе? Чаю? Валерия скоро выйдет к нам; она сегодня плохо спала, уснула только к утру, и теперь ей надо прийти в норму.

Войдя в дом, Юлия не стала снимать солнцезащитные очки и соломенную шляпку с большими полями, прикрывавшими ей пол-лица. Ей не хотелось, чтобы Питер ее сразу узнал.

– Ну мы ведь обещали вашим друзьям разыскать вас. Как же можно не сдержать слово?.. И я с удовольствием выпью с вами кофе, – подхватил разговор Владимир.

– А вам что налить? – гостеприимно обратился Питер к Юлии.

– Мне тоже кофе, – сказала она как можно безразличнее, поправляя шляпку и стараясь не выдать себя взглядом или движением. Господи, он, он, это действительно он! Она чуть не застонала от бессильной ярости, и все внутри закипело, сжалось от злого, неприятного волнения.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласил их Питер. – Я действительно несказанно рад вашему приходу. Сейчас приготовлю кофе...

Как только он вышел из комнаты, Юлия нервно зашептала Владимиру: «Он нас не узнает, ура, удача!» На что Владимир, покашливая, отозвался: «Да, Юлечка, только спокойней, спокойней...»

Вернувшийся с кофе хозяин дома был явно настроен на долгую беседу. Откинувшись в кресле, он стал спрашивать, что они знают о Петербурге, об институте, об общих знакомых. Владимир с явным удовольствием стал перечислять:

– Знаете, Питер, всех ваших здорово разбросало по свету, кого куда. Саша Томилин в Италии, Юра Огнев – в Голландии, Славик Медведев – в Шотландии... Ну просто по всему земному шару. А в Палермо, в Институте мозга, работают аспиранты из группы Ирины Бадмаевой. Эти еще совсем молодые, новенькие, вы их не знаете. Да и мы тоже не очень, мы ведь из Москвы. Наши общие с вами знакомые узнали, что будем в ваших краях, и просили обязательно зайти к вам, передать поклон от коллег. Они вас помнят, ценят, все рассказывали о каких-то ваших уникальных опытах на животных...

– Ох, и молодцы ребята, вот молодцы! Надо же – помнят обо мне! Действительно, институт-то у нас был небольшой совсем, все друг друга знали, любили... И на тебе – по всему свету рассыпались! – Чувствовалось, что эта тема задела Питера, находящегося в весьма сентиментальном настроении, он явно расслабился от приятных воспоминаний, на гостей почти не смотрел и выглядел сейчас совсем милым, домашним, ничуть не опасным человеком...

«Потерял бдительность?» – пронеслось в голове Юлии. От Питера попахивало спиртным – и это в полдень! Если он еще и пьет, то тогда понятно, откуда этот благостный настрой, слезное умиление. Юлия внимательно смотрела на Питера. Он не только опростился, он слегка одичал, покруглел, потолстел за год. В нем и следа не осталось от петербургского интеллигента – какой-то среднеевропейский рантье. По мере того как он расходился и мягчел на глазах, становилось все более заметно, что он впадает в эйфорию, какая обычно бывает у сильно пьющих людей даже от малой дозы спиртного.

Поговорив с гостями о том о сем, Питер пригласил их остаться на обед. Валерия к столу не вышла. Наблюдая, как им прислуживает все та же молодая мулатка, хозяин перешел к рассказам о местной жизни. Он стал в лицах изображать местных аристократов, богатых выходцев из Франции, живущих постоянно на Сен-Бартельми. Зло смеясь над ними, жалуясь на ограниченность и чванство своих соседей, он не сумел скрыть, насколько глубоко его гордость уязвлена тем, что эта среда не принимает его. Дома, в России, он привык быть первым и лучшим. Но для старой французской аристократии, несмотря на его приличное состояние, он все равно не был ровней.

– Ну и что ж такого, что сейчас я работаю гидом, но я же профессор, у меня с десяток книг, около полусотни статей... – горячился Питер. – Все равно я для них пролетарий. Пролетарий умственного труда... – По его речи, по жестам становилось все более заметным, что он стремительно пьянеет.

Юлия подумала, что, если бы Валерия сидела с ними за столом, такого Питера они бы не увидели. А хозяин тем временем уже разговаривал сам с собой.

– Да, было дело, ушли молодые времена, я уж и вспоминать перестал про те годы. А сейчас вы мне напомнили, и заныло сердце... – Он залпом допил очередной бокал и мутными, ничего не выражающими глазами посмотрел на гостей. – Ну а вы как? Как отдыхаете? Хотите, я покажу вам все самое-самое, что здесь только есть? Яхты, пляжи, супербогатые отели... Могу провести внутрь. Увидите, как живут самые крутые богачи в мире. Хотите, правда? Я проведу вас бесплатно... Как вы тут отдыхаете? – Он начинал повторяться, становился навязчивым, неприятным, как обычно бывает с сильно выпившими людьми.

Он все еще ничего не подозревал. Просто русские пришли передать привет, пообщаться. Он рад. Ему здесь скучно, на этом райском острове. Он почти не смотрел на людей из Москвы, и разговор превратился в его бесконечный монолог. После обеда, как и полагалось, они пили ликеры, потом опять кофе, потом чай. А Питер все говорил и говорил.

И вдруг внезапно, как это бывает только близ экватора, наступила темнота. Жара начала спадать, Юлия предложила мужчинам выйти на воздух, и все вместе перешли на открытую веранду, где уселись в плетеные кресла. Мулатка снова подала чай, включила красивые фонарики в саду. Где-то кричали птицы, шершаво шелестели жесткие листья огромных пальм...

Юлия подошла к перилам и посмотрела на черное небо, усеянное крупными сверкающими звездами. Ей хотелось как-то дать знать Владимиру, что пора наконец приступать к тому главному, ради чего они затеяли всю эту авантюру. Она уже устала. Давно так долго не сидела в гостях, не слушала таких дурацких разговоров и таких самовлюбленных речей. Скоро мужчины окончательно побратаются, подумала она, анекдоты будут рассказывать и песни петь. Однако до анекдотов в тот вечер дело не дошло.

– Скажите, пожалуйста, Питер, у вас не найдется случайно камфары? – обратилась Юлия к изрядно захмелевшему хозяину как ни в чем не бывало. – У меня от этого климата что-то начались перебои с сердцем, пульс неровный, а вы ведь биолог, медик, у вас должна быть такая редкость.

Питер рассеянно посмотрел на Юлию. А она продолжала, чтобы не оставалось уже никаких сомнений:

– Вы знаете, камфара – это мое самое любимое лекарство. Вот уже больше года я ничего не признаю, кроме старой доброй камфары...

Питер застыл, вглядываясь в нее теперь уже хищно, пристально, как будто не веря своим глазам. На его лице промелькнуло выражение испуга, потом досады, и он махнул на гостью рукой, как будто отгоняя неприятное, надоедливое видение.

– Да тьфу на вас, что вы такое говорите? Что вы придумали? Какие перебои, какая камфара? Давайте-ка я вас проконсультирую по старой памяти... м-м-м, ну хотя бы завтра. Хорошо? Завтра утром приходите ко мне в клинику. Сдадите анализы. Ах да, у меня же здесь нет клиники... Вы знаете, я так привык к тому, что я всем могу помочь, всем друзьям, знакомым...

Но Юлия не дала ему договорить:

– И любимым женщинам? Так, Питер? – повела она свою партию.

– Что вы имеете в виду? Тех русских женщин, встречу с которыми я себе иногда позволяю? Да кто вы такая, чтобы со мной об этом говорить! Как вы смеете! – Он занервничал, почти закричал; со стороны его паника была сильно заметна. Он неотрывно смотрел на Юлию. – Русские женщины теперь настолько доступны, что это стало притчей во языцех во всем мире. Мне иногда стыдно, что я русский, что я говорю с этими проститутками на одном языке! Наши Маньки и Дуньки повылезали в большой мир, такие вульгарные, такие продажные, что просто стыдно, ей-богу, стыдно, когда такое видишь...

В темноте не видно было его глаз, но голос свидетельствовал о том, что он трезвеет так же стремительно, как ранее пьянел. Язык Питера заплетался уже меньше, а в голосе появилась совершенно трезвая настороженность. Похоже, он начал узнавать в Юлии ту женщину, с которой был всего год назад, но пока молчал об этом, явно не понимая еще, что к чему.

И тогда в разговор вступил долго молчавший Владимир. Его бас с легкой хрипотцой звучал резко и внушительно, голос разносился по темным уголкам сада, но здесь некому было подслушивать. И по мере того как он говорил, до Питера стало доходить, что речь идет о серьезных обвинениях.

– У нас есть доказательства того, – спокойно и размеренно говорил его странный гость, – что вы намеренно производили заражение молодых женщин вирусом иммунодефицита человека, применяя для этой цели стеклянный шприц с зараженной иглой. Этот шприц использует ваша жена, носитель вируса.

Владимир замолчал на секунду, и в наступившей тишине слышно было, как хрипло, тяжело, словно загнанный зверь, дышит Питер Питерсон. А гость продолжал:

– Дело о преступлении или скорее о многих преступлениях, совершенных вами, передано в российскую прокуратуру. Она, в свою очередь, передаст все данные в соответствующие государственные органы Франции. Вы можете облегчить свою участь, сделав добровольное признание в органы юстиции Французской Вест-Индии. Вы должны чистосердечно признаться, сколько женщин вы заразили, за какой период, на каких курортах вы совершили эти преступления. По нашим данным, за три года вами заражено более ста женщин.

– Вы ничего не докажете! – сдавленным голосом выкрикнул Питер. – Это все – только ваши домыслы, вы просто хотите меня погубить. О боже, как же я не понял сразу – вас подослал КГБ! Я работал в закрытом институте, по закрытой тематике. Я знаю такое, что вам и не снилось. Поэтому вы и решили меня поймать. Это западня, вы меня подставляете, провоцируете... У вас нет, нет доказательств. Нет!!! – Голос его становился все более резким, он готов был впасть в истерику, которой допустить сейчас было нельзя. И тогда, сняв шляпу, снова заговорила Юлия:

– А я? Я разве не доказательство? Ты заразил меня год назад на этом самом острове. Назвать дату, точное время, отель?.. Или, может быть, жена Владимира – не доказательство? С ней ты поступил еще более подло, ведь она, похоже, так и не согласилась на любовное свидание с тобой, и тогда ты просто намеренно вызвал у нее обморок известными тебе, как врачу и биологу, методами... А твои манипуляции со шприцем, повторяемые каждый раз, это что – не доказательство? – Голос Юлии оборвался, опустился почти до шепота и сделался страшным, отчаянным, таким, каким говорят только люди, ведомые на смертную казнь. – Ты заманивал женщин к себе в постель. Ты делал им смертельную по своим последствиям инъекцию, и уже через шесть месяцев... Нет, я не могу об этом говорить. Но важно то, что каждый раз повторялась одна и та же схема, и мы имеем тому документальные подтверждения. Зачем, зачем ты это делал?!

– Я мстил, – громко и уверенно ответил Питер. Даже в полумраке садовых фонариков было видно, как его тело напряглось, исчезла крупная дрожь, сотрясавшая его еще минуту назад, он резко встал и начал быстро ходить по веранде. – Да, я мстил. Всем – добрым, злым, красивым, уродинам, изменницам и верным женам, соглашавшимся на интрижку и отвергавшим меня – всем! Никто не имеет права быть здоров, никто не имеет права быть счастлив, если она... если мы с ней...

Все замолчали. И на фоне этого тягучего, вязкого молчания вдруг раздались стоны – тихие, плачущие и такие отчаянные, будто у существа, издававшего их, сейчас разорвется сердце. Звуки доносились из открытых дверей спальни, выходившей на веранду, и Юлия даже не сразу поняла, что это стонет человек. Наверное, какая-нибудь экзотическая птица, решила она и вдруг с обжигающей уверенностью догадалась: Валерия! «Мы все про нее забыли», – с щемящей жалостью и невольным чувством вины подумала она, не зная, что делать, и оглядываясь на Владимира. Стоны перешли в громкие рыдания. Хозяин бросился в спальню.

– Бедная, – тихо проговорила Юлия, – узнать такое про любимого мужа. Это ее просто добьет...

А из спальни до них доносились крики хозяйки:

– Как ты мог? Ты спал с ними, чтобы заразить? Не трогай меня, не подходи ко мне! Видеть тебя не могу! Ты чудовище, преступник, ты хуже, чем убийца! Ты вел двойную жизнь! Не прикасайся ко мне!

– Они все врут, это происки КГБ, это навет, Лера! Ты же знаешь их методы, читала, слышала...

– Не лги, – раздался в ответ истерический прерывающийся шепот. – Зачем тебе тогда сдались эти дурацкие стеклянные шприцы, которых нигде не сыскать, кроме нашего дома? Ответь мне, зачем? Только не ври, не смей врать мне!

В доме воцарилась тишина, и Юлия вскочила, не в силах больше оставаться здесь.

– Уйдем, – умоляюще повернулась она к Владимиру, а из спальни тем временем доносился мужской голос, совсем не похожий на голос того Питера, которого они знали, прерываемый вздохами, слезами, конвульсивно дрожащий:

– Дорогая, любимая, прости меня... Ты для меня все на этом свете, нет у меня никого, кроме тебя, понимаешь ты это или нет? Ты – единственное, что у меня осталось... Ты должна меня понять, я же отомстил за тебя. Не предавай меня, не отворачивайся от меня... Пожалуйста, прости...

Шепот становился все более бессвязным, слов было уже не разобрать. Раздался звон разбиваемого стекла, грохот падающего стула...

Юлия с Владимиром осторожно спустились по ступенькам в ночной сад. Взявшись за руки, они побежали к выходу прямо по траве, мимо фонариков и красивых цветов, не разбирая дороги. У ворот они оглянулись. В спальне горел ночник. В окне был виден силуэт Питера, стоявшего на коленях около постели Валерии. Они слышали его голос, монотонный и громкий, повторявший одни и те же слова, и ее ответные крики, разносившиеся в черной тишине ночи.

Не оглядываясь, они быстро пошли, почти побежали вдоль дороги, пока с ними не поравнялась какая-то машина, водитель которой согласился довезти их до отеля.

Глава 11

В гостинице Юлия поняла, что силы, отпущенные ей на сегодня, исчерпаны, и попросила Владимира оставить ее до утра. От слабости она не могла говорить, думать да и просто находиться в вертикальном положении. Рухнув на постель, она провела ночь почти без сна, все перебирая в уме подробности прошедшего вечера, и только к утру смогла забыться в тревожной дреме.

Во сне ей явился отец. Он приехал откуда-то издалека, в светлом костюме, вошел в ее детскую комнату, остановился в дверях и ласково посмотрел на нее. Она хотела заговорить с ним, но слова не шли с уст. Черты его лица были нечеткими, можно было различить только общее их выражение – любви, тепла, заботы. Отец мягко улыбнулся, помахал ей рукой и растаял в проеме дверей...

Проснулась Юлия в хорошем настроении, на душе было покойно, и она ощутила себя сильной, словно обновленной. Она прислушалась к своему новому внутреннему состоянию и обнаружила, что в груди ее как будто что-то щелкнуло, растаял холодок, который мучил ее с того самого памятного вечера во французском замке Амбуаз, и она стала если не прежней, то, во всяком случае, более уверенной в себе, а главное – она обрела надежду на будущее.

Несмотря на плохо проведенную ночь, она была бодра и энергична. С удовольствием вспомнила, что в соседнем номере живет милый, понятный и надежный «старый шкипер» Владимир, что у них в запасе есть еще три дня на Сен-Бартельми. И они смогут провести их теперь в свое удовольствие! Юлия быстро приняла душ, высушила феном золотистые волосы, сделала легкий макияж. Впервые за много месяцев она придирчиво оглядела себя в зеркало. На нее смотрела тонкая, стройная женщина в длинной пестрой пляжной юбке и шелковой блузке. Светлые волосы, ослепительно белая кожа, карие глаза. На руке – золотой браслет, одно кольцо, любимое, которое не снимается никогда. И все – украшений минимум, как она всегда любила. Эта хрупкая блондинка понравилась ей самой, и Юлия весело подмигнула собственному отражению в зеркале.

Она спустилась в зал ресторана, в котором они завтракали уже целых три дня, и как будто заново увидела это помещение. Чистота, сверкающие приборы, свежие яркие цветы на столах, изысканные обильные закуски шведского стола. Все радовало глаз, все вызывало аппетит. И как она раньше этого не замечала! Как хорошо здесь, господи!

В углу зала, на их привычном месте, лицом к ней сидел Владимир. И на него она посмотрела тоже как будто впервые, как на незнакомого, со стороны. Бритая голова, короткая густая борода, загорелая шея. Здоровый, уверенный в себе человек. От его высокой статной фигуры веяло силой и спокойствием. У Юлии защемило сердце от нежности и доверия к этому человеку. «О-го, – усмехнулась она про себя, – в былые времена такие ощущения назвали бы рождением любви. Давненько они меня не посещали!» Начинался день, а ей казалось, что начинается новая жизнь.

Она подошла к столику. Владимир взглянул на нее как-то особенно строго и внимательно. Поздоровавшись, он без предисловий попросил ее сесть и странно торжественным голосом начал свою речь:

– Юля, я хочу сказать тебе кое-что, очень для меня важное. Я долго думал, и это, поверь, серьезное предложение зрелого человека. Юля, я прошу тебя стать моей женой. Выходи за меня замуж. Я не умею ухаживать, соблазнять, говорить красивые слова. Я слишком взрослый для этого. Я небогат, ты знаешь, но могу работать и нормально обеспечивать тебя и себя. Я буду беречь тебя, холить и лелеять, пока хватит моих сил. Будь моей женой. Ты мне нужна. Подумай, можешь не отвечать сейчас, я готов ждать твоего ответа до возвращения в Москву.

Юлия почувствовала, что глаза ее сияют, щеки зарделись, а сердце екнуло. Она не успела еще подумать, а слова согласия уже слетели с ее губ:

– Я не разведена, Володя, и могу быть тебе только гражданской женой. А поэтому – зачем откладывать до Москвы? Нам дорога каждая минута! Этот остров – лучшее место для медового месяца...

Оставшиеся три дня они почти не покидали стен номера. Только по вечерам, которые были здесь похожи на ранние ночи, они выходили подышать на берег океана. От воды дул свежий ветер, под ногами скрипел песок, над головой сияли яркие звезды чужого полушария. В этом избалованном природой месте они забыли обо всем на свете, и Юлия узнала совсем нового Владимира. Он был нежен, страстен, горяч... Это было сладкое познание друг друга, возможность самовыражения, утоления душевной боли и непреодолимой жажды любви.

Когда они прилетели в Женеву, уже стоял март. Небо было бело-голубым, ветер – пронзительно холодным. Перепад температур по сравнению с Антильскими островами был разителен: из пышного лета они попали в начало европейской весны. И хотя они напоминали друг другу, что в Женеве все-таки намного теплее, чем в Москве, где снег еще и не думает таять, все равно контраст был велик, и человеческий организм, даже вполне здоровый, с трудом переносил акклиматизацию.

Еще на Сен-Бартельми они договорились «разбор полетов» провести в самолете, на досуге, а до этого не касаться темы Петрушевских. «Это наше время, – объявила Юлия, – и я не хочу тратить его ни на каких посторонних людей». Не разлучаясь ни днем, ни ночью, не отлепляясь друг от друга ни на минуту, они говорили в те дни обо всем на свете – о детстве, родителях, о школьных годах, о первой любви и последних разочарованиях. Они торопились поделиться друг с другом своим прошлым опытом, высказать все, что накопилось в душе.

В самолете они честно начали подводить итоги и в результате поздравили друг друга с победой. Они отплатили Питеру Питерсону – бескровно, но чувствительно. Отплатили, как могли. И оба были рады, что обошлось без крови, без драки, без насилия... Юлия откровенно призналась Владимиру, что в иные минуты она была готова на все, сердце ее переполнялось злобой, и казалось, что остановить ее будет уже невозможно. Но зло порождает только зло, и им повезло, что все вышло именно так, как вышло.

Она была уверена, что Питерсон – человек неуверенный в себе, трусливый, подозрительный – непременно потеряет теперь покой и сон. Он не догадался, что Владимир блефовал, ссылаясь на российскую прокуратуру. А разоблачение в глазах жены, единственно любимого им человека, и его собственное признание в преступлении ради мести, вырвавшееся против его воли, сделают его жизнь по-настоящему невыносимой. Что и требовалось от них...

Удачная развязка, решили они, конечно, если может быть вообще что-то удачное в акте мести. И все-таки они защитили себя, как смогли, сделали максимум того, на что были способны. Тогда же, в самолете, за долгие семь часов полета до Женевы, они постановили более не возвращаться без острой надобности к теме Петрушевских. И для Юлии, и для Владимира история эта оставалась глубокой душевной раной, которой вряд ли суждено когда-нибудь полностью зарубцеваться.

В Женеве они остановились в центре, в тихом, спокойном отеле «Эдельвейс». Отсюда было рукой подать до всех красивейших женевских достопримечательностей, и Юлия с восторгом школьницы уже придумывала, что она прежде всего покажет Владимиру, который был в этом городе впервые.

По сравнению с пышным, легкомысленным убранством островного пристанища, которое они покинули сутки назад, «Эдельвейс», декорированный деревом, производил впечатление основательного и солидного отеля. За стойкой администратора сидела молодая женщина со свежим горным загаром на веселом лице. Вокруг глаз, в области лыжных очков, нежная кожа сияла белизной.

– Правильно живут эти твои буржуи-швейцарцы, – прокомментировал Владимир. – На лыжах покатался – и за работу!

В то утро – их первое утро в Женеве – она привела Владимира в маленькое итальянское кафе «Казанова», расположенное в самом центре, на набережной Женевского озера. Вечером «Казанова» превращался в ресторан с хорошей итальянской кухней. А днем, сидя за столиком с чашкой кофе, здесь можно было наблюдать многоцветную панораму женевской жизни. Они выбрали удобный, уютный столик, откуда им хорошо был виден оживленный причал с белыми пароходами и яхтами, затейливый мост через озеро, роскошные отели и строгие здания банков.

Трава на газонах только начинала зеленеть, расцветали крокусы. По левую сторону от моста видны были скульптуры известной галереи. Там же рабочие высаживали цветы. Юлия засмотрелась на них – это были в основном молодые гибкие девушки. В одинаковых, но при этом элегантных рабочих костюмах они выкладывали цветочную мозаику так слаженно, так проворно, что это походило на некое шоу, казалось, что они не работают, а танцуют.

В полдень у Юлии была назначена встреча с адвокатом, визитку которого она случайно нашла дома в своих архивах и бережно сохранила в потайном кармашке сумки. До окончательного выяснения собственных финансовых дел Юлия не собиралась посвящать Владимира в эти проблемы. И хотя в этот момент у нее не было на свете более близкого и дорогого человека, чем Володя, она решила сначала самостоятельно разобраться во всей непростой бизнес-кухне бывшего мужа.

– Я уеду часа на два, а ты погуляй, подожди меня здесь, если хочешь, ладно? Тебе тут есть чем заняться – посмотришь, например, до конца балет на производственную тему... – Юлия улыбнулась и кивнула на прелестных юных цветочниц. – А может быть, подождешь меня в отеле?

– Как скажешь, Юлия. Если уж я позволил привезти себя в Женеву, то придется и дальше проявлять послушание, хотя, если честно, мне очень не хочется с тобой расставаться, даже на два часа. – В его голосе слышалось неподдельное сожаление, и, поцеловав ее в щеку, он добавил: – Не задерживайся, помни, что я тебя жду.

Юлия, оживленная и радостная, попросила официанта вызвать такси и уехала. А взгляд Владимира упал на пеструю толпу говорливых туристов, спешащих по набережной. У них впереди был серьезный день – надо успеть посмотреть все по программе, сделать фотографии, вернуться в отель к обеду, продумать планы на вечер... И почему считается, что туризм – это отдых? Это напряженная работа – на износ, на выживание, рассчитанная на физически сильных людей. Владимиру не пришлось побегать в таких группах даже в ранней молодости, а теперь такую радость он уж точно не осилит. Он сидел в кафе и думал о том, что, будучи капитаном дальнего плавания, повидал на своем веку много стран. Но то была работа. А вот праздничной стороны жизни, которая так хорошо знакома этим оживленным парам, говорящим на разных языках, он не знал и, скорее всего, уже не узнает...

Оставшись один впервые за все эти дни, Владимир стал думать о будущем, о жизни в Москве, о работе, квартирных делах и о том, что не слишком-то хорошо представляет себе, как жить дальше. Он на мели. В Москве его ждут долги, заложенная под ссуду квартира... А ведь он только что сделал предложение женщине, которую любит и за благополучие которой теперь отвечает...

Юлия тем временем сидела в офисе адвокатской конторы. От неизвестности ее била легкая дрожь. Но когда она увидела вышедшего к ней господина Андре Ренодо, ей сразу стало спокойнее. Конечно, она помнит этого человека, именно с ним она встречалась в те далекие времена, почти десять лет назад. Она узнала его поджарую фигуру, короткую аккуратную стрижку, добротный классический костюм. Такой «классической классики», как у швейцарских юристов, она не встречала более нигде. За позолотой дорогой оправы очков сверкали сталью голубые глаза. Он встретил ее приветливо, как старую знакомую. «Кажется, я попала по адресу, наконец-то мне рады», – усмехнулась про себя Юлия.

За те годы, что они не встречались, господин Ренодо стал суше и прямее. Годы почти не отразились на нем, однако лицо немного заострилось, а взгляд сделался более задумчивым. Андре Ренодо не говорил по-русски, и Юлия, вспомнив об этом, сразу начала разговор по-французски. Самым деловым тоном, на какой только была способна, она попросила его сообщить о состоянии дел семьи.

– Мадам Земцова, – начал Ренодо, – ваше имущество, вверенное попечительству нашей фирмы, по-прежнему состоит из счета в банке на нашей швейцарской территории и особняка в пригороде Женевы. Согласно нашей с вами внутренней договоренности от пятого ноября 1991 года, вилла исправно сдается в аренду от моего имени, как поверенного в ваших делах, под рабочее помещение фирме «Братья Брайен», которая занимается куплей и продажей леса. Контракт сроком на десять лет был заключен тогда же, в ноябре 1991 года. Арендная плата поступает исправно. Как следует из нашего соглашения, она переводится на цифровой счет, указанный вами. Документы на владение недвижимостью оформлены на ваше имя – Юлии Земцовой.

Юлия замерла и глубоко вздохнула, но тут же задержала дыхание, чтобы не выдать своего искреннего изумления. Сердце от радости застучало громко-громко, ее бросило сначала в жар, потом в холод. От волнения по щекам пошли красные пятна. Так-так, один огромный сюрприз уже есть. Если все имущество было оформлено на ее имя, значит, без нее Алексей никак не мог переоформить документы на собственность на себя или на кого-нибудь еще. Он недооценил ее как партнера по семейной жизни, а теперь ей стало ясно, что недооценил и как партнера по бизнесу, он слишком увлекся семейной войной за детей, за любовницу, за загородный дом и забыл, упустил из виду это важное обстоятельство. Причины такого недосмотра с его стороны ее не волновали – радовал сам невероятный результат. А он был таковым, что строгий швейцарский адвокат, оказывается, считает ее, Юлию Земцову, единственной владелицей швейцарского имущества семьи.

Мсье Ренодо между тем размеренно продолжал, перебирая бумаги:

– Что касается вашего цифрового счета, то, как вы знаете, сумма вклада является банковской тайной. Наш сотрудник проводит вас в отделение банка, и вы сможете на месте ознакомиться с состоянием этого счета.

Юлии не терпелось заняться вкладом немедленно, но она не представляла пока, как узнать его код, и взяла себя в руки – решать проблемы следовало по мере их поступления. Она стала выяснять, какие у нее есть права как у владельца собственности, можно ли разорвать контракт на аренду до истечения означенного в договоре срока, сколько в настоящее время может стоить этот особняк... Ей надо было выяснить и еще массу вопросов, на которые мог ответить только один человек – поверенный в делах ее семьи.

Она просмотрела внутренний договор и с изумлением обнаружила, что, согласно этому документу, господин адвокат давно уже мог перевести их виллу на свое имя. В те времена, когда составлялся этот документ, они с Алексеем мало что понимали в юридических тонкостях и недостаточно четко сформулировали условия участия поверенного в управлении их имуществом. Очевидно, он уже давно видел эту прореху, но не воспользовался их оплошностью. Юлия глянула в честное лицо господина Ренодо и почувствовала необыкновенное доверие к этому человеку. На него можно положиться.

Адвокат, постаравшись ответить на большинство ее вопросов, поблагодарил за доверие, которое ее семья столь длительный срок оказывает его адвокатской фирме. Строго и бесстрастно он обещал представить все интересующие клиентку данные к завтрашнему утру. Они назначили встречу на следующий день, на то же время, в полдень, в офисе господина адвоката Андре Ренодо.

Вернувшись к «Казанове», Юлия в первый раз увидела, каким грустным и беззащитным может быть лицо Владимира, не сразу заметившего ее появление. «Пожалуй, романтикам особенно трудно приходится в этой жизни, – озорно подумала она. – Поэтому они и должны жить с авантюристками вроде меня. Надо будет объяснить ему, что я – его единственное спасение...»

Она вышла из машины, энергично подошла к столику Владимира и уселась рядышком, вроде бы отходила на минутку. До выяснения всех обстоятельств она не будет ни во что его посвящать. Владимир ровным голосом спросил, как ее дела, как успехи, какие модные платья она заказала. Она ответила, подыграв его шутке, а он пустил новую: мол, а он-то думал, что она решила его бросить, сбежала к какому-нибудь молодому швейцарцу, и он все это время кипел от ревности. Не отреагировав на его новую выдумку, Юлия с серьезным видом объявила, что ее дела на сегодня закончены, но завтра она опять встречается с важным и нужным господином.

– Вообще-то молодые хорошенькие дамы, свободно говорящие по-французски, могли бы одинокому человеку и город показать, – нарочито брюзжащим тоном заметил Владимир.

– Обещаю, покажу, – засмеялась она. – Но для начала – обед, иначе твой гид умрет от недоедания...

И они отправились обедать в маленький ресторанчик с традиционной швейцарской кухней. Гостей обслуживал сам хозяин; необычайно быстрый и юркий, он носился из кухни в зал и обратно, успевал принять заказы, обслужить, перекинуться острым словом с завсегдатаями и узнать новости и передать приветы. Похоже, обедающие здесь были в основном его постоянными гостями, и быстрая деловая суета хозяина стала для них частью приятного времяпрепровождения. Быстро утолив голод, они приступили наконец к реализации своей туристической программы.

Юлии в Женеве нравилось все, и в предвкушении завтрашних новостей она настроилась на спокойный и радостный отдых. Ей хотелось показать Владимиру в городе все то, что она успела полюбить раньше. И прежде всего она повела его к собору Святого Петра. Это было особое место. Один из старейших соборов Европы, постройки тринадцатого века, он был оборудован смотровыми площадками, откуда открывался потрясающий вид на город.

Рассчитав силы, чтобы не устать и сохранить интерес до конца, они бодро начали восхождение по узкой лестнице смотровой башни. Площадки располагались на двух уровнях, и уже на первом Юлия остановилась передохнуть, отправив Владимира дальше одного. «Вразуми и наставь меня, господи, – шептала она, глядя как завороженная на голубую дымку, покрывавшую улицы и площади распростертого внизу города, – дай мне решимости в поступках; подскажи, что делать дальше, как устроить свою жизнь, как поступить с капиталами моего заблудшего мужа, как защитить детей моих от зла. Господи, сжалься надо мной, вразуми меня!» Традиционных молитв Юлия не знала, ей как-то не пришлось их узнать, в московские церкви она заходила очень редко. А здесь, в такой близости к небу, на нее нашло радостное состояние, она доверилась богу, открыла ему свое сердце и горячо помолилась своими словами.

Когда Владимир спустился, утверждая, что теперь ему не нужна карта города, что он все понял, и если побудет здесь еще немного, то сможет работать водителем такси, Юлия повела его побродить по старой части Женевы. В городской толчее, среди машин и людей, она чувствовала себя вполне уверенно. Они зашли выпить кофе в маленькую кондитерскую, и Владимир наконец решился – о, разумеется, в шутливой форме и небрежным голосом – рассказать ей о том, что его мучает, о положении его дел и о том, что ему здесь очень хорошо, но скоро закончатся деньги, они вернутся в Москву, а там надо искать возможности заработать, чтобы отдать долги... Сердце его сжималось, ему неловко было признаваться в своей финансовой несостоятельности, но в глубине души он считал, что праздник жизни – не для него, ему суждена другая судьба, где будут постоянные заботы о хлебе насущном и бесконечные поиски новых заработков. И, разглядывая через стекло людей на улице, Владимир скучным голосом попросил Юлию подумать еще раз, стоит ли ей связывать с ним жизнь. Он, реально взвесив свои возможности, не может обещать ей шикарной жизни, к которой, как ему кажется, она имеет вкус и привычку.

– Если ты решишь расстаться со мной, то так прямо и скажи. Я всегда буду помнить, как мы с тобой были товарищами по путешествию и участниками одного удачного поиска. И это все. Понимаешь? – Он с тревогой смотрел ей в глаза, даже не представляя, насколько молящим был сейчас его взгляд.

– Ты меня разлюбил? Присмотрел себе какую-нибудь местную красотку? – набросилась на него Юлия. Ей очень хотелось поднять его дух, но делиться с ним деловыми новостями она пока не имела права. – Подожди, умоляю тебя, подожди, – горячо говорила она, – всего два-три дня, это не разорит тебя окончательно. Не думай о деньгах. Думай обо мне, о Женеве, наслаждайся жизнью. Ты здесь в первый раз, и у нас в городе всего одна неделя. Глупо отравлять ее мыслями о том, чего не можешь сейчас изменить...

Будучи сама активной натурой, Юлия прекрасно понимала, что это слабые аргументы для мужчины, у которого столько проблем. Но сделать ничего не могла. Ей самой были еще непонятны многие обстоятельства ее финансового положения. Друга можно будет поставить в известность только тогда, когда все станет ясно. А то он, как правильный человек, любитель справедливости и сторонник соблюдения законов, может ей помешать. Владимир ей нравится, ей нужен в мужья именно такой человек, и они будут, обязательно будут вместе. Но сначала... сначала она должна все понять и решить сама.

И они отправились дальше бесцельно бродить по старому городу. Плутая по улочкам, которые то поднимались вверх, то спускались вниз, они миновали огромное здание Музея искусства и истории, свернули еще раз в сторону озера и совершенно неожиданно вышли к большой православной церкви из белого камня. Золотые купола, увенчанные крестами, сверкали в лучах заходящего солнца. За оградой на ступеньках церкви они увидели входящих и выходящих людей. Двери храма были открыты, Юлия быстро потянула Владимира за руку, и они буквально влетели в церковный двор.

– Степеннее, Юлечка, ты же взрослая дама, встреча с родиной от тебя никуда не убежит, – сдержал ее порыв Владимир.

В церкви шла вечерняя служба. Они разошлись по разные стороны от алтаря. Слышался мелодичный речитатив песнопения, прихожане подпевали. Юлия оглядела иконостас. Иконы были старинные, канонического письма. Она поискала глазами свечную лавку; свечи продавали у входа, они были из белого воска и по размеру больше привычных московских. Юлия купила свечи, поставила за упокой своего отца, за здравие близких – детей, матери и Владимира. У нее оставалась еще одна свеча, и она оглядывалась, рассматривая иконы и прислушиваясь к словам прихожан. Потом спросила у служительницы, на голове которой вместо привычного платка красовалась скромная шляпка, к какой иконе лучше поставить свечу с просьбой об исполнении желания. Женщина размеренно ответила по-русски, что в храме есть икона Богоматери Скоропослушницы, и подвела Юлию к старинному образу. Она объяснила, что драгоценные украшения, кольца, серьги, лежавшие около оклада, – это дары, сделанные прихожанами иконе за исполнение желаний. Всматриваясь в лик Богоматери с Младенцем на руках, Юлия горячо зашептала свою просьбу: «Матерь Божья, сделай так, чтобы все у меня устроилось, чтобы не принесла я вреда своим близким, чтобы из-за обиды не наделала зла. Вразуми меня, как найти ключ к решению моей проблемы, прошу тебя...» Она стояла около иконы, горячо молясь, губы ее шевелились, слов не было слышно.

Служба закончилась, и она тихо вышла из церкви, положив деньги в коробку с надписью «на ремонт храма». На крыльце ее ждал Владимир. Лицо его было строгим и бледным. Они решили ехать в отель. Хотя было еще совсем не поздно, Юлия призналась, что ноги у нее уже предательски гудят, она устала. А про себя подумала, что для завтрашнего дня ей нужны недюжинные силы и она немного трусит перед разговором с адвокатом, а главное – боится принимать такое важное решение. Впрочем, пути назад все равно не было.

На следующее утро они опять позавтракали в «Казанове», и она, как и накануне, оставила Владимира в одиночестве изучать новые края. В полдень она уже сидела в офисе господина Андре Ренодо. Адвокат, строго поблескивая очками в золотой оправе, разложил перед Юлией бумаги и дал исчерпывающие пояснения. По его данным, вилла оценивается в пять миллионов долларов. Быстрая продажа принесет убытки примерно в одну пятую ее стоимости. Он готов порекомендовать ей агента по продажам, на которого она сможет положиться. Разорвать договор аренды мадам Земцова, конечно, имеет право, но целесообразнее подождать до ноября, до истечения срока договора, иначе она понесет кое-какие издержки.

За минувшую ночь Юлия укрепилась в окончательном решении. И сейчас, не колеблясь, она составила письмо фирме «Братья Брайен» о немедленном разрыве контракта на аренду ее виллы. Затем так же четко продиктовала условия, на которых будет продана сама вилла. Господин Ренодо предложил ей хотя бы посмотреть то, что она собирается продавать, но Юлия ответила, что осмотр особняка не входит в ее планы и не повлияет на ее решение. Они уточнили сроки продажи, Юлия подписала бумаги, попросив при этом не ставить пока номер счета, на который будет переведена причитающаяся ей за особняк сумма. Ни разу не выказав удивления столь поспешными действиями клиентки, адвокат представил ей своего помощника, который проводит Юлию в банк, и задумчиво посмотрел вслед этой красивой и очень грустной женщине. Высокий профессионализм мсье Ренодо, столь ценимый его коллегами, как раз и заключался в умении четко и честно выполнять взятые на себя обязательства и, проявляя завидную гибкость, не вникать в личную жизнь клиентов.

Подойдя в сопровождении смуглого молодого человека к крутящимся дверям банка, Юлия ясно вспомнила свое ощущение десятилетней давности. Тогда она тоже шла через старинную площадь к этим самым дверям. В сумке у нее лежали двадцать тысяч долларов, которые нужны были для того, чтобы открыть цифровой счет в швейцарском банке. Это были ее собственные деньги, из отцовского наследства. Она провезла их через границу СССР фактически контрабандой.

Тогда этот номер случайно прошел. Но Юлия до сих пор помнила, как у нее от страха подкашивались ноги, на лбу от ужаса выступал липкий пот. И она пошла тогда на такой «подвиг», который претил всей ее натуре, только потому, что на этом настаивал Алексей. Да, она всегда была преданной женой и помощницей своему мужу... И теперь, через десять лет, подходя все к тем же дверям, она ясно вспомнила то постыдное унижение и изматывающий душу страх, с которыми столкнулась в тот памятный день.

За дверями банка все было как прежде. Те же бесстрастные охранники, тот же простор огромного холла, полированный мрамор стен, зелень растений – чисто, тихо, красиво. Несмотря на разгар рабочего дня, посетителей было мало. Юлию вместе с агентом встретил в вестибюле представительный служащий. Он провел их в небольшую приемную, где ей предложили заполнить бланк требования по цифровому счету. Юлия, не задумываясь ни на минуту, уверенно написала: 19011882. Это сочетание цифр было записано тоненьким карандашиком на обратной стороне адвокатской визитной карточки, найденной ею в московской квартире, и обнаружила она эту запись совершенно случайно, накануне вечером, когда обдумывала, как ей быть с кодом цифрового счета.

Можно было, конечно, признаться, что код утерян, напряженно размышляла она, но восстановление номера через банк было бы хлопотным делом, могло породить сомнения в легальности ее операций. Десять лет назад она не могла не зафиксировать такие важные данные, но они быстро выветрились из ее головы, когда Юлия, усыпленная и разнеженная стабильностью финансового положения семьи, отошла от деловых проблем и с головой погрузилась в женские заботы и хлопоты. Да и Алексей довольно быстро сообразил, что хорошо информированная жена, разбирающаяся в бизнесе, ему совсем ни к чему: ведь в этом случае она сможет контролировать его доходы и расходы, а главное – будет препятствовать его неуемной страсти к накоплению. Эта страсть возникла у него, когда появились большие деньги от сделок за рубежом и крупные суммы стали регулярно поступать на швейцарский счет. Алексей, разумеется, выделял деньги «на развитие семьи», на строительство, на разъезды, но истинные объемы своего капитала он тщательно скрывал не только от коллег, но и от жены.

Вчера вечером, перед сном, сидя с блокнотом и карандашом за туалетным столиком, перебирая в ярком свете лампы свои немногочисленные бумаги, Юлия обнаружила еле заметные, скорее процарапанные, чем написанные цифры на чистой стороне старой визитки господина адвоката. Это число из восьми цифр, решила она, не могло быть не чем иным, кроме как датой. Она сопоставила цифры с различными памятными датами членов своей семьи. Позапрошлый век, девятнадцатое января... Ну конечно же! Это дата рождения ее бабушки со стороны отца. А раз так, то Юлия не пропадет... Цифровой код должен начинаться с трех букв. И она уверенно поставила латинскими буквами инициалы своей бабушки: «TIV» – Татьяна Ильинична Василькова.

Служащий ушел куда-то с ее бланками. Она спокойно ожидала, волнение прошло. «Я плохо знала Алексея, – думала она. – Похоже, он всегда был жадным и недалеким человеком. И теперь, после двадцати лет брака, совместных трудов, общих забот он не захотел выделить мне, своей жене, части имущества, которое юридически принадлежит не только ему, но и мне. Он не дал мне денег на самое необходимое – на жизнь и лечение. Это все равно что не дать воды умирающему от жажды. Он радуется моей болезни. Следовательно, у меня есть все основания сделать то, что я задумала».

Служащий бесшумно возвратился в приемную и с бесстрастным видом человека, привыкшего не удивляться чужим миллионам, положил перед Юлией компьютерную распечатку ее счета. Она впилась глазами в цифры. От непривычного количества нулей начало рябить в глазах. У нее хватило выдержки не показать своего изумления. На цифровом счете, открытом на двух лиц – Алексея и Юлию Земцовых, – значилась сумма в четырнадцать миллионов долларов.

– Мадам Земцова, – обратился к ней помощник юриста, – вам нужны еще какие-либо сведения о ведении ваших дел?

Она спокойно попросила данные о поступлениях за последние пять лет с указанием, откуда и кем сделаны взносы, а затем добавила:

– Пока вы готовите данные, я бы хотела оформить новый счет на свое имя.

Перед ней легли на стол чистые бланки. Служащий, с готовностью кивнув, опять удалился.

В приемной было тихо, сквозь толстые стекла светило яркое мартовское солнце. Юлия обратилась к помощнику юриста:

– Скажите, пожалуйста, могу ли я аннулировать этот счет?

– Нет, по условию договора вы не имеете права закрыть этот счет полностью. Для закрытия требуются две подписи – вашего мужа и ваша. Вы можете лишь перевести часть денег, оставив начальную сумму в двадцать тысяч долларов. Таковы правила, – предупредительно вежливо объяснил темноглазый помощник юриста. И, продолжая спокойно ожидать возвращения банковского служащего, удобно устроился в кресле.

«Я ворую чужие деньги, – думала Юлия, вписывая в строчки бланка свое имя печатными буквами. – Но украсть заведомо наворованное – не значит украсть. Я поступаю правильно». Счет так колоссально вырос, потому что все деньги, вырученные от продаж и сделок за рубежом, шли именно сюда, в этот банк. Алексей ничего никогда не сообщал ей об этом. Его сгубило крохоборство... «Ну и что, что счет пополнялся без моего участия. По закону я делаю все правильно», – в сотый раз убеждала себя Юлия. И, отогнав прежние страхи, уверенной рукой она внесла в графу «общий взнос»: тринадцать миллионов девятьсот восемьдесят тысяч долларов США. При этом она оставляла Алексею свои кровные двадцать тысяч – ту сумму, которую когда-то, на заре деловой жизни, вложила в поруганное им теперь семейное дело...

Они с помощником адвоката возвратились в юридический офис, где ее уже ждал агент по продаже недвижимости. Ей представили округлого мужчину средних лет, невысокого роста, с кустистыми бровями и ироничным взглядом. Как и положено, он был одет в строгий добротный костюм-тройку, на манжетах рубашки Юлия заметила дорогие запонки. «Любит наряжаться, не потерял вкус к жизни», – отметила она про себя. Оставшись вдвоем, они начали оговаривать условия продажи виллы.

Оказалось, что господин Теофраст Монтанье прекрасно осведомлен о состоянии рынка недвижимости во всей Европе. И, как специалист, он категорически не советовал Юлии осуществлять продажу в такие сжатые сроки, в какие хотелось ей, поскольку она теряла изрядную сумму – более одного миллиона долларов. Юлия настаивала на своем, и тогда удивленный агент, обратив к ней немолодое полное лицо, спросил:

– Разрешите узнать, мадам Земцова, почему вы так спешите? Подобные крупные сделки обычно не совершаются в таком темпе.

Юлия, слегка раздосадованная его настойчивостью, подумала про себя: «Ну, держись! Сейчас я тебе выдам...»

– У меня есть веская причина, – ответила она агенту как можно спокойнее и небрежнее. – Я больна, у меня СПИД.

– Ну и что же? Вы хорошо выглядите, и у вас еще есть время – лет десять, а то и двадцать. Кто в наше время может знать, сколько проживет? Не переживайте, у вас нет причин для паники.

Эта европейская терпимость приятно поразила Юлию, и она взглянула на господина Монтанье уже с неподдельной симпатией. Она стала расспрашивать его, сколько стоят дома в других странах, где лучше обстоят дела с законодательством и где им лучше и безопаснее поселиться.

– Вы будете жить одна?

– Думаю, что вдвоем с другом, но ко мне могут со временем приехать и дети, – поспешила ответить Юлия, застенчиво улыбнувшись. И господин агент открыл портфель, вынул папку и развернул перед ней проспекты, карты, фотографии домов и вилл, которые уже сейчас были выставлены на продажу. Юлии не терпелось все это рассмотреть, но она взяла каталоги с собой, объяснив, что обсудит это вместе с другом.

Она поспешила выдать господину Теофрасту Монтанье щедрый аванс: открыла чековую книжку и выписала чек на пятьдесят тысяч долларов за работу в будущем. Агент сразу расценил ее жест как акт доверия к нему и его фирме, о чем и сказал Юлии в весьма возвышенных выражениях. И они порешили на том, что он выставляет виллу на продажу, через три дня сообщает ей, как идут дела, и одновременно подыскивает для них дом в другом, тихом и спокойном месте Европы. Затем она оставила письменное распоряжение перевести деньги за проданный дом на свой новый именной счет. У Юлии слегка кружилась голова от напряжения, но сердце билось ровно, и она была уверена в правильности своих действий. Главную задачу ее поездки в Женеву можно было считать выполненной.

Владимир, как и накануне, сидел все за тем же столиком кафе «Казанова». Ему было все равно, где ее ждать – в Женеве так в Женеве. Юлия была теперь дорога ему, как никто другой. Он с интересом смотрел на озеро, на город, на цветущие деревья и нежную зелень молодой травы. Иногда он с любопытством поглядывал на пестро одетых шумных туристов, расположившихся за соседними столиками. Он думал о Юлии, о ее таинственных делах и не мог решить, кто же они друг другу? Только попутчики в одном поиске? Или все же нечто большее?

Оживленная, сияя улыбкой, Юлия подлетела к его столику:

– Володя, милый, у меня новости! Мое дело решилось! – И она, не вдаваясь в подробности, с ходу, залпом выложила ему, что у нее есть деньги на хороший дом в любом уголке Европы и на безбедное существование для них обоих в течение долгих лет. – Володя, мне нужен муж, который помог бы мне разумно управлять большим капиталом, хотя можно жить и просто на проценты... – Она торопилась, щебетала, излишне жестикулировала, потому что не была абсолютно уверена в том, что он примет ее новости с восторгом и пониманием.

Но он рассмеялся, нисколько не сомневаясь в том, что всегда сумеет сам заработать себе на жизнь и отстоять свою личную финансовую независимость, и заявил:

– Юлечка, дорогая, для меня сейчас слово «проценты» – не более чем знамение времени. Полагаю, что вместе мы во всем разберемся!

Дождливым московским утром, в самом конце марта, в кабинет директора банка Алексея Земцова секретарша, как обычно, принесла почту. Алексей вскрыл ежемесячное письмо из швейцарского банка, адресованное лично ему. На бланке значилось: «Поздравляем, вы стали счастливым обладателем личного цифрового счета в нашем банке. Его сумма составляет двадцать тысяч долларов». Дальше он читать не стал. Набрал номер телефона своего швейцарского уполномоченного и услышал:

– Какого черта ты играешь с нами в такие игры? Не ожидал от тебя!

– Что случилось? – похолодел Алексей.

– Твоя жена разорвала контракт об аренде и продала виллу. Новый хозяин выгоняет нас на улицу. Что ты себе позволяешь? Я считал, что ты ведешь бизнес цивилизованно.

– Но послушай, я ничего не понимаю. Давай по порядку. Откуда такие новости?

– Как откуда? От старика Ренодо, разумеется. Твоя жена была здесь и распорядилась имуществом единолично. Ты что, не понимаешь, что ты разорен?

Через неделю в гостиной загородного бело-синего дома в Чивереве Светлана делала свою обычную утреннюю разминку. Спортивный зал так и не был оборудован до конца, и ей пришлось поставить тренажер в гостиной. Комната была залита ярким солнечным светом, за окном стучала капель. Она быстро-быстро крутила педали велотренажера. Взгляд ее скользил по окнам. Самое большое окно в форме эркера – украшение гостиной – выходило на берег водохранилища. Сейчас через него видно было бескрайнее снежное поле с черными проталинами. Красота!

Светлана повернула корпус налево, посмотрела на соседский дом в виде терема на фоне темно-зеленого соснового леса и синего неба. Она замурлыкала какую-то нехитрую песенку и подумала, что скоро лето, она купит доску для виндсерфинга и научится ходить под парусом. На Пироговском водохранилище, около их пляжа, собираются самые отъявленные серфингисты. Представила, как она будет смотреться на доске, как пойдет ей шикарный новый купальник... Настроение у нее было прекрасное.

Зазвонил телефон, и она лениво взяла трубку. Звук был чистый, ясный, как будто говорили из соседнего дома:

– Светлана, здравствуй, это Юлия. Дети дома?

– Нет, они в городе.

– Они здоровы? Жаль, что электронная почта у вас до сих пор не налажена. Запиши им сообщение, пожалуйста.

– Здоровы. Записываю.

– Дети, я скоро позвоню. Целую. Скучаю. Мама.

– И это все? А вы где?

– В круизе. На другом полушарии. Как дела?

– Что-то у Алексея неприятности на работе...

– Да это не на работе, а на личном финансовом фронте.

– Что вы имеете в виду?

– У твоего Алексея, Светлана, как и десять лет назад, только начальный капитал – двадцать тысяч и старая квартирка в Париже.

– Как – двадцать? И все?!

– Все, Света. Вы будете начинать с нуля, как мы с ним когда-то.

В трубке повисла напряженная пауза. Потом тишину солнечного мартовского утра разрезал истерический женский крик:

– И на кой мне тогда сдался твой старый дурак?! Пусть ищет кого поглупее за эти деньги!

Content

Олег Рой
Муж, жена, любовница

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11