Анна Данилова

Сердце химеры

1

«Ее убили 27 сентября. Выстрелом в голову, вернее, в шею, в горло… Преступник промахнулся, целясь, вероятно, в висок…

Убили мою любовь, мою жизнь, мою Лору. Ее окровавленное тело нашли прямо во дворе дома, где жили ее родители и где так часто любила бывать она сама. Ночной прохожий наткнулся на нее, прикрытую мягкими осенними листьями… Была ночь, во дворе дома не горел ни один фонарь. Прохожий, как он после скажет, словно почувствовал что-то нехорошее, и сердце защемило…

Утром меня арестовали, вернее, задержали по подозрению в убийстве. По той лишь причине, что перед смертью Лора позвонила мне, а я ответил ей. Но разве этого достаточно, чтобы обвинить меня в столь тяжком преступлении? И разве только у меня была причина ее убивать?

Они позвонили ранним утром ко мне в дверь и потребовали, чтобы я пошел с ними. Как это ни странно, разговор происходил на кухне в квартире Лориных родителей. Это ли не насмешка судьбы? В квартире, где мне был знаком каждый предмет, каждая вещь… Отвечая на вопросы, я то и дело посматривал на дверь, ожидая, что вот-вот на пороге появится Лора, в своем коротеньком розовом халатике, и лицо ее при виде меня если не просияет, то, во всяком случае, примет удивительно-радостное выражение. Она всегда радовалась моему приходу. Если, конечно, знала, что я пришел. В те часы и минуты, что я проводил здесь, когда никто не знал об этом, мысли ее были заняты кем угодно, но только не мной. Лора была замужем и имела двух любовников (официальных). И я сделал все возможное и невозможное, чтобы всегда быть с ней рядом, чтобы быть в курсе ее бурной личной жизни, чтобы пропитаться всеми ее мыслями, чувствами, желаниями, проблемами, радостями и печалями…

Конечно, любой поступок, любую фантазию зрелого мужчины можно опошлить парой фраз, это так, и я это отлично понимаю. И сказать с уверенностью, что то чувство, что я питал к Лоре, было настоящей, возвышенной любовью, тоже сложно. Просто она была мне интересна, я получал удовольствие, наблюдая за ее жизнью, подслушивая все ее многочисленные и многочасовые телефонные разговоры, проникая в ход ее мыслей и пытаясь понять ее сущность.

Знал ли я, что когда-нибудь напишу о ней? Конечно, знал. Я и записывал время от времени свои впечатления от увиденного и услышанного, вернее даже сказать – от подсмотренного и подслушанного, собирая материал для романа… Но не предполагал, что полная картина ее молодой жизни сложится в стройный сюжет лишь после ее смерти и что именно ее смерть даст мне возможность наконец в полной мере насладиться своим творчеством, дать волю своей фантазии, эмоциям и смелым, даже дерзким суждениям. Я, мужчина, решил посягнуть на невозможное – понять внутренний мир молодой женщины…»

2

«– Ваша фамилия?

– Казанский. Михаил Львович.

– По паспорту вы – Михаэль.

– Да, это правда. Михаэль – любимое имя моей матери…

– Послушайте, я не спрашиваю, кому пришло в голову назвать вас таким странным именем… Я только спросил вашу фамилию.

– Казанский…

– Я понял. Кем вы приходились Ларисе Ступниковой?

– Никем. Точнее, я был ее соседом. И даже не ее соседом, а соседом ее родителей, Ступниковых.

– Если вы ей никем не приходились, то почему же перед тем, как ее убили, буквально за несколько минут, она звонила именно вам, а не своему мужу, к примеру?

– Этого я не знаю. Как не знаю и того, когда именно, в котором часу была убита Лора.

– Она была убита вчера ночью, около одиннадцати часов вечера. Вам же она позвонила в половине одиннадцатого. И вы с ней разговаривали, я смотрел время и продолжительность звонка…

– Так я и не скрываю.

– Зачем она вам звонила, неужели вам не понятен мой вопрос?!!

– Она позвонила, чтобы попросить у меня денег, сказала, ей срочно нужно.

– А не сказала зачем?

– Ей всегда были нужны деньги… На разные женские мелочи. У нее не было больших проблем, которые требовали бы крупных сумм… Да и долгов у нее тоже не было. И, насколько я знаю, ее никто не шантажировал. Ее звонок был обычный, понимаете? И ничего из ряда вон в нем не было…

– Она часто просила у вас денег?

– Не часто, но иногда…

– Она возвращала вам долги?

– Безусловно.

– Вам сколько лет, Казанский?

– Сорок пять.

– Ларисе Ступниковой было двадцать пять. Скажите прямо – вы были с ней любовниками?

– Нет.

– Какие отношения были между вами, помимо соседских?

– Можно сказать, дружеские… Я знал ее еще школьницей… Ее родители могут это подтвердить.

– А что вы можете рассказать о ее муже?

– Муж как муж. Слабый, безвольный, предрасположенный к суициду молодой человек с параноидальными склонностями… Ему всегда казалось, что Лора от него уходит…

– А что было на самом деле?

– Не знаю. Просто как-то она пожаловалась мне на то, что Гора ревнует ее ко всем подряд…

– Как вы думаете, он мог ее убить?

– Я не думал об этом.

– Лариса Ступникова была убита в квартире своих родителей…

– Как это?.. Ее же нашли во дворе…

– Выстрел был произведен в спальне… То есть получается, что она была дома у родителей, но они были в театре, это проверено… Дверь квартиры была заперта изнутри, но потом кто-то пришел, кому Лариса открыла дверь, и после того, как в нее выстрелили, она была еще жива… И это удивительно, что после такого тяжелого ранения она была в состоянии каким-то образом выбраться из дома… Кровь хлестала фонтаном, вся лестница в крови… Я думаю, что ее убили вы, Михаил, Михаэль… Да у вас на лице написано, что вы виноваты, жаль, что здесь нет зеркала…

Зеркало… Кажется, она говорила что-то о зеркале…

– Почему именно я?

– Да потому, что больше некому, понятно? Родители были в театре, муж – в командировке.

Мне казалось, что именно в ту минуту я был склонен к убийству. К убийству этого следователя, который смотрел на меня, как на преступника, и молол самую настоящую чушь. Да, родители Лоры действительно могли быть в театре, хотя театралами они никогда не были, и вообще это были совершенно заурядные, скучные и неинтересные люди. Но они предъявили следователю билеты на «Травиату». Аля, вернее, Алла Николаевна, опухшая от слез, не своим голосом рассказывала, о чем была эта опера. «О падшей женщине, которая полюбила…» Ее муж, отец Лоры, Валерий Сергеевич, лишь поддакивал. Аля призналась, икая от плача, что он спал во время спектакля, даже похрапывал и что зрители в соседнем ряду сделали ему замечание. Мне же сама мысль о том, что родителям Лоры требуется алиби, казалась чудовищной, нелепой. Лора была их единственным ребенком, любимой дочерью, и смысл всей их жизни заключался именно в ней. Лора была плодом их любви, и получилась красивой, с сильным характером, своенравной, ни на кого не похожей.

Почему следователь решил, что ее убил я? Следователь явно не психолог. Он просто идиот. И он ничего не знал ни о моей жизни, ни о нашей с Лорой жизни (той, что существовала только в моем воображении), ни о жизни Лоры с ее двумя (тремя? может, больше?) мужчинами.

Он сказал, что ее муж, Егор, в командировке. Это не так. И я отлично это знал, как знал многое, касающееся этой семьи. Повторяю, заурядной семьи. Но кто бы мог подумать, какое густое и зловонное варево человеческой жизни кипело здесь и выплескивалось через край, обжигая всех, всех…

Я знал, я чувствовал, что рано или поздно это случится, и кто-то из них двоих, из этих неврастеников, решится на это. Достаточно крепко выпить и вспомнить ту боль, что причинила Лора, чтобы прийти к ней с пистолетом и выстрелить… В голову. Вероятно, либо Гора, либо Вик, Виктор, ее любовник, можно даже сказать, второй муж, сделали это. Все, вся семья, включая свекровь Лоры, мать Горы, знали о существовании Вика (как и о существовании мальчика по имени Саша, которому она морочила голову вот уже полгода), но жизнь продолжалась…

Снаружи это были всего три окна на первом этаже кирпичного дома, заросшего плющом, а зимой ощетинившегося металлической сеткой с набитыми гвоздями – для этого самого плюща. Или дикого винограда. Я не знаю. Но летом в квартире Ступниковых всегда царил зеленый полумрак. Как в беседке.

А внутри – запущенное жилье: две с половиной комнаты, маленькая кухня, крохотная ванная комната. Пыльная неуклюжая мебель, крашеный пол (тот, кто его красил, даже не потрудился сдвинуть мебель, и видны были мазки краски, криво очерчивающие пианино, диван…), пожелтевшие кружевные занавески на окнах, зеленая толстая бархатная скатерть с пятнами чернил, помады и клея, продавленные кресла. В серванте, за мутными стеклами – такой же мутный, безрадостный хрусталь.

Когда я в первый раз появился здесь, я и предположить не мог, что это неприглядное и грязненькое жилище станет моим вторым домом. Тем более что я ценю чистоту, порядок, и моем собственном доме все иначе: я просто болен чистотой. Не знаю, обратили ли внимание Ступниковы на выражение моего лица, когда я впервые перешагнул порог их квартиры, но я-то знал, что его исказила гримаса брезгливости и отвращения. Я даже не помню, под каким предлогом я попал туда впервые (извините, у вас не найдется луковицы?), но цель моя была ясна и чиста: я хотел поближе рассмотреть Лору.

Их квартира долго пустовала, а я все эти годы много путешествовал, ездил по стране, писал рассказы, статьи и очерки для разных издательств, журналов. Когда же вернулся, то сразу понял, что квартиру купили и в ней поселилась семья. Первое время меня раздражал шум за стеной: передвигали мебель, вколачивали гвозди в стены, иногда работала дрель… Они обустраивались. Потом стало сильно пахнуть краской – вероятно, тогда-то Валерий Сергеевич, отец семейства, и покрасил полы, считая лишним передвигать мебель снова, особенно тяжелое пианино.

С соседями мы познакомились, столкнувшись на лестничной площадке, я представился, сказал, что они всегда могут рассчитывать на мою помощь, словом, был любезен, улыбчив, хотя на самом деле ничего, кроме беспокойства, такое соседство не сулило. Обыкновенная средняя семья: Аля, она же Алла Николаевна, стоматолог, сорокалетняя пухлая женщина с копной спутанных густейших соломенных волос, красивыми карими глазами и быстрой картавой речью; Валерий Сергеевич, наладчик на швейной фабрике – крупный брюнет, спокойный, равнодушный, с вечно сонным выражением лица – почему-то нравился женщинам… И только их дочь – восемнадцатилетняя Лора освещала все вокруг, заставляла мир вертеться вокруг ее стройных ножек… Невысокая, хрупкая, с тонкой костью, а потому не кажущаяся худой, с очень прямой спиной, как у балерины, белой кожей и густыми, в мать, волосами ярко-медного оттенка. Огромные глаза ее смотрели на мир с вызовом и презрением. Полная верхняя губа, капризная, мягкая, возбуждала мужчин, делала их слепыми и глухими и одновременно страстными, склонными к безумствам и даже суициду. Но обо всем этом я узнал позже… Первое же наше знакомство произошло во дворе, где Лора поджидала мать, чтобы отправиться в магазин за покупками. Солнце играло ее золотыми локонами, длиннющие ресницы медленно поднялись, и Лора посмотрела на меня, вышедшего из дома с мусорным ведром, надменно, как королева Марго.

– Привет, я ваш сосед, меня зовут Михаэль. А тебя?

Я понимал, что старше ее лет эдак на двадцать, но никогда не чувствовал себя зрелым, старым, а потому повел себя с ней, как ровесник. К тому же мне было интересно, как отреагирует на мое приветствие эта маленькая королева.

– Меня зовут Лора. Предки говорили о тебе. Ты – писатель?

– Да… – неуверенно проговорил я, в душе боясь отпугнуть молоденькую, с насмешливым взглядом соседку. Вряд ли ей понравится общаться с человеком, на котором как будто стоит клеймо серьезного писателя. Обыватели склонны думать, что с писателями вообще опасно общаться – поговоришь, а он потом твой разговор быстренько так на бумагу… Или расскажешь какую-нибудь тайну, а он потом впишет ее в свою книгу…

– Интересно. Никогда не видела живых писателей.

– Что, все больше мертвых? – идиотски пошутил я, как шутил уже не один год, слыша подобные реплики.

– Нет, – серьезно произнесла Лора, – и мертвых тоже не видела. И вообще, я не понимаю, как это можно вот так… писать… Вы свои сюжеты берете из жизни?

Я понимал, что она искренне интересуется мной и моим ремеслом, но вопросы ее ничем не отличались от вопросов всех тех, с кем мне приходилось беседовать до той поры. Она была такая же, как все.

Я все это пишу сейчас потому, чтобы было понятно, что Лора была обыкновенной девушкой, а потом обыкновенной женщиной. И прошло уже много времени с тех пор, как мы были знакомы, а я так до сих пор и не понял, почему именно она последние пять лет занимала все мои мысли и чувства… И почему она была мне так интересна. Возможно, стань она моей любовницей, я сразу остыл бы к ней, потерял интерес, перестал бы обращать на нее внимание. А так, испытывая по отношению к ней постоянный любовный зуд и изнемогая от желания, я делал все возможное, чтобы хоть как-то приблизиться к ней, стать частью ее сумбурной и нелепой жизни… Вероятно, я был влюблен в нее, но разве так я представлял себе любовь? И разве такой должна была быть моя возлюбленная? Я пытался разобраться и делал все возможное, чтобы моя страсть и нежные чувства были разоблачены мною же, чтобы я разочаровался наконец в ней и она ушла из моего сердца. Но чем ниже и преступнее бывали ее помыслы, тем сильнее заводился я, порой едва сдерживаясь, чтобы не признаться ей в любви.

Конечно, я лукавлю, говоря о любви. Она появилась много позже. А тогда, в те августовские дни, когда я только познакомился с Лорой, мне не хватало вдохновения, я знал, что мне надо начинать роман, я был захвачен идеей написания даже не просто романа, а саги о семье, причем о семье обыкновенной, рядовой, мне хотелось показать, что даже в таком болоте можно найти жемчужину, и этой жемчужиной как раз и должна была стать Лора…

Я снова ушел от темы. Да, я искал вдохновения, мне хотелось работать, уйти с головой в роман и погрузиться в мир своих фантазий, но простых «здравствуйте – до свидания» с членами выбранной мною семьи было явно недостаточно. И тогда я понял, что ради творчества, ради такой благородной цели, как написание романа, я имею право воспользоваться тем, что уже много лет не давало мне покоя… И я сделал это».

3

«Все случилось быстрее, чем я мог себе предположить. Чувствуя, что надо мной нависает обвинение, причем тяжкое, я понял, что надо действовать. Без меня вряд ли нашли бы убийцу Лоры. Ведь кто, как не я, знал ее жизнь лучше других. Я знал и внешнюю и внутреннюю сторону этой жизни. Я понимал, что меня сейчас посадят в машину и увезут из привычного мне мира, запрут в камеру предварительного заключения вместе с какими-нибудь подонками, вроде тех, кто убил мою любовь, и преступление так и останется безнаказанным. Я принял решение бежать. Не из кухни – там старые окна, с закрашенными рамами, которые никто и никогда не открывал, равно как и не мыл. Но я мог спокойно выйти и оказаться в гостиной. Из гостиной переместиться в темную, без окон, комнату, в которой спала Лора, когда приезжала в гости к родителям. А там существует стена, та самая стена и дверь, о которой знал только я. Узнал я о ней случайно. Мне и раньше было известно, что наши две квартиры прежде, еще в те времена, когда этот дом только построили, принадлежали семье известных в городе юристов. Потом они построили себе двухэтажный дом поблизости от городского парка, с видом на пруды. А с этими квартирами расстались – одну продали моему отцу, другую долгое время сдавали случайным жильцам, и так было до тех пор, пока ее не купила семья Ступниковых (это удивительно, что у них нашлись деньги на столь дорогую покупку, предполагаю, что они продали комнату в коммуналке в самом центре города, прежде принадлежавшую умершей родственнице, чтобы обзавестись собственным жильем). Раньше в стенах были двери: одна вела из моей гостиной в гостиную Ступниковых и теперь была надежно замурована, заштукатурена и заклеена обоями. Про вторую же Ступниковы не знали. Знал только я да семья юриста, которой не было уже никакого дела до всего этого архитектурного таинства. Вторая дверь вела из моей кладовки как раз в ту самую маленькую темную комнату, где ночевала Лора. Пространство на узкой стене между кроватью и креслом, вечно заваленным барахлом, было тоже заклеено обоями; в дверь были вмонтированы мощные металлические крючья, на которых в несколько слоев вешалась одежда. И так получалось, что дверь была самым естественным образом замаскирована, прямо-таки завалена. Поэтому, когда я, пробираясь в Лорину спальню, открывал дверь, она двигалась с трудом, настолько была тяжела. Петли я время от времени смазывал маслом, чтобы они не скрипели. С этой дверью были связаны у меня самые невероятные приключения, о которых я расскажу позже, сейчас же хочу объяснить, каким образом она послужила мне в тот роковой день, когда меня чуть не повязали и не упрятали за решетку…

Моему следователю позвонили, и он, чтобы я не услышал разговора, вышел из кухни. Я тотчас встал и, пользуясь тем, что квартира пуста и что только группа людей курит в подъезде, работая над лужами крови и отпечатками на входной двери, беспрепятственно покинул кухню, а уж оказавшись в гостиной, метнулся в темную комнату, нащупал в темноте ручку (она всегда была обвита каким-то газовым длиннющим шарфом, висевшим там, вероятно, с того самого момента, как только Лора поселилась в этой комнате), открыл дверь, проскользнул в свою кладовку и тихо, как мог, затворил за собой дверь. Все, теперь я был в относительной безопасности. За каких-нибудь четверть часа я быстро собрался, вылез через окно спальни и оказался в нашем дворовом палисаднике на мягком ковре из листьев. Прикрыл за собой окно, надеясь, что воры не заметят, что оно закрыто все-таки неплотно, быстрым шагом направился к своей машине, которую парковал всегда под своими окнами, выходящими на шумную, оживленную улицу, сел и быстро, насколько это было возможно, помчался за город. Я уже знал, где найду приют. В поселке Синенькие. Там находилась дача подруги моего отца, Маргариты, которая вот уже два года жила у своей дочери в Испании, а мне поручила присматривать за домом. Отца уже давно не было в живых, но наша дружба с Маргаритой не увядала. Мы перезванивались, обменивались электронными письмами, поздравляли друг друга с днем рождения и Новым годом. Она каждый год собиралась приехать в Россию, повидаться с друзьями и, быть может, продать дачу, но как-то все не складывалось – вероятно, в Валенсии ей было уютно и не так одиноко рядом с дочерью, как после смерти моего отца…

Если бы я был беден, то непременно воспользовался бы возможностью сдавать дачу Маргариты – настолько красив, удобен был этот дом, построенный на самом берегу Волги. Запущенный сад, густо разросшийся и почти непроходимый, частично закрывал вид, и я всегда думал, глядя на ровный белый бетонный забор, что, будь дом построен на холме, все выглядело бы иначе.

Только после отъезда Маргариты, прожив здесь почти месяц и работая над очередным романом (для этого мне пришлось подключить Интернет), я понял, что дом – это живой организм, который необходимо поддерживать, ухаживать за ним, заботиться. Он словно жил и дышал и требовал к себе постоянного внимания. Мы с ним подружились сразу. Первое, что я сделал, это подремонтировал крышу, привел в порядок протекший потолок, сменил обои в спальне, причем делал все это с удовольствием, представляя себе, что это мой дом… Конечно, я мог бы попросить Маргариту продать мне его, но давняя моя мечта взяла верх – и я купил кусок земли в Лазаревском, на берегу моря, и даже заказал проект нового, одноэтажного, но просторного дома…

Знал ли я, что Лора время от времени похищает у меня ключи от дома в Синеньких, чтобы провести там время со своим очередным любовником? Безусловно. Больше того, я сделал копии ключей, и на видном месте, в прихожей, на стене висел именно этот комплект, оригинальная же связка ключей была надежно спрятана в моем письменном столе.

Теперь, когда Лоры не стало, приезд сюда вызвал во мне целую бурю чувств. Оставленные ею вещи – заколка для волос, коробка с крошками печенья, пустая бутылка из-под вина – казались не следами блуда и обмана, а чем-то невинным и таким трепетным, безвозвратно потерянным.

Я вошел в дом, заперся и бросился на кровать. Я долго лежал ничком, не в силах понять, что же произошло на самом деле. Неужели все это не сон и Лоры на самом деле больше не существует? Кто посмел ее убить? За что? Даже если предположить, что это сделали из ревности ее мужчины, то зачем убивать? Неужели нельзя было найти другого способа вернуть ее, оставить себе? Ведь она была проста в своих желаниях: больше всего на свете она хотела быть любимой и страшно боялась нищеты… Значит, кому-то из двух ее основных, я бы сказал, мужчин – мужу или любовнику, – надо было сильнее любить ее и давать побольше денег. Зачем же убивать?

Целились в голову, голову… Значит, не оставляли шанса. Однако, выстрелив, убийца бежал, не дожидаясь конца. Он не видел, как Лора, держась слабеющей рукой за горло, извергавшее фонтаны крови, спускается по ступеням вниз, на свежий воздух… Возможно, она еще надеялась, что ее кто-то увидит, поможет. Но никто не увидел. Даже ночной прохожий чуть не наступил на нее… И это неудивительно. Она, маленькая, обескровленная, лежала, вытянувшись вдоль дорожного бордюра, утопая в ворохе прилетевших, опустившихся на асфальт мертвых листьев, в черной шелковой пижаме. («Михаэль, я умираю по этой пижаме. Она стоит огромных денег, но она их стоит. Обещаю, что покажу тебе ее, если ты дашь мне взаймы. Я на следующей неделе верну, мне Гора обещал. А если он не сможет, то Вик, ты же знаешь, за мной не заржавеет…»)

У меня до сих пор стоит в ушах ее хрипловатый смех…

Я поднял голову и прислушался. Нет, показалось. Никто не смеялся. Это воспоминание, и в моей памяти она навсегда останется живой, дерзкой, грубоватой, простоватой, даже нелепой в своем желании выделиться… Так, как гордо носила она на плечах свою голову, не носил никто, кроме царственных особ. Лора же причисляла и себя к царственным особам. Все подчинялись ей. Даже я. Это для нее мама Аля по утрам варила сладкую манную кашу и посыпала ее изюмом, это для нее отец чистил зеркального карпа, это для нее любовник-неврастеник Вик (Виктор) покупал красную икру и клубнику в январе, это для нее свекровь заказывала в Москве австрийские туфли и какие-то немыслимые, с вытяжкой из улиток, кремы для лица… Это ради нее я так много времени проводил в их жуткой квартире, и ради нее я, рискуя быть застигнутым врасплох, произвел на свет довольно-таки хитроумное устройство, позволяющее мне подслушивать все ее телефонные разговоры в квартире ее родителей. Ради того, чтобы слышать ее, видеть, чувствовать ее близкое тепло…

Я не заметил, как наступила ночь. Удивительное дело, но, даже находясь на пике нервного возбуждения и вздрагивая от каждого шороха в страхе быть обнаруженным и арестованным здесь, в этом доме, я не потерял интереса к жизни и аппетита. Возможно, виной тому мое природное здоровье. Я поужинал мясными консервами, выпил крепкого чаю и расположился перед телевизором в спальне, пытаясь понять, что же все-таки сегодня произошло…

Итак. Меня обвинили в убийстве. Я сбежал из-под самого носа следователя (он никогда в жизни не простит мне своего позора). Я исчез, предоставив всем тем, кто работал в квартире Ступниковых, ломать голову над тем, как мне это удалось сделать. Получалось, что я прошел мимо них незамеченным. Возможно, подумал следователь, не обнаружив меня в квартире, он спокойно прошел мимо нас, пользуясь нашей занятостью… Но разве такое вообще возможно, что меня не заметил никто?! Абсолютно?! Разве что я прошел через стену? («Быстро проверить все стены!») Нет, они никогда не найдут эту дверь в темной спальне. Кишка тонка. Они будут думать, что я сбежал через окно. Возможно, окно в гостиной и открывается, но тогда как же я ушел, предварительно закрыв его на шпингалет за собой? Значит, не через окно… Но куда я делся? Следователь задерет голову наверх, чтобы поискать меня и на потолке, а вдруг я так же проворен, как и Жан Рено, нависший над своими преследователями в «Леоне»? Чтобы и дальше не позориться перед своими коллегами, он наверняка закроет эту тему и все усилия направит на мои поиски. Первым делом они взломают мою квартиру… Хотя я не знаю, имеют ли они на это право. Есть ли смысл во всем этом? Неужели они полагают, что я спрятался от них в собственной квартире?

Свой телефон я отключил сразу же, как только покинул квартиру Ступниковых. Не зная, насколько технически оснащена наша милиция, но предполагая, что мой телефон могут засечь, будь он включен, и, стало быть, вычислить район моего местонахождения, я решил не рисковать. Да и к чему мне телефон? Главное, что они меня не найдут и я относительно свободен.

Ядовитая мысль о том, что теперь-то мое творение обретет идеальную форму криминального романа, поскольку я волей судьбы оказался втянут в историю с убийством Лоры, я почувствовал сладковатый вкус приближающегося вдохновения…

Пока что у меня имелись лишь некоторые наброски, детали, метафоры, записи многочисленных телефонных разговоров Лоры (которые и тогда еще попахивали скорой и трагической развязкой, но разве ж Лору было остановить?!), другими словами, материал для романа о молодой женщине, жаждущей любви и терявшей на каждом шагу свои идеалы… Теперь же, когда Лоры не было, когда ее нежное тело леденело в грязном морге, каждое слово, произнесенное ею по телефону, могло быть истолковано иначе, все в ее истории приобретало роковой характер, красно-черные краски смерти…

Я включил свой ноутбук и нажал на первый же файл в папке «Лора».

4

«– Гора, ты помнишь мои теплые панталоны? Такие красные… Я их надевала под юбку… Так слушай меня. Их надо найти и к моему приходу погреть на батарее… Холод жуткий, у меня зуб на зуб не попадает. Еще набери в ванную горячей воды, только очень горячей, чтобы к моему приходу она немного остыла. И сыпани туда соли побольше, ты знаешь, желтая такая банка, соль с запахом ванили… Вот приеду, лягу в ванну и буду лежать, пока не сварюсь… Где я? В автобусе, милый, где же еще?! Ты, кстати, машину отремонтировал? А чего тогда спрашиваешь? Денег нет? Это я уже где-то слышала. Так спроси у своей мамочки или у папочки. Гора, мне все это надоело. Ты знаешь, я заказала шубу Глафире. Она со дня на день вернется из Греции, что я ей скажу: извини, Глафирочка, у меня денег нет? Гора, не заставляй меня так унижаться. Я и так унижена с самого рождения… Ладно, ты понял про панталоны? Да, чуть не забыла, рядом с ними положи на батарею теплые носки. Белые такие, пуховые, они в шкафу, на верхней полке. Слушай, я говорю тебе об этом, и у меня ноги словно теплеют, представляешь? Все, дорогой, целую тебя».

«– Вик? Это я. Ты сделал, как я тебе сказала? Достал из морозилки курицу? Вот и славненько. Теперь поставь вариться бульон. Кастрюлю возьми белую, в красных маках… Не знаю точно, когда я к тебе приеду, но приеду, это точно. Ты деньги достал? Лапочка… Обожаю тебя. Ты же знаешь, Глафира не станет ждать денег, сразу шубу перепродаст… А она, знаешь, какая, с капюшоном, норковая… Я тебе перезвоню. Где я? В автобусе… Здесь такая холодина… Ладно, Вик, дорогой, целую тебя».

Ни в каком автобусе она не ехала. Она сидела, провалившись по уши в теплое уютное кресло и закутавшись в теплую шаль в гостиной квартиры своих родителей, и ела торт, запивая его чаем. Все это я узнал, прослушивая ее телефонные разговоры, находясь через стенку от нее и весь обратившись в слух. Перед тем как поговорить со своими мужчинами – мужем и любовником, она болтала с подружкой Глафирой, той самой, которая, по ее словам, должна была уже вернуться из Греции с шубой.

«– Глафира, привет… Приходи, я у мамы. Я тут торт ем. Какой еще покупной? Когда я покупала торты? Я его сама пекла. За шубку спасибо, она – просто прелесть. Пришлось на родителей надавить, они кредит в банке взяли. Чего только не сделаешь для любимой дочки! А что Гора? Гора – ничего. Как всегда. Но и бросать его тоже жалко. Без меня он пропадет… Сейчас позвоню ему, но знаю, что бесполезно… Приходи, Глаша, погадаешь мне. Да и вообще, мне так много рассказать тебе нужно… Я тут с одним мужчиной познакомилась… Случайно. Он подвозил меня… Представляешь, сажусь я в машину, вся из себя такая… Ну, он и клюнул. Спросил телефон и в этот же день позвонил, свидание назначил… Глаша, не телефонный разговор… Приходи, а то от торта ничего не останется…»

За Гору, Егора, она вышла замуж по большой любви. Их познакомили, и они удивительным образом понравились друг другу, уже на второй день знакомства Лора осталась ночевать у Егора, а через месяц они подали заявление в ЗАГС. Аля пришла ко мне и самым торжественным образом попросила денег в долг – на свадьбу Лоры.

– Понимаете, Михаэль, деньги у нас есть, но Лора хочет какое-то необыкновенное платье, да и свадьбу решили отпраздновать на теплоходе… Она же наша единственная дочь, да и замуж выходит, как она говорит, на всю жизнь…

Очень хотелось в это верить, и я с легкостью дал им денег. На свадьбу они меня, правда, не пригласили, да я и не обиделся: ну кто я им такой? Сосед. Разве могли они предположить, насколько тяжело для меня было вообще осознавать, что моя Лора, как я ее уже про себя начал называть, будет теперь принадлежать какому-то хлюпику, маменькину сынку, внешне – прыщавому подростку с осторожным взглядом и мокрым ртом? Гора работал в какой-то конторе, связанной с книжным бизнесом, ходил всегда аккуратно одетый, и движения его были плавны, медленны, как у кисейной барышни. Вдвоем – Лора и Гора – смотрелись как сущие дети, поскольку в Лоре лишь только проглядывала женственность, а в Горе – мужественность. Какими-то они были недоделанными. Но я-то в своих фантазиях превращал Лору в женщину, обучал ее любви и всему тому, что мне хотелось бы видеть в своей жене. И кто бы мог подумать, что она так вот быстро окажется в руках молокососа? Возможно, мне надо было как-то форсировать события, намекать родителям о своих чувствах к их дочери да и приударить за самой Лорой, но мне тогда казалось, что она слишком молода, что восемнадцать лет – это почти ребенок, девочка, а я так боялся травмировать ее своими мужскими желаниями, своими конкретными, целенаправленными ухаживаниями. К тому же я тогда еще находился в том блаженном состоянии созерцания, которое приносило мне массу удовольствия и без более близкого контакта с возлюбленной.

До того как выйти замуж за Гору, Лора ни с кем не встречалась, она была девственна и проводила все свое свободное от еды и сна время (она после школы нигде не работала и не училась, ссылаясь на больные нервы) в чтении романов. Я наблюдал за ней, находясь в ее квартире, прячась в темной комнате и испытывая сильнейшее чувство страха перед разоблачением. Но кто бы знал, как часто я бывал вознагражден на свою дерзость и смелость! Лора пользовалась темной комнатой исключительно для сна или для того, чтобы взять там одежду. Переодевалась же она в гостиной, тем более что родители большей частью отсутствовали, а потому прятаться было просто не от кого. Она свободно расхаживала по квартире голышом, словно привыкая к этой своей раздетости и обретая тем самым некую уверенность в своей внешности. У нее была красивая полная грудь, миниатюрное тело, но, повторюсь, не костлявое, какое могло быть при ее размерах, словно вместо костей у нее был тончайший проволочный каркас. Стройные бедра приводили меня просто в восторг, как и ее узкая красивая спина, наполовину скрытая тяжелыми золотыми локонами.

Лора любила пудру, и пудрилась везде, где только могла. Высматривая ее из своего убежища, я пытался представить себе ее реакцию в случае, если она меня заметит, и всякий раз приходил к выводу, что я ее совершенно не знаю. Испугается ли она настолько, что накричит на меня и наши отношения, пусть даже пока только соседские, будут разорваны? Или напротив, оценит мой порыв и желание подсматривать за ней и позволит мне чуть больше, чем положено соседу? Судя по той литературе, которой она зачитывалась (Шекспир, Лопе де Вега, Вилье де Лиль Адан, Гофман и т. п.), она была склонна к авантюризму, но насколько он в ней был развит, я пока еще не знал. Однако понимал, наблюдая за ней, что в ней медленно, но верно пробуждается чувственность, что где-то внутри нее дремлет желание, ищет своего выхода… Возможно, знакомство с Горой как раз и совпало с ее желанием удовлетворить свое женское любопытство и вступить в близость с мужчиной. И, судя по всему (уж не знаю, как там у них все это произошло), Гора ее устроил. С другой стороны, он же был ее первым мужчиной, а потому и сравнивать-то ей, бедняжке, было его не с кем. Возможно позже, вообразив себя одной из романтических героинь любимых книг, она познала не один десяток мужчин, и Гора на их фоне побледнел, растворился, однако жить она продолжала с ним и разводиться собиралась лишь на словах. Я так думаю, что ей нужно было такое место, куда бы она могла вернуться после своего блуда – дом, гнездо, нора, где она могла бы с упоением зализывать свои раны и обдумывать дальнейшую жизнь. Время от времени она возвращалась в родительский дом, однако там не было влюбленного в нее по уши Горы, а ей на тот момент требовалась жертва, раб, который бы мыл ее, как куклу в ванне, разогревал бы ей ужин и стирал чулки, а еще, и это главное, выслушал бы ее, утешил и приласкал. Она просто-таки упивалась этой своей женской силой, позволявшей ей, становившейся с каждым годом глубоко порочной и необузданной в своих желаниях, удерживать подле себя желавших ее мужчин. (В их числе, между прочим, был и ваш покорный слуга… И это при том, что я так ни разу и не дотронулся до нее! Разве что получал время от времени быстрые, безвкусные поцелуи благодарности за одолженные деньги – она целовала, не глядя, попадая своими густо накрашенными губами то в щеку, то в висок, то в нос…)

«– Я сегодня останусь у мамы. Ей нездоровится. Говорю же, Гора, она заболела. И не жди меня сегодня… Нет, дело не в Вике, и вообще, я с ним рассталась. Ты же помнишь… И не начинай все снова! Я устала от твоей любви, ревности…»

Ей нравилось играть роль роковой женщины, сочиняя по ходу действия целые душераздирающие монологи, суть которых сводилась к следующему: как же вы все мне надоели, вы все хотите от меня любви, а сами не способны ни на что (подразумевались, конечно, помимо любви – деньги, подарки). На подарках она была просто помешана, и я воспринимал это как элементарную невоспитанность. Вероятно, это родители испортили дитя, заваливая с детства подарками. Ребенок вырос и стал требовать такого же к себе уважения и любви, подкрепленного материально, от всего окружения. Обнаружив этот ее грешок, я стал главным дарителем, вот только каждый раз ломал себе голову над тем, как бы удобнее вручить ей тот или иной подарок, чтобы она не поняла, что я безнадежно влюблен в нее… В нашей стране великое множество праздников, вот я и подгадывал, когда именно вручить ей то японский зонтик, то отрез бархата (у Лоры гардероб ломился от платьев и юбок, сшитых из этой благородной и так любимой ею материи), то серебряный браслет, то духи… Я не мог дарить ей дорогие вещи, поскольку тогда она все поняла бы, раскусила меня, и неизвестно, чем бы закончились наши отношения… Это сейчас, когда Лоры не стало, я начал понимать, как же я был глуп, непроходимо глуп, скрывая свои чувства, и что, возможно, моя любовь спасла бы ее от многих ошибок и заблуждений. Но как тяжело признаться себе в том, что я боялся ее! Я, взрослый мужик, с опытом семейной жизни (я был женат на Полине, и наш трудный брак продлился целых три года) и имевший в разное время любовниц, трепетал перед соседской девчонкой, как школьник… Все время, что я следил за Лорой и умирал по ней, я больше всего боялся быть высмеянным ею, поскольку знал, как остер ее язычок и сколько яда пульсирует в ее железках от рождения. И лишь после того, как она умерла, мне стало ясно, как же ничтожна была жизнь стороннего наблюдателя, профессионального подглядывателя, человека ущербного, все чувства которого из сердца переместились в зрачки и барабанные перепонки…

Если бы кто-то подглядывал за мной, то решил бы, что я всего-навсего пошлый вуайерист, да просто свинья, нахально вторгавшаяся время от времени в чужую частную жизнь и без зазрения совести подслушивавшая биение чужой жизни.

Мой компьютер полнился записанными телефонными разговорами Лоры, в которых та часть, которая была произнесена ее мужчинами-собеседниками, была опущена мною, как нечто невыразительное, неинтересное, прилагаемое к активной и инициативной части Лориной речи. Как правило, суть разговора излагалась Лорой, да и весь разговор вела она, как опытный проводник, отлично знавший направление и конечный пункт.

Помимо телефонных разговоров я записывал многочисленные истории Лоры, которые знал либо от нее лично, либо также благодаря подслушиванию ее разговоров с подругами. Бывали и случаи из жизни, свидетелями которых являлся я сам. И это были самые болезненные для меня факты ее биографии…

Сейчас, когда я был один и мне никто не мешал сосредоточиться и подумать о том, кто и за что мог убить Лору, я, просматривая свои записи, все больше и больше склонялся к тому, что убийцей ее мог быть либо Гора, либо Вик. Саша, высокий, худой красногубый парень с вытаращенными глазами и носом, забитым разросшимися аденоидами, был не в счет – слишком молод, слишком глуп, слишком труслив, чтобы быть способным на такое. К тому же он был, на мой взгляд, здоровым в отличие от этих двух психов – Горы и Вика.

Почему я не записал в убийцы ее остальных, «разовых» любовников? Да потому, что убийство было совершено в квартире ее родителей, а Лора вряд ли давала своим «денежным мешкам» их адрес. В этом не было никакого смысла. К тому же если с Горой и Виком ее связывала какая-никакая, но любовь, то с остальными – вполне конкретные, я бы даже сказал, экономические отношения: Лора спала с ними исключительно за деньги. Реальной, озвученной таксы никакой не было, но она существовала в Лориной взбалмошной головке: «Представляешь, – возмущалась она в трубку, разговаривая с подружкой Глафирой, – эта свинья дала мне всего сто долларов! Он что же, думает, что я такая дешевка?!» Было ясно, что это свидание было первым и последним. Начитавшись романов и вообразив себя обнищавшей графиней, заложившей свой последний дом, Лора продавала себя, как последняя проститутка, причем не где-нибудь, а в гостинице, где работают настоящие профессионалки. Уж не знаю, как она с ними договаривалась, но ее редкие попытки украсть у них хлеб ничем особо криминальным не заканчивались.

Как я вообще узнал об этом? Случайно. Ко мне приехал друг из Москвы, Макс, поселился в гостинице «Европа» и пригласил меня на ужин. Вот там-то, в холле гостиницы, на лестнице я и увидел свою Лору в компании двух командировочных. Видно было, что Лора нервничала и хотела как можно скорее зайти в номер, чтобы никто из знакомых не увидел ее. Я же, понимая, что она оказалась здесь не случайно (и что только вполне определенные обстоятельства позволяли двоим мужикам лапать ее, подталкивая в спину и направляя в свой номер), сделал так, чтобы она меня не увидела. Приятель мой, не понимая, зачем я тащу его вниз, решил, что мы идем в ресторан. Попытался заартачиться, мол, мы можем выпить вина и в номере, поэтому мне пришлось, зная его чрезмерную, порядком раздражавшую меня скупость, сказать, что угощу его ужином, после чего он уже шагал рядом со мной едва ли не вприпрыжку. Я имел самое смутное представление, какие именно дела привели его в мой город (кажется, он представлял интересы мебельной фабрики Подмосковья, штампующей «испанскую» мебель в подпольных цехах), но одно я знал твердо: Макс – бабник, и все сэкономленные на ужине деньги и командировочные потратит на женщин. Жене же привезет в подарок какую-нибудь безделицу вроде павловопосадского платка или подноса, расписанного под Хохлому… И уже за столом, изрядно выпив, я вдруг представил себе, что Лора успела переспать уже и с ним, пусть не в этот раз (Макс только что приехал), и мне стало дурно.

– Как ты проводишь здесь вечера? – спросил я у Макса, чувствуя, как краснею. Больше того, по лицу моему покатился пот, предательский, обильный.

– Когда сильно устаю, то ужинаю и ложусь спать. А если есть время и возможность, звоню одной знакомой, и мы проводим вечер вдвоем.

– Проститутка? – прохрипел я, не понимая, отчего я так волнуюсь.

– Да нет, нормальная девчонка. Познакомились однажды на набережной… У нее муж где-то в Сибири работает, дома редко бывает, вот жена и скучает…

Я немного успокоился. Нет, это не Гора. Гора не в Сибири, он вообще работает непонятно где и кем, вроде бы теперь в строительной фирме (или я снова не в курсе).

– Что, и денег не берет?

– Какие деньги, брат… Она же ради удовольствия встречается. Может, это она мне еще доплачивать должна, что я заменяю ей на время мужа…

Я слушал его, а перед моими глазами стояла Лора. И два ее спутника, увлекающие ее в гостиничный номер. И не страшно ей, моей девочке, оставаться наедине с ними? Неужели ей действительно так нужны деньги, что она зарабатывает их таким вот образом? Куда смотрит ее муж? Любовник? Родители, наконец? Мне вдруг захотелось найти ее и вырвать из лап этих подвыпивших командировочных, спросить ее, сколько ей нужно денег, чтобы она не шаталась по гостиницам и не продавала себя, как последняя шлюха. Но где ее искать? В каком номере? Меня в тот вечер охватила такая тоска, что я готов был разрыдаться на плече Макса.

А на следующий день я, размякнув в кресле, в наушниках слушал (вернее, подслушивал) ее телефонные разговоры со своими близкими и подружками, ждал, когда же она выдаст себя, кому первому признается в совершенном ею преступлении. Но так и не дождался. Она говорила о чем угодно, но только не о вчерашнем свидании. И все разговоры ее носили агрессивный характер.

«– Гора? Ты где был вчера? Я тебя прождала целый вечер, а потом мы с Глафирой отправились к моей тетке, помогать ей готовиться к юбилею… Ты слышишь меня? Я спрашиваю тебя, где ты был? В гараже, значит? И что ты там делал? Послушай меня, Гора, ты в машинах не разбираешься, ты не мог ее ремонтировать. Вот я и спрашиваю – что ты там делал? И где ночевал? Дома? Где – дома? У мамы? А почему мне не позвонил? Нет, дорогой, ты мне не звонил. Если ты считаешь, что имеешь право так со мной обращаться, флаг тебе в руки! Но только найди себе другую жену, ты понял меня?..»

Она разговаривала с ним жестким тоном, рубила на куски фразы, причем фразы привычные, повторяемые по пять раз на день, и ей казалось, что она нападает на мужа, обвиняя его в том, чего, скорее всего, и не было (Глафира стала его любовницей много позже, и в день убийства Лоры Гора был у нее, я это точно знаю, поскольку слышал, как он договаривался с ней по телефону из квартиры Ступниковых, другое дело, он мог уйти от Глафиры, чтобы убить Лору, а потом вернуться обратно, и Глафира наверняка подтвердила бы его алиби), а на самом деле она словно оправдывалась, но это знали только мы двое – она и я.

«– Глаша? Привет. Приходи, у меня суп харчо. И принеси те сапоги, которые ты мне показывала. Знаю, что велики, но что поделать? Набью в носки ваты, и все. Не в первый раз. И жакет принеси бархатный. Мне кажется, что я созрела. Да знаю я, что тебе деньги нужны, а кому они не нужны? Да, кстати, а где ты видела кошкин дом? Я домой уже купила такой, теперь хочу еще один, для другой Симы… Вик терпеть не может кошек, но держит Симу только ради меня. По-моему, у него даже аллергия на кошек… Кто? Вик? Как же, дождешься от него денег. Скорее рак на горе свистнет. Нет, мама подкинула. Нет, не ходила. Не встречалась. Пошли они все…»

Мне тогда показалось, что она плачет, что в глубине ее души все разрывается от жалости к себе, когда она вспоминает, как достались ей эти деньги на сапоги, жакет, какой-то там кошкин дом (ее собственная страсть вить гнезда везде, где ее хотят видеть, по ее мнению, была свойственна и кошкам, которым она покупала мягкие, обитые бархатом домики).

Эти ее фразы «…Нет, не ходила. Не встречалась. Пошли они все…» ранили меня в самое сердце. Мне бы тогда позвонить в дверь, упасть на колени перед ней и сознаться во всем, что я знаю и чувствую. Я отдал бы ей все свои деньги, я занял бы у друзей, если бы ей этого показалось мало, только чтобы она была счастлива. Что ж, каждый понимает счастье по-своему. Для Лоры, моей простой, непритязательной девочки, это могло быть новое платье, сапоги, шуба, духи, крем… Возможно, окажись на моем месте подслушивателя женщина, она бы поняла Лору, оценила бы радость от приобретения той или иной вещи, мне же все это казалось настолько не стоящим той цены, которую Лора за все это платила, что я просто зверел от такого несоответствия, мучился, переживал… Как же я жалел теперь, когда ее не стало, о своей нерешительности, бесхарактерности, страха быть высмеянным… Лучше бы уж она посмеялась надо мной, чем такой финал…

Конечно, человеку невнимательному, не смыслящему ничего в любви, телефонные разговоры Лоры с ее мужчинами могут показаться пустыми и неинтересными. Но надо было знать отношения этих людей, выстраивающиеся годами, чтобы понять, насколько циничны они и переполнены эгоизмом. Быть может, я заблуждаюсь на сей счет, но я, в какой-то степени человек наивный, пусть и доживший до седин, до сих пор все примеряю на себя. Предположим, я – муж Лоры. Я люблю ее. Знаю, что и она любит меня. И в то же самое время она изменяет мне, причем постоянно с одним и тем же партнером, с которым они вместе ведут хозяйство, говорят о любви, быть может, обо мне, строят планы на будущее… Сварив вишневое варенье дома (Гора, в вишневой крови по локоть, вынимал косточки шпилькой), Лора несет теплые еще баночки к Вику, где они вместе пьют чай… Что это? Как такое вообще может быть? Сколько раз мне хотелось ей сказать, что так нельзя, что это недопустимо, что рано или поздно у кого-нибудь из них лопнет терпение, и никто не знает, чем все это закончится… Но не сказал, не предостерег, не остановил, не схватил за руку… Не схватил за волосы, не притянул к себе, не поцеловал, не сделал своей женой, не позволил себе любить, а ей – быть любимой. И теперь она из-за меня, из-за моей слабости стала жертвой неврастеника, застрелившего ее, да еще так неумело, заставившего ее так страдать, захлебываясь собственной кровью…

Я выключил компьютер, не в силах вновь и вновь перечитывать написанное. Тишина в доме после того, как стих шум работающего компьютера, заложила уши… Было так тихо, так тихо, словно я на миг оглох.

Я понимал, что мой побег – не желание скрыться, спрятаться от правосудия. Нет. Я должен был воспользоваться свободой, чтобы найти убийцу Лоры. Но как я могу это сделать один? Никак. Убийцу должен искать профессионал, человек, который на этом собаку съел. Каждый должен заниматься своим делом… Он будет искать убийцу Лоры, а я оплачу все расходы. Я должен это сделать ради любви к ней, пусть даже и мертвой. Это будет частный детектив, из бывших ментов. Я помогу ему вычислить убийцу из трех близких Лоре мужчин. Покажу свои записи, и он все поймет. К тому же ему будет проще заниматься этим делом уже потому, что у него наверняка остались связи в прокуратуре и там он узнает подробности дела. Вот только где найти такого человека?

Я решил найти его через Интернет.

5

Невысокий толстенький человек лет пятидесяти, смуглый, в джинсах и черном свитере, улыбнулся мне, показывая белые зубы.

– Мне кажется, я уже где-то видел вас, – сказал он мне приятным жирненьким голосом, и я сразу же представил себе, как он намазывает себе хлеб толстым слоем масла.

– Может, и видели.

Мы договорились встретиться с частным детективом Вишняковым Львом Григорьевичем в старой деревенской столовой поселка Масловка, именуемой теперь «Приют грибников». Деревня находилась в низине, окруженная густыми хвойными посадками, осенью полными маслят и рыжиков. Я хорошо знал это место и выбрал его как нейтральное и расположенное неподалеку от Синеньких.

Остановив свой выбор на Вишнякове, я, как мне показалось, не ошибся: он приехал в поселок вовремя, всем своим видом произвел на меня самое благоприятное впечатление. Мне казалось, глядя на него, что такой человек, во-первых, умеет держать язык за зубами, во-вторых, много чего знает и понимает, в-третьих, от него исходила сила, которую я почувствовал, едва наши взгляды встретились…

– У меня к вам дело… Я не мог говорить с вами по телефону…

– Я догадался. Боитесь, что вас вычислят… Правильно. Очень даже мудро. Судя по всему, вы находитесь в розыске…

– Я сейчас все объясню.

Мы заказали по яичнице и кофе.

– Может, вы слышали: вчера ночью в городе была застрелена молодая женщина – Ступникова Лариса…

– Так… – Лев Григорьевич с аппетитом поедал яичницу. – И что же?

– Это моя соседка. Мы жили с ее родителями через стенку. Вчера ее нашли застреленной…

Вишняков достал из кармана джинсов маленький потрепанный блокнот и записал туда – Лариса Ступникова.

– Слушаю вас, Михаил…

– Меня зовут Михаэль.

– Красивое имя. И что же? Вы хотите узнать, кто ее убил?

– Да. Я был очень привязан к этой девушке… Я много знаю о ней, о ее семье, о мужчинах, с которыми она встречалась и которые не сумели… удержать ее при себе…

Я говорил не то, что хотел. Слова сами складывались во фразы, и мне было стыдно снова за свою скованность и нерешительность.

– Извините… – Лев Григорьевич достал телефон и кому-то позвонил. – Юра? Посмотри в сводках… Вчера была убита молодая женщина – Лариса Ступникова. Постарайся что-нибудь узнать. Потом мне перезвони. Все, пока.

Он положил телефон в карман и вернулся к яичнице.

– Это мой помощник – Юра. Он перезвонит. От кого вы прячетесь, Михаэль?

– Дело в том, что примерно за полчаса до смерти Лора позвонила мне. Обычный звонок, один из сотен таких же – она попросила у меня денег, несколько тысяч. Она обращалась с такой же просьбой и прежде, и это было нормально. Я с удовольствием одалживал ей, и она всегда мне возвращала. Так вот, они, эти люди, которые занимаются расследованием ее убийства, почему-то решили, что это я ее убил. Лишь только потому, что она перед смертью разговаривала со мной по телефону. Еще решили, что я был ее любовником…

– А на самом деле? – не поднимая глаз от тарелки, спросил Вишняков.

– Нет, – угрюмо ответил я.

– Она не сказала, зачем ей понадобились деньги?

– Нет. Не запомнил… Но я и не спрашивал, это неудобно. К тому же я приблизительно мог представить себе, зачем ей могли понадобиться деньги… Пустяки, понимаете?

– Пока нет. Наркотики, алкоголь?

– Нет, ни в коем случае! Она даже не курила, разве что баловалась с подругами…

– Тогда что вы считаете пустяками? Ведь речь шла не о нескольких сотнях рублей…

– Она любила красиво одеваться… – У меня горло словно распухло от стыда за ту, которой уже не было и которая все свои силы растрачивала на одежду, духи и разные другие мелочи. И тут вдруг я вспомнил, что Лора любила еще, и эта ее страсть открылась не так давно, когда она поближе познакомилась с Машей, сестрой Глафиры, большой любительницей драгоценностей. И я добавил: – И золото. Но поскольку денег в семье не было, она чаще всего покупала дорогую имитацию, бижутерию…

– Понятно, – кивнул головой Лев и отодвинул от себя тарелку.

Я услышал марш из оперы «Аида» и вздрогнул, настолько он показался мне сейчас неуместным. Мой собеседник, напротив, считал, вероятно, что эта музыка как нельзя лучше подходит к его жизненной позиции и принципам: он выбрал этот торжественно-праздничный марш Верди как достойное сопровождение деловых переговоров, да и вообще жизни – так звучал его телефон.

– Да, Юра, слушаю… Так, так… Понял. Хорошо. Попытайся поговорить с соседями, знакомыми, выясни, что и как… Насколько я понял, ее убили в квартире родителей…

Я сделал ему знак, что готов объяснить ему гораздо больше, чем мог бы ему сказать за пару минут помощник. Лев Григорьевич закрыл глаза и опустил голову, давая мне знать, что он все понимает, но тем не менее выслушает своего собеседника до конца.

– Свяжись с Кондратьевым из прокуратуры, пусть перешлет результаты экспертизы… Все, до встречи.

– Ну, что там? – не выдержал я, в потайных уголках своей души все еще вынашивая надежду на то, что я перестал интересовать правоохранительные органы, что они, потеряв меня из виду и стыдясь этого, сделали объектом своего подозрения кого-нибудь другого. Или (а вдруг?!) объявился сам убийца с признательными показаниями? Мало ли…

– Они нашли дверь, – сказал он и посмотрел мне прямо в глаза.

Потом мы долго говорили в его машине. Вернее, говорил я. Объяснял, как на исповеди, что двигало мною, когда я начал пользоваться этой тайной дверью, и что ничего преступного в моих замыслах не было, как не было и желания убить ту, которую я любил больше всех на свете.

– Вы считаете, что я совершил ошибку, сбежав?

– Нет, не считаю. Я сам бы поступил так же. К тому же грех было не воспользоваться дверью… Могу себе представить их лица, когда они поняли, что вас нет в квартире… С одной стороны, это так. Но, с другой, посудите сами: они обнаружили дверь, сопоставили все факты, и получилось, что в квартиру Ступниковых убийца вошел именно через эту самую дверь… На ручке – ваши отпечатки пальцев, как и на других ручках этой квартиры и на каких-то вещах, дверных проемах… У них сложилось впечатление, словно вы жили в этой квартире – так много вы наследили…

Я пламенел, горел, на кончике носа образовалась капля пота. Но я должен был пересилить себя, превозмочь свой стыд и продолжить общение. Ведь никто, кроме этого человека, больше не узнает тайну Лоры и моих чувств к ней.

– Они решили, – продолжал с озадаченным видом сытый Вишняков, – что Лора была вашей любовницей, что вы встречались то в вашей квартире, то в квартире ее родителей, пользуясь пресловутой дверью… Что вы сильно ревновали ее к мужу (кстати, ее мать дала показания, будто бы вы недолюбливали мужа Ларисы)…

– Может, и недолюбливал, – возмутился я. – И что ж с того? Почему я должен был его любить, если он посылал свою жену на панель?

…Я был в темной комнате, лежал на ее кровати, когда услышал, как вдалеке поворачивается ключ. В этот час, как правило, дома никого не бывает. Лора ходит по магазинам, гостям; ее любовники и родители заняты работой, приносящей, правда, сомнительный доход, а я, пользуясь случаем и отсутствием хозяев, воображаю себя возлюбленным Лоры. Лежа на ее кровати и вдыхая в себя запах ее постели, духов, могу подолгу держать в руках ее пижаму и ночную сорочку, представляя себя ее мужем… И при этом меньше всего, конечно, думаю о вынашиваемом в голове романе. В это время я наслаждаюсь жизнью, я, трус по природе, в своих фантазиях переношусь в декорации реальной жизни, где я мог бы держать в своих объятиях ту, что мне всего дороже…

Я словно окаменел. Судя по голосам, это была Лора с мужем, Горой. Я не успел открыть дверь и скрыться за нею, мне пришлось зарыться в ворох висящей одежды. Отлично зная, что темная комната освещается тусклой малиновой лампой и что при всем желании меня сложно обнаружить, я замер, смутно представляя себе, что же будет дальше. И был потрясен, поняв вдруг, что Гора, сославшись на головную боль, отпросился с работы исключительно ради того, чтобы побыть с женой. Они не разговаривали, в темную комнату вошли уже голые, и на моих глазах, в нескольких сантиметрах от меня, предались любви…

Признаться, не на это я рассчитывал, совершая опасные путешествия по чужой квартире. Меньше всего мне бы хотелось видеть Лору в объятиях другого мужчины. Все, что происходило рядом со мной, в красно-черном полумраке, я мог бы представить и с закрытыми глазами, лишь по звукам… Они много говорили о любви, бесконечно признавались друг к другу, и тогда я начал понимать, что любовь для обоих – не пустой звук, что это слово означает обладание и что физическая любовь для моей Лоры с годами стала означать гораздо больше, чем в первые недели замужества. Присутствие Горы мешало мне сосредоточиться на зрелище, наполовину скрытому темнотой (серо-розовые от скудости света, проникающего через дверной проем, скомканные простыни, согнутое белое колено Лоры, темное пятно разметавшихся по подушке волос…), я даже не возбудился. Больше того, я разозлился на него, я яростно взревновал Лору к этому хлюпику, к этому костлявому и носатому парню, которому было так многое позволено в этой жизни в отличие от меня…

Что произошло потом, ужаснуло меня уже не столько цинизмом, сколько извращенностью. Успокоившись, Лора, уложив свою голову на плечо мужа, тихо сказала:

– Я же говорила тебе, что от моего тела не убудет… Ты отлично знаешь этого Давида… Видишь, как все славно получается – он влюблен в меня, у него много денег, глядишь, накопим и купим спальню… Я, помнишь, тебе показывала? Такая широкая кровать, огромный шкаф, комод с большим зеркалом… Моя мечта…

– Это я все понимаю… – промямлил Гора, глядя в потолок. – Но могут же узнать… Мать моя хорошо с ним знакома.

– Да она сама бы так поступила, если бы запахло такими деньгами… К тому же, знаешь, он почти ничего не может… Все происходит быстро, да и он сам постоянно куда-то спешит… К тому же он нежный… не бьет…

И тут она поняла, что совершила промах, но быстро собралась и продолжила уже в свойственной ей агрессивно-нападательской манере:

– А ты что же, хочешь, чтобы я пошла работать куда-нибудь секретаршей, получала бы копейки, и мы бы всю жизнь спали на продавленной тахте? Гора, ну, подумай сам! Кроме того, ты не должен думать, будто бы только мы так живем. Так многие живут. Кто как может, так и зарабатывает…

– Тогда пообещай мне, что не пойдешь больше в «Европу»…

Я чуть не рухнул, услышав такое. Получается, что муж знал обо всех ее похождениях. Я даже представил себе, каким образом она ему обо всем рассказывала: входила в роль жертвы, выставляла себя несчастной и обделенной жизненными благами, останавливалась на подробностях, чтобы, унижая Гору как бы ненароком, одновременно заставить его еще больше любить ее, дорожить ею и, как это ни странно, жалеть ее, бедную-несчастную.

О, это была страшная игра, и возможна она была исключительно с таким мягкотелым, безвольным и никчемным мужчинкой, каким был Гора. Будь у нее муж нормальных взглядов, убил бы ее сразу же или выгнал, в любом случае расстался бы. При Горе же можно было без зазрения совести развлекаться на стороне, блудить, зарабатывая при этом, да еще и не трудиться скрывать свои многочисленные романы. Больше того, только такой муж, как Гора, был способен на то, чтобы в постели с женой обсуждать, на что они потратят заработанное ею: на шкаф или золотое колечко для Лоры…

Вишнякову я рассказал о семейной жизни Лоры буквально в двух словах: когда в семье не было денег, Лора встречалась с другими мужчинами, которые давали ей денег… У Льва Григорьевича брови поползли вверх. Он посмотрел на меня с недоверием.

– Какая интересная семья… И что муж?

– Муж таким образом расписывался в своем бессилии… – пожал я плечами. – У Лоры был еще любовник, его зовут Виктор, Вик. Это отдельная история…

6

Вик появился в ее жизни неожиданно. Первые месяцы брака были настоящим испытанием для Лоры. Практически каждый день она, бросив мужа, покидала маленькую квартирку возле городского парка и возвращалась в родительский дом. Она долгое время не могла привыкнуть жить без мамы, без ее опеки, без всего того бытового и налаженного, что составляло ее жизнь до замужества. С трудом она постигала истину, заключавшуюся в том, что, помимо любви и нежности, которые она ожидала от брака, существует еще и бытовая сторона и что ей где-то нужно найти в себе душевные силы, чтобы наладить маленькое хозяйство, обзавестись всем необходимым и, главное, чтобы все это не отравило любовь. Малейшая грубость (даже не грубость, а недопонимание Горы и его просчеты) вызывала в ней бурную реакцию: собрав самое необходимое (как правило, это была косметика и пижама), она с гордо поднятой головой возвращалась к родителям и, уже оказавшись в родных стенах, давала волю своим чувствам. Мама относилась к этому спокойно, говорила, что все это – временные трудности, что она привыкнет к новой своей жизни, что, главное, Гора любит ее, а все остальное сложится само собой. Однако все складывалось трудно и долго, и Лора никак не могла смириться с тем, что в ее жизни теперь многое зависит исключительно от нее самой. Дело было не в том, что она ничего не умела. Ей хотелось продлить тот романтический период любви, который предшествовал самому браку. Ее избранник, оказывается, иногда забывал смывать в унитазе, еще у него объявилось слишком много, по мнению Лоры, нехороших привычек, сильно раздражавших ее. Так, к примеру, он подолгу искал домашние тапочки, оставлял в раковине грязную посуду, выкладывал в тарелку с пельменями всю имевшуюся в доме сметану, слишком толсто резал колбасу, курил в туалете, оставляя после себя полную банку с окурками и ужасающий запах, орудовал мухобойкой и не трудился убрать мертвых насекомых, оставлял где попало комочки грязных носков, не брил волосы под мышками, покупал слишком дорогой шампунь от перхоти, не мыл ноги на ночь, не любил молоко, любил в салат с огурцами и помидорами добавлять вареные яйца…

Все это я узнавал постепенно, подслушивая через приоткрытую дверь длинные монологи Лоры, кода они разговаривали с матерью. Как я понимал ее!!! Поэтому и не удивился, когда понял, что в ее жизни появился новый романтический герой – Виктор. Непонятно, где работающий, пишущий стихи, маленькие новеллы, рассказы, театральные рецензии… Он снимал крошечную квартирку неподалеку от кладбища и заинтриговал мою девочку в первый раз как раз страшными историями про оживших покойников – Лору хлебом не корми, поговори с ней о страшном… Его рассказ плавно перешел к творчеству Эдгара По и Вилье де Лиль Адану. Поначалу их встречи проходили в его квартире за стаканом вина или чашкой кофе. Когда же Вик подарил Лоре серебряное кольцо, Лора восприняла это как знак любви и они стали любовниками. Жизнь ее мгновенно наполнилась новым смыслом – ей доставляло жгучее удовольствие скрывать свою связь, и семейная жизнь окрасилась в интригующие, полные тайн краски. И теперь, стоило Горе даже слегка расстроить ее, она сразу же мчалась к Вику за утешением, за лаской, за возмездием. Теперь она чаще улыбалась и даже хозяйственными делами занималась с удовольствием, каждый раз предвкушая новую встречу с интересным ей Виком. Возможно, любовь к нему и его любовь к ней открыли ей нечто новое, и эта игра в разнообразие так поглотила ее, что она и не заметила, как стала проводить время с обоими своими мужчинами примерно поровну. Родители сразу заметили перемену в дочери, и Лора, набравшись храбрости, призналась во всем матери – ей просто необходим был человек, который мог бы ее прикрыть в случае, если Гора начнет ее искать. Вторым человеком стала Глафира, отчасти жившая интересами своей самой близкой подруги. И, наконец, третьим человеком, кому она поведала о существовании любовника, стал Гора.

Мне «повезло» – я стал свидетелем короткой, но бурной сцены, которую Лора закатила своему мужу, случайно услышавшему ее воркование по телефону. Он выхватил у нее телефон и попытался узнать номер того, с кем его жена говорила так нежно, договариваясь о встрече, и тут Лора низким голосом, с хрипотцой, заявила:

– Если ты еще раз только посмеешь так грубо схватить меня за руку или вообще будешь вести себя подобным, недопустимым образом, то горько пожалеешь об этом… С этим парнем у меня пока ничего нет, но это только пока, ты понял меня? Может, я и замужем, но не в тюрьме, и вольна разговаривать по телефону, с кем захочу… К тому же мне, как женщине, свойственно флиртовать…

Гора попытался заявить свои права на нее, он-де ее муж, а не стенка и что он не позволит своей жене флиртовать по телефону с другим. Но потом как-то осекся.

– А как ты отнесешься к тому, если вдруг у меня появится подобная знакомая, с которой я буду вот так же нежно разговаривать по телефону? – спросил он убитым голосом, словно заранее зная ответ.

– Да никак… – фыркнула она. – Знаешь, Гора, мне иногда кажется, что я разлюбила тебя… Возможно, нам не следовало жить семьей, понимаешь? Мы многое утратили… Хотя, может, это мое заблуждение, и если я расстанусь с тобой, то никогда себе этого не прощу. Я пока еще сама себя не поняла…

Она нажала на самое больное место мужа – страх потерять ее. И я сразу понял, что она его не любит. И что она жестока.

– Как-то странно мы с тобой живем, ты не находишь?

– Почему странно?

– Как-то не по-настоящему, что ли… Может, я еще не созрела для семьи? Мне и детей пока не хочется, да и сил моральных нет. Возможно, во мне играет инфантилизм…

Но я-то знал, что в ней играют переполнявшие ее желания, что ей важно разобраться, что для нее главное – когда любит она или когда любят ее. К тому же она уже успела вкусить сладость своей власти над мужчиной. Эти опасные игры сначала забавляли ее, а потом стали образом жизни. Мне было трудно говорить об этом с человеком посторонним, однако для того, чтобы понять ее жизнь и ту степень цинизма, которая очень скоро стала нормой ее отношений с мужчинами, я должен был это сделать.

– Что же это, она напрямую заявила мужу, что у нее есть любовник? – усмехнулся Лев Григорьевич. – И после всего, что вы мне рассказали, вам кажется, что ее муж способен на такой серьезный поступок, как убийство?

– Гора – человек с неуравновешенной психикой. Несколько раз он пытался отравиться, но всякий раз его спасали.

– А он не пробовал жить без нее?

– Он не мог без нее жить, но и с ней ему было жить невозможно. Поэтому-то я и допускаю, что в какой-то момент он решил, что убить ее – единственно верное решение.

– Он состоит на учете в психдиспансере? Или же все эти попытки покончить жизнь самоубийством не афишировались, «Скорая» помощь не вызывалась?

– Думаю, что он просто пугал Лору и своих близких, чтобы привлечь к себе внимание и дать всем понять, как же он ее любит… Он шантажировал ее таким образом, чтобы она не бросила его… Он так и не понял, что она никогда бы его не бросила по очень простой причине – он был нужен ей, это ничтожество! – воскликнул я в сердцах. – Ради постоянного чувства превосходства.

– Думаете, он способен на убийство, этот молодой человек? – У Вишнякова была способность называть вещи своими именами, он все облекал в простые, емкие слова.

– Думаю, что да, иначе я не предложил вам заняться этим делом.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– А что этот… любовник, Вик?

– Он примерно такого же плана, только более экзальтированный, что ли… Думаю, он был бы неплохим актером.

– И тоже пытался покончить с собой?

– Да. Он разбил машину друга, врезавшись в столб…

– Представляю, как же вас раздражали эти парни… – Лев Григорьевич, склонив голову набок, уставился на обтянутый кожей руль. – Хорошо, я займусь вашим делом. Но никаких гарантий, как вы сами понимаете.

– А что будет со мной, ведь я же сбежал…

– Если не вы убили вашу соседку, то вам нечего бояться… – успокоил он меня. – А пока что я вам скажу вот что. Убийца вошел в ее квартиру либо с улицы, и тогда получается, что Лора сама открыла ему, либо же у него был свой ключ, поскольку следов взлома нет. Или же, как это ни странно, через вашу потайную дверь, то есть со стороны вашей квартиры. Скажите, Михаэль, действительно ли никто не знал о существовании этой двери?

– Говорю же, только прежние жильцы.

– А мимо вас никто не мог пройти, чтобы проникнуть в квартиру Ступниковых и пустить пулю в Лору?

– Я был дома, сидел за компьютером.

– Вы живете один?

– Да.

– У вас нет ни жены, ни подруги, ни приходящей любовницы или домработницы?

– Сейчас нет. Раньше, конечно, я приводил к себе женщин, но, поверьте, им не было смысла убивать Лору – это были случайные связи, и там не пахло любовью… Вы понимаете меня?

– Понимаю. Скажите, где я вас могу найти?

– Я живу здесь, неподалеку… – У меня язык не поворачивался произнести название деревни, где я скрывался.

– Думаю, что вы живете в Синеньких. Я был знаком с вашим отцом, Михаэль, и даже был несколько раз у вас в гостях… Просто вы меня не помните… Ваш отец жил тогда с одной очаровательной женщиной… Сейчас она живет в Валенсии, мы время от времени перезваниваемся…

Я похолодел. Неужели он был знаком с Маргаритой?

– Я знаю, где находится ее дом… – улыбнулся мне Вишняков одними губами. – И будьте спокойны, Михаэль, ни одна душа не узнает, где вы.

– Но вы-то узнали…

– У меня работа такая. – Он сощурил свои холодные серые глаза. – Вот только никак не могу понять: если в нее стреляли с близкого расстояния, я имею в виду ее квартиру с небольшими комнатами… то почему же убийца промазал и прострелил ей сонную артерию? Он что, дал ей надежду на спасение или просто настолько был не в себе, что дрожал и пальнул мимо виска, в который целился… Никогда мне не понять этих убийц…

Пообещав держать меня в курсе дела, Вишняков уехал, а я вернулся в Синенькие.

Чувство, что я предал Лору, рассказав о ней постороннему человеку, не покидало меня весь вечер. По сути, я вывернул наизнанку ее нижнее белье, показывая все неприглядные стороны, и долго еще не мог успокоиться, страдая от полного бессилия. Что я мог еще сделать для Лоры? Конечно, начало было положено, я нанял частного детектива, который обещал мне помочь найти ее убийцу. Но мне казалось этого мало. Мне хотелось как-то действовать самому. Однако передвигаться на моей машине, которая тоже наверняка находилась в розыске, было опасно. Возвращаться же в город, чтобы встречаться с подозреваемыми мною Горой и Виком, на автобусах было уж совсем глупо. Мне нужна была машина.

Когда совсем стемнело и дом наполнили длинные, переплетенные, как ветви диковинных деревьев, тени (это терзал темноту тусклый и единственный на всю улицу фонарь, расположенный как раз неподалеку от дома), мне стало уж совсем невмоготу. Я бродил из комнаты в комнату, пытаясь уловить запах духов Лоры, представить себе, где, в какой из комнат она принимала своих любовников, что говорила им она, что они говорили ей, и иногда мне казалось, что я слышу ее хрипловатый гортанный смех, свойственную ей издевательскую интонацию, полную презрения ко всему, что ее окружало, особенно, конечно, к тем, кто соглашался переспать с ней за деньги. Она никак не могла взять в толк, почему мужчины не платят ей просто за то, что она есть, за возможность видеть ее, любоваться ее красотой, держать ее за руку, разговаривать с ней. Откуда я это знал? Да она постоянно говорила об этом с Глафирой.

Надо сказать, что Глафира, в отличие от активной, деятельной, с фантазиями Лоры, была довольно-таки приземленной девушкой и зарабатывала деньги принципиально другим путем, нежели ее подружка, – Глафира была бухгалтером средней руки со средней зарплатой и средним уровнем жизни. Когда-то она была замужем, родила дочку, но потом развелась, девочку отдала на воспитание своей матери, живущей в деревне, сама же, сняв недорогую однокомнатную квартиру в соседнем со Ступниковыми доме, вела скучную однообразную, лишенную каких бы то ни было эмоциональных всплесков жизнь. Думаю, что она какое-то время жила интересами Лоры, наблюдая за ее жизнью и радуясь тому, что у нее, тихой и нерешительной, есть возможность каким-то образом быть причастной ко всем ее авантюрам, мысленно примеряя на себя не только ее наряды, но ее любовников… Что же касается Горы, то здесь Глафира не выдержала и однажды, пожалев его, переусердствовала…

Оказывается, я уснул. Не раздеваясь, в кресле. И проснулся, чувствуя, что в доме я не один. Сказать, что у меня волосы на голове зашевелились – это не сказать ничего. Они у меня от страха просто встали дыбом! Я отлично знал, что запер дом. Неужели воры пробрались в дом через чердак или окно? Окна… Ну, конечно, я не запер окно в кухне и спальне, мне нравился свежий воздух, смешанный с запахом дыма и близкой речной воды.

Я вскочил, включил свет и схватил первое, что попалось мне под руку: каминную кочергу! А что было делать?

Огляделся. В гостиной никого не было. Отворил дверь в спальню – тоже никого. Тогда я медленным шагом направился в кухню. Так и есть, окно распахнуто, занавеска шевелится так, словно ее кто-то потревожил, словно в саду кто-то есть…

– Эй, кто там? – спросил я осипшим от страха голосом. Не могу сказать, что я трус, ведь я и раньше сколько раз ночевал в этом доме один, и один Бог знает, что мне только не мерещилось. Но сейчас все было по-другому. Сейчас вокруг меня дышала смерть, смерть Лоры, она, ледяная, дула мне в затылок холодом и хохотала надо мной и моим желанием хотя бы мысленно воскресить мою девочку…

Я включил свет и был просто потрясен, увидев на широком подоконнике сверток. Оранжевый с черным полиэтиленовый пакет. Что в нем? Я приблизился, и мне показалось, что откуда-то потянуло вкусным запахом чеснока и чего-то теплого, жареного. Может, соседи решили подкормить меня? Как бы не так! Я редко общался с соседями Маргариты, зная, что люди они все непростые, что все больше крупные чиновники, судьи, прокуроры… Возможно, где-то совсем рядом со мной спит тревожным сном какой-нибудь прокурор, занимающийся как раз делом об убийстве Лоры. Спит и в ус себе не дует, даже не догадывается, что я здесь, близко…

Я развернул сверток и увидел в нем еще один, серебряный. Вся мистификация оказалась не чем иным, как завернутой в фольгу теплой жареной курицей. Конечно, мне было приятно, что кто-то обо мне позаботился. Но кто? Такую вкусную курицу готовила Лора. Она вообще отлично готовила. Никогда не пользовалась новомодной бытовой техникой, все делала вручную, как бы шутя, но еда получалась у нее просто фантастическая…

В пакете было что-то еще. И когда я увидел это, сердце мое забилось вдвое быстрее. Это был телефон. Мобильник. Кажется, даже новая, вполне приличная Nokia, причем в комплекте с зарядным устройством. Телефон был включен, заряжен, мне оставалось только воспользоваться им, чтобы позвонить друзьям и попросить о помощи, в частности, одолжить мне машину. Не понимая еще, кого мне благодарить за столь своевременный и щедрый подарок, я сразу же принялся за дело. Достал из своего телефона сим-карту, вложил туда «симку» с чужого телефона, и таким образом в моем телефоне были сохранены номера телефонов моих друзей, а сама, родная, вынутая «симка» уже не представляла собой никакой опасности. Я даже подумал, что мой доброжелатель мог бы просто одолжить мне новую сим-карту… Я понимал, что мне надо бы хорошенько подумать, кто бы это мог так своевременно помочь мне, но мой рациональный ум был сейчас занят другим: как можно скорее воспользоваться ситуацией и дозвониться до моего брата Павла. Он хоть и занятой человек, у него семья, трое маленьких детей, но тем не менее Павел – один из самых надежных людей в мире.

Я волновался, очень волновался. Была ночь, семья моего брата спала, это я знал точно. И мой звонок наделает много шуму и много вопросов со стороны Клары, жены Павла. К тому же они уже могли знать о том, что меня ищут.

И тут мне стало нехорошо… Да, я обезопасил свой телефон, но кто знает, может, мне кто-то подсунул телефон, чтобы вычислить меня? И сразу же я понял, что мозги отказываются работать, что я за эти сутки просто поглупел… Если кто-то и хотел бы, чтобы меня нашли, то зачем подсовывать телефон? Достаточно позвонить, куда нужно, и сообщить о моем местонахождении…

– Паша? Это я. Меня ищут.

– Михаэль, здорово! – услышал я сонный, но радостный голос моего брата. – Ты где?

– Меня ищут…

– Кто?

– Как, разве к вам еще не приходили? Паша, тебя сейчас никто не слышит?

– Нет… А кто должен был ко мне прийти?

– Потом расскажу. Ты ведь знаешь, где находится дом Маргариты… Паша, мне срочно нужна машина. Ты не мог бы приехать сюда прямо сейчас? Мне очень, очень нужна твоя помощь…

– Да, да, конечно… Еду… – Он был удивлен и испуган. – Еду… Вот только по дороге заправлюсь, у меня пустой бак…

7

В ожидании брата я съел половину курицы, выпил чашку чаю, вымыл посуду и вышел на террасу. Над головой сияли звезды, и их холодный равнодушный свет снова напомнил мне Лору. Была ли она романтична? Пожалуй, да. Но это в минуты просветления, когда бывала счастлива. Но, предполагаю, такое состояние было для нее нечастым, и всю свою короткую жизнь она провела в бесполезной суете, пытаясь кому-то что-то доказать. В частности, самой себе, что она неотразима, что имеет власть над мужчинами… Неужели она была настолько не уверена в себе, что так часто подвергала сомнению свою красоту и неотразимость? Почему на ее пути не встретился человек, который бы внушил ей, что она прекрасна, который бы своей любовью успокоил ее. Возможно, встреть она такого мужчину (который любил бы ее, а она любила бы его), то ей захотелось бы иметь от него детей, и тогда бы моя Лора превратилась в счастливую мать семейства. Пекла бы свои пироги и варила борщи для мужа и детей, а не для любовников. И тогда бы она была жива. И ведь, что самое обидное, такой мужчина жил через стенку от нее, этим мужчиной мог бы быть я. Но она как будто бы не замечала меня…

…Я вдруг понял, кто прислал мне курицу и телефон. Полина. Моя бывшая жена. Милая и тихая женщина, любившая меня спокойной и непритязательной любовью. Конечно, мое исчезновение заставило следователя искать меня, опрашивая моих близких, друзей… Вот только как он добрался до Полины? Как вычислил? Кто помог? И если они вышли на Полину и от них она узнала, что со мной стряслось, в чем меня обвиняют, то почему же не встретились с Павлом? Его-то найти было куда проще…

Надо сказать, что после развода, который моя Поля перенесла тяжело (я это знал, как знал и то, что наша совместная жизнь невозможна, что я больше не люблю ее и что мне нужна относительная свобода для творчества), мы продолжали время от времени встречаться, ходить друг к другу в гости, оказывать какие-то мелкие услуги. Я часто давал ей денег и, хотя она всякий раз отказывалась, находил способ все же уговорить ее принять их. Она всегда была рядом, когда мне требовалась помощь, особенно когда я болел. А болел я, как и все мужчины, тяжело, даже если просто простужался. Я готов был плакать, когда грипп сваливал меня и превращал в жалкое существо со слезящимися глазами, воспаленным горлом, тяжелой головой. И тогда Полина, как истинная сестра милосердия, выхаживала меня.

Я позвонил ей.

– Я все знаю, – быстро сказала мне она, даже не дав возможности произнести хоть слово. – Тебе нужна моя помощь?

– Да ты вроде бы мне уже и так помогла…

– Михаэль, сиди, где спрятался, и не высовывайся, прошу тебя, – перебила она. – И, пожалуйста, ничего не предпринимай самостоятельно. Это нехорошая история, ты понял? Они настроены решительно и во всем обвиняют только тебя. У меня знакомый работает в прокуратуре, он держит меня в курсе дела.

– А что Гора?

– Его уже допросили, у него алиби – он был в командировке.

– Полина, он не был ни в какой командировке! – заорал я в трубку. – Он был в ту ночь у Глафиры, это абсолютно точно! Я слышал, как они договаривались по телефону! К тому же где именно он был? У него есть доказательства?

– Думаю, что нет. Он сказал, что отправился в Ртищево на своей машине, а по дороге машина сломалась… Проверили – она действительно стоит сломанная в гараже…

– Она у него давно уже сломалась. И ни в какое Ртищево он не ездил. Все это вранье. Просто они ухватились за меня, как за свежий кусок мяса…

– Михаэль, успокойся… Я понимаю, как тебе сейчас трудно, – она и сама чуть не плакала. – Ты мне лучше скажи, что я могу для тебя сделать? Может, мне приехать?

– Нет, Полина… Постой, а где ты?

– Здесь, неподалеку…

Осел! И как же я не догадался, что она была поблизости! Курица же не сама прилетела!

– Полина, не пугай меня… Ты что, стоишь у меня за спиной?

– Почти. Я на дороге, в двух шагах от Маргаритиной дачи…

– Так входи, если за тобой нет хвоста! Я вообще не понимаю, почему ты не пришла раньше.

– Я боялась испугать тебя, Михаэль.

Странные существа эти женщины. А оставлять на подоконнике свертки – это не означает испугать?

– Иди-иди, сейчас приедет Павел, я попросил его дать мне на время свою машину.

– Хорошо, я уже здесь.

Через несколько минут она вошла. В малиновой куртке и синих джинсах, красивая, румяная, на ходу поправляя растрепанные светлые волосы. Она бросилась ко мне, словно не видела меня целую вечность. Прижалась ко мне, обняла крепко, будто бы мы встретились не в загородном доме, а в тюремной камере, куда ее пустили на одну минуту…

– Господи, Михаэль, да ты постарел за этот день… Расскажи мне, как все случилось? Я же знаю лишь со слов моего знакомого… Как убили Лору?

– Садись и успокойся… Ты-то чего так нервничаешь? – внезапно разозлился я. – Это же не меня убили, а мою соседку.

– Да, но обвиняют же тебя!!! Михаэль, прошу тебя, успокойся… Я понимаю, тебе сейчас трудно, и ты сам не понимаешь, что творишь. Но Гора здесь ни при чем, он был в командировке. Зачем тебе машина? Что ты хочешь?

– Прошу тебя, Полина, вот только не мешай мне… Я прошу тебя о помощи, понимаешь? Но это не означает, что ты должна руководить моими действиями. Ее могли убить только эти… двое: Гора или Вик. Два ненормальных. У одного из них лопнуло терпение, он купил пистолет и выстрелил.

– Они говорят, что убил ты, что ваши квартиры сообщались какой-то дверью в стене, что ты был прежде любовником Лоры… Скажи, это правда? Это правда, что ты ходил к ней в спальню через эту дверь? Как ты мог? И давно у тебя с ней роман?

В этом была вся Полина. Вместо того, чтобы помогать мне, она лишь усугубляла и без того сложную ситуацию. Вздумала ревновать, меня, своего бывшего мужа!

– У меня ничего не было с Лорой, – сказал я с горечью. – Если бы было, то я женился бы на ней… ты извини, Поля, что мне приходится тебе говорить об этом. Просто я хочу, чтобы ты поняла: убийцу надо искать среди близких ей мужчин. А их было двое.

– Почему это двое? А Сашенька? Ты же сам рассказывал мне, что она встречается с каким-то мальчиком, из которого вытряхивает деньги…

Да, она была права. Однажды, когда мы с ней встретились случайно на улице, зашли в кафе, а у меня голова была полна Лорой и ее новым любовником, я, сам не знаю почему, рассказал Полине о Саше. Я отлично помню этот разговор. Я забылся, и в своей бывшей жене увидел прежде всего друга, которому можно все рассказать.

Саша. Никто не знал, сколько ему лет. Но назовем «мальчик». Просто как-то слишком быстро вырос, а лицо при этом осталось глуповатым, наивным. Я про себя называл его «Губошлепом» из-за его толстых больших губ. Он встретился с Лорой на рынке, где она покупала вишню (об этом я узнал из разговора Лоры с Глафирой).

«– Глаша, привет… Я сегодня на рынок за вишней ходила. Представляешь, за мной один мальчик увязался. Говорю же тебе – мальчишка, совсем молодой… Думаю, в школе еще учится… Или в каком-нибудь техникуме. Ходил за мной целый день, проводил до дома…Смотрит на меня широко раскрытыми глазами, влюбился, короче… Я ему говорю: ты чего? А он смотрит и улыбается, как блаженный…»

«– Глафира, я тебе сейчас такое расскажу… Помнишь того парня, с которым я на рынке познакомилась? Так вот. Его Сашей зовут. Он в каком-то там училище учится… Говорит, что влюблен в меня без памяти, что я ему снюсь и все такое… Я говорю ему: и что дальше, цыпленочек?! Конечно, он мог бы и обидеться, но не обиделся, нет! Думаю, что у него и ума-то не хватило, чтобы понять, как я его оскорбила этим… Но он такой хорошенький, такой смешной… Но глупый, страх! Как ты думаешь, мне его отшить или оставить для коллекции?»

Глафира, получающая удовольствие от всех этих историй, посоветовала не торопиться. Больше того, она первая назвала его пажом.

«– Теперь у тебя, Ларка, будет собственный паж… Жаль, что у тебя платья нет такого… длинного, чтобы он шлейф за тобой носил…»

Сейчас, вспоминая это, я подумал, что эти две, с позволения сказать, молодые дуры, и сами того не зная, приручили Сашу, и Лора, шутя, привязала его к себе. Я точно знаю, что потом он стал ее любовником, и она откровенно смеялась над ним (господи, прости мое подслушивание!), объясняя ему на пальцах, что мало иметь кое-что, пусть даже и непомерных размеров, в штанах, надо бы иметь еще и тугой кошелек, чтобы встречаться с такой требовательной женщиной, как она… Что еще я понял? Что между ними установились довольно-таки сложные отношения и что Лора находила время играть с ним в одну весьма опасную игру: она с легкой руки Глафиры обращалась с ним, как с пажом. Вот только шлейф он ей не носил, а так – все, что угодно… Он прислуживал ей, делал массаж, носил по ночному парку на руках (Лора с хохотом рассказывала эту эпопею Глафире), ремонтировал ей обувь, помогал распутывать пряжу, взбивал крем… Спрашивается, где же в это время был Гора? Вероятно, поджидал ее дома, в то время как она встречалась с Сашей то у него дома (он жил с матерью, которая работала на двух или трех работах), то в квартире ее родителей. На дачу Маргариты она его не возила по простой причине: он своим неожиданным появлением мог бы помешать ее свиданиям с другими мужчинами… К тому же у него не было машины, не возить же его в Синенькие на автобусе или пароходе!

Лора привязала его к себе крепко, смертельно крепко, просто-таки присушила, как я понял. Превратила даже не столько в своего слугу, пажа, сколько в настоящего раба. Уверен, что все те деньги и золотые украшения, которые он приносил ей и складывал к ее ногам, были украдены… Иначе где бы он мог раздобыть несколько тысяч рублей, как не украсть? Думаю, что и Лора тоже подозревала, что деньги ему достаются криминальным путем, но ее это скорее забавляло, чем настораживало. Ей было, по моему мнению, глубоко наплевать на Сашу и его будущее, она продолжала играть с ним в свои, пахнущие романами игры, нисколько не заботясь о нем самом. Я даже думал, что ради Лоры, ради того, чтобы обладать ею и время от времени чувствовать себя мужчиной, он мог бы совершить и настоящее преступление. Убийство, скажем…

И теперь вот мои мысли озвучила Полина:

– Я тоже думаю, что Саша был на многое способен ради Лоры, даже на убийство, но только не самой Лоры, а кого-то, у кого он мог бы, скажем, украсть деньги, чтобы дать ей и иметь возможность побыть с нею…

– Не очень-то хорошо я знала твою соседку, Михаэль, но стерва она была еще та. – Полина презрительно сощурила свои красивые глаза. – Послушай. Я вот что думаю: может, ты напрасно сбежал? Ведь этим ты как бы признался в том, что убил ее.

– А что, было бы лучше, если бы я сейчас вместо того, чтобы находиться здесь, в этом доме, сидел на нарах, в вонючей камере? Полина, что ты такое говоришь?!

– Но если вы не были любовниками, то зачем тебе было убивать ее? Хотя, – рассуждала она вслух, потирая указательным пальцем лоб, – как бы ты мог доказать им, что не спал с ней… Тем более что открылась эта дверь… Михаэль, какого черта ты делал в их квартире? Там, говорят, повсюду отпечатки твоих пальцев!

– Я бывал у них иногда, – пожал я плечами. – К тому же Лора сама приглашала меня, когда пекла торт или пирожные.

– И у нее еще оставалось время на то, чтобы печь торт?! Поистине удивительная была девушка.

Полина ревновала меня и не верила ни единому моему слову, это было ясно. Мне же сейчас важно было, чтобы она успокоилась и помогла мне. Полина была неглупа, поэтому, собираясь что-то предпринять, я должен был убедить ее в правильности и необходимости своих поступков – иначе она стала бы лишь камнем на шее.

– Я понимаю, Михаэль, ты загнан в угол… Что я конкретно могу для тебя сделать?

– Постарайся найти этого Сашу… Не знаю, как ты это сделаешь, но я должен с ним встретиться и поговорить. Уверен, что следователь не знает о его существовании. Родители ничего не скажут ему ни о Саше, ни о Вике – они убиты горем, погибла их единственная дочь, и им меньше всего захочется позволять кому-то копаться в ее личной жизни.

Полина тяжко вздохнула. Но сказать ничего не успела. Дверь распахнулась, и на пороге возник Павел. Бледный, в дождевике, хотя дождя как будто и не было. Высокий, светловолосый, похожий на меня и ужасно добрый.

– Брат… – он бросился ко мне и обнял. – Что случилось?

8

Перебивая друг друга, мы обсуждали план действий. Выслушав мою странную историю, Павел посмотрел на меня с сочувствием, но никак не прокомментировал существование тайной двери. Просто он очень любил меня и щадил мои чувства.

– Михаэль предлагает мне разыскать Сашу… Как ты думаешь, Паша, он мог бы убить Лору? – нервничала Полина, гремя чашками и готовя нам кофе.

– Ее мог убить любой из ее многочисленных мужчин, – изрек со вздохом Паша. – Другое дело – вычислить этого гада. Но чтобы убить, нужна существенная причина. Она должна была сильно задеть самолюбие одного из них, чтобы он потерял контроль над собой и решил, что она не должна жить.

– Да она каждый день задевала чье-то самолюбие, – заметил я.

– В том-то весь и вопрос: у кого не выдержали нервы и кто нашел в себе силы прекратить издевательство?! – с жаром воскликнула Полина. – И все равно не понимаю, почему подозрение в первую очередь пало на тебя, Михаэль? Почему?

– Да потому, что она звонила мне перед смертью, понимаешь? И просила у меня денег. Я объяснял следователю, что это был ничем не примечательный звонок, что она довольно часто просила у меня денег, и я так понял, судя по ее тону, что ничего такого, из ряда вон, не произошло. Больше того, она смущалась, когда просила. Ведь, если бы, к примеру, она вляпалась в какую-нибудь историю и ей понадобились бы деньги, то есть я хочу сказать, если был бы вопрос жизни и смерти, она бы волновалась, я бы это почувствовал. А так… Обычный звонок, хотя бы вы верите мне?

– А она отдавала тебе? – кротко спросила моя бывшая женушка, все еще ревнуя к умершей соседке. – Долги возвращала?

– Возвращала.

– Но мне интересно, на что ей понадобились деньги? Я вот, к примеру, когда прошу у кого-нибудь в долг, то говорю: хочу купить шубу или телевизор. И люди понимают, идут навстречу. А Лора? Может, все же неслучайно, что она перед смертью позвонила тебе и попросила денег именно у тебя! У человека, с которым ее не связывало ничего, кроме соседских отношений!

– Может, и сказала, на что ей понадобились деньги, да я не придал этому значения…

Я не лгал. Я говорил чистую правду, поскольку знал, что деньги Лоре нужны всегда и на все. Желаний у нее было много, это правда. Но все они были вполне осуществимы и достижимы. Тем более что она всегда все просчитывала, у кого она займет и на сколько, чтобы потом вернуть…

«– Горе должны дать премию… У Вика намечается какая-то сделка… Что-то он там по интернету перепродает, лес, что ли… Глафира, а ты займешь мне пару тысяч? Если все сложится, как я задумала, то этот браслет у меня в кармане… Вернее, на руке…»

Сказать, что ее душили долги, я не могу. Она как-то легко выпутывалась из них с нашей и божьей помощью. Деньги подчас действительно падали ей на голову в виде щедрых подарков свекрови, премий Горы.

– Послушай, – вдруг оживилась Полина. – А она где-нибудь работала, эта твоя соседка?

– Нет… – растерянно ответил я, словно стыдясь легкомыслия моей возлюбленной. – А зачем ей было работать, если ее все любили и щедро делились с нею?

Я почувствовал, что краснею.

– Да брось, Михаэль. Теперь-то чего скрывать, что Лора занималась проституцией? – сказал Павел.

Это был удар ниже пояса. И зачем только он сказал это? Вероятно, я рассказывал ему о своей встрече с Лорой в гостинице.

– Я видел ее в «Олимпии», пьяную в доску. У меня там в холле вечером была назначена одна важная встреча. Так вот, твоя Лора шла в номер с каким-то толстопузом. Он еще держал ее рукой за задницу.

– Паша!

– Что, Паша? Я же вижу, что Полина ревнует тебя, что на ней лица нет… Поля. – Он повернулся к ней, онемевшей и окаменевшей. – Полина, успокойся, Лора была самой настоящей шлюхой. Господи, прости меня. – Он перекрестился. – Михаэль наблюдал за ее жизнью, чтобы написать о ней роман, понимаешь? Просто сейчас ему стыдно в этом признаться. Ведь так, брат?

– Так, – проблеял я, сгорая от стыда.

– Ты пишешь о ней книгу?

– Пишешь – это громко сказано. Я только собирал материал…

– И что же это за материал?

– Полина, мы отвлекаемся… Разве сейчас об этом надо думать?

– Да как ты не понимаешь, Михаэль, ведь если ты собирал о ней материал, то многое знаешь о ней! А это может помочь вычислить убийцу! – радостно воскликнула она. – Знаешь, дорогой, вот так всегда… живешь себе спокойно и не ценишь этого самого спокойствия… А когда случается беда, думаешь, вот ведь – не ценила.

Это она о своем, о женском. Она не хотела развода, она хотела жить со мной и мучить меня всю жизнь. Ей казалось, что если муж, то, значит, – принадлежит ей, как вещь. Ей хотелось знать обо мне все, начиная от мыслей и заканчивая чувствами. Быть может, если бы я ее любил, то воспринимал бы все иначе. К примеру, если бы Лора была моей женой, я бы с радостью раскрыл ей душу. Мне бы даже хотелось, чтобы она жила моими интересами… Но Лоре на меня, как и на всех других мужчин, было наплевать.

Я вдруг почувствовал, что готов разрыдаться – до меня медленно, но верно доходил смысл фразы: Лору убили… И мы сейчас вот заклеймили ее, обозвав шлюхой, но разве кто вспомнит теперь, какой она могла быть нежной, доброй, щедрой! Зарабатывая деньги сомнительными путями и тратя их молниеносно, она так же решительно раздаривала налево и направо то, за что еще недавно платила эти самые деньги. Той же Глафире зачастую перепадали почти еще новые вещи, не говоря уже о прочих приятных каждой женщине мелочах.

Конечно, мне, как мужчине, было трудно понять женщину, смысл жизни которой сводился к покупке нового платья или туфель. Я, воспитанный своим отцом и много чего взявший от его характера, всегда ставил перед собой, можно сказать, высокие цели: стать известным писателем, гражданином мира… Я медленно, но верно шел к своим целям и при этом много, очень много работал. И всегда знал, что все зависит только от меня, от моих способностей.

Я рано начал писать романы, и, как правило, все они носили философский характер. Пытался познать суть писательства и проверить на себе самом миф о материальности слова. Много экспериментировал, и зачастую мои эксперименты приводили к самым неожиданным результатам. Так, к примеру, я выяснил, что стоило мне только написать о реальных людях, причем сохранив их настоящие имена, как они умирали… Задним умом я понимал, конечно, что это роковые совпадения и что нельзя зацикливаться на подобном. Но, с другой стороны, появилось страшное по силе искушение почувствовать себя Богом. Это было еще более опасно. Но тем не менее я был счастлив своим писательством и считал это великим Божьим даром. В свое время я занимался музыкой, неплохо рисовал, посещал даже занятия скульптурного отделения художественного училища, увлекался кино и даже писал сценарии, но стал писателем, решив для себя, что литература – искусство самое емкое, что только она может вместить в себя все виды искусства и содержит огромные возможности… К тому же моя работа приносила мне неплохой доход.

– Полина, ты на машине?

– Конечно… Ты хочешь у меня ее забрать? – забеспокоилась моя бывшая жена.

– Нет-нет, Поля, он возьмет мою, – успокоил ее Павел. – Ты довези меня до дому… Только я не понял… Мы план действий выработали?

Он, как всегда, был конструктивен, деятелен, ему во всем нужна была ясность.

– Я должна разыскать Сашу, – обреченным тоном проговорила Полина. – Ума не приложу, как это сделать. Я же даже фамилию его не знаю. И что мне ему сказать, если я его все же найду?

Я и сам имел самое смутное представление, как и где она будет искать Сашу, и, стыдно признаться, дав ей такое сложное задание, я на самом деле преследовал совершенно другую цель: мне просто-напросто надо было избавиться от опеки Полины и направить ее энергию подальше от меня. Пусть она думает, что помогает. На самом деле, в данной ситуации мне нужны была только машина и моральная поддержка брата. Но поскольку Полина уже оказалась втянута в эту историю и сама проявила инициативу, решив помочь мне и даже разыскав меня (спасибо ей, конечно, за курицу и телефон!), то не мог же я обидеть ее недоверием, выпроводив в очередной раз из своей жизни.

– А что могу сделать я? – спросил Павел, и на лице его появилось такое страдальческое выражение, что мне самому стало за себя страшно. – Ты только скажи, я все для тебя сделаю…

– Паша, ничего. Мне нужна была только машина, деньги у меня есть, убежище – тоже.

– А ты не наделаешь глупостей? – строго спросила Полина. – Хотя ты их уже наделал.

Мне уже хотелось, чтобы они оставили меня. Не могу сказать, что уже тогда я знал точно, что предприму, но свобода передвижения мне была обеспечена, а это было для меня самым главным.

Они думали, что я поеду к Горе. Собственно говоря, я им сам об этом сказал. Но на самом деле, что мне было там делать? С Горой уже наверняка побеседовал следователь, я даже представил себе, как он расспрашивает его обо мне, о наших возможных с Лорой отношениях. Кретин! Нет, с Горой мне встречаться пока нельзя. Если даже он и убил свою жену, то все равно все будут думать на меня. И виной всему – дверь… и мой побег, разумеется.

Гора… Да, если бы я поехал к нему, меня повязали бы сразу, стоило бы мне переступить порог.

…У калитки Павел остановился, чтобы позвонить жене. Я услышал лишь обрывки фраз: «…немного приболел, но температура уже спала… Не волнуйся, я возвращаюсь домой…»

Мой ночной звонок и желание увидеть его он объяснил жене моей болезнью. Павел – он никогда не выдаст.

Я всегда завидовал его отношениям с женой. Что бы ни происходило, Клара и семья были всегда для него на первом месте. Возможно, первое время он и скроет от Клары истинное положение вещей, но потом-то непременно все расскажет, ведь они – одно целое.

– И все-таки кто же убил Лору? – вдруг спросил меня Паша, уже садясь в машину Полины. – Что-то не верится, что это ее муж или любовник. Им всем было комфортно друг с другом, они уже несколько лет существовали так. Лора жила то у одного, то у другого. Думаю, что эта ее беготня даже подогревала их чувства, и каждый стремился привлечь Лору к себе. Говорю тебе, брат, у них образ жизни был такой, и если в самом начале кто-то из них и страдал, то позже они привыкли.

– А я так не считаю.

Мы тепло попрощались, они уехали, а я остался один, оглушенный ночной тишиной и биением собственного сердца, впервые в жизни не зная, что мне делать…

9

Я приехал к Глафире в четыре часа утра. Не знаю, откуда во мне была уверенность, что, появившись у нее, я ничем не рискую. Если бы Глафира, к примеру, была моей близкой подругой или сестрой, то в квартире меня могла бы поджидать засада. Но так как Глафира была мне никем, лишь постоянной собеседницей той, кого я любил и за жизнью которой наблюдал, то и теперь, после смерти Лоры, я воспринимал ее лишь как источник информации, не больше. Откуда было знать следователю прокуратуры, что жизненная изнанка погибшей, как магический шифр, была помещена в пустоватой голове подружки. Не знай Глафира так много из жизни Лоры, может, она и не воспользовалась бы этим так подло: она подбирала Гору и укладывала в свою койку исключительно в те моменты, когда Лора переезжала к Вику…

…Она долго не открывала, вероятно, щурилась сонными близорукими глазами в глазок, пытаясь понять, не снюсь ли я ей…

– Михаэль? – услышал я ее удивленный шепот. – Это вы?

– Открой, Глафира.

Она открыла и впустила меня, на ходу просыпаясь и разглядывая меня, как пришельца с того света.

– Который час? – спросила она, шлепая босыми ногами за мной. Я направлялся в гостиную. – Вы чего это? Вас же ищут!

– Знаю. Давай договоримся сразу – не пялься на меня, ладно? Я никого не убивал, больше того, я сбежал из-под их носа для того, чтобы самому искать убийцу Лоры.

Я услышал, как она всхлипнула. В ночной сорочке в розовый цветочек, растрепанная, источавшая теплый молочный запах, Глафира показалась мне на удивление привлекательной и милой.

– Лорки нет, никак не могу осознать. Целый день вчера ждала ее телефонного звонка. Я так привыкла к тому, что она звонит мне по сто раз на день, рассказывает мне, что делает, о чем думает… Она была мне ближе, чем сестра. Не знаю, бывает ли вот так… между подругами. Я знала абсолютно все, чем она жила, дышала…

– Вот поэтому-то я и пришел к тебе.

– Проходите, Михаэль… Хотите кофе?

Она приготовила кофе, бутерброды. И все это время слушала меня.

– Глаша, я знаю, что вы были близкими подругами. Скажи, у нее были долги? Может, ты слышала, перед смертью она звонила мне и просила денег…

– И много?

– Понимаешь, я тогда не особо придал значение ее просьбе, просто согласился, сказал, чтобы утром она ко мне зашла, вот и все. Но сумма меня не удивила, не насторожила. Максимум она могла попросить у меня тысяч пять. Знать бы, что она спустя полчаса будет убита. Тогда я бы запомнил. На всю жизнь. Ты не знаешь, зачем ей понадобились деньги?

– Думаю, на зеркало. Она увидела комод с зеркалом в магазине, очень красивая мебель, мы с ней вместе там были. Круглое итальянское зеркало, она хотела повесить его напротив кровати… – Глафира снова всхлипнула.

– Как ты понимаешь, я расспрашиваю тебя сейчас об этом не из праздного любопытства. У нее не было никаких неприятностей? Может, она оказалась замешанной в какую-нибудь нехорошую историю с… Сашей… И ей срочно понадобились деньги?

– Дурак этот Саша, – огрызнулась Глафира, бросив угрюмый взгляд в окно, словно где-то там, на улице сидел на скамейке безнадежно влюбленный в Лору Саша. – Вел себя в последнее время как идиот. Лорка рассказывала. Да… у него были долги, причем большие… И он вроде бы даже в деревню собирался поехать, чтобы его долго искали. Или врал все и просто украл эти деньги. Говорю же, идиот…

– Как ты думаешь, Лора могла попросить у меня денег, чтобы помочь ему?

– Нет, – отрезала Глафира. – Лорка никогда не была дурой. Она тянула деньги с Саши, это да, смеялась над ним, в своем духе, сами знаете. Но чтобы просить для него денег? Нет, это абсолютно исключено… Михаэль! – вдруг воскликнула она как-то просветленно, странно, словно вспомнила о чем-то удивительном. – Кто бы мог подумать?

Она неожиданно улыбнулась сквозь слезы, просияла блестящими зелеными глазами.

– О чем ты?

– Я всегда думала, что знаю о Лорке все. Но я не знала, что у вас с ней роман! Следователь сказал…

– Да не было у нас никакого романа…

– Да ладно… Теперь-то чего скрывать? Лорки-то нет.

– Говорю же – не было. – Я заскрежетал зубами.

– А дверь? Все соседи только и говорят про эту дверь, что вы пользовались ею, чтобы входить в Лоркину спальню.

– Я не виноват, что эта дверь существовала… – начал раздражаться я. – И между нами никогда ничего не было.

– Я вам все равно не верю… Ну да ладно. – Она отмахнулась от меня, словно понимая, что я все равно ни за что ни в чем не признаюсь. – Но родители Лорки поверили следователю, что это вы ее убили. Я слушала их и думала о том, как для них сейчас важно, чтобы им показали убийцу дочери… Они могут поверить во что угодно. Даже в то, что Лорку убила я.

– Скажи, Глафира, где в ночь убийства был Гора?

– Так в командировке же! – Она взяла в руку большую грушу и надкусила, на грудь ее закапал сок.

– Глафира, я же знаю, что ни в какой командировке он не был… Скажи, он был у тебя? Ну, признайся!

– Уже, – проговорила она с набитым ртом.

– Что «уже»? – не понял я.

– Уже призналась. Да, он был у меня. Он сам попросил меня, чтобы я сказала правду, потому что знал, что ему не поверят про командировку, про то, что сломалась машина. Он сказал, что если соврет, то ему вообще не будут верить и могут повесить убийство. Ведь все знали, что они в последнее время жили, как кошка с собакой. А мне-то что? Я и сама не хотела бы давать ложные показания.

Как смешно звучали эти серьезные, попахивающие горечью юридических документов слова из уст простоватой Глафиры.

– Я-то что? Он пришел ко мне, мы вместе выпили, я его успокаивала, как могла… Не знаю, как объяснить. Я и Лорку понимала, и Гору жалела… по-родственному. И вообще, мне кажется, что она обо всем догадывалась и даже не то чтобы радовалась, но… словом, он был в моих, не в чужих руках, понимаете? Не шлялся где-то на стороне и ей не мешал…

– Глафира, это, конечно, ваши дела, но все равно… скажи мне: у вас, у женщин, всегда вот так все просто?

– Нет, не просто, – она отвернулась от меня.

– Ладно. Я пришел к тебе не мораль читать. Скажи, что думаешь по поводу убийства? Кто мог ее убить? Кто мог желать ей смерти?

– Да все… – прошептала она, глотая слезы. – Это надо было иметь железное терпение, чтобы продолжать жить с ней…

– Ты о Горе?

– Обо всех них… троих… Она совсем закружилась, запуталась… И все знаете почему?

– Почему же?

– Да потому, что она искала любви…

– Странный способ, ты не находишь?

– Я ей тоже говорила, но разве ж она кого слушала?

Глафира лукавила. Она никогда не отговаривала Лору от подобного образа жизни, хотя и не подстрекала, это правда. Я никогда, подслушивая их разговоры, не слышал, чтобы она каким-то образом предостерегала ее, объясняла, как человек, наблюдающий ее жизнь со стороны, что ничем хорошим эти ее сплошные измены закончиться не могут, что рано или поздно ей все же придется сделать выбор или вообще остаться одной. Быть может, Глафире доставляло удовольствие следить за перипетиями жизни Лоры, как за героиней любимого телесериала (надо сказать, что Лора, в отличие от Глафиры, как раз сериалы не смотрела, она по вечерам сама режиссировала собственную жизнь, пускаясь во все тяжкие, и плела такие сложные интриги, до которых не мог бы додуматься ни один профессиональный сценарист; в свободное же время она смотрела свои любимые французские старые фильмы с участием Картин Денев, Изабель Аджани, Изабель Юппер), и она не видела смысла в том, чтобы этот сериал прекращать. А еще одной из причин, почему она не вмешивалась в жизнь подруги, хотя отлично понимала, что та каждый раз рискует собой, отправляясь на сомнительные свидания, как мне кажется, было некое ослепление Лорой. Глафира, быть может, в душе преклонялась перед подругой, считая ее не такой, как все, – особенной, красивой, храброй, с допустимой дозой цинизма и авантюризма. Вполне вероятно, что это были как раз те самые качества, которых недоставало самой Глафире, то и дело примерявшей жизнь подруги, как и ее платья, на себя. Но ни платья (Лора была хрупка и изящна по сравнению с пухленькой, аппетитной Глашей), ни, тем более, бурную, насыщенную событиями и пропитанную адреналином жизнь Глафире присвоить так и не удавалось – слишком уж разные были у них темпераменты, образ мышления, запросы, желания.

– Скажи, Глафира, Гора никуда от тебя не отлучался?

– Вы хотите спросить, не мог ли он уйти от меня, чтобы пристрелить Лору? Теоретически, конечно, мог, тем более что вскоре после того, как он пришел, мы поужинали и все такое… словом, я уснула. Но надо знать Гору, чтобы понять, что он не способен на такой поступок. Ведь вы поймите, Михаэль, Гора, пусть ему и за тридцать, все еще ребенок. И ничего серьезного из себя не представляет. И уж если бы в его руках оказался пистолет, он бы показал мне его сто раз. Он такой. Ему не хватает собственной значимости, и он при каждом удобном случае пытается блеснуть чем-то, пусть даже не своим. А уж если бы он собрался убивать Лору, то, напившись, непременно проговорился бы. Говорю же, несерьезный человек. И уж если быть до конца откровенной, то спала я с ним время от времени исключительно потому, что он – муж Лоры… Встреть я его на улице – прошла бы мимо. Серость.

Последние слова она как сплюнула.

И я, как ни странно, понял ее. Ей хотелось всего, что было связано с ее лучшей подругой, пусть это будет даже и такой никчемный мужчина, как Гора. Вот что значит, когда у человека нет своей жизни. Лучше бы она вернула себе дочку, вышла бы замуж и жила своей семьей.

– А что ты можешь сказать о Вике? Он – мог?

– Он ничем не лучше Горы. Не понимаю, зачем они ей вообще были нужны. У нее были другие мужчины, некоторые даже предлагали замуж, но она жила с этими двумя. Язык даже не поворачивается назвать их мужиками…

Получается, что Глафира разделяла с Лорой презрение к ее мужчинам, и это чувство позволяло, быть может, обоим ощущать свое превосходство.

– Лора ведь была откровенна с тобой. Может, ее тревожило что? Может, у нее не сложились отношения с кем-то?

Мне стыдно было задавать эти вопросы, поскольку я сам был почти телефоном, прослушивающим все их разговоры. А потому отлично знал, что ничего такого не было.

– Да, – внезапно ответила мне Глафира, – мы с ней по телефону часами могли говорить, но это все так, по ходу жизни, что называется. А что у нее было на душе – никто не знал.

Эта фраза прозвучала интригующе.

– Думаешь, было что-то такое, о чем ты не догадывалась?

– Конечно, – со спокойной уверенностью ответила Глафира. – Просто вы не знаете… не знали, – поправилась она, – какая на самом деле была Лора. Да она же вся соткана из тайн! Бог с ними, с ее любовниками. У женщин всегда случается что-то на стороне, поэтому я ее никогда не обвиняла. Но того мужчину, которого она действительно любила, она скрывала за семью печатями, никому не показывала и совершенно ничего о нем не рассказывала.

– А он был? – Я не смог сдержать своей ревности.

– Был, я это знаю, чувствую. И любовь эта была чистой, понимаете? И все, что она зарабатывала…

Она осеклась. Поняла, что проговорилась. Конечно, было бы удобнее с ней разговаривать, признайся я ей в том, что подслушивал их. Но разве я мог это себе позволить?

– Я хотела сказать, все то, что ее мужья зарабатывали, она тратила на то, чтобы покрасивее одеться и показаться во всем этом ему.

– Глафира, это твои фантазии… У нее не было такого мужчины.

– А вы почем знаете?

– Знаю, и все. Мы с ней были иногда откровенны…

Я наполовину солгал, и сделал это с удовольствием. Лоры уже не было, и никто не смог бы меня разоблачить.

– Скажите, Михаэль, а вам она нравилась? – спросила Глафира, глядя на меня почему-то с недоверием, словно заранее зная, что я солгу.

– Очень, – признался я, потеряв всякий контроль над собой. Мне почему-то захотелось хотя бы Глаше признаться в своих чувствах. Но я не успел этого сделать.

В дверь позвонили.

– Господи, это что, за вами? – ахнула Глафира. – Так рано? Может, они выслеживали вас рядом с моим домом? Михаэль, прячьтесь!

– Куда?

– В ванную комнату, там есть такая маленькая кладовка, за дверью…

Я подумал еще тогда, что мне судьбой предрешено прятаться в каких-то кладовках, маленьких темных комнатках и что это гнусно, пошло, недостойно.

Я слышал торопливые шаги Глафиры, звуки отпираемой двери, и замер в ожидании мужского голоса. Я поверил Глафире, что это может быть следователь или его помощники, которые выследили меня, когда я входил в ее дом. Но тогда, спрашивается, почему же они позвонили в дверь так поздно? Мы с Глафирой успели и позавтракать и о многом поговорить.

Но никаких голосов не было слышно. Хлопнула дверь, затем я услышал, как в ванную комнату кто-то входит. Я понимал, что это может быть только Глафира, но почему-то напрягся и вспотел от волнения.

– Это я, Михаэль, не бойтесь.

Она сама распахнула дверцу. Поскольку мое лицо выражало единственную эмоцию – удивление, она пробормотала, пожимая плечами:

– Никого нет, представляете? Но звонок же был… Мы оба слышали.

Я не мог с этим не согласиться. Получается, что кто-то позвонил в дверь и не захотел, чтобы его увидели. И кто же это мог быть?

– И часто тебе звонят таким вот странным образом?

– Нет. Первый раз…

– Не правда ли – странное совпадение? Я прячусь, кто-то звонит, словно испытывает мое терпение…

В дверь снова позвонили. Несколько раз, настойчиво, громко, звонки царапнули по нервам, как ножи. Мне было стыдно перед Глафирой за свой страх и свою потливость. Я уже был весь мокрый. Так захотелось сразу принять душ, успокоиться. Я же до всех этих событий жил весьма и весьма спокойно и волновался, как сквозь толстое непробиваемое стекло, лишь сочиняя свои романы. Меня всякий раз спрашивали, когда я писал криминальный, к примеру, роман (вообще-то я работаю во многих жанрах, мне кажется, что истинно творческий человек и не может втиснуть себя в узкие рамки какого-нибудь одного), испытываю ли я хотя бы часть всех тех эмоций, страхов и сопутствующих преступлениям чувств, которые испытывают мои герои. Наивные люди! Да как же я могу испытывать чувства убийцы, скажем, безжалостно уничтожившего свою жертву? Я, нормальный человек?! Другое дело, что я пытаюсь его понять и на какое-то время представляю его себе, слышу голос, рассуждения… Все это трудно объяснить, это сложный процесс, но я никогда, ни в коем случае не пропускаю через себя негативные чувства своих герев. Да и в морге я ни разу не был… Хотя довольно-таки красочно, как мне говорят, это описываю. Или, к примеру, я пишу роман от лица женщины. И что же, как же я могу описать ее состояние, к примеру, когда она любит? Разве что по аналогии со своими, чисто мужскими чувствами. Но тогда это будет обман… почти обман… Словом, рассуждать на эту тему можно бесконечно. Только к чему все это? Главное, что «принцип зебры» (расхожее мнение: жизнь полосата, как зебра, на смену белой полосе непременно придет черная и наоборот) сработал. На смену моей спокойной и комфортной жизни пришли адские времена. Я от страха, если честно, готов был залезть под кровать и зарыться с головой в пыль, чтобы только меня никто не нашел. И это стыдно, стыдно…

Глафира пошла открывать и вернулась довольно скоро.

– Михаэль, – глаза ее выражали не меньшую степень испуга и удивления чем у меня. – Никого нет! Словно звонок звонит сам собой…

– Может, кто-то позвонил и поднялся на этаж выше? – осипшим от страха голосом предположил я.

– Не знаю… Странная история.

Я понимал, что оставаться у Глафиры становится опасно. Но убежать через окно я не мог: она жила на третьем этаже.

– Михаэль… Давайте сделаем так: я выйду, осмотрю подъезд, попробую определить, кому бы это понадобилось тревожить меня ранним утром, и если никого не увижу, то вы потихоньку уйдете… Под моим прикрытием…

Золотые слова!

И я действительно ушел. Рискуя быть схваченным неизвестными мне людьми, настойчиво звонящими в дверь и не считающими нужным показаться (однако изрядно потрепавшими мне нервы!). Ушел, убежал, обливаясь потом, на подгибающихся ногах. Машину я предусмотрительно оставил в соседнем дворе, поэтому, едва оказавшись в ней, я, как сумасшедший, помчался прочь из этого района, где жила не только Глафира, но и Лора (еще не так давно), и я сам…

10

Я колесил по городу, смутно представляя себе, что будет со мной дальше и как я вообще могу искать убийцу Лоры. Я надеялся на свои записи, думал, что мне достаточно будет в спокойной обстановке проанализировать их, чтобы понять, кто же мог решиться на злодейство. Но сейчас, словно сквозь черную траурную пелену все мои записи (практически это были протоколы ее телефонных разговоров, интересных лишь для патологически любопытных типов вроде меня) показались мне обыкновенной пустой болтовней двух беспринципных и жестоких женщин, помешанных на деньгах, тряпках, мужиках, причем болтовней, густо пересыпанной пошлыми бытовыми подробностями. Да такие разговоры женщины ведут сплошь и рядом, они входят в привычку, и каждая из собеседниц оказывается настолько втянута в ежедневный ритуал, что он становится потребностью. Перемалывается, пережевывается, анализируется каждый шаг, мысль, событие…

Почему я решил, что смогу разобраться в истории отношений Лоры с ее мужчинами, откуда такая самонадеянность? И с чего я решил, что убийцей непременно должен быть либо Гора, либо Вик? Или, что уж совсем невозможно (как мне стало казаться уже тогда), – Саша?

Мне позвонил Павел, спросил тревожным голосом, все ли у меня в порядке, нахожусь ли я в безопасности. Я уверил его, что со мной все в порядке, успокоил, как мог… Потом позвонила Полина, ее вопросы практически ничем не отличались от вопросов моего брата. И мне, если честно, было приятно, что эти двое близких мне людей искренне беспокоятся обо мне.

Я вспомнил про Вишнякова и ужаснулся, что он, быть может, уже давно приехал в Синенькие и дожидается меня, чтобы рассказать что-то важное, а я, вместо того чтобы тихо сидеть в доме Маргариты и не высовываться, катаюсь по городу, рискуя быть задержанным на машине брата… К счастью, у меня была с собой записная книжка с номером телефона Льва Григорьевича. Я позвонил ему.

– Это я, Михаэль.

– Да, я понял… – сухо ответил мне Вишняков. – Вы где и по какому телефону звоните?

– Мне дали на время этот телефон, моя бывшая жена дала, она была у меня. А брат дал свою машину. Я сейчас в городе.

– Хорошо, – сказал он на редкость спокойно, ведь я-то думал, что он начнет меня сейчас ругать, вот, мол, вместо того чтобы прятаться, приехал в город. – Оставайтесь там, где находитесь и не выходите из машины. Я вас найду. Назовите номер машины и точное расположение.

Он приехал, и я был почему-то ужасно рад его видеть. Больше того, я видел в нем сообщника и почти друга!

– Скажите, Михаэль, у вашей бывшей жены Полины есть родная сестра?

– Да… – я был удивлен. При чем здесь ее сестра?! – А что?

– Как ее зовут?

– Лена.

– Где она живет?

– В Хвалынске… Скажите, Лев Григорьевич, ну при чем здесь моя бывшая свояченица?

– Ее убили. Причем так же, как и вашу соседку – Лору. На ваше счастье, за вашей бывшей женой установили наблюдение буквально сегодня утром. Это я о том, что если бы за ней проследили в тот момент, когда она поехала к вам, чтобы дать вам телефон… Словом, вы понимаете меня. Я уж не знаю логики следователя, но он почему-то решил, что она могла убить Ларису из ревности. Дело в том, что она помчалась в Хвалынск. Ее соседка по квартире сказала мне, что буквально полчаса тому назад Полина вернулась домой, вся в слезах, сказала, будто ей сообщили, что в Хвалынске убита сестра. Она попросила соседку присмотреть за квартирой, оставила ей ключи и умчалась. Но никто точно не знает, действительно ли в Хвалынск она поехала или нет. Они ее потеряли возле моста…

– Позвольте, но я же недавно разговаривал с ней…

– Когда, не можете точно сказать?

– Могу… Я сейчас возле «Липок», у самого входа в парк, на Радищева, а был в Ленинском районе, возле памятника военным строителям.

– Минут сорок, учитывая пробки, значит… когда она вам звонила, она ничего еще не знала.

Я не переставал удивляться событиям, что происходили вокруг и которые, пусть и косвенным образом, касались меня. Лена… Молодая незамужняя женщина жила себе спокойно в Хвалынске в собственном доме. Как же это могло случиться?

– Вы разговаривали с соседкой?

– Да…

А он шустрый, Лев Григорьевич, везде успевает, в курсе многих событий, которые имеют отношение к убийству Лоры Ступниковой. Вероятно, у него остались хорошие связи в милиции, прокуратуре. И вообще, он непростой, этот Вишняков, производит впечатление толкового и надежного человека. Я еще подумал тогда, что мне повезло с ним. Вот если бы он еще разыскал убийцу Лоры…

– А что со мной? Они по-прежнему думают, что это я убил Лору?

– Что вы от него хотите, если он подозревает всех, даже ее родителей?.. – вздохнул Лев Григорьевич.

– Вы это серьезно?

И тут я снова вспомнил о Лене. Она была убита так же, как и Лора.

– Я должен сказать вам еще кое-что… Понимаете, в квартире Ларисы Ступниковой были обнаружены отпечатки пальцев… вашей бывшей жены, Михаэль.

– Как это? Она не могла бывать у нее. Нет. – В этом я был уверен.

– Тем не менее. Я даже могу сказать вам, где именно: на чашке, в которой оставалось немного кофе. Ваша жена пьет чай или кофе? Я почему спрашиваю: вдруг окажется, что ваша бывшая жена вообще кофе не пьет… Знаете, такое бывает.

– Пьет. Литрами, – расстроился я, ни на секунду не сомневаясь в том, что следователь заблуждается и что моя бывшая жена не способна на такое зверство. К тому же, даже убив Лору, она никогда не вернет меня. Поэтому какой смысл лишать жизни Лору, понимая, что сама-то все равно обречена на одиночество (я знаю, что говорю, просто надо знать Полину)? Только теперь это самое одиночество ей придется делить с сокамерницами. Нет-нет, Полина не так глупа и ценит комфорт, чтобы так поступать со своей жизнью.

– Она могла войти к Ларисе…

– …через мою дверь? – закончил я за него фразу.

– Нет. Дверь они привязали к делу исключительно по одной причине – потому что с ее помощью исчезли вы. Если бы не это обстоятельство, ну и фантазия следователя, которая пошла по нарастающей… Он, я думаю, уже сам придумал ваши вылазки из собственной квартиры, ваши любовные свидания с соседкой… Лора сама могла открыть Полине, а почему бы и нет? Посмотрела в глазок, а там – женщина. Кстати, они были знакомы?

– Думаю, что нет. Хотя этих женщин не разберешь…

– Тогда ответьте мне на вопрос: как вы думаете, Лора легко открывала дверь? Она была осторожна? Знаете, есть такие люди, которые вообще не открывают, когда видят в глазок постороннего человека.

– Нет, Лора открывала, запросто. Думаю, приди к ней Полина, открыла бы без всякой задней мысли.

– Вот и представьте себе картину… Полина приходит к Лоре. Возможно, она все еще продолжает любить вас, и ей кажется, что вы влюблены в соседку… Она хочет выяснить этот вопрос, он не дает ей покоя…

А что, и такое могло случиться… Больше того, зная Полину, можно предположить даже, что она приходила к Лоре договариваться о том, чтобы она, Лора, полюбила меня, в нее влюбленного, поскольку Полина всегда желала мне счастья и хотела видеть меня счастливым. Во всяком случае, так она говорила. Понятное дело, что за такой ее жертвенный труд она хотела бы получить и дивиденды – право видеться со мной, вмешиваться в мою жизнь и постоянно пытаться помочь мне ощущать себя счастливым. Говоря проще, Полина способна была на все, лишь бы почаще видеться со мной.

– Может, так оно все и было, – пожал я плечами, смутно представляя себе добрую и чуткую Полину с пистолетом в руке. – Да только опять же таки теоретически.

– Знаете, Михаэль, ради любви, из ревности женщины способны и не на такие преступления. Их ум изощрен, они наделены фантазией, которую нам, мужчинам, порой не постичь. И я бы не подозревал вашу бывшую жену, если бы не отпечатки пальцев. Как они там оказались? Вот вы говорите, что они не были знакомы, но это реальность, понимаете? Значит, знакомы они были. Расскажите, при каких обстоятельствах вы встретились в последний раз с вашей женой.

– Странные обстоятельства, вы правы. Она меня и напугала и одновременно удивила…

И я рассказал Вишнякову о появившихся на подоконнике курице и телефоне.

– Говорю же вам – ваша Полина та еще штучка! – сорвался на просторечье еще не так давно официальный и деликатный Лев Григорьевич. – Ведь принесла именно то, что было вам нужно на тот момент: поесть и связаться с теми, кто мог бы вам помочь. И ведь отыскала, вычислила… Много еще, кстати, людей знает о существовании дома Маргариты, вернее, о том, что вы работали там время от времени, будто там ваш второй дом?

– Нет. Мой брат, его семья, вернее, Клара, его жена… И Полина.

– А других своих женщин вы туда не приводили?

– Нет, но там бывала Лора. Она… как бы это помягче выразиться, подворовывала у меня ключи и приезжала туда вместе со своими приятелями…

– Кроме мужа и официального любовника, я полагаю?

– Да, я уверен. Она, если можно так выразиться, метила свою территорию, но пускала туда только тех, кто не должен был пересечься там с членами ее семейства… Скажите, вам удалось узнать что-нибудь о Горе, Вике?

– Да. Картина простая – они оба полумертвые от водки, пьют по-страшному. Думаю, они даже еще не осознали, что Лоры нет. Им будет куда страшнее, когда они придут в себя… Даже не представляю, как они доберутся до кладбища и смогут ли вообще принять участие в похоронах. А что касается ее второго любовника, то мне не удалось его найти. Я попросту не знаю, где его искать.

– Полина тоже так сказала… – обронил я.

– Что значит «так сказала»?

– Я поручил ей встретиться с ним, попытаться разыскать его, – покраснел я, поскольку проговорился сыщику в том, что в отчаянии занимаюсь самодеятельностью.

– Знаете, я бы тоже на вашем месте не бездействовал, – ободряюще улыбнулся мне Вишняков. – Вот только в помощники брал бы людей с большей осмотрительностью. Судя по тому, что я узнал об этом Саше (мать Лоры сообщила, что он работает на бензиновой станции неподалеку от Музейной площади), найти его мне все же удастся…

Я представил себе Аллу Николаевну, находящуюся явно не в себе от горя и выдающую на-гора частному детективу подробности личной жизни погибшей дочери. Интересно, а о чем она думала, наблюдая за ее похождениями? Неужели ни разу не произошло ни одного более-менее откровенного разговора, в котором бы Алла Николаевна хотя бы попыталась навести порядок в голове и душе своей дочери?

Поскольку в их доме я был частым гостем (хотя гостем меня можно назвать с большой натяжкой, так, вор чужих секретов, человек, питающейся, не хуже Глафиры, частной жизнью соседей), я имел возможность время от времени наблюдать (хотя правильнее было бы сказать, подслушивать), как общаются между собой эти родные души – мать и дочь. И, странное дело, при всем том противоречивом, циничном, эгоистичном, экспрессивном, нервном, что составляло характер Лоры, с матерью они находились в полной гармонии. И если бывали у Лоры вспышки агрессивности, то направлены они были скорее в сторону отца, который раздражал ее своим отношением к матери и которого она презирала до глубины души.

«– Глафира, можно я сегодня у тебя ночевать останусь? К Горе не пойду, он сегодня тараканов морит, там в квартире дышать нечем. Вик уехал по каким-то там делам в область, обещал, между прочим, привезти баранину. А дома, у предков, не могу, потому что папаня оскотинился вконец. Я уж не знаю, какие-такие страсти-мордасти в их-то возрасте кипят, но у него, похоже, это становится проблемой: он не может справиться со своими скотскими желаниями и готов спариваться с ней где угодно и когда угодно. А меня это, как ты понимаешь, напрягает. Они мои родители, и я не могу воспринимать все это, как кино. Они же через стенку все это делают. И мне маму жаль. Думаю, ей стыдно. А он – скотина, скотина, скотина…»

С матерью она никогда не говорила о себе, о своих переживаниях, не открывала ей душу так, как делала легко и просто по отношению к Глафире. Они разговаривали в спокойной житейской манере, просто как женщины, обсуждающие бытовые проблемы, каждодневные дела. Алла Николаевна всегда много и вкусно готовила, Лора научилась у нее и даже превзошла ее. В отличие, к примеру, от Полины, женщины рациональной, экономной, которая варила куриный суп из дешевых суповых наборов, считая, что пряностями можно совершить чудо и превратить мутный бульон во что-то съедобное, Лора готовила куриную лапшу из целой, домашней курицы. И лапшу делала сама, отчего суп получался прозрачно-желтый, невероятно вкусный. Я так пишу потому, что, каюсь, иногда в отсутствие хозяев позволял себе попробовать кое-что. Может, я и сумасшедший, но временами мне начинало казаться, что я тоже живу в этой семье, а потому, как ее член, имею право. Тем более что я довольно часто оставлял в квартире Ступниковых деньги – на видном месте, и тогда каждый из троих обитателей квартиры – мамы, папы и Лоры – думал, что это деньги одного из них. Конечно, деньги были небольшими, чтобы Ступниковы не насторожились, но и не такие уж маленькие, чтобы унизить их подачками. Я до сих пор не понимаю, как же они ни разу не обратили внимание, что время от времени у них пропадают то котлеты из сковородки, то пара половников супа, то кусок торта или несколько пирожков. Зато иногда то просто на столе, то в старинной сахарнице, где семья держала свои сбережения, появляются от пятисот до трех тысяч рублей!

Уверен, если бы подобные суммы пропадали, а не появлялись, на это обратили бы внимание непременно.

На кухне они, мать и дочь, никогда не мешали друг другу, как это часто бывает в семьях, где живут взрослые женщины. Наоборот, Алла считала Лору как бы своим продолжением, своей частью, и они понимали друг друга почти без слов. Алла Николаевна очень любила Лору, готова была сделать для нее все, обращалась к ней с нежностью, лаской. Быть может, где-то в глубине души она и понимала, что дочь ее живет неправильно, но упрекать не смела, возможно, чувствовала себя виноватой, что не смогла обеспечить дочери достойную жизнь и что они с мужем не сумели дать единственному ребенку ни образования, ни воспитания, не позаботились о том, чтобы найти ей приличного мужа. Думаю, они тоже не были в восторге от Горы и, уж тем более, от появления в этой странноватой семье любовника Виктора, но повлиять как-то на ситуацию тоже были не в состоянии – у Лоры был всегда один и тот же железный аргумент: это моя жизнь, и никому не позволено в нее вмешиваться. Вроде: не учите меня жить – помогите материально.

У меня однажды зародилась идея, потрясающая по своей простоте и тем возможностям, которые открывались для меня, влюбленного в Лору писателя. А что, подумалось мне однажды, если предложить ей, так нуждающейся в деньгах, хорошо оплачиваемую работу у меня (см. «для меня, со мной») в качестве машинистки или секретаря. Конечно, я хорошо печатаю на компьютере сам, причем делаю это гораздо быстрее, чем многие профессиональные наборщики, но хороший и аккуратный помощник, который помог бы мне содержать мои издательские документы в порядке, а заодно (почему бы и нет?!) помогать мне по хозяйству, мне бы не помешал. Наоборот, жизнь моя заметно бы облегчилась и приобрела новый смысл. И пусть это звучит несколько преувеличенно, но это чистая правда: тогда мне не пришлось бы изучать жизнь Лоры со стороны, я постарался бы сделать так, чтобы иметь непосредственное отношение к ее жизни, войти в ее жизнь и позволить ей войти в мою. Мечтая об этом, я почти видел, как оберегаю ее от всех тех многочисленных ошибок, в которых она увязала все прочнее и страшнее… Я мог бы ее предостеречь от многих разочарований и подарил бы ей совершенно другой мир. Да, все это могло бы быть, но ничего такого я так и не предпринял. Быть может, виной тому моя далеко вперед летящая фантазия, рисующая мне бытовую сторону этого нашего совместного, по сути, проживания. Ведь она придет ко мне не одна, а с целой компанией близких, друзей, приятелей, любовников и будет в часы моего отсутствия названивать всем им, как это делает сейчас (точнее, делала). Если вообще не станет водить их ко мне домой и принимать в моей спальне. Представлял я и медленное, но верное проникание в мой дом родителей Лоры, как они будут сновать туда-сюда, чтобы обменяться с дочкой парой слов или помочь ей что-то там прибрать, почистить, а то и приготовить (чтобы писатель не помер с голоду); как отец ее притащится ко мне с шахматами, к примеру, или, того хуже, – с бутылкой коньяка, чтобы поговорить по душам; или мама ее принесет мне кусок пирога или кастрюльку супу… Но дружба семьями никак не входила в мои планы. Напротив, мне нужна была только Лора, но получить я ее мог только единственным путем: забрав с собой, женившись на ней и отдалившись от всего ее окружения куда подальше. К морю, скажем… Почему я этого не сделал? Что мне помешало? Удивительное дело – нерешительность. Я представлял себе и другую картину: Лора на досуге… притулившись на краешке кресла с мокрой тряпкой, которой она вытирала пыль, читает мои рукописи, заглядывает в мои файлы, копается в моих мыслях и чувствах. Поначалу – интерес, потом снисходительная улыбка, подмигивание (эка тебя занесло, Михаэль, в твоих фантазиях!), а потом и вовсе равнодушие. Это бы убило меня. Мне просто необходимо было, чтобы моими текстами восторгались, чтобы ими зачитывались, чтобы их любили вместе со мной. Я боялся Лоры – вот и весь ответ.

11

Расставшись с Вишняковым, я из машины решил все же позвонить Полине. Неприлично делать вид, что ничего не произошло. Тем более, что она еще недавно с таким рвением пыталась помочь мне.

Телефон не отвечал. Я позвонил Павлу, чтобы рассказать о том, что сестру Полины убили в Хвалынске. Павел, услышав мой голос, не дал мне ничего сказать:

– Я еду к тебе, Михаэль… Везу тебе котлеты, пюре, Клара приготовила. Знаешь, мы так за тебя переживаем…

Он приехал, мы сели за стол, и уже тогда я принялся рассказывать ему про сестру Полины.

– Ты сам-то веришь, что такое могло случиться? – Павел посмотрел на меня с недоверием. – Чепуха какая-то. Да никто в Хвалынске не умирал, никого не убивали.

– В смысле?

– Подумай сам. Лора – твоя соседка. Что она могла иметь общего с сестрой Полины? Ведь способ убийства тот же!

– В том-то и дело, что все странно, – согласился я. – Но Вишняков не станет врать.

– А он и не врет. Какой ему смысл? Врет твоя Полина. Сначала солгала своей соседке, отлично зная, что ее будут расспрашивать. Я, например, знал, что следствие рано или поздно обратит на нее внимание. Ведь она – женщина не простая, с тяжелым характером и раненым самолюбием. Ты бросил ее, и она никак не может с этим смириться. А тут вдруг – любовница. Ведь она была уверена, что у вас с Лорой – роман.

– Павел, я не понимаю. При чем здесь Полина?

– Знаешь, я целую ночь думал над этим. Смотри, тебя подозревают в убийстве, ты прячешься в этом доме. И кто первый появляется здесь? Полина! Спрашивается, откуда она узнала, что с тобой что-то стряслось?

– У нее связи… вероятно…

– Она хочет вернуть тебя, Михаэль, и не может допустить, чтобы ты связал свою жизнь с потаскушкой (прости, Господи!) Лорой.

– Паша!

– Вот подумай сам. У вас была семья. Хорошие отношения. Вы жили вместе. Вместе завтракали, ужинали, спали. Вот как мы с Кларой. Вы были близкими людьми, и Полина считала тебя чуть ли не твоей собственностью…

– Поэтому-то мы и расстались, – огрызнулся я, еще не понимая, к чему он клонит.

– Я представил себе, что Клара бросила меня и стала встречаться с каким-нибудь проходимцем. Ты думаешь, что штамп о разводе как-то повлияет на мои чувства к человеку, которого я люблю больше жизни?

– Паша, ты случаем не бредишь?

– Я же пример привожу! Или я ухожу от Клары и бегаю на свидания к какой-нибудь шлюхе. Как ты думаешь, ей не было бы больно? Да она бы на стенку лезла, она бы обрыдалась вся, и неизвестно еще, как отреагировала бы… Может, тоже пристрелила бы соперницу. Любовь, ревность – это жгучие, сильнейшие чувства, и с ними опасно играть.

– Паша, не произноси вслух такие страшные вещи. Я рад, что хотя бы у вас с Кларой все хорошо.

– Это я к тому, чтобы ты попытался понять чувства Полины. Думаю, что это она убила Лору, зная, что та дома одна. Пришла, возможно, поговорить о тебе, выяснить, на самом ли деле есть роман, отношения. Но пришла подготовленная, с принятым заранее решением, с казнью в дамской сумочке… – Мой брат неожиданно заговорил метафорами.

– Пистолет… Но где она могла его взять? – Я и сам уже начал было поддаваться, тем более что версия в устах моего брата звучала почему-то весьма убедительно (впрочем, как и все, что он говорил), а прежде я слышал то же от Вишнякова. Это были люди, которым я доверял и к мнению которых не мог не прислушаться.

– Да мало ли… Полина – натура деятельная. Она могла его просто купить с рук. С нее станется.

И тут я похолодел, вспоминая слова Вишнякова о том, что в квартире на чашке с кофе обнаружены отпечатки пальцев моей бывшей жены. Моя запоздалая реакция была на физическом уровне: меня забила дрожь. Даже когда версия о том, что Лору могла пристрелить Полина, была произнесена впервые Вишняковым, я не нервничал, как теперь, когда мне об этом сказал Павел.

– Паша… Но если это действительно она, тогда где же она сейчас? И к чему ей было придумывать эту нелепую историю с убитой сестрой?

– Думаю, что она действовала, находясь в том состоянии, когда не отдаешь себе отчета.

– Но она же, по твоим словам, собиралась совершить убийство! Так что состоянием аффекта здесь и не пахло!

– Понимаешь, я сужу по себе. Вот если бы я, к примеру, решил убить человека, ты что же, думаешь, что я бы спокойно рассуждал, всаживая в него пулю? Так… Стоп. Пуля. Ведь убийца промазал, так? Метил он в голову, это явно, но попал в сонную артерию, кажется… Ясно, не профессионал стрелял. Итак. Лора, обливаясь кровью, бросилась к выходу на глазах убийцы… Или нет, не так. Убийца выстрелил и сам бросился к выходу. Возможно, он увидел, как Лора падает, подумал, что убил, и главным для него на тот момент было как можно скорее покинуть квартиру…

– Хорошо, допускаю, хотя и с трудом, что это Полина. Убила, сбежала, потом каким-то невероятным образом узнала, что меня допрашивают в кухне Ступниковых…

– Да она меньше всего тогда думала о том, что ты станешь первым подозреваемым. Ведь ее единственная цель – жить с тобой. Значит, все ее действия должны сейчас быть направлены на то, чтобы ни ее саму, ни тем более тебя никто и ни в чем не заподозрил. Понимаешь?

– Тогда тем более непонятно, зачем же она уехала в Хвалынск. Паша, ну а вдруг ее сестру действительно убили?

– Твоему Вишнякову это стало известно от соседки, соседка же сказала это со слов самой Полины. Значит, все так оно и есть…

Раздался звонок. Я, вздрогнув от громкого, как мне показалось, звука, судорожно схватил телефон. Это был Вишняков.

– Похоже, ваша бывшая жена, Михаэль, на самом деле сбежала. Натворила дел и скрылась. Скажите, вы звонили ей?

– Да, – признался я. – Но никто не ответил.

– Вот и подумайте сами: если бы она на самом деле отправилась в Хвалынск, где с ее сестрой случилась трагедия, разве она бы вам не позвонила? Вам, близкому человеку?

– Позвонила бы… – согласился я. – Думаю, что я… Да нет, что я говорю – конечно, да!

– Я справлялся – ее сестра жива и здорова, и никто ее не убивал.

Мне стало и вовсе нехорошо.

– А что с Сашей? – спросил я уже без всякого энтузиазма.

– Я нашел его. Вернее, место, где он работал. Мне сказали, что он три дня тому назад уволился.

– Странное совпадение. За день до смерти Лоры.

– Зато теперь нам известны его фамилия, адрес. Он живет, кажется, с матерью. Будем его искать. А вы где? Там же?

– Да, здесь. – Мы понимали друг друга. – И до сих пор не сделал ничего, чтобы помочь вам.

– Вам ничего не нужно делать. Сидите и не высовывайтесь. Хотя исчезновение вашей бывшей жены, я думаю, дает повод следователю думать, что, подозревая вас, он шел по ложному пути. Да, и еще…

Распахнулась дверь, у меня волосы на голове зашевелились от ужаса – на пороге возник сам Вишняков. Почему-то сияющий, довольный, широкая улыбка освещала и без того симпатичное лицо.

– Лев Григорьевич. Как же вы напугали нас!

Павел уронил вилку и теперь смотрел, как я пожимаю руку Вишнякову.

– Вот, знакомьтесь, это мой брат, Павел. У меня от него секретов нет. Павел, это Лев Григорьевич.

– Я понял, – кивнул головой мой брат.

Они пожали друг другу руки.

– Вы уж извините, что я испугал вас.

– Садитесь, поужинаете с нами, – я поставил перед ним прибор. – Вот, котлеты, салат.

– У меня для вас, Михаэль, есть новости. Не знаю, насколько они произведут на вас впечатление, но на меня произвели. Вы действительно желаете, чтобы я разговаривал с вами в присутствии вашего брата? Вы уж извините, Павел…

– Да, говорите… – Мне было трудно представить, что можно было бы что-то скрывать от Павла.

– Тогда признайтесь, у вас действительно не было романа с Лорой?

Сказать, что я был удивлен вопросом? Пожалуй. Но еще больше – заинтригован.

– Что за вопрос? Конечно, нет! С какой стати я стал бы от вас это скрывать? Вы себе представить не можете, как я хотел бы, чтобы все обстояло наоборот. Мне кажется, я любил ее.

– А вы не знаете, кого любила она?

– Да кто ж ее знает… Может, и Гору своего любила, может, и Вика… Понятия не имею…

Я вдруг вспомнил слова Глафиры: «Вы не знаете… не знали, какая на самом деле была Лора. Да она же вся соткана из тайн! Бог с ними, с ее любовниками. У женщин всегда случается что-то на стороне, поэтому я ее никогда не обвиняла. Но того мужчину, которого она действительно любила, она скрывала за семью печатями, никому не показывала и совершенно ничего о нем не рассказывала. И любовь эта Лоры к тому мужчине была чистой».

– Ее подруга, Глафира, сказала мне, что Лора любила мужчину, о котором ни ей, Глафире, ни кому бы то ни было еще ничего не было известно.

– Хорошо. Тогда, быть может, я попытаюсь навести вас на одну довольно-таки оригинальную мысль…

Мне все больше и больше нравилось разговаривать с Вишняковым, у которого всегда, как у факира, в рукаве было припасено что-нибудь интересное для меня.

– Отпечатки пальцев Лоры… Их обнаружили практически на каждой вещи в вашей квартире, Михаэль… Вы не знаете, что бы это могло значить?

12

Мы, трое мужчин, связанных одним делом и обладавших достаточной информацией о жертве злодейского убийства, не могли не понимать, что означали все эти отпечатки пальцев Лоры в моей квартире. Получалось, что не только я, стыдливый вуайерист, пользовался тайной дверью, соединявшей наши квартиры, но и Лора, вероятно, однажды открыв ее, не могла не воспользоваться такой же возможностью подсматривать уже мою жизнь. Мысли мои завихрились, я уже видел Лору, в пижаме, проскользнувшую в мою пустую квартиру, в спальню, усевшуюся на мою постель в предвкушении примерно таких же замысловатых и опасных игр, которыми жил я – будто бы я рядом, мы вдвоем, живем вместе, разговариваем, обнимаемся…

– Особенно много отпечатков было на книгах, Михаэль, и это наводит на мысль, что она была увлечена вашим творчеством, читала ваши книги! – Брови Вишнякова взлетели в каком-то радостном восторге, словно речь шла не о моих, а его книгах.

Она читала мои книги? Удивительно! При жизни я ни разу не видел, чтобы она хоть как-то интересовалась моим творчеством. Так, вскользь что-нибудь бросит: как дела, Михаэль? Как пишется? Как там, на творческом фронте? Посещает ли вас муза и как она выглядит? Нагишом?

И этот ее хрипловатый, будоражащий смех.

– Михаэль, да она же любила тебя… – догадался Павел и уставился на меня так, как будто бы я предал Лору, бросил ее с тремя детьми и укатил с любовницей на Мальдивы.

– Но я не знал, – пробормотал я, словно извиняясь.

– И ничего не чувствовал? Ты, влюбленный в нее, не чувствовал, что она любит тебя?.. Постой… Но если Лора бывала у тебя в твое отсутствие, то неужели ты ничего не замечал? Что твои вещи передвинуты, что-то не там лежит, где ты оставил…

– Ко мне иногда приходила Полина… И если я что-то долго не мог найти, то понимал: это – дело рук моей бывшей, весьма заботливой женушки, – истерически гримасничая, ответил я Павлу.

– А еду, еду тебе оставляли? – зачем-то спросил Павел.

Вишняков посмотрел на него с любопытством. Похоже было, что и он удивился вопросу.

– Ну… Да… Иногда…

– Скажи еще, курицу, пирожки… – Павел просто-таки уничтожал меня взглядом.

– Да, именно курицу…

– Стоп, господа. Остановимся на курице… – подал голос Лев Григорьевич. – Про курицу я уже слышал…

– Полина мне и сюда привозила курицу, – напомнил я. – С чесноком, как я люблю. Внутри – кусок масла…

– А теперь попытайтесь ответить на такой вопрос: Лора знала о ваших кулинарных пристрастиях?

– Да. Она знала, что я люблю все вкусное, – пожал я плечами. – И про курицу тоже знала.

– И вы ни разу ничего не заподозрили?

– Да что я такого мог заподозрить, если, повторяю, ключи от моей квартиры были у Полины. Правда, однажды я сказал ей, чтобы она оставила меня в покое. У меня тогда появилась женщина, она иногда приходила ко мне, и мне меньше всего хотелось бы, чтобы в самый интересный момент ко мне вошла, по-хозяйски звеня ключами, бывшая жена.

– И что, она оставила вас в покое?

– Сначала да, даже ключи вернула…

– Но потом ты понял, что она сделала себе дубликат и продолжала время от времени наведываться к тебе, так? – ерничал прежде такой милый и тихий Павел.

– Да, именно так я и думал. Да вы поймите, я, когда работаю, пишу, часто бываю такой голодный… А тут возвращаюсь, скажем, после прогулки… Я часто гуляю по набережной или городскому парку, а то и езжу на электричках (Паша, ты же знаешь!), придумывая новый роман или главу. Не говоря уже о том, что то и дело мотаюсь то в Москву, то в Питер, то на море, где собираюсь строить дом.

– Вот она в твое отсутствие-то и наведывалась. Читала твои книги, – почему-то очень печально произнес мой брат. – Знаешь, мне кажется, что тут угадывается некая связь…

– Ты снова про связь… – застонал я, не в силах и дальше терпеть развития этой темы. – Да не было у нас с ней никакой связи, поверьте мне!!! Быть может, именно поэтому-то я так болезненно переживаю ее смерть, словно ушел самый близкий мне человек, что чувствую себя виновным в том, что между нами ничего не было, что я не открыл ей своего сердца… Не спас ее от всех тех, кто разрушал ее жизнь, понимаете?

– Я не об этой связи, – каким-то неестественно напряженным голосом сказал Павел. – Я о связи твоих книг с тем образом жизни, что вела Лора.

– В смысле?

Вишняков с интересом слушал наш разговор, подперев щеку указательным пальцем правой руки. Думаю, его даже забавляла наша перепалка.

– Вот скажи, каких героинь ты выводишь в своих книгах? Кем как автор восхищаешься, кого жалеешь?

– Да мало ли… У меня много героинь – женщин.

Тут Павел неожиданно повернулся к Вишнякову, словно желая взять его в свидетели:

– Посудите сами, Лев Григорьевич. Все его героини – женщины не простые, это роковые женщины, сильные, раскованные, имеющие по нескольку любовников, ведущие активный во всех отношениях образ жизни…

– Неправда, – я был настроен уже, чтобы обидеться на брата. – У меня разные героини.

– Кому ты рассказываешь, Михаэль? Да ты всю жизнь мечтал встретить именно такую женщину, у тебя это читается на каждой странице. Твои нереализованные желания…

Да, трудно было, конечно, признаться, что он говорит чистую правду. В последнее время жизни с Полиной меня буквально тошнило от ее пресной мины, от того глубокого порядка, в который она собиралась упаковать меня, как в чемодан. Возможно, мне тогда хотелось свободы, новых встреч, новых впечатлений, любви, наконец. Павел хорошо знает мою натуру, он все правильно понял. И, вероятно, я на подсознательном уровне писал о женщинах, мне интересных, как он сказал, «роковых». Но кто бы мог подумать, что мои книги окажут влияние на такую молодую, неокрепшую душу, как Лора?!

– Она любила тебя. Хотела тебе понравиться, – произнес с горечью Павел. – Вот и пыталась подражать твоим героиням, считая, что только таким образом может понравиться тебе.

– А вы, вы, Лев Григорьевич, вы что, тоже так считаете?

– Я, к сожалению, не читал ваших книг. Но, учитывая то, что я знаю о вас и вашей соседке, плюс факты, связанные с вашим взаимопроникновением, могу предположить, что если Лора была влюблена в вас и читала ваши книги, где вы пишете о женщинах определенного типа… То, да, пожалуй, она из желания понравиться вам стала такой, какой она стала, – он развел руками. – Возможно, сначала это было игрой, а потом уже стало и образом жизни…

– У твоих героинь всегда было много денег, и их содержали мужчины. Вот Лора и поняла, что раз муж ей денег не дает в требуемом количестве, да и любовник ни рыба ни мясо, следовательно, надо бы заработать их самой.

– Паша, что такое ты говоришь? Ты обвиняешь меня в том, что я при помощи своих книг развратил Лору, превратил ее в проститутку?!

– Михаэль, да ты успокойся. Ты-то ни при чем. Просто я пытаюсь понять, кто и за что убил ее, понимаешь? А для того чтобы это понять, надо понять Лору, ее поведение, ее чувства…

Я ощутил себя ослом. Девушка, в которую я был влюблен, тоже, оказывается, была влюблена в меня, и если бы я был порешительнее, то мы, возможно, могли были быть счастливы.

Павел смотрел на меня с укором. Даже смешно стало. Неужели он всерьез думает, что я виновен в падении Лоры?

– Тсс… – Вишняков приложил указательный палец к своим губам. – Вы ничего не слышали?

Я не слышал ничего, кроме биения своего испуганного и виновного во всех смертных грехах сердца.

13

У Льва Григорьевича в руках появился пистолет, и он метнулся к выходу. Вспыхнул свет (это Павел включил свет в передней), мы с ним бросились вслед за Вишняковым.

Спустя несколько мгновений мы с Павлом стояли на террасе (Вишняков прочесывал сад) и смотрели на оранжевый с черным полиэтиленовый пакет – точно такой же, в котором была присланная Полиной курица. На этот раз чесноком не пахло. Вишняков вернулся, уверенно взял пакет и протянул его мне.

– А вдруг это бомба? – спросил за моим плечом братец.

– Это не бомба, а какая-то еда, – покачал головой Лев Григорьевич. – По логике вещей.

– Почему вы так решили?

– Да потому что смысла подсовывать вам бомбу, Михаэль, нет. Вы не убийца, не свидетель, вы – тот, за кого борется одинокая и брошенная женщина…

В пакете оказался пирог со сливами. И я знал, кто печет такой пирог… «На тесто укладывается слива, посыпается густо сахаром, поливается сметаной… Все просто, Михаэль, да только вам не надо ничего этого запоминать… Когда захотите, вы только скажите мне, и я испеку его для вас…» Это был пирог Лоры. Я словно слышал ее голос, и совершенно не удивился бы, если бы она появилась на террасе – загадочная, с потемневшими от тайн глазами, закутанная в свою любимую домашнюю теплую шаль. Ну почему я не придавал значения тогда всему тому, что она мне говорила и предлагала?! Она любила меня, любила… Даже сейчас, когда ее не было, мне было приятно и горько думать об этом. Бедная, красивая Лора.

– Вот вам и ответ, где Полина! – многозначительно произнес Вишняков. – Она где-то тут, поблизости… Она исчезла, придумав убийство своей сестры, для того чтобы продолжать беспрепятственно опекать вас, Михаэль. Да вы – счастливый человек, раз вас так любят женщины!

Наши отношения становились все менее официальными. Лев Григорьевич был мне все более симпатичен, даже больше, чем агрессивно настроенный Павел. Но я знал своего брата, знал, что это пройдет и он снова будет защищать меня и находить аргументы в мою пользу.

Я включил электрический чайник, достал жестяную банку с чаем. Павел открыл буфет, по-хозяйски разрезал и разложил куски еще теплого пирога на тарелку.

– Может, вы напрасно бросили Полину? – попытался пошутить Лев Григорьевич. – Вкусно необыкновенно!

– А по-моему, она сошла с ума, – вдруг сказал Павел. – Вы только представьте себе, что должна испытывать женщина, которая, убив любовницу (как она считала) своего бывшего мужа, придумывает совершенно дичайшую историю с убийством собственной сестры. Она спятила. Ты уж извини, Михаэль. Разве она не понимала, что выяснить, жива ли ее сестра и не совершено ли в Хвалынске зверское убийство, можно элементарно, буквально за пять минут… На что она надеялась?

– Знать бы… – Я и сам порядком запутался в поступках своей бывшей жены.

Мы уже доедали пирог, когда Вишнякову позвонили. Он осторожно поставил чашку с недопитым чаем на блюдце и весь обратился в слух. Лицо его принимало выражение полного непонимания. Он даже пытался как будто бы что-то произнести, возразить, но слова так и оставались невысказанными, застрявшими в горле… Наконец он надул щеки, выпустил воздух и, вращая округлившимися глазами, повернулся в мою сторону и спросил в трубку:

– Ошибки быть не может? Ясно. Хорошо, до связи. – И, обращаясь уже ко мне: – Полина… Ее машина… Ее нашли примерно в двадцати километрах отсюда, на трассе. Ваша бывшая жена, Михаэль… она застрелилась, – он словно извинялся.

– Да нет… Это ошибка! – воскликнул я. – Мы же только что ели пирог, который она принесла! Вы, Лев Григорьевич, еще сказали, что она где-то тут, поблизости…

– Ну, я так предположил. Слышал звук удаляющихся шагов. Но догонять не стал – это бессмысленно.

– Но ведь этот пирог не Полинин… – вдруг до меня дошло, и перед глазами вновь возникла тень Лоры, кутающейся в шаль. – Это рецепт Лоры. Это она кормила меня таким пирогом. Вы поверьте мне, я люблю поесть и разбираюсь в еде. Полина может приготовить курицу. Хотя стоп. Точно такую же курицу я ел и у Лоры.

– Михаэль, чем сейчас занята твоя голова?! Неужели у тебя так сильно развит инстинкт самосохранения, что ты вместо того, чтобы осознать, что Полина застрелилась, думаешь о том, каким образом приготовлена курица?!

– Дело не в эгоизме. Если бы не эта кошмарная история со смертью Лоры, то я подумал бы, что и курицу и пирог приготовила именно она.

– А у вашей Лоры не могло быть случайно сестры-близнеца? – вполне серьезно поинтересовался Вишняков. – Как вам ход моих мыслей?

– Вы шутите… – Я почувствовал, что бледнею. Мне стало нехорошо, даже голова закружилась.

– Павел, мне все это не почудилось? Полина застрелилась? – Я избегал смотреть на Вишнякова, поскольку заранее знал ответ.

– Да. При ней обнаружены документы. Хотя вам, конечно же, придется поехать на опознание, Михаэль. Вот черт, надо же, какая история вырисовывается!

– Получается, что она убила Лору, а потом, мучимая угрызениями совести или вообще – кошмарами, – рассуждал Павел, – решила уйти из жизни сама. Я где-то читал, что не все убийцы чувствуют себя комфортно после того, что сотворили. Она – чувствительная женщина.

– Она была здесь, принесла этот пирог… – Мне подумалось, что от таких известий меня может и стошнить этим предсмертным ее пирогом. – Мы не успели его доесть, как узнали о том, что она застрелилась. А может, ее застрелили?

– Может, – Вишняков сложил руки на брюшке. – Разное, знаете ли, бывает.

Он был спокоен, иначе и быть не могло – у него работа такая. А он – профессионал.

– Подождите, как же это он, Михаэль, я имею в виду, может поехать на опознание, если он находится в розыске? – вдруг вспомнил Павел. – Давайте уж я. Как-никак бывший родственник. Я отлично знал Полину.

И они уехали. А я остался. В голове моей сначала роились самые разные мысли, я просто отяжелел от них и не знал, что мне делать, чтобы не свихнуться… А потом неожиданно голова моя стала пустой, до звона в ушах. Я перестал о чем-либо думать. Смахнул крошки со стола, вымыл тарелку из-под пирога, чашки, выключил свет на кухне, вошел в спальню, включил телевизор и лег. С экрана улыбалась неунывающая Миу-Миу, шел старый французский фильм о людях, вальсирующих по жизни и получающих от этого наслаждение. Я так не умел, и единственной моей радостью за последние годы были часы, проведенные в грязненькой квартирке Ступниковых. Не извращенец ли я? Постоянно оправдываясь тем, что я собираю материал для романа, я на самом деле, вместо того чтобы жить и действовать, лишь подсматривал, осуждал, наблюдал и снова осуждал, удивлялся, злился, но все равно оставался лишь наблюдателем. Я не оценил любящую меня высокой чистой любовью Полину и сгубил ее. Я оказался слепцом и не разглядел в молоденькой легкомысленной соседке влюбленную в меня страстную, романтичную и глубоко несчастную Лору. Мне не было прощения! Я вдруг вспомнил высказывание одного моего приятеля, даже скорее совет, который он мне дал однажды, когда мы прогуливались с ним по набережной, и он, семейный человек, вдруг признался мне, что ему мало одной жизни, что он хотел бы прожить несколько, и что у него есть еще одна, тайная жена, и что он, опять же таки в тайне от обеих, купил лодку и снасти, чтобы удить рыбу на заливе, в своем, секретном месте, и еще у него есть голубятня, без которой он не может жить, и дача…

«Ты вот все пишешь, Михаэль, а ведь жизнь уходит… Ты живи, пока можется…» Но я жил в своих романах, в выдуманных мною историях, я сочинял судьбы людей. Я манипулировал ими, возомнив себя… Ладно. Чего уж теперь. Даже мой брат Павел видит во мне злодея. Можно себе представить, каким он вернется после опознания тела Полины.

Погибла вторая близкая мне женщина. И как же нелепо выглядел наш последний разговор. Какая-то курица… Телефон. Пирог… Стоп. Телефон.

Я достал его и проверил – новый. Ни одного запрограммированного номера, как если бы он до меня никому не принадлежал. Но на чье имя он оформлен?

Получается, что Полина специально купила его для меня (моя экономная жена на этот раз не поскупилась и потратилась на довольно-таки дорогую версию «Nokia»). Предсмертный подарок. Но зачем она это сделала? Неужели она при всем своем интеллекте и любви, вместо того чтобы убивать ни в чем не повинную Лору, не смогла найти слов, чтобы поговорить со мной по душам и выяснить, действительно ли у нас с ней роман? Какое роковое заблуждение!

«Они говорят, что убил ты, что ваши квартиры сообщались какой-то дверью в стене, что ты был прежде любовником Лоры… Скажи, это правда? Это правда, что ты ходил к ней в спальню через эту дверь? Как ты мог? И давно у тебя с ней роман?» Разве таким образом и в такой момент надо было задавать этот вопрос? Все-таки мы с Полиной были достаточно близки, чтобы быть в состоянии разобраться в своих чувствах и отношениях. Да и не похожа она была на человека, сошедшего с ума от любви. Господи, что же она натворила?!

События последних суток выглядели более чем нелогичными. Полина вела себя неадекватно, это понятно. Неужели она на самом деле повредилась умом, а я даже не заметил? Почему бы и нет? Ведь не заметил же я влюбленной в меня Лоры.

…Я спал тонким, тревожным сном и проснулся от того, что по дому кто-то ходил. Когда же постучали в спальню, я забрался с головой под одеяло. Это за мной. Они пришли.

– Михаэль, ты спишь? – услышал я бодрый голос брата и тотчас вынырнул из-под одеяла.

Павел шумно прошел в спальню и устало опустился рядом со мной на постель.

– Все. Дело закрывают. Полина действительно покончила с собой… Причем выстрелила из того же пистолета, из которого была застрелена и Лора. С тебя сняты всякие подозрения, это абсолютно официально. Так что ты можешь спокойно отправляться к себе домой и поливать цветы.

– Павел, ты осуждаешь меня? В чем я виноват? Неужели ты не понимаешь, что я, творческий человек, живу в своем мире и действительно многого не замечаю… Да, это своего рода эгоизм, но разве мог я предположить, что меня так сильно любят? К тому же, даже если бы я и решился рассказать Лоре о своих чувствах и (допускаю невероятное!) женился бы на ней, Полина-то все равно осталась бы одна. Как я мог сделать счастливыми сразу двух женщин?!

– Да ладно. Я все понимаю. И тебя не осуждаю. Просто тяжелый был сегодня день. Так все неожиданно, трагично. Я же хорошо знал Полину… Ну, что, Михаэль, поехали?

Я обрадовался той малости, что Павел хотя бы не осуждает меня больше, что он на моей стороне. Да, конечно, надо было возвращаться домой и приводить в порядок не только квартиру (которая, как мне тогда казалось, в мое отсутствие запылилась и превратилась в грязное, нежилое помещение с засохшими цветами и мертвыми мухами), но и мысли. У меня всегда так: я не могу работать, если в квартире беспорядок. Так уж я устроен. Порядок для меня очень важен. Но и покинуть дом Маргариты, не убрав за собой, я тоже не мог. Павел помог мне разложить все по местам и даже подмел террасу. Я же, в свою очередь, застелил постель, выключил электричество, проверил газовую плиту. После чего мы заперли дом, ворота и поехали в город, который теперь представлялся мне источником всех неприятностей и горестей.

Проезжая по знакомым улицам, бульварам и площадям, я испытывал некий дискомфорт, как человек, много переживший и настрадавшийся, и размытые в этот тихий осенний, погруженный в нежную сентябрьскую морось день картинки городского пейзажа навевали уныние и безотчетный страх перед будущим.

Павел припарковал машину прямо перед моим подъездом. Теперь нечего было бояться, скрываться… Мои дерзкие вылазки в окно остались в прошлом, и я, как нормальный человек, вошел в свой подъезд черед парадную дверь. Мы оба остановились в нерешительности перед дверью Ступниковых. Я решил позвонить. Не мог не выразить Алле и Валерию свои соболезнования в связи с безвременной гибелью их единственной дочери. К тому же теперь, когда с меня были сняты все подозрения, я мог предстать перед ними в прежнем облике добросердечного соседа.

– Михаэль! – Валерий, открыв дверь, бросился ко мне и заключил в объятия. Ну просто как родной и близкий человек. – Мы с Аллой не верили тому, что говорил этот идиот-следователь. Ну и что, что существовала дверь. Еще неизвестно, кто пользовался ею – ты или Лора. Я даже допускаю, что ты любил ее, но это же не преступление! Ты всегда был нашим близким другом…

Нехорошая, как ссадина, мысль посетила меня: я подумал, что он сейчас попросит у меня денег.

– Михаэль, дружище, ты не мог бы одолжить нам тысяч десять? Мы уже заплатили за похороны. Кстати, они назначены на послезавтра, на двенадцать. Ты же придешь?! Я знаю, ты непременно будешь. Но у нас не осталось ни гроша. Мы купили у Глафиры очень красивое платье, она сказала, что Ларочка его очень хотела. Это какая-то подруга Глафиры откуда-то там привезла…

– Валера, нет проблем, конечно, я дам деньги, – ответил я и хотел было добавить еще от себя что-то насчет того, что я мог бы оплатить расходы на памятник Лоре, да язык не повернулся. Лора и памятник – это даже звучит как-то гротескно, нелепо. Вероятно, я все еще не мог привыкнуть к тому, что ее нет в живых. Вернее, понимал, что ее просто нет и никогда уже не будет, но все, что было связано с прощанием с нею, вызывало у меня чувство протеста. Я не хотел видеть ее в гробу, не хотел, чтобы о ней говорили, применяя тяжелое слово «покойница». Пусть для меня она всегда остается живой. – Вот только на похороны не приду. Не хочу видеть ее… неживой. Понимаете?

И, не дав ему опомниться или дать времени на ответ, я поспешил пригласить его к себе, чтобы дать денег. Павел присутствовал, как безмолвный и все понимающий свидетель. Думаю, что он мысленно поддержал меня.

Пока я в спальне возился с сейфом, Павел предложил безутешному отцу выпить, тот не отказался. Я вынес из спальни деньги – двадцать тысяч – сказав, что половину он может не возвращать, что деньги я отдаю ему безвозмездно. Конечно, не бог весть какая сумма, я мог бы дать гораздо больше, да побоялся, что тогда мой поступок может быть расценен, как попытка сгладить свою невидимую, но ощущаемую всеми окружающими вину.

Валерий, выпив залпом водку, не закусывая (было просто нечем!), взял деньги, обнял меня и, прослезившись, сказал что-то о человеколюбии. Я же мечтал о том, чтобы он поскорее ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, я вернулся в кухню и увидел Павла возле окна. Он сунул палец в цветочный горшок и сказал:

– Михаэль, у тебя цветы политы… Земля влажная.

Я хотел было прослезиться, но так и не смог: мысль о Полине еще не успела, вероятно, наполниться трагизмом и чувством великой и невосполнимой потери. Мне стало даже стыдно за отсутствие душевной боли по поводу смерти моей бывшей жены.

– Да, Паша, я понял.

– Ты заметил, как в квартире чисто? Все, как ты любишь. Нигде ни пылинки.

Это, по мнению Павла, очевидно, тоже свидетельствовало о большой и неистребимой любви Полины ко мне, неблагодарному.

– Я рад, что квартира в таком состоянии. Я боялся, что весь пол усеян раздавленными окурками, следами подошв казенных людей, которые вынюхивали здесь что-то.

– В том-то и дело, что так и было, понимаешь? Это же экспертиза показала, что Лора наследила повсюду в твоей квартире…

– Ты хочешь сказать, что Поля убиралась здесь после них?

– Разумеется! Когда же еще!

Мне стало неприятно при мысли, что в моей квартире в течение нескольких часов находились посторонние люди, которые рылись в моих вещах (может, искали пистолет?), возможно, читали мои рукописи…

– Михаэль, мне пора на работу, – сказал Павел, обнимая меня за плечи. – А ты… ты держись. Что поделать – кто-то уходит, а кто-то остается. Жизнь продолжается, понимаешь? Приходи сегодня вечером к нам на ужин, хорошо?

– Хорошо. – Ужины в семье моего брата всегда ассоциировались у меня с вкусной и обильной едой, Клара прекрасно готовила. – Обязательно. К тому же сто лет не видел Клару. Как она там?

– Переживает…

Я в который уже раз позавидовал брату, что у него такая хорошая жена. И семья. И что он вообще весь такой благополучный. У нас с ним одно время шел спор о том, насколько счастлив человек, когда все в его жизни предсказуемо, и – наоборот. Павел объяснял мне, что это настоящее счастье – знать, как сложится будущий день. Я чуть ли не с пеной у рта доказывал противоположное: неинтересно жить, когда знаешь, что ждет тебя завтра, тогда все дни похожи один на другой. Этот спор длился несколько лет, и в результате мы остались при своих мнениях. И только теперь, когда я пережил стресс и когда у меня моя непредсказуемость забрала двух женщин, мне хотелось забраться в теплую нишу, такую, в какой живет мой брат, свернуться там калачиком и выспаться.

Я проводил Павла и, оставшись один, обошел квартиру. Да, действительно, Полина знала, что мне нужно. Чистота, порядок. Она даже зеркала почистила, Поля… Господи, вдруг осенило меня, а ведь мне придется ее хоронить! Конечно, приедет ее сестра, но все равно – мой долг проводить ее в последний путь… Но сначала я решил позавтракать. Заглянул в холодильник. Все правильно – ничего прокисшего, протухшего, засохшего. Он был практически пуст. Разве что банка сгущенки.

Я вышел на лестничную клетку и позвонил соседке – идти в булочную у меня просто не было сил.

14

Ее звали Ольгой. Одинокая старая дева. Преподает в университете. Всегда улыбается, интеллигентна, ненавязчива, кажется, пишет стихи.

К счастью, она была дома.

– Вы извините, Ольга… Дело в том, что я малость приболел, нет сил дойти до булочной, у вас не найдется немного хлеба?

Джинсы, свитер, вытянутое, как у обезьяны, лицо, толстые губы, волосы забраны в пучок. Бедняжка… Надо же, как ее обидела природа!

Глаза внимательные, серьезные. Может, я отвлек ее от стихов?

– Да-да… Михаэль… Сейчас… Да вы проходите…

Я из вежливости шагнул в ее квартиру. Дальше прихожей я у нее никогда не был.

– Лору убили, вы же слышали, – вдруг сказал я, со стыдом понимая, что готов оправдываться за не совершенное мною преступление перед каждым встречным. – Они подумали на меня, вот я и сбежал… Как последний трус…

– Да, я слышала, – как-то особенно нежно улыбнулась она. – У нас никто из соседей не поверил. Да это же полный бред!

И тут я понял, что у меня появилась возможность выяснить, кто наведывался в мою квартиру, пока меня не было. Говорить об этом в дверях было не совсем удобно, поэтому, когда Ольга пригласила меня на кофе, я не отказался.

– Ольга, я понимаю, это звучит дико, но… Мне бы хотелось узнать, что происходило здесь, пока меня не было. Они вскрывали мою квартиру?

– Да вы не стесняйтесь, Михаэль. Ваши чувства так понятны. Вы же дружили с этой семьей, а тут такое страшное обвинение.

– Подозрение, – поправил ее я.

– Да, извините. Но все равно вам от этого не легче, ведь так?

Она была права.

– Тут весь дом гудел по поводу этой тайной двери. Говорили, будто вы пользовались ею, чтобы встречаться с Лорой. Но это ведь не так?

Ну вот, еще один допрос!

– Конечно, нет. Хотя, признаюсь вам честно, я же писатель, и иногда… – Я и сам не знаю, зачем я все это говорил, должно быть, для того, чтобы каким-то образом оправдать наличие отпечатков моих пальцев в квартире Ступниковых. – … иногда проникал в их квартиру. Я собирал материал для романа. Мне тогда казалось это таким невинным занятием. Ведь я же не вор. Больше того, зная, что они нуждаются, я подбрасывал им иногда какие-то деньги. Немного, конечно…

– Я почему-то так и подумала… Все знали, что у них никогда нет денег, что Лора несчастлива в браке и часто бросала своего Гору, чтобы пожить немного с родителями. Знаете, она мне так нравилась. Такая красивая, приветливая… Видно было, что она прогадала с этим Горой. Это ничего, что я с вами так откровенна?

– Да нет. Думаю, это знали и понимали все. Вот только непонятно, почему она не разводилась с ним.

– Думаю, потому, что жалела. Он совсем как ребенок.

– Кстати, – оживился я, – а вы его самого-то не видели?

– Видела… По-моему, он до сих пор не просыхает… Пьет.

– А того… другого… – Я почему-то подумал, что личная жизнь Лоры не могла оставаться не замеченной соседями. Хотя, с другой стороны, Вик же никогда не приходил сюда.

– Я знаю, о ком вы говорите, вернее, догадываюсь. Но он никогда не приходил сюда, во всяком случае, я его видела лишь возле соседнего дома. Там он ее и поджидал. Я воспринимала его как двойника Горы. Оба какие-то мелкие, инфантильные, что ли.

– А другие? Другие приходили?

– Не приходили, а приезжали. На шикарных машинах, и встречалась с ними она позади дома, в проулке между булочной и продуктовым магазином. Ей бы, дурочке, выйти замуж за одного из них. У нее же были все шансы! Вы уж извините, что я так говорю, но Лора была красивой девушкой, и она могла выбирать себе мужей до самой старости. Это таким, как я, – она обрисовала пальцем свое лицо, – нужно хвататься за каждого, кто предложит выйти замуж…

– Оля, – я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь. – Оля…

– Да ладно вам, Михаэль. Я уже взрослая девочка. Вам с молоком?

– Да, пожалуйста. – Я вдруг почувствовал, что по-настоящему голоден. «Вы не могли бы дать мне воды, а то так есть хочется, что переночевать негде»,– вспомнил я одну из своих любимых шуток.

– Знаете, я готовить-то не люблю и не умею. Но у меня есть хорошая колбаса, кремлевская… А еще – шпроты, масло.

«Мне всего и много».

Я промолчал, но она, кажется, все поняла. Принялась накрывать на стол.

– Вы спрашивали, не приходил ли кто в ваше отсутствие. Приходили, конечно. Следователь. Он и меня допрашивал. Вернее, не допрашивал, но пытался выяснить что-то о вас, задавал разные вопросы…

– И какие же?

– Да все пытался понять, был ли у вас с Лорой роман. А что я ему могла ответить? Сказала только, что единственной женщиной, которая вас изредка навещала, была ваша жена. Но ведь это же правда?

При мысли о Полине голод все равно не прошел. Да и стыд куда-то отступил. Неужели эта женщина меня так раздражала, что даже ее смерть не произвела на меня особого впечатления? А ведь еще недавно, беседуя с Павлом, я испытывал к ней более-менее теплые чувства.

– Да, правда. Она никак не могла успокоиться после развода, не могла понять, что я не нуждаюсь в ее опеке. Честно говоря, она даже в какой-то степени мешала мне жить, словно бы контролировала меня.

– Я понимаю. – Ольга намазала ломтик черного хлеба густым слоем свежего сливочного масла и уложила на все это золотистые шпротины. Я сглотнул слюну. – Вот, держите, Михаэль.

– В сущности, она была неплохой женщиной, – заметил я, с удовольствием поедая роскошный, вкуснейший бутерброд.

– Как это «была»? – Ольга нахмурила брови и принялась намазывать маслом второй бутерброд. – Вы что же это дали ей таки отставку? Постойте…

Она вдруг подняла глаза и посмотрела на меня в упор.

– Вы думаете… Ох, нет, нет… Что это я… о чем подумала… Просто ревность – такая тяжелая вещь…

– А о чем вы подумали? – спросил я с набитым ртом.

– Да так… Ни о чем… Просто вы упомянули вашу бывшую жену в прошедшем времени, вот я и подумала…

– Полину убили, – я запил бутерброд кофе. Пока я раздумывал, какое бы выражение придать своему лицу, Ольга, онемев от удивления, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь, вероятно, понять, не шучу ли я.

– Вы это серьезно? Или так… иносказательно?

– Дело в том, Ольга, что я вернулся к себе домой по очень простой причине: убийца Лоры найден. Ее убила Полина, а потом она застрелилась сама. Вот такие… невеселые дела.

– Полина убила Лору? Нет, этого не может быть…

– Ее нашли ночью, на трассе, неподалеку от… от того места, где я скрывался. При ней был пистолет, тот самый, из которого была убита Лора. Вот и получается, что моя бывшая жена, решив, что у нас с Лорой определенные отношения, пришла к ней домой под каким-то предлогом, даже выпила кофе, а потом пальнула в нее из пистолета.

– Но зачем? Тем более что у вас и романа-то никакого не было! Что подтолкнуло ее? Господи, даже не верится!

– Ольга, скажите, Полина приходила ко мне, пока меня не было?

– Конечно, приходила. – Ольга аккуратно сложила кисти рук на колени и почему-то вздохнула, как будто бы могла как-то препятствовать визитам моей бывшей жены, но не сделала этого. – Хозяйничала здесь. Думаю, готовила, потому что пахло… курицей. Может, она, конечно, проголодалась…

– Да нет, она для меня готовила. Догадалась, где я скрывался, нашла меня, привезла курицу и телефон. Так старалась…

– Михаэль, вы рассказываете мне такие вещи… Это, случайно, не сюжет для вашего будущего романа?

– Нет, а что?

– Да я не верю, что Полина застрелилась. С какой стати? Она была молодой женщиной, да и вас могла, я думаю, еще вернуть. И убийство тоже она не могла совершить. Дикость какая-то!

– Спасибо, Оля, за кофе, бутерброды…

– Михаэль, вы вообще-то в порядке? Что-то побледнели…

Я и в самом деле почувствовал себя отвратительно. Сначала зверский аппетит, потом вдруг тошнота, головокружение. Я был близок к обмороку.

– Может, вас проводить?

– Может, – проговорил я, чувствуя, что теряю силы.

Ольга подхватила меня, и сначала мы направились с ней к выходу, но потом она, передумав, свернула к себе в спальню и уложила меня на кровать.

– Михаэль, вы слышите меня? – И, не дождавшись моего ответа, а у меня не было сил отвечать, вероятно, наступила запоздалая реакция на смерть Полины, сама пробормотала, укладывая меня поудобнее на подушки. – Вот бедолага… Намучился… Стресс-то какой… Михаэль, вы слышите меня? Может, позвонить кому-то из ваших близких?

– Б-брату… Павлу… Оля, запишите номер…

И я отключился.

15

Очнулся я в больничной палате. Надо мной склонился доктор. Он так смотрел на меня, так смотрел, словно хотел выудить у меня признание.

– Да, да, это я убил… – сказал я приглушенным голосом и отвернулся к окну. Слезы катились из уголков глаз, струясь по вискам и впитываясь в подушку. – Вошел к ней через ту дверь, увидел ее и не сдержался… Достал пистолет и убил… Вот, собственно, и вся история… И Полина здесь совершенно ни при чем… Это все я, я… Я любил Лору, я страшно ревновал ее ко всем ее мужикам… Она должна была принадлежать мне, но не досталась никому… Можете позвонить и рассказать все это следователю…

– Михаэль, вы бредите или делаете признание? – строго спросил пожилой доктор, щуря глаза и склоняясь надо мной все ниже и ниже, словно на моей щеке он увидел вошь. – Или это у вас такой черный юмор?

– Я убил Лору Ступникову, а потом – Полину, мою бывшую жену. Лору убил из ревности и любви, а Полину – чтобы никогда больше не видеть ее…

Мне сделали укол, и я уснул. А может, умер. Но когда очнулся, то увидел Павла.

– Михаэль, как ты? – Он выглядел растерянным и крайне взволнованным. – Послушай, ты в порядке?

– Не знаю… – Моя голова казалась необычайно легкой, словно из нее вынули мозги.

– Я разговаривал с твоим доктором. Он чрезвычайно обеспокоен твоим состоянием.

– У меня ничего не болит. Разве что… душа.

– Ты сказал ему, Михаэль, что убил Лору. Зачем ты это сделал?

– Что ты говоришь?! И что он? Успел доложить следователю? – Мне почему-то было на все наплевать.

– Нет. Он позвонил мне…

– Понимаешь, Павел, я жил своей жизнью. Хороша она или нет – не мне судить… – Я ударился в философию.

– Но что это за странные такие фантазии? Зачем ты сказал ему, что убил Лору и Полину?

– Не знаю… Я ничего не знаю… У меня такое чувство, будто бы меня разбавили водой или… физиологическим раствором. Не знаю, как выразить это словами. Мне страшно. Понимаешь?

– Понимаю. Но это надо пережить. Просто пережить. Если тебе невыносимо находиться в своей квартире, то переезжай к нам и живи, сколько пожелаешь. Пока не придешь в себя. Мы с Кларой всегда тебе рады, ты же знаешь.

– Может, вы мне и рады, да только я сам себе не рад. Во мне сидит, вернее, растет и набухает чувство вины, и я не знаю, как от него избавиться.

– Я не знаю, что там в тебе растет и набухает, но ты не должен говорить такие вещи постороннему человеку, пусть даже это и твой доктор. Лору убила Полина, это доказанный факт. И советую тебе взять себя в руки и не делать глупостей. Я понимаю, ты – человек впечатлительный, и на тебе вся эта история не может не отразиться, но…

– Паша, ведь я действительно не знаю, как жить дальше. Как просыпаться каждый раз в квартире, где все будет мне напоминать и о Полине, и о Лоре. Это невозможно – потерять сразу двух женщин!

– Это были не твои женщины, понял? – Павел вдруг резко вскочил и принялся шагать по палате. – Полина – это твоя бывшая жена, ты понял? Бывшая!!! А Лора – это просто твоя соседка, которую ты выбрал в качестве главной героини твоей книги. И твои посещения ее квартиры – собирание материала, не более. Ты выдумал свою любовь к ней, как выдумываешь свои книги. Это же так просто, Михаэль. Тебе надо немного поработать над собой, и твои мозги снова придут в порядок. Ты же любишь во всем порядок? Вот и разложи все свои чувства и мысли по полочкам. Ты жил один. Ты был всегда свободен. Ты – писатель, наконец. Вот поправишься, отправляйся на море, займись строительством дома… Хотя я бы на твоем месте продал тот кусок земли, что ты купил, и приобрел бы уже готовый дом. Пусть небольшой, но на самом берегу моря. И чтобы сад был. А мы с Кларой и детьми приедем к тебе. Успокойся, Михаэль… Это шутка. Ты должен жить один, мы это понимаем…

Он был прав, мой брат. Мне не было никакого смысла оставаться в городе, я мог спокойно отправляться на море. Вот только надо было встретиться с Вишняковым, расплатиться с ним, как-никак он работал…

– Паша, я не хочу больше оставаться в больнице, тут стены давят. Скажи им, чтобы они меня отпустили. У меня ничего не болит. Подумаешь, небольшое нервное расстройство.

– Ты обещаешь, что не поедешь в милицию и не признаешься в том, что ты – серийный маньяк-убийца?

– Да нет… Я, честно говоря, и сам не знаю, зачем я это сделал… Думаю, этот доктор загипнотизировал меня.

В палату заглянула медсестра, сказала, что ко мне пришли. Ожидая увидеть Вишнякова (все-таки он был заинтересованным лицом, как-никак я задолжал ему кругленькую сумму), я был удивлен, увидев Аллу, мать Лоры. В синем шелковом костюме, белых туфлях, похудевшая, осунувшаяся, она все равно производила впечатление интересной женщины.

– Ладно, Михаэль, я поеду. Звони мне, когда тебя выпишут, я приеду за тобой.

Тактичный Павел. У меня аж горло перехватило от теплых чувств к своему брату.

– Привет, Михаэль. – Алла Николаевна села на стуле рядом со мной, выложила из пакета коробку сока и кисть лилового винограда. – Что же ты так…

Она впервые обращалась ко мне на «ты». Хорошенькое начало. Что бы это значило?

– Я когда узнала, что тебе плохо, сразу поняла, что это мы во всем виноваты. Ерунда какая-то получилась. Подумаешь, ну есть дверь, и что? Почему они решили, что это ты убил Лору? Потому что она тебе позвонила перед тем, как все это случилось?

А она неплохо держалась. Я даже удивился. Может, у нее слезы кончились?

– Да она кому только не звонила, чтобы попросить денег на это дурацкое зеркало. Втемяшилось ей в голову, что оно украсит ее спальню. Дурь… У нее вообще было всегда много желаний… не знаю, в кого она такая? У нас с отцом вроде бы скромные желания, во всяком случае, реальные. Михаэль, как ты себя чувствуешь?

– Сейчас ничего… Алла Николаевна, мне очень жаль, что моя жена… вернее, бывшая жена…

– Михаэль, брось… Только идиот может поверить тому, что Полина убила Лору. Мотив отсутствует, понимаешь? К тому же слишком много несоответствий. Но об этом знаю пока только я, да и Валера догадывается. Я с ним говорила.

В сущности, я никогда еще не разговаривал с Аллой так долго. Мы ограничивались какими-то дежурными фразами вроде «Как дела, Михаэль?» или «У вас все в порядке? Вроде бы «Скорая помощь» приезжала… А… это не к вам…»… Да нам и не о чем было говорить. Зато сейчас, когда погибла Лора, тема для разговора была неисчерпаема.

– Как? Вы считаете, что это не Полина? – Я был удивлен.

– Послушайте сюда… – Алла Николаевна даже придвинулась ко мне, словно нас могли подслушивать. – На чем построено обвинение? На двух фактах. Первый – она была убита из того же пистолета, что и Лора, ее нашли с оружием в руках. Второй – в нашей квартире обнаружены отпечатки ее пальцев. Но это не в квартире, Михаэль. Это лишь на отдельных предметах, на чашках там, сахарнице, – она поморщила лоб, что-то припоминая: – Еще на чем?.. Ах, да, на ложечке. Михаэль, вы еще не уловили мою мысль?

– Нет, – признался я. – А что вас смущает или настораживает?

– Да то, дорогой Михаэль, что можно было бы еще понять, если бы ее отпечатки обнаружились на столе или на ручке двери, то есть на том, что нельзя сдвинуть с места, понимаете?

Я слушал ее, но не понимал. Она догадалась, что я нахожусь в некой прострации, и тронула меня за рукав пижамы (Пашиной пижамы, от которой пахло цветами, вероятно, Клара держала в шкафу засушенные цветы).

– Михаэль, все, что я перечислила – чашка, сахарница… Все это – не наше. Это более-менее похоже на нашу старую посуду, особенно чашка с розовыми розочками. Но это не такие розочки… это не моя чашка! – вдруг вскричала так и вскочила, словно я плеснул ей на колени кипятком. – И ложечка для сахара тоже не наша.

– У вас что, украли посуду? – по-видимому, у меня на тот момент было все же не все в порядке с головой.

– Нет, у нас вся посуда на месте. Просто кто-то подложил эту посуду с отпечатками пальцев Полины. Вот, собственно, и все, что я хотела сказать.

– Но тогда получается, что это не Полина… Ведь, если бы это была она, зачем бы ей подсовывать следствию чашки с собственными отпечатками?

– А я о чем?! Говорю же вам – Полина ни при чем. Более того, подозреваю, что она тоже стала жертвой какого-то ненормального… Я почему-то уверен, что это мужчина, один из Лориных многочисленных ухажеров или, вернее – Саша…

– Саша? Но почему?

– Да потому что у него из-за Лоры было много неприятностей… Ведь он стал подворовывать деньги, научился брать в долг и не отдавать. Знаете как… У одних возьмет, у других, часть погасит, снова берет… нескончаемый круг… Я даже не удивлюсь, если узнаю, что он взял у нее что-то ценное, что именно, не знаю… Чтобы расплатиться с долгами. У меня был следователь… вернее, тот человек, которого вы…

Она снова вернула мне уважительное «вы», что доставило мне почему-то удовольствие. Словно я в ее глазах был реабилитирован.

– …тот человек, которого вы наняли, чтобы он искал истинного убийцу Лоры. Как же это благородно с вашей стороны, Михаэль. И вообще, как вспомню весь этот фарс, цирк, который они устроили, когда вы сбежали… Но вас можно понять. Разве смогли бы вы найти столь толкового человека, как этот Вишняков, чтобы начать действовать по-настоящему, если бы вас упекли в камеру? Да любой, окажись на вашем месте, поступил бы точно так же.

– Алла Николаевна… – попытался я перебить ее лихорадочную речь.

– Можно просто Алла, – она склонила голову в мою сторону.

– Скажите, Алла, а вы сами знали о существовании этой двери?

– Михаэль, да какая теперь разница?!

– Лора бывала у меня в квартире… это правда? Там нашли множество отпечатков ее пальцев! Она читала мои книги, сидела в моем кресле… Вы знали об этом?

Она шумно вздохнула и посмотрела куда-то мимо меня, потом подошла к окну, оперлась о подоконник и принялась царапать ногтем стекло…

– А как вы думаете, что же это я – совсем слепая, глухая и не знаю, чем живет мой ребенок? Или я не понимала, почему она, имея мужа и любовника, так часто бывает у меня, у нас? Она свила два гнезда, заметьте, два… И везде было уютно, красиво… Я была, видела… Но она почему-то приезжала сюда и жила здесь неделями…

Я боялся услышать правду.

– Михаэль, она любила вас, понимаете? Она ловила каждый ваш взгляд, каждое ваше слово… Она зачитывалась вашими книгами…

– Я не знал…

– И я знала о том, что она бывает у вас дома. И что вы бываете у нас, тоже знала… Только Валера ни о чем не догадывался. Да ему и не нужно. Лора страдала, что вы не решаетесь признаться ей в своих чувствах. Она же все понимала. Ну не может мужчина, прижимающий к своей груди шарф или юбку женщины, ничего к ней не испытывать.

Я почувствовал, что мое лицо наливается внутренним жаром. Никогда в жизни мне не было еще так стыдно… Так вот откуда это «ты». У нее было право разговаривать в подобном тоне с человеком, который нахальным образом вторгался в их жилище…

– Я тоже любил Лору, но боялся ее, – сказал я честно. – Думал, что она будет смеяться надо мной. Она же значительно моложе меня…

– Эх вы, мужчины… Я даже хотела поговорить с вами, Михаэль, но потом решила, что все должно протекать естественным образом. Что пройдет какое-то время, и вы с Лорой все-таки встретитесь. Однако… – голос ее дрогнул. – Все вышло страшно… нелепо… Но ваша Полина здесь ни при чем. Я лично подозреваю Сашу, Сашу Комиссарова, но это еще надо доказать. Понимаете, он в последнее время так много всего ей дарил, ну просто завалил подарками, а она оставалась к нему даже не то что равнодушной, а, как бы это выразиться-то поточнее… Словом, она игнорировала его со вкусом, издевалась над мальчишкой откровенно, а он… Не думаю, чтобы он любил ее, но пытался отвоевать ее у Горы и Вика. Это соперничество носило низкий характер, честно вам говорю. Если поначалу она сама приучила его к мысли, что он может быть с ней, если только у него будут деньги, то потом он сам как бы начал пользоваться этой формулой…

– Он что, хотел жить с ней?

– Он хотел, чтобы она развелась в Горой и разорвала всяческие отношения с Виком. Он планировал снять квартиру для нее. Поскольку эти отношения длились не один месяц и он знал, как Лора нравится мужчинам, ему хотелось, чтобы все вокруг знали, что она бросила всех ради него. Они вообще очень откровенно говорили с Лорой, он даже сказал как-то, что ему хочется показать ее своим друзьям, а еще хозяину. Что уж у него там за хозяин – трудно себе представить.

– Он случайно не готовил себя на роль простого сутенера? – спросил я напрямик.

– Может быть… Лора как-то сказала мне, что он стал опасен, что он угрожал ей, что, если она не бросит Гору, у нее могут быть неприятности. Но я подумала, что это просто бравада.

– И вы молчали? Вы сказали об этом следователю?

– Нет… О том, что он был, сказала, я и Вишнякову вашему сказала, поскольку для меня сейчас самое главное – найти убийцу. Но об угрозах – ничего. Это сейчас вдруг до меня дошло, да и вы словно озвучили мои подозрения. Может, это действительно он?

– Если у него было много долгов и он так запутался, то мог Лору просто-напросто проиграть. На спор. Но тогда при чем же здесь Поля?

Одно мне становилось ясным: ни с Горой, ни с Виком, ни с Сашей мне все еще так и не удалось поговорить…

– А другие ее мужчины? – Я был жесток, давая понять Алле, что знаю многое.

– Я их не знаю, – она обняла ладонями лицо и закрыла глаза. – Я уже ничего не знаю… Я не знала, что она станет такой… Она словно с цепи сорвалась… Все хотела кому-то что-то доказать… Может, вам, Михаэль? Она пыталась сыграть роль роковой женщины, такой, о каких вы пишете в своих романах…

Меня снова упрекнули, сделали виновным.

– Так что мы будем делать с этими чашками-сахарницами?

– Я расскажу об этом Вишнякову, а уж он найдет способ, как использовать этот факт… Но у меня гора свалилась с плеч, когда я понял, что Полина – тоже жертва…

– Да я понимаю вас… Ведь если Лору убила Полина, то и вы, значит, каким-то косвенным образом замешаны в этой истории.

Я не переставал удивляться ее хладнокровию и спокойствию. А может, смерть Лоры освободила ее от стыда, в котором она жила все последние годы? И может, ее внешнее спокойствие и любовь к дочери скрывали другие, более глубокие и болезненные чувства?

И я, как писатель, предположил невозможное: а что, если Лору убила ее же собственная мать?

Однажды я разговаривал со своим приятелем, у которого сын стал наркоманом. Он говорил, что жизнь его превратилась в кошмар, что сын вынес из дома все, что только можно было, наделал долгов, из-за него разрушилась вся семья… И он был бы даже рад, если бы сын умер. А ведь я знал этого человека, и если бы мне сказали, что он способен испытывать такие чувства к единственному ребенку, я бы ни за что не поверил. Однако это факт. Потом, буквально несколько месяцев спустя после этого разговора, я узнал, что сын умер от передозировки, а отец (мой приятель) бросился под машину. Никогда не знаешь, как сложится жизнь.

Я смотрел на Аллу и представлял себе ее с пистолетом в руке. Да, трудно представить человека, которого знаешь, с пистолетом. Однако Лору убили. И сделал это кто-то из своих, близких. Кто хорошо ее знал. Кому она открыла дверь. То, что убийца не воспользовался моей дверью, не подлежало никакому сомнению – я-то был дома! Причем один! Значит, убийца позвонил в дверь, вошел, Лора приготовила кофе, а потом гость выстрелил… И промазал. Заставил ее страдать…

– Михаэль… Спасибо вам, что вы и на этот раз нам помогли… – Алла приобняла меня и поцеловала воздух, вероятно, поцеловать меня самого не решилась. – Увидимся. Поправляйтесь скорее.

16

Вишняков приехал позже, когда я дремал. У него был вид человека, который поймал рыбу и упустил ее.

– Не ожидал увидеть вас, Михаэль, на больничной койке. Я понимаю, вы потеряли сразу двух близких вам женщин. Но все равно, вы должны держать себя в руках.

– Вы нашли Сашу? – первым делом спросил я. – Вы видели его?

– Нет. Но я был у него дома, разговаривал с матерью. Она сказала, что он сейчас не живет дома. Вроде бы у него появилась девушка, он снимает квартиру. Что-то в этом роде.

– Мы должны его разыскать… – И я рассказал ему о визите Аллы Николаевны и о предположительно подброшенных в квартиру к Ступниковым чашкам-сахарницам.

– Какой, однако, неожиданный поворот. Это нельзя оставлять без внимания. Знаете, я и так подозревал, что это не она. Вот душа у меня не лежала к тому, чтобы представить себе ее в роли убийцы, а сейчас, когда вы мне рассказали… Но почему вас интересует Саша?

Я передал ему слова Аллы.

– Хорошо, тогда поедемте искать его. Думаю, стоит.

Мы уговорили дежурного врача отпустить меня до утра и сразу же отправились на бензиновую станцию, где работал Саша. Там о нем отзывались как о странном парне, которого почему-то все ищут. А один так и вовсе сказал о нем, что такие, как он, долго не живут и не умирают своей смертью.

И все же нам повезло, к станции как раз подъехала машина, в которой сидел парень, знакомый Саши, вспомнивший номер «Мерседеса», в котором недавно видели Комиссарова. Вишняков быстро записал этот номер в блокнот, затем позвонил помощнику и попросил выяснить, кто владелец. Так спустя какое-то время у нас был адрес хозяйки дорогого авто – Жирновой Кристины Михайловны.

Жила она возле парка «Липки», в новом доме. Мы поднимались на лифте и рассматривали себя в зеркало – на редкость новое и чистое.

– Да, Михаэль, выглядите вы неважно… Еще эта небритость… – сказал Лев Григорьевич.

– Так никто не догадался принести бритву. Все соки несут. Но ничего… Вот поправлюсь, приду в себя, начну новую жизнь. Знаете, Лев Григорьевич, в чем моя ошибка?

– И в чем же?

– В том, что я не мог принять Полину такой, какая она есть на самом деле. А ведь она была положительная, хорошая, интеллигентная женщина. Она любила меня, понимаете? А я вместо того, чтобы разглядеть в ней добрую и преданную мне жену, смотрел на Лору. Знал, что слишком много мужчин считают ее своей, и так вот легко променял и Полину, и свою свободу на эту страсть. Так все глупо получилось. Теперь все знают, что я ходил через эту дверь. Стыдно, Лев Григорьевич, стыдно…

– Во всем постарайтесь увидеть позитивное, Михаэль. Пусть все узнали о вашей тайне, но вы же не вор! Даже наоборот! Зато теперь у вас собралось столько материала для романа – на несколько томов хватит. Это правда, что вы записывали телефонные переговоры Лоры не только в звуковом виде, но и текстом?

– Да. Правда.

– Все. Приехали. Потом поговорим. Вот она, квартира 147. Послушаем Кристину Жирнову. Как она сможет объяснить, что на ее машине раскатывает парень, у которого долгов – выше крыши. Может, она не знает, с кем связалась? Или, вообще, он украл у нее этот «Мерседес»…

Вишняков уверенно нажал на кнопку звонка. Почти сразу же мы услышали женский голос:

– Зайка, это ты?

Женщины – легкомысленнейшие существа! Дверь сразу же распахнулась, и на пороге возникла хозяйка – в шелковом халатике, босая, с распущенными рыжими волосами. Увидев нас, она вместо того чтобы, скажем, захлопнуть дверь, уставилась на нас в полном недоумении.

– Кристина Михайловна Жирнова?

– Вы, собственно, кто такие? – сказала она после некоторой паузы. Голос ее звучал твердо, как у человека, умеющего командовать людьми.

– Мы ищем Александра Комиссарова. Моя фамилия Вишняков, я следователь и веду дело об убийстве. А это – мой помощник.

– А документы? – спросила она явно ослабевшим голосом.

Вишняков показал ей удостоверение.

– Ладно… Проходите. Только я не понимаю, что вам от меня может быть нужно.

Мы вошли в чистенькую, напоминающую гнездышко одинокой богатой вдовушки квартиру, забитую новой мебелью, дорогими шторами и разными безделушками. Хозяйка предложила нам расположиться в гостиной, в низких широких креслах. Еще бы немного, и мои колени касались бы ушей. Вишняков взглянул на меня, чтобы поделиться, вероятно, примерно такими же впечатлениями.

– Может, кофе? – предложила хозяйка.

– Можно, – кивнул головой Вишняков.

Пока ее не было, мы осматривали комнату.

– Смотрите, мужской галстук на спинке стула и рубашка… Может, это его? – прошептал я.

– Или мужа, – пожал плечами Вишняков.

Вошла Кристина с подносом, на котором стояли три чашки – фиолетовые с золотой каймой, такая же миленькая сахарница.

– Сейчас кофейник принесу. Через минутку.

– Кристина, у вас не найдется чашки с водой, чтобы я смог запить таблетку? – вдруг попросил Вишняков.

– Да-да, конечно, минуточку…

Она удалилась, Вишняков достал из кармана розовые желудочные таблетки.

– Это мезим-форте, пью для профилактики, особенно когда требуется чашка с отпечатками пальцев или просто для того, чтобы человек вышел из комнаты за водой для меня…

Вернулась Кристина с чашкой, протянула Вишнякову. Вид у женщины был задумчивый, но не испуганный, как у человека, который чего-то боится.

– Скажите, у вас есть автомобиль марки «Мерседес»… – Вишняков достал блокнот и продиктовал ей данные машины.

– Да, это моя машина. Но я никого не сбивала.

– Скажите, кто сейчас ездит на вашей машине?

– Мой знакомый. Один мальчик.

– Фамилию можете назвать?

– Да, конечно, Комиссаров. Саша. Он и сейчас на ней. Поехал за продуктами, мы завтра уезжаем за город. А в чем дело? Что случилось? Вы что-то сказали об убийстве…

– Скажите, Кристина, что вы знаете об этом молодом человеке – Александре Комиссарове – и как давно вы с ним знакомы?

– Мы знакомы приблизительно два месяца, но переехал он ко мне примерно две недели тому назад.

– Какие отношения вас связывают?

– Хорошие, доверительные, – она выдержала немигающий взгляд Вишнякова. – Ну да, он мой любовник и теперь живет у меня. Я старше его всего лишь на пятнадцать лет. Мы совершенно не чувствуем разницы. Скажите, вы пришли из-за него? – Вот теперь она занервничала. – Но он раздал все свои долги… это были приличные суммы, и мы с ним разъезжали по всем его друзьям-приятелям, чтобы расплатиться. В общей сложности этот долг составил без малого десять тысяч долларов.

– И вы решили расплатиться за него?

– Да. У меня есть деньги. Иначе бы его убили. А мальчик такой красивый, ласковый. Я жила совершенно одна, за мной ухаживали только опустившиеся алкоголики или просто сволочи. А он… такой молодой, еще ничем не испорченный…

– Вы знали, куда ушли все те деньги, что он занимал у своих знакомых?

– Да, он мне рассказал. Саша был влюблен в одну девушку, у нее был муж, любовники… Саша говорит, что она очень красивая, и не то что спит за деньги, нет, просто она унижала его тем, что у него нет денег, что он – ребенок. Ни на что не способный. Она постоянно требовала от него доказательств любви, и этим доказательством у нее были только деньги. Но я не осуждаю ее. Люди, у которых нет денег, – она нервно хохотнула, – живут по своим правилам и законам. Вот я тоже, получается, покупаю любовь Саши. Но я его и спасаю. Так в чем проблема, господа? Кто кого убил?

– Убита как раз та самая девушка, с которой у вашего Саши был роман. Ее звали…

– …Лариса. Знаю, Саша мне говорил. Как это ее убили… когда?

– А разве Саша вам ничего не говорил?

– Знаете, он в последнее время выглядел каким-то угнетенным, мрачным, и я приписывала это тому, что он вынужден просить у меня помощи. Ведь я, повторяю, покрыла все его долги.

– Думаю, он знал, что Лору убили.

– Когда?

Я видел, что Вишняков раздражается тем, что эта дамочка вместо того, чтобы отвечать на вопросы, постоянно их задает.

– Это вы мне ответьте: где вы были 27 сентября между 22 и 23 часами?

– Даже и вспоминать нечего: дома!

– Вы так хорошо запомнили этот день?

– Нет, просто я каждый день в это самое время нахожусь дома, и если не сплю, то готовлюсь ко сну. У меня работа напряженная, связанная с финансами, отчетами, словом, с ответственными и серьезными документами. Поэтому, когда я возвращаюсь домой, мне уже ни до чего. Разве что Саша… Он стал заполнять часть моего свободного времени.

– А где в тот момент был Саша?

– Со мной! Тут даже и думать нечего! – Она как-то неестественно рассмеялась. Но я понял ее. Она, конечно, нервничала. Ей было неприятно, что к ней пришли, чтобы задавать вопросы об убийстве бывшей возлюбленной Саши.

– Вы что, подозреваете нас? Меня или Сашу? Помилуйте… – Она даже перекрестилась, и я успел заметить, как благородна ее кисть, как тонки пальцы. Ну просто Венера Боттичелли. Красивая женщина, ничего не скажешь. А Саша? Надо же, как устроился…

– Вы знаете, мне его даже откармливать пришлось… Некоторых вещей он и в глаза, как говорится, не видел. А сейчас счастлив, и я счастлива вместе с ним. Прошу вас, не травмируйте его своими вопросами.

– Но он знает, что Лору убили, почему же он вам ничего не рассказал? К тому же, если допустить, что это Саша убил Лору…

– Вы не можете так говорить… – У нее задрожала нижняя губа. – Не можете… Он не способен на убийство…

– Так вот, – неумолимо продолжал Вишняков. – Если предположить, что он совершил это преступление, то что помешает вам покрывать его, давать ложные свидетельские показания и утверждать, что в ночь убийства вы оба были дома? Убийца хорошо знал Лору и вошел к ней спокойно, вернее, она ему открыла. Какой разговор произошел между ними – теперь никто сказать не может. Но постороннему человеку она вряд ли открыла бы. А если учесть, что накануне она искала деньги на покупку…

– Подождите. Я даже знаю, что она хотела купить. Зеркало! Она хотела купить какое-то красивое и дорогое зеркало, а потом к нему – комод. Она звонила ему, звонила, просила денег. Но она тогда еще не знала, что история эта уже закончилась, что Саша понял наконец, что она его не любит. У него была возможность разобраться в их отношениях, в своих чувствах. У него тогда уже появилась я, и мы с ним приняли решение жить вместе…

– А почему вы исключаете такую ситуацию: да, Саша понял, что Лора никогда ему не достанется, что у нее другая жизнь… Может, сравнив ваше отношение к нему и Лорино, он, как бы прозрев, решил расквитаться с ней за все те унижения, которым она его подвергала.

– Он не такой!

– Вы не знаете его. Он мог убить Лору. Возможно даже, он знал, что она накопила денег на зеркало, и он пришел к ней за помощью… чтобы она дала ему денег, чтобы расплатиться с долгами. Но она не дала, и тогда он стал ей угрожать…

– Хорошо, но откуда у него пистолет? Ведь его же надо где-то взять.

– У него полно друзей в охране, а мог и просто украсть.

– Да его бы вычислили сразу и не простили бы ему этого… Вы не знаете, он такой доверчивый, такой открытый… – Видно было, что она близка к истерике. Женщина, быть может, впервые за долгое время обретшая счастье, вдруг поняла, что мир ее иллюзий и радостей пошатнулся, а на горизонте вновь замаячила тень одиночества.

– Кристина, успокойтесь. И прошу вас, не заблуждайтесь. Вы – взрослая женщина. Неужели вы действительно считаете, что ваш Саша такой уж ангел? Этот ангел спокойно влезал в долги, а это знаете, что означает?

– Что?

– Да то, что он, такой юный, уже успел перешагнуть ту планку, что отделяет порядочного человека от непорядочного. Каким образом он собирался возвращать деньги? Он что, устроился на хорошую работу?

– Нет. Но это я ему сказала, чтобы он пока нигде не работал, чтобы пришел в себя. Что ему нужно пережить тяжелое время.

– Какое еще тяжелое время? – вдруг заорал на нее Вишняков. – Парень совершенно безответственный, потерявший голову от какой-то там… И по уши влезший в долги… запутавшийся в них, как в сетях… Ему повезло, что он встретил вас и пользуется сейчас вами…

Он был жесток, этот Вишняков, и я принял решение вмешаться.

– Вы поймите, Кристина, – промямлил я, – на самом деле Саша вас недостоин. Жаль, что вы пока не видите этого или не хотите видеть. Если вы что-то знаете про Сашу, если его не было у вас в тот день, 27 числа, когда произошло убийство, вы не должны его покрывать, понимаете? Вы что, хотите стать его соучастницей?

– Мы были с ним дома, – настойчиво повторила она и тряхнула головой, как человек, уставший повторять одно и то же и не собиравшийся менять как показания, так и принципы. – Я никого не покрываю.

– Он не мог не знать, что Лору убили. Это просто невозможно. Он просто делал вид, что ничего не знает…

В этот момент в дверь позвонили. И Кристина, словно забыв, о чем сейчас шла речь, засветилась, ожила, вскочила и побежала к двери.

– Да, страшная штука – одиночество, – вздохнул Вишняков, когда мы остались одни. – Ослепла баба совсем. Ничего не видит и, главное, не хочет ни видеть, ни слышать. Влюбилась, наверное.

Мы услышали голоса. Кристина быстро вводила Сашу в курс дела. Когда я увидел его, то понял, что же так сильно привлекло к нему ту взрослую женщину. Он был высок, строен, с очаровательной улыбкой и глуповатым лицом подростка. Да, действительно, он производил впечатление полного лопуха, но никак не преступника, тем более убийцы. По выражению лица Вишнякова я понял, что и он как будто бы расслабился, увидев перед собой молоденького дурачка, которому так подфартило в этой жизни.

– Александр Комиссаров? – мрачно спросил Вишняков, заранее зная ответ.

– Здравствуйте, во-первых, – лучезарно улыбнулся, показывая красивые крупные белые зубы, Саша. Густые русые волосы, вытянутое лицо, блестящие карие глаза, румяные щеки, покрытые нежным щенячьим пухом, вздернутый нос, красные мокрые губы…

Мне подумалось тогда – ему бы рекламировать зубную пасту, после которой зубы начнут расти по третьему кругу или, учитывая его комплекцию, юность и хроническую улыбку – презервативы. Ну, просто мальчик-плейбой.

– Ну что ж, привет! – Вишняков даже привстал и протянул ему руку, чему я сильно удивился. – Ты прав, сначала приличные люди здороваются… а уж потом убивают своих любовниц, так?

Я видел, что он сильно сдавил руку Саши, тот даже вскрикнул.

– Ты знал, что Лору убили? Говори правду, иначе каждое сказанное тобой лживое слово обернется против тебя.

Он отпустил руку, и Саша отшатнулся, почти упал спиной в руки стоявшей позади него Кристины. Она по-матерински нежно обняла его.

– Садись, Саша… не волнуйся, у них ничего на тебя нет, – и поцеловала в макушку.

– Так ты знал, что ее убили? – повторил свой вопрос Вишняков.

– Знал… Конечно, знал! Да все знали! Это же Лариска, у нас было много общих знакомых, в том числе и в милиции, и прокуратуре…

– Ничего себе знакомства… И откуда у нее такие дружки-приятели?

– Да все оттуда же… Меня же чуть не замели за долги… Извини, Кристина, – он повернулся к ней, и жалобно залепетал: – Но ведь это же было все в прошлом… мы с тобой говорили… Я ничего от тебя не скрывал!

Он цеплялся сейчас за нее, боясь потерять не только, как я понимал, саму Кристину, но и шикарный «Мерседес», квартиру, какао по утрам и шампанское вечером.

– Я рассказал об этом Лариске… Ларисе… Она сказала, что все уладит, я должен был только свести ее с тем лейтенантом…

– И они встретились? – напирал Вишняков.

– Да, конечно. Все было улажено. Но до поры до времени. Потом образовались новые заявления. Мы с ней поскандалили, она сказала, что не намерена ложиться под каждого, кому я должен. Еще сказала, что ее не интересует, откуда я брал деньги. Я тоже разозлился тогда…

И тут он удивил нас с Вишняковым до такой степени, что я решил использовать это в какой-нибудь своей книге.

Саша снова повернулся к Кристине и сказал:

– Ты пойми, дорогая, я не мог иначе…

Это «дорогая», да еще с той интонацией, которой это было сказано (так обычно пародируют дешевых актеров в водевилях), просто доконали нас – я едва не расхохотался. Боже, подумал я тогда, какое же несоответствие детскости и желания подражать миру взрослых. Этот мальчишка обращался ко взрослой женщине «дорогая», стремясь выглядеть солидно… Это было более чем смешно.

Кристина же лишь вяло улыбнулась. Вероятно, подумал я, ей стоило больших трудов в первые дни их близости воспринимать его как мужчину. Ведь, в сущности, он слишком молод для нее. Конечно, это мое мнение. Если же ей, этой не так давно одинокой женщине, доставляет удовольствие растить этого юношу, следя за его развитием, мыть, кормить, одевать, катать на машине – то пусть…

В какой-то момент эта пара перестала меня интересовать. Думаю, то же самое произошло и с Вишняковым. Он сказал, что еще вернется к этому вопросу, что Саша никуда не должен уезжать из города («Но мы же собрались за город!») и ждать вызова следователя.

– Вот ведь повезло парню, – сказал Лев Григорьевич уже в машине. – Присосался, пиявка… А она… Ты видел, как она светится? Да ей все по барабану… Думаю, он все же ни при чем. Ему и так хорошо, зачем все усложнять? – Он даже перешел на «ты», видно, от обуревавших его чувств.

17

Я хотел расплатиться с Вишняковым и затронул этот вопрос, когда мы подъезжали к больнице, но он наотрез отказался брать деньги:

– Михаэль, убийца на свободе! Я не выполнил поручения и не нашел того, кто застрелил Лору. У меня к вам довольно деликатная просьба – заберите у Аллы Николаевны все предметы, на которых оставлены отпечатки пальцев Полины. Мы должны найти того человека, который в свое время подсунул ей чашку с намерением получить эти самые отпечатки, чтобы потом использовать против нее же… Но для этого придется поработать. И вы, Михаэль, должны мне в этом помочь.

– Но как?

– Придется вспомнить круг знакомых вашей бывшей жены, поспрашивать, с кем она встречалась в последнее время. В конце концов попытаться найти сервиз с таким же рисунком, и тоже у близких Полины. Хотя убийца не так глуп, чтобы подставляться, и он мог бы использовать для своей цели чашку, взятую, где угодно. Или же спросите, у кого сочтете нужным, не пропадала ли чашка с таким-то рисунком, понимаете?

Я слушал его и понимал, что все-таки каждый человек должен заниматься своим делом и что из меня никогда в жизни не получилось бы следователя. Я слишком ленив и непредприимчив для этого. Инертен, не уверен в себе и еще раз ленив… Я никогда в жизни не смог бы провернуть столько дел за один день, так много успеть, как, скажем, Лев Григорьевич. А потому я его бесконечно уважал и поклялся себе, что все равно стану помогать, чего бы мне это ни стоило. Тем более что я сам, в первую голову, был заинтересован в том, чтобы убийцу Лоры поскорее нашли.

– Я еще не встречался с Виком. Мне он кажется темной лошадкой, и, в сущности, я ничего о нем не знаю… Кто он? Что он? Художник ли, поэт? Писатель? Слышал только, что он – человек творческой профессии.

– Да надо бы встретиться. Но для начала вы составьте мне список подруг Полины, адреса, телефоны. Я буду работать в этом направлении, а вы – в «посудном!», понимаете меня? Ищите сервиз, из которого была украдена чашка, сахарница. Если же это не сервиз, то кухню, из которой все это пропало.

На том мы и расстались. Меня выписали на следующий день. Паша привез меня домой и спросил, смогу ли я оставаться в этих стенах, не хочу ли на время перебраться к ним. Я сказал, что справлюсь, что мне как раз надо бы побыть одному, о многом подумать.

Когда же Павел ушел, я протер везде пыль, полил цветы (мне показалось, что они из уважения и сострадания ко мне не успели высохнуть), принял теплую ванну, надел халат, приготовил себе чай с мятой и уселся за компьютер, чтобы прервать начатое расследование.

Итак. Я, конечно, многие разговоры запротоколировал, записал текстом, но великое множество их осталось на диктофоне. Каюсь, подслушивал, подслушивал… Теперь каждое произнесенное Лорой слово имело особый смысл. Но я об этом уже писал. Я чувствовал, я был даже уверен, что во всех этих разговорах ее, пустых, бытовых, будничных – были сокрыты зерна той колоссальной по мощи причины, заставившей какую-то сволочь поднять руку на мою Лору, убить ее, лишить жизни. Мне предстояло найти эти слова, понять…

«– Глафира, приветик, дорогая… Мне сегодня приснился такой сон, еле дождалась, чтобы позвонить тебе и рассказать. Представь себе кота, у которого шерсть такая же яркая и разноцветная, как у попугая».

«– Глафира, привет! У меня горло болит… Ужасно болит. Может, керосином прополоскать?»

«– Вик? Я сегодня не смогу приехать, мне нездоровится… Может, я беременна?»

«– Глафира, у тебя не осталось таблеток от глистов? Мне кажется, что моя кошка Сима заболела… У нее аппетита нет…»

«– Гора? Это я. Помнишь, сегодня утром я тебе сказала, чтобы ты погладил белье… так вот. Мою кофточку, знаешь, такую, голубую в черный горошек, надо гладить с паром и при температуре сорок градусов… Сожжешь – убью. И носовые платки тоже надо гладить. А носки не надо, так и быть. Я буду сегодня поздно. У мамы задержусь…»

«– Глафира, прикинь, я сегодня добилась того, что Гора не станет делать мне сцен по поводу Вика. Я убедила его в том, что ревность – это предрассудки и что меня надо любить такой, какая я есть. Сначала он, конечно, бузил, говорил, что это ненормально, и тогда я объяснила ему, что так живут многие. Знаешь, Глаша, я ему все объяснила, и вот когда он согласился, меня вдруг такая тоска охватила… Я поняла, что мне и Вик-то совсем не нужен. И вообще никто, кроме… Но это невозможно, невозможно… Он на меня совершенно не обращает внимания, и вообще, у меня такое чувство, будто бы он – сумасшедший…»

Я несколько раз прослушал эту фразу. Возможно, речь шла обо мне, но, может, и нет. Мало ли кто ей нравился или кому она хотела понравиться. Но она сказала, что это «невозможно». И что этот человек – сумасшедший. Ко мне вроде бы вполне подходит. Ведь если она знала о моих вылазках, знала и молчала, ничего не предпринимала, то вполне могла счесть меня за психа. А может, так оно и есть?

18

Я вздрогнул, когда раздался звонок в дверь. Я не ждал гостей. Может, это Павел приехал, чтобы уговаривать меня пожить у них?

Павел… Пока я был в больнице, он организовал похороны Полины, правда, сами похороны были назначены лишь на завтра. Я бы многое отдал, чтобы только не пойти туда.

Подойдя к двери, я заглянул в глазок и отшатнулся. Мне показалось, что это Полина. Вот только призраков-то мне как раз и не хватало. Ко всем моим бедам и проблемам.

– Кто это? – спросил я, как школьник, которому родители запрещают открывать дверь посторонним.

– Михаэль, открой, это я, Лена.

Час от часу не легче. Она мало чем походила внешне на свою сестру, но какие-то общие, почти неуловимые черты все же были.

Я открыл дверь. Она вошла и сразу же бросилась мне на шею.

– Михаэль… родной! Как же так получилось?

Я чувствовал, как по моей шее текут теплые слезы моей бывшей свояченицы.

– Ты проходи… Чего стоять на пороге? Ты откуда?

– Из Хвалынска, откуда же еще. Раньше не могла выбраться. Хорошо, что на похороны успела… Они же завтра, мне Павел сказал?

– Да. Проходи. Есть хочешь?

Я спросил и сразу же понял, что еды-то у меня дома нет.

– Послушай, я сейчас быстренько оденусь и сбегаю в магазин. Понимаешь, я тут малость приболел…

– Знаю, знаю… мне Павел рассказывал… У меня в машине сумка, подожди, я принесу.

Я пошел вместе с ней. Старенький «Фольксваген», но ухоженный, за стеклом – плюшевый зайка.

«– Зайка, это ты?» – я вспомнил Кристину и ее большую любовь к Саше.

Сумка была не одна, а три, и все – тяжелые.

– Здесь все – и утка тушеная, и консервы мясные, и грибочки. Хоть Паша и сказал, что поминки будут в кафе, все равно я подумала, что остановлюсь у тебя, побуду немного, поживу, поговорим, помянем. Клару с Пашей позовем…

– У меня и хлеба нет…

– И не надо.

Я вспомнил про Ольгу. Надо бы к ней зайти, извиниться, что причинил ей так много хлопот.

– Ладно, хлеб я у соседки попрошу.

– Спроси, если это удобно.

– Она одна живет, обрадуется моему приходу… она славная.

Но Ольги дома не оказалось. Или же она, увидев меня в глазок, решила не открывать – а вдруг я снова хлопнусь в обморок?

Ужинать пришлось без хлеба. Но все равно было очень вкусно. Особенно мне понравилась утка с капустой. Мне даже показалось, что она была теплая.

– Ты мне скажи, это правда, что Полина убила твою соседку? Мне Паша рассказал…

– Пистолет один и тот же, но сейчас выяснились новые обстоятельства… Возможно, что это и не она.

– Полина – она же была такая… осторожная… Я хочу сказать, что даже при всей ее ревности и любви к тебе она не смогла бы, во-первых, застрелить человека, во-вторых, не побояться попасть в тюрьму. Кроме всего прочего, она же должна была понимать, что если ты узнаешь о том, что она – убийца, то тем более не вернешься к ней. Нет, Михаэль, это не она. Я так говорю не потому, что я ее сестра, просто она не могла, и все. Она слишком любила комфорт и чистоту (как и ты, Михаэль), чтобы совершить преступление, за которое ей светил большой срок.

– Она же застрелилась, – напомнил я Лене официальную версию ее гибели. – О какой тогда тюрьме может идти речь?

– А ты-то сам веришь в то, что говоришь? Или ты совсем не знал Полину? Она же была твоей женой! Разве можно представить ее с пистолетом в руке или в тюрьме? Да она была жизнелюбива, как вечнозеленое растение! Она любила жизнь, любила тебя. Я не верю в то, что она способна на убийство, ни тем более на самоубийство! Да и какой прок ей было убивать твою соседку? Ты что, с ней шашни крутил?

– Нет… – пробормотал я. – Не шашни, ничего такого… К тому же Лора была замужем. И вообще, Лена, я уже устал ото всех этих совершенно бесполезных разговоров. Если бы только ты знала, как мне все это осточертело! Какой-то идиот пристрелил сначала Лору, потом Полину, а мне надо объяснять эти поступки? Да помилуй бог! Я сам по себе – а эти женщины были сами по себе.

– Вообще-то ты прав, Михаэль. Да просто мне больше поговорить не с кем. Я понимаю еще, если бы она умерла естественной смертью, от аппендицита, скажем. А так… Даже звучит страшно: убили. Да еще из пистолета, которым прежде застрелили твою соседку. У меня голова кругом идет от всего этого…

– Ладно, я расскажу тебе все, что знаю.

И я за водочкой и хорошей закуской рассказал, как на меня упало подозрение в убийстве, как я вынужден был бежать через эту проклятую дверь, как скрывался в доме Маргариты, и там меня нашла Полина, как подкинула мне телефон…

Позже, когда меня развезло, я позвонил Вишнякову и попросил выяснить, на чье имя был зарегистрирован телефон (продиктовал ему заплетающимся языком номер). Я понимал, конечно, что на Полину (кто же еще?), но слишком уж дорогая была штука. При всей ее любви ко мне этот поступок был странным. Да и когда бы она успела купить этот новый телефон – ведь между моим побегом и появлением Полины в доме Маргариты прошло не так уж и много времени. Разве что он уже был у нее. Вполне возможно, что ей его подарили. Скажем, коллеги по работе на день рождения. Вот тогда я бы понял…

Вишняков, почувствовав по телефону, что я пьян, сказал мне:

– Михаэль, держитесь… У нас с вами еще много дел.

Мне даже стало стыдно. Я пообещал ему, что больше не буду пить.

Между тем и Лену развезло. Пожаловавшись, что ей жарко и душно, она сняла свитер и оказалась в тесной трикотажной блузке, обтягивающей ее полную грудь. Пьяненькая, соблазнительная, она вызвала у меня определенное желание, и я, чтобы не наделать глупостей, заперся в ванной комнате, где, просидев на краешке ванны некоторое время и приходя в себя, решил все же принять прохладный душ. После холодной воды от моего желания не осталось ни следа. Мокрый и даже успевший замерзнуть, я растерся полотенцем и вернулся в кухню, где мы ужинали. Лены там не оказалось… Тогда я, кутаясь в халат, обошел всю квартиру и остановился перед дверью, ведущей в спальню.

– Лена, ты здесь? – Я тихо отворил дверь и увидел Лену, голую, лежащую в вызывающей позе на моей кровати. Сначала я думал, что она спит, но потом, когда она открыла один глаз, затем второй (как кукла, подумал я и едва сдержался, чтобы не расхохотаться над этой нелепой сценой) и, вытянув руку, поманила меня указательным пальцем, я понял, что вконец разочаровался в женщинах. Сначала я пытался оправдывать жесткий и непробиваемый эгоизм моей жены Полины, затем искал и, как ни странно, находил причины легкомысленного поведения Лоры… Мне казалось, что поведение обеих как-то все же укладывается в рамки нормы. Что же касается Лены, решившей, что после смерти сестры она имеет право на меня, то тут я взбунтовался.

– Лена, опомнись, завтра мы хороним Полину… Что такое ты придумала? Быстро одевайся! У меня и без тебя проблем хватает!

– Михаэль… да ну тебя… – надулась Лена, подбирая к груди колени и щуря на меня свои лисьи глаза. – Мы же с тобой вдвоем! Никто не узнает!

– Послушай, меня только что выписали из больницы. Я пережил шок. Тебе это о чем-нибудь говорит? И вообще, я хотел спросить тебя: а может, вы с Полиной были заодно?

– В смысле… – Она натянула простыню до подбородка и теперь смотрела на меня полными изумления глазами. – О чем ты?

– Да о том, что она сказала своей соседке, что срочно отправляется в Хвалынск. И знаешь почему?

– Почему? – Она нахмурила брови. – Михаэль…

– Ей кто-то позвонил и сообщил, что тебя тоже… того… убили… – Я произносил это и сам себе казался нелепым. Прямо анекдот какой-то!

– Меня? Убили? Да брось! – неожиданно развеселилась она. – Да кому же это понадобилось меня убивать?

– Я не знаю, что было на самом деле, но Полина была в панике, в шоке. Она зашла к соседке и сказала, что тебя убили, причем таким же образом, что и Лору, – застрелили то есть. Вот она и помчалась вроде бы в Хвалынск, к тебе. Следователь навел справки, и выяснилось, что в Хвалынске никто и никого не убивал, что там все спокойно. А Полину нашли в машине, на трассе – с пистолетом в руке. Мертвую. Не правда ли, странное совпадение? А теперь ты лежишь передо мной голая и пытаешься соблазнить меня. Может, это ты все придумала, чтобы…

Я все это говорил специально, для того чтобы она выбросила всю эту сексуальную блажь из головы, чтобы успокоилась, наконец. Конечно, на самом деле ничего такого я не предполагал.

Лена, растрепанная, почти уже протрезвевшая после моих слов, встала, закуталась в простыню и, виляя задом, вышла из спальни, на ходу бросив:

– Дурак ты, Михаэль. Не понимаю, что в тебе только Полина нашла.

Проплывая мимо меня, босиком, она обдала меня запахом водки и каких-то сладковатых духов.

В кухне, усевшись на стул таким образом, что ее согнутое колено касалось подбородка (при этом простыня съехала в сторону, оголяя круглый, аппетитный зад – провокация продолжалась!), Лена сказала, цепляя вилкой маринованный масленок:

– Ты это сам выдумал? Про мое убийство? – И медленно подняла на меня мутные глаза. – Или вы тут все с ума посходили?

– Полина тебе не звонила?

– Может, и звонила, да у меня телефон дома не работает.. А сотовый, представляешь, украли… Новый, мне любовник подарил… Nokia…

У меня мороз прошел по коже.

– Подожди минутку… – Я достал из кармана куртки тот самый телефон, что мне так любезно одолжила Полина, и показал моей бывшей свояченице. Увидев его, Лена посмотрела на меня недоверчиво. Она переводила взгляд с телефона на моей ладони на меня и, казалось, пыталась понять смысл происходящего.

– Михаэль… мне кажется, что это мой телефон… Он совсем новый… Но откуда он у тебя?

– Полина дала, – ответил я ей со вздохом. – Так вы виделись с ней недавно, да? Когда у тебя пропал телефон?

– Она не приезжала в Хвалынск, Михаэль. Я ее не видела несколько месяцев.

Я буквально вложил телефон в ее руку.

– Это точно твой телефон? Посмотри внимательно.

– Думаю, что да… Михаэль, я трезвею, и у меня кружится голова… что здесь, черт возьми, произошло? – Она энергично вертела в руках телефон. – Что же это получается – Поля украла у меня телефон, чтобы отдать его тебе? Этого не может быть, ты же отлично понимаешь! Да и зачем ей красть?

– Постарайся вспомнить, когда ты в последний раз видела телефон?

– Да он дома у меня лежал… прямо на столе. Я все ходила и любовалась им.

– У тебя были посторонние?

– Да какие у меня посторонние? Никого… Соседки иногда заходили, но они не воровки – временем проверено… вообще не помню, чтобы у меня кто-то что-то украл. Я и деньги часто оставляю на столе, возле графина с водой. Знаю, что никто не позарится.

– В твой дом может попасть незамеченным посторонний человек?

– В принципе, да, может… Я же, когда в огороде копаюсь, двери-то не запираю. На что мне? Может, и вошел кто и спер… Я так и подумала, да и девчонкам своим рассказала, мы еще гадали, кто бы это мог быть.

– И собаки у тебя нет?

– Нет… Я боюсь собак, да псину-то, ее кормить надо… Я с кошкой-то устала – она хлеб вообще не ест, все ей колбасу да молоко подавай.

Я смотрел на нее, полуголую, отчаянно ругавшую свою кошку, которая не ест хлеб, и думал о том, что вконец запутался. Но ведь Полина дала мне телефон, значит, он каким-то образом оказался у нее. Каким?

Раздался телефонный звонок. Лена от неожиданности подскочила на стуле, простыня соскользнула, она подхватила ее и снова замоталась, укрепив конец на груди. Я взял трубку. Это был Вишняков. Он сказал мне, что телефон, который дала мне Полина, зарегистрирован на имя некого Хохлова Владимира Борисовича. Вишняков успел разыскать этого человека, и тот рассказал ему, что телефон, совсем еще новый, в коробке, у него украли в супермаркете, вынули прямо из корзины, когда он катил ее к машине. Супермаркет находится неподалеку от моего дома. Удивительная история.

Лев Григорьевич спросил меня, как я себя чувствую.

– Хорошо… Так хорошо, – ответил я ему, – как может чувствовать себя человек, который оказался замешанным в смерти сразу двоих людей.

– Все равно держитесь… Мы докопаемся до истины… И не паникуйте, слышите?

Я все слышал, все понимал, но легче мне от этого не становилось. Мы тепло попрощались, пожелав друг другу спокойной ночи, после чего я сказал притихшей Елене:

– Это не твой телефон, Леночка… Так-то вот. Ищи его у себя… Может, обронила где или в какой-нибудь другой сумке оставила. – Я сказал так потому, что имел некоторый опыт проживания с женщиной, которая постоянно что-нибудь теряла, а потом оказывалось, что она потерянную вещь просто сунула в одну из своих многочисленных сумок.

Она ничего мне не ответила, встала и молча вышла из кухни. Я слышал, как скрипнула дверь спальни…

Совершенно сбитый с толку и уставший от длинного, наполненного волнениями дня, я долго мыл посуду, прибирался на кухне, недоумевая, почему Лена не выразила желания помочь мне, после чего постелил себе в гостиной, лег и тотчас уснул. И приснилась мне кошка с шерстью, напоминающей разноцветные перья попугаев, которая спрашивала, глядя мне прямо в глаза, стоит ли ей полоскать горло керосином.

19

На следующее утро я позвонил в дверь Ступниковых. Дома была одна Алла. Волосы ее были стянуты черной лентой. Зеркала в квартире убраны черным газом. И все равно я ждал, что вот сейчас выйдет из своей темной спальни Лора, увидит меня, улыбнется мне и скажет: «Привет, Михаэль, как пишется?»

Но Лоры не было. Она ждала похорон в морге, за ней, вернее, за ее телом поехал отец. Осознавать это было жутко.

– Алла, я к вам по делу. Вы не могли бы мне одолжить на время чашку, сахарницу и ложку, на которых…

– Да-да, конечно. Проходите, Михаэль.

Она принесла из кухни пакет со звенящей посудой, протянула мне.

– Когда похороны Полины?

– Сегодня, в двенадцать.

Мне хотелось поговорить с ней и объяснить, почему я не могу идти на похороны ни Полины, ни Лоры, но язык так и не повернулся. Мне было стыдно за свое малодушие.

– Михаэль, – позвала она меня, когда я уже почти вышел из квартиры. – Прошу вас, не забывайте нас, заходите к нам.. в память о Лоре…

Я усмехнулся про себя и чуть было не спросил: через дверь спальни?

Вишняков приехал в девять часов, забрал пакет, сказал, что хотел бы встретиться с Горой и поговорить с ним. Я вызвался поехать с ним.

– А как же похороны Полины?

– Я не могу… не хочу… Я снова грохнусь в обморок. Приехала ее сестра, – я перешел на шепот. – Она сейчас в ванной комнате… Думаю, ее присутствия и всех прочих… будет достаточно…

– Сестра? Та самая?

– Да, но только она говорит, что ничего об этой истории не слышала.

Я хотел рассказать ему об украденном телефоне Лены, но потом решил, что это не имеет никакого отношения к нашим делам, так, простое совпадение.

Вышла распаренная Лена в моем купальном халате и с тюрбаном из полотенца на голове. Увидела Вишнякова и бросила на меня убийственный взгляд:

– Ты что, не мог предупредить, что у нас гости?

Во-первых, подумал я, дорогуша, не у нас, а у меня.

– Лена, это не гость, это – частный детектив, который расследует убийство Лоры и… Полины.

Я подумал, что это так и есть. Хотя мы договаривались с ним только о Лоре, о ее деле, но теперь, когда выяснилось, что и Полина убита тем же оружием, получалось, что он расследует сразу два убийства.

– Он тоже собирается с нами на кладбище?

– Лена, никто на кладбище не собирается… И я в том числе.

– Как это?

– Я хочу запомнить ее живой, понимаешь? Тем более что Полине-то теперь все равно – провожу я ее в последний путь или нет.

– Свинья ты после этого, Михаэль. – И Лена, сорвав с головы тюрбан, швырнула полотенце на пол.

В машине Вишняков сказал, что Лена удивительным образом похожа на Полину. «И такая же дура», – сказал я про себя. Понимал, что грех так говорить, вернее, думать о покойнице, но слишком много во мне накопилось, чтобы вспоминать Полину добрым словом. Я знал, что очень скоро пожалею об этой своей досаде, что мне будет стыдно, но успокаивал себя тем, что вместо того, чтобы говорить слова соболезнований над могилой Полины, лучше заняться поисками ее убийцы – это и полезнее, и благороднее.

Мы отправились к Горе, к вдовцу. Елена только что не плюнула мне в спину. Она не знала, вероятно, что Павел занимался чисто организационными вопросами, связанными с похоронами моей бывшей жены, все же расходы я взял на себя.

Гора на этот раз был трезв. Он открыл нам дверь, и по его виду я понял, что он не очень-то рад нашему приходу.

– Привет, Егор.

Он был уже похож на алкоголика. И даже его мокрые волосы и промытое лицо (вероятно, он недавно принял душ), чистая рубашка и штаны были какого-то алкогольного вида. Так выглядят те, кто время от времени приходит в себя и пытается начать новую жизнь. А еще от него воняло каким-то тошнотворным одеколоном. Розовый нос блестел, глаза выдавали беспомощного и слабого человека.

– Егор, это Лев Григорьевич, он по моей просьбе ищет настоящего убийцу Лоры, – сказал я тихо, как если бы тело Лоры находилось где-то в соседней комнате.

– Как… – растерянно произнес он. – Разве это не твоя бывшая жена, Михаэль, ее убила?

Он был поражен. И выглядело это довольно-таки правдоподобно. И все равно я спрашивал себя: а не он ли?!

– Понимаешь, в деле открылись новые обстоятельства. Возможно, что и Полину тоже убили и все представили таким образом, будто бы это она… Понимаешь?

– Да ладно, проходите, поговорим. Только что проку от всего этого, если ее уже все равно не вернешь…

Я впервые находился в его доме и, осматриваясь, искал присутствия здесь женской руки, вкуса. Лора мечтала купить какое-то там зеркало. И куда бы она его повесила? Ее квартира, в которой они жили с мужем, вернее, с этим тюфяком, была похожа на берлогу. Такая же грязь, вонь, обшарпанные стены, старые двери, по которым маршируют тараканы. Все, как в квартире родителей… (Хотя ее мать считала, что Лора живет в комфорте и уюте.) В углу тусклой и пыльной гостиной стоит плюшевый домик для кошки. Самой же кошки не видно.

– А где кошка? – спросил я.

– Я отвез ее в лес… она так жалобно орала, на нервы действовала…

– Ты что, с ума сошел? Она же вернется… Она же будет мстить! – Это было мое твердое убеждение, основанное на многочисленных рассказах моих знакомых.

– Я не соображал, что делал… Я и шалаш этот, дом ее, выброшу к черту… Все напоминает ее… Я тут с ума скоро сойду. Сказал матери – она обещала подыскать другую квартиру… После похорон поживу у нее, иначе вообще… труба.. сопьюсь… Хотите кофе?

Я хотел посмотреть на чашки.

– Можно.

– Я сейчас…

Я пошел следом за ним в кухню, смотрел, как Гора греет воду в микроволновке, как насыпает кофе по чашкам – белые с позолотой… ничего общего с той чашкой…

Чашки были на удивление чистыми. Вот только руки у Горы дрожали, а движения были осторожными – все выдавало в нем законченного алкоголика. И ничего ему уже не поможет. Ни переезд в другую квартиру, ни жизнь с матерью. Смерть Лоры теперь стала для него хроническим поводом к выпивке. Я не удивился бы, если бы они стали пить на пару с Виком.

Лев Григорьевич считал тараканов, марширующих по стене. Они явно направлялись к двери ванной комнаты…

– Есть такой карандаш – проведете линию, и тараканы уйдут.. – сказал он, обращаясь к Горе.

– Да это не наши тараканы, – устало отмахнулся Гора, – это соседские…

– А… понятно. Скажите, Егор, по вашему мнению, кто мог желать смерти вашей жены? За что ее могли убить?

– Мне уже задавали этот вопрос…

– Задавали другие люди, на этот раз задаю его я. И вы, как муж, то есть теперь вдовец, должны быть заинтересованы в том, чтобы мы нашли настоящего убийцу. Вы хотите нам помочь?

– Я? Да я, конечно, помогу…

– Тогда расскажите, где вы были вечером и ночью 27 сентября? Приблизительно между 22 и 23 часами?

– Я сказал Лоре, что у меня командировка. В Ртищево. Следователю потом сказал, что я не доехал до Ртищева, что у меня сломалась машина, что я еле-еле добрался обратно до города и возился с машиной в гараже…

– А где вы были на самом деле? Вы же понимаете, насколько это важно?

– Потом, когда я уже понял, что мне бояться нечего, ведь жены больше нет, и что опасно давать ложные показания, это вызовет недоверие, я признался, что провел вечер и ночь у Глафиры.

Он старался не смотреть на меня. А мне-то что? Это его жизнь, его отношения с женой.

– У меня не складывалось в последнее время с Лорой, – я знал, что он станет оправдываться, ведь здесь же помимо Вишнякова присутствовал и я. А ему было стыдновато передо мной. – Она постоянно унижала меня. Сначала я поехал к Глафире просто так, чтобы Лора знала, что я у нее был. Но Глафира не отпустила меня. Я не знал, что она будет на моей стороне. Она жалела меня, а мне это было так нужно тогда. Да и сейчас. Я успел привязаться к ней. Если бы не она, не знаю, что со мной стало бы.

– Понимаете, Егор, убийцей был кто-то из близкого окружения Лоры, иначе она не открыла бы ему дверь в такое время. Убийца знал, что родители ее будут в театре. Это было преднамеренное убийство, и преступник к нему готовился – достал пистолет, вызнал, когда Лора будет дома одна.

– Да это невозможно было вычислить! – воскликнул словно проснувшийся Егор. – Пусть даже родители ушли в театр (чего раньше за ними никогда не водилось, между прочим), но к Лоре мог приехать я, Глафира опять же, и вы, Михаэль, могли заглянуть.

Он был прав. Я мог. Да только не заглянул.

– Вы не знаете, на что ей понадобились деньги?

– До того, как это все произошло, – вставил я, – она позвонила мне и попросила денег…

– Да известно, на что… – с какой-то даже злостью сказал Гора. – На зеркало с комодом. Она заявила мне, что мы живем убого, что так жить нельзя, что надо что-то сделать, даже если придется ограбить банк. Что жизнь проходит, что она недолго будет молодая и красивая и что потом, когда наступит старость, ей уже ничего не захочется. А она хотела все сразу и сейчас.

– А что это за зеркало такое?

– Я не видел, хотя она звала меня в этот магазин, чтобы показать. Она просто загорелась им, говорила, что надо что-то менять в жизни. Я должен сказать, что Лора прежде тратила деньги на себя. То есть на одежду, косметику, духи, золото, но никогда на шкафы, посуду, зеркала. Ее это меньше всего интересовало. И вдруг она решила купить зеркало. Я даже обрадовался, и знаете почему? Да потому, подумал я тогда, что она хочет подольше жить дома, а не таскаться к этому…

Тут он понял, что разговаривает с чужими, по сути, людьми, которые ничего не могут знать о существовании Вика.

– Егор, нам известно, что у Лоры был приятель… Виктор, – помог Лев Григорьевич. – Вы хотите сказать, что вы были бы даже рады, если бы она купила это зеркало, что это означало бы, что она хочет дольше находиться в этой квартире.

– Да, именно… Еще она присмотрела обои для спальни. Словом, все как-то сдвинулось с мертвой точки. Вот только денег у меня не было.

– Твоя жена занималась проституцией, и вы на заработанные ею деньги покупали тебе ботинки или куртки, – сказал я, как выплюнул. – Ты сволочь, Гора. Ты все знал и ничего не сделал, чтобы ее остановить.

– Но я не мог бросить ее! Я не мог без нее! Я не знаю, как это объяснить…

– Не мог без нее, без ее денег, без того адреналина, который выбрасывался в твою разбавленную водкой кровь, когда она шастала от тебя к Вику или кому-нибудь еще. Тебе нравился этот образ жизни, эта вечная щекотка, это возбуждало тебя, дрянь ты…

Я подошел к окну и распахнул его. Вишняков молчал. Гора тоже.

– Она не маленькая… Она знала, что делала… – проблеял Гора.

– Да ты стал вроде сутенера.

– Она помешалась на деньгах… Она просто сходила с ума… Что я мог поделать?

– Ты не любил ее, раз тебе было все равно, что она делает ночами в гостиницах и съемных квартирах. Неужели ты не понимал, что так просто деньги ей не платят, что она должна их отрабатывать.

И тут у меня в ушах зазвенело. От ужаса, который накатил на меня при мысли, что и я, быть может, даже лучше, чем Гора, знающий тайную сторону жизни Лоры, ничего не сделал, чтобы спасти ее, чтобы схватить за волосы и вытащить из зловонного колодца, из помойной ямы, где она барахталась. Чем я лучше? Прикрывался ролью стороннего наблюдателя? Я, мол, ни при чем…

– Ладно… Извини, – сказал я, вернулся за стол и сделал несколько глотков остывшего кофе.

– Ты знал? – Гора поднял на меня свои повлажневшие глаза. – Знал? Но откуда?

– От верблюда…

Я понял, что ему не рассказали о двери, о наших взаимопроникновениях.

– Она не могла тебе это рассказать…

– Она и не рассказывала.

– Но ты же знаешь… Откуда, я должен знать…

– У меня друзья – командировочные, они хорошо ее знали, вот откуда, – ответил я, и это было правдой.

– Она позорила меня, почему никто об этом не думает? Все думают только о ней, какая она бедная и несчастная. А у меня сердце разрывалось, когда она уходила на ночь глядя. Красилась часами, одевалась-наряжалась, собиралась. А возвращалась через пару дней полумертвая, ложилась и отмокала в ванне… Плакала, просила, чтобы я ей коньяку налил…

Я вдруг подумал, что у нее могла быть нехорошая генетика, что она, возможно, приемная дочь – уж слишком отличалась от добропорядочных родителей. Ну, просто дьяволица… исчадие ада. И как могло такое случиться, что я влюбился в нее? Да и любовь ли это была? Может, простое любопытство? Мне была интересна жизнь этой молодой женщины, я, как вампир, питался кровью ее заблуждений, желаний, пороков. Мне нравилось дышать с ней одним воздухом, трогать ее вещи, вдыхать аромат ее пудры и духов, лежать на ее кровати, есть все то, что она приготовит своими нежными ручками. Я обожал ее!!! Но смог бы я жить вместе с ней и терпеть все то, что терпел от нее Гора? Думаю, что нет, но и она вела бы себя иначе, я был в этом уверен…

Я бы постарался сделать ее счастливой, и она, уставшая от бедности, неуюта, беспорядка, доставшихся ей по наследству от родителей, ни в чем бы не нуждалась. Увез бы ее на море, в новый дом, накупил бы ей всего, чего бы она ни попросила, одел бы ее, как куклу, нанял служанку, чтобы вела хозяйство, а Лорочка бы моя купалась в море, загорала, отдыхала, наслаждалась бы жизнью и моей любовью… А я бы любил ее…

(Хлесткая, как неожиданный удар ветки по глазам, картинка – Лора, голая, пьяная, шляется по берегу моря в обнимку с какими-то курортниками – заставила сердце мое колотиться так, что я чуть не застонал.)

– Кто, по твоему мнению, мог ее убить? – спросил я, проглотив болезненное видение. – Кто?

– Да кто угодно. Она же презирала мужиков, хоть и спала с ними. Говорила им разные гадости, требовала денег…

– Может, она кого-то все-таки любила, а ты просто не знал? – допытывался я.

– Думаю, да. Думаю, был такой, но он ее не любил, и она сходила с ума, скрипела зубами во сне, стонала, кричала, плакала. И тогда она была похожа на маленькую нежную девочку. Как я мог ее бросить, когда она была такой маленькой, слабой, несчастной, запутавшейся в своих чувствах к какому-то уроду?

– Почему уроду? – объявился Вишняков. – Что вы знаете об этом мужчине?

– Только то, что она любила его, но никто не знал, кто он, чем занимается, где живет. Я не знаю даже, было ли что между ними или нет.

Значит, подумал я с благодарностью, Алла ему ничего не рассказала даже после смерти Лоры. И он, бедолага, не знает, что этот мужчина, которого так безнадежно любила его жена, сидит сейчас перед ним и пьет холодный кофе.

– А может, и этот мужчина тоже любил ее и страдал, что она изменяет ему, что она замужем, что у нее есть Виктор? – спросил я безо всякой надежды услышать хотя бы что-то вразумительное.

– Нет. Не любил и не страдал. Если бы любил, я бы знал. Она бы сразу ушла к нему, даже не обернулась бы в мою сторону. Я ее знаю… знал… Что вы мне душу-то рвете? Оставьте меня в покое! Если вы пришли узнать, не убивал ли я, так я скажу – я ее любил и прощал ей абсолютно все, и терпение мое было безгранично. Мне достаточно было того, что она моя жена, что она всегда возвращалась ко мне, что, когда ей было совсем худо, она искала утешения, успокоения у меня, вот так! Я принимал и любил ее такой, как она была, и это не простые слова… иначе я, если бы замыслил убийство, совершил бы его на следующий день после свадьбы, когда застал ее… да, теперь уже неважно, с кем…

– Скажи, Егор, – это мне надо было уже для моего романа или чтобы рассеять мои подозрения, – Лора была настоящей дочерью своих родителей?

– Думаю, да. Ничего другого я никогда не слышал и не знаю.

На другой ответ я и не рассчитывал. Или это правда, или Алла с мужем держат все это в глубоком секрете. Или же я просто осел и пытаюсь хоть каким-то образом оправдать Лору…

20

Я, хоть и с большим опозданием, все же появился на кладбище. Гроб уже опустили, мертвую Полину я так и не увидел – мне повезло. Горстка людей, одетых в темную одежду (я ощущал их осуждающие взгляды, но не чувствовал вины: каждый живет, как может), потемневшее небо над головой, пронзительный взгляд Елены, стрелой летящий мне в сердце… Волосы ее растрепались, скрыв половину лица, и мне показалось даже, что это Полина – смотрит на меня и укоряет, вот, мол, какой же ты малодушный, слабовольный, бездушный… Да-да, дорогие мои, все эти характеристики – мои: «мал», «слаб», «без»… Но разве я виноват, если я такой? Я любил Лору, но и ее хоронить не буду. Откуплюсь, вернее, уже почти откупился. Я эстет, я люблю все красивое и не хочу видеть, как смерть разрушила все то, что я боготворил… Возможно, я не достиг той степени любви, когда любишь даже тлен, кости, подвязанную челюсть возлюбленной… Мне было страшно, как никогда в жизни. И я вдруг понял, что когда-нибудь и я вот так, под этим же мрачным небом… И мне на самом деле будет все равно, кто стоит рядом с гробом, я не верю в загробную жизнь и в то, что я увижу кого-то, кто пришел на кладбище, с неба, с облака…

Когда мы уходили с кладбища и шли по долгой аллее к автобусу, я не выдержал и подошел к соседке, той самой, которой, по моему мнению, Полина и рассказала об убийстве Лены в Хвалынске.

– Извините… Я бывший муж Полины, Михаэль.

– Я знаю, знаю… Какое горе! – Она почему-то старалась не встречаться со мной взглядом и вообще глядеть мимо. В последнее время многие почему-то избегают на меня смотреть.

– Скажите, ведь вы – соседка Полины? Извините, я не помню вашего имени.

– Меня зовут Тамара Григорьевна… – вежливо представилась она.

– Тамара Григорьевна, расскажите, что произошло в тот день, когда Полина собралась в Хвалынск?

– Она была страшно напугана. Сказала, что ей пришла эсэмэска, что ее сестру убили, застрелили…

– Так ей не звонили? Это была эсэмэска?

– Она так сказала. Полина была в шоке…

– Скажите, а она не пошутила, случайно?

– Вы что, Михаэль, кто же такими вещами шутит? Она так нервничала и постоянно твердила, что ничего не понимает… что это невозможно, что сначала одну застрелили, теперь другую. Я еще подумала тогда, что у нее была еще одна сестра и что ее тоже убили. Нет, дорогой, ей было не до шуток.

– Получается, что вы были последним человеком, кто видел Полину живой, – подытожил я.

– Не знаю… последним ее видел убийца. Я не верю, что она покончила с собой. Кто бы что ни говорил. А говорят разное… Даже то, что это вы, Михаэль, ее убили.

Но она сказала это без чувства, а просто так, чтобы я знал, что обо мне, мужчине, бросившем Полину, думают люди. Какие еще люди? И какое мне до них дело?

Получается, что над моей бывшей бедной женой кто-то жестоко пошутил, заставил ее сесть в машину и помчаться в Хвалынск. Но по дороге убийца каким-то образом остановил ее. Или же… или же он ехал с ней в ее машине, предположим, попросил куда-нибудь подвезти. Но этого человека она должна была знать хорошо, иначе бы не посадила в машину. Как и Лора. Но поскольку и Лора, и Полина были убиты одним и тем же пистолетом, то можно предположить, что и убийца один и что обе жертвы знали своего будущего убийцу очень хорошо… И кто же это? Я знал и Полину, и Лору и, возможно, видел убийцу. А что, если у Лоры был любовник, с которым была знакома Полина? Общий мужчина? Мысли мои путались. Как путались полы плаща, который я зачем-то надел, когда собрался поехать на кладбище.

Разговаривать с Тамарой Григорьевной мне не хотелось, я попрощался, обошел ее и очень быстро достиг площади, сел в свою машину и помчался в город.

Из машины позвонил Вишнякову.

– На посуде отпечатки пальцев только Полины… Больше никаких следов. Точнее, есть следы родителей Лоры, они зачем-то пользовались и этой чашкой, и сахарницей, и ложкой. Вероятно, им тогда было не до чашек. Но других, посторонних отпечатков – нет. Я связался со следователем, объяснил ему, что эти предметы с отпечатками пальцев Полины могли быть попросту подброшены в квартиру, и он, конечно, не обрадовался… Ведь у него тогда все дело развалится. А так – дело закрыто, убийца и одновременно самоубийца известен – Полина, а те детали, о которых я ему сказал, лишь усложняют задачу.

Вишняков поинтересовался, где я нахожусь.

– Понятно. Значит, вы заняты. Поминки и все такое…

– Нет-нет! Пожалуйста, возьмите меня куда-нибудь с собой, я не могу и дальше пребывать в этом похоронном настроении…

И он позвал меня навестить Вика.

21

Виктор снимал квартиру неподалеку, в старой части города, позади цирка. Мы довольно быстро нашли дом, поднялись на третий этаж и позвонили. Дверь открыли не сразу. Слышны были быстрые шаги, шорохи, после чего шаги приблизились к двери, и тонкий девчоночий голос спросил: кто там?

– Из прокуратуры, – ответил Вишняков низким баском.

– Подождите минуточку…

Зазвенела цепочка, затем дверь отворилась, и мы увидели девушку в длинном тонком черном свитере по колено и домашних тапочках. Распущенные каштановые волосы, черные глаза, маленький аккуратный нос, большой рот. Очень красивая, брюлловской породы.

– Вы что, правда из прокуратуры? – Она не казалась испуганной, скорее встревоженной.

– Да, нам надо бы поговорить с Виктором Караваевым. Он же здесь живет?

– Да, здесь, но его сейчас нет дома. У него какая-то важная встреча. Он сказал, что вернется вечером, около семи. Что случилось?

– Можно войти?

– Да-да, конечно. У нас, правда, не убрано.

Меня покоробило это «у нас». И давно эта девочка обосновалась здесь?

Мы с Вишняковым прошли внутрь квартиры, оказались в полутемной комнате, хранящей следы молодой неряшливости, бесшабашности, любви и глубокого наплевательства. Остатки вчерашнего (или позавчерашнего) ужина на журнальном столике, пустые бутылки из-под вина и пива в углу немытой комнаты, вещи, разбросанные как попало, скомканные серые простыни на диване, мокрое полотенце на спинке колченогого стула…

– Меня зовут Лев Григорьевич Вишняков, я расследую дело об убийстве Ларисы Ступниковой. А вас, барышня, как зовут?

– Мила. Людмила… А что это за убийство и какое отношение к нему имеет Витя?

Вот теперь она испугалась. Глаза забегали, выдавая беспокойство: уж не связалась ли она с убийцей?!

– Вот это мы и хотим выяснить. Скажите, Мила, в каких вы отношениях с Виктором Караваевым?

– Да в нормальных. Я закурю? – Она привычным движением чиркнула зажигалкой и закурила тонкую сигаретку. Вытряхнула содержимое большой стеклянной пепельницы на газетный лист, свернула в кулек и отнесла на кухню, вернулась, села, задымила.

– Вам что-нибудь известно о Ларисе Ступниковой? – спросил Вишняков.

– Я слышала о ней от Вити. Кажется, он встречался с ней, да только она замужем. А что с ней случилось?

– Ее убили.

– Ну… не знаю. Витя мне ничего не рассказывал. А может, он ничего не знает?

– Как давно вы знакомы с ним?

– Вообще-то недавно… всего два дня. А переехала к нему потому, что предки забодали… – Она пыхнула сигареткой, выражая всем своим видом полное презрение к родителям.

– Вам что-нибудь о нем вообще известно? Вы переехали в квартиру человека, которого совершенно не знаете. Вы живете с ним…

– Да его же и так видно! Поэт! Писатель… С такими жить легко и просто. Жаль только, что денег нет, – сказала она беззаботно, как будто бы всю свою молодую жизнь только и делала, что жила с художниками, поэтами, писателями.

– А что он вам рассказывал о Ларисе? – спросил, в свою очередь, я.

– Да то и рассказывал, что она забодала своими придирками, замучила его тем, что он не умеет зарабатывать деньги, что он бесперспективный… А талантливый человек, он же внимания к себе требует. Ему муза нужна, понимаете? А музе не нужны деньги. Она служить должна, так-то вот… А эта.. эта считала его своим пажом… – фыркнула она.

– И на что же вы, интересно, живете? – полюбопытствовал Вишняков. – Если Виктор ничего не зарабатывает… Может, вы работаете?

– Я? Ну уж нет… У моих родителей денег много. Они хоть и злятся, что я из дома ушла, но все равно деньжат подбрасывают. Обещали даже машину купить. Они любят меня, ведь я у них – единственная дочка.

– Что еще он говорил о Ларисе? Может, они поссорились с ней? Как они вообще расстались?

– Да очень просто. Он бросил ее, вот и все.

У нее замурлыкал телефон, она схватила его:

– Витечка? Как хорошо, что ты позвонил. Тут к тебе пришли из прокуратуры. Про Ларису твою расспрашивают, представляешь, ее оказывается, убили!!! Приходи поскорее, я же не знаю, что им отвечать.

– Позвольте? – Вишняков решительно отобрал у нее телефон. – Виктор Караваев? Моя фамилия Вишняков. Хорошо, мы вас ждем.

Он появился через двадцать минут. Высокий, черноволосый хрупкий молодой мужчина во всем черном. Я почему-то подумал, что он носит траур по Лоре.

– Я бы не хотел, чтобы она присутствовала при нашем разговоре, – сказал он, поглаживая по плечу Милу. – Она человек эмоциональный…

– Витя, так ты знал, что Ларису убили? – У Милы округлились глаза.

– Знал, конечно, знал… Как же я могу не знать, если я встречался с ней несколько лет. Извини, Милочка… пойди прогуляйся, пройдись по магазинам.

Он сказал это с такой легкостью потому, что деньги она будет тратить не его, а родительские, подумал почему-то я. Не люблю альфонсов.

Мила надела джинсы, побрызгалась духами и в полной тишине вышла из квартиры, бросив на ходу:

– Дай сигнал, когда можно будет возвращаться… Пива купить?

Мне показалось, что Вик посмотрел на нее с какой-то нетерпеливой злостью, словно она начала уже раздражать его, а он еще не придумал, как от нее отделаться.

– Скажите, Виктор, где вы находились 27 сентября с 22 до 23 часов? – спросил Лев Григорьевич Караваева.

– Я был дома, – ответил Вик напряженным голосом. – Но меня уже допрашивали.

– А когда вы последний раз виделись с Ларисой?

– Да в тот же день и виделся. Но мы расстались не очень хорошо, вернее, очень даже плохо. Честно… Она просила у меня денег, впрочем, как всегда.

– И поэтому вы теперь нашли девушку, которая приносит вам деньги на подносе, – не выдержав, съехидничал Вишняков.

– Так получилось.

– У вас, Виктор, нет алиби, знаете об этом? И это удивительно, что вас не задержали в свое время.

– Я не понимаю, зачем вы сейчас-то ко мне пришли. Ведь убийца найден!

– Нет. Убийца не найден.

У меня зазвонил телефон. Услышав женский голос, я не сразу понял, кто звонит.

– Извините, Михаэль… Это я, Ольга. Ваш телефон мне дала Алла Ступникова, мама Лоры. Понимаете, какое дело. Мне надо вам кое-что рассказать. Помните, я говорила, что ваша бывшая жена, Полина, готовила вам курицу, ну, что еще в подъезде пахло… Помните?

Да, конечно, как я мог об этом забыть. Да только эта тема меня уже утомила, как и вообще все, что было связано и с Полиной, и с ее курицей.

– Да, Оля, я все помню. И что?

– Я кое-что вспомнила. Вернее, догадалась. Сестра Полины, Лена… Она была в тот день здесь, у вас, у нас. Я видела ее в подъезде. Сначала думала, что мне показалось, но потом поняла… Возможно, они обе были у вас дома и готовили эту курицу, или же вообще была одна Лена… Понимаете?

– Нет. Так кто был, Лена или Полина?

– Я видела и Полину, и Лену. Их было две. Не может быть, чтобы я что-то напутала…

– Вы дома сегодня вечером, Ольга?

– Да, конечно…

– Мы приедем к вам, и вы нам все расскажете, хорошо?

– Да, я буду ждать…

Я посмотрел на Вишнякова, и он понял, что случилось что-то важное, о чем я не могу говорить в присутствии Виктора.

– Говорю же, вы пришли сюда напрасно. – Вик сморщился, словно ему причинили боль. – Вы бы оставили нас всех в покое – меня, Гору… Вы не там ищете, поверьте мне. Мы знали Лору как облупленную, и уж если до сих пор ничего не сотворили с ней, так только потому, что оба понимали, что дело идет к расставанию. И Гора тоже решил – развестись. Он устал с ней, понимаете? И у меня уже крыша поехала из-за ее выкрутасов. Она мне всю душу вымотала. Согласен, она была красивой девушкой, яркой, незабываемой, и, быть может, я всегда ее буду помнить. Но жить с ней невозможно. Она как бабочка… Порхает и не понимает, глупая, что жизнь так коротка. Я все надеялся, что она бросит Гору, и мы с ней заживем… Поверьте мне, я действительно хотел этого. Я даже детей хотел. А вот чего хотела она – я так и не понял. Она даже радоваться не умела. Когда у нее появлялись деньги, она вся светилась, но когда покупала то, что хотела, успокаивалась, и на нее нападала такая хмурь, смурь, называйте, как хотите. У нее вообще в последнее время было, как она говорила, «вешательское» настроение. Она много и часто стала говорить о самоубийстве, что ей все надоело, что все мужики сволочи. Обычная бабская песня. Да и подружка ее, Глафира, та еще штучка. Вечно ее подстрекала, подначивала. Она развлекалась, эта дурища, тем, что провоцировала Лору на всякие грязные делишки… Чтобы содрать с мужиков побольше денег… А Лора мужчин ненавидела. И меня в том числе.

– Но почему же не расставалась с вами? С мужем?

– Она чувствовала свою силу, власть над нами.

– Это была иллюзия? – спросил я.

– Нет. Так оно все и было. Она крепко держала нас, обоих. И, знаете, она нравилась мне, очень… такая непредсказуемая, безумная, я бы даже сказал. Но внутри нее жила какая-то невыразимая тоска. У нее часто были такие грустные глаза… До мурашек… Сидит, бывало, смотрит в одну точку, раскачивается, и постепенно ее глаза наполняются слезами. Мне аж самому страшно становилось. Мне кажется, она сильно страдала… Может, была влюблена в кого?

Мне показалось, что я краснею.

– Но я не убивал, хоть алиби у меня и нет. Послушайте, а ведь вы – тот самый Михаэль?

– Что значит «тот самый»? – встрепенулся я.

– Ну, сосед, писатель… Она мне много о вас рассказывала. Я так понял, что вы дружили, общались, раз она все знала о вас… даже распорядок дня. И что вы обычно едите на завтрак. Ей очень нравилось, как вы пишете. Она ставила вас мне в пример. Я тоже читал ваши романы, ничего так, увлекательно, но уж больно женщины… героини у вас странные… такие раскрепощенные, смелые, роковые, я бы даже сказал. Думаю, Лору это привлекало.

– Да, мы с ней общались… – сказал я чуть слышно.

– Мне все еще не верится, что ее нет. Я и Милу сюда поселил, чтобы не так болезненно пережить этот момент.

– И ничего не рассказали ей про Ларису? – спросил Вишняков.

– А зачем?

Мне кажется, Вишняков тоже понял, что Виктор не имеет к убийству никакого отношения. Ну не походил он на убийцу… Хотя кто знает, как выглядит истинный убийца?!

Мы вышли и на лестнице столкнулись с Милой. Она курила, примостившись на ступенях и подложив под себя пакет.

– Наконец-то, я уж думала, вы никогда не уйдете, – она смерила нас тяжелым взглядом, поднялась и медленно двинулась вверх по лестнице – навстречу своей любви.

– Мне Ольга позвонила, соседка моя. Сказала, что вспомнила, что в ту ночь или тот день, я не совсем понял… Словом, что, когда Полина жарила для меня курицу, в моей квартире была и ее сестра, Лена. Вроде бы они были вдвоем.

– Лена? Та самая? Не правда ли, чертовщина какая-то? Давайте поедем к этой вашей Ольге, спросим подробнее. Ведь если Лена замешана в этих убийствах, то на нее, между прочим, никто и никогда не подумает.

И вдруг Вишняков остановился и поднял палец кверху.

– Послушайте, Михаэль! Да это же гениальный ход!!! Боже, это просто потрясающе!!!

Я смотрел на него и ничего, разумеется, не понимал. Но мой частный детектив, кажется, был просто счастлив своей догадкой.

– Вот смотрите, Михаэль… Кто был убит вначале? Лора. Так?

– Так, – согласился я.

– И плясать мы стали тоже от этого убийства, ведь так?

– Ну, так!

– А теперь представьте, что дело вовсе и не в Лоре и что мы совершенно напрасно ищем причину ее убийства. Дело в том, что Лора здесь совершенно НИ ПРИ ЧЕМ!!!

– Хорошо. Тогда кто «при чем»?

– Ваша бывшая жена – Полина. Кто сейчас наследует ее квартиру?

– Как кто – Лена, разумеется, она же ее родная сестра и единственная наследница.

– Ну, вот вам и все! – Вишняков похлопал себя по животу. – Что и требовалось доказать. Все бьются над причиной убийства Лоры, повторяю, а убийца замышлял убийство Полины, и Лору убили для отвода глаз, вот так-то вот. Такое иногда бывает. Правда, редко…

Я был рад за него. Однако не совсем уловил смысл сказанного. Ничего себе, убийство – для отвода глаз.

– Да вы поймите, – говорил он с воодушевлением, – ваша бывшая свояченица, Лена, хочет решить свои жилищные проблемы и переехать жить в большой город. Но как этого добиться? Если бы, предположим, она взяла бы да и убила Полину сразу, то мы бы все чесали репу над тем, кому это выгодно, и сразу бы вышли на нее, поскольку она – единственная наследница квартиры сестры. Но она поступила хитрее, она решила сначала убить ни в чем не повинную Лору (зная, какая у нее бурная жизнь и сложные отношения с мужем и многочисленными любовниками), обрекая следователя копаться в ее грязном бельишке. А потом уже, связав эту историю с Полиной, убила и ее, желая представить это как самоубийство. И все – концы в воду. Она добилась своей цели, вложив пистолет в руку своей сестры…

Я слушал его, и у меня глаза на лоб лезли. Елена? Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что эта самая Елена пыталась меня этой ночью соблазнить. То есть, по сути, отобрать меня у моей бывшей жены. Хотя чего меня отбирать, когда я бросил Полину… Мысли мои снова закрутились и связались в сложный морской узел.

– А как же отпечатки пальцев Полины на чашке и сахарнице?

– Все просто. Она, зная, что на нее никто в жизни не подумает, каким-то образом проникает в квартиру Ступниковых. Кстати говоря, она могла знать о пресловутой двери, соединяющей ваши квартиры?

– Да теперь уже и не знаю. В сущности, могла бы каким-то образом узнать, случайно.

– Так вот. Продолжим. – Я никогда еще не видел Льва Григорьевича таким возбужденным, увлеченным и радостным. – Она проникает в квартиру Ступниковых, даже неважно как… оставляет там предварительно подготовленные чашку, сахарницу и ложку. Возможно, все это было у Полины, это вообще могла быть ее посуда! А мы ищем зачем-то сервиз. Да мало ли в каждом доме найдется разрозненных чашек и сахарниц? Потом идет туда второй раз (заметьте, это тщательно спланированное убийство!), просто звонит в дверь и говорит, что ее послали, к примеру, вы. Лора открывает дверь, и Лена убивает ее. Но, поскольку она все-таки не профессионал и волнуется…

– Постойте. Вы сказали – тщательно спланированное убийство. Но откуда ей было знать, что родители Лоры в театре?

– Возможно, она сама и подарила им билет. Каким-нибудь образом. Это уже детали. Так вот, она не профессионал, волновалась, не каждый же день убивает, поэтому и промазала, целилась в голову, а попала в шею. Испугалась и убежала. Думаю, обрадовалась, когда узнала, что все же убила. После этого спокойно возвращается к себе в тихий Хвалынск или нет… Думаю, она где-то перекантовывается, тянет время… Ей же надо быть в курсе… Так случается, что подозрение в убийстве сразу же падает на вас, Михаэль. Но вы бежите… Вполне возможно, что ничего не подозревающая Полина держит ее в курсе всех новостей. Она же переживает за вас, она догадывается, где вы можете скрываться, и отправляется туда с телефоном… Кстати говоря, телефон мог быть как раз у Елены… Новый. Ей же вроде бы любовник подарил… Стоп. Никакой любовник ей ничего не дарил. Она украла этот телефон из корзины в супермаркете у какого-то лопуха, который не следит за своими вещами… Телефон – штука полезная. Но она украла его для себя, а Полина, когда случайно увидела у сестры телефон, попросила его на время для вас, Михаэль… И Лена не могла не уступить просьбе сестры, хотя это и не входило в ее планы. Полина мчится с жареной курицей и телефоном в Синенькие, к вам… Она все еще надеется вернуть вас. Она хочет, чтобы вы поняли, как она любит вас и что она ради вас готова на многое. Там, в Синеньких, вы поручаете ей найти Сашу. Она возвращается домой, и каким-то образом ей становится известным, что ее сестра убита. Точно так же, как и Лора. Возможно, ей позвонила с автомата сама Лена, изменив голос или попросив кого-то сказать все это по телефону. Лене важно, чтобы Полина выехала из дома, чтобы ее не было в городе, потому что отпечатки пальцев уже наверняка обнаружены и исчезновение Полины не сможет не привлечь к себе внимание. И все сработало. Полина, между тем, едет в Хвалынск, но по дороге, вероятно, с ней случается нечто странное. Возможно, что Лена сама позвонила ей и сказала, что у нее большие неприятности… Она могла назначить ей встречу где-нибудь на трассе, и, когда они отъехали от города, Лена убила сестру, вложила ей в руку пистолет и теперь уже спокойно вернулась в Хвалынск… Для нее история закончена. Теперь уж, думает она, убийство Лоры повесят на Полину, а сама Полина мертва – с нее и взятки гладки…

– А где она взяла пистолет? – спросил я, воспринимая эту историю, как фарс.

– Вы меня удивляете, Михаэль… Да в наше время достать пистолет – не проблема. Тем более, когда перед человеком стоит определенная цель. Вот скажите, как вела себя ваша бывшая свояченица, когда приехала на похороны Полины? Она случайно не приставала к вам?

Я был поражен. Неужели этот Вишняков читает мои мысли? Или на самом деле так хорошо разбирается в людях, что может представить, как они поведут себя в той или иной ситуации?

– Да, Лев Григорьевич… не хочу вас обманывать. Все так и было.

– При этом она крепко выпила, ведь так?

– Так.

– Потому что она нервничала… Понимаете, ей в руки приплыла квартира и появился шанс захомутать такого завидного жениха, как вы…

– Но что же во мне такого завидного?

– Вы – богаты, Михаэль. Да и внешностью вас бог не обидел… Недаром же Лора сходила с ума. И Полина. Ну, как вам моя история? По-моему, очень даже ничего…

– Ничего-то ничего. Но все же неплохо было бы поехать к Ольге.

– Да, кстати, об Ольге! Вот вам, пожалуйста – она же видела Лену на лестнице! Она же – свидетель!

И тут мы переглянулись.

– Быстро в машину, Михаэль…

22

Ольга не открывала. Мы стучали, звонили, колотили в дверь ногами. Все было бесполезно. И тогда Вишняков высадил дверь плечом… Сделал так ловко, словно только этим и занимался каждый день.

…Ольгу, без признаков жизни, мы нашли в кухне, на полу. Черные брюки, зеленый свитер (не хватало только синего чулка), темные волосы, почему-то мокрые, в луже воды. Судя по всему, ее отравили. Рядом с ней лежал разбитый и буквально раскрошенный телефон и разбитая чашка. Вишняков позвонил в милицию.

– Лев Григорьевич, она же дышит! – вдруг заорал я, обнаружив признаки дыхания своей соседки. – Послушайте, да что же это такое?! Сначала одну соседку застрелили, теперь другую пытались отравить… не слишком ли высока цена за какую-то там квартиру?

– Кстати, у Полины хорошая квартира? – спросил Вишняков, нервно вышагивая по кухне.

– Звоните в «Скорую»! – заорал я.

– Да, да, я звоню… – Он бросился набирать номер «Скорой».

– Да что с вами, Лев Григорьевич?!

– Нам надо остановить Лену, понимаете? Я займусь этой женщиной, а вы постарайтесь ее найти…

– Вообще-то она остановилась у меня… – проговорил я, отлично помня, что отдал ей комплект ключей. – Другими словами, она может находиться в двух шагах от нас, в моей квартире.

– Вот и идите туда и, если она там, постарайтесь ее задержать. Вы слышите меня, Михаэль?

И я бросился к себе домой. Сначала позвонил. Для приличия. Подумал, вдруг открою дверь своим ключом, а она, моя бывшая свояченица, вышла, к примеру, из ванной комнаты в чем мать родила. С нее станется.

И сразу же услышал:

– Михаэль, это ты?

И голос у нее был при этом такой, можно сказать, родной, спокойный, безмятежный, словно я – ее муж, вернувшийся с работы. Вот такой у нее был голос.

– Да, Лена, – постарался и я ответить как ни в чем не бывало. – Это я.

Она распахнула дверь. Конечно, траурных одежд на ней уже не было. Мой купальный халат. Она просто-таки вжилась в него.

– Эх, вы, мужики, тру́сы несчастные, – протянула она с горькой усмешкой. – Даже на поминки побоялся пойти. Ладно, что было – то прошло. Проходи.

Я поразился. Это она-то мне предлагает пройти в мой же собственный дом?!

– Спасибо, что пригласила. А то бы так и остался стоять на лестнице, – всерьез обиделся я, забыв о наставлениях Вишнякова и о том, что Лена, быть может, убийца.

– Ладно, не обижайся, – она подошла ко мне вплотную и ласково потрепала меня по щеке. – Я потому так сказала, чтобы ты понял, что я относительно одета и что ты можешь проходить. Конечно, это твой дом, и я на него не претендую.

– А на квартиру Полины претендуешь? – вырвалось у меня.

– Михаэль, да что с тобой? Я даже не думала об этом! Полина умерла. Такое горе… А ты о чем думаешь?

– О том, что кому-то была очень даже выгодна ее смерть. – Я знал, что делаю все неправильно, что Лена может и меня пристрелить, зарезать или отравить, но я уже не владел собой. – Скажи, ты была здесь в тот день, когда задержали меня по подозрению в убийстве Лоры?

– Михаэль… По-моему, ты не в себе. Пройди, успокойся, хочешь, я сделаю тебе чай с мятой? Я видела, у тебя много мяты.

Да она откровенно издевалась надо мной. И почему только вместо меня не пошел Вишняков, а я бы остался в квартире Ольги. Я же все могу испортить!!!

– Ты не ответила мне на вопрос: ты была в тот день в городе или нет?

– Я была в Хвалынске, не здесь. С какого перепугу мне быть здесь? Я же там работаю, у меня там вся жизнь…

– Захотела переехать жить в большой город? Занять квартиру своей сестры Полины? А заодно выйти замуж за известного писателя?

– Михаэль… Я тебя не понимаю… Может, мне когда-то и хотелось перебраться сюда, да только я столько всего вложила в свой хвалынский дом, в ту свою жизнь… Да и мужчина любимый у меня там есть… Я же говорила… – Она раскраснелась, и я подумал, что от стыда. – Но ты мне всегда нравился, Михаэль. Это правда. Я когда вижу тебя, просто теряю над собой контроль. Прошу тебя, успокойся и не говори глупостей. Я понимаю, тебе многое пришлось в последнее время пережить, ты малость не в себе. Но я не хотела смерти Полины.

– Ты знала о существовании той проклятой двери, знала?

– Михаэль, ты мне сам вчера ночью рассказал… Я ничего не знала. – Она смотрела на меня, как на внезапно заболевшего ребенка, жалобно, с сочувствием, разве что по голове не гладила.

– Да нет, дорогая, ты все знала… Скажи, а какие у тебя дома чашки?

– Чашки? Разные, а что? Тебе нужны чашки? Господи, да что же это такое? Человек сошел с ума! Михаэль, ты не будешь возражать, если я вызову тебе «Скорую»?

В дверь позвонили. К моему счастью, это был Вишняков.

– Все в порядке… Ее увезли, – сказал он мне шепотом.

Елена нахально разглядывала Вишнякова.

– Кого еще увезли? И вообще, что здесь такое происходит?

– Соседку Михаэля кто-то попытался отравить, а она, представляете, – нервно гоготнул Вишняков, – осталась жива. И будет давать показания.

– Да что с твоими соседками происходит? И что у вас за дом такой? Сначала одну соседку убили, теперь вторую хотят отравить. Михаэль, вот у тебя материала будет для нового романа! Море!!! Или вы шутите, разыгрываете меня?

– Да уж какой там розыгрыш! Она едва жива. Скажите, Лена, вы были знакомы с соседкой Михаэля?

– Нет, конечно. Как я могу знать всех соседей моих родственников…

– Вы сегодня не заходили туда?

– Нет. Мне, знаете ли, было не до этого. Михаэль, скажи своему другу, что вообще-то мы сегодня были на похоронах, потом на поминках. И вообще, что вам от меня надо? Хотя… постойте… Ольга… Это вы про Ольгу меня спрашиваете? Уф… Испугали меня… Ну, да! Конечно, я ее знаю. Просто, когда вы спросили про соседку, я почему-то представила себе толстую тетку. У меня такие ассоциации. А Ольга… Да, я же к ней заходила сегодня, это правда. Но она была в порядке! Мы с ней чаю попили. Да она сама меня позвала! Очень приятная женщина…

– И когда это было?

– Часа два тому назад. Я как раз пришла с поминок. А там, Михаэль, был, между прочим, прекрасный стол. Все так хорошо приготовили. А какая была селедочка… Так вот, после этой селедочки мне ужасно хотелось пить. Я поднимаюсь, смотрю, и она тоже подходит к своей двери, отпирает, а потом и спрашивает: ну что, схоронили жену Михаэля? Мол, такая молодая, так жалко. И Ларису тоже жалко. Ну и пригласила меня к себе…

Вишняков взглянул на меня как-то уж слишком торжественно: мол, ну, что я говорил?

– Лена, вы хотя бы понимаете, что произошло?

– Не совсем… А что?

– Да то, что после вашего чая Ольга чуть не умерла. Ее отравили. Кто-нибудь еще заходил к ней?

– Нет. Мы с ней вдвоем были. Так душевно поговорили…

– Лена, я вынужден вас задержать… – сказал Вишняков сухо, – сидите здесь и никуда не выходите. Сейчас приедет милиция, они разберутся…

– Михаэль… А ты чего молчишь? Меня собираются арестовать, а ты стоишь и смотришь на меня, как баран на новые ворота! Скажи же что-нибудь?

– Все это более чем странно, Лена. Но получается, что ты имеешь самое непосредственное отношение ко всем эти преступлениям. Понимаешь, имеется свидетель, который может подтвердить, что ты была в тот вечер вместе с Полиной, когда она была у меня здесь, готовила курицу…

– Какая еще курица? Михаэль, приди в себя, это же я, Лена! И меня здесь не было… У меня есть алиби… Я была дома в день убийства.

– Это все надо проверять…

А потом произошло то, что и следовало ожидать. Был скандал, она обзывала меня последними словами, бросала мне в лицо самые страшные обвинения, говорила, что я бабник, что буквально помешан на женщинах, и это ясно всем, кто хотя бы один раз прочитал одну мою книгу. Потом прошлась и по моему творчеству, сказала, что я – бездарь, графоман и вообще – гнусная личность и что место мое в тюрьме. Вишняков слушал ее, заткнув уши, то есть не слушал вообще.

Когда же приехала милиция, затем следователь, которого пригласил Лев Григорьевич, считая, что дело об отравлении связано непосредственно с убийствами Лоры и Полины, Лена и вовсе разошлась. Мне пришлось даже выйти из квартиры, чтобы не слышать всех тех оскорблений, которые обрушивались на мою голову. Я только не понимал, при чем здесь я.

Ее увезли на допрос. Я позаботился о том, чтобы квартиру Ольги, после того как в ней поработают эксперты, заперли (ключи я взял себе), и мы с Вишняковым поехали в Хвалынск.

Дом свояченицы я нашел быстро. Кирпичный, оштукатуренный, очень симпатичный большой дом с новыми пластиковыми окнами. Садик и огород в полном порядке. Был вечер, сначала мы сидели просто на террасе, делая вид, что поджидаем Елену, потом же, улучив момент, когда на улице никого не было, а дом, к счастью, находился в таком месте, что он не просматривался со стороны, мы с Вишняковым влезли через открытое окно в туалете внутрь…

То, что нас интересовало, Лев Григорьевич обнаружил довольно быстро на кухне при помощи фонаря.

– Смотрите, Михаэль, вот они, чашки с розовыми розочками… Был сервиз, потом чашки стали биться. Словом, ваша Елена сначала привезла свою чашку к Полине, сделала так, чтобы та оставила на ней свои отпечатки пальцев, а потом подкинула Лоре.

Вишняков положил пару чашек в пакет и сунул в карман своей куртки.

– Думаю, теперь самое время опросить соседей, не видел ли кто, не слышал… Заодно и про любовника спросим.

Сначала мы постучались к соседке Вере. Выяснилось, что она в курсе личной жизни Лены и готова рассказать все, что нас интересует. Для начала, правда, повздыхала по поводу смерти Полины, которую она знала еще девчонкой.

И только чуть позже до нее дошло, что следствие подозревает в убийстве Елену.

– Вот те на те… Ничего себе! И что же вы хотите у меня спросить – не убивала ли она свою сестру? Да на кой ей это нужно-то? Думаете, из-за городской квартиры? Да на что она ей, когда у нее вон какие хоромы, вы же видели сами. Она и ремонт справила… Не обошлось, правда, без помощи Николая Петровича. Кто такой? Это бизнесмен. Хороший мужик, видный. С женой развелся, все ей оставил, вот теперь вил гнездо для Леночки.

– Он дарил ей подарки?

– Не без этого, – с непонятным достоинством, словно речь шла о подарках для нее, а не для Елены, сказала соседка, сорокалетняя симпатичная женщина, от которой пахло почему-то молоком. – И колечки разные дарил, и вещи хорошие, и качели. Вы не видели, какие он ей подарил качели? Ну, вроде диванчика. В саду стоят, под навесом. На них так удобно качаться. Бывало, позовет меня Ленка вечером, мы качаемся с ней, качаемся, курим, пиво пьем. Благодать…

– А что еще существенного он подарил ей, не знаете?

И тут соседка напряглась, лицо ее вытянулось, и она посмотрела на меня, как на предателя. Я не понял причину такой перемены ее настроения.

– Послушайте, я вот телефон в траве нашла, на улице… Я не знала, что это ее. Новый, дорогой, я потом точно такой же в магазине видела – он стоит чуть ли не тысячу долларов… Но я же его нашла! Повторяю – на улице, позади Ленкиного сада. Я видела, что Коля подарил ей точно такой же, но разве ж я могла предположить, что это тот самый? Она же не идиотка какая, чтобы такими вещами разбрасываться. Я видела потом, что она ищет, мечется по дому, по саду… Нечего было бросать его, так я подумала сначала. А потом она прибежала ко мне и сказала, что у нее и домашний телефон не работает, что новый куда-то бесследно исчез, а старый она подарила одной пенсионерке, просто так, от щедрости… Вы поймите, я хотела сказать ей, что я нашла вроде бы похожий телефон, но сначала не сказала, а потом какое-то время прошло, мне уже и неудобно было. Вот такая история. Так вы из-за телефона? Она что, в милицию заявление написала?

– Скажите, Вера… Вы не помните, где была Лена вечером 27 сентября?

– Двадцать седьмого, говорите? Не знаю… У меня по вечерам много работы… У нее дом в саду стоит, не видно даже, горит ли лампа в спальне. Я не видела ее.

– А может, она в город уехала и вам об этом сказала?

– Она никогда никому не докладывается. Живет себе, как хочет.

– А где она работает?

– Да Коле и помогает в его делах… Вроде секретарши… Но он не больно-то заставляет ее работать, она все больше дома сидит. Или же они поедут куда… Летом вот в санаторий ездили, потом на турбазу… Нет, я не могу сказать, была она дома или нет.

– А на следующий день?

– Нет, я ее не видела. Может, она дома сидела, спала… или телевизор смотрела.

– А вот огород… Он у нее в полном порядке…

– Так она же нанимает людей. И редко когда выйдет, порвет сорняки. Она любит только за цветами ухаживать, никого не подпускает. Пустила однажды одну тут. Словом, та мотыгой ей все саженцы и перелопатила. Какие-то дорогие растения сломала, думала, что сорняки.

– Значит, Лена выходит иногда из дома в сад?

– Конечно. А если она заснула на качелях – так ее и не добудишься. Здесь же тихо, свежий воздух, спится крепко. Особенно если всю ночь не спать.

– А в это время можно войти в ее дом?

– Какие странные вопросы вы задаете…

– Так у нее же телефон пропал.

– А… Ну да, можно. Я ей сколько раз говорила – запирайся, если куда-нибудь выходишь, в магазин, к примеру. Но город у нас тихий, спокойный, ничего такого не происходит. Правда, недавно слух пустили, как будто бы женщину у нас одну застрелили. Но потом оказалось, что никого не застрелили, слава богу.

Я откровенно скучал. Смотрел на эту женщину и думал, что не хотел бы быть ее мужем, что от тоски на второй же день сбежал куда подальше. Простая, как вязанка дров. Нашла телефон на дороге, знала, кому он принадлежит (не каждый же день такие телефоны на дороге валяются), но не отдала. Решила, что Лене любовник другой купит, новый… Вот только вопрос: кому понадобилось выбрасывать телефон на дорогу? Кто это мог сделать? В нем и информации-то никакой не было…

– Лев Григорьевич, – сказал я Вишнякову уже после того, как мы вышли от соседки. – Ведь тот, кто взял телефон и выбросил его, преследовал некую цель.

– Да я уж понял. Домашний не работал, мобильный исчез. Лена не могла ни звонить сама, ни получать звонки. Но она могла позвонить и от соседки. А вот ей позвонить никто не мог. Значит, этот неизвестный не хотел, чтобы до нее кто-то дозвонился и что-то ей сообщил! Значит, она что-то не должна была узнать. Так, что ли? – Вишняков выглядел уставшим. – Ладно, Михаэль. Поедем домой. Главное – улики я раздобыл. Еще мы узнали, что 27 сентября Елену здесь никто не видел. Скажите, вот Елена, к примеру, собирается отравить Ольгу. Подсыпает ей что-то в чашку с чаем. Ольга выпивает. Елена оставляет ее там, умирающую, и спокойно уходит, оставляя после себя и чашку и отпечатки пальцев… Зачем ей это? К тому же она довольно-таки спокойно говорит нам об этом.

– Ну и что? Может, это ее тактика. Прикидывается овечкой…

– Но ведь она даже не дождалась, чтобы Ольга умерла. Понимаете, что получается? Она хочет избавиться от свидетеля, который может подтвердить факт ее присутствия в городе, даже в вашем доме, Михаэль, и не дожидается ее смерти. Разве она не понимает таких простых вещей, что, когда Ольга придет в себя, она расскажет, с кем пила чай… Та же самая история произошло и с Лорой, которую она смертельно ранила… Но ведь Лора тоже могла бы остаться живой. Единственная жертва была убита сразу – это Полина. А я вам что говорил? Полина – и есть конечная цель Елены.

Мы вернулись в город, Вишняков отвез чашки на экспертизу, после чего я пригласил его в ресторан поужинать. Мы заказали форель, водку. Лев Григорьевич отказался от сладкого, я же выбрал сырный торт с черносливом.

Ели и пили мы молча. Я думал о том, что хорошо бы вернуться к нормальной жизни, где есть красивые и живые женщины, вкусная еда, мягкая постель. Я мечтал обо всем том, что так любил и был лишен этого из-за какой-то алчной психопатки, убившей два с половиной человека (отравленную Ольгу я почему-то считал за половину). Вероятно, когда она разговаривала со мной по телефону, Лена ее подслушала, напросилась на чай и отравила. Надо же, какая опасная женщина – и пистолет-то при ней был, теперь вот яд. Удивительно, как это она не зарезала меня вчера, когда я отказал ей в любви, в близости? Вот и впускай после этого в дом женщину. Даже бывшую свояченицу.

Вишняков позвонил следователю и с набитым ртом начал задавать вопросы:

– И что она? Молчит? Скандалит? Требует адвоката? Все верно. Я бы на ее месте вел себя точно так же. А что там с потерпевшей? Откачали? Ну, и слава богу. Подождем результатов экспертизы. Но я уверен, что чашка – из этого же сервиза.

Мне предстояло возвращаться к себе домой, но кто бы знал, как не хотелось мне снова видеть эти стены, которые напоминали мне теперь не только о Лоре и Полине, но и о Лене. И что ей не жилось спокойно в большом хвалынском доме вместе со своим богатым любовником?

– Странно все это, странно… – несколько раз повторил я, уминая форель и поглядывая на принесенный десерт.

– Что странно?

– Да все!

– Убийства – вообще все странные. А убийцы – еще страннее. Я до сих пор не могу себе объяснить, каким же должен быть человек, чтобы позволить себе лишить другого жизни. Это самое страшное из преступлений, существующих на земле… А здесь – два убийства и еще одна попытка убийства. Да уж, вот удивится ее любовник, когда узнает, на ком собирался жениться.

После ужина мы тепло распрощались, я снова задал вопрос Вишнякову о гонораре, на что он снова мягко ответил мне, что пока не готовы результаты экспертизы и что его уверенности в том, что убийца – Елена, еще недостаточно. Привел в пример его заблуждение относительно Полины…

– Вы еще скажите, что всех трех, вернее, двух убила Глафира… Подружка Лоры…

– А что, у нее был мотив?

23

Я вернулся домой. Сунул мокрое полотенце и халат, оставшиеся после Елены, в стиральную машину, сварил себе кофе и лег на диван, включил телевизор. Сна не было. Я встал и включил компьютер, затем диктофон. Это было как наркотик.

«– Знаешь, Глафира, иногда мне кажется, что я схожу с ума… Что в голове моей пусто, а в душе – горит огонь… Так все надоело. Хочется нормальной жизни, понимаешь? Но так все складывается, что у меня нет времени подумать о своей жизни, все забирает быт, какие-то проблемы, причем мелкие, несущественные… Я устала метаться между этими двумя идиотами… Я хочу однажды утром проснуться в совершенно другом мире, где меня любят, где люблю я… И этот мир, я чувствую, где-то совсем рядом… Стоит мне только протянуть руку или сказать одно нежное слово…»

Думаю, она говорила обо мне, и другим миром она считала жизнь со мной. Но никто из нас так и не решился протянуть руку. Я боялся испугать ее своим присутствием в ее спальне…

И вдруг я вспомнил, как однажды оказался невольным свидетелем ее интимных отношений с мужем, как раз тогда, когда они планировали, как лучше потратить деньги, заработанные ею на панели. Речь шла о каком-то Давиде, ее богатом любовнике, она еще тогда говорила, что от ее тела не убудет. Так, значит, она знала, что я где-то рядом, и они делали это на моих глазах… зачем ей это понадобилось?

«– Я не хочу аборт, Глаша… – рыдала она в трубку. – Не хочу!!! Но и рожать тоже не могу, потому что не знаю, кто отец ребенка… нет у него отца, понимаешь? Никто не сможет воспитать этого бедняжку так, как надо. Все страшные эгоисты и сволочи. А зачем нам такой отец? Я знаю только одного человека, который мог бы воспитать моих детей, вернее, наших…

– Ты что, Лорка, влюбилась, что ли?

– Не твое дело…

– Так и роди от него, трудно, что ли?

– Дура ты, Глафира, и ничего не понимаешь. Он знает, кто я и чем занимаюсь. Ему такая жена не нужна.

– Он женат?

– Был… Но бросил ее. У него профессия такая – он должен жить один или с женщиной, которая будет ему служить, понимаешь?

– Начальник, что ли, большой?

– Да он как бог!

– Покажешь мне его?»

Она прервала этот разговор. Думаю, что и на этот раз речь шла тоже обо мне…

Бедная Лора, у нее мог быть ребенок. Я в который уже раз почувствовал свою вину – теперь за убитое дитя.

Я проснулся от телефонного звонка. Часы показывали десять часов! Это был Вишняков.

– Михаэль… результаты экспертизы показали, что эти чашки из одного сервиза и что на всех трех имеются отпечатки пальцев Лены. Думаю, дело скоро закроют. Да, и еще. Сегодня утром выписывают твою соседку, Ольгу. Ты не забудь, что взял ее ключи.

– Хорошо. А чем ее отравили-то?

– Снотворным. Засыпали в чай с молоком. Молоко нейтрализовало таблетки, это ее и спасло.

Представив себе, что Ольга, еще слабая после перенесенных промываний и прочих процедур, связанных с отравлением, возвращается домой, звонит мне, а я – в пижаме, мне стало не по себе.

Я быстро привел себя в порядок, помылся, надел чистую домашнюю одежду, причесался и подумал, что этот день я запомню надолго. Что он даст начало моей новой жизни. Что я сегодня же сяду в машину и покачу на юг, к морю. И там, пока будет идти строительство дома, я сниму жилье по соседству, начну роман о Лоре. Мне было что сказать миру. Главное – подключиться к Интернету…

Мне показалось, что на лестнице произошло какое-то движение, как будто бы кто-то пришел… Ольга?! Я вышел и увидел, что лестница пуста. Ключ был в моей руке. Я подумал, что ей будет не очень-то приятно возвращаться в квартиру, носящую следы недавнего потрясения. В кухне – беспорядок, на полу – вода или чай. Может, мне стоит немного прибраться? Но как она отреагирует на то, что застанет меня у себя дома? Нет, вряд ли ей это понравится.

Я стоял в нерешительности перед дверью, вертел головой, пока на глаза мне не попалось нечто такое, что слегка удивило меня. В мою квартиру тянулся тонкий провод, густо замазанный белой краской. Радио? Но у меня нет радио, да и вообще в нашем доме проблема с радиофикацией. Телефон? Кабель, похожий на телефонный. Да только телефонный тянется по другой стене, от основного домового кабеля… Этот же тянулся от двери Ольги. Я вернулся домой и обнаружил, что он идет вдоль стены прихожей, прячется за вешалкой, шкафом для одежды, и идет дальше, в мой кабинет… Затем как будто бы обрывается и возникает уже возле самого телефонного гнезда. Что со мной? Мания преследования? Да это же и есть тот самый кабель, который питает гнездо и благодаря которому я разговариваю по моему домашнему телефону.

Я вскрыл гнездо, снял пластиковый футляр и увидел, что кабелей все-таки два. Я снова вышел из квартиры и на лестнице столкнулся с женщиной-почтальоном.

– Михаэль, здравствуйте! – Мы были с ней знакомы с тех самых пор, как я поселился здесь. – Примите мои соболезнования… такая молодая женщина была… Полина… И имя красивое…

Она по-матерински погладила меня по плечу. Затем, вздохнув, отвернулась от меня и позвонила в дверь Ольги.

– Никого…

– Она в больнице, скоро приедет, буквально с минуты на минуту.

– Да? Послушайте, быть может, вы передадите ей этот журнал? Если было бы заказное письмо, я бы, быть может, и дождалась. А так – журнал, «Иностранная литература». Раньше мы просто зачитывались, а сейчас любую книгу можно купить. Да, знаете, Ольга ведь свои стихи опубликовала в Москве, в каком-то столичном журнале. Ей столько писем шлют читатели. Она очень способная, очень. Правда, я ее стихи не читала, но люди говорят, да и в газете нашей писали…

– Хорошо, я передам…

Я взял журнал и увидел написанную мелкими буквами фамилию «Адлерберг».

– Это ее фамилия?

– Да. Легко запомнить, от слова «Адлер» плюс «берг».

– Мне кажется, я уже где-то слышал эту фамилию.

– Ну да. Это очень известная в городе фамилия. Адлерберги – семья юристов. Адвокатская, я бы даже сказала, семья. Они раньше жили здесь.

– А Ольга?

– А это племянница Иосифа Адлерберга, они с семьей как переехали, так Олю сюда и поселили. Они же занимали три квартиры.

– Как три? Две!

– Нет, на самом деле – три. Да и семья была большая. Ну ладно, Михаэль, я пойду.

Она ушла, а я стоял с журналом «Иностранная литература» в одной руке и ключом от квартиры Ольги Адлерберг – в другой. Страшная догадка заставила мое сердце заколотиться.

Я решительно открыл дверь соседской квартиры и вошел туда, чуть ли не зажмурившись от страха. Чего я боялся? Я же знал, что Ольги еще нет. Ее увезли на машине «Скорой помощи» без ключей. Значит, я боялся призраков, фантомов? Но от квартиры исходило что-то страшное, дьявольское. Мой организм почувствовал это на физическом уровне.

Я поднял голову и проследил, куда тянется скрытый краской кабель. Длинный просторный коридор, заставленный книжными полками, упирался в дверь, ведущую в гостиную. Вот оно, телефонное гнездо. Такое же, как и у меня. От него провод тянется к телефону. Вернее, два провода… Так же, как и у меня. Мне так хорошо была знакома эта система, словно кто-то, кто не глупей меня, скопировал ее с того устройства, что я разместил на телефоне Лоры, чтобы прослушивать ее разговоры. Что же это получалось? Что меня тоже подслушивали? Вернее, не только меня, но и Лору? Ольга?

Я заметался по квартире в поисках двери, приблизительно такой же незаметной двери, которая соединяла бы наши квартиры. И нашел ее… в кладовке. Нажал на ручку, и дверь поддалась, легко открывшись, и я оказался в своей квартире, в маленькой комнатке, которую мы с Полиной называли комнатой для прислуги. Попросту говоря, в чулане. Но я никогда прежде не обращал внимания на эту дверь – к виду ее давно уже привык и никогда не воспринимал ее функционально, а скорее просто как место, на которое не жалко вбить гвозди и повесить сумки, старые дождевики.

Я вспомнил мои цветы, влажную землю, которая не засохла, пока я прятался в доме Маргариты. Неужели это Ольга чисто по-соседски о них заботилась, поливала? А что еще она делала чисто по-соседски?

Я услышал звуки – вероятнее всего, это вернулась Ольга. Мне надо было срочно выбежать из своей квартиры и появиться перед своей соседкой на лестничной площадке с ключом от ее двери в руке. Но я почему-то так не сделал. Я, напротив, снова вошел через дверь своего чулана (не путать с кладовкой, это совершенно другое помещение, дверь из которой сообщалась с темной спальней Лоры) в квартиру Ольги, и в голове моей, столько дней находящейся в какой-то гулком, болезненном тумане, вдруг все прояснилось. И я пошел открывать.

Она как будто и не удивилась, когда я открыл ей дверь. Улыбнулась мне какой-то необычайно просветленной улыбкой и вошла.

– Ну, здравствуйте, Михаэль.

Я только сейчас рассмотрел ее и вдруг понял, что она довольно-таки хороша собой и что вытянутое лицо и большие губы не уродство ее, а, наоборот, своеобразие, делающее ее интересной в глазах мужчин. Ей бы одеться… Или, наоборот, раздеться… Не знаю почему, но сейчас я смотрел на нее совершенно другим взглядом. Все в ней показалось мне значимым, исполненным глубокого смысла. Я видел перед собой женщину, измученную душевной болью и переполненную любовью.

– Знаете, я давно ждала этот момента. Ждала, когда же вы обо всем догадаетесь. Но не знала, что это произойдет вот так… все равно неожиданно…

– Оля, зачем вы все это сделали?

– Я же сказала вам, что ревность – тяжелое чувство… И оно меня давило до тех пор, пока я не начала задыхаться.

– Но почему ревность?

– Да потому что я люблю вас, Михаэль.

– Что-то в последнее время меня все сильно любят, – сорвалось у меня. – Так сильно, что уходят из жизни. Не в силах справиться с этой самой любовью. Зачем я вам? И почему, если вы ко мне что-то питали, то не сказали об этом, не дали знать?

– Это не так-то просто. И мне ли вам об этом говорить?

Она прошла в комнату и устало опустилась в кресло. Достала сигареты и закурила.

– Все началось именно с той самой двери. Так же, как и у вас. Эти двери – они как заколдованные. Так и манят, притягивают к себе. И я не удержалась. Первый раз, когда я оказалась в вашей квартире, мне показалось, что я заглянула в ваш внутренний мир. И поняла, что мне никогда не достичь ваших высот.

– Оля, да перестаньте! – Мне невыносимо было слышать эти дежурные фразы. – Что вы все такого во мне нашли?

– Вероятно, то, чего не было в других мужчинах – вы интересный человек, Михаэль. Еще очень красивый, нежный. Можно сказать, трогательный, вас хотелось любить, вам хотелось служить. Но вы не замечали меня, как не замечали влюбленной в вас Лоры. Я знала, что она страдает, но знала, что и вам она нравится, быть может, вы даже любите ее. Иначе зачем было подслушивать ее идиотские телефонные разговоры, подглядывать за этой маленькой распутницей? Вы боготворили ее, вы подняли ее, шлюху, на пьедестал и молились на нее, ловили каждое ее слово, любовались каждым ее движением. Вы обнимались с ее ночными рубашками, словно они были живые…

Три квартиры, наполненные тенями, любовью, ревностью, болью, а потом и объединенные смертью. В это невозможно было поверить!

– Зачем вы убили ее?

– Потому что чувствовала: еще немного, и вы встретитесь с ней где-нибудь на вашей территории, и тогда вас уже будет невозможно разлучить. А я хотела, чтобы вы принадлежали только мне. Мой план был прост: я все делаю так, что становлюсь вам необходимой. Что вы не можете без меня жить, дышать, что вы, в конечном счете, должны полюбить меня, оценить, как человека, как поэта даже…

– Но Лора была так молода. Она же не сделала вам ничего плохого.

– Она измучила вас. Она была недостойна вас. И вообще ее жизнь ничего не стоила, понимаете? Таких, как она, – тысячи…

– Как вы это сделали?

– Очень просто. Для начала купила пистолет. Потом через Полину предложила родителям Лоры билеты в театр. Из Хвалынска привезла чашку, сахарницу и ложку… мне надо было все повесить на Полину.

– Но почему?

– Да потому что у нее тоже был шанс вернуться к вам, вы, сами того не подозревая, были близки к этому…

– Оля, это глупости… Постойте, вы сказали, что из Хвалынска? Но Полина-то живет не в Хвалынске?

– Я много думала, Михаэль… Мне надо было запутать следствие, понимаете? И пустить его по ложному следу. Сначала, чтобы все поверили в то, что Лору убила Полина, а потом, если этот номер не пройдет, все повесить на ее сестру…

– А можно все по порядку? Итак, вы привезли из Хвалынска чашку, сахарницу и ложку со следами пальцев Полины…

– Нет, не так… Там были следы только Лены. Но я подружилась с Полиной (о чем вы не догадывались), пригласила ее к себе на чашку кофе… Вот и отпечатки! Потом, убедившись, что родители Лоры поехали в театр, я позвонила ей, поздоровалась… Сказала, что хочу подарить ей чашку. В сущности, я могла бы сказать ей все, что угодно… она все равно меня не слушала. У нее была проблема, как всегда, денежная… Она находилась в поисках денег и обзванивала всех, кого знала. Мой визит нисколько ее не удивил, говорю же – ее мысли были заняты какой-то ерундой, кажется, покупкой зеркала. Я достала пистолет и навела на нее. И вот тут она вдруг расхохоталась. Сказала, что давно подозревала, что я сумасшедшая, что я – старая дева, которая никому не нужна. Спросила, не увела ли она случайно какого-нибудь моего хахаля. Словом, вдруг начала издеваться в свойственной ей манере. У нее был такой неприятный хриплый голос. Она, маленькая, нежная, издавала просто львиное рычание! Я сказала ей, что люблю вас и никому не отдам. И вот тогда она вдруг заплакала. Сказала, что вы, Михаэль, единственное, что есть у нее в жизни. И тогда я выстрелила. Я метила ей в голову, в ее красивую, просто-таки драгоценную голову с прелестным личиком, густыми золотыми волосами и огромными сверкающими глазами… Природа щедро наделила ее красотой. Но она как-то рванула в сторону, быть может, почуяв, как зверь, смертельную опасность. И я промазала. Пуля попала в шею или горло, кровь забила фонтаном, поливая все вокруг, и я испугалась…

– На вас были перчатки, – догадался я.

– Безусловно. Я всегда надевала перчатки, когда пускалась в это опасное путешествие по нашей бывшей квартире…

– Вы вернулись к себе домой?

– Да. Вы работали у себя в кабинете, я спокойно прошла по коридору мимо вашей двери, вошла в чулан и пробралась к себе в кладовку.

– И я ничего не слышал?

– Вы не услышали даже звука выстрела…

– Но почему?

– У вас работал телевизор… А там всегда стреляют.

– А если бы я услышал выстрел?

– То выбежали бы из своей квартиры и побежали к Ступниковым. Не думаю, что вы воспользовались бы своей тайной дверью.

Она была права.

– И что было дальше?

– Я вернулась домой и стала ждать, как дальше начнут развиваться события. Но было очень тихо. Паника и шумиха начались уже ночью, когда кто-то наткнулся на труп Лоры. Приехала милиция. И я меньше всего предполагала, что в убийстве заподозрят вас, Михаэль. Вот этого я учесть никак не могла. Соседи доложили мне, что вас арестовали по той лишь причине, что перед смертью Лора звонила именно вам. Это так?

– Да, так…

– И тогда я поняла, что вас надо выручать. И тут случилось просто чудо! Вы – сбежали! Вы, находящийся почти в невменяемом состоянии, бежали и, конечно же, через ту самую дверь. Вот тогда я почувствовала себя виновной в том, что произошло… Нет, не в смерти Лоры, меня это не волновало.

Я слушал ее и не верил тому, что она говорит. Неужели передо мной сидело настоящее исчадие ада?!

– Я знала, куда вы могли укрыться, пока вас ищут… Я вообще многое про вас знаю… Да и Полина рассказывала. Ей же нужен был такой человек, который бы выслушивал, сочувствовал. Она говорила только о вас, Михаэль. И я ненавидела ее. За то, что она имела право не через тайную дверь, а через парадную ходить к вам в гости, готовить вам еду… Лорка тоже носила вам пирожки… Но сейчас вы же хотите услышать другое… Хорошо, я расскажу. Когда я поняла, что вы в опасности и находитесь в Синеньких… Мне и Полина подсказала… Я решила, что вам очень трудно, что вы не осмелитесь пользоваться своим телефоном, потому что вас тогда можно будет вычислить. Да и с едой начнутся проблемы. Ведь вы – избалованный и искушенный в еде мужчина. Я это знала. Вот и получалось, что вам в то трудное время нужен был хороший, ни с кем не связанный телефон, и еда… телефон я украла. Просто взяла из корзины зазевавшегося покупателя, катившего свою корзину к машине. Я ради вас, Михаэль, стала не только убийцей, но и воровкой. Но, что удивительно, я не чувствовала себя ни убийцей, ни воровкой. Я все это делала ради нашей любви.

Прав был Вишняков, когда говорил, что убийства совершают люди странные. «Убийства – вообще все странные. А убийцы – еще страннее… Я до сих пор не могу себе объяснить, каким же должен быть человек, чтобы позволить себе лишить жизни другого человека. Это самое страшное из всех преступлений, существующих на земле…»

– Я приготовила курицу по рецепту Полины. Надо сказать, я коллекционировала рецепты и Полины, и Лоры… мне казалось, что это очень важно для нашей с вами совместной жизни. Ведь я никогда прежде, до встречи с вами, не умела, да и не хотела готовить.

– Значит, в нашем подъезде пахло курицей, приготовленной вами, Оля, а не Полиной, – судорожно вздохнул я, еще не зная, чего ждать от сидящей передо мной безумной женщины.

– Думаю, она бы и не догадалась, что вы в Синеньких умираете от голода. Словом, я приехала в Синенькие, разыскала дом Маргариты (я и прежде бывала там, когда вы долго отсутствовали, а мне недоставало вас). Я рисковала, конечно, ведь вы же могли меня заметить… Но не заметили. Я оставила на подоконнике курицу и телефон. Разве я могла тогда подумать, что вы припишете все это Полине? Но она, получается, так своевременно появилась в Синеньких. И ведь ничего же не поняла, когда вы благодарили ее за телефон…

– А вы что, слышали наш разговор?

– Да я много чего слышала… Окно-то было открыто… Полина… Думаю, она пережила сильный стресс и вообще мало что тогда понимала… Думаю, она тоже подумала о том, что после ухода Лоры ее шанс вернуться к вам вырос в несколько раз. Она говорила мне, что вы влюблены в Лору. Может, это вы сами ей рассказывали в порыве чувств. Словом, она все знала!

Конечно, подумал я тогда, ведь я так много рассказывал о Лоре. Любящая женщина не могла ничего не почувствовать.

– Следующий этап заключался в том, чтобы Полина совершила некое действие, способное привлечь к ней внимание тех, кто занимался расследованием убийства Лоры. Ей надо было исчезнуть из города. Тогда этот факт не останется без внимания. Но как это сделать, если она буквально не отходила от вас? Она не могла вас покинуть ни при каких обстоятельствах! И тогда я придумала следующий ход: убийство ее родной сестры Лены. Мало того, что убили сестру, это само по себе трагедия, да еще и таким же способом, как Лору… Здесь уже вырисовывается некая связь между двумя преступлениями. Я поехала в Хвалынск и, воспользовавшись тем, что дверь дома Лены была открыта, а она сама вышла, кажется, в магазин, вошла внутрь… И перерезала телефонный кабель…

– Вы не могли допустить того, чтобы Полина позвонила своей сестре, так?

– Да.

– Вы даже выкрали из ее дома новый, подаренный ей ее другом, телефон и выбросили его подальше, за забор…

– Да, я сделала это… И нисколько не жалею. Я отрезала Лену от внешнего мира. Пусть ненадолго. А мне и не надо было надолго… – сказала она вдруг очень тихо и посмотрела у меня, словно ища сочувствия.

– Кто позвонил Полине и рассказал ей об убийстве сестры?

– Я нашла одного бомжа, который сделал это для меня за бутылку. Это – элементарно. Он сказал ей в трубку (голос у него, надо сказать, было хорошо поставлен, может, он из бывших актеров), что ее сестра трагически погибла, что ее убили. И так далее. Я представила себе, как она может себя повести. Конечно, она бросилась звонить сестре. Но ничего не получилось, и тогда она приняла решение поехать в Хвалынск. Но одной ей было страшно. В это время ей позвонила я и просто позвала к себе в гости. Сказала, что испекла пирог со сливой. Я знала, что ей сейчас не до пирога, хотя при других обстоятельствах она никогда не упустила бы возможность встретиться со мной и поговорить на свою любимую тему – о вас, Михаэль. Но тогда она думала только о своей сестре и о том, что ей нужно поехать в Хвалынск. Она сказала, что ей нужна моя помощь, не могла бы я приехать к ней. И я приехала. Она рассказала мне о сестре, попросила поехать вместе с ней. Я согласилась. Прихватила с собой пирог – я ни на минуту не забывала о вас, Михаэль. Мы уже сидели в машине, когда я напомнила ей о том, что нельзя оставлять квартиру без присмотра, что нужно бы сказать соседям, что ты уезжаешь, дать ключи, чтобы поливали цветы…

«– Михаэль, у тебя цветы политы… Земля влажная…» – вспомнил я голос Павла.

– Это вы поливали мои цветы, когда меня подолгу не бывало дома?

– Когда я, а когда Лора, – сказала она с грустью.

– После этих людей… из милиции… следователя, экспертов… Это вы убирали мою квартиру?

Она ответила мне одним взглядом: мол, неужели непонятно, конечно, я…

– И что было дальше? Она поднялась, позвонила своей соседке и, не выдержав, рассказала ей о смерти сестры…

– Так это ваша работа? Зачем вам это было нужно?

– Чтобы кто-то в городе узнал, что она уезжает в Хвалынск. Когда она вернулась в машину и сказала, что хочет позвонить вам, я объяснила, что вам сейчас и без нее плохо и что он, то есть вы, никогда не простите ей того, что она, ничего до конца не выяснив, потревожила вас, находящегося и без того в стрессовой ситуации. Я пыталась внушить ей, что если она любит вас, то не станет лишний раз беспокоить. К тому же ничего еще не известно…

– Она не позвонила мне… И это удивительно. Ведь первым человеком, которому она должна была позвонить, была я. Почему она не позвонила? Это противоестественно… – воскликнул я.

– Это я так сделала…

– Но перед тем, как она рассказала вам об убийстве своей сестры, почему она не позвонила мне?

– Думаю, она хотела сначала во всем разобраться сама. Говорю же, чтобы не травмировать вас, Михаэль!

– Хорошо, что было потом?

– Мы поехали с ней. И по дороге я сказала, что мне плохо, попросила ее остановить машину.

– И убили… Скажите, Ольга, вы понимали, что творите?

– Да. Я убила ее, вложила ей в руку пистолет, затем на попутке добралась до Синеньких, привезла вам пирог…

– Тогда понятно, почему он был еще теплый. После того, как мы узнали о смерти Полины, я еще голову ломал, как же это она могла привезти теплый пирог и не зайти сама. Я был введен в заблуждение с самого начала.

– Я обрадовалась, когда в газете написали, что убийца Лоры найден, что это ваша бывшая жена, Михаэль… которая покончила с собой. Ведь теперь вы были на свободе. И все бы забылось, все бы закончилось так, как я планировала, если бы не приезд вашей бывшей свояченицы, которая, забыв о том, что у нее, в сущности, налажена личная жизнь, попыталась соблазнить вас…

– Вы что, и об этом знаете?

– Я ничего не видела, но слышала… Слышала, как она разговаривала с какой-то своей приятельницей по вашему домашнему телефону. Она говорила о том, что у нее есть шанс изменить свою жизнь радикально, что теперь она – единственная наследница прекрасной квартиры сестры и наследница ее бывшего мужа. Да, Михаэль, она конкретно положила на вас глаз. А потом было то, что было… Вы популярно объяснили ей, что не желаете ее…

– Вы были в квартире в тот момент, когда Лена пыталась соблазнить меня?

– Я стояла за занавеской и все слышала… Я не могла допустить, что все то, что я сделала, пытаясь завладеть вами, пойдет насмарку из-за очередной шлюхи. Я уже знала, как отомщу ей. Мне надо было только придумать ход. И я придумала. Я позвонила вам и сказала, что видела Лену на следующий день после убийства Лоры, в подъезде. Что якобы они были вместе – Лена и Полина. Мне надо было, чтобы такой внимательный человек, как Вишняков, обратил внимание на эту хвалынскую шлюху. И у меня все сработало! Я сама представила себя на месте Вишнякова и поняла, что идея с наследством сестры непременно зацепит его…

– Его зацепила даже не сама идея наследства, а то, что убийца мог оказаться умнее нас и прежде убить Лору, а не Полину – для отвода глаз… Ведь все кинутся искать убийцу Лоры, а убийство Полины будет восприниматься уже как следствие…

– А он далеко не дурак, этот ваш частный детектив…

– Оля, расскажите, что было дальше. – Я слушал ее и думал: ну почему я дома один, где Вишняков и почему он не слышит всех этих, по сути, признательных показаний?!

– Я позвонила вам, рассказала про Лену и подумала, что теперь мне предстоит самое, пожалуй, главное – отвести всяческие подозрения от себя… Значит, мне надо предстать в роли жертвы. Нет ничего проще… Вроде бы я – главный свидетель, который может подтвердить, что у Лены нет алиби на момент всех убийств, что будто бы я видела ее в городе. Учитывая тот образ жизни, который вела Елена в Хвалынске, ее уединенность, продиктованную присутствием в ее жизни состоятельного любовника, я поняла, что сделать это будет нетрудно. Я дождалась, когда Лена вернется после похорон, пригласила ее к себе, подмешав себе предварительно в чай с молоком снотворное…

– А вам не было страшно?

– У меня выхода другого не было.

– И что?

– А дальше вам уже все известно. Я знала, что вы непременно зайдете ко мне, ведь я собиралась рассказать вам более подробно о Елене. Вы и зашли. И, получается, спасли меня… Меня пытались отравить, отпечатки пальцев Елены – повсюду. Я ей чего только не давала подержать в руках. Вот такая нелепая история. Но я не знала, что вы так быстро обнаружите дверь. Вернее, я всегда ждала, все эти годы, но надеялась, что…

– Оля, скажите, на что вы рассчитывали, когда убивали этих несчастных, влюбленных в меня женщин?

– Я же уже говорила вам! Что постепенно стану необходимой вам. Что у нас с вами постепенно появятся общие интересы… Вы – писатель, я – поэт…

Обручем тугим мой лоб сжимая,

Страх потери мне шептал: «Уйди!»

«Я другой любим», – сказал ты. Умираю

В этот час я на твоей груди…

– Довольно! Ты – сумасшедшая, понимаешь? Ты убила столько жизней! Чуть не отравилась сама… И все это ради чего?

– Ради тебя… Любовь и ревность – это слишком тяжело для меня… – голос ее дрогнул.

– И ты думала, что я это оценю или скажу тебе спасибо? Да я больше всех на свете любил Лору, понимаешь?! Она была настоящим ангелом…

– Она была шлюхой… Это-то и привлекало тебя в ней… Вы все такие… летите на эту мерзость… Словно в жизни нет ничего лучше, чище, хрустальней….

– Скажите, Оля, тогда, когда я рано утром пришел к Глафире…

– Да, это я звонила в дверь и пряталась… Вы слишком долго оставались с ней вдвоем… А она та еще штучка… Ненавижу, ненавижу, все проститутки…

Она начала заговариваться.

Я осторожно взял телефон и просигналил Вишнякову.

– Звоните-звоните, теперь чего уж там… ты все знаешь. Но и я тоже знаю, что если бы у меня все сложилось, получилось, то ты бы когда-нибудь все равно полюбил меня, ведь полюбил бы? А я стала бы такой же, как Лора. Научилась бы спать со всеми подряд, мотаться по ночам в гостиницы и отдаваться всем без разбору. Я ненавижу ее, ненавижу! Даже после смерти! Мне хочется ее пристрелить даже в могиле, ты понимаешь или нет?!

Она устала, докурила очередную сигарету и уставилась в окно.

Вишняков приехал очень быстро. Не обнаружив меня дома, догадался войти, благо было не заперто, к Ольге.

– Ольга? Адлерберг? Здравствуйте, Оля. Очень приятно познакомиться. Вы знаете, я по дороге прочитал ваши стихи, – говорил он, словно на взводе.

– Ну, как они вам? – усмехнулась она, закуривая новую сигарету. В комнате было уже не продохнуть от табачного дыма.

– Она кричит… – доверительным шепотом сказал мне на ухо Вишняков. – Ваша Лена… Она сейчас начнет кусаться… Я оставил ее в машине… Запер. Вот вам ключи, идите, разбирайтесь с ней сами… как бывший родственник…

Неожиданно в квартиру вошли люди и надели наручники на Ольгу. Она бросила на меня удивленный взгляд, пожала плечами и медленно двинулась к выходу.

– Вы догадались? – спросил я Льва Григорьевича, когда мы остались одни.

– Эту дверь обнаружили, когда осматривали квартиру… Это удивительная история, Михаэль… вот уж действительно – материал для романа… Но вы идите к Лене, она действительно сходит там с ума… ругается, говорит, что будет жаловаться…

– Я успокою ее… – пообещал я. – Так что там с гонораром? Когда я смогу вам его отдать?

– Не спешите, Михаэль.. Кто знает, а вдруг это не Ольга… мало ли… – загадочно произнес он, крепко пожал мне руку и быстрым шагом вышел из комнаты».

Михаэль перечел последнюю фразу и остался ею доволен. Все, роман был закончен. Осталось только вычитать. Но это он сделает за пару дней. Главное, чтобы никто не отвлекал.

Мысль о том, что он сохранил все истинные имена родных и близких ему людей, тревожила, не давала покоя. Но и менять их он не хочет – уж слишком подходили эти имена к героям романа. Измени он имя «Лора» на какую-нибудь «Марину», и от романа останется пшик.

Он был готов к тому, что Лора, прочтя его роман, потребует объяснений. Спросит его, как он посмел вторгаться в ее личную жизнь, что он такое себе позволяет. И тогда он ответит ей: Лора, любовь моя, этот роман – предостережение, не более того… Главное, что ты жива и здорова.

Раскроется тайна двери. Ну и что? Когда книга выйдет в свет, всем будет уже все равно, они поженятся. И еще неизвестно, для кого это предостережение – для Лоры или для него самого. Быть может, он потратил столько времени и душевных сил для того, чтобы самому понять необходимость решительного шага? Кто, как не он, должен действовать? И к чертям собачьим Вика и Гору…

В дверь позвонили. Чертыхнувшись, Михаэль пошел открывать. Это была Ольга.

– Михаэль… – она мялась на пороге. – Я написала стихи… Всю ночь писала. Я оставлю вам, посмотрите?

Конечно, он посмотрит, куда же он от нее денется?

– И еще…

Она протянула ему тарелку с пирогом. Вот насколько он терпеть не мог Ольгу, настолько любил ее сливовый пирог. Надо же, он только что писал об этом пироге.

– Это Лора вам рецепт дала?

– Обижаете, Михаэль, это я ей дала рецепт.

– Спасибо, Оля… Давайте сюда ваши стихи, я посмотрю. А сейчас извините, у меня много работы.

Он с какой-то мстительной радостью (как будто бы она и правда была убийцей Лоры) захлопнул дверь прямо перед ее носом. И как только он мог написать, что она хотя бы стала на какой-то миг ему интересна… Шизофреничка… Пусть спасибо скажет, что вообще он о ней написал, можно сказать, обессмертил…

От Полины пришло сообщение. Она возвращается из Египта вместе со своей сестрой Леной. Отдыхают девочки… А он вот работает. Но ничего, их всех скоро ждет сюрприз…

Михаэль выключил компьютер, пустил воду в ванну. Ему хотелось чистоты не только внутренней, но и физической. Сейчас он примет ванну… Будет лежать в ней долго-долго, чтобы каждая клеточка его кожи стала чистой и нежной, как у ребенка.

…Когда он вышел из ванны и посмотрел в окно, то понял, что провел в теплой воде слишком много времени – наступил вечер. Неужели он так оттягивает важный для него момент? Неужели им снова овладеет прежняя нерешительность?

Нет-нет…

Он вошел в спальню, открыл шкаф, достал костюм, розовую рубашку, серебристо-розовый перламутровый галстук. Затем решил, что рубашка пусть будет белая, и галстук тоже белый, с тонкой розовой полоской. Он привез его из Парижа. Новое белье, носки…

Никогда он не одевался еще так долго. Наконец, он подошел к зеркалу и осмотрел себя с головы до ног. Новые ботинки жмут немного, но это нормально для новой обуви.

Расчесал волосы, побрызгался одеколоном. Он понравился себе в зеркале. Красивый, еще не старый мужчина, худощавый, высокий, интеллигентного вида.

Он стремительно направился в кладовую, приоткрыл дверь, чтобы послушать, что делается в той квартире. Лора ходила по комнатам, прижимая к уху трубку, и болтала с Глафирой. Она всегда так делала, чтобы свободной рукой держать яблоко или персик или губную помаду. Она не могла без губной помады. Она сама смешивала эти помады в баночке и намазывала толстым блестящим слоем на и без того прекрасные губки.

Михаэль достал из ведра купленные еще ранним утром розы – их было много и все они были разных цветов: белые, темно-бордовые, желтые, розовые, лиловые, оранжевые, красные. Это был потрясающе красивый и ароматный букет. Для Лоры.

Из ящика письменного стола была извлечена коробка – там на белом гофрированном атласе лежало колье, серьги и кольцо. Подарок Лоре. Он сунул все это в карман пиджака и вспомнил о другой коробочке – духи. Она оценит. Пусть не оригинально, но все равно, она любит «Шанель». Да и вообще в этот вечер он не хочет быть оригинальным. Костюм, букет, духи, золото… Он идет делать ей предложение. Несмотря на то, что у нее муж и целая коллекция любовников. Интересно, как она отреагирует на его предложение? Засмеется своим хрипловатым грубоватым смехом или станет мягкой, нежной, любящей, счастливой? Знать бы…

Он придет к ней, понятное дело, через парадную дверь. Она увидит его и спросит:

– Куда это ты так вырядился, Михаэль?

А он ответит:

– Лора, выходи за меня замуж.

Он сел в кресло, затем вскочил, боясь, что костюм помнется. Все, надо идти. Уже вечер. Он и так собирался с мыслями целый день. Еще немного, и розы завянут.

Может, сначала перезвонить ей и спросить, не занята ли она? А вдруг она сейчас куда-нибудь уйдет? К Глафире или еще куда – адресов множество…

Он снова заглянул в соседнюю квартиру – Лора по-прежнему разговаривала с Глафирой и показалась Михаэлю нервной.

Он достал салфетку и промокнул повлажневший от волнения лоб. А что он может ей дать? Что, что? Да все! Любовь! Преданность! И снова любовь!

Звонок заставил его вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Павел… Как же некстати…

– Да, Паша? Слушаю тебя? Да, я знаю, что они возвращаются, но точного дня не знаю… Как сегодня? Не может быть… Нет, Паша, я не сплю… Просто у меня много работы. Я тебе позже перезвоню, хорошо? И вообще… Я готовлю всем вам сюрприз!

Он отключил Павла и подошел к окну. Взял в руки букет. И в эту самую минуту ему снова позвонили. Когда он увидел короткое и бьющее в сердце слово «Лора», он затрепетал. У него даже колени ослабли.

– Да, Лора… слушаю тебя.

– Михаэль, привет… Как пишется?

– Нормально… Э-э… Хорошо. Я закончил роман, хочу вот тебе его показать. Может, почитаешь, когда будет время?

Он и сам не знал, что нес. Вместо того чтобы сказать ей о своем желании зайти к ней, говорит о своей книге. Идиот!!!

– Михаэль, ты извини, что я отрываю тебя от работы. Но, понимаешь… Словом, вышла такая ситуация…

– Лорочка, говори… Если хочешь, я к тебе зайду…

– Нет-нет… Я не одета, да и вообще. Не причесана… Устала… Понимаешь, Михаэль, мне нужны деньги… Шесть с половиной тысяч. Часть я уже набрала… Я хочу купить зеркало… Очень красивое…

Он почувствовал, как к лицу прилила кровь… Вероятно, в ожидании своего решительного поступка он уснул в кресле, запакованный в новый костюм и надушенный, как парижская шлюха.

– Пять тысяч, Михаэль… Можешь?

– Да, конечно… Если нужно больше – пожалуйста…

Он хотел ей крикнуть, что может дать ей очень много денег, что может купить ей много зеркал, только бы она смотрелась в них у него в квартире, только бы она согласилась стать его женой.

– Значит, завтра утром, хорошо? Спасибо тебе, Михаэль. Ты – душка. – И она поцеловала трубку.

Михаэль схватил букет, встал снова перед зеркалом. Все, он готов. Сейчас или никогда.

«Ну же, иди!» – подталкивал он себя. Но ноги не слушались.

И тут он услышал странный звук. Похожий на выстрел. Стреляли в соседней квартире.

«Иди, Михаэль, иди…»

«Нет, – прошептал он, опускаясь в кресло. – Лора, нет… Не-е-ет!!!»

Content

Анна Данилова
Сердце химеры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23