Анна Данилова

Комната смеха

Глава 1

Я пришла в себя в больнице. Открыла глаза и увидела тот самый воспетый во многих романах хрестоматийный белый больничный потолок, который одним своим видом навевает тоску и пробуждает мысли о смерти. Сказать, что у меня все болело, значило не сказать ничего. Потому что у меня раскалывалась голова, ломило все тело и саднило губы, которые я попыталась облизать своим шершавым и непослушным языком. Поскольку в обозримом мною пространстве я не находила ни одного человеческого лица, то мне не оставалось ничего другого, как произвести какой-нибудь звук, чтобы привлечь к себе внимание. И я исторгла из себя нечеловеческий сип, рычание, неопределенный гортанный звук, от которого у меня засаднило теперь уже в горле, а боль отдалась где-то в спине, словно мне прямо в позвоночник воткнули острую спицу. И почти тотчас же надо мной возникло круглое веснушчатое лицо, а палата словно бы наполнилась солнечным светом.

– Очнулась? Вот и хорошо. Привет! Меня зовут Таня. Я – медсестра, присматриваю за тобой. А тебя как зовут?

– Валентина, – прохрипела я.

– Вот и отлично: помнишь свое имя! А фамилию?

– Орлова.

– Все замечательно, Валентина Орлова. Как ты себя чувствуешь?

– Как мясо, провернутое в мясорубке, – сказала я чистую правду.

– Это ничего. Главное, что ты жива, – улыбнулась мне медсестра. – Ты что-нибудь помнишь?

Что я могла ей ответить? Я, как ни странно, многое помнила. Во-первых, свою квартиру на Сухаревке, запах свежей краски на лоджии, которую я выкрасила в активный зеленый цвет. Во-вторых, помнила, что вчера вечером в гастрономе я купила пакетик датского печенья и плитку шоколада, намереваясь провести вечер перед телевизором, смотря очередную серию своего любимого бразильского сериала. Все это, надо признаться, составляло мою интимную тайну, поскольку в том месте, где я работаю, считается дурным тоном смотреть подобную приторность. Мои коллеги по работе, как они уверяют, обращают свои взоры к телевизору лишь для того, чтобы посмотреть и послушать последние новости; особенно их интересует курс мировых валют и прочие финансово-экономические сводки. Многие дамы из нашей аналитическо-финансовой конторы сидят на диете и никогда не позволяют себе съесть прилюдно плитку шоколада. Это тоже считается у них дурным тоном. В обеденный перерыв они пробавляются яблоками и зеленым чаем, в то время как я тайно ото всех могу сжевать пачку печенья и угоститься конфетами. Не знаю, как кому, а мне это помогает жить и поддерживать хорошее настроение. И мне до лампочки все диеты, потому что я еще очень молода и мне рано истязать себя различными ограничениями – у меня фигура не хуже, чем у Мерилин Монро. Я бы хотела рассказать обо всем этом славной девушке Тане, но не успела. Отворилась дверь, и в палату вошел высокий представительный мужчина во всем черном. Плотный ворот его водолазки упирался в тяжелый волевой подбородок. Черные с проседью волосы, голубые бесстрастные глаза, гладкая кожа, синие от чисто выбритой щетины щеки, крупный прямой нос идеальной формы и какие-то по-детски пухлые и нежные розовые губы – таким я впервые увидела перед собой следователя по особо важным делам Вадима Александровича Гарманова. Увидела и испугалась. Первое, что пришло мне в голову, после того как он представился, – я совершила что-то противоправное. Но что именно, я не помнила. Но ведь что-то же произошло со мной, раз меня почтил своим присутствием такой серьезный человек. Когда он присел напротив меня на стул и еще раз представился, ожидая, вероятно, что и я назову ему свое имя, глаза мои против моей воли наполнились слезами. Вероятно, это была реакция моего организма на что-то такое, что мой организм, пусть даже на физиологическом уровне, помнил, а я – нет.

– Валентина, – назвала я свое имя. – Валентина Орлова. – И только тогда вдруг почувствовала, что мне трудно говорить, потому что щеки мои стягивает тугой бинт, который обматывает всю голову, давит на виски. – Послушайте, а что это со мной?

Мне показалось довольно странным, что этот человек в черном возник передо мной именно в тот момент, когда я пришла в себя. Или это было простое совпадение, или же он находился здесь долго и ждал, когда же я очнусь.

– Я бы хотел спросить у вас, помните ли вы что-нибудь из того, что произошло с вами три дня тому назад.

– Три дня? Но почему?.. Подождите… мне надо подумать. Ну да, вспомнила. Был обычный день, такой же, как всегда. Вторник, пятое ноября. Холодный, промозглый день. Я сидела в своей конторе, работала на компьютере до самого вечера, потом пришла домой, поужинала и стала смотреть телевизор. Говорю же, обычный день… Потом была среда, четверг…

– Вы знаете, какое сегодня число?

– Догадываюсь: восьмое, пятница.

– Да нет, Валентина, сегодня понедельник, одиннадцатое. А в пятницу ночью милицейский патруль подобрал вас на улице Бахрушина едва живую, с множеством ушибов, ссадин, порезов и сотрясением головы. Кроме того, вы подверглись насилию… Теперь догадываетесь, почему я здесь?

Предпоследняя фраза жгла каленым железом. Мне было стыдно перед этим голубоглазым следователем за то, что меня, оказывается, кто-то изнасиловал. Скажу больше: у меня в тот момент было такое ощущение, словно речь идет не обо мне, а о какой-то другой девушке, которую изнасиловали и привезли в больницу и которую теперь допрашивал следователь Гарманов. Мне было стыдно за нее. Ведь это не меня насиловали, раз я ничего не помнила.

– А вы уверены? – Я попыталась улыбнуться и представила себе, как же отвратительно я, должно быть, выглядела с этой кривой улыбкой на фоне засохших тугих бинтов. – Вы уверены, что это было насилие?

Здесь подала голос сестра Таня:

– Мы вас подлечим, и у вас будут дети, так что в этом плане вам переживать нечего. Кроме того, мы приняли ряд профилактических мер, чтобы вы не забеременели и не подцепили венерическое заболевание. А все остальное – до свадьбы заживет.

Я тотчас представила себе фрагмент американского кино и финал: пышную свадьбу с невестой в белом платье, испорченном пятнами крови на подоле… Заживет. Я снова идиотски улыбнулась. Меня меньше всего сейчас интересовали мои будущие дети и возможные венерические заболевания. Я смотрела на сидящего напротив меня мужчину и сгорала от стыда. Мне даже показалось, что мои бинты затлели и задымились от поднявшейся у меня температуры.

– Но я ничего не помню. Я совершенно ничего не помню. Меня никто не насиловал. Меня никто не резал. Никто не бил. Я после работы зашла в гастроном на Арбате, купила печенье и шоколад. Это все.

– Вас никто не подвозил?

– Нет, я села на троллейбус. Как обычно, – ко мне стала возвращаться моя прежняя уверенность и умение говорить быстро и по существу.

Я хотела крикнуть ему в лицо, что нельзя так обращаться с живыми людьми, лгать им в глаза и унижать их подобным образом… Но ведь я действительно лежала в больнице вся в бинтах и не могла пошевелиться от боли.

– Хорошо, пусть так. Значит, на меня напали. Это очевидно. Не могла же я сама так избить себя и тем более изнасиловать. Но вы представились следователем по особо важным делам… Я что, была так плоха? Я могла умереть? Ведь вы, насколько мне известно, должны заниматься лишь убийствами…

Я и сама не знала, что несла. Я злилась на то, что мне приходится разговаривать с этим мужчиной о таких унизительных для меня вещах, как изнасилование. Я ненавидела его уже за то, что он вообще занимался моим делом.

– Правильно. Собственно, я здесь именно из-за убийства.

Я похолодела. Неужели я кого-то пришила?

– Дело в том, что рядом с вами на тротуаре лежал труп еще одной девушки, приблизительно вашей ровесницы. Я принес фотографии…

Медсестра, которая присутствовала при нашем разговоре, заметно занервничала. Видимо, ее медицинские инструкции запрещали позволять посетителям вот так запросто травмировать пациентов страшными фотографиями трупов. Однако она почему-то промолчала, и мне кажется, что я тогда поняла почему: она просто не посмела вмешаться в разговор, поскольку находилась под сильным впечатлением, которое произвел на нее Гарманов как мужчина. Честно говоря, это сбивало с толку и меня и мешало сосредоточиться на самом главном.

С фотографии на меня смотрела… Вернее, нет, не так. Она уже не смотрела. Глаза ее были закрыты. Я увидела Басю. Мою подружку Басю. Очаровательная разгильдяйка, хохотунья, бесшабашная и веселая Бася на сей раз крепко спала, не подозревая, что ее фотографируют. Понятное дело, она была мертва. Страшные кровоподтеки, засохшая кровь в ушных раковинах (следователь показал мне много разных снимков, где Бася была заснята в разных позах и ракурсах), разбитый затылок… Особенно тяжело было видеть ее раскинутые, как у тряпичной куклы, ноги, босые, нагие и тоже в кровоподтеках…

– Это Бася, – проговорила я с трудом, давясь слезами.

– Бася? Это уже кое-что. Дело в том, что при этой девушке мы не нашли документов.

– Да что вы пристали со своими документами! – внезапно взорвалась я. – Кто это ходит в родном городе с документами? Я тоже никогда не беру с собой паспорт. Зачем он мне? Все это глупости… И Бася никогда не брала с собой паспорта, даже когда ей надо было поменять валюту. Она прекрасно существовала и без него.

– Фамилия вашей подруги?

– Басова. Катя Басова.

– Так вот почему «Бася»?

– Да, мы все ее еще со школы звали Басей. – И тут я разревелась. Отчаянно, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Я не могла понять, как же так: ее нет! Рано или поздно я выйду из больницы, вернусь в нормальную жизнь и непременно позвоню ей. И что же: она не возьмет трубку? В такое не верилось. От этого хотелось выть.

– Как вы с ней оказались на улице Бахрушина?

– Не знаю, не помню.

– А где она живет?

– В Армянском переулке. – Я назвала адрес.

– Далековато от Бахрушина. Может, вы собирались куда-то поехать, ведь рядом Павелецкий вокзал?

– Да никуда мы не собирались. – Я сделала знак сестре, чтобы она помогла мне высморкаться и привести в порядок успевшее опухнуть от слез лицо. – Я вообще не понимаю, как мы с ней оказались на этой улице. Как ее убили? Что с ней?

– Судя по характеру травм, ее, как и вас, сначала изнасиловали, а потом выбросили из окна второго этажа. Но перед этим вам наносились удары острым предметом по мягким тканям тела, предположительно, ножом. Вам повезло больше, и ни одна из ран не оказалась смертельной, в то время как у вашей подруги проникающее ранение в сердце…

– И вы знаете, из какого окна нас выбросили?

– Да, знаем, – удивил он меня. – Но там живет старушка-одуванчик, которой в момент убийства не было дома. У нее стопроцентное алиби – в половине восьмого она была на приеме у платного врача-гомеопата, который арендует кабинет в поликлинике и принимает с семи до десяти часов вечера.

– Да зачем ей алиби, – еще раз возмутилась я, – вы что же, думаете, что современные старушки способны на такое? Да Бася застрелилась бы, если бы узнала, что ее изнасиловала старушка-одуванчик, которая к тому же и с легкостью выкинула ее из окна. Другое дело, может, у нее есть внук или сын?

– Проверяли. Никого нет. Совершенно одинокая старушка. Однако следов взлома тоже не обнаружено. Либо преступник или преступники открыли дверь своим ключом, либо старушка забыла запереть дверь. Хотя она клянется, что запирала. Посмотрите теперь вот на эту фотографию…

На этот раз это был снимок пожилой женщины. Сухое вытянутое лицо в обрамлении голубоватых, в цвет глаз, кудряшек. Старушка явно не тянула на сексуального маньяка.

– Я ее не знаю и никогда прежде не видела, – сказала я, опередив вопрос следователя. – И на улице Бахрушина нам делать было нечего. Разве что сходить в Театральный музей. Но это не самое веселое времяпрепровождение для девушек. Я на самом деле не знаю, что с нами случилось и как мы там оказались. Но Басю убили… За что? Вы себе представить не можете, до чего это был добрый и отзывчивый человек. Бася…

И тут я почувствовала навалившуюся на меня дурноту. В голове моей зашумело, и я ощутила, как проваливаюсь куда-то вниз, лечу и даже слышу свист ветра в ушах. Из этого мерзкого состояния меня вывел голос медсестры, которая громко назвала меня по имени. Когда я снова открыла глаза, следователь уже складывал фотографии в папку. Озабоченный, он, вероятно, и не заметил, что я чуть не отдала богу душу. И даже суета вокруг меня, затеянная медсестрой Таней (она пододвинула ко мне капельницу и всунула иглу в прозрачную трубку, подсоединенную к моей вене), казалось, не произвела на него никакого впечатления.

– Вы, менты, всегда такие черствые, когда речь идет о смерти не близких вам людей?

Гарманов резко повернулся, и взгляды наши встретились. Конечно, он был не человек, а мент. Простейшее существо – инфузория-туфелька, – каждый день сталкивающееся со смертью. И какое ему было дело до моей подружки Баси, тело которой теперь валялось где-то в морге неопознанное, неприглядное, неживое… Он же не видел, какой она была при жизни. Живой, очень энергичной, умеющей так грациозно двигаться и танцевать, что мужчины, глядя на нее, сворачивали себе шеи, а женщины сходили с ума от зависти. Когда она надевала мини и шла в ветреный день по улице, от ее ножек невозможно было отвести взгляда. Это было само совершенство, сама женственность, сама стройность, сама сексуальность. Бася…

– Валентина, я понимаю ваши чувства. И вы напрасно думаете, что меня не волнует смерть вашей подруги. Но вы поймите и другое: я должен найти того, кто сделал с ней это. И если я буду рыдать вместе с вами, то кто же будет работать? В нашем деле важен холодный рассудок и ясная голова. Не скрою, я с нетерпением ждал, когда же вы придете в себя и начнете давать свидетельские показания. Но теперь, когда я вижу, что вы ничего не помните, что фактически три дня стерты из вашей памяти, что я могу сделать, чтобы вычислить убийцу? Эксперты взяли отпечатки пальцев с оконных рам в той самой квартире, где орудовал убийца и насильник, собрали кровь с пола… Словом, работа ведется, но без вашей помощи мне будет трудно найти убийцу вашей подруги.

– У Баси мать и брат. Им надо сообщить. А еще у меня к вам просьба: отвезите меня, пожалуйста, к ним. И мы все вместе поедем в морг. Я должна быть вместе с ними. А вы, – обратилась я к сестре, – снимите с меня эти бинты. Они давят мне на голову, мне тяжело говорить, дышать, жить. Да и вообще, больничные стены убивают меня, лишают последних сил. Я хочу домой. Я устала. А когда что-нибудь вспомню, то обязательно позвоню и все расскажу. Ведь я в первую голову заинтересована в том, чтобы этих мерзавцев нашли.

– Так их было двое? – оживился Гарманов.

– Я сказала так не потому, что знаю наверняка, сколько их было, а исходя из логики вещей: если бы этот подонок был один, мы бы с Баськой с ним справились. Вот и все. И не надо меня подлавливать. Мне нечего от вас скрывать. Я не лгунья.

Я не надеялась, что меня выпустят из больницы или избавят от тесных бинтов. Но, с другой стороны, я не могла не проститься с Басей, не могла не поддержать ее мать и брата в такую тяжелую минуту. Кроме того, я знала, что нужна Гарманову и вряд ли он захочет портить со мной отношения, не добившись от меня ни одного свидетельского показания. Поэтому я совсем не удивилась, когда услышала:

– Таня, снимите с нее бинты, раз она просит. Дайте ей теплый халат и отпустите ее под мою ответственность. Обещаю, что буду беречь ее как зеницу ока. Она хочет попрощаться с подругой, – добавил он, желая растрогать и без того мягкую и податливую как воск медсестру.

Но бинты снять не удалось – они, казалось, намертво присохли к голове, к пропитанным кровью волосам. К тому же стоило мне подняться и сесть на кровати, как я почувствовала боли в области поясницы и неприятное саднящее ощущение в локтях. Оказалось, кожа там содрана до кости. Видимо, я с кем-то боролась и опиралась на локти… К тому же создавалось впечатление, будто меня избивали и удары наносились в самые болезненные для женщины места: в пах, в грудь, в солнечное сплетение. Словом, очень скоро я начала воспринимать бинты как свое спасение. Мне уже не хотелось обнажаться перед следователем, демонстрируя стриженую голову или большие гематомы на теле. Вся в бинтах и повязках, закутанная в теплый больничный халат и с непонятным платком на голове, я выползла из палаты, опираясь на руку Вадима Александровича, и поплелась к выходу. У меня было такое чувство, будто я сюда уже не вернусь. И, как оказалось, я была права.

Глава 2

Вадим Гарманов был талантливым следователем и очень любил свою работу. Вероятно, по этой причине его семейная жизнь дала крен, и не прошло и двух лет после свадьбы, как его жена заявила ему о своем желании расторгнуть брак. Простому смертному сложно объяснить, в чем заключается внешняя жизнь следователя прокуратуры. Но если описать ее кратко, то это, в первую очередь, постоянное отсутствие мужа дома. Он вроде бы и есть, постоянно звонит откуда-то, дает о себе знать, но, с другой стороны, его нет. Уходит рано утром и возвращается за полночь. Его нельзя обнять, накормить, поговорить с ним по душам, поделиться своими проблемами, потому что все они на фоне того серьезного дела, каким занимается следователь, кажутся слишком легковесными, не стоящими внимания. Редкие жены терпят такую жизнь. Большинство, оценив ситуацию, разводятся. Некоторые ведут параллельную жизнь. Так случилось с Лилей Гармановой, женой Вадима. Параллельный мужчина, параллельная любовь, параллельный секс, параллельный обман. Вадим пришел домой внезапно в три часа дня и застал свою жену в спальне с любовником. Развернувшись, он вышел из квартиры, громко хлопнув дверью, и уже больше туда не вернулся. Лиля ему не звонила из страха перед тяжелым разговором. Сам же он не пытался ничего выяснять, поскольку и так все было ясно. И вот уже целую неделю он жил на работе. Умывался в прокуратуре, завтракал скудно в прокуратуре, обедал в кафе напротив прокуратуры куриной лапшой и котлетами, ужинал бутербродами и спал в кабинете на сдвинутых стульях. Мысли о жене гнал прочь и о будущем не задумывался. Теперь уже стопроцентно его жизнь была завязана на службе. И только здесь он мог хотя бы что-то изменить к лучшему: поймать убийцу, обезвредить преступника. Другими словами, внести хотя бы какой-то порядок в окружавшую его жизнь и человеческие отношения. Конечно, по сравнению с теми преступлениями, с какими он каждый день сталкивался, измена его жены, если посмотреть на это со стороны, абстрагируясь, казалась ему только подлостью, помноженной на слабость. Не больше. В то время как настоящие преступники, серийные убийцы или опасные, потерявшие человеческий облик некрофилы-психопаты вызывали в нем отвращение, Лиля казалась ему лишь жертвой собственных заблуждений, этакой мечтающей о любви и поклонении женщиной. И это было нормально. Многие женщины поступают так. Кому понравится разогревать по двадцать раз ужин в ожидании мужа, который тебе не принадлежит. Мужа, который всегда занят. Мужа, который все равно никогда не сможет дать тебе то, о чем ты мечтаешь? Ни денег, ни положения в обществе, ни любви, ни полноценного, каждодневного секса. Но раз все так понятно, то почему же ему было так больно, когда он увидел свою Лилю, нежную и воздушную Лилю, в объятиях крупного волосатого мужчины? И это просто чудо, что он не убил любовника. Удивительно. Кажется, его звали Гамлетом. Армянин. Скорее всего, армянин.

…Оказывается, он задремал. В дверь стучали. Робко, неуверенно. Почти сутки прошли с тех пор, как он помог Валентине Орловой уговорить главврача отпустить ее домой. Сначала они поехали к родным погибшей Баси, затем все вместе, как и просила Валентина, в морг… Тяжелый день, трудные разговоры, утомительная беседа с врачом, который не хотел отпускать все еще находящуюся в шоковом состоянии Валентину домой, и наконец этот вопль о помощи. Уже в ее квартире на Сухаревке, куда он привез бесчувственную Орлову, она вдруг бросилась к нему на шею и стала умолять его пожить у нее. Страх и отчаяние читались на ее лице… Как же ей действительно было страшно оставаться одной теперь, когда она начала понимать, что же с ней произошло на самом деле. Ее мать вышла замуж второй раз и жила в Новосибирске. А больше у нее, кроме Баси, никого и не было. Он ушел, но обещал подумать. Ведь он понимал, что ее просьба пожить в ее квартире – поступок импульсивный, что вряд ли, когда она умоляла его об этом, задумывалась о том, женат он или нет и есть ли у него такая возможность вообще. Ей было страшно, и перед внутренним взором Вадима до сих пор стояло это испуганное существо, замотанное в бинты, закутанное в серый больничный халат и с шерстяным полосатым коконом на голове. Тяжелое зрелище. Бедную девочку изнасиловали, избили и выбросили из окна обычной девятиэтажки. Что изнасиловали, это понятно. Отморозков – полная Москва. Но зачем было избивать и выбрасывать из окна? И каким образом может быть связана с этим двойным преступлением хозяйка квартиры? Может, она сдавала кому-то комнату и теперь молчит? Но тогда почему же в квартире нет ни одной посторонней вещи, которая могла бы принадлежать мужчине-жильцу? Ни одной!

Он снова задремал. В дверь между тем постучали еще раз.

– Войдите!

На пороге появилась невысокая хрупкая молодая женщина в черном пальто. Его привела в чувство ее яркая, броская красота.

– Мне нужен Вадим Александрович Гарманов, – сказала она тихим и очень приятным голосом. Так говорят, тщательно проговаривая каждое слово, цельные и собранные натуры, аккуратистки и очень вежливые и воспитанные женщины. И хотя Вадим еще не знал, по какому поводу она пришла, но почему-то почувствовал к ней безоговорочную симпатию. Чтобы проверить себя, он предположил, что она пришла по рекомендации какой-нибудь своей знакомой, которой в свое время помог Вадим, чтобы разыскать, к примеру, исчезнувшего мужа. Или же она в чем-то подозревает соседей…

– Моя фамилия Майер.

И он сразу же все понял. Майер – эту девичью фамилию сохранила в замужестве Эмилия Майер, молодая женщина, несколько дней тому трагически погибшая в автомобильной катастрофе на трассе недалеко от Москвы. Автомобиль, в котором она ехала на свою дачу, слетел с дороги, скатился в низину и, врезавшись в деревья, взорвался. Труп Эмилии, почти сгоревший, опознавал убитый горем муж, некий Алексей Владимирович Тарасов…

– Да, проходите, пожалуйста. Садитесь. Вы – Майер…

– Меня зовут Анной. Моя сестра трагически погибла, разбилась на машине.

– Я в курсе. Примите мои соболезнования.

– Вадим Александрович, я пришла сделать заявление.

– Слушаю. – Он поймал себя на том, что уже заведомо несерьезно относится к этому визиту. Однако ему было приятно видеть перед собой красивую женщину.

– Хорошо, сначала я скажу все устно, а потом напишу. Дело в том, что это очень важно…

Она как-то странно улыбнулась и откинулась на спинку стула. Полы пальто разъехались, и Вадим увидел красивые колени, обтянутые прозрачными дымчатыми чулками. Он мысленно коснулся коленей своими руками, но внезапно тень покойной Эмилии Майер возникла между ними, и он, к своему удивлению, снова понял, что едва не задремал. Он устал. Смертельно устал.

– Я слушаю вас.

– Мою сестру нашли в машине мертвой. Тело ее обгорело. Сгорело и платье, темно-синее, очень красивое платье, которое было на ней в день смерти. Сохранилась пряжка от пояса, пуговицы… По ним я и узнала это платье. Так вот. Я пришла заявить вам, что моя сестра Эмилия не могла надеть это платье.

– То есть? – не понял Вадим и закурил. – Почему она не могла надеть это платье?

– Боюсь, если я вам стану объяснять, то вы меня все равно не поймете.

– Попытайтесь.

– Хорошо. Начну с того, что у моей сестры была своя портниха, Лиза Гусарова. Казалось бы, ну что в этом особенного, да? – Она чуть ли не виновато улыбнулась. – Но вы не торопитесь делать выводы. Ведь портниха в жизни женщины играет подчас очень важную роль. К примеру, моей сестре надо было сшить новое платье к какому-то важному событию в ее жизни. Так вот, если портниха испортит ткань или не уложится в срок, то этого события может вообще не произойти. Вам, мужчинам, этого не понять, но это чистая правда.

– Вы хотите сказать, что это платье ваша сестра заказала к какому-то важному событию в ее жизни?

– Я вам этого не говорила, – почему-то испуганно сказала Майер. – Вы меня не дослушали. Значит, так. Все портнихи – разные. Как и все люди. Но есть у них одна общая черта, которая моей сестре казалась просто отвратительной. Дело в том, что, обшивая своих клиенток, некоторые портнихи любят первыми поносить новые, сшитые ими вещи. Ведь и у портнихи тоже могут быть свидания, важные встречи, события… Вот сшила, к примеру, она платье и отправилась в нем в ресторан или в гости. Казалось бы, невелика беда. Но моя сестра считала иначе. В тот день, когда она принесла это синее платье от Лизы, я была у нее в гостях. Алексей, ее муж, вернулся с охоты, Эммочка приготовила диких уток, накрыла на стол и после ужина решила продемонстрировать мне свое новое платье. Я знала, что оно сшито из очень дорогой ткани и что фасон она придумала сама. Понимаете, платье было так скроено, что оно выгодно подчеркивало грудь Эммочки, ее тонкую талию. Ведь она была очень красивой женщиной. Так вот. Она надела его и вышла ко мне. Все это происходило в спальне, где, кроме нас двоих, никого не было. Она, повторюсь, надела его и вдруг, потянув носом, поморщилась и подошла совсем близко к зеркалу. «Послушай, Аня, мне кажется, что оно пахнет луком и сигаретами… Или вообще… мужчиной… Смотри, а вот и пятно, небольшое, но жирное… Какая гадость… Она, Лизка, надевала его, как пить дать. Вот свинья!» И Эммочка тотчас стянула это платье через голову и бросила на диван. В глазах ее стояли слезы.

– Какая чувствительная, однако, ваша сестра, – сказал Гарманов первое, что пришло ему в голову. В рассказе Майер он пока еще не уловил ничего, что могло бы заинтересовать его. Более того, он не понял, зачем она вообще пришла и рассказала эту дурацкую историю про портниху.

– Я предупреждала вас, что вы можете не понять. И мне очень жаль, что вы так плохо знаете женщин. Поймите, Эммочка ждала это платье, думаю, у нее были какие-то планы относительно него…

– Ну, какие еще планы у нее могли быть связаны с этим платьем? – не выдержал Вадим и резкими движениями загасил окурок в большой хрустальной пепельнице.

– Я не знаю… – В ее глазах появился холодный блеск. – Понятия не имею. Но она, отшвырнув от себя платье, надулась и некоторое время тихо плакала от досады. Мысль о том, что в ее новом платье другая женщина провела время и даже имела наглость заляпать его жиром, убивала ее. И она прямо при мне бросилась к телефону и позвонила Лизе. Она сразу, без предисловий обвинила портниху в том, что та носила ее платье, и сказала, что вернет его на следующий же день, и чтобы Лиза приготовила две тысячи рублей за ткань. Еще она сказала, что больше никогда не станет у нее шить и сделает так, чтобы от нее отказались все ее подруги и знакомые. Она была вне себя от ярости. Вероятно, Лиза попыталась оправдаться, но Эмма даже слушать ничего не стала, бросила трубку. Затем повесила платье в шкаф и сказала, что все люди подлые и мошенники. И только Алексей смог успокоить ее. Он налил ей вина, поцеловал, вот, собственно, и все…

– Это все, да? – покачал головой Вадим. – Может, я и не разбираюсь в женщинах, но все же… Зачем вы пришли, Анна?

Посетительница состроила такую гримасу, к которой больше всего подошла бы фраза: «А теперь объясняю для особо бестолковых», – и проговорила чуть ли не по слогам, медленно и с большим чувством:

– Она не могла надеть это платье ни при каких обстоятельствах.

– Это почему же?

– Говорю же, не могла! У нее полон шкаф других платьев. И я уверена, что, даже если бы у нее, кроме этого платья, вообще ничего не оказалось дома, она бы все равно не надела его. Скорее всего, обошлась бы джинсами и свитером мужа. Вот и все, что я, собственно, хотела сказать.

– Другими словами, вашу сестру кто-то заставил надеть это платье?

– Этого я не знаю. Но ее нашли именно в этом платье, понимаете? К тому же никто почему-то не обратил внимания на то, что Эммочка ехала на дачу, а платье на ней было чуть ли не вечернее. Что ей было делать за городом в вечернем платье? А туфли? Вы видели ее туфли? Думаю, что нет. На высоком каблуке. Я понимаю, она могла бы скинуть их и давить на педаль босой ногой. Но ведь не июль месяц, согласитесь.

– Но это ведь ваша сестра! Хотя бы в этом вы уверены?

– Да, конечно. Но я не понимаю, почему на ней было это платье. Просто я подумала, что, возможно, в ее жизни произошло что-то, что вывело ее из равновесия, и что она, собираясь на дачу, была так чем-то увлечена или расстроена, что и не заметила, как надела это несчастное платье… – Анна Майер поднесла к носу платочек и высморкалась. – Может, она ехала вовсе и не на дачу… И еще. Я осмотрела все ее вещи в шкафу. Поверьте мне, там было что надеть на дачу. И брюки, и свитер… Она не могла и не должна была надевать это платье. Тем более что именно в день своей смерти она должна была вернуть его Лизе.

– Хорошо, я подумаю над вашими словами, – пообещал ей Вадим, в душе надеясь, что этот ее визит будет первым и последним. – Спасибо, что пришли.

Анна, пожав плечами, как-то нехорошо усмехнулась, словно понимая всю бесполезность своих усилий, направленных на то, чтобы внушить ему какую-то очень важную мысль относительно смерти своей сестры, и, тяжко вздохнув, вежливо попрощалась, после чего вышла из кабинета.

Странный визит, странный и совершенно на первый взгляд бесполезный. Ну и что особенного в том, что портниха надела сшитое ею платье своей заказчицы? Ну, бес попутал. Ну, захотелось и ей блеснуть в красивом платье. Все живые люди. А она тоже женщина. Подумаешь, надела платье… Хотя надо бы проверить эту портниху. Но, с другой стороны, зачем? Больше делать нечего?

Он достал блокнот и позвонил Валентине. Вот уж кто действительно сейчас требовал его внимания, так это она. Это она сейчас ничего не помнит из того, что с ней произошло, а что, если вспомнит? Может повредиться рассудком.

– Привет, это Гарманов. Ты как, в порядке? – И услышал в ответ надрывное хлюпанье и мычанье. – Все, еду, не реви. Хочешь, по дороге торт куплю?

Глава 3

Я не верила своим ушам. Гарманов едет ко мне. В такое было трудно поверить. Но он ехал, и от этой мысли меня бросало в жар, в приятный жар. Мне было тогда все равно, где он будет спать, важно, чтобы он просто находился в квартире. Даже спящий, даже занятой и не обращающий на меня никакого внимания. Такого страха перед тишиной квартиры я не испытывала еще ни разу. Эта тишина давила на уши вместе с бинтами, и порой мне казалось, что я схожу с ума.

Первое, что я сделала после того, как Гарманов привез меня домой из морга, где я увидела свою дорогую Басю, это рассмотрела свое тело. Вадим уехал, а я заперлась в ванной, разделась и предстала перед зеркалом голая, но вся в каких-то пластырях, повязках и с забинтованной головой. Надо сказать, увидев себя, такую вот разукрашенную, я поняла, что внешне мало чем отличаюсь от мертвой Баси. Я смотрела на свое отражение, но моя память рисовала мне в зеркале ее тихое, серое лицо с заострившимся носом, запавшими глазами и посиневшими губами. И мое сердце – да простят мне этот горький штамп! – разрывалось на части от боли при мысли, что я никогда не увижу ее живую, красивую, веселую, смеющуюся. Я любила Басю, мне всегда было с ней легко и хорошо. И то истерзанное тело, которое нам показали в морге, не имело с ней ничего общего…

Ее мать потеряла сознание, а брат глухо зарыдал, когда увидел ее на цинковом столе…

Мне кое-как удалось все же с помощью теплой воды отлепить от головы бинты. Как я и предполагала, ощупывая еще в больнице голову, волосы мне остригли. Вероятно, для того, чтобы было проще обрабатывать небольшие раны и шишки. В некоторых местах кожа была содрана, и оттуда сочилась кровь. Приняв душ и осторожно вымыв голову, я обработала раны водкой, некоторые ссадины прижгла йодом, но полностью избавилась от повязок, пластырей и бинтов. И, надо сказать, после этой болезненной и утомительной процедуры мне стало легче. Я надела халат и села на диван перед телевизором. Мне нужно было отдышаться, подумать о том, что со мной произошло и как мне теперь жить дальше. И вот тут-то судьба и сыграла со мной злую шутку. Вернее, даже не шутку, а целый спектакль, срежиссированный самим дьяволом. Ведь именно он, черт, дернул меня взять сумочку и подкрасить губы. Конечно, меня можно упрекнуть в некоторой легкомысленности, ведь красить губы в такой момент, когда надо бы думать о жизни и смерти, о вечном, наконец, разве не кощунственно? Но мною двигало не желание понравиться следователю Гарманову, которого я слезно просила навестить меня, нет. Просто я была тогда так ужасна, бледна и некрасива со своей почти лысой головой и сиреневыми кругами под глазами, что боялась самой себя. Вот я и решила слегка мазнуть красной помадой по губам, чтобы придать живого цвета своему – похожему на мертвое – лицу. Сначала я спросила себя: «Валя, а где твоя сумочка?» И поняла, что маленькая замшевая сумочка, с которой я ходила в последнее время, исчезла. Возможно, ее взял тот, кто убил Басю. Но у меня же не одна сумка. Тогда я достала свою красную сумочку, которую брала с собой последний раз, когда мы с Баськой ходили на мюзикл. У меня в каждой сумке обязательно есть помада. А как же иначе? Вот и на этот раз там оказалась помада. Да только не моя, а Баськина. И я вспомнила, что мы с ней поменялись тогда же, в театре, в туалете. Странное чувство испытала я, держа в руках ее помаду. Баськи нет, а ее помада у меня. Это хорошая помада, дорогая, алая, блестящая. С этой помадой на губах Баська была похожа на кинозвезду. И она знала это, но все равно легко рассталась с ней, чтобы подарить ее мне. Мы только вслух назвали это обменом, а на самом деле Баська просто знала, что мне ужасно нравится ее помада, и сама нарочно предложила ее поменять на мою, обычную, бежевую.

Я достала зеркальце и мазнула помадой по губам. И тотчас увидела Баську… В огромном зеркале туалета театра. Я смотрела в зеркало и красила губы, но отражение показывало мне Баську, красящую губы. Это был как раз тот момент, за минуту до злополучного обмена. Я Баськиным голосом вдруг сказала, обращаясь к кому-то, кто стоял позади меня и кого я по непонятным мне причинам не могла видеть:

– Слушай, мать, давай махнемся. Я тебе свою помаду, а ты мне – свою… Вечно намалююсь, как кукла, ярко, броско. Мне бы что поспокойнее… бежевого цвета…

И тут знакомый до одури голос, мой голос, ответил ей:

– Ты что, того? У тебя же помада – блеск!

– Вот и забирай…

…Все прекратилось. По моему лицу катился пот. Меня всю трясло. Сумасшествие было налицо. Грудь судорожно двигалась, словно кто-то очень нервный и обиженный бился и рыдал под ребрами… Но ведь я же только что была в театре и разговаривала голосом Баськи. И слышала свой голос. Что это?..

Я встала и медленно, на дрожащих ногах, двинулась к ванной, где была сложена пахнущая лекарствами и хлоркой больничная одежда: короткая и безобразная хлопковая рубашка, тяжелый, похожий на одеяло, теплый халат, отвратительный капюшон… Я искала свое белье, но его не было. Звонить в больницу и спрашивать, в каком виде меня привезли туда после всего, что со мной произошло, я не посмела. Меня могли бы не так понять. Но мне хотелось кое-что проверить… Ладно. Тогда я накинула на себя больничный халат, и в нос мне ударил мерзкий запах. В точности такой чуть не лишил меня сил в морге. Я уверенным шагом шла по гулкому больничному коридору, затем свернула направо и толкнула впереди себя обшарпанную желтую дверь. И тут же оказалась в небольшом, тускло освещенном зале. Подошла к столу, на котором лежал обнаженный синий мужчина с отрезанными гениталиями, и вместо того, чтобы закричать, почему-то сказала низким, грудным голосом:

– Бомж. Каждый день привозят таких вот… А потом оказывается, что они все сплошь порядочные люди. Жалко таких. Смотри, какой у него лоб. Как у профессора… Петровна, пойдем кашку поедим…

Ко мне подошла женщина, высокая, огромная, в длинном, до пят, клеенчатом фартуке, забрызганном кровью:

– А какая сегодня каша: рисовая или пшенная?

– Рисовая. Говорят, на молоке.

…Я сбросила с себя халат. Мне казалось, что в ванной комнате до сих пор пахнет мертвечиной. Да что же это такое?

Когда зазвонил телефон, я чуть не упала – настолько нервы мои были на пределе. Подбежала, схватила трубку и, услышав голос Гарманова, предательски зашлась в плаче. Не могла остановиться…

– Все, еду, не реви. Хочешь, по дороге торт куплю?

Совершенно чужой мне человек одним телефонным звонком вернул меня к жизни.

Я вернулась в комнату, спрятала Баськину помаду в сумочку и легла на диван, вытянувшись в струнку и закрыв глаза, пытаясь сосредоточиться. Конечно, я думала о той пятнице, 8 ноября, когда какие-то мерзавцы заманили нас с Баськой в квартиру на улице Бахрушина, изнасиловали, поиздевались над нами и вышвырнули из окна прямо на тротуар. Как ненужных и надоевших кукол с выбитыми глазами и вырванными волосами. Мне подумалось, что, слушая Гарманова, я даже не удосужилась спросить, в чем были мы, Баська и я, когда нас соскребали с асфальта. Неужто мы были голыми? Вспоминая фотографии мертвой Баськи, я почему-то видела перед собой лишь ее залитое кровью ухо, разбитое лицо и неестественно вывернутые ноги, тоже в кровоподтеках. Что же с нами произошло? С чего все началось и когда? Кто первый позвонил или пришел? Куда пригласил? Что предложил? Где мы с ней встретились? Куда пошли? Кого встретили? Что нам могли сказать такого, чтобы мы поверили и согласились пойти на квартиру к совершенно чужому человеку? Сколько их было?.. Как и с чего все началось? Были ли эти отморозки пьяными или обколотыми? И верит ли сам Гарманов в то, что хозяйка квартиры, из которой нас выбросили, ни при чем? А что, если она все знает и покрывает своего внука или племянника? Может, ей угрожают?

Я подумала о том, что если бы не мое нездоровье, то сама бы непременно разыскала эту квартиру, эту бабку и душу бы из нее вытрясла, чтобы только узнать, кого она покрывает. Знаю я этих старух. Вечно прикидываются несчастными, одинокими, нищими, а сами покупают стерлядь на рынке и копят деньги на стеклопакеты.

И вдруг снова эта дурнота. Этот страх, который накрывает с головой. На макушке такое ощущение, словно ее поливают сверху тонкой струйкой ледяной воды, – это нервное. Говорят же: волосы на голове шевелятся. И я не могу сказать, что этот страх конкретный. Я же не знаю своих мучителей и насильников в лицо, я не знаю, кого конкретно бояться, я боюсь вообще. Страшно боюсь. До головокружения, до обморока, до смерти. А еще много мыслей о кладбище, о земле, начинающей промерзать холодными ноябрьскими ночами, той самой кладбищенской земле, в которую буквально через пару дней закопают мою лучшую подругу, мою Баську.

Пришел Гарманов. Как осветил меня изнутри. Дурнота закончилась. Увидев его на пороге, я испытала невероятное облегчение. Совершенно незнакомый мне, чужой человек стоял передо мной с коробочкой торта в руках и смотрел на меня усталым взглядом.

– Привет, заяц, – сказал он, протягивая мне торт.

– А почему заяц? – покраснела я по еще не известной мне пока причине. Стушевалась просто.

– А потому что трусишка зайка серенький.

– А… Понятно. Проходите. Если бы вы не пришли, не знаю, что со мной было бы. Мне нехорошо… И перед вами неудобно… Может, вас дома кто ждет, а вы… тут… Неприятности будут? Или вы на пару минут?

– Вообще-то, я хотел попроситься к тебе на ночлег. Я и зубную щетку взял. Можно?

В груди у меня стало горячо, и дыхание перехватило. Я не верила своим ушам.

– Вадим…

– Можно без отчества.

– Вадим, я ужасно рада, что вы пришли. Я постараюсь, чтобы вам было здесь хорошо. Вы же понимаете, что меня надо охранять… Я же живой свидетель. Мои мучители не знают, что я ничего не помню, а потому могут желать моей смерти. То есть наверняка захотят избавиться от меня. Ведь так? Ведь мне есть чего бояться?

– Да успокойся ты. Я же здесь. Ставь чай, будем торт есть…

Он снял пальто, разулся, прошел в комнату, сел в кресло и тут же уставился на экран телевизора, где шли новости. Я пошла на кухню, поставила чайник, засыпала заварку, порезала на куски торт. Села за стол, положила руки на столешницу и увидела, что они дрожат. Сильно дрожат. Затем вышла из кухни, заглянула в комнату – Гарманов, оставаясь все в той же позе в кресле, делал вид, что смотрит телевизор, хотя на самом деле глаза его были плотно закрыты, да и похрапывал он слегка. Смешно. Сон застал его врасплох. И разбуди я его сейчас, он не сразу поймет, наверное, где находится и с кем.

Я на цыпочках подошла к вешалке и потрогала его пальто. Затем, рискуя всем на свете, осторожно сняла его с вешалки и накинула себе на плечи. И сразу же мне стало холодно. Я поняла, что стою на обочине дороги. Идет холодный дождь. Вокруг стоят милицейские машины, белый фургон «Скорой». Слева от меня, в овраге, поросшем деревьями с уже облетевшей листвой, лежит искореженная, обгоревшая машина. В воздухе пахнет гарью. В моей голове ни одной мысли о том, что я вижу. Внутренним зрением я обращен к женщине, обнаженной женщине, крепко спящей на незнакомой мне кровати. И я знаю ее и не знаю. К тому же я испытываю к ней очень сложное чувство: я люблю ее, я хочу ее, но одновременно я знаю, что никогда не увижу ее, я не хочу ее видеть, не могу… Более реально: мой взгляд скользит вниз, прямо у моих ног, на покрытой грязью обочине трассы, явно загородной трассы, лежит уже другая женщина. Точнее, то, что от нее осталось. Обгоревшая субстанция, едва прикрытая желтой клеенкой. Откуда-то взявшийся тусклый луч солнца высветил оригинальную пряжку на поясе ее одежды. Непонятно, пальто это или платье. Рядом с обгоревшим трупом – туфли. Закопченные, ставшие похожими на замшевые, с острым каблуком. Вероятно, ее туфли. Кто-то говорит: «Как она могла вести машину на таких каблуках?» Еще один голос: «Мужу еще не сообщили?»

…Я, потрясенная, сбросила с себя пальто моего гостя и спасителя и повесила его на место. Сходить с ума было приятно.

Глава 4

Алексей Владимирович Тарасов пил коньяк у себя на кухне. Даже похоронив жену, он продолжал все еще воспринимать мир таким, каким он был до ее смерти. Он пил коньяк, но думал, что дома он не один, что Эмма рядом, где-то очень близко. Или стирает что-то в ванной, или гладит в комнате перед включенным телевизором, или просто читает в спальне, зажав в кулачке жареные семечки. Эмилией ее редко кто звал. Все звали ее Эммочкой, для Алексея она была Эммой. Она была необыкновенной женщиной. Красивой, умной, в меру ироничной и очень непритязательной. Работала в каком-то институте, который занимался неизвестно чем. Жена много раз объясняла Алексею, чем именно, но он так и не понял. Что-то связанное с биологией, химией или биохимией. Таких странных институтов в Москве – сотни, если не тысячи. Большое серое здание, куда вход только по пропускам. В здании есть все: и своя столовая, и свой санаторий-профилакторий, и маленький комбинат бытовых услуг, и даже бассейн… Микромир, в котором восемь часов в сутки проводила Эмма. Утром вставала, приводила себя в порядок, завтракала и бежала, чтобы успеть на служебный автобус. Вечером прибегала, готовила ужин, прибирала в доме и ложилась отдыхать. Они прожили вместе восемь лет. Алексею было сорок два года, Эмме – тридцать четыре. Детей не было. Что-то не получалось. Разговаривали мало – стали понимать друг друга без слов. Жизнь была налаженной, упорядоченной, простой, удобной. Гостей принимали редко – Алексей ревновал жену ко всем мужчинам, которые появлялись в их доме. И хотя она никогда не давала повода для ревности, Алексею достаточно было поймать взгляд мужчины, обращенный к Эмме, чтобы испытать неприятное до тошноты чувство кажущейся заброшенности и приближающегося одиночества. Воображение его тотчас рисовало жену в объятиях этого мужчины. Он был уверен, что то чувство восхищения, какое не проходило у него по отношению к жене вот уже восемь лет, свойственно и другим мужчинам, находящимся рядом с Эммой, будь то на работе или в иной обстановке. И он ревновал Эмму, получается, к целому институту, к тому микромиру, вход в который для него, Алексея, был закрыт. Нет, он мог бы, конечно, выписать пропуск и пройти туда, встретиться с женой и поговорить с ней на лестнице. Но и это была бы мука. Увидев в каждом проходящем мужчине своего потенциального соперника, он испытывал бы снова и снова саднящее чувство собственника, который рискует в любой момент потерять принадлежащую ему дорогую вещь. При такой болезненной ревности семейная жизнь могла бы превратиться для обоих в ад, если бы не выдержка, благодаря которой Алексей старался лишний раз не устраивать жене сцен. Он просто молча переживал, ревнуя ее ко всем подряд, но в душе радуясь, что мужем такой красивой женщины все же является он, а не кто-то другой. И что только ему позволено видеть ее во всех домашних положениях, в неприбранном и неодетом виде, купающуюся в ванне, укладывающую свои красивые каштановые волосы перед зеркалом или мирно спящую на супружеском ложе.

Теперь, когда ее не было, он никак не мог приспособиться к новой для себя роли вдовца. Он не знал, как живут вдовцы, чем живут, в чем находят утешение. Впереди он видел лишь тупик, очень напоминавший стоявшую в углу подъезда крышку гроба. Того самого гроба, в котором хоронили Эмму.

У него не было знакомых вдовцов, с которыми можно было бы поговорить по душам, а потому сама жизнь подсказала ему способ, как не сойти с ума от боли и одиночества: он стал играть сам с собой в игры. Разные игры. Но все они были связаны с присутствием Эммы. То он пытался поговорить с ней, лежа в постели. То пил с ней чай или коньяк на кухне и вел себя так, словно она и на самом деле была жива. А один раз он даже потанцевал с женой, кружась с ней по комнате и придерживая ее за талию. И ему, как ни странно, становилось легче. Что омрачало его жизнь, так это походы на кладбище и визиты сестры Эммы, Анны Майер. Он всегда недолюбливал Анну, считая, что та постоянно настраивает Эмму против него. У него не было никаких доказательств, просто он интуитивно чувствовал это. Он чувствовал, что Анна презирает его за слабохарактерность, за то, что он, по ее мнению, не достоин Эммы, за то, что не в состоянии содержать жену и она вынуждена работать. Алексей действительно не много зарабатывал, хотя и считался директором небольшого мебельного магазина. Но директор – не хозяин. У него был стабильный, но небольшой заработок, которого едва хватало на еду. Что же касается остального, то на это зарабатывала Эмма: одежда, квартирные счета, книги, телефон… Он не мог позволить себе купить жене хорошую шубу, дорогие духи. Но она как-то сама умудрялась подрабатывать и содержать себя достойно. И даже ее искусственная норковая шуба выглядела совсем как натуральная. Так же богато смотрелись и ее фальшивые бриллианты. Быть может, это происходило от того, что на женщине с такой породистой, неординарной внешностью все должно было смотреться дорого.

У Эммы были большие карие глаза с тяжелыми веками, аккуратный маленький нос, слегка припухлые, словно от поцелуев тысяч мужчин, розовые губы. Она была миниатюрна, стройна. Ее кожа, бледная и тонкая, казалась прозрачной, как у младенца. Грудь ее отличалась от груди остальных женщин, которых видел Алексей. Она была не округла, а представляла собой небольшие, налитые соком конусы с размытыми розовыми же сосками. А ее стройные ноги… Он готов был целовать каждый ее пальчик…

В передней раздался звонок. Алексей вздрогнул. Кто бы это мог быть? Ну, конечно, Анна! Вечно приходит, травит душу своими разговорами, задает дурацкие вопросы.

– Привет. – Она вошла, погладила по-матерински нежно щеку Алексея. – Пьешь?

– Вот, немного коньяку…

– И мне налей. Я принесла еды, перекуси, а то и сам скоро протянешь ноги…

Сначала он думал, что она влюблена в него и ходит к нему, чтобы постепенно обосноваться в его жизни и занять место умершей сестры. Но потом, когда он, напившись, несколько раз попытался довольно-таки грубо завалить ее в постель, а она отвесила ему оплеух, понял, что ошибался. Видимо, и она играла сама с собой в подобные его играм свои игры, связанные с иллюзией того, что Эмма жива. Ей, видимо, как и ему, становилось легче, когда она переступала порог их квартиры, где еще витал дух Эммы. Ведь на вешалке все еще висели ее куртки и плащи, в ванной – купальный халат, в спальне на комоде стояли ее духи и шкатулка с драгоценностями.

– Послушай, Аня, ты бы забрала ее побрякушки. Что проку от них теперь, когда ее нет? А так поносишь, да и память останется…

– Ничего мне не надо. Пусть все лежит на месте. Может, пройдет время, и я смогу проще отнестись к тому, что ты сказал, но только не теперь… Ну что, пойдем поужинаем? Да, чуть не забыла, в вашем почтовом ящике – он вечно распахнут и набит всяким мусором, черт бы побрал этих малолетних бандитов! – нашла вот это. – И она протянула ему извещение на ценную посылку.

Алексей покрутил его в руках и, пожав плечами, сунул в карман.

– Понятия не имею, что бы это значило. Ценная посылка, настолько ценная, что ее оценили в десять рублей. Должно быть, какие-то книги или рекламные дела, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Причем на твое имя, – заметила Анна уже в кухне, доставая из сумки принесенные ею баночки с салатами, промасленный пакет с курицей гриль. – Хлеб-то в этом доме найдется?

– Найдется… Слушай, а который сейчас час? Как ты думаешь, почта еще открыта?

– Что, любопытство одолело? Открыта, открыта. Беги за посылкой, а я пока чай заварю, все подогрею…

Он ушел и вернулся буквально через четверть часа. В руках его был довольно большой ящик из фанеры, запечатанный по всем почтовым правилам – с бечевками, похожими на растопленный шоколад печатями из сургуча…

– Такая большая и стоит всего десять рублей? – усмехнулась Анна, доставая ножницы и протягивая Алексею.

– Думаю, что кто-то просто решил сэкономить и оценил посылку по минимуму, чтобы не платить лишнее. Хотя ящик удивительно легкий, как пушинка…

Он разрезал бечевку, принес из кладовой инструменты и вскрыл ящик.

– Какая-то солома… – Он порылся в ней и извлек что-то зеленое, какую-то ткань.

Они оба замерли. И Анна, и Алексей.

– Нет… – прошептала Анна и закрыла ладонью рот. – Этого не может быть.

Бледный как мел Алексей достал из ящика женское платье из зеленой шерстяной материи джерси.

– Это ее платье, Алексей… Я бы узнала его из миллиона платьев. И эти серебряные пуговицы… Что все это значит? Кто мог прислать тебе это платье?

Она пришла в себя первая и, схватив ящик, принялась осматривать его в поисках обратного адреса. В это время Алексей нашел в кармане платья Эммы записку, написанную печатными буквами: «Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма».

Глава 5

Ночь прошла спокойно, и я, как ни странно, крепко спала. Меня не мучили кошмары, я не кричала во сне и не просилась, как маленькая, под одеяло к взрослому дяде-следователю. Конечно, этому спокойствию я была обязана Гарманову. Скромный и неразговорчивый, он сразу же после чая направился в ванную, признался, что уже почти неделю живет, как бомж, в своей прокуратуре, что дома у него неприятности и все в таком духе. И я, честно говоря, обрадовалась такому повороту дела. Стыдно сказать, но его неприятности обернулись для меня покоем. Я сказала ему, что буду только рада, если он поживет у меня какое-то время, и даже отдала ему запасной комплект ключей. Он, в свою очередь, утром оставил мне деньги на продукты и сказал, что будет счастлив, если я приготовлю ему что-нибудь домашнее. Вот это уже был удар ниже пояса. Готовить я не умела. Но просьба Вадима была воспринята мною как приказ. Благо книги по кулинарии имелись. Я быстро отыскала рецепт борща и сразу же обнаружила, что в доме нет практически ни одного компонента, кроме воды. Пришлось тащиться в ближайший гастроном и покупать необходимое: грудинку, овощи, зелень.

Был рабочий день, но идти на работу я не собиралась. Поэтому, вернувшись с продуктами, я вызвала врача на дом и решила честно взять больничный лист. В сущности, оснований для больничного у меня было больше чем достаточно. Еще я знала, что в случае, если участковый врач мне не поверит, что со мной приключилась такая петрушка, Вадим возьмет для меня выписку из больницы, куда меня привезли сразу после того, как нашли на улице Бахрушина… С другой стороны, мне не очень-то хотелось распространяться о том, что со мной случилось. К тому же я и сама-то толком ничего не знала.

Варить борщ оказалось делом хлопотным и неблагодарным. Все, особенно грудинка, варилось медленно и требовало неимоверных усилий. Тело мое еще продолжало болеть. Я не хотела думать о том, что произошло с нами на улице Бахрушина, но мысли все равно возвращались к театральному музею, который находился на этой улице, к примитивному кукольному театрику дореволюционных времен с дерзким Петрушкой, всему тому, что ассоциировалось у меня с этой улицей. Ни испитых физиономий насильников, ни хриплых голосов злодеев, ни острой боли от ножевых ран – ничего такого моя память не выдавала. Видимо, таким образом – стерев из памяти определенный фрагмент моей жизни – мой организм защищался.

Когда я положила в густой и наваристый борщ заправку из овощей с томатом и он окрасился в красивый свекольный свет, в дверь позвонили. То, что это не Гарманов, я знала наверняка: перед уходом он сказал, что будет предупреждать меня о своем приходе, чтобы я лишний раз не дергалась, услышав звонок в передней. Баська теперь никогда не позвонит в мою дверь. Тогда кто же это? Один из насильников, который, зная о том, что я осталась жива, пришел, чтобы добить меня?

Я, едва дыша, подошла к двери и заглянула в «глазок». И сразу же поняла, что я действительно повредилась рассудком: это же была участковая врачиха, которую я недавно вызвала! Надо же так перетрусить, даже забыть о том, что было всего лишь пару часов назад!

– Что случилось, Валечка? Подцепила вирус? – спросила она меня по-свойски, поскольку давно знала меня и лечила в свое время от простуд да ангин. И тут я вспомнила, что, вызывая врача по телефону, я сказала тетке из регистратуры, принимавшей у меня вызов, что у меня температура, кашель, насморк. Словом, выдала ей все как обычно, по инерции.

– Надежда Андреевна, меня изнасиловали, – призналась я и, услышав свой голос, озвучивший то, что со мной произошло, заревела. Не произнеси я этого страшного слова, может, и сдержалась бы. Но тут еще Надежда Андреевна назвала меня так нежно, Валечкой. Моя мама далеко, кому поплакаться? Не Гарманову же! Как же мне сейчас не хватало Баськи!

– Изнасиловали? – повторила врач и покачала головой. – Ты обращалась в милицию?

– Нет, – соврала я. – Зачем? Как-нибудь переживу, залижу раны и буду жить дальше. Травиться, вскрывать себе вены и вешаться не собираюсь, обещаю.

– Ты хорошо держишься, – вздохнув, ответила Надежда Андреевна. – Хотя бы в этом плане я спокойна. Но если вы, девчонки, не будете обращаться в милицию после того, как вас изнасиловали, то насильника так и не поймают… – Она сделала небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, а потом произнесла чуть слышно: – У моей хорошей знакомой вон дочку тоже изнасиловали и выбросили, как ненужную вещь, прямо из окна квартиры на асфальт… Она разбилась. Насмерть.

Я сразу же подумала, естественно, что речь идет о моей Баське. Наверное, предположила я, Надежда Андреевна знакома с тетей Зоей Басовой.

И тут вдруг услышала:

– Скоро сорок дней будет. А какая девочка была!.. – По щеке ее скатилась слеза. – А теперь вот ты. Что случилось? Кто этот подонок? Ты его хотя бы знаешь?

– Нет. И меня тоже выбросили из окна. И подружку мою, Баську. И она тоже умерла… Это было всего несколько дней назад, а если точнее, то восьмого ноября, в пятницу. А я вот жива, ударилась, конечно, тоже. Сотрясение и все такое, но вообще-то я как-то удачно упала, если можно так сказать…

– Тебе больничный лист нужен, да и в больницу лечь необходимо…

– Я уже лежала. Только вчера вышла. Но не выписалась, а просто ушла, один хороший знакомый уговорил врачей отпустить меня домой. Мне профилактику сделали…

Надежда Андреевна осмотрела меня, назначила курс лечения и сказала, что сама пришлет ко мне свою знакомую медсестру, которая будет мне по утрам делать уколы. «Она недорого берет и умеет держать язык за зубами». Я поблагодарила докторшу, проводила ее и вернулась на кухню, где у меня доваривался борщ. Оставалось только бросить зелень…

Гарманов не звонил. Тишина в комнате давила на уши. Я не знала, чем себя занять. Не было ничего такого, что могло бы мне в тот момент поднять настроение. Даже если бы мне сообщили, что убийцы Баськи найдены и посажены в тюрьму, пусть даже и расстреляны, мне бы не стало от этого легче. Я знала, что теперь моя жизнь будет отмеряться по принципу: до Бахрушина и после. «До» – была безоблачная комфортная жизнь с приличным окладом, тихой и несложной работой, встречами с Баськой и походами на дискотеки и в кафешки. А вот «после» представлялось мне теперь черной полосой, которой не видно конца. И без Баськи.

Я взяла лист бумаги и, написав Вадиму записку: «Борщ на плите, я скоро вернусь», – вышла из квартиры. Мой путь лежал на улицу Бахрушина. Теперь уже она не представлялась мне такой заманчиво-театральной и тихой, какой я знала ее до того, как меня подобрали там вместе с останками моей любимой подруги. Я на метро доехала до «Павелецкой», вышла напротив вокзала и, свернув за угол, двинулась навстречу неизвестности. Проходя мимо жилых домов, я спрашивала себя, где именно нас обнаружили, возле какого дома. И только пройдя метров триста после поворота, я вдруг остановилась как вкопанная и поняла, что нашла то самое место, которое искала: небольшая площадка перед кирпичной девятиэтажкой отличалась от остальных характерным признаком происшедшего здесь несчастья. Это был грубый и нелепый рисунок, силуэт, как я поняла, моей покойной подруги, начерченный жирным белым мелом на залитом – уже успевшей засохнуть и потемнеть – кровью асфальте. И еще – бесчисленное количество затоптанных окурков под ногами. Видимо, много людей сбежалось посмотреть на двух избитых, окровавленных и изнасилованных девушек, одна из которых к тому же еще была мертвой. В основном эти окурки принадлежали тем, кто по долгу службы приехал сюда, чтобы провести на месте преступления определенную работу, но были, конечно, и толпы зевак, это как водится. Вадим Гарманов тоже курит, значит, среди окурков есть и его…

Я поймала себя на том, что думаю о чепухе и что мои мысли об окурках не что иное, как неосознанное желание не думать о главном: о нас с Баськой.

Однако я подняла голову и посмотрела на ряд окон на втором этаже дома, чтобы попытаться определить, из какого именно окна нас выбросили, словно мешки с картофелем. Судя по тому, где, на каком уровне по отношению к окнам располагался белый меловой рисунок, интересующее меня окно должно было находиться напротив. Я сделала несколько шагов поближе к стене дома, как вдруг заметила еще одно темное пятно на асфальте. Должно быть, это было то самое место, где нашли меня, а пятно не что иное, как моя кровь. Я же ударилась головой, к тому же на моем теле были порезы…

Быстро обойдя дом, я приблизилась к скамейке возле того подъезда, где, по моим расчетам, должна была находиться квартира, в которой и произошло, по сути, убийство Баськи. На скамейке сидела пожилая женщина и вязала крючком.

– Здравствуйте, – поздоровалась я. – Вы извините меня, пожалуйста, но я – подруга девушки, которую убили здесь несколько дней назад…

Женщина тотчас отложила вязание и посмотрела на меня с неподдельным любопытством. Видимо, она вышла из дома, чтобы не только подышать свежим воздухом, но и набраться впечатлений. И тут такой визит… Конечно, она теперь просто обязана рассмотреть меня с головы до ног, чтобы вечером рассказать о моем приходе своим соседкам-подружкам. «Представляете, сижу себе на скамейке, вяжу, и вдруг подходит девица, такая из себя, и говорит…»

– Ужасная история, – вдруг вполне искренне посетовала женщина и покачала головой. – И непонятная. У нас такой тихий дом, такой тихий подъезд, да и хозяйка квартиры, Людмила Борисовна, тихая интеллигентная женщина. Вы бы видели ее, когда все это случилось… Она вернулась из поликлиники, а в ее квартире полно милиционеров, каких-то посторонних людей с фотоаппаратами, экспертов, я думаю… Я не видела ее с тех самых пор и, хотя мы с ней в приятельских отношениях, не могу набраться смелости прийти к ней, расспросить обо всем. Хотя, конечно, все это любопытно и совсем уж, повторюсь, непонятно. Женщина она одинокая, у нее никого нет. Соседи говорят, что в тот день и криков-то никто никаких не слышал, девочки не кричали… Может, обкуренные были или пьяные до бесчувствия, не знаю. Но откуда эти парни взялись?

– Парни? – Меня бросило в пот. – Вы видели их?

– Да нет, их вроде бы никто не видел. Но говорят, что мужчин должно было быть двое, а иначе как? Вроде бы наследили они в квартире, отпечатки башмаков на полу оставили, бутылку водки или шампанского, два стакана… Я только не могу понять, как они могли к Людмиле зайти и зачем им вообще понадобилось вламываться в чужую квартиру. Она же пенсионерка, почти все время дома сидит. Разве что выследили, что она в определенные дни по вечерам ходит к врачу в поликлинику? Дверь, говорят, не взламывали, а открыли чуть ли не родным ключом. Откуда, спрашивается, у них ключ?

Соседка оказалась разговорчивой, и я слушала, боясь перебить ее неосторожным вопросом. После того как женщина поделилась своими первыми впечатлениями о случившемся, она поинтересовалась, что известно мне об этом событии. Я сказала, что ничего не знаю, кроме того, что мою подругу убили и выбросили из окна.

– Молоденькая, говорят, совсем, хорошенькая…

– Да, она была молодая и красивая, – проговорила я не своим голосом, с трудом сдерживая слезы. – В какой квартире живет ваша Людмила Борисовна?

– А на что тебе? Хочешь подняться к ней? Не стоит. Она и так с сердцем слегла. Зачем ей лишний раз волноваться?

Но я не послушала ее и все равно вошла в подъезд. Номер квартиры было вычислить нетрудно. Я поднялась на второй этаж и застыла перед табличкой с цифрой «42». Мне показалось, что эту табличку я уже видела. И я ее действительно видела, как же иначе?! Но какие силы заставили меня прийти сюда с Баськой? Чем нас сюда заманили? Мы никогда бы не пошли с чужими мужчинами в незнакомую квартиру. Значит, мы – я или Баська – были знакомы с ними.

Я позвонила. Мне долго не открывали. Когда же за дверью послышались шаги, я вся напряглась и поняла, что не готова к разговору с незнакомой мне женщиной, пусть даже и косвенно связанной со смертью Баськи.

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста. Мне надо с вами поговорить.

– Я спрашиваю: кто там? – повторил тихий старческий голос, и за дверью шумно вздохнули. – Ну что еще там?..

– Людмила Борисовна, если вы не откроете мне, я все равно останусь ждать под дверью… Откройте, это очень важно.

Я хотела ее увидеть. А вдруг я узнаю ее? Может, по фотографии, которую мне показывал Гарманов, я не узнала, а живую – узнаю? Или отреагирую на ее голос? Может, это какая-нибудь старинная приятельница моей мамы, к примеру? Или наша бывшая сотрудница, вахтерша, предположим?

И она открыла. Почувствовала, наверное, в моем голосе упрямство и поняла, что я так просто не оставлю ее в покое. К тому же если она ни при чем, то что ей стоит ответить мне на довольно простые вопросы?

– Вы кто? – услышала я усталый голос.

На пороге стояла высокая худая старуха, очень бледная, с голубыми кудряшками на голове и в голубом халате. Губы ее были плотно сжаты. Она смотрела на меня страдальческим взглядом человека, которому пришлось много пережить.

– Я – одна их тех девушек… – сказала я и почувствовала вдруг, как меняется взгляд старухи. От нее пошло какое-то тепло. Дверь распахнулась, Людмила Борисовна взяла меня за руку и втянула за собой в квартиру:

– Проходи… Ты как же дошла? Мне сказали, что ты вся изранена.

– Понимаете, я ничего не помню, – всхлипнула я. – Ничего. И я подумала, что, может, если окажусь у вас, в вашей квартире, то вспомню лица этих гадов…

– Заходи, милая, заходи. Извини, что не впускала. Я сама места себе не нахожу… На старости лет такой ужас пережить. Представляешь, прихожу, а в доме – чужие люди… Под окном – девушки лежат… в крови… Никогда не забуду.

Конечно, она была здесь ни при чем. Это было понятно сразу. Открытое чистое лицо с ясным взглядом голубых глаз. Вокруг вообще было много голубого: занавески на окнах, покрывало на кровати.

– Вы не можете мне рассказать, что увидели тут, когда вернулись из поликлиники? Где была кровь? Следы? Водка? – Я решила воспользоваться той информацией, которую мне предоставила словоохотливая соседка.

– Ты сядь сначала, успокойся. Хочешь чаю?

Я молча кивнула головой. Меня всю колотило. Я смотрела по сторонам, но ничего не узнавала. Кроме того, в голову мою снова полезли мысли о тех странных приступах-наваждениях, которые появились у меня после перенесенного мною стресса. Ведь это были не обрывки сна, а что-то другое, непонятное, страшноватое, но очень похожее на правду. Фрагменты сцен из чужих жизней. Я, прикоснувшись к чужим вещам или надев их, на какие-то мгновения становилась тем человеком, кому они принадлежали, и испытывала те чувства, что и они, видела и слышала то же, что и они. Понятное дело, рассказывать об этом я никому не собиралась, но кто бы знал, как же мне хотелось снова и снова проверять мои предположения… А что, если в моей голове после падения повредился или сместился в сторону какой-то участок головного мозга, и теперь я мыслю несколько иначе, чем другие? Я изменилась. Я чувствовала это. И разве сам тот факт, что я спустя несколько дней после того, как меня изнасиловали и избили, спокойно перемещалась в пространстве вместо того, чтобы лежать в больничной палате, не говорил о том, что мой организм неведомым мне образом защищает меня и не дает уйти в себя, уйти в болезнь и тоску по Баське? Да, я много плакала, слезы так и текли из моих глаз, но я прекрасно отдавала себе отчет в том, что жизнь моя из-за этой трагедии не закончится. Что для начала мне важно будет найти убийцу Баськи, а уж потом жизнь сама подскажет, как мне жить дальше. Была, правда, и еще одна странность, которую я раньше за собой не замечала: мои страхи. С одной стороны, то, что произошло со мной, я воспринимала как здоровый человек, который надеется, что время залечит как физические, так и душевные раны. Но, с другой стороны, время от времени на меня наползали, как кладбищенские черви, страхи перед смертью. И мне было трудно себе представить, что было бы со мной, если бы Гарманов, удивительно понятливый и добрый человек, не согласился провести хотя бы мою первую ночь после больницы рядом.

…Людмила Борисовна принесла чай, варенье, пирожки.

– Диван был разложен, – сказала она, стараясь не смотреть мне в лицо. – На нем – кровь… Много крови. Диван я попросила вынести из квартиры, поближе к мусорным бакам. На столе была бутылка с остатками шампанского и два бокала. Это мои бокалы… – Она задумалась, не понимая, видно, зачем говорит мне о таких деталях. – Окно было распахнуто, на подоконнике размазана кровь…

– А вещи? Наши вещи?

– Нет. Ничего не было. Может, к тому времени, как я вернулась, что-то успели уложить в пакеты, они же все укладывали: окурки, бокалы с отпечатками пальцев…

– На нас не было одежды?

– Нет. Хотя… Не могу сказать точно. Кажется, на твоей подружке что-то было…

– В котором часу нас нашли? Вечером?

– Часов в восемь, в половине девятого. И ты ничего не помнишь? Совсем?

– Ничего. Абсолютно. В памяти осталось только, как я вышла с работы, зашла в гастроном, купила шоколад, печенье…

– Подожди, печенье? Какое?

– Датское. В красивом таком пакете…

– Видела я этот пакет. И плитку «Российского» шоколада видела. Все правильно. Только все это непочатое. Люди из милиции все забрали, в пакеты сложили, я еще подумала, что для экспертизы, и забрали. Думаю, тоже из-за отпечатков.

Мне стало легче. Значит, что-то все-таки в моей памяти осталось. Это обнадеживало.

– А что еще помните?

– На мыле в ванной комнате тоже следы крови, такие розовые… Должно быть, эти изверги руки мыли.

Я вдруг подумала о том, что и у Людмилы Борисовны с психикой все в порядке, раз она вполне адекватно реагирует на мои вопросы и так обстоятельно все рассказывает. Ведь, в сущности, не она же виновата, что кто-то пробрался в ее квартиру и воспользовался ею для таких вот низменных целей…

– На соседней улице, на Татарской, месяца полтора назад тоже девушку изнасиловали, порезали и выбросили из окна. А хозяйка квартиры ни сном ни духом, как говорится, ничего не ведала. Она вообще в тот день к своей сестре ездила в Одинцово… Это мне соседи рассказали. Может, поэтому мне чуть полегче стало. Я подумала, что, раз так, уж меня-то не будут подозревать в пособничестве бандитам… Не только у меня такая история произошла. Но квартиру эту я решила продать. У меня уже и покупатели есть. Надо только найти что-нибудь подходящее в этом же районе…

Мы посмотрели друг на друга и почему-то отвернулись. Непроизвольно. Словно нам обеим стало стыдно перед теми, кого уже не было в живых, за то, что мы посмели думать о своем будущем.

– Может, это хорошо, что ты ничего не помнишь? – сказала мне на прощание Людмила Борисовна, проникшись ко мне и разделяя мои чувства. – А?

– Посмотрим… – ответила я неопределенно, думая о том, что через пару дней мне придется идти на похороны Баськи. Меня так и подмывало, оказавшись в прихожей Людмилы Борисовны, зацепить какую-нибудь ее вещь, чтобы проверить на ней свои «видения». Но удачного момента я так и не выбрала, а потому ушла несолоно хлебавши. Да и что я могла увидеть или прочувствовать, накинув на плечи старушечий плащ или косынку? Перенестись на несколько минут в какой-нибудь парк, где собираются такие вот божьи одуванчики, чтобы станцевать с каким-нибудь подвыпившим старичком «ламбаду» или «летку-енку»? Или пройтись по магазину в поисках приличных сосисок или обезжиренного молока? Вот если бы в квартире каким-то чудом задержалась вещица Баськи или моя…

Я только в этот момент вспомнила, что вместе с сумочкой у меня пропал мой мобильник.

Глава 6

«Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма». Эта записка, вложенная в карман платья Эммы, не шла из головы. Анна давно вернулась домой, приняла душ и легла в постель, но сна не было. Кто же посмел сыграть с несчастным вдовцом такую злую шутку? Хотя главная шутка была впереди. Ведь пока Анна с Алексеем пребывали в шоке от полученной посылки, полчаса, объявленные в записке, пронеслись, как одна минута. И поэтому, когда в передней раздался звонок, они оба подскочили как ужаленные и бросились врассыпную. Анна пришла в себя в ванной. Алексей забился в кладовку. Они вели себя как идиоты. Первой взяла себя в руки Анна. Приблизившись к двери, она взглянула в «глазок» и, увидев незнакомую женщину, открыла дверь.

– Какого черта? – спросила она, с трудом подавляя в себе внутреннюю дрожь. У нее даже скулы свело от нервного перенапряжения. – Что вам надо?

– За уборку подъезда собираю… С вас десять рублей, – сказала анемичного вида растрепанная женщина в болоньевой куртке и синих трикотажных брюках, как-то странно разглядывая Анну. – Вернее, всего пять. Хозяйка-то померла, значит, только с мужа, Алексея, пять рублей.

Анна в сердцах швырнула ей деньги и захлопнула дверь.

– Нашла время приходить… Алексей, выходи… Ей-богу, ведем себя как дети. Чего испугались? Кто-то нарочно все это подстроил с посылкой, запиской… Посмотри, буквы печатные. Это специально, чтобы невозможно было определить почерк. У тебя есть враги?

Алексей, рухнув на стул, плеснул себе еще коньяку и выпил залпом. Закусил лимоном, и лицо его при этом скривилось.

– Враги? Кто? Кому я особенно нужен? Чертовщина какая-то… Только психически больной человек мог бы придумать такое… Надо же додуматься: послать посылку с платьем Эммы.

– Надо бы в милицию сообщить. Все это очень опасно…

– Почему опасно?

– А если бы у тебя было слабое сердце? Ты подумал об этом? Да от такой посылки не то что сердце откажет, крыша съедет! Поэтому я и спрашиваю: у тебя есть враги?

– Говорю же, нет.

– Подожди. А как же платье? В том, что это ее платье, я нисколько не сомневаюсь. Она же шила его у Лизки Гусаровой, оно единственное в своем роде. К тому же… – Анна взяла платье – осторожно, словно это была змея, – и поднесла к носу. – Оно пахнет Эммой, ее духами. Ее кожей. Я знаю этот сладковатый запах, молочный, немного ванильный… Кто был вхож в вашу квартиру и мог взять это платье? Может, Эмма сама давала кому-нибудь его поносить?

– Эмма? Не знаю… Вообще-то, это на нее не похоже…

– Алексей, ты, главное, успокойся, возьми себя в руки. Давай думать, что посылку прислал действительно какой-то сумасшедший. Тогда будет легче и тебе, и мне. Значит, она не могла никому дать свое платье… Правильно. Будь оно старое или испорченное, можно было бы предположить, что она могла отдать его бедным. Каким-нибудь соседкам, знакомым на работе. Но платье почти новое, дорогое… Как оно могло оказаться у чужого человека? Как?

Вопрос был риторическим, ответа на него пока что не существовало.

– Ты сейчас ложись спать. Платье мы положим обратно в ящик, вот так, и задвинем под стол. Забудь пока обо всем этом кошмаре. Пойдем, я уложу тебя в постель… – Она подхватила совершенно безвольного Алексея под мышки и помогла ему добраться до спальни. – Ну что это ты совсем раскис… Нельзя же так! Держался-держался, и на тебе!

Уложив его одетого на кровать и прикрыв пледом, Анна вернулась в кухню, перемыла посуду и сварила себе кофе. Сидя возле окна с чашкой кофе и сигаретой, она пыталась понять, какие же истинные чувства она испытывает к своему зятю. То, что она его откровенно презирала и испытывала к нему чувство жалости, это было понятно и привычно с самого начала их знакомства. Она никогда не могла понять, что ее сестра, такая яркая и незаурядная женщина, могла найти в этом ничего собой не представляющем мужчине. Возможно, надежность и домовитость, чего так не хватает в современных мужчинах. Хотя Эмма с самого начала их брака с Алексеем говорила сестре, что любит своего мужа и вполне счастлива с ним. Возможно, это был самообман, но Эмма всегда отличалась скрытностью, а потому истинных ее чувств к мужу так никто и никогда не узнал. Никто ничего не знал о том, чем именно занималась Эмма у себя на работе, за что ей платили, судя по всему, неплохие деньги. Эмма могла позволить себе дорогие вещи, украшения, настоящую цену которых от мужа тщательно скрывала. Она не могла солгать Анне, своей сестре, но от мужа правду скрывала, лгала во благо, тем самым, видимо, не желая травмировать его мужское самолюбие – ведь ясно было, что она зарабатывает на порядок выше его. Внешне семейная жизнь Эммы выглядела вполне благополучной и спокойной. Но все же чувствовалась в отношениях между мужем и женой какая-то фальшь… Быть может, Эмма с трудом скрывала растущее раздражение к опостылевшему мужу, или же Алексей тщательно маскировал свою развившуюся чрезмерно ревность к жене. Про ревность Эмма сама рассказывала Анне. Говорила об этом вскользь, пожимая плечами: мол, причин нет, а он ревнует. Что касается ее – предположительно – неприязненного отношения к Алексею, так это было лишь догадкой Анны, которая, основываясь на собственном чисто субъективном мнении, не хотела видеть в Алексее мужчину. Не нравился он ей до отвращения. Хотя внешне он мало чем отличался от остальных, ничем не примечательных мужчин: среднего роста, нормального сложения, даже обаятельный. Видимо, ее чувство строилось лишь на голой интуиции.

Теперь же, когда Эммы не стало, в ее смерти она винила Алексея. Почему именно Эмма села за руль машины и одна поехала на дачу? Неужели Алексей сам не мог выкроить время для того, чтобы поехать туда и укрыть розы, перекрыть краны или слить остатки воды из емкости… В сущности, это чисто мужская работа. И вот для того, чтобы заниматься этим, Эмма надела почему-то свое новое вечернее платье, да к тому же еще именно то, которое из принципа не надела бы и под дулом пистолета… Так почему, почему она надела это платье? Этот вопрос мучил Анну больше всего. Чтобы нарочно превратить его в дачную рабочую одежду и тем самым подчеркнуть свое отношение к Лизке Гусаровой? Но это же абсурд!

Ночь после смерти сестры Анна провела без сна. Перед глазами стояла Эмма, живая, улыбающаяся, и протягивала к ней руки. Она словно звала ее за собой куда-то… Потом сознание затуманивалось мрачными картинами из морга: останки Эммы, какие-то черные, закопченные фрагменты ее тела… Какая чудовищная, нелепая смерть…

Анна уже на следующий день приехала в прокуратуру, чтобы выяснить, при каких обстоятельствах погибла сестра. И узнала, что машина, в которой Эмма ехала на дачу, слетела с трассы и, несколько раз перевернувшись на склоне, врезалась в росшие внизу деревья и взорвалась. Произошло это поздним вечером, и свидетелей аварии пока не найдено. Точное время аварии определить трудно, поскольку машина горела довольно долго, прежде чем ее заметили и сообщили в органы. Конечно, Эмма была плохим водителем, это факт. Она панически боялась скорости и вела машину очень осторожно и аккуратно, стараясь как можно реже идти на обгон. И если до того трагического случая она и ездила одна на машине на дачу, то делала это лишь по крайней необходимости. К примеру, ей надо было перевезти туда какие-то вещи, а у Алексея внезапно появлялись срочные дела, и он не мог поехать сам. Или же надо было ехать на дачу собирать клубнику, а Алексей в то время находился в командировке. Но ехать на дачу холодным ноябрьским вечером, да еще и одетой как для светского раута, в тоненьком вечернем платье и туфлях на шпильках? Как же это было не похоже на рассудительную и весьма практичную и трезвую Эмму. Может, она ехала вовсе и не на дачу? Но сам Алексей подтвердил, что она позвонила ему в тот самый день, когда все это и случилось, и сказала, что собирается сама лично, не откладывая до заморозков, поехать на дачу и укрыть растения. Добавила, правда, что по пути заедет в какой-то магазин за глиняными горшками, чтобы некоторые растения («Кажется, герань…» – твердил, как сомнамбула, Алексей) из грунта пересадить в горшки и перевезти домой. Но в машине никаких горшков не оказалось. Значит, в магазин она не заехала. Или забыла, или не успела, или просто передумала.

– А ты где был вечером? Почему сам не мог отвезти ее на дачу? – все-таки не выдержала и спросила его Анна по дороге из морга домой. – Какие у тебя-то были важные дела?

– Мы принимали товар, – ответил он осипшим от волнения голосом. – Мы целую неделю ждали эту фуру, и я должен был присутствовать при разгрузке. В прошлый раз напутали с документами, а я ответственное лицо…

Но она не собиралась добивать его. Ему и так хватило с лихвой. Он и сам тем утром напоминал труп…

«Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма». Записка с того света. Кому могло понадобиться написать ее? Какой в этом смысл? То, что автор этого послания испытывает к Алексею определенные отрицательные чувства, понятно. Но кто и за что?

Глава 7

Я вернулась домой затемно. Еще подходя к дому, посмотрела в окна – свет не горел, это означало, что квартира пуста и Гарманов еще не пришел. Странное дело, но я почему-то чувствовала вину за свое долгое отсутствие, а потому, едва оказавшись дома, первым делом порвала записку про борщ, оставленную на тот случай, если бы Вадим пришел раньше меня, и постаралась принять совершенно домашний вид, чтобы ему и в голову не пришло, что я долго отсутствовала. Быть может, это чувство было вызвано тем, что своим визитом на квартиру, где произошло убийство Баси, я нарушила определенный ход вещей или помешала ходу следствия. А что, если, удовлетворяя свое любопытство, я спугнула убийцу?

Рассуждая подобным образом, я надела свободный свитер, широкие брюки, повязала фартук и от нечего делать приготовила салат. Затем заварила чай, после чего, услышав звонок в передней, как блудливая жена, только что вернувшаяся со свидания с любовником, как ни в чем не бывало с выражением крайней озабоченности и нежности на лице пошла открывать.

– Привет. – Вадим протянул мне тяжелый пакет. – А вот и я. Можно?

Не знаю почему, но я страшно разволновалась и даже, как мне кажется, покраснела. Мне было ужасно приятно, что и этот вечер я проведу не одна и что на свободном диване будет спать настоящий мужчина, следователь и вообще очень серьезный и надежный человек. Еще я подумала в ту минуту, когда увидела его на пороге своей квартиры, что была бы счастлива иметь такого брата. Почему брата, а не любовника? С братом проще, спокойнее…

– Вадим, я приготовила борщ, – выпалила я прямо с порога, принимая из его рук пакет и чувствуя, что мне не так-то просто смотреть ему в глаза. – Готовила по книге, потому что не очень-то разбираюсь в стряпне. Но мне кажется, что он вполне съедобен.

– Борщ? Вот это да! А как настроение? Самочувствие?

Мне показалось, что и мой гость чувствовал себя не совсем уверенно в моем присутствии. И тоже не смотрел мне в глаза. Видимо, нам обоим требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть друг к другу и не смущаться по пустякам.

– Настроение? Вам сказать правду или соврать?

– Правду.

– Настроение у меня как у девушки, которую изнасиловали несколько дней назад и попытались убить. Душа и тело болят, голова отказывается делиться правдой, и чувство такое, словно я сошла с ума. А если соврать, то настроение прекрасное и чувствую я себя превосходно…

– Понятно. Тогда давай ужинать. В пакете продукты и немного личных вещей. Может, перейдем на «ты»?

– Если получится.

Вадим достал из пакета полотенце, белье и отправился в ванную. Его довольно долго не было, и за это время я успела дважды подогреть в микроволновке ужин. Я представляла себе, что я жена Гарманова, что мы вот уже несколько месяцев женаты и я все еще продолжаю испытывать к нему нежные чувства. Я так расфантазировалась, что, когда он действительно появился на кухне, розовый, чистый и такой домашний, мне показалось, что было бы очень естественным, если бы он, склонившись надо мной, поцеловал меня хотя бы в щеку. Но он, конечно, ни о чем таком и не помышлял. Улыбнувшись появившейся перед ним тарелке с борщом, густо посыпанным укропом, Вадим принялся за ужин.

– У вас интересная работа… – пролепетала я, с восхищением рассматривая его красивую голову, черные блестящие волосы, густые ресницы, скрывавшие глаза. Ален Делон ему и в подметки не годился.

– У тебя, – поправил он меня. – Интересная, но отнимает все время. Моя жена не выдержала и бросила меня, поэтому я один. Борщ, кстати, отменный, сто лет не ел ничего подобного…

Я тоже немного поела, несколько ложек – больше не могла, потому что уже очень скоро почувствовала приступ тошноты и страха. Мысль о том, что Гарманов не может здесь ночевать так долго, как мне это потребуется, вызвала в душе ужас. Что будет со мной дальше? Как мне жить с таким непонятным и страшным прошлым?

– Тебе плохо? – услышала я и почувствовала, как в голове моей начинает шуметь, а к горлу подкатывает горечь.

…Очнулась я на диване. Вадим одной рукой держал меня за руку, другой гладил по голове.

– Успокойся, все прошло… Это был легкий обморок. Скоро приедет врач, он тебя осмотрит, и если потребуется, то вернешься в больницу.

– Я не хочу в больницу, – заскулила я и, прижавшись к руке Вадима, заплакала. Нервы были ни к черту.

– Не захочешь, значит, останешься дома. Я и сам терпеть не могу больниц. Понимаешь, я не врач, но и я вижу, что с тобой творится что-то не то, ты нездорова, тебя мучают страхи…

– Я выпью лекарство, и все пройдет…

Вечер был испорчен. Вадим, вероятно, тоже чувствовал свою вину за то, что позволил мне так рано покинуть больницу. Поэтому, когда приехал его знакомый врач, которого он вызвал, когда я была без сознания, он, уединившись с ним на кухне, должно быть, рассказал ему мою историю.

Врач, симпатичный лысоватый мужчина с подвижным лицом и веселыми глазами, одним лишь своим оптимистическим видом подействовал на меня лучше всякого лекарства.

– Побольше ешь, спи, смотри комедии и три раза в день пей вот эти красненькие таблетки. Через пару дней все твои страхи исчезнут без следа, вот увидишь… А что касается твоего физического состояния, то ты сделала совершенно правильно, что вызвала участкового врача и рассказала обо всем, что с тобой случилось. И те уколы, которые она тебе прописала, помогут скорее восстановиться и набраться сил. Время все лечит, ты же понимаешь…

Он разговаривал со мной так, словно мы были с ним в дружеских отношениях, и я просто не могла, не имела права не согласиться с ним или не поверить ему. Когда он ушел, я поняла, что он уже наполовину вылечил меня от моих страхов. Такой вот человек.

Я спокойно вернулась на кухню, перемыла посуду и, постелив постель Вадиму, стала укладываться спать сама.

– Если хочешь, я могу спать с тобой, – вдруг услышала я, и щеки мои запылали. Такого я не ожидала.

– Что вы сказали? – переспросила я, чтобы выяснить, не померещились ли мне эти слова.

– Я сказал, что могу спать с тобой в одной комнате, – как ни в чем не бывало ответил Вадим и предложил мне сесть рядом с ним на диван.

– Но ведь здесь только один диван… И в спальне… одна кровать…

– Мы можем спать на одном диване, но под разными одеялами. Если ты, конечно, захочешь. Так, во всяком случае, ты точно будешь знать, что не одна, что я рядом с тобой…

– Не знаю…

Я действительно не знала, как себя вести. Сначала мне показалось, что он сказал это нарочно, чтобы проверить меня, как я поведу себя, что скажу. Но я, надо признаться, не особенно долго думала, перед тем как согласиться. Перспектива хорошенько выспаться под боком у следователя прокуратуры стоила того, чтобы рискнуть и побыть хотя бы одну ночь самой собой. А чего ради придумывать то, чего нет, если можно вести себя естественно? Пусть он знает, что мне действительно будет куда легче, если он ляжет рядом. Тем более если речь идет о разных одеялах! Да и чего мне его стесняться, если он и без того знает обо мне то, чего даже я, быть может, не знаю сама?!

Я принесла в комнату еще одну постель и устроилась возле стенки. Сначала легла я, в пижаме, скользнула под одеяло со скоростью света. Затем, погасив большой свет и включив ночник, разделся и лег под свое одеяло Вадим. Повернулся ко мне, положил свою руку мне на плечо и вдруг спросил:

– Послушай, Валентина, если ты не очень хочешь спать, можно я тебя кое о чем спрошу?

Я напряглась, даже представления не имея, о чем может пойти речь.

– Конечно, спрашивай…

Я лежала ни жива ни мертва и просто млела от счастья, что лежу на одном диване с таким мужчиной. От него исходило такое сильное мужское обаяние, что тело мое, завернутое в предательски толстое, мешающее чувствовать одеяло, запылало от одной мысли, что мы могли бы лежать под одним одеялом…

– Как ты думаешь, какая причина может не позволить женщине надеть платье, которое ей очень нравится, которое ей сшила ее портниха и которое к тому же очень дорого стоит?

Да, это был, конечно, вопрос жизни и смерти. Платье, портниха… Я ничего не понимала. Тем более что я ждала совершенно других вопросов. К примеру: можно я поцелую тебя в щеку? в губы? обниму за плечи? положу руку на…

– Понимаешь, – Гарманов придвинулся ко мне, и я почувствовала на своем лице его теплое дыхание и неуловимый запах мужского одеколона, – погибла одна женщина.

– Да?.. – Мне показалось, что он чуть не коснулся своими губами моих губ. И меня снова бросило в жар. – Погибла? Какой ужас…

– Да нет, не в том дело. Погибла женщина. В автокатастрофе. Ее машина слетела с трассы в низину, врезалась в деревья и взорвалась. Думаю, она уснула за рулем… Понимаешь, тело сильно обгорело…

Я подумала, что Гарманов сошел с ума. Он забылся. Забыл, что лежит рядом с девушкой, которую надо с помощью психиатров лечить от страхов. А вместо этого он решил рассказать ей на ночь байку про сгоревшую женщину. Ну не дурак? Или же у него свой метод выведения из депрессии? Мне стало даже смешно…

– Действительно, страшная история. Но ведь здесь все ясно.

– Да. Я тоже так думал. Но недавно ко мне пришла ее родная сестра и рассказала довольно странную историю о платье Эмилии. Эмилия – это имя погибшей женщины.

– И что же это за история?

– Как говорит Анна, сестра Эммы, она не могла надеть в день смерти то платье, в котором ее нашли… Ни за какие деньги, ни по какой причине. Из принципа.

– И что же это за платье? И почему она не могла его надеть? Оно что, было ей мало или, наоборот, велико?

– В том-то и дело, что платье сидело на ней, как я понял, идеально. И фасон, и пошив, все отличало это платье… Мне трудно говорить на эту тему, потому что я мужчина и мои слова могут выглядеть нелепыми… Но сестра этой женщины утверждает, что Эмма не могла надеть это платье по той причине… Вернее, это же я в самом начале нашего разговора попросил тебя попробовать назвать мне известные причины, по каким женщина не может надеть платье, которое ей очень нравится.

– Ну, хорошо. Я про себя, конечно. К примеру, я не надела бы платье, с которым у меня связаны определенные неприятные ассоциации. Больше того, я бы постаралась избавиться от этого платья… Кстати, – вдруг вспомнила я, – а что было на мне в тот самый вечер? Меня нашли без одежды? Ведь когда ты привез меня из больницы домой, на мне была только больничная одежда…

– Ты отвлеклась. А мы так не договаривались.

– И все-таки.

– Тебе это очень важно?

– Конечно.

– На тебе ничего не было.

Вот этого я боялась больше всего на свете. Значит, я лежала на улице голая, в крови… Боже…

– Так что там про платье? Ассоциации. Это я понял. Еще, – потребовал он. Мужлан. Грубиян. Я подтянула колени и почувствовала, как двинула ими по коленям лежащего совсем рядом Вадима.

– Еще? Я не надела бы платье, если бы ткань оказалась колючей…

– Нет, не то. Говорю же, платье было идеальным. И не кололо. Его сшила портниха…

– Портниха. – Я предположила, что причина могла быть связана с портнихой. – Портниха, – повторила я. – Понимаешь, даже если бы я поссорилась с портнихой, я бы все равно надела это платье. Стоп… Существует еще одна причина, по которой я бы не надела это платье. Пятна! Пятна, которые не выводятся.

– Нет, не то… Ладно, я тебе сам подскажу, а ты скажешь мне, существенная ли это причина или нет…

– Подожди, я сама… К примеру, этой женщине мог кто-то нарочно сказать, что это платье ей не идет, что оно на ней плохо сидит или не модное… Или же, – меня понесло, – у нее могла быть аллергия на это платье, вернее, на ткань! Предположим, в ткани была искусственная нитка, которая вызывала зуд и жжение…

– Не то, все не то.

– Ну тогда я не знаю… Или постой, – мне теперь уже не терпелось угадать причину. – Может, это платье без ее ведома надел кто-то?

– Кто? – Вадим вцепился пальцами в мое плечо. – Ну? Говори!

– Какая-нибудь знакомая. Надела, пошла на свидание в нем, перепачкала в салате, заляпала жиром, каким-нибудь соусом, вином… Или же прожгла сигаретами… – Я сделала паузу и добавила чуть слышно: – Или же на платье эта женщина могла обнаружить следы… мужчины…

– В точку! – Гарманов даже привстал на постели и прищелкнул пальцами. – Ее портниха первая надела это платье и испачкала его, я думаю, именно мужчиной… Ты – гений! Думаю, что Майерша просто не осмелилась назвать вещи своими именами. Сперма! На платье были, должно быть, следы спермы. Вот почему она не могла надеть это платье. Ей было противно, потому что в этом платье она планировала пойти к кому-нибудь в гости, на день рождения… Она брезговала надевать его. И тем не менее, – теперь он уже, нисколько не нуждаясь во мне, рассуждал вслух, – в машине ее нашли именно в этом платье. От платья, как и от самой Эммы, практически ничего не осталось. Так, обгоревшие куски ткани, пряжка, пуговицы… А ведь это было вечернее платье. Хотя, по словам мужа, Алексея, Эмма поехала на дачу, чтобы укрыть розы, перекрыть краны, спустить воду из емкости… Туфли на высоком каблуке, вечернее платье… Только маршрут совпадает. Трагедия произошла недалеко от того места, где находится их дача.

– Значит, она ехала вовсе не на дачу, вот и все. А мужа своего, Алексея или как его там, она обманула.

– Ты думаешь?

– Уверена.

– Ну и ладно. Давай спать. Спокойной ночи?

– Спокойной ночи, – прошептала я, чувствуя себя почему-то обманутой. Закрыв глаза, я невольно всхлипнула. Нет, близости я не хотела. Видимо, моя психика была сильно травмирована, меня же все-таки изнасиловали, а не погладили по головке… Но, с другой стороны, как бы мне хотелось, чтобы мужчина, который лежал так близко от меня, хотя бы из нежности обнял меня… Чтобы я поняла, что мной хотя бы не брезгуют.

Я почувствовала, как моего колена коснулась горячая рука.

– Ты не замерзла? – услышала я над самым ухом. – Ты что, уже спишь?

– Сплю.

Он зарылся под мое одеяло, нашел меня, обнял и прижал к себе.

– Ничего не бойся. Я с тобой. – И поцеловал в висок. – Надо бы завтра навестить эту самую Лизу Гусарову.

Глава 8

Обняв Валентину, Гарманов думал совсем о другой женщине. У него из головы не выходили эти стройные ножки в прозрачных чулках, округлые колени… Хрупкая невысокая женщина в черном пальто, полы которого так доверчиво распахиваются при каждом движении… Ему понравилось в ней все, начиная от нелепости ее визита и заканчивая манерой говорить. Чистый, мягкий, словно поющий голос, который завораживает, соблазняет, намекает, зовет. Она пробуждала его к жизни, к любви. Он хотел эту женщину, но понимал, что все его желания так и останутся в мечтах и что он вряд ли еще когда-нибудь увидит ее. Анна Майер. Он не знал о ней ровным счетом ничего. Кроме того, что она является сестрой покойной Эмилии Майер. Конечно, он мог бы ей позвонить и назначить встречу под предлогом того, что его заинтересовал ее визит и что история про платье действительно может пролить свет на причину смерти Эммы. Но разве вообще возможно пролить свет на то, что уже закрыто и передано в архив? Обычная автокатастрофа. Да, это трагедия, и тяжелый психологический шлейф ее будет, возможно, долго тянуться в жизни близких погибшей. Но все равно, автокатастрофа всегда автокатастрофа. Экспертиза, произведенная по всем правилам, показала, что машина в техническом плане была исправна, что тормоза в полном порядке, а сама Эмма находилась в трезвом состоянии. Те повреждения, которые обнаружили на ее теле, явились прямым следствием аварии: был проломлен череп, сломаны ребра и тазовые кости…

…Вадим сидел в своем кабинете и курил, глядя в окно. Он впервые за много дней, проведенных в родной прокуратуре, чувствовал себя комфортно: рано утром он принял контрастный душ в чистенькой ванне своей подопечной, плотно позавтракал сырниками, выпил отменный кофе и вообще отогрелся душой и телом. Он даже почувствовал гордость за то, что нашел способ успокоить Валентину, не вызвав в ней никаких ненужных подозрений: просто обнял ее и проспал всю ночь, прижимая ее к своей груди. Совершенно чужую девушку. И ему было приятно это. Он чувствовал, что, отогревая ее, греется и сам. Легкое возбуждение, которое он испытал, он отнес к физиологии, не больше. Еще бы, после такого ужина, горячей ванны оказаться в постели молоденькой девушки! Да в такой ситуации любой возбудится! И она, как ему показалось, поняла его правильно…

Зазвонил телефон. Вадим взял трубку и услышал голос следователя Петра Васильева.

– Бабку Тихонову проверили, у нее действительно нет ни внуков, ни племянников, которых она могла бы покрывать. Судя по тем данным, которые мы получили, она не имеет к этому никакого отношения. Отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире на улице Бахрушина, принадлежат Орловой, покойной Басовой и неизвестному лицу, который в нашей картотеке не значится. Ножа или иного предмета, которым были нанесены раны на теле жертвы, так и не обнаружили… Окурки со следами губной помады оставлены убитой Басовой…

Гарманов слушал вполуха. Он и так знал, что хозяйка квартиры, где произошло убийство, Людмила Борисовна Тихонова, ни при чем. Как знал и то, что вряд ли они смогут раскрыть это преступление. Никто из соседей ничего не видел и не слышал. Орлова ничего не помнила, Басова была мертва. Ни за что ни про что какой-то подонок искалечил жизнь оставшейся чудом в живых Валентины и убил Катю Басову. В крови погибшей Басовой, как и у Валентины, была обнаружена лошадиная доза клофелина, которая, возможно, и вызвала потерю памяти Валентины, а перед этим усыпила девушек, дав возможность убийце поиздеваться над ними. Но, со слов Орловой, девчонки не могли пойти с незнакомым человеком в незнакомую квартиру. И Вадим верил ей. Теперь, когда он вот уже две ночи провел в ее квартире, он имел представление о том образе жизни, который она вела. Положительная во всех отношениях девушка, имеет высшее образование, работает, следит за собой, поддерживает порядок в доме и вполне адекватно, нормально реагирует на происходящее вокруг. В ее доме нет спиртного, даже сигарет! Кстати, о сигаретах. Похоже, что убийца тоже не курит, поскольку в квартире Тихоновой обнаружили лишь дамские сигареты, принадлежащие, как показала экспертиза, Басовой. Все это указывает на то, что или Орлова, или Басова хорошо знали убийцу, раз согласились пойти с ним в квартиру. И, поскольку Кати уже нет в живых, а Валя жива, убийца, зная это, но не зная, возможно, о том, что она потеряла память, захочет ее убить, чтобы его не выдали. Вадим не хотел запугивать ее, но не мог не сказать ей о том, что ей грозит реальная опасность. А потому он тщательным образом проинструктировал ее, как следует себя вести: никому не открывать дверь и постараться вообще не выходить из дома. Это два главных условия, которые надо соблюдать, если она не хочет, чтобы ее убрали как свидетеля. Понятно, что она догадывалась об этом. Но если так, то почему выходила из дома? Он понял это, едва взглянул на ее обувь. На ней была свежая грязь. Но он не стал расспрашивать ее ни о чем. Просто объяснил, как опасно выходить из дома, и все. Замки на дверях у нее вполне крепкие, а ночью он сам охраняет ее. Так что если она будет осторожна и не наделает глупостей, то ей ничего не грозит. Но установить за квартирой слежку он был все-таки обязан. Хотя Валентине об этом не сказал.

Закончив разговор с Васильевым, Гарманов погасил сигарету и вздохнул. Он спросил себя, как долго ему будет позволено жить у Валентины. Кроме того, он понимал, что впервые в жизни ведет себя, мягко говоря, несколько хамовато. Ведь, если признаться себе со всей откровенностью, он согласился поселиться у нее в первую очередь из-за того, что ему самому негде жить. Возвращаться домой он не мог и не хотел. В голову лезли мысли о том, чтобы снять квартиру. Но, во-первых, это дорого, а во-вторых, он будет проводить в ней всего несколько часов. Так стоит ли из-за этого тратить практически всю зарплату на квартиру и оплату телефонных счетов, когда можно попытаться договориться и снять у той же Валентины комнату хотя бы за сто долларов в месяц? И если получится, то попросить ее готовить ему завтраки и ужины. Какая ей разница, сколько яиц разбить на сковородку: одно или два? Сварить суп на одного человека или на двух? Ей это будет просто, а у него появится возможность жить почти семейной жизнью, оставаясь при этом холостяком! От этих мыслей настроение его резко поднялось. Поэтому, когда снова зазвонил телефон, он, улыбаясь про себя, схватил его с особым, радостным чувством приближающейся новой жизни.

– Гарманов у телефона.

– Вадим Александрович? Это Анна Майер. Я бы хотела встретиться с вами.

Он не поверил своим ушам. Анна. Удивительно. Она словно прочла его мысли.

– Где вы сейчас находитесь?

– У крыльца вашей конторы. Я в машине. Могу подняться, если вы не заняты, или, если хотите…

– Я сам к вам спущусь.

– Да?

Она была явно удивлена. А как был удивлен он! От радости, что она позвонила, забылся и повел себя как мальчишка, зачем-то согласился встретиться с ней в машине.

Он даже забыл спросить, какая именно машина, мгновенно набросил на себя куртку и выбежал из кабинета. Спустился, вышел на крыльцо и сразу же увидел одинокую маленькую фигурку в черном пальто. Сердце его забилось. Он подошел к ней и поздоровался.

– Вадим Александрович, мне надо поговорить с вами, – сказал Анна Майер, жестом приглашая его сесть в старенький «Фольксваген». – То, что я сейчас вам расскажу, немного удивит вас. Но если бы вы знали, в каком состоянии от того, что произошло вчерашним вечером, были мы с Алексеем…

Какая чувствительная и эмоциональная особа. Ну что такого могло произойти вчера вечером? Да она пришла просто потому, что почувствовала, как она нравится ему… Он был уверен в этом.

– Вчера я заехала к Алексею, чтобы немного поддержать его. Он начал пить… Совсем раскис. У меня есть ключ от его почтового ящика. Так вот. Открываю я его, а там – извещение. Словом, пришла посылка. На его имя. Без обратного адреса. А в ней, знаете, что оказалось?

– Нет…

– Платье Эммы. Зеленое, джерси. Я очень хорошо знаю это платье. Оно было сшито тоже Лизой Гусаровой. Оно очень шло Эмме…

– Ничего не понял. В посылке было платье вашей сестры?

– Ну да! И еще записка. Вот. – И она протянула ему записку.

Он прочел: «Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма».

– Какая странная записка, – покачал он головой. – Написана печатными буквами.

– Да, мы решили, что тот, кто это сделал, нарочно писал печатными буквами, чтобы невозможно было определить, чья рука… Эмма писала красивым почерком, очень характерным, с наклоном в обратную сторону… Как вы думаете, кому понадобилось так издеваться над бедным вдовцом? Мы с ним были в шоке… И представляете себе наше состояние, когда ровно через полчаса в дверь позвонили?! Мы подскочили… Словом, вели себя как перепуганные дети. Оказывается, пришла женщина, просила денег за уборку подъезда… Понимаете, записка написана в таком духе, как если бы Эмма была жива…

– А майонез действительно был в холодильнике под окном?

– Конечно, нет. Этот холодильник, а по сути, шкафчик под окном, у них давно не функционирует. В нем лежит прошлогоднее варенье и все такое… А майонез Эмма всегда хранила в нормальном холодильнике. «Разогрей курицу…» Получается, что она как бы с того света продолжает заботиться о нем и даже целует его в конце записки. А если бы Алексей страдал болезнью сердца?

– Но ведь не страдает?

– Нет, слава богу. Вот поэтому-то я и приехала к вам.

– А где посылка?

– На заднем сиденье. Вы можете забрать ее. Она не могла оставаться у Алексея. Он бы с ума сошел, если бы я оставила ее там… Может, вы выясните, откуда она была отправлена?

Она вышла из машины, открыла заднюю дверцу и достала большой пакет, в котором было что-то прямоугольное с острыми краями, похожее на ящик.

– Вот, держите. – Анна вручила ему пакет. – Я вот что думаю: а что, если эта ее поездка и эта посылка как-то связаны между собой? Ну разве все это не странно? Вадим Александрович, ну что вы так на меня смотрите? Вы думаете, что я сумасшедшая, которой нечего делать, и она водит вас за нос? Поверьте, я ничего не придумала!

– Что вы, я ничего такого и не предполагал… А смотрю я на вас так потому, что…

Она заглянула ему в глаза и, словно прочтя в них что-то, отвернулась. Несколько мгновений молчала. Вадим решил взять инициативу в свои руки:

– Понимаете, я следователь… Вы – сестра Майер. Все понятно. Но вы мне нравитесь, Анна. Быть может, поэтому я и смотрю на вас несколько иначе, чем если бы вы были просто посетительницей. Теперь вы понимаете?

Анна покраснела.

– Вадим Александрович, что вы такое говорите. У меня сестра погибла…

– Вы замужем? – Он уже не мог остановиться. Ему хотелось узнать о ней как можно больше.

– Нет. Я вдова. Но какое это, в сущности, имеет значение?

– Правильно, ровно никакого. Но все-таки… Значит, вы – свободная женщина?

– Всякая женщина свободна, равно как и мужчина. Разве вас этому еще не учили?

Теперь была его очередь краснеть. Да уж, жена успела научить его этому пониманию свободы в браке.

– Тогда спрошу конкретнее: сегодня вечером вы свободны?

– Вообще-то, я хотела навестить Алексея…

– Навестите, мы можем встретиться позже.

И тут ему стало дурно: он вдруг понял, что ему совершенно некуда будет привести эту роскошную женщину. Кафе и ресторан отметаются сразу. Там нет кроватей, диванов, кушеток и прочей подходящей мебели. Не к Валентине же ее вести! И тут вдруг до него донеслось:

– Я бы могла пригласить вас к себе, но у меня почти пустой бар… Я после похорон Эммочки все спиртное отдала Алексею…

Вадиму было неприятно, что Анна так часто упоминает имя своего зятя. Зять – это же не муж, в конце-то концов! Смутная догадка несколько охладила его пыл: а может, они любовники? Убили Эмму, а теперь валяют дурака? Но мысль как пришла, так и ушла, оставив в душе слабый след.

– Я спокойно отношусь к спиртному. Коньяк я принесу.

Он вдруг понял, что она имела в виду, когда сказала о том, что ее бар пуст. Вероятно, она еще не вполне готова к тому, чтобы принимать у себя мужчину – не может прийти в себя после смерти сестры. Но жизнь-то не остановилась, она продолжается. Безусловно, он понимал, что рассуждает как настоящий эгоист. Но ничего не мог с собой поделать. Он стоял рядом с женщиной и видел ее уже не только без пальто, но и без платья, без всего, и она показалась ему восхитительной.

– Вы мне хотя бы намекните, где вы живете, – улыбнулся он, не отрывая от нее глаз. – И телефон свой оставьте…

Когда она уехала, он еще некоторое время смотрел ей вслед. С одной стороны, он испытывал стыд за свою несдержанность, с другой – радость, потому что ему все же удалось уговорить ее встретиться с ним. И он знал, чувствовал, что встреча непременно состоится и что Анна Майер, эта маленькая хрупкая женщина с повадками чистенькой, аккуратной домашней кошки, не обманет его ожиданий и не превратит многообещающее свидание в вечер поэзии Серебряного века. Во всяком случае, он очень на это надеялся.

С большим, но совсем не тяжелым пакетом в руках он поднялся к себе в кабинет и достал посылку. Он не был уверен, что держит в руках вещдок. По его мнению, этого вдовца, Тарасова, просто кто-то изводил таким вот циничным образом. Но, с другой стороны, как могло случиться, что у этого человека оказалось платье погибшей Эммы? Возможно, это ошибка, и платье всего лишь копия настоящего платья…

Гарманов поймал себя на том, что его стали раздражать все эти платья Эммы Майер. Слишком уж много было разговоров и мыслей на эту тему. Тем не менее ящик он вскрыл, достал зеленое платье и разложил на столе. От него даже сейчас, после того как оно какое-то время пролежало в фанерном ящике, исходил слабый, но приятный аромат духов. Красивое платье из нежной зеленой трикотажной ткани, способной принять любую форму. Вадим взял его за плечики и встряхнул, чтобы представить себе, как выглядела Эмма Майер в этом платье живая. Судя по всему, у нее была стройная фигура. Тонкая талия, полная грудь и небольшой рост. И вот теперь ее нет, а он, следователь прокуратуры, словно какой-нибудь маньяк, держит в руках ее платье. Что он ответит, если к нему в кабинет кто-нибудь заглянет и увидит его с платьем в руках. Вещдок? Но тогда ему придется оформить его по всем правилам, а для этого вновь встретиться с Эммой… Вернее, с Анной. Эмма, Анна. Скорее всего, сестры были чем-то похожи. На то они и сестры.

Вадим уложил платье в пакет и сунул в свой кейс. А ящик сунул в сейф с мыслью о том, что если понадобится, то он выяснит, из какого именно почтового отделения эта посылка была отправлена. Но в душе он почему-то был уверен, что этого не произойдет и что эта посылка останется единственной в своем роде. Мало ли психически нездоровых людей в обществе, чтобы пытаться в каждом увидеть преступника? Может, это платье было украдено из квартиры Тарасова в момент похорон супруги. Обычно в такой траурный день квартира набивается народом, случайными людьми. Кто знает, может, среди них и затесался какой-нибудь идиот, который был в свое время влюблен в Эмму и после ее смерти решил отомстить ее мужу за то, что тот заставил жену вместо себя поехать на дачу закрывать розы…

Бред. Какой же это бред. Но и посылка тоже попахивает шизцой.

Он позвонил Валентине, спросил, как дела, как самочувствие, настроение и, получив ответ («Все отлично, готовлю ужин»), осторожно сказал, что задержится на работе, и предупредил лишний раз, чтобы она никому не открывала дверь.

– Не беспокойтесь за меня. Никому не открою.

– Тогда до вечера?

– До вечера…

Он решил, что она на самом деле чувствует себя вполне нормально. Это означало, что он со спокойной совестью может провести вечер в компании другой женщины. С этой мыслью он достал папки текущих дел и погрузился в работу. А около семи вечера, когда, голодный и уставший, посмотрел в окно и понял, что просидел за столом, не вставая, около четырех часов, он уже с несколько другим чувством, явно поостыв, принялся набирать номер телефона Майер. Мысль о том, что сейчас, когда голод заглушил все остальные чувства, ему придется ехать на другой конец Москвы, чтобы заниматься любовью с женщиной, вызывала досаду. Он достаточно хорошо знал себя, чтобы спрогнозировать дальнейший ход событий. Сейчас он приедет к Анне, и первое, что будет его беспокоить, это ужин. Накормит ли она его? Голодный он был, как правило, злой. А потому ему пришло в голову сначала заехать к Валентине, поужинать, а уже потом, сославшись на неотложные дела, навестить Майер. Так он и сделал.

Валентина встретила его с улыбкой, накормила, рассказала, что почти весь день проспала, после чего так же с улыбкой проводила, попросив на прощанье позвонить и предупредить о приезде.

– Понимаешь, вечером и особенно ночью откуда-то наваливается столько мрачных мыслей… Если получится, то приезжай поскорее. У тебя снова интересное дело?

– Да как тебе сказать… – замялся он, чувствуя угрызения совести из-за того, что ему приходится лгать. – Интересное, конечно. И опасное.

– Тогда будь осторожен.

Он, не выдержав, поцеловал ее в щеку и, махнув рукой на прощанье, поехал к Анне.

Глава 9

Увидев в своем почтовом ящике еще одно извещение, Алексей понял, что сходит с ума. Как сомнамбула, он вышел из подъезда, сходил на почту, получил легкую, как пух, бандероль и вернулся с ней домой. Вот теперь, когда он был в квартире совсем один, ему стало не по себе, и он пожалел, что рядом нет Анны. С ней было бы не так страшно…

Взяв ножницы, он разрезал бечевку, сломал сургучные шоколадные печати, распаковал сверток и увидел полиэтиленовый пакет, в котором просматривались какие-то вещи. Он открыл его и увидел кружевное женское белье и тонкие, телесного цвета, колготки. Это были ее вещи. И он узнал их.

Алексей бросился к телефону. Набрал номер Анны. Сначала были долгие гудки, после чего раздался щелчок: трубку взяли. Он ничего не сказал и бросил трубку. Анна была дома, а это было главным. Он быстро собрался и поехал к ней. Поездка на метро и автобусе казалась неимоверно долгой и невыносимой. Он считал остановки и старался не смотреть на окружавших его людей. Однако в нескольких женщинах он узнал свою жену. Со спины, но это и неважно… Эммы не было, и он никогда не услышит ее голоса, не сможет обнять ее и прижать к себе. Она жила теперь только в его памяти.

Он руками ощутил мягкость свертка и ужаснулся тому, что произошло. Здесь, в метро, среди людей, эта посылка показалась ему еще более страшной, чем дома. Ведь Эммы не было, а ее вещи лежали сейчас в пакете у него на коленях и жили своей жизнью. Откуда они? Кто их прислал? Кто же так ненавидит его? Он мог только догадываться…

К счастью, у него были ключи от квартиры свояченицы. Вернее, прежде они принадлежали Эмме, но теперь, когда ее не было, они стали принадлежать ему, как и остальные ее вещи: одежда, сумочки, книги, часы… То, к чему он раньше не был допущен, теперь стало его личной собственностью, и он мог часами перебирать эти вещицы, представляя себе Эмму…

Возле дома Анны он остановился и посмотрел наверх, нашел ее окна и, убедившись, что в них горит свет, обрадовался как ребенок и бросился к подъезду. Быстро поднялся и позвонил в дверь. Долго ждал, но ему так никто и не открыл. Тогда он позвонил еще несколько раз, и все с таким же результатом. Что ж, вероятно, она куда-то отошла, возможно, в магазин. Он откроет, подождет у нее дома. Не мерзнуть же на улице. Она простит. Особенно после того, как он покажет ей посылку…

Он достал ключи и тихо, чтобы не привлекать внимание соседей, принялся отпирать замок. На это ему понадобилось всего несколько секунд. Когда он понял, что дверь открыта, он осторожно толкнул ее и вошел. В передней было темно. Однако из комнаты лился оранжевый уютный свет. Значит, она ушла ненадолго…

Алексей по привычке разулся и хотел уже пройти в комнату, как вдруг услышал какие-то звуки. Словно кто-то задыхался. Он даже не успел ничего предположить, как ноги сами принесли его к двери. Алексей заглянул в комнату, и первое, что он увидел, это большой красный ковер, на нем – серебряный поднос, а на подносе – красивая бутылка и блюдо с очищенными апельсинами. Рядом раскрытая коробка с конфетами, а чуть подальше, ближе к креслу, еще одно плоское блюдо с бутербродами.

На кровати он увидел два обнаженных тела. Ноги женщины были подняты высоко, и между ними сверкала густая блестящая шевелюра мужчины.

Алексей вернулся в переднюю и долго стоял, не в силах пошевелиться. Его тошнило при мысли, что его свояченица принимает у себя мужчину и ведет себя как последняя шлюха. Это у них семейное…

Внезапно дверь распахнулась, и из комнаты выбежал мужчина. Обнаженный, мокрый, возбужденный, он ринулся на кухню, почти через мгновение вернулся оттуда с бутылкой минеральной воды… Алексей слышал, как они говорят, смеются. Он ненавидел их за то, что они в такой момент, когда ему так нужна Анна, занимаются развратом, утоляют свою страсть и ничего не желают знать о его страданиях.

Он вышел из квартиры, с силой хлопнул дверью и бросился к лестнице, ничего не видя перед собой от обиды и душивших его слез. Часа два ходил по улице, прижимая к груди пакет с бандеролью, пока, промерзший до костей, не вернулся и не позвонил в дверь Анны. Как ни странно, на этот раз она открыла ему довольно быстро.

– Это ты? – удивилась она. – А я думала, соседка. Только что была у меня, сказала, что принесет соду… Заходи. У тебя совсем больной вид.

– Зато у тебя здоровый.

Он вошел и снова оказался в знакомой уже прихожей, залитой оранжевым, льющимся из гостиной светом.

– Что-нибудь случилось? Алексей, что это ты так странно смотришь на меня?

– А ты не понимаешь?

– Нет…

– И тебе не стыдно?!

– Ты о чем? – Она стояла перед ним, придерживая на груди шелковый розовый халат, и он понял вдруг, что видит ее обнаженную, такую же, какой бывала иногда в своем, очень похожем на этот, халатике его жена Эмма. Она точно так же придерживала его на груди, не желая, чтобы он, ее муж, видел ее грудь, ее живот и бедра…

– У меня был ключ, – сказал он в отчаянии, – ключ Эммы от твоей квартиры. Теперь поняла?

– Нет… – пролепетала она, явно смущаясь и с тревогой глядя на него. Она лгала, по его мнению, одним лишь своим взглядом, делая вид, что ничего не понимает. Ее тело еще не остыло от прикосновения мужских рук, зато лицо уже успело надеть маску неведения и скромности.

– Я был здесь часа два назад. Звонил, а ты не открывала. Свет в окнах горел, поэтому я решил, что ты просто отошла куда-то на пять минут, в магазин, например. Поэтому открыл дверь и вошел…

– Ты был здесь? – Вот теперь ее лицо стало пунцовым. Наконец-то и оно выдало ее с головой. – Да как ты посмел?

– А что мне еще оставалось делать, когда я ехал к тебе через весь город, чтобы рассказать, что произошло, а ты мне не открываешь… Я подумал, что ничего особенного не случится, если я войду в твою квартиру…

– И что же?.. – Вероятно, она хотела спросить «И что же ты здесь увидел?», но не посмела.

– У тебя был мужчина. Я разозлился, хлопнул дверью и ушел…

– Значит, мне это не показалось, – сказала она задумчиво. – Я слышала, как хлопнула дверь… И почему же ты разозлился? Тебе что-то не понравилось в моем поведении?

– Я не хочу комментировать…

– Вот и правильно. Это – моя жизнь. Ты что же это думаешь, что я не имею права на личную жизнь?

Он бросил быстрый взгляд вниз на ковер, где еще недавно видел поднос с бутылкой и апельсинами. Сейчас на нем ничего не было. Апельсины, вероятно, съедены, вино выпито, а бутылка вместе с апельсиновой кожурой в мусорном ведре.

– Ты очень похожа на Эмму, – сказал он просто, как если бы был уверен, что этой фразой все объясняется.

– Ну и что, что похожа?

– А то, что, увидев тебя с мужчиной, я увидел ее… Я был взбешен. А еще я подумал о том, что сейчас, когда в нашей семье траур, ты не имеешь права быть с мужчиной. Хотя бы ради нее, ради Эммы и ее памяти.

– Да брось ты. Не прикидывайся ханжой. Ты всегда играл роль скромника, хотя на самом деле мучил мою сестру своей любовью. Ты ей проходу не давал… И тебе было все мало и мало. Она, бедняжка, не знала, куда от тебя деться. Пряталась от твоих приставаний на работе…

У него было такое чувство, словно его ударили по лицу.

– Это она тебе сказала?

Глупый вопрос. Конечно, она, Эмма, а кто же еще мог рассказать ей такое об их супружеских отношениях. Выходит, Эмма жаловалась сестре на него. Ей было неприятно с ним?

– Брось хотя бы сейчас притворяться! Ты же знаешь, что она никогда не любила тебя, и ее тошнило от близости с тобой. И ты, Алексей, все знал. Знал, но все равно не отпускал ее…

– Что значит не отпускал? Мы никогда не говорили с ней о разводе.

– Да потому, что она жалела тебя и не могла сама, первая, бросить.

– Ты все лжешь…

Он вдруг, не помня себя от злости, двинулся на Анну, вытянув вперед руки. Кровь пульсировала в висках, тело казалось чужим. И вдруг он увидел Анну, распростертую на красном ковре и корчившуюся в его руках от боли. Его руки сжимают ее горло…

Он отшатнулся от нее, и видение сразу исчезло. Его воображение помогло удовлетворить реальное желание причинить Анне боль или даже убить ее.

– Ты испугал меня, – услышал он как сквозь вату. – У тебя сейчас был такой взгляд, словно ты хочешь убить меня… Может, ты и на Эмму смотрел таким взглядом? Разве так можно? Нельзя, понимаешь, нельзя так ненавидеть… Я понимаю, что ты горюешь о ней, что сейчас у тебя все несколько сместилось и приобрело траурный налет… Но жизнь продолжается, и ты не имеешь права врываться в мою жизнь, открывать дверь моей квартиры своим ключом. Таковы правила жизни. Поэтому, прошу тебя, верни мне ключи и никогда не делай этого…

– Извини. – Он отдал ей ключи и тяжело опустился на стул, закрыв ладонями лицо. – Ты права. Я не должен был говорить тебе все это… Я даже не буду спрашивать, кто тот мужчина.

– Тогда проходи. Успокойся. Сейчас я согрею ужин, попьем чайку. И ты тоже извини меня. Я тоже не должна была говорить тебе то, что сказала про Эмму… Пойдем. – Она ласково потрепала его по щеке и, взяв за руку, втянула в комнату. – Садись. Так что у тебя случилось, раз ты приехал ко мне?

Она спросила это скорее из вежливости, потому что, говоря это, направлялась на кухню, словно заведомо знала, что его визит не может быть связан ни с чем серьезным. Разве что с тоской.

– Подожди, – он резко окликнул ее. – Подожди. Я же тебе еще ничего не сказал…

– Ну хорошо. – Она покорно вернулась в комнату и села напротив него на диван. На тот самый диван, где еще не так давно постанывала в объятиях мужчины. – Так что случилось?

– Еще одна посылка. Вернее, бандероль.

– Что? – На лице ее появилось изумление. – Бандероль? И что же в ней?

Он принес из прихожей пакет и вывалил содержимое прямо на стол.

– Это ее вещи, я точно знаю…

– Ее? Понимаешь, когда я увидела платье, то сразу поняла, что это именно ее платье. Но что касается белья… Я не могла знать все ее вещи, тем более такого рода… Ты – ее муж, тебе видней… А записка есть?

– Записка? Не знаю… – Он запустил руки в ворох кружев, поворошил и вдруг извлек оттуда крохотный листок бумаги. – Есть… Надо же, я даже не заметил…

Дрожащими руками он развернул листок, и буквы заплясали перед ним: «Алексей! Я сегодня немного задержусь на работе. Не жди меня, ужинай один. Целую, Эмма».

Анна тоже пробежала глазами записку.

– Все то же самое. Обычная будничная записка, вот только написана не Эммой. Чертовщина какая-то. Ты сам-то не предполагаешь, кто может так тебя ненавидеть?

– Ты уже спрашивала, – раздраженно проговорил он. – Понятия не имею!

– А я не вижу смысла в этих записках и посылках. Чего он добивается?

– Кто это – он?

– Ну, хорошо, не он, а она. Так тебя устраивает больше?

– Откуда мне знать, кто посылает мне эти посылки: мужчина или женщина?

– Не заводись. Ты же понимаешь, что я здесь ни при чем. Просто пытаюсь понять смысл этих циничных посланий, но пока что ничего не понимаю… Хочешь выпить?.. Хотя… думаю, тебе нельзя так часто пить. И я не должна была предлагать тебе…

– Мне все равно: пить или не пить. Все равно все болит, болит невыносимо… Но кто-то хочет, чтобы боль была еще сильнее.

– Если хочешь, оставайся ночевать у меня.

Алексей повернулся и снова взглянул на красный ковер. Ему показалось, что он уже не красный, а синий. И даже не ковер, а плед. Темно-синий, в голубую клетку. А вокруг него – зеленая трава. Задрав голову, он вместо потолка увидел солнечное бездонное небо и медленно плывущие по нему пухлые золотистые облака…

– Пожалуй, я останусь у тебя, – сказал он, чувствуя, что теряет последние душевные силы. – Не знаю, сколько еще потребуется времени, чтобы я вернулся к нормальной жизни, но пока я не готов…

– Оставайся, конечно… – Анна с заботливостью матери обняла его за голову и прижала к груди. – Время все вылечит.

Глава 10

Вадим вернулся за полночь. Валентина, задремав на диване перед телевизором, не сразу услышала звонок. Ночные звонки всегда кажутся тревожными. Вот и на этот раз она сквозь звонки услышала биение своего сердца. Оно казалось оглушительным, бухающим, как если бы сердце было размером с комнату.

– Кто там? – спросила она, подойдя к двери и сквозь «глазок» видя лишь смутный силуэт человека: на лестнице был полумрак. – Кто?

– Валентина, это я, Гарманов. Извини, что не позвонил и не предупредил. Забыл, – признался он.

Она распахнула дверь. Он ее не обманул. Пришел. И она его дождалась, ни разу не ударившись в панику, в страх, в ужас. Вечер прошел на редкость гладко. Видимо, ее увлек фильм, который длился почти три часа.

– Вы будете ужинать?

– Ты, – подсказал он ей.

– Ну хорошо: ты будешь ужинать?

– Нет, спасибо. К тому же, насколько я помню, я уже ужинал.

– Как хочешь… Просто я подумала, что ты был на задании, ловил, наверное, кого-нибудь, устал, проголодался.

– Ты классная девчонка. – Он обнял ее и поцеловал в макушку. – И я ужасно рад тому, что с тобой познакомился. Знаешь, у меня к тебе есть серьезный разговор.

Он прошел на кухню и выпил воды прямо из-под крана.

– Если опять про больницу, то можешь и не начинать.

– Нет-нет, – заверил он ее. – Больница здесь ни при чем. Понимаешь, мне очень понравилась и ты, и твоя квартира, и тот дух, который здесь обитает… Ты только не удивляйся моему предложению, обещаешь?

– Не знаю… Вообще-то я не люблю давать никаких обещаний. Они слишком ко многому обязывают.

– Пусть так. Словом, я хотел бы снять у тебя комнату или угол, как угодно… Ты уже поняла, что со своей женой я в ссоре. Вероятно, что мы разведемся с ней в скором времени. У меня вопрос с квартирой так быстро не решится, а жить-то мне где-то нужно. Вот я и подумал: а что, если мне пожить у тебя как на квартире, за деньги? Словом, хочу быть твоим жильцом, квартирантом.

У Валентины начали гореть уши. Жилец – это не муж. И не жених. И не любовник. И не брат. Это что-то совсем другое. Но все равно он будет с ней. И ей не будет так страшно…

– Жильцом?

– Долларов сто тебя устроит?

– Только не за деньги, – быстро среагировала она.

– Хорошо. Я обдумал и еще один вариант. Мне нравится, как ты готовишь. Вот я и подумал: а что, если ты будешь кормить меня завтраком и ужином? Всего два раза в сутки. Ты же все равно будешь готовить… Если не хочешь деньги, то я могу покупать продукты на нас двоих. Так что ты будешь, во-первых, под охраной, а во-вторых, не потратишь ни копейки на еду. Ну, как тебе мое предложение? Я сегодня думал об этом целый день, – признался он.

– Ты будешь водить сюда женщин?

– Исключено. Это я тебе твердо обещаю.

– А если я захочу пригласить к себе кого-нибудь?..

– О чем ты говоришь?! Это же твоя квартира! Постели мне в спальне, она же изолированная, а сама занимайся здесь, в большой комнате, чем угодно. Можешь даже в футбол играть. Думаю, мы с тобой поладим.

– О'кей! Я согласна.

– Отлично! – Он схватил ее и сжал своими ручищами ее плечи. – Говорю же, ты классная девчонка. Если хочешь, я и сегодня могу спать с тобой на диване. Надеюсь, ты поняла, что я человек надежный и мне можно доверять. Я прав? – Он подмигнул ей.

Что-то с ним происходит. С чего это он такой радостный и веселый? Прямо-таки излучает счастье!

– Прав. Я полностью доверяю тебе.

– Тогда давай укладываться. Уже поздно, а завтра мне рано вставать.

– Ты ложись первый, а мне надо прибраться на кухне.

На самом деле спать просто не хотелось. Ей надо было все обдумать. Ведь теперь, когда она согласилась жить вместе с Вадимом, образ жизни ее изменится, и она должна подготовиться к этому. Сначала решить какие-то бытовые вопросы, определиться с постелью, выделить своему жильцу полки в шкафу, куда бы он мог складывать свои вещи. Словом, все предусмотреть, продумать…

Вадим уже давно спал, а она все сидела на кухне и записывала свои мысли в блокнот, составляла план действий. Ее это так увлекло, что она не заметила, как прошло почти два часа. Пора было ложиться спать. Но перед этим она хотела протереть полы в передней и помыть свои ботинки. И вот, когда она с тряпкой в руках подошла к обувной полке, ее внимание привлек аккуратно спрятанный в углу передней сверток. Это был пластиковый пакет, в котором что-то лежало. Любопытство оказалось столь велико, что Валентина, не выдержав, взяла его в руки и даже поднесла к носу, чтобы хотя бы по запаху попытаться определить, что в нем находится. Но уловила лишь слабый запах духов. Этого было достаточно для того, чтобы она вместе с ним заперлась в ванной. Вадим спал, а потому он никогда не узнает, что она трогала пакет.

Развернув его, она увидела зеленое платье. Удивлению ее не было предела. Зачем Вадим принес его сюда? Платье почти новое, но все-таки ношеное. Красивое платье, из дорогой ткани джерси, мягкой, нежной…

Валентина, сама не зная, что в точности повторяет движения Вадима, аккуратно взяла платье за плечики и стала рассматривать. Затем, не удержавшись, приложила к себе. Уши ее тотчас заложило, она на какое-то мгновение оглохла. Испугавшись, она уронила его на пол, но потом быстро подняла и повесила на вешалку для полотенец. Разделась и быстро надела на себя чужое зеленое платье. И тотчас оказалась в большом зале кинотеатра. Перед ней был огромный экран. Шел фильм «Амели», чудесный, яркий, в теплых, красно-желтых тонах и с очаровательной актрисой-брюнеткой в главной роли. Ровная черная челочка, огромные темные глаза девочки-подростка… Чья-то ладонь забралась под платье, и Валентина осторожно повернула голову вправо. Рядом с ней сидел мужчина, которого она и знала, и не знала. Казалось, она очень хорошо знает эту ласковую руку, этот мужественный профиль и длинные волосы мужчины. Она где-то его видела, и, с другой стороны, она точно знала, что была близка с ним. Причем совсем недавно. Буквально пару часов тому назад. Мужчина обнял ее и поцеловал в губы.

«Мы совсем как дети, – услышала она, задыхаясь от страстного, горячего поцелуя. – Целуемся украдкой в кино… Пойдем, я больше не могу…»

…Она очнулась и поняла, что стоит в ванной. Раздетая. Перед зеркалом. А в руке держит платье. Платье той самой женщины, которая была любовницей мужчины с красивым мужественным профилем и длинными волосами. Она уже пожалела, что так быстро скинула с себя платье, а значит, и те чувства, которые испытывала та женщина, сидя в кинотеатре рядом со своим любовником, позволяя так смело ласкать себя… Кто эта женщина? Возможно, она имеет прямое отношение к личной жизни Вадима? Может, это его любовница?

Валентина решила рискнуть и попробовать надеть его еще раз. И в то же самое мгновение оказалась в незнакомой комнате, в спальне, сидящей на широкой кровати и держащей в руках флакон с духами. Она чувствовала, что сзади, в нескольких шагах от нее кто-то стоит. Именно не видела и не слышала, а чувствовала или просто знала. И она почему-то не хотела, чтобы этот человек находился в спальне рядом с ней. И тут она услышала:

– Я же твой муж.

– Ну и что? – ответила она не своим голосом. – Я устала.

– Если бы ты устала, то не стала бы собираться к сестре, а легла бы спать. Ты же сама противоречишь себе. Оделась, держишь в руках духи… Ты так устала, что тебе просто необходимо в такой поздний час ехать через всю Москву к сестре, которую ты видишь и так почти каждый день.

– У нее неприятности, и она очень просила меня приехать к ней. Возможно, требуется какая-то моя помощь…

– Ты как будто избегаешь меня.

– Алексей, прекрати. Ты каждый раз говоришь мне одно и то же. Я понимаю твои чувства, но пойми и меня – я не хочу сейчас, не расположена, я нездорова, наконец…

– Я быстро.

То, что произошло потом, я не могу вспоминать без содрогания. Я (и в то же самое время не я) приподняла платье и забралась коленями на кровать. Опустила голову. Словом, приняла одну из унизительных для меня поз. И в ту же минуту мужские руки обхватили меня сзади за бедра. У меня было чувство, словно я отбываю какую-то повинность или нахожусь на приеме у врача, который заставляет меня принимать какие-то позы, чтобы произвести непонятную мне процедуру. Мужчина – а я точно знала, что это мой муж, Алексей, – овладел мной, и я не могу сказать, что мне не было это приятно. Странное смешанное чувство охватило меня. С одной стороны, я знала, что это Алексей, но с другой – я представляла себе на его месте совершенно другого мужчину, а потому испытывала немыслимое наслаждение. Я чувствовала себя преступницей, укравшей чужое счастье. Мне надо было, конечно, прекратить эту игру, выскользнуть из нее, уйти в свою жизнь, но мужчина оказался таким страстным, ласковым и темпераментным, что мне хотелось, чтобы он продолжал и продолжал делать это. И только испытав сильнейший оргазм, я с отвращением поняла, что только что уступила Алексею, опостылевшему мужу, мужчине, с которым у меня не было сил порвать раз и навсегда.

С пылающими щеками Валентина уложила платье обратно в пакет, вынесла его в переднюю и положила на то место, откуда взяла. После чего приняла душ, надела пижаму и отправилась спать. На этот раз Вадим спал, повернувшись к стене. Она забралась к себе под одеяло. Свернулась калачиком и уснула.

Глава 11

Анна позвонила Вадиму утром.

– Ты можешь мне не поверить, но Алексею снова пришла посылка. Точнее, бандероль. И тоже без обратного адреса. В ней – белье. Женское. Как утверждает Алексей, эти вещи принадлежали Эмме.

– Они у тебя?

– Да, я решила забрать их, чтобы показать тебе. Может, все-таки выяснишь, кто и откуда отправлял эти посылки?

– Да, конечно… А у меня тут возникла еще одна идея. Надо бы навестить вашу портниху, Лизу Гусарову.

– Ты хочешь поехать к ней?

– Да, не хотелось бы вызывать ее сюда. Хочу увидеть ее в домашней, привычной обстановке.

– Что ж, адрес ее я тебе дала. Поезжай. Только не представляю, что может дать тебе этот визит.

– Сначала надо подумать, как его обставить. Пока я не собираюсь раскрываться и представляться следователем прокуратуры. Это лишь спугнет ее. Есть у меня одна идея… Мы увидимся сегодня?

– Конечно.

– Тогда до встречи?

– До встречи.

Он положил трубку, надел куртку и поехал к Гусаровой. Из головы не выходила Анна.

Лиза жила на Таганке, в большой квартире.

– Вы ко мне? – спросила она его, когда он позвонил в ее дверь. Перед ним стояла невысокая худенькая девушка в черных брюках и белой кофточке. На груди болтался сантиметр.

– Вы – Лиза Гусарова?

– Да. Но я не шью на мужчин.

– А я пришел не ради себя. Понимаете, одна знакомая дала мне ваш адрес и сказала, что вы – одна из лучших портних Москвы…

– Понятно. Дальше? – резко оборвала она его. – Вы хотите, чтобы я обшивала вашу девушку, жену, любовницу?

– Нет, не угадали. Речь идет о моей маме. У нее скоро юбилей… Нет-нет, вы не подумайте, она не какая-нибудь кубышка-толстушка. Напротив, это высокая стройная женщина. С хорошим вкусом. Просто ее портниха неожиданно уехала…

– Вас предупредили, что я дорого беру?

– Да. Но прежде чем привезти к вам мою маму, мне бы хотелось хотя бы краешком глаза взглянуть, как вы шьете…

– Знаете, первый раз ко мне приходит мужчина и говорит, что ищет хорошую портниху для своей мамы. Удивительно. Проходите. Я покажу вам кое-что из готовых вещей. Только, пожалуйста, разувайтесь. У меня здесь чисто.

Вадим прошел в комнату, и первое, что он увидел, – это большой стол, на котором была разложена черная толстая ткань, а на ней булавками пришпилены лекала. Рядом лежали большие зингеровские ножницы.

– Я смотрю, вы шьете и верхнюю одежду?

– Я шью все, но только на женщин. Не берусь лишь за кожу и мех. Это не мой профиль.

– Понятно.

– Вот, смотрите. – Лиза распахнула большой шкаф и стала выбрасывать оттуда на стол платья и костюмы на плечиках. Целый ворох.

…Он вышел оттуда через три часа. За это время ему удалось выяснить практически все о жизни портних. Теперь он имел представление об их клиентках, ценах, тканях и об образе жизни конкретно Лизы Гусаровой. Судя по тому, как легко она согласилась встретиться с ним этим же вечером, он понял, что она не замужем или, во всяком случае, у нее нет постоянного мужчины. Главная цель его визита состояла в том, чтобы пригласить ее «домой», то есть к Валентине, и увидеть, в чем она придет. Он так тщательно рассматривал все готовые, сшитые ею вещи, за которыми должны прийти клиентки, что, если бы она появилась в одной из этих вещей, он непременно понял бы это. А уж потом он разберется, о чем поговорить с ней, особенно если речь зайдет об Эмме Майер.

Он позвонил Валентине и предупредил ее, что вечером придет не один. Что визит дамы связан с его работой. «Я позже тебе все объясню, хорошо? А пока мы с ней будем разговаривать в спальне, пожалуйста, сделай вид, что тебя нет дома. Договорились? За это я обещаю, что расскажу тебе об одном очень интересном и необычном деле. Согласна?» Конечно, она была согласна.

Потом он позвонил Алексею Тарасову, мужу Эммы Майер.

– Я бы хотел вместе с вами проехать на вашу дачу, – сказал он, объясняя свой звонок.

– На нашу дачу? Но зачем?

– Понимаете, ваша свояченица Анна рассказала мне о странных посылках. Разве вам не хочется узнать, кто решил свести вас с ума? Если вам это все равно…

– Нет-нет, что вы… – смущенно пробормотал он. – Конечно, мне не все равно. Я живу в настоящем кошмаре. Вот только не могу понять, зачем вам моя дача? Там сейчас холодно…

– А я так понял из вашего разговора, что и ваша дача, и окружающие вас дачи скорее напоминают хорошо отапливаемые загородные дома, в которых можно жить даже зимой.

– Да, все правильно.

– Я хотел бы познакомиться с вашими соседями и поговорить с ними. И еще подготовьте, пожалуйста, список ваших знакомых, которые хорошо знали Эмму и вас. Быть может, мне удастся выяснить, кто же это так треплет вам нервы. Учтите, я действую по просьбе вашей свояченицы, которая очень обеспокоена вашим состоянием. Так что благодарите только ее.

– Хорошо, я все понял.

Они договорились о встрече, и уже через полчаса Вадим заехал за Алексеем и повез его на дачу.

Поскольку был ноябрь, темнело рано. Поэтому, когда въехали в дачный поселок, Вадим обратил внимание Алексея на то, что большинство окон в соседних дачах освещены. Понятное дело, встречаться с соседями в присутствии Алексея он не собирался. Ему было важно увидеть своими глазами дачу, чтобы потом, уже самостоятельно, он мог бы приехать сюда и выяснить интересующие его вопросы. Он хотел знать о семье Майер-Тарасовых все, в частности, что думают о них соседи.

– У вас большой участок, – заметил Вадим, осматривая довольно запущенный и заросший сорной – теперь уже побуревшей и заледеневшей – порослью сад. В сумерках, освещенное единственным фонарем, висевшим на крыльце довольно-таки крепкого двухэтажного кирпичного дома, все пространство вокруг казалось унылым, безжизненным, промерзшим и безотрадным. Однако прямо под окнами Вадим заметил какие-то большие свертки из старых одеял, куски мешковины, ватник…

– У вас на даче под окнами растет виноград? – как бы невзначай произнес Вадим, с видом дачника трогая голые ветки вишни.

– Нет, у нас под окнами вьющиеся розы, – объяснил Алексей.

– Значит, вы уже были на даче и сами укрыли на зиму розы? А мне в машине сказали, что после смерти жены ни разу сюда не наведывались…

В машине, по дороге на дачу, Вадим нарочно старался вести с Алексеем нейтральную беседу о пустяках, о садовых делах, погоде. И вот тогда-то он и спросил его, был Алексей в своем загородном доме после смерти жены или нет. И ничего не подозревающий Тарасов ответил ему, что теперь, когда Эммы нет, ему больно будет видеть их дом, сад, потому что все там будет напоминать ему о покойной жене.

– Я не так сказал… – замялся Алексей. – Это не я укрывал, а соседка…

– Какая именно?

– Тамара.

– А где ее дача?

– Да вон, с красной черепичной крышей, видите?

– Фамилию ее можете назвать?

– А зачем? – Алексей почему-то занервничал.

– Что, не знаете фамилии соседей?

– Не помню… Мы все больше по имени друг к другу обращаемся.

– Да бог с ней, с вашей соседкой… Знаете, – Вадим посмотрел на часы, ему было пора встречаться с Лизой Гусаровой, – ничего-то я сейчас сделать не успею… Приеду сюда в следующий раз. Вы не могли бы оставить мне ключи от вашей дачи?

– А это еще зачем?

– Понимаете, я должен буду провести определенную работу с вашими соседями. Сейчас не июль месяц, холодно… Думаю, вы не будете против, если я приглашу их для беседы в ваш дом. А заодно покажите мне, как включать котел…

– У нас камин. Дрова вон в том сарайчике, за яблонями… Но только я не совсем понял, зачем…

– Алексей, мне кажется, вы чем-то напуганы. Если у вас была интрига с вашей соседкой Тамарой, так вы мне скажите об этом как мужик мужику. Поймите, я вас ни в чем не подозреваю, и мне абсолютно все равно, с кем вы спите, но меня интересует ваша жена Эмма. Я хочу понять, куда она отправилась в тот день в вечернем платье…

– В вечернем платье?

– Ну да! Это мы, мужики, поначалу не разобрались, что к чему…

Вадим старался окончательно запутать его и в то же самое время успокоить в отношении того, что он Алексея ни в чем не подозревает. А потому ему важно было отвлечь его такими вот ничего не значащими, по его мнению, деталями, как вечернее платье Эммы, туфли на высоком каблуке. Хотя на самом деле Вадим подозревал Алексея в том, что он пусть и косвенным образом, но имеет отношение к смерти своей жены. Он мог поссориться с ней и довести ее до такого состояния, что она, не помня себя от обиды, гнева или ярости, надела первое попавшееся под руку платье, села в машину и помчалась куда глаза глядят. Возможно даже, Алексей признался в тот день жене в том, что любит другую женщину и уходит от Эммы. Все эти мысли и предположения были навеяны, безусловно, разговорами Вадима с Анной, ее сестрой. По ее мнению выходило, что Эмму можно было вывести из себя лишь событием неординарным, из ряда вон выходящим, скандальным. Потому что она от природы была человеком уравновешенным, спокойным. Вероятно, произошло нечто такое, что потрясло ее и заставило действовать неосознанно, когда она надевала синее платье… Но что? Алексей пока не делал никаких признаний, следовательно, надо было собирать информацию о супругах среди друзей, соседей – словом, окружения. Большие надежды, безусловно, он возлагал в этом отношении на Анну, инициатора этого неофициального расследования. Но, как выяснилось, Анна не могла быть объективной по отношению к Алексею, поскольку испытывала к нему явное чувство неприязни. И это мешало Вадиму составить картину супружеской жизни Эммы и Алексея.

Конечно, он сознавал, что тратит свое рабочее время на пустое. И что занимается он делом о гибели Эммы Майер исключительно ради Анны. Но эта женщина стоила того. Он, даже беседуя с Алексеем, все еще находился под впечатлением от свидания с Анной. Вечер, который он провел в ее доме, превзошел все его ожидания. И то, что он не зря к ней пришел, он понял, едва переступил ее порог. Он возбуждался теперь всякий раз, когда вспоминал, как она встретила его, каким взглядом, каким поцелуем. А как она была нежна с ним позже…

– А вот ваша свояченица Анна сразу обратила внимание на платье и туфли. Их ведь, женщин, не проведешь. Они всегда зрят в корень.

Ему самому было противно говорить с этим и без того несчастным вдовцом таким пошловато-казенным тоном, но и вступать с ним в доверительно-дружескую беседу он не был настроен, поэтому решил свернуть разговор и как можно скорее вернуться в Москву. Как вдруг услышал:

– Не знаю, что ей вообще нужно! И зачем только она к вам пришла? Человек погиб, трагически. Эмму теперь все равно не вернуть. Так зачем бередить эти раны? Зачем посылать эти дурацкие посылки?

– Посылки? – поразился Вадим. – Вы что же, считаете, что их посылает вам Анна?

– А кто же еще? Разве вы из разговора с ней еще не поняли, как она ненавидит меня?

– Нет… А что, у нее есть причина ненавидеть вас?

– Да она невзлюбила меня с самого начала, как я только познакомился с Эммой. Анна всегда считала, что я ей не пара. Что я и недостаточно зарабатываю, да и внешне я не очень-то… Я всегда, все те годы, что был с Эммой, чувствовал, как она настраивает жену против меня. Думаю даже, что она подыскивала ей другого мужа… Конечно, все это недоказуемо, но подумайте сами: кто еще мог взять, к примеру, из нашего дома вещи Эммы? Кто, как не ее родная сестра, которая постоянно торчит там… как кость в горле! – воскликнул он в сердцах. – Платье, белье… Да, конечно, это ее рук дело!

– Постойте, – несколько растерялся Гарманов. Он вдруг обругал себя за то, что до сих пор был так близорук и видел в Анне только женщину. А что, если смерть Эммы вообще не самое главное событие в жизни Алексея и свояченицы? Что, если смерть Эммы была выгодна кому-то из них двоих и является лишь первым звеном более сложного плана? Алексей валит все на Анну, Анна, в свою очередь, ненавидит Алексея… Кто-то хочет свести его с ума, подбрасывая чудовищные по своему цинизму посылки. Но зачем? Предположим, Алексей во время кризиса покончит собой. Что дальше? Кому выгодна его смерть? Анне? Но почему? Ему требовалось время, чтобы все обдумать.

– Постойте, но какой смысл Анне сводить вас с ума этими посылками? Даже если вы, отчаявшись, убьете себя, то какой прок от этого ей? Вы как-то связаны?

– В смысле… Мы не любовники, уж это точно… Кстати, у меня не было интриг ни с какими соседками, это я к слову. Я всегда любил лишь свою жену. Вот только она относилась ко мне, мягко говоря, с равнодушием. И хотя она и старалась делать вид, что видит во мне мужчину, и всячески подыгрывала мне, чтобы не давить на мое мужское самолюбие, я-то прекрасно чувствовал, как именно она ко мне относится.

– И как же?

– Мне неприятно об этом говорить, но Эмма не любила меня и жила со мной из жалости.

– Пусть так. Но теперь Эммы нет. Какой смысл, повторяю, Анне изводить вас?

– Понятия не имею. Может, существует завещание, о котором я не знаю, по которому все имущество и сбережения моей жены должны перейти к ней? Я не особенно-то разбираюсь в законах, и меня легко обмануть. Но квартира, в которой мы с Эммой жили, моя. А больше-то ничего особенного у меня и нет. Что касается драгоценностей Эммы, то я сам недавно предложил Анне забрать все. Зачем они мне? Поверьте, если она и ведет себя так по-свински по отношению ко мне и отправляет эти посылки, это со злости, просто так… Никаких имущественных интересов у нее нет.

– По-свински?..

– Я понимаю вас… Да, действительно, в это трудно поверить. С одной стороны, Анна терпеть меня не может, а с другой стороны, моя свояченица заботится обо мне, приходит, кормит, успокаивает меня… Честное слово, я и сам не могу понять, как же и я на самом деле к ней отношусь. Иногда ее приход спасает меня от страшной хандры, и я благодарен, что она есть и что сейчас мы с ней посидим, поговорим об Эмме… Но иногда она становится настолько назойлива в своем стремлении утешить меня, что я готов прибить ее… Вот так. – Он развел руками. – Слаб человек, сами знаете… И все-таки я не понимаю, зачем ворошить нашу с Эммой жизнь сейчас, когда ее уже нет? Она разбилась и сгорела. Ничего ужаснее и представить себе невозможно. Но это случилось, случилось… – Глаза его наполнились слезами. – И поверьте, мне сейчас все равно, кто укрыл розы… Я находился в таком состоянии…

Весь обратный путь Алексей молчал, глядя в окошко. Вадим же думал об Анне и спрашивал себя, зачем ей понадобилось поднимать столько бесполезных, как ему казалось, вопросов, связанных со смертью сестры. Машина была исправна, тормоза – в полном порядке. Алкоголя в крови жертвы не обнаружено. Можно было, конечно, попытаться найти свидетелей аварии… Вадим, придерживая руль одной рукой, другой достал телефон, связался с одним знакомым тележурналистом и попросил его подъехать к нему в прокуратуру.

– Надо бы сделать объявление по телевидению, – объяснил он Алексею после того, как поговорил с журналистом. – Может, свидетели найдутся. Вот тогда картина будет уже более ясной. Хотя мне, признаться, было все понятно с самого начала…

Алексей в ответ не проговорил ни слова.

Вадим довез его до метро и поехал на свидание к Лизе Гусаровой.

Глава 12

Я была в ярости. Ведь обещал же не водить баб!

После звонка Вадима я не находила себе места, представляя себе его любовницу. Вот только этого мне еще не хватало! Конечно, все его действия можно было оправдать единственным желанием излечить меня от тяжелейшей депрессии, и если исходить из этого, то я должна была радоваться тому, что мои мысли сейчас были заняты исключительно предстоящим визитом неизвестной мне дамы. Но, с другой стороны, я не могла не признаться себе, что, лежа под одним одеялом с Вадимом, я уже успела возомнить о нас бог знает что! Больше того, мне показалось, что я уже имею на него какие-то права. Конечно, это было моей ошибкой. Но ведь это касалось моих чувств, моего сердца. А сердцу, как известно, не прикажешь. Нет, я не была влюблена в него. Любить следователя прокуратуры невозможно, пустая трата чувств… Но как же я ждала его, прислушиваясь к звукам на лестнице! На моем письменном столе высилась уже целая гора книг по кулинарии, и я проводила долгие часы на кухне, пытаясь приготовить что-то необычное, чтобы поразить моего жильца в самое сердце. Точнее, в желудок. Конечно, он не верил мне, что я до встречи с ним спокойно обходилась замороженными полуфабрикатами и бутербродами. Думал, наверное, что я кокетничаю, когда говорю, что не умею готовить. Оказывается, даже таких, как я, можно кое-чему научить… Ради чего? Ради тихого восторга в момент, когда я, закрывая глаза, чувствую рядом с собой дыхание мужчины. Ночь за окном, тишина, и только мы вдвоем: я и мой жилец, моя мечта, моя фантазия, моя отрада, моя новая болезнь…

Я нечаянно заснула перед телевизором. Думаю, виной тому были те самые волшебные красные таблетки, которые дал мне доктор, знакомый Вадима. От них мне действительно стало намного лучше, хотя и постоянно клонило в сон. Кроме того, ко мне стала приходить медсестра, которая делала мне очень болезненные уколы, после которых у меня болели порезанные места. Кажется, это были витамины или что-то общеукрепляющее. Словом, я постепенно выздоравливала. И все было замечательно, не считая последнего звонка Гарманова. «А пока мы с ней будем разговаривать в спальне, пожалуйста, сделай вид, что тебя нет дома. Договорились?..» Хорош договор! И почему это им надо разговаривать именно в спальне, как будто для этого нельзя подыскать более нейтральное помещение, кухню хотя бы или ту же гостиную, а уж я бы подождала, пока они не наговорятся, в спальне.

Спальня… Зачем мне такой жилец? Слезы уже подошли так близко, что я чуть не разревелась от досады. Все думала, думала, как же мне себя вести, когда Вадим явится с дамой и удалится с ней в спальню, пока не уснула. А когда проснулась, то поняла, что звонят в дверь. На улице было уже совсем темно. Я посмотрела на часы. Девять вечера! В такое время могли бы побеседовать где-нибудь в кафе за рюмкой чая… Я хотела было уже открыть, но вспомнила о просьбе Вадима сделать вид, что меня нет дома. Вероятно, звонком он как бы предупреждает меня о своем приходе (а своей даме объяснил свой поступок приблизительно так: «На всякий случай, дорогая, чтобы убедиться, что квартира пустая»; черствый, жестокий человек!), потому что сразу же после звонков послышался скрежет замка, и я шмыгнула на кухню и затаилась там среди кастрюлек и сковородок.

Приглушенный свет в гостиной так и остался гореть. Было бы неестественным выключить его сразу же после звонка в дверь. Пусть гостья моего жильца думает, что Вадим оставил гореть торшер еще ранним утром.

Так, сидя в полной темноте на кухне, я переживала, мягко говоря, не самые приятные минуты в своей жизни. Мало того, что меня изнасиловали и избили чуть ли не до полусмерти, после чего моя голова стала жить по своим, только ей понятным законам, так теперь еще в мою же собственную квартиру какой-то следователь прокуратуры приводит любовницу! За что мне все эти несчастья? Чем я их заслужила? Лишь тем, что всю жизнь была серой мышкой и больше всего на свете боялась влипнуть в какую-нибудь историю? Я много училась, потом работала и вела примерный образ жизни. И в результате меня использовали как последнюю шлюху, да еще и наградили шизой! Выводы напрашивались сами собой. Надо было жить, что называется, на всю катушку: приводить в квартиру толпы мужиков, пить водку, курить, колоться…

Я тихо плакала, кусая кухонное полотенце. Изредка до моего слуха доносились отдельные реплики, но я даже не старалась прислушиваться, чтобы случайно не услышать то, что вконец могло бы расстроить меня… Пусть себе развлекается. Завтра же вылетит отсюда. Подумаешь, следователь прокуратуры! Да видали мы таких…

Дверь спальни распахнулась и ударилась о стену. Послышались торопливые шаги, возня в прихожей, после чего хлопнула и входная дверь. В передней вспыхнул свет, и я увидела Гарманова. Он осторожно прикрыл дверь спальни и теперь шел прямо ко мне. Он улыбался и довольно потирал руки.

– Прикинь, как ушла! Дверью хлопнула. Злая баба, ужасно злая.

– Чем же ты ей так насолил, что она чуть не разнесла мне стену? – хмыкнула я, едва сдерживаясь, чтобы не осыпать его упреками.

– Помнишь, я расспрашивал тебя о том, по какой причине женщина не может надеть платье? Так вот, эта девица, Гусарова, с которой я пришел, как раз и есть та самая портниха, которая сшила то самое синее платье, в котором погибла, разбилась на машине Эмма Майер. Гусарова сшила платье, затем надела его и отправилась на свидание. После этого на платье остались следы, пятна… Когда Эмма, для которой шилось это платье, их обнаружила, то устроила скандал, позвонила портнихе и сказала, что платье это она не принимает, а возвращает обратно, чтобы та вернула ей деньги за ткань и что она, Эмма, сделает так, чтобы от нее отвернулись ее клиентки… Вот, собственно, и все. А пригласил я ее сюда якобы на свидание, чтобы убедиться в том, что это правда и что она действительно грешит такими вещами… И, представляешь, она пришла ко мне на свидание в одном из тех платьев, которые я сегодня уже видел у нее дома. Майер правильно сделала, когда позвонила ей и сказала все, что она по этому поводу думает.

– Но зачем тебе все это, если Майер все равно погибла?

– Если ты покормишь меня ужином, я, пожалуй, тебе кое-что расскажу…

Хитрый и коварный Вадим! Заманил портниху, та надела новое чужое платье, чтобы понравиться ему, и вдруг такое! Расспросы, унизительные выяснения, касающиеся погибшей клиентки… Да уж, тут не только дверью хлопнешь, но и стены снесешь! Зато у меня поднялось настроение. Я с готовностью бросилась кормить своего жильца. И все бы так же чудесно и продолжалось, если бы не телефонный звонок. Я взяла трубку – женский голос попросил позвать Вадима.

– Да, хорошо, я сейчас приеду, – с нежностью в голосе сказал он, и лицо его при этом осветила счастливая улыбка.

Я ушам своим не поверила. И сразу же поняла, почему Гарманов сутки назад пришел за полночь и отказался от второго ужина. Ни один мужчина не отказался бы от хорошего куска мяса и бокала вина, тем более если учесть, что он был на задании. Стало быть, ни на каком задании он не был, раз вернулся сытым. И кормила его – на ночь глядя – женщина. Вот эта самая женщина, к которой он только что умчался как на крыльях. Его настоящая любовница. И если «свидание» с Гусаровой, скорее всего, было все же связано с его работой и с погибшей Эммой Майер, то уж этот звонок имел отношение к его личной жизни.

Перед тем как уйти, он подмигнул мне, как своей младшей сестре, мол, не горюй, я вернусь, и мы с тобой продолжим наши игры, и оставил меня одну.

Я убрала остатки ужина со стола, выключила свет в кухне, но включила все светильники в гостиной. Я не могу сказать, что мне было страшно. Нет, просто очень одиноко и нестерпимо тихо. В такие минуты хочется включить телевизор, забраться под теплое одеяло и начать жить виртуальной, телевизионной жизнью, забыв обо всех печалях и тревогах. Переключая с канала на канал, я искала либо комедию (как посоветовал мне доктор-оптимист), либо какой-нибудь наиглупейший боевик-пародию. Но вместо этого экран выдал мне криминальную хронику, первые звуки которой заставили меня затрястись всем телом…

– Сейчас вот подошел свидетель этого трагического происшествия, – говорил, пуская облачка пара, молодой красноносый (в легкой куртке-ветровке) журналист на фоне залитой светом уличных фонарей набережной. Я даже узнала это место: Водоотводный канал, Зверев мост… Микрофон оказался возле лица немолодой полноватой женщины в черном надвинутом на лоб берете. Глаза ее за толстыми стеклами очков казались просто огромными. – Вот эта женщина первая обнаружила несчастную девушку здесь, возле дома… Скажите, – он обратился к свидетельнице, – вы рядом живете?

– Нет, я живу далеко, но работаю неподалеку. Возвращалась домой, шла к метро, вдруг вижу: прямо передо мной, на асфальте – девушка…

Камера поплыла вниз и показала картинку: прикрытое простыней тело с торчащими из-под нее разведенными босыми ногами. Простыня небольшая, короткая, словно наспех взятая у жителей дома, возле которого нашли тело. В нескольких местах – в области головы и на уровне груди – простыня пропитана кровью. Жуткое, невообразимо жуткое зрелище, особенно для меня, еще недавно вот так же лежавшей на асфальте…

– Вы никогда прежде не видели жертву?

– Может, и видела… Лица-то не видно, волосы растрепались и закрыли половину лица… Видно только, что молодая, красивая…

Теперь камера высветила крупным планом часть лица свидетельницы, черную глянцевую пуговицу на берете, мочку уха с болтающейся на ней красной дешевой серьгой и толстые губы со старческими темными усиками. Неприятнейшая особа. Такие сами лезут в свидетельницы, чтобы только покрасоваться в кадре.

– Девушка была изнасилована, – продолжал бесстрастным тоном молодой журналист, – избита и выброшена из окна третьего этажа. Представители закона отказываются комментировать это преступление. Оно и понятно, дело так называемых «асфальтовых девушек» одно из самых громких на сегодняшний день, а потому правоохранительные органы тщательно следят за тем, чтобы информация, касающаяся этих преступлений, не стала достоянием убийцы. По неофициальной версии, в Москве появился маньяк…

И дальше журналист принялся смачно рассуждать на тему о маньяках, вспомнил даже лондонского Джека-потрошителя.

Мое воображение нарисовало мрачного типа в грязной засаленной одежде, сбитых башмаках и с большим кухонным ножом в руке. Я горько улыбнулась своей фантазии. Нет, вовсе не таким должен был выглядеть этот душегуб, раз мы с Баськой так легко клюнули на его приглашение и согласились зайти к нему в квартиру. Хотя, возможно, приглашая нас, он мог сказать, что мы идем к его другу или подружке, жене или родственнице. Баська! Что я знала о ее знакомых? Да если разобраться, то практически ничего. Она была общительной девчонкой, ее многие знали, здоровались при встрече. У нее был легкий и веселый характер, а потому ее всегда окружала толпа подруг и приятелей. Вероятнее всего, на улице Бахрушина мы встретили все же именно ее знакомого или приятеля, потому что у меня не было знакомых, проживающих в этой районе. Но какой же предлог понадобился для того, чтобы нас, двух неглупых девчонок, затащить в чужую квартиру и изнасиловать? Кассета с новым нашумевшим фильмом? Шампанское?

Я понимала, что дело не в шампанском или новом диске. Главное заключалось в том, что мы с Баськой безоговорочно верили этому человеку. Я спросила себя: кому из знакомых мужчин могу довериться лично я? Да целой сотне мужчин! Среди них коллеги по работе, наши общие с Баськой знакомые, одноклассники, однокурсники… Но ни один из них не мог быть маньяком. Это я знала точно. Но тогда кто же? Я все больше склонялась к мысли, что нас пригласил к себе Баськин приятель, и вот тут-то мне и пришло в голову навестить ее мать и брата и попроситься побыть немного в комнате своей подружки. Я знала, что назавтра были назначены похороны Баськи и что ее тело, скорее всего, уже находится в ее квартире и гроб наверняка стоит в гостиной. Все это воспринималось ужасно, трагично, но, пока Баська была там, мне хотелось без дневной суеты, спокойно и без лишних свидетелей попрощаться с ней.

Словом, забыв на время про измену Гарманова, я позвонила матери Баськи, Зое Петровне. Я понимала, что час поздний, но чувствовала, что в эту ночь в доме Басовых никто не спит.

Трубку долго не брали. Я слушала длинные гудки, и мне было не по себе от тихих равнодушных, сонных звуков. Наконец я услышала чуть слышный и словно бы простуженный голос. Я узнала его.

– Зоя Петровна, это я, Валя.

– Валечка? Ты?..

Мне показалось, что она даже обрадовалась мне. Хотя радость как таковая покинула эту семью…

– …Как ты? Мы с Герой переживаем за тебя. Но раз ты звонишь, значит, жива… А вот нашей Кати нет. Ты, наверное, хочешь проститься с ней?

– Да, я потому и звоню. Можно приехать к вам прямо сейчас?

– Конечно, можно! Ты ее не бойся, ей сделали макияж, она выглядит неплохо. Я и волосы ей уложила, платье новое надела… Подожди, – до нее словно только что дошло, что я собираюсь к ней приехать прямо сейчас. – Валя, но сейчас ночь… Ты будешь, надеюсь, не одна? Ты должна остерегаться этого гада. Он ведь на свободе. Продолжает убивать… Это больной человек, безусловно… Ты сказала мне, что ничего не помнишь, но он-то этого не знает… Ты не боишься? Он же наверняка знает, что ты жива. Но ты не должна забывать, что ты пока что единственный оставшийся в живых свидетель. Я хочу, чтобы ты жила. Такие молодые и красивые девушки, как вы с Катей, не должны так рано уходить из жизни.

– Но я должна с ней проститься… Сейчас вот закажу по телефону такси и приеду.

– Хорошо, мы с Герой будем ждать тебя.

Я позвонила и вызвала такси. Оделась и села ждать у окна. Пусть Гарманов вернется и не найдет меня дома. Пусть понервничает. Я не собиралась ему даже записки оставлять… Однако, когда я увидела из окна, как к дому подъезжает такси, во мне проснулась другая Валя Орлова, менее жестокая и бессердечная. Она-то и черкнула Вадиму записку: «Я у Баси. Пока».

Глава 13

В эту ночь они не говорили об Эмме. Хотя Анна чувствовала, что Вадим хочет ее о чем-то спросить, но не решается, боится, видимо, испортить вечер. Они пили вино, а потом, прижавшись друг к другу, крепко спали, отдыхая каждый от своих мыслей и проблем. Утром Вадим долго не мог уйти от нее, он словно прирос к ее телу. Говорил на ухо нежные слова, целовал ее и ласкал, как если бы прощался с ней навсегда.

– Ну говори, я же знаю, что ты хочешь спросить меня про нее, – сказала она, вытягиваясь на постели, как кошка, и показывая ему красивую полную грудь и соблазнительные линии бедер. – Тем более что ведь это я все затеяла…

– Но зачем? Зачем ты, именно ты все это и затеяла? – спросил Вадим, целуя ее в ладонь.

– Я за здравый смысл, понимаешь? Пусть это мелочь – это платье… Но все равно, она не могла его надеть, понимаешь? Вот поэтому-то я и пришла к тебе, чтобы сказать об этом. Согласна, это был импульсивный поступок. Но он был. Значит, кому-то там, – она махнула рукой вверх, – было угодно, чтобы я это сделала. Представь себе, что к тебе приходит человек и говорит, что я вышла замуж за Алексея. Ты бы поверил?

– Ты? За Алексея, которого ты ненавидишь?..

– Ну да! Что, удивительно, да? Вот и я удивилась, потому что хорошо знаю свою сестру.

– А за что ты так ненавидишь зятя?

– Не могу сказать, что я его ненавижу. Скорее, не уважаю. Но и к нему у меня двойственное чувство. С одной стороны, я его презираю, а с другой – жалею и не могу бросить. Знаешь, между прочим, в тот день, когда он получил вторую посылку, он приезжал ко мне. Ты был у меня, мы были в комнате… Словом, у Алексея был ключ Эммы от моей квартиры… Помнишь, кто-то настойчиво звонил в дверь, я еще сказала тебе, что это, наверное, соседка. А потом хлопнула дверь. Мы были слишком увлечены друг другом… А ведь это Алексей открыл дверь своим ключом, вернее, ключом Эммы, и вошел в квартиру. Заглянул, я думаю, в комнату, увидел нас и ушел, хлопнув дверью. Позже, когда тебя уже не было, он заявился и набросился на меня с упреками. Как это я посмела быть с мужчиной, когда у меня умерла сестра… И все в таком духе. Я с трудом объяснила ему, что жизнь не остановилась… Мне был неприятен этот разговор. Но потом, когда он мне рассказал, зачем, собственно, приехал, и показал мне пакет с бельем Эммы, я поняла его и простила. Согласись, все это просто чудовищно… Ты будешь искать того, кто отправляет эти посылки?

– Да, конечно.

– Ты лжешь мне. У тебя, как я понимаю, и без того много работы. Думаешь, я ничего не знаю? Ведь я тоже смотрю криминальную хронику… Кроме того, тебе позвонили ночью, и я подслушала, как ты говорил по своему мобильнику… Еще одна «асфальтовая девушка»?

– Да… Мне давно уже пора быть на работе, а я все еще здесь… Прикипел я к тебе, не могу оторваться… У тебя есть фотография?

– Какая еще фотография?

– Твоя, конечно. Я бы хотел иметь ее и, когда мне захочется, смотреть на тебя…

– Какой ты смешной! Конечно, есть… – Анна выскользнула из постели, накинула розовый халатик и выдвинула верхний ящик комода. Достала небольшой фотоальбом и вынула из-под прозрачной пленки фотокарточку, протянула Вадиму: – Вот, держи. Дарю тебе на память.

На снимке Вадим увидел Анну, сидящую на подлокотнике кресла. На ней было синее платье.

– Не понял… Эта пряжка от пояса… пуговицы… Вы что, заказали себе одинаковые платья? Или я спутал?

– Нет, ты очень внимательный. Это действительно то самое синее платье. Этот снимок сделан как раз в тот вечер, когда я была в гостях у Эммы с Алексеем. Сначала, как я тебе уже рассказывала, она примерила платье и, увидев пятна, расстроилась и сказала, что больше никогда не наденет его, но потом его надела я… И оказалось, что мне оно идет еще больше, чем Эмме. Я предложила ей продать его… – Анна пожала плечами. – Быть может, я не такая брезгливая… Словом, я предложила ей это, но она отговорила меня… Но поскольку платье это было на мне, я попросила, чтобы Эмма сфотографировала меня в нем. Думаю, если бы Эмма не погибла, я бы заказала себе точно такое же, но у другой портнихи… Словом, такая вот история этого снимка… Не правда ли, мы с сестрой были очень похожи?

Но Вадим, похоже, не услышал этого. Поцеловав Анну на прощанье, он спрятал фотографию в карман, выпил чашку кофе и ушел, пообещав позвонить.

Едва за ним закрылась дверь, Анна достала из шкафа пакет с бельем Эммы и вытряхнула содержимое на постель. Спрятала полиэтиленовый мешок и надорванный с одной стороны большой и плотный пакет из оберточной почтовой бумаги под кровать, чтобы ничто не напоминало ей о том, что эти вещи кем-то присланы. И взглянула на разбросанные по кровати прозрачные женские вещички так, как если бы их сбросила с себя сама Эмма перед тем, как отправиться в ванную. Сколько раз так бывало, когда она приходила к сестре с ночевкой и перед сном принимала ванну. Свои вещи, белье она вот так же разбрасывала по кровати и вообще чувствовала себя здесь, у Анны, как у себя дома. Они близко общались, доверяя друг другу самое сокровенное, и понимали друг друга без слов. Анна, овдовев, жила одна, постепенно продавая доставшиеся ей от мужа, человека очень состоятельного, драгоценности и тратя сбережения. Работать нигде не хотела, однако время от времени вязала на заказ свитера. И никто из окружавших ее людей не знал, что в последние два года ее полностью содержала сестра. В сущности, именно этот факт и составлял самую большую тайну, которая тщательно скрывалась от всех, особенно от Алексея. Ему, по мнению сестер, вовсе не обязательно было знать, в какой степени Анна зависит от Эммы материально. Все началось в один прекрасный вечер, когда Эмма приехала к сестре чрезмерно возбужденная, веселая и, не скрывая своей радости, сообщила ей, что теперь ее жизнь изменится. Что работа, которая прежде приносила ей лишь разочарование и отнимала фактически все время, теперь будет приносить хороший и стабильный доход. «Мы получили заказ, американцы хотят, чтобы мы работали на них. Зарплату теперь я буду получать в валюте…» Сестры «обмыли» эту удачу, распив бутылку хорошего вина, после чего Эмма, сославшись на усталость и желание как можно скорее поделиться новостью с мужем, уехала, оставив Анне сто долларов. «Это тебе, и не смей отказываться. Мы с тобой сестры и должны друг другу помогать… Купишь себе новые туфли или меховую шапку…» После этого Эмма стала чаще ночевать у Анны. Но приезжала всегда поздно, а иногда даже под утро. Говорила, что работы было много, а сроки поджимали… Верила ли Анна сестре? Конечно, нет. Уж слишком счастливой и довольной выглядела Эмма после трудного и продолжительного рабочего дня. Глаза ее сияли и выдавали ее с головой. У нее был кто-то, кто любил ее и кого любила она, и этот кто-то щедро оделял ее подарками и деньгами. Но вот почему Эмма до самой смерти так и не раскрыла тайну своей второй, параллельной жизни и не назвала имя своего любовника, Анна не поняла. Хотя предположить можно было только одно: она боялась сестру как соперницу. Это никогда не произносилось вслух, но Анна всегда чувствовала это. Больше того, Эмма не раз проговаривалась, что ей было бы больно, если бы она узнала, что самый близкий ей человек завел роман с ее мужем. Конечно, она говорила это так, как если бы речь шла о ком-то другом, в принципе. Но Анна понимала по-своему, конкретно: я не хотела бы, чтобы ты, моя сестра, спала с моим мужем. И это при том, что Эмма знала, какие чувства Анна испытывает к Алексею, и что ни за какие деньги она бы не согласилась стать любовницей зятя. Вероятно, в Эмме было сильно развито чувство собственницы. Муж, Алексей, принадлежал ей полностью и являл собой, по сути, основу ее супружеской жизни. Пусть у них не было детей, но был муж, человек, который держал дом, заботился о том, чтобы в нем был порядок, чтобы им двоим в этом доме было спокойно и комфортно. Пусть он не зарабатывал больших денег, но все равно считался главой семьи, и Эмма всячески старалась культивировать в нем это чувство хозяина. Быть может, таким образом она старалась усыпить его бдительность и приглушить вспышки ревности. Конечно, ей повезло в том плане, что кто-то неизвестный, имеющий прямое отношение к институту, возможно, кто-то из руководства, умело прикрывал ее отсутствие, поэтому в течение почти двух лет Алексей так ничего и не заподозрил. Это было удивительно, фантастично, но было! И вот теперь, когда Эммы не стало, Анна с горечью поняла, что сестра если и делилась с ней какими-то своими интимными тайнами, то связаны они были именно с Алексеем, с ее супружеской жизнью. И ни слова за целых два года о любовнике! В отличие от Анны, которая могла в подробностях рассказать сестре о мужчине, с которым в данный момент встречалась. Хотя было время, когда Эмма пыталась заморочить голову и Анне, рассказывая о каких-то биологических опытах, неожиданных результатах экспериментов, и в такие минуты Анна ловила себя на мысли, что Эмма, в первую очередь, играет сама с собой! Словно она сама хочет поверить в то, что существуют как бы две жизни: одна, где у Эммы, кроме мужа, никого нет, где есть место хорошо оплачиваемой любимой работе, и другая, заполненная тайными встречами с состоятельным любовником…

И было еще кое-что, что порой умиляло Анну и в чем она была уверена: желая поделиться с сестрой своими сокровенными тайнами, касающимися ее отношений с любовником, Эмма вместо того, чтобы назвать его имя и расставить наконец все по своим местам, представляла дело таким образом, будто бы все это происходило с мужем, Алексеем. И это при том, что днем раньше, предположим, она рассказывала о муже совершенно другие, неприглядные вещи.

Бывали периоды, когда Эмма была нервна и чем-то сильно раздражена. Анна относила это к длительному отсутствию возлюбленного сестры. Иногда ей казалось, что Эмма все понимает, знает о том, что Анна догадывается об истинном положении вещей, и ценит ее выдержку. Другая сестра на месте Анны давно бы уже задала прямой вопрос и постаралась разговорить Эмму, вызвать ее на откровенность. Но Анна рассуждала так: раз сестра по каким-то своим причинам не желает раскрываться, значит, пусть все и остается как есть. Какое право она имеет вмешиваться в жизнь пусть и родной сестры, если та не хочет этого? К тому же Эмма содержала ее!

Анне не хотелось думать о сестре плохо, однако она не могла не догадываться, что Эмма хотя бы с помощью денег покупала ее понимание и молчание.

Настроение ее от этих мыслей испортилось. Она села на кровати и вдруг отчетливо поняла, что же так мучило ее все эти последние дни. Вадим! Точнее, его недоверчивый взгляд, который она поначалу объясняла определенной мужской робостью, неуверенностью. Теперь она поняла, что он испытывает к ней, вероятно, двоякое чувство… С одной стороны, она нравится ему как женщина, но с другой – он, возможно, в чем-то подозревает ее! Зачем именно она все это затеяла? Но разве она смогла бы объяснить точными словами импульсивный поступок, связанный с навязчивым желанием выяснить, каким образом погибла ее сестра и что предшествовало тому, что она в вечернем платье и в туфлях на высоких каблуках отправилась в холодный, замерзший сад укрывать розы… С кем она разговаривала перед смертью?.. Хотя, возможно, истинным мотивом обращения в органы было и еще одно, не менее навязчивое желание попытаться выяснить, кто же эти два года был любовником сестры. Про себя она думала, что он, этот таинственный мужчина, пусть и косвенным образом, но все же связан с трагедией Эммы. Ведь в этом синем платье, которое наверняка шилось для него, она могла, поступившись принципами, отправиться к нему на свидание. А мужу сказала, чтобы он не ждал ее к ужину, потому что она поехала на дачу.

И что же получилось в результате? Вадим делает вид, что хочет выяснить, кто посылает Алексею эти страшные посылки, а на самом деле просто тянет время и старается использовать его для встреч с Анной. Видимо, он не считает нужным искать того, кто пытается свести с ума несчастного вдовца. Но все же: какой смысл в этих посылках? Пусть даже предположить, что Алексей через какое-то время станет психически нездоров. Что дальше? Кому это на руку? Из каких побуждений люди творят подобное зло? Что движет ими: ненависть, желание отомстить? Или же все гораздо проще: отправитель – сумасшедший? Но в любом случае он должен быть вхож в круг знакомых Алексея и Эммы и бывать у них. Ведь каким-то образом он заполучил себе вещи Эммы!

Она встала и подошла к окну. Шел мокрый снег, медленно, уныло, и падал на серый асфальт. Асфальт. «Асфальтовые девушки». Какой-то маньяк насилует и убивает девушек. Мало того, что убивает, он еще и выбрасывает их из окна квартиры, где произошло убийство. Еще один сумасшедший. Только более опасный, более страшный…

Анна повернулась к зеркалу, и слабая улыбка осветила ее лицо: я не так молода, чтобы кто-то пожелал изнасиловать и убить меня. Но разве это можно назвать утешением?..

Глава 14

– Погибшую звали Вера Кулик. Ей двадцать один год. Студентка консерватории, вокалистка. Квартира, в которой произошло убийство, принадлежит Галине Викторовне Утешиной, тоже пенсионерке. Причем эта Утешина последний год живет на две квартиры: у себя и у дочери, сидит с маленькой внучкой. То есть квартира ее надолго остается без присмотра. Следов взлома не обнаружено, как и в двух предыдущих квартирах на Татарской и Бахрушина. Напрашивается вывод, что у преступника были ключи от всех трех квартир…

Вадим слушал Васильева и думал: мало того, что у убийцы были ключи от всех квартир, которые он использовал для своих гнусных целей, так он еще и отлично знал время, когда эти квартиры пустуют. Значит, он следил за пенсионерками и подгадывал, когда лучше всего прийти, чтобы не столкнуться с ними в их же собственных жилищах. На это требуется время и терпение. Если бы эти три женщины, к примеру, ходили к одному врачу, который принимает строго по расписанию, то было бы проще вычислить человека, который мог бы быть в курсе этих посещений. Он мог быть и сам пациентом этого врача или что-нибудь в этом роде. Но пенсионерки хоть и жили в одном районе (улицы Татарская, Бахрушина и Озерковская набережная тянутся параллельно друг другу), но каждая из них отсутствовала по своей причине. Одна гостила у сестры в Одинцово, другая ходила к врачу, третья на три дня отправилась к дочери и внучке. Между собой эти женщины незнакомы. И все три производят впечатление порядочных людей. Но как убийца мог узнать об их образе жизни, привычках? Кто больше других имеет дело с пенсионерами? Социальные работники – раз, почтальоны – два, врачи – три…

– Я назначил всем трем – Ванеевой Виктории Владимировне, что живет на Татарской, Тихоновой Людмиле Борисовне с улицы Бахрушина и Утешиной Галине Викторовне с Озерковской набережной – сегодня на три часа. Надо бы устроить им очную ставку, посмотреть, как они будут себя вести, о чем говорить… – сказал Васильев, заметно раздражаясь от того, что Гарманов почти не слушает его. Он не понимал, как это можно не слушать и делать вид, что слушаешь, когда ему, Гарманову, можно сказать, на блюдечке приносят важную информацию. Когда за него делают всю черную работу. Петр Васильев злился, но, с другой стороны, не переставал восхищаться Вадимом, его способностью все же улавливать все самое главное и делать свои, часто очень нестандартные, оригинальные выводы.

– Дело в том, что при всей внешней порядочности этих женщин они могли из нужды или просто элементарного желания подзаработать к пенсии сдавать свои квартиры на время! – вдруг сказал Гарманов и сразу же оживился, как шахматист, сделавший удачный ход. – Я слышал, многие так делают. Но обычно, конечно, они сдают свои квартиры постоянным парам. Что стоит пенсионерке на полдня уехать к какой-нибудь своей приятельнице и переждать там определенное время, получив за это рублей пятьсот, а то и тысячу. Она приезжает домой, а на столе уже приготовлены деньги… или же она берет вперед, так надежнее… Да я и сам на старости лет сдавал бы свой угол любовникам. Вот только правду эти старушки – божьи одуванчики никогда не скажут. Посуди сам, зачем им связываться с милицией, прокуратурой, когда речь идет о таких громких убийствах? К тому же они не могут не понимать, что в случае, если они только откроют рот и назовут имя человека, которому они сдавали свою квартиру, им самим грозит смерть. Поэтому, когда они придут сегодня сюда, ты подготовься к этому заранее, запасись корвалолом, валидолом или нитроглицерином. Эти старушки будут стоять до последнего. Представь себе, что с ними будет, если они признаются в том, что сдавали квартиру убийце. Во-первых, позор на весь двор, на весь дом… А для большинства людей такого возраста это целая трагедия, поскольку они очень дорожат общественным мнением. Во-вторых, страх, что их привлекут как соучастников. Они, как правило, не знают законов и смертельно боятся последствий… А в-третьих, страх непосредственно перед убийцей. Зачем им ввязываться в эти истории, когда можно спокойно все отрицать? Так что там с Верой Кулик? Молодая, подающая надежды певица?

– Да. Все, что я о ней выяснил, ничего, конечно, не проясняет. Вера была девушка веселого нрава, с ней было легко и весело. Все ее подружки ревмя ревут, говорят, что Вера не могла пойти с чужим незнакомым парнем домой. При всей ее веселости она была человеком осторожным и предусмотрительным. Сама родом из Калуги, но благодаря своей общительности сумела окружить себя целой компанией друзей, преимущественно музыкантов. Снимала квартиру неподалеку от консерватории. Вернее, их шестеро снимало квартиру, шесть девушек… Я разговаривал с ними и понял, что все они любили Веру, уважали ее за мягкий нрав и доброту. Она умела сглаживать конфликты и была в своей среде как мама…

– У нее были деньги?

– Были. Ее родители занимаются медом. Но она всегда охотно давала в долг, входила в положение…

– Слушай, каких девок убивают! Басова, к примеру, тоже веселой была, хохотушкой… Убийца будто специально таких ищет, словно его раздражает смех… Но это я так, к слову… Петрович, дело Майер закрыто, ты знаешь. Но я хотел попросить тебя все же навести о ней справки. Выяснить, где конкретно и кем она работала, чем занималась, кто ее окружал. Список сослуживцев, знакомых с адресами и телефонами. Возможно, что это был не несчастный случай, что ее убили, и это убийство связано не с ее личной жизнью, как это может показаться на первый взгляд, а с профессиональной деятельностью. Сделай это для меня.

– Тебе не дают покоя эти дурацкие посылки? Или ты запал на ее сестру? Если ты хочешь знать мое мнение, то я в первую очередь заподозрил бы именно ее. Думаю, они не поделили мужика. А все эти разговоры о том, что она не любила мужа, – это так, для отвода глаз. Да и деньги, я думаю, были не у Эммы, а у ее мужа, и Анна, которой ты так веришь, нарочно напустила тумана, чтобы запутать тебя окончательно, кто и сколько зарабатывал, чтобы представить Тарасова в самом неприглядном свете… Она же стерва, это видно без очков.

– Кто, Анна?

– Да, представь себе. И я буду рад помочь тебе разобраться в этом. Терпеть не могу стерв. Они опасны, как гиены. Так что будь осторожен…

Вадим в душе согласился с ним, чувствуя, как все больше и больше увязает в этой истории и как крепко теперь зависит от женщины. Анна притягивала его к себе, завораживала какой-то таинственностью, недосказанностью или даже тем обманом, который сквозил в ее словах при упоминании о погибшей сестре. Что касается стервозности, то и этого в Анне хватало с избытком. Чувствовалось, что это матерая хищница, сильная и изворотливая, которую не взять голыми руками. Такой женщине ничего не стоит обратить любовь мужчины к ней в свое оружие. И, несмотря на все это, вспоминая ее, Вадим приходил в приятное возбуждение и хотел вновь и вновь слышать о ней, пусть даже самое неприглядное, таящее в себе опасность. Ему хотелось обладать именно такой женщиной.

Поговорив с Васильевым, Вадим прямо из прокуратуры решил отправиться на дачу Эммы. Было самое время встретиться и поговорить с ее соседями. По дороге позвонил Валентине. Телефон не отвечал. Вспомнив, какое сегодня число, он догадался, что она может быть у Басовых, и позвонил туда. К счастью, Валентину тотчас позвали к телефону.

– Это я. Как ты?

– Басю хороним, – услышал он приглушенный голос Валентины и понял, что она не может говорить.

– Я только хотел выяснить, где ты и что с тобой. Ты извини, что я ночью сорвался. Работа.

– У тебя хорошая работа, – услышал он неожиданно. – Раз кормят на убой…

Она упрекала его. Даже перед лицом смерти не смогла промолчать и не кольнуть.

– Не злись. Сегодня ночую с тобой. Точно. Я хотел спросить, ты поедешь на похороны?

– Да, обязательно. Хотя видеть, как Баську опускают в могилу…

– Вот и я о том же… Предлагаю тебе проститься с ней сейчас и поехать со мной в лес. Чистый воздух и тишина – вот что тебе нужно. Я готов заехать за тобой. Тем более что мне сейчас как раз нужно проведать одну дачку… Майерши, помнишь?

– Помню.

– Ну как? Согласна?

– Приезжай… Думаю, успеешь…

Он едва успел – похоронная церемония приблизилась к концу. Бравые ребята из похоронного бюро шустро сновали в гуще траурной процессии, распределяя людей по автобусам, подсказывая убитой горем матери, как себя вести и что следует делать. Во дворе дома, где жила Бася, собралось много зевак. Вадим, увидев заплаканную Валентину, подошел вместе с ней к Зое Петровне и выразил соболезнования.

– Моя фамилия Гарманов, я занимаюсь делом вашей дочери и очень переживаю за Валентину, – сказал он искренне. – Думаю, ей не следует ехать на кладбище.

– Конечно, пусть она останется с вами, а вы проводите ее домой… Она приехала к нам ночью, сама не своя от страха… Бедная девочка, как же много ей пришлось пережить…

Басова хорошо держалась в отличие от сына, Германа, лицо которого опухло от слез.

Вадим посадил Валентину к себе в машину и дал ей большой носовой платок.

– Успокойся и вытри слезы. Сейчас я привезу тебя в лес, и ты немного придешь в себя.

– Ты думаешь, я не понимаю, что у тебя есть женщина и ты не знаешь, как мне об этом сказать, – всхлипнула не то по инерции, не то из жалости к себе Валентина и шумно высморкалась. – Сбежать от меня ночью, отказавшись от вкусной еды? Да кто тебе поверит, что ты помчался на работу? Ты должен быть честен со мной хотя бы для того, чтобы во мне не развивались комплексы. Ты думаешь, так приятно быть жертвой или очередной мишенью для убийцы? Я не знаю, сколько времени мне понадобится для того, чтобы по-настоящему прийти в себя и жить нормальной жизнью, но пока я еще не готова к этому. И что мне твой лес? Разве ты не понимаешь, что сейчас я все, абсолютно все воспринимаю в несколько искаженном, мрачном свете, и в лесу под каждым кустом мне будут мерещиться трупы?!

– Да что такое ты говоришь? Какие еще трупы?

– Маньяк продолжает убивать, он дееспособен настолько, что отдает себе отчет в действиях. Мало того, что у него цель – поиздеваться и убить, так он еще разрабатывает план, похищает ключи или, что еще хуже, договаривается с хозяйкой квартиры, где не сегодня завтра будет совершено очередное убийство.

– Успокойся. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– В день похорон Баськи?

– Постарайся об этом не думать. Мы вот сейчас едем на дачу Эммы Майер, помнишь, я тебе о ней рассказывал?

– Конечно, помню. Это та самая женщина, которая отправилась на дачу в вечернем платье и которая терпеть не могла мужа?

– А откуда тебе известно, что она терпеть не могла мужа?

– Видимо, откуда-то знаю… – ушла она от ответа. – И что мы будем делать на этой даче? Искать вещественные доказательства? Но ведь это же был несчастный случай.

– Тебе вот кажется, что только ты одна такая несчастная и тебя мучают страхи. А на самом деле кругом много людей, испытывающих и не такие страхи… Взять, к примеру, Алексея, вдовца… – И Вадим, сгущая краски, принялся рассказывать Валентине о необычных посылках, получаемых вдовцом от неизвестного лица.

На какое-то время этот рассказ отвлек Валентину от своих проблем.

– Это личные счеты. Кто-то, у кого не все в порядке с головой, но кто имеет зуб на этого Алексея, решил таким экзотическим образом отомстить ему за что-то.

– В том-то и дело, что никто не знает, за что именно.

– А ты думаешь, сам Алексей кому-нибудь признается в истинной причине таких поступков? Людям свойственно многое скрывать из своей жизни. Но мне кажется, что эти посылки и желание насолить вдовцу связаны прежде всего с его погибшей женой. Возможно, кто-то, кто сильно любил ее, в ее смерти винит мужа. Даже если тот виноват косвенно. Ну, предположим, это он, по мнению того, кто это делает, должен был в тот день поехать на дачу и укрыть розы.

– Думаешь, этого достаточно, чтобы так изводить человека?

– Больных много.

Машина свернула с основной трассы и запетляла по узкой, но гладкой и ухоженной асфальтовой дороге вдоль хвойных зарослей, чуть присыпанных ноябрьским снегом. Когда из-за деревьев показалась красная остроконечная черепичная крыша двухэтажного дома, Вадим притормозил возле массивных ворот и заглушил мотор.

– Это их дача? – спросила Валентина.

– Нет, это дача их соседей. И, как видишь, они здесь живут: из печки дым идет, окна освещены… Да и дорожки расчищены, видно, что за воротами недавно машина стояла. Значит, так: хозяйку зовут Тамара. Тамара Седова. Пойдем?

Валентина первая заметила на калитке кнопку звонка. Вадим позвонил. И через несколько секунд вспыхнули светом окна веранды, за занавесками мелькнул силуэт. Дверь открылась, и они увидели высокую худую женщину в джинсах и свитере.

– Мужа нет, – заявила она с порога, выпуская изо рта облачко пара. – И не скоро будет.

– Да вообще-то мы не к мужу, а к вам, – сказал Вадим и достал удостоверение. – Следователь прокуратуры по особо важным делам Гарманов Вадим Александрович.

– Следователь? – удивилась соседка. – Что-нибудь случилось?

Она внимательно прочитала все, что было написано в удостоверении, и вернула его Вадиму.

– Я хотел бы расспросить вас о вашей соседке, точнее, соседях по даче – Эмме и Алексее…

– Об Эмме? Разве вы не знаете? Она же умерла!

– Да, поэтому-то я здесь…

– Неужели убийство? Проходите, пожалуйста.

Она распахнула дверь, и Вадим с Валентиной прошли в теплый уютный дом, где пахло горячим молоком и сосной. В большой комнате полыхал камин. На столе, купаясь в оранжевых бликах, стояла желтая стеклянная ваза с нарциссами.

– Как у вас здесь хорошо. Теперь понятно, почему вы остаетесь тут даже на зиму, – сказал Вадим, подходя к камину и протягивая руки к огню. – Вас, кажется, зовут Тамарой?

– Да. Откуда вам известно?

– Алексей сказал. Вы хорошо знали свою соседку?

– Эмму? – Тамара подставила к столу стулья, приглашая незваных гостей присесть. – Да как вам сказать… Мы, конечно, общались, особенно по выходным, когда наши мужья засиживались на свежем воздухе за бутылочкой… Эмма была очень приятной в общении женщиной, с ней можно было поговорить на любую тему. Исключение составляло, пожалуй, только одно: это ее личная жизнь. Так, если не присматриваться и не обращать внимания на какие-то мелочи, которые не сразу бросаются в глаза, то можно было сказать, что это хорошая, гармоничная пара. Но на самом деле Эмма, как мне думается, не была счастлива в браке. Она не уважала своего мужа, хотя внешне оказывала ему подобающие знаки внимания и никогда не старалась представить его в невыгодном свете. Она была с ним ласкова, нежна, но отчего-то чувствовалось, что все это неискренне, что она словно бы отбывает какую-то повинность, находясь рядом с мужем. Я знала одну женщину, которая в этом походила на Эмму. У нее была своя история… Словом, она не могла бросить мужа, потому что была очень обязана ему. Так и жила без любви, из жалости…

– Может, у Эммы кто-то был?

– Не знаю. Если и был, то она никогда об этом не говорила и не намекала. Хотя мы не были с ней в столь доверительных отношениях, чтобы она мне рассказывала о чем-то таком… Но у такой женщины должен был быть мужчина, другой мужчина… Не знаю, как это объяснить…

– Она была порочна, вы хотите сказать?

– Нет, что вы! – замахала руками Тамара и достала сигареты. – Если хотите, вот сигареты, пепельница… Курите. Порочна?! Нет, я не то хотела сказать. Просто она была очень красива, и было в ней что-то притягательное для мужчин. Во всяком случае, моему мужу она всегда нравилась. Думаю, ей ничего не стоило бы соблазнить его. Но скажите мне, почему вас заинтересовала ее смерть? Разве это был не несчастный случай?

– Тамара, у вас есть розы?

– Розы? Да, конечно, а что?

– Вы укрываете их на зиму?

– Разумеется. Я многое укрываю, а как же иначе?

– А Эмма? Она следила за своим садом, ухаживала за ним? Разбиралась, когда и что надо укрывать, поливать, окучивать?

– Нет. Всем руководил Алексей. Но Эмма могла подолгу возиться на грядках, полоть, что-то делать. Она не была бездельницей, но и страсти особой к земле не испытывала. Думаю, в первую очередь ей нравилось просто проводить время на свежем воздухе, она любила подолгу спать в саду, в тени деревьев. Эмма вообще была натура романтическая, возвышенная, однако не старалась выпячивать это. Ей хотелось, чтобы о ней думали, будто она такая же, как все. Но и я, и мой муж, мы понимали, что она более чувствительная, что ли, более подвержена страстям…

– Вы что-нибудь знали о ее работе? Где она работала и кем?

– Знала только, что она биолог, работает в каком-то институте и получает неплохие деньги. Знаете, мы чужих денег не считаем.

– Понятно. Так что же с розами? Вы не знаете, она так и не успела укрыть розы?

– Это не по ее части. Я сама видела, как розы укрывал Леша, ее муж. Это было еще за неделю до смерти Эммочки.

– Значит, она ехала сюда вовсе не из-за роз?

– Понятия не имею. Но осенью, когда холодно, ей здесь как будто делать нечего… Тем более одной.

– Скажите, Тамара, вы когда-нибудь видели на ней такое красивое темно-синее платье… совсем новое…

– Вот сколько знаю Эмму, она всегда приезжала на дачу во всем простом – джинсах и куртке. Летом в джинсовых шортах и майке. Я ни разу не видела ее в красивом женственном платье. Даже когда мы собирались за столом, она всегда надевала что-то, повторюсь, простое, без затей. Но ей, знаете ли, все шло. Я даже как-то сказала Алексею, мол, твоя жена, даже если наденет на себя мешковину, все равно будет выглядеть как королева. Да-да, именно так я ему и сказала.

– А Алексей? Может, у него кто-то был?

– Нет, не думаю. Он слишком любил свою жену, чтобы изменять ей. Впрочем, как я могу отвечать за другого человека, тем более за мужчину?

– Да, конечно. И все же, как часто здесь бывала Эмма?

– Почти каждые выходные, с мужем.

– Такая примерная замужняя женщина… – в раздражении произнес Вадим, почему-то не веря соседке Эммы Майер и испытывая к ней необъяснимую антипатию. – Я понимаю, мои вопросы могут показаться вам странными, и все же скажите мне, куда, по-вашему, могла отправиться в тот роковой день Эмма Майер, надев на себя свое самое новое и дорогое платье, да еще и туфли на высоком каблуке?

– Туфли? Понятия не имею! Но уж точно не на дачу. Здесь ей на каблуках делать нечего. Туфли… – Тамара пожала плечами и покачала головой. – Говорю же, если бы она собиралась только на дачу, то на ней были бы джинсы, свитер, куртка и кроссовки. Это точно. Возможно, сначала она заехала куда-то, где надо было выглядеть как следует и где к месту вечернее платье с туфлями, а потом уже, с оказией, решила заехать на дачу… Но что вам так далось это платье? В чем проблема?

Но Вадим, который уже понял, что Тамара даже если что-то и знает, то ничего не расскажет, свернул разговор. Он распрощался и, на всякий случай оставив свой номер телефона, взял за руку все это время молчавшую Валентину, вышел из дома.

– Ложь! – твердил он по дороге к соседнему дому, где еще недавно обитала красивая Эмма Майер. – Все ложь. Я кожей чувствую, что она покрывает подружку. Возможно, что в тот день Эмма приехала сюда и рассказала что-то Тамаре. Скорее всего, она была сильно взволнована чем-то, иначе бы ни за что не надела синее платье. Может, Тамара давала ей ключ от своей городской квартиры, где Эмма встречалась с любовником, может, наоборот, Эмма давала Тамаре ключ…. Вас, женщин, не поймешь, что вам нужно. Казалось бы, Алексей. Приличный, положительный человек. Любил свою жену. А вот она его нет. Ее сестра, Анна, утверждает, что он был недостоин своей жены. Но почему? С чего они все взяли? Разве что она сама говорила… Да и вообще, я не понимаю, зачем я приехал сюда. Что я хочу выяснить? Какие преследую цели? Эмма Майер погибла в автокатастрофе. Вероятно, уснула за рулем, ее машина выкатилась на встречную полосу, а оттуда, возможно, зацепленная кем-то встречным, опрокинулась в овраг, покатилась кубарем, ударилась о деревья и от сильного удара взорвалась. Эмма погибла. Это ужасно, когда погибает молодая красивая женщина. Но почему в этой несправедливости следует непременно обвинять ее мужа? Ну и что, что он в этот день не смог поехать на дачу? А кто говорит, что она вообще ехала на дачу? И если на дачу, то почему непременно к себе? Разве вокруг мало дач?..

– Да успокойся ты, – не выдержала Валентина. – Что это ты так раскипятился? Ничего же особенного не произошло.

Вадим между тем достал ключ от дачи, который ему дал на время Алексей, помог Валентине подняться на скользкое, чуть припорошенное снегом крыльцо и открыл дверь дачного дома Тарасова и Майер.

– Тебе не кажется, что как-то странно пахнет? – Вадим замер на пороге, прислушиваясь и принюхиваясь.

Он включил свет и сделал несколько шагов по направлению к большой комнате.

Но Валентина его не слушала. Она, не в силах шевельнуться, стояла слева от камина и не могла оторвать глаз от сидящей в самом углу комнаты женщины. Кресло, в котором она сидела, было скрыто тенью, падавшей от старого, с высокой спинкой, стула, обращенного к камину. Хрупкая женская фигурка утопала в мягких складках толстого клетчатого красно-черного пледа. На голове ее была маленькая черная шапочка. Глаза закрыты. В кисти правой руки была зажата записка, которая терялась в складках грубой шерстяной материи.

– Вадим, я сейчас закричу… – прошептала Валентина, цепляясь за рукав Гарманова и почти повисая на нем. – Господи, разве ты не видишь, что она мертвая?..

Вадим подошел и осторожно вынул записку из рук неподвижного тела. Развернул ее и прочел: «Алексей, похорони меня».

Глава 15

Записка была написана печатными буквами, как если бы ее написал ребенок. Меня колотила дрожь. Я осталась стоять на месте. Мне не хотелось думать, что все, что сейчас происходит со мной – реальность. В комнате загородного дома мы с Гармановым обнаружили труп. Самый что ни на есть настоящий труп молодой женщины. Вадим, осмотрев голову покойницы, которую практически всю скрывала черная, надвинутая почти на самый лоб вязаная шапочка, сказал, что труп уже начал разлагаться, и показал мне на трупные пятна…

– Да ведь это же Эмма Майер, – сказал он, качая головой и как бы не веря собственным глазам. – Конечно, я могу и ошибаться, но уж больно похожа. Но как? Зачем?.. А я-то никак не мог понять, почему ее сестра зациклилась на этом чертовом синем платье. Не могла Эмма надеть его, не могла, и точка. И не надела, стало быть. Значит, в этом синем платье была вовсе не она? И потому-то какой-то ненормальный изводит вдовца страшными посылками, на что-то намекает, но на что? Что он знает?

Он на моих глазах позвонил кому-то и сообщил о трупе. И уже через некоторое время прибыло сразу несколько машин. В доме появилось много мужчин, которые со знанием дела осматривали дом, покойницу, делали снимки, искали отпечатки пальцев… Вадим очень расстроился, когда узнал, что соседка Эммы, Тамара Седова, которая могла бы первая опознать труп, куда-то ушла. Во всяком случае, дома ее не оказалось, хотя стучали громко.

– Я приехал сюда, чтобы выяснить, кто укрывал розы, – уклончиво говорил о цели своего визита в дачный поселок Гарманов какому-то пожилому седому мужчине в штатском. – Ключи мне дал хозяин дома. Я хотел выяснить, кто последний побывал здесь перед смертью Эммы Майер…

Он упорно не хотел раскрываться перед своим начальством и откровенно валял дурака. Я же обратила внимание на то, что на трупе женщины не было даже белья. Тело было обнажено. Однако кто-то, кто усаживал труп в кресло, заботливо прикрыл его толстым пледом. Как если бы она могла чувствовать холод. Но чудовищнее всего мне показался тот факт, что под черной вязаной шапочкой, натянутой на голову, оказалась маленькая стриженая голова. Кто-то непрофессионально состриг волосы, и теперь они клочками торчали в разные стороны. Эмму Майер, как большую куклу, уложили на носилки и вынесли, слегка прикрыв все тем же пледом, из дома, погрузили в машину «Скорой помощи». Я вспомнила еще одну «куклу», мою дорогую Баську, и слезы выступили у меня на глазах. Нас, женщин, отстреливали, убивали… За что? И пусть на теле Эммы не было видно следа от пули, я понимала, что она умерла не своей смертью. Возможно, ее отравили или просто ударили по голове, как предположил Гарманов. Но кто-то, кто видел убийство, все это время после похорон Майерши чувствовал себя неуютно и всячески старался привлечь внимание к покойнице. Быть может даже, по мнению Гарманова, он (или она) каким-то опосредованным образом повлиял и на желание Анны обратить внимание старшего следователя прокуратуры на то, в каком платье был обнаружен труп Эммы Майер.

– Так, может, сама Анна что-то знает да боится тебе сказать? – высказала я предположение, когда мы с Гармановым уже стояли на крыльце и смотрели, как носилки с трупом закатывают в машину.

– Нет, – как-то особенно горячо возразил он и даже замотал головой. – Только не она. Я видел, что она искренне удивлена тем обстоятельством, что на ее сестре было это злополучное платье. Анна не стала бы молчать, если бы знала о существовании человека, который мог бы иметь, пусть даже косвенное, отношение к убийству. Да она сама бы разорвала убийцу, если бы только знала, кто он. Мне сейчас надо срочно позвонить ей, кстати…

– Зачем?

– Как это зачем? – Он посмотрел на меня с удивлением. – Во-первых, сказать о том, что, возможно, мы только что обнаружили настоящий труп ее сестры, и попросить ее приехать в морг на опознание. Во-вторых, мне, если честно, не терпится проверить кое-что…

– И что же?

– Уверен, что Алексею уже сегодня пришла еще одна посылка. Но на этот раз с… волосами жены. И еще: я очень жалею, что не предпринял ничего, чтобы выяснить, кто и откуда отправлял эти посылки с вещами Эммы. Мне надо было сразу понять, что нет дыма без огня.

Когда мы возвращались в Москву, в машине было тихо, Вадим даже приемник не включил. Я ревновала его к Анне Майер, с которой он тогда же, на крыльце, сразу после разговора со мной, около получаса говорил по телефону и успокаивал ее так, как успокаивают самых близких людей. Тогда-то я и предположила, что они любовники. Причем они стали ими совсем недавно. Ревность сжигала меня. Я даже хотела, чтобы у этой Анны Майер сердце разорвалось от печали по дважды убиенной сестре. Но этих моих постыдных мыслей, понятное дело, никто не знал. И слава богу.

– Ты хочешь есть? – внезапно спросил меня Вадим, когда мы уже въезжали в Москву. – Ты же целый день ничего не ела. И вообще, как ты себя чувствуешь? Я – осел, что взял тебя с собой. Но разве мог я предположить такое.

– Не бери в голову, – буркнула я, чувствуя, что ему просто не терпится поскорее меня накормить, чтобы потом со спокойной совестью сплавить в какое-нибудь безопасное место, домой например, а самому отправиться на встречу с обожаемой им Анной Майер. Я просто была уверена, что он вез меня домой. Как же я удивилась, когда он поехал по другой дороге, в противоположную от моего дома сторону. – Мы куда? Надеюсь, не в морг?

– Хочу заехать к Алексею и проверить, получил он посылку или нет. Потом мы возьмем его, заедем за Анной и сразу в морг. А ты, если боишься, посидишь в машине.

– А чего мне бояться? Я ведь уже видела ее.

– Как скажешь.

Мы запетляли по улицам и вскоре остановились у дома, в котором, по словам Вадима, и жила прежде Эмма Майер со своим мужем. Вадим достал свой телефон и набрал номер домашнего телефона Алексея.

– Алексей? Привет. Это Гарманов Вадим. Ты сейчас дома, как я понимаю. Прошу тебя, никуда не выходи, я к тебе сейчас зайду. Что? Да, есть новости. А у тебя? Ты не получал никакой посылки? Хорошо, я сам загляну в почтовый ящик. Анна у тебя? Хорошо, до встречи…

– А зачем ты спрашиваешь его про Анну, если отлично знаешь, что она сейчас дома? – спросила я.

– На всякий случай. Понимаешь, если бы мы не обнаружили труп его жены на даче, то мой вопрос выглядел бы естественным. Я знаю, что Анна очень часто бывает у Алексея.

– А что, если это именно Анна убила свою сестру? Может, она была влюблена в Алексея и искала случая, чтобы отнять его у сестры? – Мне было приятно думать о своей сопернице как о самой настоящей злодейке.

– Не говори глупостей, – резко оборвал он меня. – Ты не знаешь ее. Она не способна на это. Анна очень любила сестру…

– От любви до ненависти один шаг, – выпалила я, уже не в силах владеть собой.

– Какая же ты злая!

– Сам злой. Я не хочу никуда с тобой ехать. Ты постоянно обманываешь меня… Мне с тобой трудно, я никогда не знаю, о чем ты думаешь…

– Пожалуйста, можешь уходить хоть сейчас.

Мы вели себя отвратительно. И это после того, как увидели труп молодой женщины.

Между тем Вадим уже вышел из машины и открыл передо мной дверцу, как бы спрашивая меня, пойду я с ним или нет. Но мне не хотелось оставаться одной в холодной машине во дворе дома, где еще недавно жила Майерша. Я предпочла общество Вадима Гарманова. Поэтому вышла из машины и даже оперлась при этом на его руку.

– Вот и отлично. Веди себя как паинька. Ты же понимаешь, как все серьезно. Когда увидишь Алексея, как бы тебе ни было любопытно, веди себя скромно, не задавай лишних вопросов…

– Вадим, прекрати!

– Значит, договорились?

Мы поднялись с ним в квартиру Алексея и позвонили. Я увидела перед собой довольно милого и обаятельного мужчину. Весь его вид говорил, что он пережил много страданий. Под глазами залегли сиреневые круги. Большой рот, казалось, разучился улыбаться.

– Вот черт, забыл заглянуть в твой почтовый ящик. – Вадим посмотрел на меня, словно спрашивая, согласна ли я остаться один на один с вдовцом. Я незаметно для Алексея пожала плечами: мол, мне все равно, а почему бы и нет. И Вадим снова вызвал лифт и спустился на нем вниз, к почтовым ящикам. Сначала мне было непонятно, почему это не мог проделать сам Алексей, но позже, когда Вадим уже вернулся с белым листком в руках, я поняла, в чем дело. Он, Гарманов, щадил чувства Алексея, вероятно предполагая, какие эмоции вызывает в последнее время у вдовца один только вид почтового ящика с белеющим внутри него извещением.

– Мы можем вместе сходить за посылкой, – предложил Вадим Алексею, не сводящему взгляда с извещения.

– Да нет, я сам… А вы подождите меня здесь… – Он жестом гостеприимного хозяина распахнул дверь квартиры, и мы с Вадимом вошли. – Я быстро…

Едва я оказалась в нормальной квартире, мне захотелось вымыть руки, как если бы я там, на даче, трогала ими труп. Оказалось, что точно такое же желание испытывает и Вадим. Мы, не сговариваясь, схватились за ручку двери ванной комнаты.

– Ладно, иди ты первая, а я потом.

– Нет, лучше ты сначала, я не люблю, когда меня ждут.

Вадим зашел в ванную и вскоре вышел оттуда. За это время я успела обежать всю квартиру, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о людях, живущих здесь. Нормальная квартира, нормальные люди. Все чисто и прилично. И запах приятный. Пахнет чистотой и едой. В спальне я немного задержалась. Меня бросило в жар, когда я узнала эту комнату, эту кровать… Именно здесь, в этой спальне, я, одетая в зеленое платье, позволяла мужчине, который был моим мужем, любить меня. А ведь я не любила его, не хотела… Я была уверена, что стоит мне задержаться в спальне подольше и надеть на себя, к примеру, ночную сорочку покойной Майерши, как меня посетят новые фантазии и я на какое-то время обрету ее плоть и мысли. Это было и страшно, и заманчиво.

– Всю дорогу хотелось вымыть руки, – услышала я голос Вадима, выходящего из ванной, и устремилась ему навстречу.

– Так ведь убийство, труп… – поддержала я его и скользнула в ванную, заперлась в ней.

Подошла к зеркалу и взяла в руку гребень, первое, что попалось на глаза. Провела им по своим волосам и тотчас поняла, что стою в ванной уже не одна. Я повернулась и увидела Алексея. Но не удивилась, нет. Я словно знала, что он где-то рядом.

– Ты всегда заходишь без стука? – спросила я низким, хрипловатым чужим голосом и похолодела от зыбкого чувства нереальности происходящего.

– Тебе неприятно?

– Пока не решила… А твоя жена разрешает тебе вламываться вот так в ванную? Может, ты ей еще и спину моешь?

Мне было трудно определить, как же я на самом деле отношусь к Алексею. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он находился рядом со мной, но, с другой стороны, я испытывала чувство, очень похожее на ревность к его жене, которую я представляла себе очень смутно.

– Тебе очень идет это платье, – вдруг услышала я и только теперь подняла глаза и увидела свое отражение в зеркале. Я была потрясена, шокирована. Конечно, я догадывалась, что должна увидеть не свое отражение. Но уж слишком контрастна была внешность отразившейся в зеркале незнакомой мне женщины. Разумеется, это была никакая не Майерша. Это стало понятно в тот момент, когда я произнесла слово «жена». Жена не может говорить о существовании еще какой-то жены. Значит, на этот раз я была другой женщиной, оказавшейся волею случая в ванной комнате квартиры Тарасова–Майер. Я видела перед собой женщину, удивительно похожую на ту, которую пару часов назад выносили вперед ногами из загородного дома. Только с волосами, длинными каштановыми волосами, слегка приподнятыми и сколотыми на затылке. Но что самое удивительное, на мне было темно-синее платье, которое идеально сидело на моей фигуре и обхватывало мою непомерно большую грудь. Признаюсь, мне было приятно, что хотя бы в моих болезненных фантазиях я обрела этот поистине роскошный бюст. Я не понимала, что происходит, но какое-то время продолжала жить чужой жизнью, испытывая (чего уж скрывать!) даже влечение к Алексею, уже стоявшему совсем близко от меня и обнимавшему меня сзади за талию. Затем его руки чуть поднялись, и я поняла, что ему доставляет удовольствие обнимать мою грудь.

– Хочешь выпить вина? – спросил меня Алексей, целуя сзади в шею и поглаживая ладонями мои плечи.

– Нет, я не люблю вино. Если бы водочку предложил, не отказалась бы. А от вина у меня болит голова. К тому же в магазинах полно подделки…

– Но у меня дорогое вино, французское…

– Все равно. Знаешь, я могу и без вина. Скажем так: я опьянела от твоих рук, от тебя, от твоих подарков, от этого платья… Тебе не жалко дарить мне его? Что скажет твоя жена?

– А с чего ты взяла, что это платье принадлежит моей жене?

– Но ведь ты взял его из шкафа, где висит еще пара-тройка десятков платьев, я же видела… Ты женатый мужчина. Больше того, у нас с твоей женой, похоже, один размер… Посмотри, как идеально сидит на мне это платье…

Алексей опустился передо мной на колени, и его руки заскользили вверх по моим бедрам. Мне было приятно…

Я очнулась. Открыла глаза. Конечно, в ванной я была одна. Теперь у меня появилась возможность узнать, как долго я могу находиться в своих фантазиях, играть главные роли в спектаклях под названием «Чужая жизнь».

Я вымыла руки, вытерла полотенцем и вышла из ванной. Я не удивилась бы, если бы увидела, что за окном уже лето и ярко светит солнце. Чего только в жизни не бывает…

– Вадим, где ты?

Он вышел из кухни, в руках его была корочка ржаного хлеба.

– Знаешь, что-то оголодал я… А ты?

– Хотела тебя спросить, как долго я мыла руки?

– А я откуда знаю. Зашла и почти тут же вышла. А что? В чем дело?

– Ни в чем…

Мне ужасно хотелось рассказать ему все то, что со мной только что произошло, я понимала, что это может помочь следствию. Ведь женщина в синем платье, которой я была несколько мгновений, могла быть как раз той самой особой, чей сгоревший труп был обнаружен в машине Алексея и которую приняли за погибшую Майершу. Что я знала о ней, об этой женщине с хрипловатым голосом? То, что она была очень похожа на Эмму и что у нее от вина болит голова. А еще то, что она была здесь с Алексеем.

Вернулся Алексей. Бледный, больной. В руках его был коричневый сверток. Посылка.

– Вы еще не вскрывали ее? – спросил Вадим. – Я вижу, что нет… Вам страшно? А хотите, я скажу вам, что здесь? Волосы! Волосы вашей жены. Или я – не Вадим Гарманов.

Алексей дрожащими руками разорвал плотную коричневую бумагу, и под ней оказался полиэтиленовый пакет. Сквозь него просвечивали каштановые пряди волос.

– Алексей, вы должны взять себя в руки. Произошло нечто из ряда вон выходящее. Вы – мужчина, а потому настройтесь на самое худшее…

– Что-нибудь с Аней? Она погибла? – спросил он дрожащим фальцетом, как человек, не владеющий собой.

Мы с Гармановым переглянулись. Вот что, оказывается, для Алексея могло быть самым худшим. Что ж, оно и понятно. Ведь Анна сейчас для него была самым близким человеком.

– Нет, с Анной все в порядке. Сегодня я был в вашем загородном доме…

– Он сгорел? Ну не тяните же! – воскликнул Алексей и сжал кулаки. – Что случилось? Соседи?.. Кто-то умер?

– В доме мы обнаружили труп женщины..

– Труп?.. Женщины?..

– Предположительно, вашей жены.

– Вы что, шутите? Но разве так можно шутить?

– Вот именно: разве можно так шутить? Но женщина удивительно похожа на Эмму. Судя по тому, что тело в плохом состоянии, я предполагаю, что смерть наступила давно и что только благодаря холоду оно не успело разложиться… На теле нет одежды, и волосы с головы неумело сострижены. Вот почему я предположил, что в посылке окажутся женские волосы…

– И… И кто же их остриг? Кому могло понадобиться состричь их? Какой в этом смысл?

– Давайте подумаем вместе. Садитесь. Значит, так. Начнем по порядку. Погибает ваша жена. Ее тело, которое очень трудно опознать, поскольку сохранилось лишь немного узнаваемых фрагментов лица и тела – ведь она почти сгорела! – находят в вашей машине, в овраге, причем по дороге к месту, где располагается ваша дача. Вы говорите мне, что ваша жена должна была отправиться на дачу, чтобы укрыть розы или сделать что-то необходимое для вашего сада или огорода. Судя по результатам экспертизы, в момент аварии, то есть когда машина слетела с трассы, причем на небольшой скорости, в овраг и врезалась в деревья, после чего и произошел взрыв из-за пробитого бензобака, ваша жена была жива. Возможно, она уснула и скатилась с дороги в овраг, возможно, не справившись с управлением, попыталась избежать столкновения с другой машиной, вылетевшей внезапно на встречную полосу… Мы этого не знаем, поскольку на месте аварии не обнаружено никаких следов столкновения с другой машиной: ни битого стекла, ни даже тормозного пути! Словно в этот момент на дороге не было вообще ни единой машины… Нет также свидетелей. Нам не удалось выяснить и точное время, когда произошел взрыв: между двадцатью и двадцатью двумя часами. Сегодня вечером по телевидению будет дано объявление с просьбой откликнуться свидетелей этой аварии. Возможно, что-то и прояснится. Теперь посмотрим, как события развивались дальше. Вашу жену хоронят. Казалось бы, трагическая история подошла к своему логическому и очень горькому финалу. Вы становитесь вдовцом. За вами присматривает сестра вашей погибшей жены, которая очень переживает за вас и считает вас, вероятно, близким человеком. Но если вы просто погружены в свое горе и ничего особенного вокруг не замечаете, то ваша свояченица, в отличие от вас, никак не может успокоиться из-за внезапной смерти своей сестры и постоянно думает о тех обстоятельствах, которые предшествовали ее гибели. Она, очень хорошо знавшая Эмму, не может поверить в то, что та сама, по собственной воле в день смерти надела платье, которое не могла надеть в принципе. С этими мыслями она приходит ко мне, к следователю прокуратуры, сама еще не понимая, что именно она хочет услышать от меня и какое это вообще может иметь значение. Особенно сейчас, когда Эммы уже нет в живых. Я, признаюсь честно, увидел в этом поступке одно лишь чудачество и нежелание Анны смириться с такой тяжелой для нее утратой. Я даже предположил, что ей просто хотелось поговорить с кем-то о своей сестре. Но тут в вашей семье начинают происходить еще более удивительные вещи. Я имею в виду адресованные вам посылки. В них – вещи Эммы, а теперь еще и ее волосы. Кто-то, кто имел доступ в ваш дом, вероятно, похитил их (кроме волос, разумеется), чтобы после ее смерти изводить вас таким вот циничным, жестоким образом. Или же Эмма сама дала этому человеку свое платье, белье… Дала или оставила… Но где она могла оставить свои вещи, вплоть до нижнего белья? Где она раздевалась? На работе? Но не могла же она уйти оттуда голая, правильно? Может, у сестры? Приехала к ней, осталась ночевать, а потом по каким-то причинам не смогла надеть свою одежду… Может, попала под дождь, и Анна дала ей на время свою одежду… Но тогда получается, что эти посылки посылала Анна!

– Аня? – Алексей лишь развел руками. – Аня?..

– Волосы. Вы уверены, что это волосы вашей жены?

– Не знаю… – Алексей взял в руки полиэтиленовый пакет, развернул его и достал тяжелую золотистую прядь волос. – Мне трудно сказать… Может, ее, а может, и нет… Одежду, понятно, можно где-то оставить, подарить, ее могли украсть из квартиры (хотя непонятно, кому это все понадобилось), но волосы?! С волосами могли все подстроить и прислать мне чужие волосы…

Он поднес их к лицу, глаза его широко раскрылись, он даже перестал моргать. Только вдыхал их запах.

– Не знаю, – прошептал он. – Не знаю…

– Каждый человек может приблизительно знать, кто желает ему зла. Так уж устроена жизнь – мы не можем жить в мире со всеми. Но кто-то один из вашего окружения все же больше остальных ненавидит вас и хочет причинить вам боль. Кому вы перешли дорогу? Кто может испытывать к вам такое сильное неприязненное чувство?

– У меня нет знакомых, которые могли бы до такой степени ненавидеть меня. Я слишком мало могу, чтобы мне, скажем, завидовали…

– …Разве что кто-то любил вашу жену и не смог простить вам того, что вы не уберегли ее? Лично я только в этом пока вижу мотив этих издевательских посылок. Поверьте мне, я непременно выясню, кто и откуда присылал их, мои люди вычислят номера отделений связи, но мне думается, это мало что прояснит. Ведь тот, кто посылал все эти вещи, наверняка постарался сделать так, чтобы его не заметили, и отправлял посылки из разных мест. Да вы и сами это знаете, достаточно только посмотреть на печати.

– Почему вы решили, что женщина, которую вы нашли на даче, – Эмма? А что, если вы ошибаетесь? – вдруг спросил Алексей.

– Может, и ошибаюсь. Но уж очень похожа. Кроме того, при трупе я обнаружил записку, адресованную, как я думаю, только вам. Вот… – И он протянул Алексею записку.

– «Алексей, похорони меня», – Алексей зашевелил губами. – Боже, какой ужас… Те же печатные буквы."…похорони меня»… Но я ведь один раз ее уже похоронил. Так недолго и с ума сойти. Я должен увидеть эту женщину… Может, тогда я что-нибудь пойму?

– Думаю, вы не будете возражать, если я заберу посылку с волосами с собой. Отдам на экспертизу…

– Я должен увидеть ту женщину, – повторил Алексей и закрыл руками лицо. – Этого не может быть…

И мы поехали в морг.

Глава 16

По дороге Вадим думал об Анне. Если бы они не были так близко знакомы, он мог бы предположить, что именно она имеет самое непосредственное отношение если и не к убийству Эммы (или женщины, на нее похожей), то, во всяком случае, к этим чудовищным посылкам и запискам. Она имела доступ к вещам Эммы, да и мотивы у нее могли быть свои для такого рода поступков. Женская душа – потемки, и кто знает, зачем ей понадобилось изводить зятя. И Вадим бы даже поверил в то, что это действительно она отправляла все эти посылки, если бы не ее визит к нему в прокуратуру и желание выяснить, как могла ее сестра в день своей смерти надеть синее платье. Зачем ей, будь она в чем-то замешана, лезть в глаза прокурорским работникам вместо того, чтобы тихонько отсиживаться себе дома, строча ненавистному зятю смертоносные записочки и упаковывая белье покойной сестрицы? Разве что у нее не в порядке с головой?

Иногда ему казалось, что существуют две Анны. Одна – его любовница, нежная и умная женщина, с которой ему было хорошо и легко. Другая – сестра Эммы, непонятная, смутная, странная, способная на любое преступление, лица которой он не знает.

Возле дома Анны, когда Алексей вышел из машины, чтобы пойти за ней, и в машине Вадим остался наедине с Валентиной, он вдруг услышал:

– Вадим, мне надо с тобой поговорить.

– Прямо сейчас?

– Да.

– Валяй. Надеюсь, ничего страшного с тобой не случилось? – Он повернулся к ней и ободряюще подмигнул, спрашивая себя, зачем он вообще так много времени уделяет незнакомой девчонке, возится с ней; подумает еще, что он влюблен в нее, будет ей еще один удар, когда она узнает, что он с Анной…

– Ты веришь в паранормальные явления?

– Не знаю. Как-то не задумывался. Хотя в жизни, конечно, всякое бывает. А что?

– Я тут недавно кое-что видела… Теперь вот не знаю, как к этому отнестись…

– И что ты увидела-то? Инопланетянина? Или летающую тарелку?

– Можно я надену твою перчатку? – Она как-то странно посмотрела на него и покраснела.

– Это еще зачем? Вернее… Извини, на, конечно, тебе перчатку. Я не то хотел спросить. Зачем она тебе, замерзла?

– Нет, просто хочу кое-что проверить.

– Валяй.

Валентина надела перчатку и некоторое время задумчиво смотрела в окно. Затем так же спокойно сняла ее и вернула Вадиму.

– Сколько минут твоя перчатка была на моей руке? – задала она не совсем понятный вопрос, как будто это могло что-то значить.

– Несколько секунд, а что? – удивился Вадим.

– Твою жену зовут Лиля. У нее светлые, почти белые волосы. Она очень красива. У нее шубка из голубой норки и такой же красивый берет. Вы с ней вместе покупали в ЦУМе, на первом этаже, вот эти английские мужские перчатки… Там же, неподалеку от этого отдела, какая-то растрепанная итальянка лет тридцати, закутанная в красный вязаный палантин, уговаривала тебя на своем языке – «сеньоре, сеньоре!» – купить за триста долларов фирменные мужские часы… Швейцарские… Ты еще сказал ей, что они не стоят триста долларов, и она уступила тебе за сто. Твоя жена настояла на том, чтобы ты их купил, и даже дала тебе деньги…

Гарманов слушал ее, оглушенный биением собственного сердца. Он не верил своим ушам. Откуда Валентина могла знать что-то о его жене, о ее шубке, английских перчатках и швейцарских часах, которые он действительно не хотел покупать у симпатичной итальянки, которой срочно понадобились деньги и которая стояла в ЦУМе, пытаясь продать привезенные ею в подарок кому-то хорошие часы? Он ничего не понимал. Но и в паранормальные явления, разумеется, не верил тоже. Мысли его работали быстро. Валентина была там, в ЦУМе, в тот вечер и могла увидеть, как они с Лилей покупали часы у итальянки. Тогда все объяснимо. Но откуда она могла узнать, кто ему дал деньги? У него действительно не было даже ста долларов, хотя часы ему понравились сразу и он понял, что они стоят все триста. Откуда у следователя прокуратуры такие деньги? А откуда у Лили шубка из голубой норки? Она говорит, что ей мать прислала деньги. Она лгала, конечно… Кто-то подарил. Тот, наверное, кто временами, часами и минутами, бывал в его квартире, в его постели и обнимал его жену. Ее любовник. Он имел право, он заплатил за это шубкой, долларами, своей любовью, может быть…

У него даже настроение испортилось, когда он вспомнил весь этот вечер.

– Ты что, была там в тот день? Ты видела нас?

– У тебя есть ручка и листок?

– Ну да… – Он достал из кармана ручку и записную книжку, вырвал листок и в изумлении протянул ей. – Что ты собираешься там написать?

Валентина быстро схватила листок и с видом человека, боящегося забыть нечто важное, написала что-то и вернула листок ему:

– Вот. Часы называются «FRANK MULLER»…

На листке было написано неровными буквами: «FRANK MULLER», «GENEVE».

– Слушай, откуда тебе известно все это? – Он даже схватил ее за руку, словно она могла сбежать из машины, так и не раскрыв свою тайну. – А… Понял! Ты видела мои часы…

Он оттянул рукав куртки, чтобы увидеть часы, но вдруг понял, что свои швейцарские часы он практически никогда не снимает и что Валентина вряд ли стала бы так внимательно изучать их и даже запоминать сделанные на них надписи, если бы даже он их снял и положил на стол. Какой в этом смысл? Чтобы удивить его? Да разве этим можно удивить видавшего виды старшего следователя прокуратуры? Здесь было что-то не так.

– Пообещай мне, что не отвезешь меня в психушку и не станешь смеяться надо мной.

– Да что случилось-то, наконец? Что ты все говоришь загадками?

– Вадим, я должна сказать тебе что-то важное. Вероятно, – произнесла она чуть слышно, глотая невидимые слезы, – после того, как меня выбросили вниз головой из окна, с моими мозгами что-то произошло. Я обнаружила это первый раз, когда попробовала накрасить губы Баськиной помадой. Понимаешь, я провела помадой по губам и словно на какое-то время стала Баськой. Я увидела себя стоящей в туалете театра перед зеркалом… И в отражении была Баська. Я говорила ее голосом. Это длилось несколько мгновений или минут, не могу сказать точно… А потом все пропало. Затем я надела на себя казенный теплый халат и сразу же очутилась где-то в больничном подвале или морге… Я была не Валей, а другой женщиной… Потом я нашла одну из ваших посылок, адресованных, как я теперь понимаю, Алексею, в которой было зеленое платье его погибшей жены, и надела его. Втайне от тебя. Надела и стала Эммой Майер… Алексей был моим мужем и приставал ко мне в спальне… Теперь вот надела твою перчатку и стала тобой. Твоя жена Лиля, то есть моя жена Лиля уговаривала меня купить эти часы… Понимаешь, я все это видела, чувствовала… хоть и недолгое время… Прошу тебя, не смотри на меня так… Помнишь, я тебя спросила, сколько минут я мыла руки в ванной в квартире Алексея?

Гарманов увидел, как из подъезда дома вышли Анна и Алексей. Они быстро приближались к машине. Он не хотел, чтобы Валентина несла всю эту чушь при них. Он намеревался было уже сделать ей знак, чтобы она замолчала, как она произнесла напоследок:

– Там, в ванной, на полочке был гребень… Я взяла его и провела по волосам… Не знаю, чей это был гребень, но я увидела себя в зеркале и не поверила глазам… Я не знала эту женщину, но она чем-то была похожа на Эмму Майер. И на ней было… синее платье… Все, я умолкаю…

В машину сели Анна и Алексей. Анна сухо поздоровалась с Вадимом и села на заднее сиденье рядом с Алексеем. Вадим подумал, что либо время, проведенное в обществе фантазерки Валентины слишком растянулось по неизвестным ему причинам, либо слишком уж долго отсутствовали Алексей и Анна.

В машине больше никто не проронил ни слова. Все, словно сговорившись, сдерживали себя, чтобы не сказать лишнего. Так, во всяком случае, показалось Вадиму, время от времени бросающему внимательные и заинтересованные взгляды назад, туда, где сидела, привалившись к Алексею, как бесчувственная кукла, Анна. Чувствовалось, что она переполнена вопросами, главный из которых: «Ты уверен, что это она?» – так и остался непроизнесенным. Алексей же ехал, обняв свояченицу за плечи, как самого близкого и дорогого человека. И, если бы Вадим не знал, что Алексей вдовец, то мог бы подумать, будто тот обнимает собственную жену. Ревность дала о себе знать, как застарелая рана. Ему стало даже трудно дышать. И все потому, что он немедленно представил себе, чем могли заниматься Алексей с Анной в квартире, пока Валентина несла здесь всю эту бредятину про швейцарские часы. Он, верно, успокаивал ее, держа на коленях и прижимая к себе, и узкая шерстяная юбка ее под его руками поднималась все выше и выше, пока не уперлась в пухлую, нежную грудь… Он чувствовал, что между ними, кроме родственной близости, вспыхнувшей с новой силой после смерти Эммы, существует что-то еще, и это что-то мешает сейчас Анне ответить хотя бы на его, Вадима, взгляд. Она словно боится посмотреть в зеркало, боится встретиться с ним взглядом, не хочет передать ему частицу большого и тяжелого чувства, переполнявшего ее после известия о еще одной смерти сестры…

Она ведет себя неестественно. К такому выводу он пришел, пока вел машину и отмахивался, как от назойливых мух, от мыслей о Валентине с ее чудачествами.

В морге его ждало потрясение.

– Нет, это не она, – сказал белый как мел Алексей.

– Похожа, но не она… – прошептала следом за ним Анна. – У Эммы был не такой лоб… Да и волосы не такие…

– Но здесь же почти нет волос! – вскричал Вадим, уже не в силах сдерживать своей ярости, глядя на то, как Алексей поддерживает готовую рухнуть на кафельный пол Анну. – И как же это вы не узнаете Эмму сейчас, когда она вся как на ладони и можно увидеть каждую ее черточку, в то время как вы оба опознали обуглившийся труп другой женщины… Как так можно?

– Я муж, и мне виднее, – ответил Алексей и, снова обняв Анну, повел ее к выходу. – Ей нужно на свежий воздух. Вы же видите, как ей плохо… Она может упасть…

Оставшись наедине с трупом теперь уже неизвестной женщины, Вадим потер лоб. Он уже ничего не понимал. Если это не Эмма, то какой смысл было кому-то переправлять труп именно в дом Тарасова–Майер? Ведь он там недавно, это ясно, хотя смерть женщины наступила давно, это видно невооруженным глазом. И еще: почему ни Алексей, ни Анна не поинтересовались, отчего умерла эта женщина, предположительно Эмма? Словно им не было никакого дела до этого. А ведь судмедэксперт за несколько минут до того, как Алексей со свояченицей вошли в зал, успел сообщить Вадиму, что смерть женщины наступила больше двух недель назад в результате сильного удара тупым предметом по голове, в область затылка. Больше на ее теле не обнаружено ни одного следа насильственной смерти. Она не была изнасилована, не была отравлена… До того как случилось несчастье, это была вполне здоровая женщина. Больше того, она была беременна. Но срок был совсем небольшой, около четырех недель. Кому понадобилось убивать такую прелестную молодую женщину? Даже сейчас, когда смерть попыталась обезобразить ее, тело убитой было все еще красиво…

Он вернулся в машину, и Валентина, ожидавшая его там, сказала ему, что Анна с Алексеем только что уехали на такси.

– Ей было плохо, – она имела в виду Анну, – она чуть не упала с крыльца… Что, она и на этот раз опознала свою сестру?

Но Вадим ее не слышал. По мобильному телефону он уже звонил Лизе Гусаровой. Официальным тоном, жестко и со скрытой угрозой в голосе он потребовал, чтобы она сейчас же, немедленно прибыла в Институт судебной медицины, в морг, для опознания Эммы Майер. Видимо, Гусарова была столь ошеломлена звонком, в особенности известием о вторичной смерти своей бывшей, пусть и скандальной клиентки, что пообещала тотчас же вызвать такси и приехать.

– Так что Анна? Ты не ответил мне на вопрос, – напомнила ему о своем существовании Валентина. – Она опознала свою сестру?

– Представь себе, нет! – развел руками Вадим. – Ни она, ни Алексей, муж. Странное, запутанное дело. Мотив убийства Эммы Майер неясен, как неясна причина такой разительной перемены в поведении ее сестры Анны. С ней что-то произошло с тех пор, как мы виделись последний раз…

– Вы – любовники? – вдруг спросила Валентина, и лицо ее порозовело. Но не от стыда, как понял вдруг Вадим, и не от смущения, а от злости. Даже капли пота выступили на ее покрасневшем лбу.

– С чего ты взяла?

– Да видно же! Она всю дорогу в машине молчала, и ты тоже молчал. Вы вели себя неестественно. Да и Алексей тоже. Я-то ни при делах, поэтому все вижу и понимаю. Она нравится тебе?

– Мне никто не нравится, – занервничал он. – Поняла? Может, ты нравишься, но тебе сейчас не до меня, у тебя свои проблемы, которые я должен решить… Слушай, ты это серьезно насчет помады… там.. часов моей жены?

Он говорил это просто так, чтобы отвлечь и ее, и себя от дурных мыслей, от ревности, от бросавшегося, оказывается, в глаза желания. Да, он испытывал к Анне влечение, и Валентина это поняла, почувствовала. А раз поняла она, значит, понял и Алексей. И если между ними что-то было, есть или, возможно, будет, то он, Вадим Гарманов, будет для Анны острым, пикантным блюдом среди пресной каждодневной еды, соусом чили среди кефирного моря. Для разнообразия, для остроты ощущений. А жизнь она будет делить с Алексеем. Как и постель. Как и все остальное. Но тогда зачем же она приходила к нему после смерти сестры? Зачем подняла так много шума вокруг испорченного платья Эммы, вокруг этих дичайших посылок? Какой-то смысл должен быть во всем этом?!

– Послушай, – ушла от прямого ответа Валентина, – а что, если это они, Алексей с Анной, укокошили Эмму, чтобы остаться вместе, а потом стали разыгрывать из себя невинных, придумали историю про платье, посылки, чтобы никому и в голову не пришло их заподозрить?

– Да я и сам об этом думал, но уж слишком бездарная и бессмысленная игра получается. Не приди Анна ко мне со своей странной историей о платье и не расскажи она мне о еще более странных посылках, никто бы вообще не вспомнил о смерти Эммы Майер. Ну, погибла женщина, с кем не бывает…

– Значит, в этой истории есть третье лицо. Заинтересованное.

– Об этом я тоже думал, но так ничего умного и не придумал.

Ему была неприятна мысль, что Анна уехала на такси с Алексеем, даже не предупредив его и не сказав ни слова по поводу мертвой женщины, обнаруженной в загородном доме своего зятя. А ведь она была удивительно похожа (если верить фотографиям) на Эмму. И первой реакцией Анны на эту схожесть должны были быть какие-то простые, но весьма понятные слова, возглас, плач над телом; ведь если она так любила свою сестру, то не могла не отреагировать на это убийство, не вспомнить дорогого и близкого ей человека. А она вместо этого лишь несколько мгновений смотрела на покойницу, после чего прошептала: «Похожа, но не она… У Эммы был не такой лоб… Да и волосы не такие…» Как будто дело в волосах, тем более что и волос-то никаких почти не осталось. Кто-то безжалостной рукой срезал их, причем грубо, неровно, оставил клочки…

Его мысли были прерваны телефонным звонком. Он был почему-то уверен, что это Анна, и очень удивился, услышав совершенно незнакомый ему женский голос.

– Вадим Александрович?

– Да, я слушаю.

– Это Тамара. Тамара Седова, соседка Эммы Майер по даче. Представляете, я все проспала, не слышала даже, как к нам сюда, в тупик, понаехало машин… В доме нашли труп женщины… Какой ужас! Когда тело уже увезли, – говорила она сбивчиво, волнуясь, – я к тому времени проснулась, понимаете, я принимаю снотворное, поэтому так крепко спала, даже стука не слышала, мне сказали, что ко мне стучались… Вадим Александрович, я не знаю, кого именно обнаружили в доме Эммы, у меня в голове не укладывается, что вокруг этой семьи разворачиваются такие страшные события, но я должна поговорить с вами. Не по телефону, нет. Хотя… Понимаете, вчера на нашей улице появилась незнакомая мне машина. Старый, разбитый, видавший виды «Мерседес» белого цвета. Он остановился как раз напротив ворот дома Тарасовых. Постоял немного и уехал. Никто из него не выходил. Я даже удивилась…

– В машине был один человек?

– Да, за рулем был один человек, но мне из окна было трудно разглядеть, мужчина это или женщина. Создавалось такое впечатление, словно человек в машине поджидал кого-то. Снаружи видно, что дом заперт и внутри никого нет, ворота, калитка на запорах. Но нормальный человек все равно вышел бы, чтобы проверить, а вдруг в доме все же кто-то есть. И вот пока я думала об этом, машина исчезла. Словно призрак. Я в это время готовила на кухне, пошла взбивать яйца в комнату, села перед телевизором, а у меня из головы не идет эта машина… Когда я взбила яйца и вернулась в кухню, то опять увидела в окне белый «Мерседес». И снова за рулем кто-то сидел. Я довольно долго простояла за занавеской, ожидая каких-то действий, но потом мне это надоело, и я села обедать. В комнате, перед телевизором. И вскоре до меня донесся довольно странный звук. Я подошла к окну и увидела, как какой-то мужчина, которого я раньше здесь никогда не видела, тащит по дорожке от крыльца дома к воротам большую картонную коробку. Явно пустую, видно, что легкую и уже мокрую от снега… Я бы запаниковала, если бы поняла, что в коробке что-то есть, если бы она была тяжелая, тогда бы я приняла этого человека за вора. Но коробка была пустая, это точно…

– Тамара, вы извините меня, но я сейчас не могу говорить… Вы сегодня будете там, на даче?

– Да, конечно.

– Я приеду к вам, и вы мне все расскажете, хорошо?

Возле крыльца морга притормозила машина, и из нее показалась девушка в шубке и пестром платке. Гарманов узнал Лизу Гусарову, поэтому так быстро свернул разговор с заинтересовавшей его Тамарой Седовой. Он понимал, что Тамара все равно никуда не денется и он сможет поговорить с ней позже, после того как пройдет опознание трупа Лизой Гусаровой.

– Послушайте, – подбежала к Вадиму Лиза, на ходу запахивая рыжую лисью шубу и пыхтя сигареткой. – Что вы такое сказали мне по телефону? Опознать тело Эммы Майер? Вы что, издеваетесь надо мной или решили посмеяться напоследок? Что я вам такого сделала?

– Лиза, возьмите себя в руки и постарайтесь успокоиться. Я же сказал, что это предположительно труп Эммы Майер. Вы были ее портнихой, а потому должны знать ее тело. Может, я и ошибаюсь…

– Хорошо, пойдемте посмотрим на ваш труп.

– На мой? Как видите, я пока жив. Напрасно вы продолжаете на меня злиться. У меня работа такая, понимаете?

Но Лиза лишь отмахнулась от него и, не проронив больше ни слова, покорно проследовала за ним в морг. Валентина осталась поджидать их в машине. Ей становилось все интереснее наблюдать за разворачивающимися вокруг нее событиями, связанными с трагической гибелью Эммы Майер.

На пороге зала, где находилось тело, Лиза вдруг остановилась, и Вадим понял, что она боится.

– Не понимаю, как люди могут здесь работать, – сказала она чуть слышно, медленно продвигаясь вперед и боясь посмотреть на белеющее на столе тело. – Вонь страшенная. Сколько же денег они тратят на мыло и духи, чтобы их терпели домашние. Господи…

Вадим не спускал глаз с Гусаровой, понимая, что лишь в течение первых секунд на ее лице отразятся подлинные чувства, когда она увидит труп женщины. Хотя с чего бы ей лукавить, тем более лгать?

– Но это не она, – проговорила портниха дрогнувшим голосом. – На самом деле – не она… Правда, очень похожа. Все? Мне можно идти?

Вот и она заторопилась, подумал Гарманов. А с чего бы это им всем торопиться? Нервишки слабые или, может, есть другая причина?

– Да, можно идти. Спасибо, что приехали.

Машина, на которой Лиза приехала, все еще стояла на обочине дороги. Затемненные стекла не позволяли увидеть, кто находится внутри. Должно быть, кто-то из знакомых. Вряд ли она стала бы просить чужого человека ждать ее, еще не зная, сколько времени она пробудет в морге.

Рыжая лиса скрылась за дверцей машины, которая тут же сорвалась с места и умчалась, оставив за собой дымный след.

– Она тоже сказала, что это не Эмма, – не в силах скрыть досады, сообщил Вадим, усаживаясь в свою машину рядом с Валентиной. – Не могут же все они лгать. Значит, это действительно не она.

– Покажи мне фотографию Эммы, – попросила Валентина. – И проводи туда… Я хочу сама посмотреть. Какие-то они все странные… Я не верю им.

– Это еще зачем? Ты ее уже видела.

– Ну и что? Хочу еще раз посмотреть. И еще: где та маленькая черная шапочка, которая была на трупе?

– Зачем она тебе?

– А ты не догадываешься?

– Хочешь примерить? – Вадим посмотрел на нее действительно как на душевнобольную. – Послушай, выброси все из головы. Все, что с тобой происходило, – лишь твои фантазии, понимаешь? Может, ты на самом деле знакома с моей женой и она сама рассказала тебе о том, как мы в ЦУМе покупали часы… Ну нельзя, нельзя относиться к этому серьезно.

– А если я помогу тебе найти настоящего убийцу Эммы Майер, тогда ты поверишь мне? – со злостью в голосе спросила она.

– Да ерунда все это…

– Отлично! Тогда предлагаю тебе сделку. Я нахожу убийцу Эммы, а ты – того отморозка, который убил мою Баську и выкинул меня в окно.

– Ты переутомилась, Валечка. Я отвезу тебя домой, а сам съезжу к Тамаре. Потом поговорим… – Он очень боялся ее обидеть, но и подыгрывать ей не собирался, чтобы не усугублять ее состояние.

– Ты бы для начала выяснил, откуда у твоей Эммы были такие деньги, – неожиданно сказала она. – Заметь, она была просто биологом… Теперь все, умолкаю… – Она втянула голову в плечи и, обиженная, отвернулась к окошку.

Вадим подумал, что Васильев, наверное, уже успел что-нибудь выяснить об Эмме Майер, что пора бы ему и позвонить.

– Да, спасибо, что напомнила. Сейчас позвоню Петровичу… – Он набрал номер своего помощника.

– Ты не поверишь, – вдруг услышал он слегка ироничный голос Васильева, – но я уже успел кое-что выяснить по своим каналам. Тебя интересует ее должность? Что ж, изволь. Лаборантка. Обыкновенная лаборантка с окладом в полторы тысячи рублей в месяц. Но самое удивительное заключается в том, что ее там никто и никогда не видел… Эмму Майер вообще в институте никто, кроме нескольких лиц, не знает. Она лишь числится там, как ты, наверное, догадываешься.

– Лаборантка? Ее никто не видел?

– Представь себе! Что касается списка ее окружения, то и здесь я постарался. У нее есть непосредственный начальник, точнее, заведующий лабораторией, которая занимается какими-то генетическими исследованиями. Фамилия его – Аксюта Михаил Ильич. Он, понятное дело, утверждает, что Эмма Майер приходила на работу каждый день и занималась тем, чем и положено заниматься лаборантке…

– Мыла пробирки, что ли?

– Почти. Иногда участвовала в опытах, но ее использовали лишь как технического работника. Но все это с его слов. Есть еще несколько человек, которые утверждают, что Эмма приходила на работу каждый день. Но есть и такие, которые, не скрывая своего неприязненного отношения к покойной, до сих пор возмущаются тем, что видели ее лишь в дни получки. Словом, запутанная история. Маленький коллектив (занимающий, кстати, почти весь этаж института) со своими камерными отношениями, симпатиями или открытой враждой. Все как везде. Предполагается, конечно, что Аксюта был любовником Эммы и потому покрывал ее отсутствие. Возможно, давил на сотрудников, которым это было не по вкусу, угрожал или, наоборот, покупал молчание недовольных премиями… Но это уже мои личные домыслы. Что касается нравственного облика этого человека, то у меня создалось впечатление, что это глубоко порядочный человек. Думаю, тебе надо бы самому с ним встретиться.

– Интересно… Я сейчас еду за город, потом домой. Утром встретимся…

Он отключил телефон и вдруг понял, что находится в машине один.

«Твою жену зовут Лиля. У нее светлые, почти белые волосы. Она очень красива. У нее шубка из голубой норки и такой же красивый берет… Там же, неподалеку от этого отдела, какая-то растрепанная итальянка лет тридцати, закутанная в красный вязаный палантин, уговаривала тебя на своем языке – „сеньоре, сеньоре!“ – купить за триста долларов фирменные мужские часы… Швейцарские…»

– Валентина! – крикнул Гарманов, распахнув дверцу машины и оглядывая пустынный дворик вокруг морга. – Где ты, черт тебя подери?!

Глава 17

Кому еще я могла рассказать о страшном недуге, парализовавшем буквально все мое сознание, как не Вадиму, человеку, который сам вызвался помочь мне вернуться к нормальной жизни? К тому же в тот момент я была твердо уверена в том, что смогу и ему оказать реальную помощь в расследовании убийства Майер, если придумаю, что именно мне надо сделать, чтобы снова впасть в то странное состояние чужой жизни, как я это теперь называла. Возможно, первые несколько минут я и жалела о том, что уже в который раз выставляю себя полной дурой и лишаюсь возможности понравиться Гарманову. Но потом я почувствовала, что доверилась близкому человеку. Не знаю, откуда такое самомнение, но я почему-то была уверена, что и Вадим воспринимает меня уже не как чужого человека, с которым ему приходится иметь дело по службе. Я, пусть только на время, стала частью его жизни. Ведь он жил у меня, иногда даже ужинал и, что не давало мне покоя и бередило мои мечты и фантазии, спал со мной!

Конечно, я понимала, что он напуган моим состоянием и не знает, как к этому отнестись. А кто знает-то? Но история со швейцарскими часами, похоже, сильно озадачила его. Теперь он будет думать, откуда мне известно о его жене, об итальянке… Как же все это странно, удивительно и одновременно восхитительно! Теперь я стала понимать артистов, которые буквально переживают на сцене чужие жизни. Но им проще – они играют в жизнь. А что происходит со мной?

Не требовалось особых усилий, чтобы выяснить для себя, что следует сделать, чтобы Вадим поверил в мой необычный дар превращения. Просто надо назвать имя убийцы Эммы Майер. Куда проще! Вот поэтому-то я и выскользнула незаметно из машины, чтобы пробраться в морг и попытаться разыскать ту черную вязаную шапочку, которая была на голове мертвой женщины, обнаруженной нами в загородном доме Тарасова–Майер. Я понятия не имела, где она может быть. А поэтому, оказавшись в коридоре, принялась открывать все двери подряд. Конечно, я почти сразу же наткнулась, точнее, налетела (поскольку двигалась я быстро, боясь попасться на глаза персоналу) на стол, стоящий в небольшом, дурно пахнувшем зале, на котором и лежало тело. Меня, как ни странно, не затошнило, даже голова не закружилась, словно я каждый день имею дело с трупами. Больше того, я довольно долго простояла совсем рядом с ним и даже чуть склонилась над лицом покойной, поражаясь ее сходству с… Анной Майер! Вот был бы сюжетец, если бы оказалось, что убили Анну Майер, а Эмма – жива и здорова, живет себе со своим мужем-убийцей. А почему бы и нет? Надо бы намекнуть Вадиму… Ведь люди ради денег чего только не придумывают.

Но пока что в этой задачке было слишком много неизвестных, а потому я заставила себя думать, что передо мной лежит труп не Эммы и не Анны, а совершенно другой, никому не известной женщины. Так было бы честнее начинать распутывать этот пахнувший смертью узел. К тому же на то, что это все же не Эмма, указывал и тот факт, что ни Тарасов, ни Анна, ни даже портниха Гусарова не опознали тело. Можно было, конечно, предположить, что Тарасов с Анной по какой-то причине сговорились и солгали, сказав, что это не Эмма (причин, кстати, могло быть много, если пораскинуть мозгами и предположить, кому была выгодна смерть этой женщины), но какой смысл было лгать портнихе? Она-то чем рисковала? Уж она точно не могла преследовать корыстную цель, обманывая Вадима. Значит, он ошибся, когда предположил, что это труп Эммы Майер.

Я сделала несколько шагов назад, к двери, понимая, что мне нельзя так долго оставаться в помещении, где находится еще несколько трупов (один из них, распотрошенный, лежал на столе, в левом углу зала, и освещался свешивающейся с высокого потолка круглой яркой лампой, его внутренности напоминали куски сырого мяса), потому что сюда в любую минуту мог кто-то войти. Мясник, к примеру, носящий звучное имя патологоанатом. Или, еще страшнее, судмедэксперт. Но, видимо, судьбе было угодно, чтобы я подольше постояла у двери, осматривая грязноватое и убогое помещение, пока мой взгляд не уперся в жирную черную точку, в прямом и переносном смысле делавшую эту историю человеческой смерти необратимо законченной. Смерть – это ли не точка в конце человеческой жизни? Но в данном случае никаких доказательств того, что жизнь покинула эти тела, не требовалось. И точкой оказалась та самая черная вязаная шапочка, оброненная кем-то возле белого металлического столика на колесиках, заставленного медицинской посудой и забрызганного побуревшей, почти черной кровью.

Я схватила шапочку и выбежала из морга. Как я и предполагала, машина Вадима все еще стояла на месте, а сам он, высунувшись из распахнутой дверцы и вращая головой в разные стороны, звал меня.

Я подбежала к нему и быстро села в машину.

– За шапкой бегала? – спросил он меня осипшим голосом, мрачно разглядывая мое побелевшее от страха лицо. Больше всего я боялась, что он высадит меня из машины, обматерит и вычеркнет из своей жизни. В сущности, его никто не заставлял возиться со мной, и ему стоило только дождаться удобного случая, финта с моей стороны, чтобы избавиться от меня, и я осталась бы совсем одна. Но, к счастью, этого не произошло.

– Поехали, смотри, совсем стемнело, а нам еще до дачи добираться. Не знаю, как ты, а я устал, хочу есть и спать. Но и не поехать тоже не могу. Ты как, со мной или тебя отвезти домой?

– С тобой, – прошептала я и замерла. Слезы душили меня. Слезы радости, что я прощена и что меня берут с собой. Я была счастлива. Бросив взгляд в зеркальце заднего вида, я вдруг увидела страшноватое лицо с сиреневыми кругами под глазами, распухшие губы, какие-то сероватые пятна на скулах. Это были следы моей личной недавней трагедии, моя боль. Я вспомнила, что сегодня мне не сделали уколы, и подумала о том, что я совершенно не занимаюсь своим здоровьем. Вместо того чтобы принимать красные таблетки, побольше есть, спать и дышать свежим воздухом, я озабочена тем, как бы обратить на себя внимание мужчины. Это ли не идиотизм?

Мы заехали в кафе, перекусили (баварские колбаски еще никогда не казались мне такими сочными и вкусными!) и покатили за город.

Когда мы въехали в дачный поселок, стало совсем темно. За массивными воротами Седовых просматривалось крыльцо, освещенное одним-единственным фонарем. В трех окнах дома горел свет. Дом же Тарасовых казался нежилым, черным, мрачным.

Мы вышли из машины, Вадим позвонил, и на крыльце тотчас возникла женская фигурка, закутанная в платок. Тамара Седова ждала нас. Она и на этот раз была дома одна. В комнате было все так же уютно от жарко пылающих дров в камине. Отсветы огня играли на лепестках желтых нежных, хрупких нарциссов.

– Сейчас поздняя осень, а у вас весенние цветы, – не выдержав, сказала я, подходя к вазе и нюхая букет.

– Они не настоящие, это французские искусственные цветы, очень дорогие. И это не вода, а жидкое стекло, все запаяно. Ручная работа. Я и сама не понимаю, как так можно сделать. А запах – духи «Желтый барбарис»… – И тут же, обращаясь к Вадиму, серьезно, нахмурив брови: – Вы скажите мне, Вадим Александрович, это правда, что в доме Алексея нашли женский труп?

– Да, правда… И если бы вы сегодня днем не так крепко спали и открыли нам дверь, то, возможно, опознали бы его…

– Вы хотите сказать… – Она побледнела. – Хотите сказать, что это труп… Эммы?

Лично я была сильно удивлена таким предположением. Думаю, и Вадим тоже, хотя он и виду не подал.

– Да, лично я предположил именно это. Но Алексей не опознал его, и сестра, Анна, – тоже. К тому же мы вызвали ее портниху, так, для перестраховки, но и она не опознала… Значит, это не она, не Эмма. Вы по телефону сказали…

– Да. Был «Мерседес». Старый, белого цвета. Номера я, конечно, не помню. Точнее, не заметила. Мне и в голову не пришло запомнить номер. Но теперь-то я понимаю, что произошло. Ведь человек в машине, видимо, и был тем самым убийцей… Думаю, что он и привез сюда этот труп в большой коробке. Привез, а коробку, видимо, ту самую, в которой привез труп, когда она освободилась, забрал с собой. Вероятно, чтобы по ней его не нашли. Или же в коробке была живая женщина, и он убил ее в доме Тарасовых. Боже, какой ужас! Такого не может быть! Да я и дня тут не останусь после этого. У меня же ни собаки сторожевой, ни оружия! Я здесь живу совсем одна.

– Успокойтесь. Женщина была убита задолго до того, как ее труп оказался в этом доме. И вам, я думаю, нечего бояться… Скажите, Тамара, а почему вам пришло в голову, что в доме обнаружили труп именно Эммы? Почему, если вам прекрасно известно, что она похоронена?

Этим вопросом Вадим смутил Тамару. Она не сразу нашлась, что ответить.

– Понимаете, я не верю в случайности. Слишком неожиданна была смерть Эммы, слишком много вокруг этой смерти разговоров. Вы приезжали, расспрашивали. Вот я все и сопоставила, подумала, раз прокуратура занимается расследованием простой автомобильной аварии, значит, дело тут нечисто. То, что Эмму могли убить, а потом инсценировать аварию, столкнув машину с дороги в овраг, да еще при этом сделать так, чтобы она взорвалась, а труп невозможно было опознать, означает, что за этим что-то кроется. Вот я и предположила, что погибла не Эмма. Разве это не логично?

– Вполне. Но тогда, раз вы уж так дружите с логикой, как же объяснить, что труп неизвестной женщины оказался в доме Тарасовых? Какой в этом смысл? И почему вы все-таки сразу предположили, что это труп Эммы?

– Видите ли, Вадим Александрович, вы, мужчины, подчас недооцениваете нас, женщин. Вам почему-то кажется, что, если женщина – домохозяйка, сидит целыми днями дома, стоит у плиты или у гладильной доски, то у нее интеллект на уровне табуретки. А знаете, между прочим, что и у домохозяйки могут быть свои увлечения, благодаря которым ее жизнь не так скучна и однообразна, как может показаться с первого взгляда. Я имею в виду огромное количество детективов, которые я смотрю целыми днями по телевизору, или те же самые книги-детективы, которые так скрашивают одиночество. Я понимаю, что мне особо-то нечем хвалиться, что детективы – это не совсем серьезная литература, но согласитесь, что когда поглощаешь их в таком количестве, то в сознании невольно складывается небольшая коллекция сюжетов – клише, на которых и строятся детективы. Муж убил жену. Жена убила мужа. Бизнесмен избавился от компаньона. Шантаж. Ревность. Страсть. И, наконец, страх! Если хорошенько проанализировать все сюжеты, то именно последнее – страх! – играет определяющую роль в совершаемых преступлениях. Страх перед разоблачением. Страх опять же перед одиночеством. Страх перед смертью. Страх потери близкого человека. Страх жизни, наконец… Вот я и подумала: а что, если в той машине погибла не Эмма? Больше того, я даже не удивлюсь, если узнаю, что она до сих пор жива. И знаете, почему? У них, у Тарасовых, в последнее время появились деньги. Этот факт невозможно скрыть. Они стали иначе одеваться. Вся одежда куплена в дорогих магазинах. Это на первый взгляд кажется, что одежда скромная, на самом деле все дорогое, стильное. Они только за одно последнее лето поменяли несколько машин. Уж новую «БМВ» я как-нибудь отличу от старенькой «шестерки», на которой они чаще всего приезжали сюда…

– Вы хотите сказать, что у Тарасовых была новая «БМВ»?

– Да, но это после нового «Фольксвагена» и джипа. Алексей словно примерял машины…

– Вы по-соседски не пытались выяснить, откуда деньги?

– Нет. Я не могла спросить об этом Эмму открыто, а задавать наводящие вопросы сочла унизительным занятием. Но подумала, что либо это Эмма получила какой-то гранд и занимается чисто научной работой, либо Алексей украл эти деньги.

– Как это украл?

– В переносном смысле, конечно. Взял кредит и «забыл» отдать, к примеру, или же совершил какую-нибудь аферу. Понимаете, Алексей при всем желании не смог бы честным путем заработать такую кучу денег. Не такой он человек. Или же деньги достались ему случайно. Сами знаете, как бывает – упали на голову, и все. Наследство, к примеру.

Снова и снова я убеждалась в том, что Алексея люди почему-то не любят. Вот и Тамара, казалось бы, соседка по даче, а говорила о нем такие нелицеприятные вещи. Чуть ли не вором и мошенником называла. И говорила это не кому-нибудь, а следователю прокуратуры. Создавалось впечатление, что никто из его окружения как бы не мог простить ему смерть жены. Как будто это он был виноват в том, что она выехала в ту роковую субботу из дома и разбилась по дороге на дачу. Или же все они знали об этой семье нечто такое, чего так и не дано было узнать следователю прокуратуры. Было у меня и еще одно предположение. Что именно женщины недолюбливали Алексея. Ведь то, что рассказал мне по дороге сюда Вадим об этой семье, ему было известно в основном от Анны, свояченицы Тарасова. А теперь вот дурно отзывалась о нем Тамара. И не первый уже раз! Помнится, в нашу первую встречу она тоже говорила о нем нехорошо, неуважительно: «Но на самом деле Эмма, как мне думается, не была счастлива в браке. Она не уважала своего мужа, хотя внешне оказывала ему подобающие знаки внимания и никогда не старалась выставить его в невыгодном свете. Она была с ним ласкова, нежна, но отчего-то чувствовалось, что все это неискренне, что она словно бы отбывает какую-то повинность, находясь рядом с мужем».

– Хорошо, пусть эти деньги упали, как вы говорите, на голову, бог с ними. Но при чем же здесь смерть жены?

– Они могли их просто не поделить. Возможно, у Алексея появилась другая женщина, и он, не зная, как избавиться от жены, убил ее…

Вадим посмотрел на нее как на человека, сморозившего самую настоящую глупость, и поглядел в мою сторону, как бы призывая и меня разделить с ним его разочарование. Я поддержала его взглядом. На самом деле, чего только не придет в голову домохозяйке, перебравшей детективов. Если рассуждать, как она, то можно предположить все, что угодно, вплоть до ограбления Алексеем Сберегательного банка России! Я стала испытывать к Тамаре чувство недоверия и легкого презрения: а что, если за ее предположениями кроется обыкновенная зависть?

– Как жаль, что вы, Тамара, не видели человека, который был за рулем машины, – сказал Вадим, поднимаясь и всем своим видом показывая, что разговор подошел к концу. – Очень жаль…

Я понимала, что скрывалось за этими словами. Он пожалел, что потратил время, добираясь сюда. Ничего нового Тамара ему не сообщила. Разве что теперь было известно, что убийца или же человек, который имеет отношение к убийству женщины, приезжал на старом белом «Мерседесе» и что большая картонная коробка, которую он волок, не зная, что за ним наблюдают из соседнего дома, понадобилась ему, чтобы привезти в ней тело. Негусто.

– Вы сказали, что Алексей не опознал труп? Сказал, что это не она?.. А можно мне взглянуть на тело? Вы же сами сказали, что если бы я не спала днем…

– Вам хочется острых ощущений?

В его тоне сквозила уже открытая насмешка. Тамара пожала плечами и еще плотнее закуталась в шаль.

– Ну посудите сами, – проговорила она самым невозмутимым тоном, словно бы и не заметила его усмешки, – какой смысл был этому человеку привозить сюда тело, если оно не имеет к этой семье никакого отношения? Неужели вы сами, Вадим Александрович, верите в случайности? Разве вы не понимаете, что тот, кто привез тело женщины в этот дом, хотел одного: чтобы Алексей увидел его! Он подкинул ему труп! Посудите сами, если бы этот человек из «Мерседеса» хотел, чтобы труп просто обнаружили и похоронили, причем неважно кто, разве стал бы он привозить его в дачный поселок вместо того, чтобы оставить на видном месте, где его бы сразу заметили? Думаю, что Алексею был звонок. Что этот человек после того, как тело уже было доставлено в дом, позвонил Алексею и сказал ему об этом. Или просто каким-то другим способом заманил на дачу. И это просто удивительно, что вместо него приехали вы. Спросите Алексея, был звонок или нет. Но я и так знаю, что он никогда не скажет вам правду.

Как ни странно, я была с ней полностью согласна.

– Хотите увидеть тело?

– Да, хочу. Уверена, что это Эмма.

– Тогда собирайтесь. Мы подождем вас в машине.

Мы вышли. Небо над головой было темно-синего цвета. Шел крупный снег. Сад вокруг дома побелел, превратился в настоящий зимний пейзаж. Мы стояли на крыльце, и я молила бога об одном: чтобы Вадим поцеловал меня. Кругом было так тихо, так красиво, что он не мог не почувствовать моего желания. Я даже закрыла глаза и замерла, представляя себе, как это случится и что я при этом буду чувствовать. Но вместо этого вдруг услышала:

– Ну, где там твоя шапка?

Я не поверила своим ушам. Однако сразу поняла все. Ему хотелось наконец каких-то результатов, какого-то действия, пусть даже такого сомнительного толка, как то, что я собиралась сделать даже вопреки ему. Быстро достала из сумки черную вязаную шапочку, натянула на лоб и тотчас услышала незнакомый женский голос:

– Как я поняла, вас беспокоит или даже раздражает женский смех?

– Да, с некоторых пор я не могу спокойно слышать, как смеется женщина, – ответил я, глядя в лицо красивой молодой женщине. У нее были большие голубые глаза и черные, словно нарисованные брови. Постепенно вокруг этого лица проступил фон: крашенные в желтый цвет стены, книжные полки на стенах и большой белый горшок с разросшейся бело-зеленой мясистой диффенбахией.

– Не могли бы вы подробнее рассказать, когда это началось? – прозвучал все тот же голос, принадлежавший женщине с голубыми глазами.

Мне вдруг представилось, что и она смеется, и руки мои зачесались… Я представил ее себе без одежды. Голая, потная и покорная мне, как рабыня. Мое возбуждение достигло наивысшей точки, и я уже не слышал ее голоса… Когда все это началось? Мне было противно вспоминать ту хохочущую, пьяную женщину, срывающую с меня штаны и целующую меня в губы. Я даже почувствовал карамельный вкус ее губной помады…

– Я готова…

Я открыла глаза и оглянулась. Черная шапка была уже в руках Вадима. Рядом с ним стояла со связкой ключей Тамара. У меня раскалывалась голова. Голос Тамары вывел меня из того странного состояния, в каком я находилась. Я была мужчиной. Я знала это так же отчетливо, как и то, где и с кем я находилась после. Дача. Вадим. Тамара. Мы едем в Москву на опознание. Видимо, Вадим, увидев приближающуюся Тамару, успел сорвать с меня шапку, чтобы я в ее присутствии не выкинула какой-нибудь фортель.

Мы сели в машину и поехали в Москву.

Глава 18

– Теперь мы должны быть вместе. Всегда. Это непременное условие, ты поняла меня?

Они разговаривали в квартире Алексея. Он сидел напротив нее на стуле, а она, забравшись на диван и свернувшись калачиком, спрашивала себя, что она делает здесь, в этом доме, и как же такое могло случиться, чтобы ее заставили сделаться такой циничной и мерзкой даже в собственных глазах. Он настаивал, чтобы они были вместе, и она, как женщина, понимала, что он под этим подразумевает. Он зовет ее к себе жить, насовсем, и собирается привязать к себе намертво той чудовищной ложью, которая теперь на всю оставшуюся жизнь лишит ее покоя. Алексей много успел наговорить ей после того, как они вернулись из морга, но Анна, делая вид, что слушает его, видела перед собой лишь безнадежно остывшее тело своей сестры. Алексей не хотел продолжения ада, не хотел второй раз хоронить некогда горячо им любимую жену, хотел положить конец всей этой истории. Так он объяснил ей перед тем, как они поехали в морг.

– Но откуда ты знаешь, что там именно она? С чего ты взял? – спрашивала она его, чувствуя, как судорогой сводит скулы, а дыхания не хватает. То, что Вадим Гарманов пригласил Алексея опознать уже во второй раз тело Эммы, казалось сном, нереальностью. Такого не должно было случиться.

– Я не знаю, я только предполагаю так же, как и Гарманов, который видел фотографии Эммы. Вполне возможно, что в нашей машине разбилась другая женщина, понимаешь? Иначе как же объяснить то, что она, по твоим же словам, была одета в платье, которое никогда бы в жизни не надела?

– Но тогда почему же ты не можешь предположить, что Эмма жива?!

Эта мысль пришла ей в голову впервые и словно освежила ее холодным, морозным ветром. Эмма жива?! Да, дорого бы она дала, чтобы Эмма оказалась живой. Но какие же обстоятельства могли толкнуть ее на то, чтобы она такое долгое время скрывалась? Ссора с Алексеем? Но она никогда особенно-то за него и не держалась. У нее была хорошая, перспективная, по ее словам, работа, внешность, которой могла бы позавидовать любая женщина, и ей нечего было бояться одиночества. Она никогда бы не осталась одна. К тому же, если предположить, что она действительно скрылась по неизвестным причинам, она могла бы держать в неведении кого угодно, даже Алексея, своего мужа, но только не свою сестру. Если допустить, что Эмма жива, тогда как же объяснить предположение Алексея, что в морге они увидят труп Эммы? Это было нелогично, непонятно и пугало Анну. Видела она и страх в глазах Алексея. И это его страстное желание объединиться и жить вместе тоже воспринималось ею как проявление признаков начинающейся душевной болезни. Или же он что-то знал? Эти посылки, эти странные и страшные посылки? Видимо, он знал, чего или, вернее, кого бояться! Но самое удивительное, что его страх передался и ей, и вот теперь она, сидя напротив него и глядя ему в глаза, снова и снова спрашивала себя, как же она могла, увидев на столе тело своей сестры (причем успевшее покрыться следами разложения, да к тому же и с остриженными чьей-то варварской рукой волосами!), сказать, что это не Эмма? Нет, это не было похоже на гипноз. Она сделала это осознанно, понимая, что одним-единственным словом может либо сделать жизнь Алексея невыносимой, либо избавить его от этого кошмара, от наваждения, связанного со смертью жены. Если она скажет, что это не Эмма, то тело, зарегистрированное как неопознанное, похоронят где-нибудь на окраине кладбища, и вместо мраморного памятника с красивым женским портретом на холмике будет ржаветь под дождем и снегом металлическая табличка с указанием номера неопознанного трупа. А если Анна скажет, что тело принадлежит ее сестре, Эмме Майер, тогда начнется расследование смерти теперь уже не только Эммы, а той, другой, похороненной на кладбище неизвестной женщины. И тогда возникнет еще одна, полная тайн, история. И Алексея замучают вопросами, если не официальными допросами: как могла в их машине оказаться другая женщина? Не знает ли он, кто бы это мог быть? Ему предложат составить список знакомых женщин Эммы, причем тех, у кого была возможность надеть ее одежду, то самое синее платье, в котором и был обнаружен первый труп… Вопросов будет много, и Алексей, если учитывать его хрупкую нервную систему, скорее всего, не вынесет всего этого и серьезно заболеет. Но что с того ей, Анне? Это же не ее муж. Чего ей-то переживать?

«У меня есть деньги, много денег. Мы с тобой до самой смерти будем жить, ни о чем не заботясь. Только избавь меня от этого ада… Скажи в любом случае, что не знаешь, чей это труп. Если Эмма жива, то она рано или поздно вернется… Если же Гарманов обнаружил на даче ее труп, на опознание которого нас сейчас и приглашают, то, согласись, ей все равно уже ничем не поможешь…»

Каждая его фраза вызывала недоумение. Во-первых, откуда у него деньги? Во-вторых, почему он говорит, что «мы» будем до самой смерти жить, «мы», а не «я», словно он уверен в том, что Анна согласится быть с ним?.. В-третьих, почему он так спокойно предполагает, что Эмма жива? И в-четвертых, как он может говорить так цинично о своей умершей жене, что ей уже ничем не поможешь, что само собой предполагает его отказ хоронить ее?

И тут, словно в подтверждение своих слов, Алексей достал из книжного шкафа спрятанную за книгами довольно большую подарочную картонную коробку. Открыв ее, показал сложенные в ней и затянутые тонкими резинками пачки долларов. «Алексей, откуда деньги?» – «Теперь это уже не имеет никакого значения. Но я их не украл, ты не думай… И никто и никогда не станет их искать. Больше пока я тебе ничего не могу сказать».

Первое, что пришло в голову, что это деньги Эммы. «Мы получили заказ, американцы хотят, чтобы мы работали на них. Зарплату теперь я буду получать в валюте…» Валюта – это, конечно, хорошо, но чтобы она получала в своем институте такие деньги?! В это верилось с трудом. Значит, все-таки любовник. Иначе как еще можно было объяснить то состояние возбуждения, радости и счастья, в котором Эмма пребывала последнее время? Нет, конечно, там, в морге, никакая не Эмма. Эмма погибла в автокатастрофе, и на этом все заканчивается. Все, что происходит сейчас, после ее смерти, имеет отношение только к Алексею. Иначе откуда бы взяться этим посылкам?

Мысли бегали по кругу и заканчивались ничем. Все было непонятно, нелогично, непорядочно, неприлично и попахивало, безусловно, криминалом. Кровью, гарью и, возможно, тюрьмой. И тогда она решила прислушаться к себе, к своим чувствам и вдруг ощутила острую необходимость в ком-то, кто бы мог защитить ее от внешнего мира, спасти от нищеты и согреть своим теплом. Ведь как ей теперь, когда Эммы нет, жить? На что жить? Где взять денег, чтобы заплатить за квартиру и телефон, чтобы покупать себе одежду и еду? Гарманов, конечно, хороший любовник, нежный и ласковый, но ведь он не собирается на ней жениться или тем более содержать ее как любовницу. Смерть сестры сделала ее нищей. Это был факт, своего рода тупик, из которого она не видела выхода иного, чем заручиться поддержкой идущего ей прямо в руки мужчины, Алексея. Кроме того, что он был мужем ее сестры, то есть не чужим человеком, он к тому же еще оказался неожиданно богат. Конечно, он явно преувеличил размеры капитала, на который они могли бы прожить всего лишь какое-то время. Пачки долларов, как она знала по опыту, быстро тают. Чуть помедленнее, конечно, чем пачки российских рублей, но все равно тают. Но если взять все в свои руки – и деньги, и Алексея, – то можно найти им выгодное применение и заставить их – этот зеленый букет надежд – работать! Самый беспроигрышный вариант, по мнению Анны, заключался в покупке недвижимости, в частности, большой квартиры где-нибудь в самом центре Москвы, которую можно было бы сдавать и иметь с этого приличные деньги… Перед ее глазами возникли символические весы, на одной чаше лежало скрюченное, окоченевшее тело ее сестры, на другой – деньги. «Это тебе, – вспомнила она слова Эммы в тот вечер, когда та впервые подарила ей сто долларов, – и не смей отказываться. Мы с тобой сестры и должны друг другу помогать… Купишь себе новые туфли или меховую шапку…» Вспомнила, и сердце ее сжалось в нехорошем предчувствии.

«Знала бы ты, сестренка, – обратилась она мысленно к Эмме, – какую подлость я совершаю теперь по отношению к тебе, как легко, без борьбы продаюсь твоему мужу и готова даже лечь с ним в постель, лишь бы не голодать. И все это из желания жить так, как я жила до этого. Ведь к этому образу жизни меня приучил мой муж. Если ты помнишь, он продолжал помогать мне и после смерти, когда я, постепенно продавая все свои драгоценности и машины, оставленные мне покойным, жила, не зная особой нужды, хотя и со страхом всматриваясь в будущее… Конечно, ты можешь сказать, что мне следует найти работу и начать новую жизнь, где не будет лжи и привычного состояния лени, из которого выйти стало уже почти невозможным. Что нельзя предавать память близкого тебе человека так, как это сделала я всего-то полчаса назад, когда, увидев тебя на столе в морге, сказала, что это не ты. Но ведь там оставалось лежать лишь твое тело. Душа твоя уже далеко. И не осуждай меня… Алексей предлагает мне спокойную и обеспеченную жизнь, и у меня нет сил противиться этому искушению. Прости меня, если сможешь…»

– Ты слышишь меня, Аня?

Она очнулась. Увидела прямо перед собой лицо Алексея и ощутила на своих губах легкий, сдержанный поцелуй.

– Ты о чем-то думаешь, Анечка?.. О чем? Я должен знать, я должен все о тебе знать. Ты выйдешь за меня замуж?

– Замуж? – Она обмерла. Замужество – пожалуй, это было бы единственным способом завладеть всем тем, чем до смерти владела Эмма. Но как же легко, как по маслу, развиваются события! Это настораживало и вносило тревогу. – Ты шутишь?

– Мне не до шуток. Но прежде мы должны подстраховаться на случай, если Гарманов догадается позвонить Гусаровой и предложить ей приехать на опознание. Выкрасть тело Эммы, чтобы уже никто не смог опознать его, мы не сможем, это нереально, а потому надо действовать по-другому, надо заручиться поддержкой этой портнихи. Думаю, за деньги она согласится на все.

И Алексей тотчас взял телефон и принялся звонить Гусаровой. Разговор длился всего несколько минут. Лиза согласилась за двести долларов не узнать тело своей бывшей клиентки. Алексей, удовлетворенный разговором, возбужденный, снова поцеловал Анну и заставил ее сесть к себе на колени.

– Ты должна принадлежать мне полностью, понимаешь? Я хочу тебя, я хочу тебя с тех самых пор, как увидел в первый раз. И не потому, что вы так похожи с Эммой, нет. Ты – другая. Она – более целомудренная, чистая, но какая-то пресная, хотя и красивая до умопомрачения. А ты – само бесстыдство. И именно это меня в тебе так привлекает. Меня возбуждает, когда я думаю о том, что у тебя есть любовники, много любовников, которых ты принимаешь в своей квартире. Я знаю, что вы пьете вино и наслаждаетесь любовью, я это читаю в твоих глазах всякий раз, когда вижу тебя. Твоя жизнь отражается в твоих зрачках, как в маленьких экранах, и мне даже иногда кажется, что я знаю твоих любовников… Кто сейчас целует тебя? В чьих руках ты постанываешь от наслаждения и покусываешь кружево своей ночной сорочки? Он молод и полон сил? Или же это опытный ловелас, ведущий двойную жизнь и покупающий в метро по два букета: один – жене, другой – тебе?.. Ты должна будешь отныне принадлежать только мне, слышишь? Я не потерплю соперников, я уничтожу их или тебя, я не выдержу, не выдержу… Вы просто не знали меня, ничего обо мне не знали… А я догадывался, но ничего не мог поделать. Эмма никогда не любила меня и жила со мной только из чувства ответственности. Ты думаешь, я этого не знал? Но я продолжал жить с ней, потому что действительно не представлял себе жизни без нее. Я не представлял, что приду домой, а ее нет, что я не услышу ее голоса, не увижу ее лица, не обниму ее, не поцелую…

– Подожди… Не надо так, не торопись… Как можешь ты говорить такое мне сейчас, после того, как мы с тобой только что предали ее? И неужели тебе действительно безразлично было, жива она или нет? Ведь перед тем, как поехать на опознание, мы не знали точно, что это она, и я даже осмелилась предположить, что она жива! Да, я так и подумала! И только после того, как я увидела ее там, на столе, я поняла, что Эмма мертва. И что это факт, который невозможно оспорить. Но кто же тогда был в вашей машине? Что это за женщина? Кто отправлял тебе посылки? Кто привез тело твоей жены и оставил в твоем доме? У тебя есть враги? Есть? Кто? И откуда у тебя деньги?

– Я заработал их, что в этом удивительного? У меня же мебельный магазин!

– Но ты там всего лишь директор, а не хозяин. Сколько раз мы с Эммой слышали об этом… Скажешь, нет?

– Но ты же видела деньги, видела?

– Видела.

– Их много. И половина из них будет принадлежать тебе, если ты станешь моей женой, если останешься со мной и разделишь мою беду. Мы должны, должны держаться вместе.

Он поднял ей юбку и зарылся лицом в складки грубой шерстяной материи…

Анна легла и закрыла глаза. Она вдруг поняла, что сейчас происходит с ними обоими. Запершись в квартире и отгородившись от всего мира, они вступили в опасную и очень сложную игру, с закрытыми глазами решив предаться запретному удовольствию: Алексей после недолгих и сумбурных ласк вошел в нее как в Эмму, она же приняла телом горячую плоть Вадима Гарманова. Хотя на самом деле похоть пожирала зятя и свояченицу. Уже стемнело, в комнате все стало синим и черным, и на диване, среди разбросанных газет, журналов и подушек содрогались в глубоком и болезненном оргазме мужчина и женщина. Она знала, что никогда не посмеет упрекнуть его в том, что он солгал ей, сказав, будто давно испытывал к ней определенные чувства. Он же, в этом она была уверена, догадывался, что так страстно она отдавалась тоже не ему, а своему последнему любовнику, который ей представлялся в эти минуты. Но им было хорошо вдвоем, лучше, чем поодиночке. И только за это они оба готовы были заплатить по самому большому счету. И цена этому бурному, временному и короткому счастью была – ложь.

Глава 19

– Что ты видела там? – спросил Вадим Валентину шепотом. Она сидела совсем рядом с ним на переднем сиденье, в то время как Тамара Седова, уютно расположившись на заднем сиденье, крепко спала. Они мчались в Москву.

– Тебе интересно? – усмехнулась Валентина. – Расскажу – все равно не поверишь. Но все это страшно любопытно, интересно, невероятно, если хочешь…

– И все-таки?

– Думаю, я была мужчиной. Я мыслила и чувствовала, как мужчина. Судя по тем вопросам, которые задавала мне довольно-таки привлекательная женщина, она была психотерапевтом или психологом. Понимаешь, если бы мы были с тобой более близки… – Сказав это, она тотчас от стыда покрылась испариной. Что он может о ней подумать? Она же имела в виду духовную близость…

– Валяй, я не мальчик. Так что ты хотела мне сказать? Что была мужчиной, который пришел на прием к психотерапевту?

– Похоже на то.

– Ты запомнила, как выглядит кабинет и эта женщина? – Вадим ушам своим не верил. И больше всего он, конечно, боялся, что это не что иное, как проявление болезни. Ему было заранее жаль Валентину.

– Да. Я узнала бы ее из тысячи. Красивая, голубоглазая. У нее были черные, словно нарисованные брови. В кабинете крашенные в желтый цвет стены, книжные полки на стенах и большой белый горшок с разросшейся бело-зеленой мясистой диффенбахией. Я сказала, что с некоторых пор не могу спокойно слышать, как смеется женщина. Я говорила, что думала. Она спросила меня, когда это началось, и я тотчас вспомнила какую-то пьяную, но красивую и очень яркую женщину, которая целовала меня и… срывала с меня штаны… – Она перевела дух, а потом спросила со злостью в голосе: – Мне прямо сейчас выпрыгивать из машины, чтобы ты не упек меня в психушку, или же ты будешь по-прежнему делать вид, что тебе интересно меня слушать?

– Не будь такой агрессивной. Человеческий мозг не изучен, поэтому я не могу не заинтересоваться тем, что ты мне только что рассказала. Согласен, все это крайне любопытно. Давай сделаем так… Возьми в ящике для перчаток губную помаду и накрась ею губы, – он говорил с ней вполне искренне, хотя в этом и была доля самовнушения.

– Это помада твоей жены?

– Неважно. Просто, если ты и на этот раз не ошибешься и расскажешь мне нечто такое, что я уже знаю, но ты знать не можешь в принципе, то я поверю тебе.

Он и сам хотел поверить в то, что говорил. А потому, глядя на то, как спокойно Валентина открывает колпачок помады и, достав из сумочки зеркальце, проводит ею по губам, не скрывал своего растущего интереса к тому, что сейчас происходило на его глазах. Больше того, машина взяла резко вправо и притормозила на обочине. Тяжелые и хлесткие брызги грязи, смешанной со снегом, от пролетающих мимо машин буквально заливали стекло со стороны водительского места. И Вадиму казалось, что это обливают грязью его самого. Ощущения были не из приятных, особенно если учитывать еще и то, чем они занимались сейчас с Валентиной, этой слегка тронутой девицей, у него в машине.

Валентина сидела, застыв с губной помадой его жены Лили в руке и глядя перед собой немигающим взглядом. Вадим подождал около двух минут, во время которых лицо Валентины порозовело, а на носу выступили капельки пота, после чего осторожно вынул помаду из пальцев своей подопечной. Она тотчас очнулась и, тряхнув головой, шумно вздохнула, сдувая со лба повлажневшую челку.

– Думаю, эта моя фантазия, как ты это называешь, удивит тебя еще больше. – Валентина смущенно улыбнулась. – Придвинься ближе, а то мне неудобно… Значит, так. Я была в гостинице «Москва», что на Охотном Ряду. Это точно. Я знала это. И мне надо было уйти из номера, потому что я была записана к парикмахеру, а время поджимало. В гостиничном номере на широкой кровати спал, раскинув руки и ноги, огромный волосатый мужчина. Голый, совершенно голый. Но красивый. Ему, я думаю, под пятьдесят, волосы седые, черты лица правильные. Такие мужчины не могут не нравиться женщинам. Да, вот что еще: он был возбужден, и мне не хотелось уходить. Однако я оделась…

– Что ты надела? – Теперь уже нервничал Вадим. Он и сам пожалел, что предложил ей этот чудовищный по своей правде эксперимент. – Что, что на тебе было?

– Красная юбка на пуговицах и черная кофточка. Еще чулки, тоже черные…

– Все, хватит. А что было дальше?

– Ничего особенного. Я подошла к большому, в золоченой лепной раме, зеркалу, достала помаду и написала на ней: «Гамлет, я в парикмах. Твоя Офелия». Написала, поправила чулки и вышла из номера.

– Кого ты увидела в зеркале?

– Красивую блондинку. Это была твоя жена, Вадим, та самая, которая настаивала на том, чтобы ты купил те швейцарские часы… Да ты не переживай так. Это же все теперь в прошлом.

– У тебя дар, ты понимаешь? Черт с ней, с этой Лилей, раз ее так тянет на волосатых армян. Сейчас не о ней речь… – Он лгал самому себе. – У тебя дар, и теперь я верю в это. Но тогда у меня к тебе просьба… – он говорил совсем тихо, чтобы, даже если Тамара и проснется, она не смогла ничего услышать. – Никому ни слова, поняла? Уж если я тебе не верил и до последнего думал, что у тебя крыша едет, то что говорить о других?

– Ты поверил мне? Поверил? Теперь ты не думаешь, что я сумасшедшая?

– Нет, конечно. Ты не могла находиться в гостиничном номере в то время, когда там была моя жена со своим любовником. Это же очевидно. Но тогда перед нами открываются такие возможности… Все, поехали. Потом поговорим…

…В морге их встретил один сторож, да и то пьяный. Вадим показал ему свое удостоверение и попросил провести в зал, где находилось тело. Тамара, которая почти весь путь проспала, все еще находясь, видимо, под действием снотворного, была бодрой и ничем не выказывала своего волнения. Казалось, она была даже рада предстоящей эмоциональной встряске, которая должна была внести в ее чрезмерно спокойную и размеренную жизнь элемент мощного контраста.

– Вы не боитесь?

– Абсолютно.

Они втроем вошли в зал, Вадим сам нашел выключатель, чтобы зажглась лампа непосредственно над интересующим его столом. Тамара медленным шагом двинулась вперед, затем остановилась и покачала головой.

– Боже… – прошептала она. – Что же они сделали с ее головой? С волосами? Какое варварство…

– Это она?

– Безусловно. Это она, это Эмма Майер, и я подпишу любые документы, подтверждающие этот факт. Я хоть и не врач, но вижу, что она умерла давно. Бедняжка… Такое впечатление, что она окоченела в сидячем положении, вон, у нее и ноги еще согнуты в коленях… Вскрытия еще не производилось? Да что я спрашиваю, я и так вижу, что она целая…

Вадим с Валентиной переглянулись. Спокойствие, с каким Тамара разглядывала тело и рассуждала о том, когда погибла ее соседка по даче, удивило их. Казалось, она видит трупы чуть ли не каждый день и успела привыкнуть к этому зрелищу.

– Вы уверены, что это она?

– На триста шестьдесят процентов, – твердым голосом сказала Тамара. – Во-первых, я узнала ее по лицу, а во-вторых, я же часто видела ее раздетую, в одном купальнике на даче. Поверьте, ее ноги всегда были предметом моей зависти. К тому же у нее должна быть родинка под левой грудью. Если хотите, поднимите грудь, и сами увидите. Эмма как-то советовалась со мной по этому поводу, говорила, что хочет избавиться от нее, она боялась, что эта родинка, даже скорее плоское коричневое пятнышко, может быть онкологического характера.

Вадим достал носовой платок, обернул им руку и приподнял левую грудь покойницы. Он не удивился, когда обнаружил там родинку. Точно такую, о которой говорила Тамара.

– Вы думаете, Алексей сделал вид, что не узнал свою жену, чтобы сэкономить еще на одних похоронах? – Тамара хмыкнула и покачала головой. – Что-то мне не верится. И вообще, грязная история, вам не кажется? Вы, конечно, можете не поверить и мне, но у Эммы есть еще знакомые, которые могли бы подтвердить, что это ее тело. Думаю, Алексей просто-напросто успел до вашего звонка предупредить ее портниху, вот и все. Не говоря уже о том, что он подговорил свояченицу, чтобы и она молчала, что узнала свою сестру. Вадим Александрович, миром правят деньги. Анна – бедна, как церковная мышь, просто тщательно скрывает это. Ее муж был очень состоятельным человеком и оставил ей немало. Но после его смерти она все распродала.

– Но откуда вам-то известно об этом? – спросил Вадим, которому было неприятно слышать такое о своей любовнице.

– Я купила у нее немного золота, дорогие ткани, которые он привозил из Англии, кое-какой антиквариат и те самые желтые нарциссы, которые вы видели у меня…

– Нарциссы? – вырвалось у Валентины, которая первая, находясь в доме Тамары, обратила внимание на эти роскошные, совсем как живые цветы. – Те самые французские, как вы сказали, дорогие цветы?

– Ну конечно! Поверьте мне, если уж женщина продает искусственные цветы, которые стоят шесть тысяч, всего за две, то это что-нибудь да значит. До пенсии ей далековато, она еще не старая женщина, а источник дохода иссяк…

– Что вы имеете в виду?

Они уже вышли из морга на свежий воздух и теперь разговаривали у машины.

– Не что, а кого? Ведь так? – Тамара хитро взглянула на Вадима и рассмеялась. – Вы ведь думаете, что сейчас речь пойдет о любовнике? Ничего подобного. Поверьте мне, Анна жила последний год, если не два, на содержании у своей сестры. Но все это тщательно скрывалось, думаю потому, что Алексей ничего об этом не знал. Он вообще ничего не знал о своих двух женщинах…

– Почему двух? Кажется, он был женат на одной, на Эмме?

– Правильно. Но Анна всегда была рядом. Думаю, и сейчас они, не желая усложнять себе жизнь, отказались от тела Эммы, чтобы вся эта история забылась.

– Какая история?

– Да бросьте вы, Вадим Александрович. Разве я не понимаю, что раз на даче нашли тело настоящей Эммы, значит, в машине Алексея сгорела совсем другая женщина. И что теперь по тому факту будет возбуждено уголовное дело, тело придется эксгумировать и все такое… А если бы выяснилось, что в дом кто-то подкинул тело другой женщины, то Алексей с Анной здесь вроде как ни при чем. Обычное дело: на даче обнаружен труп. При чем здесь хозяева, скажите мне на милость?

– Но разве Алексей не мог предположить, что, помимо него, Анны и Гусаровой, кто-то еще сможет опознать труп?

– Конечно, мог. Но, думаю, он очень надеялся на то, что повторного опознания не потребуется. Ведь он все-таки муж, а Анна – родная сестра Майер. Редко когда так много людей привлекаются к этой процедуре, согласитесь.

– Соглашусь, – развел руками Гарманов. – Выходит, вы сильно подпортили ему жизнь, вызвавшись опознать тело Эммы?

– Выходит. Но теперь уж поздно. Вы для полной уверенности все же пригласите кого-нибудь с ее работы для опознания, да и сами сравните покойницу хотя бы с фотографиями живой Эммы!

– Я сразу определил, что это она. Но никак не ожидал, что самые близкие ей люди откажутся от нее…

– Вот и делайте выводы. Что-то стало холодать… – Она поежилась и громко чихнула. – Извините…

– Вас отвезти на дачу или вы переночуете, скажем, у Валентины, чтобы утром мы оформили опознание как положено, соблюдая все формальности?

– Мне есть где ночевать в Москве. И утром я сделаю все так, как вы скажете. А сейчас подкиньте меня к «Красным Воротам», я там живу. Только прежде попрошу вас позволить мне воспользоваться вашим сотовым. Надо предупредить мужа о приезде, чтобы он успел вытряхнуть из постели своих баб и поставить чайник, – сказала она необычайно ледяным тоном, и лицо ее при этом стало совсем серьезным. Казалось, до этого она как бы играла в какую-то весьма занимательную взрослую игру с покойниками, опознанием, убийцами. А вот теперь, когда дело коснулось ее личной, явно дышащей на ладан семейной жизни, она стала другой. Глубоко несчастной. – А то как-то неудобно врываться к себе домой… без предупреждения, – добавила она с горькой усмешкой.

Глава 20

Мы приехали домой поздно. Смертельно уставшие. Я вскипятила чайник, сделала бутерброды, и мы, поужинав, сразу завалились спать. В одну постель. Вадим обнял меня и прижал к себе, как младшую сестру, которая пришла к нему ночью и со слезами на глазах сказала, что ей приснился нехороший сон и ей страшно спать одной. Он не воспринимал меня как женщину. Это было ясно. Но я верила, что уже очень скоро все изменится и что он, кладя мне руку на талию и прижимая меня к себе, будет испытывать совершенно другие чувства. С этими мыслями, млея от прикосновения мужчины, я быстро уснула. И почти тут же была разбужена телефонным звонком. Женский голос спросил Вадима Александровича. Я растолкала крепко спящего Вадима и протянула ему трубку.

– Слушаю, – проговорил он, не открывая глаз и еще больше натягивая на себя одеяло. – Кто это? Лиза? Да-да, слушаю… Ко мне? Сейчас? Я сплю… Ну, хорошо… А который час? Да, я понимаю… что? Вы уже около дома? В подъезде?

Раздался звонок в передней. Вадим сел на постели и замотал головой, прогоняя сон.

– Это портниха, Лиза Гусарова. Она уже тут. Извини…

– Думаю, каяться пришла.

– Похоже на то.

Гусарова ворвалась в комнату, как ураган. От нее несло спиртным. Волосы растрепаны, глаза блестят, цветастый павлово-посадский платок сбился набок, шуба распахнута.

– Я признаюсь, признаюсь…. Там, в морге, была Эмма. Меня черт попутал. Понимаете, я сначала не совсем поняла, точнее, до конца не осознала, что происходит, к тому же мне срочно были нужны деньги. Клиентка отказалась от платья, я его подпалила утюгом, а ткань дорогая, надо теперь возвращать деньги… И я согласилась, когда он мне позвонил…

– Сядьте, успокойтесь…

– Я же понимаю… Дача ложных показаний, последствия… – Она говорила быстро, сумбурно, активно жестикулируя. – Я ужасно расстроилась, когда увидела там Эмму, я поняла, что Тарасов что-то замышляет. Он вообще странный, всегда ревновал Эмму, звонил мне, спрашивал, была ли Эмма на примерке, и даже подозревал нас в связи, представляете?! Идиот! Эмма была чудесной женщиной, и я готова это подтвердить, даже несмотря на то, что перед смертью она поссорилась со мной. Но я ведь всего лишь портниха, и у меня нет денег, чтобы одеваться так, как мои заказчицы. Конечно, искушение велико, ведь эти платья и костюмы, сшитые мною, висят в шкафу по несколько дней, дожидаясь, пока за ними придут. А за это время меня могут пригласить на свидание, в театр, в ресторан… Так случилось и с тем платьем. Оно сидело на мне великолепно, хотя я чуть повыше Эммы. Но это не бросалось в глаза. И я испортила его и не заметила… Я была с мужчиной. Вы должны понять меня. Я – одинокая женщина… То, что вы тогда посмеялись надо мной, Гарманов, не делает вам чести, пусть все это останется на вашей совести. Вы могли спросить меня о платье и без этого дурацкого спектакля. Ваш цинизм, господин следователь, не знает границ. Но разве это преступление: испортить какими-то пятнами платье клиентки? Это проступок всего лишь, и я никак не могла предположить, что он может заинтересовать следователя прокуратуры. Я явилась к вам ночью для того, чтобы сделать официальное признание: там, в морге, на столе лежало тело моей клиентки, Эммы Майер. В конце-то концов, могла же я в первый раз ошибиться и не узнать ее, тем более что голова ее была острижена наголо, да и лицо подпортилось… Вы поняли меня? Это она, Эмма. А уж кого похоронил небезызвестный вам Тарасов, понятия не имею. Должно быть, в машине был кто-то другой, точнее, другая в синем платье…

Выпалив все почти на одном дыхании, Лиза вдруг словно потеряла всякий интерес к тому, что говорила. Села в кресло, вытянула ноги, расслабилась и, закинув голову назад, закрыла глаза:

– Вот так шьешь, шьешь и не предполагаешь, какая судьба ждет какое-то там обыкновенное синее платье…

– Так вам позвонил Тарасов и попросил, чтобы вы не узнали тело Эммы?

– Да.

– Он пообещал вам деньги?

– Да. Двести долларов. Не бог весть какие деньги, но я согласилась. Причем сразу, не подумав. А потом позвонили вы, и я тогда уже начала жалеть о своем поступке. Но потом прикинула: а что мне будет, если я не узнаю Эмму? Подумала-подумала и решила, что ничего не будет. И поехала, и не узнала…

– Тарасов успел передать вам деньги?

– В том-то и дело, что нет. И доказательств тому, что он мне звонил и просил о чем-то, тоже нет. Я долго не могла уснуть, все думала о нем, об Эмме, а потом не выдержала, напилась, вызвала такси и вот приехала к вам и во всем призналась. Ведь он может отказаться от своих слов, разве нет? Если бы у меня были хотя бы его деньги с отпечатками его пальцев…

– Лиза, вот вам бумага, ручка, запишите все, о чем вы мне только что рассказали.

– Тарасова посадят?

– Почему вы так думаете?

– А с чего бы ему просить меня о таком?.. Почему он не захотел хоронить свою жену?

– Может, из экономии?

– Бросьте! Все куда сложнее. Он замешан в чем-то, этот Тарасов. Это о таких, как он, говорят: в тихом омуте…

– Лиза, вам что-нибудь известно о доходах Эммы Майер?

– Нет. Знаете, никто не любит, когда его расспрашивают, откуда берутся деньги. Все предпочитают об этом молчать. Почти все мои клиентки – женщины неработающие. Жены или любовницы состоятельных мужчин. Эмма составляла исключение. Она работала в каком-то научно-исследовательском институте, занималась, кажется, проблемами генетики или даже клонирования. Но кем именно работала и какую научную степень она имела, я не спрашивала. Да она и сама никогда не говорила о своей работе.

– Научную степень?

– Да это я так просто, предположила… Эмма производила впечатление умной и образованной женщины, не то что все эти пустышки, которые только и умеют, что ноги разд… Думаю, вы меня поняли.

– А о чем вы говорили с ней во время примерок? Женщины ведь всегда о чем-то говорят.

Этот вопрос Лизе Гусаровой задала уже я. Вопрос чисто женский. Я вспомнила, о чем говорила я сама, когда ходила к портнихе на примерку. Как правило, если портниха является одновременно и подругой, то и разговор выходит задушевный, почти интимный, о мужчинах. Хотя чаще всего женщины все же обсуждают направление моды, свою фигуру и диеты. Реже говорят о деньгах, детях, политике. А иногда просто сплетничают.

– О чем? Да ни о чем! Она вечно спешила, словно за ней кто-то гнался.

– А в какое время чаще всего происходили ваши примерки: утром, днем или вечером?

– Чаще всего утром, часов в девять-десять, реже – днем, в обед. А вечером – почти никогда, только в каких-то экстренных случаях, когда ей позарез, к какому-то мероприятию, нужно было какое-нибудь платье или юбку.

– Она никогда не рассказывала вам о своем муже?

– Нет. Да и чего о нем говорить? Муж как муж.

– Вы сказали, что он звонил вам, спрашивал, была ли его жена на примерке. И что вы отвечали?

– Все как было, так и отвечала. Мне нечего скрывать…

– А с чего вы взяли, что он подозревает вас в связи?

– Мне Эмма сказала. Но я так и не поняла, в шутку или всерьез. Еще сказала, что он страшно ревнует ее и что ему не нравится, что она шьет у портнихи, вместо того чтобы купить готовую одежду в магазине.

– Лиза, у меня к вам просьба. Сейчас вы все это запишете, потом поедете домой. Уверен, Алексей обязательно позвонит вам, чтобы договориться о передаче денег. Соглашайтесь. Возьмите у него деньги. Усыпите его бдительность.

– А что делать с деньгами? – спросила Лиза, густо покраснев. – Вам отдать?

– Себе оставьте. Ведь вы же все сделали так, как он просил.

Лиза села за стол, я дала ей бумагу и ручку и отправилась на кухню варить кофе. Ночь была безнадежно испорчена. И сна не было, и бодрости тоже. Вадим отправился следом за мной. Сел и стал наблюдать за тем, как я наливаю воду в турку, как варю кофе. Чтобы нарушить молчание и постараться выглядеть непринужденной, надо было что-то сказать. Я и сказала:

– Знаешь, что-то в последнее время я часто встречаю людей с голубыми глазами. Может, раньше я просто не замечала, что вокруг так много голубоглазых…

– Голубые глаза – это красиво, не спорю, это цвет неба, – ответил мне задумчиво Вадим, глядя куда-то в пространство, – но, по-моему, это цвет слабости…

– Глядя на твой подбородок и на тебя – громилу, такого огромного мужчину, который может убить одним взглядом, я бы такого не сказала…

– Слаб человек, – сказал он почему-то, словно и не слыша меня. – Слаб.

– Но только не ты.

– Именно я, – вздохнул он. – Ты вот, Валентина, хорошая девушка, порядочная и все такое, а я вечно западаю на каких-то шлюх… Меня прямо тянет на них, ты уж извини меня за такое. И поскольку я взялся опекать тебя, хотя бы некоторое время, послушайся хорошего совета: не верь мужчинам. Нам нельзя верить.

– Да я и не верю… – Сказав это, я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Я не хотела слышать того, что он говорит. Не хотела, но все равно слушала. Захотелось подробностей. – Ты об Анне?

– Думаю, она все это время лгала мне. Постоянно. Но какая у нее была цель, когда она впервые пришла ко мне, я так и не понял…

– Возможно, она хотела запугать Алексея…

– Я тоже так думал. Но если хотела запугать, значит, во-первых, у нее была на это причина, а во-вторых, она что-то знает… Но что? Знает, кто именно находился в машине Алексея? Знает эту женщину?

– Думаю, и я ее тоже знаю…

– Как это? – Он словно очнулся, тряхнул головой и посмотрел на меня в упор. – Что ты такое говоришь?

– Дело в том, что я же видела ту женщину, которая находилась в квартире Алексея… Она действительно была немного похожа на Эмму Майер, к тому же на ней было то самое синее платье.

– Ты видела ее?

– Да, когда мы находились в квартире Алексея, помнишь, он отправился на почту получать очередную посылку, там оказались волосы его жены… Вадим, я ведь тебе уже все это рассказывала в машине, когда мы заезжали за Алексеем и Анной, чтобы везти их на опознание. Ты что, не слышал, о чем я тебе рассказывала?

– Подожди… Дай-ка я сам попытаюсь вспомнить. Кажется, ты сказала мне о том, что в ванной комнате Алексея был гребень, что ты провела им по волосам и увидела женщину, которую раньше никогда не видела. А, вспомнил, ты еще сказала, что она похожа на Эмму и что на ней было синее платье… И что же было дальше?

– Дальше? Алексей вошел в ванную… – И я рассказала ему в подробностях все, что видела и чувствовала в тот момент.

– Ты бы могла узнать эту женщину, если бы увидела еще раз?

– Легко.

– Хорошо… Так почему бы нам тогда не составить с твоих слов фоторобот? Ведь если окажется, что это именно та женщина, которая погибла в машине Алексея, то ее, верно, уже ищут, и довольно давно, со 2 ноября. Я прямо сейчас позвоню Васильеву и попрошу его связаться с отделом розыска пропавших за последние две-три недели…

На кухню вошла Лиза Гусарова. Казалось, она отдала последние силы написанию признания, настолько она выглядела изможденной и бледной. Видимо, сказывалось еще и количество выпитого алкоголя.

– Все, готово. – Она потрясла в воздухе исписанным листком бумаги. – Теперь я могу ехать домой?

– Да. Спасибо, что пришли.

– А… – Она словно бы отмахнулась и от Гарманова, и от всех проблем, которые, если судить по выражению ее лица, на этот момент показались ей ничтожными. Я бы даже сказала, что она, возможно, уже и пожалела о том, что сгоряча примчалась сюда, чтобы «закладывать» Тарасова. Больше того, она могла сейчас думать о тех последствиях, которые могут наступить после того, как Алексей узнает о ее признании. И если она и подозревает его в причастности к смерти жены или той, другой женщины, которая погибла в его машине, то наверняка, протрезвев и оценив ситуацию, испытает к нему страх.

Она ушла, так и не проронив ни слова. В глубокой задумчивости, погруженная в невеселые думы.

Я стояла, прислонившись к стене и глядя на уходящую Лизу, пока не почувствовала на своих плечах руки Вадима.

– Ты-то сама как? Отошла?

Понятное дело, он имел в виду мое состояние после изнасилования. Я покраснела при воспоминании об этом. Точнее, я же ничего не помнила, просто знала, мне сказали, что это со мной было.

– Я еще ничего про себя не знаю, – уклончиво ответила я. – Понимаешь, физически у меня еще побаливают… кости… позвоночник, плечи, ноги…

Я не знала, зачем все это говорила. Хотя умом и понимала, что, если хочешь соблазнить мужчину, меньше всего надо бы распространяться о больных костях, ушибах и прочем. Но кто-то очень честный и дотошный внутри меня обрисовал ему за какие-то несколько секунд мое полное физическое состояние. Сказалось воспитание. Я честная от природы.

– А можно, я тебя поцелую?

И, не успев получить ответа, Вадим поцеловал меня. Голова моя закружилась каруселью, я стала плохо соображать.

– Понимаешь, чтобы полностью излечиться от комплексов, ты должна немного пожить с мужчиной, но не просто пожить в одной квартире и в одной постели… – говорил он мне, стаскивая с меня последнюю одежду и продолжая покрывать мое лицо поцелуями, – а пожить по-настоящему, как женщина живет с мужчиной, понимаешь? Ложись, я сейчас попробую немного полечить тебя… Расслабься, представь себе, что я твой доктор, что я хочу сделать тебя счастливой… Боже, какие бедра, а талия! А грудь! Валентина, как ты можешь скрывать все это под одеждой? У тебя уже был мужчина?

– Да, у меня было много мужчин, целое войско… И все они любили меня по-настоящему.

– Ты чудесная, красивая девочка… Что ты чувствуешь сейчас?

Я была переполнена чувствами. Я не верила, что это происходит со мной. Мужчина, о котором я мечтала и которого хотела несмотря на то, что я в принципе не должна была сейчас, после того как меня изнасиловали, хотеть мужчин, овладел мной и теперь источал столько ласки и, как мне казалось, любви, что сердце мое чуть не остановилось от нахлынувшего потока сильных, сладостных чувств. Все мое прошлое показалось мне в тот момент бесполезным и бедным существованием, в то время как сейчас во мне словно пробудилась настоящая, полная любви, гармонии и истинной радости жизнь во всем ее удивительном, пусть даже несколько животном проявлении. И уснули мы, обнявшись уже совсем по-другому, не так, как спали раньше. Мы стали ближе друг другу и родней, и я тогда боялась одного, что все это мне только приснилось.

Глава 21

Утром в кабинет следователя по особо важным делам Гарманова Вадима Александровича кто-то постучал. И почти тотчас дверь отворилась, и он увидел Анну.

– Ты не звонишь мне, не приезжаешь, мне уйти? Ты больше не любишь меня? – прошептала она, глотая слезы и мягкими, чуть слышными шажками подходя к нему и обнимая теплыми надушенными руками за шею. – Как же ты можешь вот так, когда мне сейчас так тяжело, бросать меня? Только не говори мне, что ты очень занят, – она довольно-таки бесцеремонно зажала ему рот теплой душистой ладонью, – раньше у тебя было не меньше дел, но ты все же выкраивал для меня время. У тебя кто-то появился и ты забыл меня? Так скоро? Вадим, что случилось?

– Я думал, ты и сама все понимаешь…

– Да, да, это я отправляла эти посылки… – Она разрыдалась в голос и теперь сидела, такая маленькая, несчастная, на стуле, подобравшись и съежившись, как напуганный зверек. – Я думала, что ты раньше догадаешься об этом. Ведь у кого, как не у меня, была возможность заиметь любую вещь Эммы или даже заполучить ее шиньон. У Эммы были роскошные волосы, они быстро отрастали даже после самых радикальных стрижек. И вот после одной из таких метаморфоз она принесла мне свои волосы и попросила, чтобы я отнесла их одной своей приятельнице, чтобы та сделала из них шиньон. Это было несколько лет назад, шиньон был сделан и все это время находился у меня. Я изредка надевала его, когда хотела сделать высокую вечернюю прическу. Поэтому и с этим у меня проблем не было… Да, ты все правильно думаешь… Молчи, я знаю все твои мысли про меня. Я нехорошая, гадкая, злая. И я не могла простить Алексею, что это по его вине погибла моя сестра. И я захотела его извести. Эти посылки… Я надеялась, что таким образом убью его… Вот так… Ты ведь поэтому меня бросил? Ты не можешь быть с такой, как я. Понимаю, но страдаю. Вадим…

Он смотрел на нее и жалел. Ненависть пожирала ее. Хотя, с другой стороны, он никак не мог взять в толк, зачем же ей тогда понадобилось лгать вчера на опознании.

– Аня, успокойся. Я не знаю, какие еще мысли и чувства обуревают тебя, но ответь мне: вчера в морге ты действительно не узнала свою сестру?

– Какую еще сестру, о чем ты говоришь?! Вадим, какую игру ты затеял? Ты хочешь, чтобы я в незнакомой мертвой женщине узнала Эмму? Что это еще за дела? Зачем тебе это?

– Вчера мы приглашали в морг еще троих людей: двоих сотрудников из института, в котором она работала, и еще одну ее знакомую, точнее, соседку по лестничной клетке, – солгал он, чтобы увидеть ее реакцию.

– И что же? – с вызовом воскликнула она. – Они узнали в этой тетке Эмму? И зачем тебе понадобилось вызывать целую толпу, когда мы с Алексеем были ее самыми близкими людьми? Ты не доверяешь нам, вернее, мне?

– Дело слишком серьезное, Аня, и тебе, если ты действуешь по указке Алексея, может грозить смертельная опасность.

– Какая еще опасность? О чем ты? Ты хочешь, чтобы я сказала тебе неправду?

– Сначала я тебе кое-что скажу. Алексей – не тот мужчина, которому можно довериться. Он опасен, понимаешь? Я не знаю, что вас связывает с ним и как он заставил тебя предать собственную сестру, но ты находишься в смертельной опасности… Я хочу защитить тебя, понимаешь? Я же думал, что у нас с тобой все серьезно…

Вадим в эту минуту ненавидел себя. Сейчас разыгрывалась самая отвратительная, пожалуй, сцена в его профессиональной деятельности. Зная от Тамары Седовой о том, что Анна Майер бедна, он, превозмогая в себе отвращение к тому, что хотел сейчас сделать, собирался пообещать ей райскую жизнь в надежде разоблачить ее. Его шансы были велики, он почувствовал это, едва увидел, какими глазами Анна смотрит на него. Она даже за столь короткое время привязалась к нему и теперь, чувствуя, что теряет его, была на грани отчаяния. К тому же он успел внушить ей страх перед Алексеем. А что, если подлить масла в огонь и сказать ей, что за ним числится ряд преступлений?

– Серьезно? – Она подняла на него опухшие от слез глаза. – Ты думал, что у нас с тобой все серьезно?

– Ну конечно! За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я испытываю желание ко всем входящим сюда посетительницам?

Только произнеся эту фразу до конца, он понял, насколько грубо она прозвучала.

– Я хотел жениться на тебе и предложить переехать ко мне, да только не знал, как это предложить. А чтобы ты убедилась, что я не трепач и все обдумал заранее, скажу только, что у меня квартира на Малой Бронной, трехкомнатная, пустует, кстати, я-то сам живу на Варварке, в двухкомнатной. Просто у меня сейчас повсюду идет ремонт, и я временно живу у своей племянницы, Валентины, ты знаешь ее, видела…

– Ты же говорил мне, что это одна их тех девушек, «асфальтовых»…

– Может, я не так выразился, – он с трудом выкручивался и жалел о том, что однажды, разоткровенничавшись, рассказал ей о Валентине. – Дело в том, что погибла ее близкая подруга, и Валя очень нуждается в поддержке… Она тоже была там, но ничего не помнит, понимаешь?

Но, к счастью, история какой-то там Валентины Анну занимала меньше всего. Сейчас решалась ее жизнь.

– Значит, ты живешь у своей племянницы, потому что у тебя в двух твоих квартирах, на Малой Бронной, если я не ослышалась, и на Варварке идет ремонт?

Она говорила таким серьезным тоном, расспрашивая все обстоятельно и в подробностях, как если бы Вадим претендовал на роль будущего зятя, словно желая знать досконально, где, в каких условиях и на какие средства будет жить в замужестве ее дочь. Меньше всего Анна походила сейчас на влюбленную до потери памяти женщину. Ее желание не промахнуться, не ошибиться в выборе надежного мужчины, который смог бы обеспечить ее до самой старости, было неприкрытым и вызывало у Вадима столь же неприкрытое разочарование.

– Да, идет ремонт. Ломаем стены, все перестраиваем… Квартира на Варварке небольшая, около семидесяти метров, я купил точно такую же этажом выше, поэтому-то ремонт так затянулся… Никак не подберу подходящую лестницу… – продолжал он сочинять на ходу, потея при мысли, что уже очень скоро ему придется отвечать за свое грубое и циничное вранье. – Так ты согласна выйти за меня замуж?

– Я?.. Вадим, но мне надо подумать… Понимаешь, я вдова, привыкла жить одна, мне нужны какие-то гарантии… К тому же у меня нет профессии… Я вот положусь на тебя, а вдруг ты…

– Мы взрослые люди, Аня. Я все прекрасно понимаю. Гарантии? Пожалуйста! Сделаем так. Я переписываю квартиру на Малой Бронной на тебя, и мы регистрируем наш брак. Надеюсь, ты сможешь родить мне ребенка?

– Ребенка? Думаю, что да…

– Но все это при одном условии…

– При каком?

Краска на ресницах расплылась, помада размазалась, и теперь Анна Майер была похожа просто на потасканную шлюху. Тщательно замаскированные морщинки, складки – все обозначилось и теперь выдавало истинный возраст. И она еще утверждает, что способна родить ребенка?!

– Условие простое. Ты должна будешь забыть дорогу к своему зятю Алексею. В конце-то концов, он взрослый и вполне здоровый мужчина, который может позаботиться о себе сам. Я ревную тебя к нему, неужели не понятно?

Она счастливо улыбнулась и размазала начавшие подсыхать слезы по щекам.

– Ты женишься на мне? Это правда? Но когда? – С последним вопросом она явно переборщила.

– Да хоть завтра. У меня есть свои люди в загсе. Так ты согласна расстаться насовсем с Тарасовым и забыть всю эту скверную историю?

– Да кто мне Тарасов? Я его презираю, ты же знаешь… Он – полное ничтожество… Только пообещай и мне кое-что.

– Что именно?

– Что ты забудешь о том, кто отправлял ему эти посылки.

– Уже забыл.

Анна бросилась ему на шею и крепко поцеловала.

– Значит, мы встретимся сегодня?

– Если хочешь, я прямо сегодня вечером переберусь от Валентины к тебе. Чего тянуть-то, если ты согласна?

– Вадим… Мне прямо не верится… Да, знаешь, что еще? Алексей. Не думаю, чтобы он вот так быстро отказался от меня…

– В каком это смысле? – Вадим сделал вид, что ему очень не понравился этот вопрос, предполагавший какую-то связь Анны со своим зятем. – Ты уж договаривай до конца… У вас что, был роман?

– Нет, что ты… Просто Алексей после смерти Эммы стал совсем одинок, и он чувствует во мне опору, понимаешь? Хотя, чего уж там, думаю, он испытывает ко мне определенные чувства, ведь я так похожа на его жену…

– Если хочешь, я сам с ним поговорю, по-мужски.

– Боюсь, тогда он наговорит обо мне много лишнего. Со зла. Пожалуйста, не обращай на его слова никакого внимания. Он бывает очень злой и мстительный. Ты обещаешь, что не будешь слушать его?

Она даже здесь хотела иметь гарантии. Но что она имела в виду, когда говорила, что он может сказать о ней много лишнего? Он может рассказать о том, как они договорились не узнать в трупе Эмму Майер? Расскажет о посылках, которые она отправляла, чтобы довести его до сумасшествия?

– Я думаю, Алексей не заслуживает даже того, чтобы о нем говорили. Забудь о нем. Конечно, я не тиран какой и не буду запрещать тебе разговаривать с ним по телефону, но не более… Никаких встреч, никаких душеспасительных бесед на его территории и тем более на нашей… У тебя теперь будет своя жизнь, у него – своя.

– Я сделаю так, как ты скажешь. Да, вот еще что… Так, мелочь, но необходимая. Ты не мог бы дать мне адрес своей племянницы, то есть адрес, где ты сейчас живешь. Это на всякий случай. Я же должна знать, где искать тебя.

Он не собирался впутывать в эту игру Валентину, тем более после того, что он пережил с ней этой ночью, но и отказать Анне у него не было причины. Отказ мог вызвать подозрение. Как же он, только что сделав предложение женщине, отказывается назвать адрес, где его можно найти. Это было бы неестественно. Значит, он должен дать ей адрес, но предупредить Валентину о том, что он задумал, и объяснить цель. Вот только зачем на самом деле понадобился этот адрес Анне? Что она еще задумала? Может, она что подозревает?

– Вот, записывай адрес, это на Сухаревке. Кстати, Аня, а ты не знаешь, твоя сестра оставляла завещание?

– Мы никогда не говорили с ней о таких делах, да и умирать как-то не собирались. Да и что завещать-то? Квартира принадлежит Алексею, а денег у него нет. Деньги, возможно, были у Эммы, и, если она имела глупость положить их на срочный вклад, то теперь они достанутся Алексею.

– А загородный дом?

– Он оформлен на Эмму.

Анна, тепло с ним попрощавшись, ушла. Вадим посмотрел на часы – немного же ему понадобилось времени, чтобы усыпить хотя бы на время ее бдительность и заставить ее мысли повернуть вспять. Можно было только предполагать, как дальше будут развиваться события. Наверняка она прямо сейчас поедет к Алексею и скажет, что не станет больше помогать ему. Что она отстраняется от дела и что теперь ему придется рассчитывать только на себя. Но Анна не так проста и вряд ли захочет смириться с тем, что Алексей после смерти Эммы унаследует не только все принадлежащее жене имущество, но и деньги, загородный дом. Поэтому возможно, что уже в ближайшие часы в квартире Тарасовых начнется самая настоящая битва. Если только, конечно, не существует завещания. Анна или на самом деле не знает ничего о завещании, либо знает, да молчит. Запрос в нотариальную палату, который он отправил несколько дней назад, пока не дал результатов. А ведь пора бы… Как много зависело сейчас от того, существует завещание Эммы Майер или нет!

Вадим посмотрел на телефон и спросил себя, хочет ли он позвонить Валентине. То, что произошло между ними ночью, застало и его самого врасплох. Меньше всего он ожидал от себя такой слабости, и душевной в том числе. Он пока еще не мог определить, какие же чувства он испытывает к этой, безусловно, достойной и очень милой девушке. Хотя один лишь ее удивительный дар, с помощью которого она способна видеть то, чего не дано видеть другим людям, мог заинтересовать любого мужчину. Она была необычна, оригинальна и в то же время лишена черт, которых он не терпел в женщинах: вульгарности, самонадеянности и нечистоплотности. В ней всего было в меру, ровно столько, сколько и подобает иметь молодой девушке. Вот только здорова ли она? И этот дар… Не помешает ли он ей строить отношения с людьми? К примеру, с ним самим, Вадимом Гармановым? Что, если она с помощью своего дара узнает о нем то, чего ей не следовало бы знать? О его отношениях с женой или, что еще хуже, с Анной? Больше того, она сможет узнать даже о его истинном отношении к ней самой, стоит ей этого захотеть. И если она на какой-то миг почувствует себя в его коже, то не слишком ли открытой и доступной станет его внутренняя жизнь?

Телефонный звонок прервал его размышления. Пришла информация о молодых женщинах в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, пропавших в Москве в начале ноября, чьи внешние данные могли предполагать сходство с Эммой Майер и, следовательно, с той женщиной, которая сгорела в машине Тарасова. Их было всего шесть. Их фотографии и описание Вадим получил в течение нескольких минут по электронной почте. Теперь оставалось только добиться разрешения на эксгумацию трупа, похороненного как Эмма Майер, чтобы провести дальнейшее расследование с целью выяснения, кто же именно находился в машине Алексея Тарасова в тот роковой день, когда он узнал, что стал вдовцом. Кроме того, Вадим теперь очень рассчитывал на вполне уже реальную помощь Валентины, которая, по ее словам, видела женщину в синем платье Эммы, находящуюся в гостях у Тарасова, которая, вполне вероятно, и разбилась в машине. Женщину, у которой от вина болела голова…

Глава 22

Она вышла из кабинета следователя, мало понимая, что произошло. Хотя чувство, охватившее ее, было определенным – ей стало намного легче. Легче идти по коридору, легче дышать, легче думать, легче жить, наконец. Путы лжи, которые она сама позволила надеть на себя Алексею, постоянно наводили на мысль о том, что рано или поздно за все придется отвечать. За двойную ложь. Кроме того, в действиях Алексея она так и не увидела логики, а потому ей было довольно трудно уговаривать себя продолжать и дальше лгать Гарманову. Вот и сегодняшний ее визит, вместо того чтобы принести ей радость от встречи с мужчиной, к которому она испытывала сильное чувство влюбленности, на самом деле имел другую, навязанную ей Алексеем цель. Она должна была признаться Вадиму в том, что посылки зятю присылала она. Ее слова о том, что она ненавидит Алексея, были только частично ложью, тем более что она нередко беседовала с Гармановым об Алексее прежде и довольно много произносила нелицеприятных слов в его адрес. Поэтому ее признание являлось вполне логичным, а ее чувства к зятю – объяснимыми. Но то, что ожидало ее в кабинете Вадима, спутало все планы и наполнило ее жизнь надеждой на чистую и спокойную жизнь. Замужество, но не с Алексеем, а с мужчиной куда более достойным и желанным, каким был Вадим, – вот что могло спасти ее от предательства и по отношению к покойной сестре, и по отношению к самой себе. О таком она не могла и мечтать. Конечно, бывали моменты, когда она задумывалась об этом казавшемся ей почти невозможным союзе, но перспектива всегда виделась ей туманной, как и материальное благополучие потенциального мужа. Следователь прокуратуры – откуда средства? Разве что он получит наследство или у него окажутся состоятельные родственники где-нибудь за границей. А тут вдруг целых две квартиры, в которых к тому же идет ремонт, что тоже стоит немалых денег. Конечно, все это она проверит, как только ей представится такая возможность. А пока же ей хотелось как-то обезопасить себя от Алексея, которому она собирается объявить о своем решении выйти из игры и бросить его. По дороге к нему она снова возвращалась мыслями к тем драгоценностям Эммы, которые Алексей предлагал ей взять после похорон жены. «Послушай, Аня, ты бы забрала ее побрякушки. Что проку от них теперь, когда ее нет? А так поносишь, да и память останется…» Тогда она отказалась, действительно не могла думать ни о чем другом, кроме смерти Эммы. Все приобрело зловещий трагический оттенок. Много мыслей было о смерти вообще, о том, как это ужасно, отвратительно, что молодая женщина, ее некогда роскошное тело будет предано земле. В те дни она часто вспоминала Эмму, ее смех, ее добрые ласковые глаза, ее мягкий мелодичный голос. Она была воплощением женственности. И вот теперь вместо нее – кусок сгоревшего мяса, который надо непременно закопать в землю. Поэтому тогда она просто не смогла бы принять у Алексея шкатулку с украшениями Эммы. Но теперь, когда Алексей стал пугать ее своими просьбами и желанием купить ее благосклонность и молчание за деньги, когда она увидела, как он чем-то серьезно напуган и толкает ее, по сути, на преступление, все изменилось и в ней. А тут еще такое искушение – Вадим. Нормальный, здоровый и молодой мужчина, способный сделать ее счастливой. Конечно, теперь надо, не теряя времени даром, срочно забрать у Алексея и драгоценности Эммы, и, если получится, деньги. Судя по всему, завещания Эммы не существует, а потому Алексею и так достанется много. Один загородный дом стоит немало. Да и построен он, если разобраться, в основном на средства Эммы. А машины, о которых мало кто знает и помнит? Имущество. Вклады в банках, она краем уха слышала что-то об этом от Эммы, но не придавала значения. Хотя ей было приятно знать, что у сестры есть деньги. Ведь если они есть у нее, значит, и ей, Анне, можно спать спокойно, сестра никогда не оставит ее без средств к существованию. Вот только как бы сделать так, чтобы Алексей раньше времени ничего не заподозрил и позволил ей забрать все это, хотя бы драгоценности? И куда их спрятать, если все получится?

Она достала листок с адресом Валентины Орловой, племянницы Вадима, и решила перед тем, как отправиться к Алексею, позвонить и попросить позволения приехать к ней. Уж у нее-то можно будет не только надежно спрятать шкатулку с драгоценностями, но и схорониться самой, не дожидаясь, когда Алексей устроит на нее настоящую охоту. Он не простит ей предательства и расскажет Вадиму все, все…

Внезапно она почувствовала дурноту. Голова ее закружилась. Она вспомнила, что давно ничего не ела, последние пару дней держалась только на кофе и на сигаретах. Она смертельно устала, и теперь силы ее на исходе. Что делать? С кем же ей все-таки остаться? С Алексеем, который так страстно хочет начать с ней новую жизнь и так верит в нее, или же с Вадимом, который так неожиданно решил вдруг жениться на ней… Вадим. Он слишком молод для нее, к тому же ему нужны от нее дети. Но способна ли она родить в свои сорок лет? И не бросит ли он ее, встретив более молодую и красивую женщину? Да и что она вообще знает о нем, кроме того, что он сильный, красивый мужчина и опытный любовник? Ничего. Но этого для жизни явно недостаточно. Пусть действительно докажет серьезность своих намерений и подарит ей квартиру на Малой Бронной, тогда ей будет легче принять решение. Но сейчас, Аня, не будь дурой, возьми все, что сможешь, и поезжай на Сухаревку к этой племяннице. Поговоришь с ней, узнаешь, может, что о Вадиме…

Ее прямо-таки влекло к этой племяннице. Конечно (и в этом она боялась себе признаться), ей не терпелось хорошенько рассмотреть ее и убедиться в том, что она действительно приходится Вадиму племянницей, а не любовницей.

Для начала она позвонила ей. Трубку взяли почти сразу же.

– Валентина?

– Да, это я, – раздался несколько удивленный голос.

– Меня зовут Анна Майер. Мы виделись с вами и говорили недавно по телефону…

– Да-да, я знаю, вы – сестра Эммы Майер. Примите мои соболезнования…

– Спасибо. Валечка, можно я буду вас так называть? Понимаете, какое дело, Вадим дал мне ваш телефон и адрес для того, чтобы я могла кое-что спрятать у вас. У меня с зятем вообще сложные отношения. А в последнее время, как схоронил жену, он сам не свой… Мне кажется, у него крыша едет. Так вот. Не могла бы я приехать сегодня к вам и оставить на хранение буквально несколько свертков с дорогими мне вещами?

– У меня?

– Да. Вадим сказал, что он временно живет у вас, потому что в его квартирах идет ремонт, ну, вы сами знаете, вы же родственники… Мне неловко просить вас об этом, но в жизни случаются разные ситуации… Кто знает, может, и я когда-нибудь пригожусь вам.

– Он вам сказал, что у меня можно что-то оставить?..

– Да. Он сказал, что вам можно верить.

– Хорошо, приходите. А где он сам?

– На работе. Так мы договорились?

– Да, конечно. Когда вы подъедете?

– Приблизительно через два часа, но могу и раньше.

– Хорошо, я дома.

Анне показалось, что Валентина несколько удивлена звонком. Ну и пусть. Какое ей до этого дело. Главное сейчас – не упустить своего и постараться усыпить бдительность Алексея. Он ждет ее, причем с нетерпением. Ему важно знать, как отреагировал Гарманов на ее признание, что это она отправляла посылки. Вадим, по мнению Алексея, мог завалить ее вопросами, которые запутали бы ее окончательно. И главный вопрос был бы: зачем понадобилось поднимать шумиху вокруг дела, связанного с гибелью Эммы Майер и привлекать внимание не только к Алексею, но и к себе, раз она сама отправляла эти посылки? Странно, но Вадим почему-то так и не задал этого вопроса.

Она позвонила Алексею и сказала, что едет к нему. Услышав его голос, она снова испытала неприятный прилив дурноты. И вдруг поняла, чем он был вызван. Мысли об Алексее вызывали определенные ассоциации и воспоминания. Она простить себе не могла, что допустила его к себе, что расслабилась и пошла на близость с человеком, которого презирала и в котором никогда не видела мужчину. Страх парализовал ее, сделал такой, какой она сейчас стала: грязной, лживой, продажной… Ей не следовало так торопиться и уступать ему. Ведь теперь он уверен, что она полностью принадлежит ему и зависит от него. Хотя, может, это и не так плохо, особенно сейчас, когда ей так важно усыпить его бдительность?

По дороге к Алексею она разработала план. Ей было необходимо остаться в его квартире одной хотя бы на четверть часа. Предлогов выманить Алексея из дома было много. Поэтому, едва он открыл ей дверь, она, притворившись больной, но однако, успев ему вкратце рассказать о своей встрече с Гармановым («Милый, все прошло хорошо, он ни о чем не догадывается, подробности позже, у меня страшная головная боль»), а значит, и успокоить, попросила его сходить в аптеку за саридоном, идеальным средством, по ее мнению, от головной боли. Алексей, нежно поцеловав ее в лоб (Анна подумала, что он ведет себя с ней примерно так же, как вел себя, верно, и с Эммой, отчего ей стало еще гаже), быстро собрался и пошел в аптеку. Когда она осталась в квартире совершенно одна, ей ничего не стоило уложить в сумку тяжелую, из уральских самоцветов, шкатулку, полную настоящих драгоценностей Эммы, и тщательно завернутую в старую кофту Эммы коробку с долларами, которая, к удивлению Анны, оказалась на прежнем месте, в книжном шкафу. Оставив на видном месте записку Алексею: «Мне понадобилось срочно уехать. Это очень важно. Постарайся дождаться меня дома. Анна», – она вышла из квартиры, заперла ее ключами Эммы, которые давно носила с собой, и выбежала на улицу. Поймала машину и помчалась на Сухаревку. Она была уверена, что Алексей, прочитав записку, подумает, что ее исчезновение связано с ее утренним визитом к Гарманову. Что Вадим, к примеру, позвонил ей и вызвал к себе, или же произошло что-то непредвиденное, но так или иначе связанное со смертью Эммы. А поэтому Алексей если что-то и заподозрит, то не сразу. Как не сразу заметит исчезновение драгоценностей и денег. А потому у нее есть время на то, чтобы спрятаться самой и спрятать деньги. Если окажется, что Гарманов обманул ее, то она с деньгами и драгоценностями вернется обратно к Алексею и объяснит свой поступок тем, что нарочно вынесла из дома все самое ценное на случай обыска. Ведь как Алексей сможет объяснить наличие в доме таких денег? Будет блеять о том, что их заработала жена? Любовник. Конечно, у нее был любовник. Никакая биология не в силах приносить такие средства. Но кто он тогда, этот мужчина, и почему Эмма ни разу не рассказывала о нем даже самому близкому человеку, ей, Анне, своей сестре?

Она вышла из метро и довольно быстро нашла дом, в котором жила Валентина Орлова, племянница Гарманова. Поднялась и позвонила. Она услышала шаги за дверью и постаралась улыбнуться дверному «глазку».

– Это я, Анна Майер, я вам звонила…

Дверь открылась, и Анна увидела перед собой юное существо. Красивая, насколько это можно было разглядеть в полумраке передней, девушка в джинсах и свитере.

– Проходите, пожалуйста, – встретила она ее довольно приветливой улыбкой. – Понимаете, в прихожей темно, потому что лампочка перегорела… Вы извините, но там по телевизору сейчас показывают… представляете, Дима Аронов погиб…

– Аронов?

– Ну да, Аронов, который играл в «Сломанной рулетке», в «Принце и нищем», «Аферисте», такой красивый мальчик… На огромной скорости вписался в столб… Сейчас как раз идет репортаж…

Говоря это, она успела лишь впустить ее и запереть дверь, после чего сразу же скрылась в комнате, откуда доносился звук работающего телевизора и мужской голос действительно несколько раз успел произнести фамилию Аронов.

– Все, опоздала, но его еще будут повторять… – проговорила Валентина с видимым сожалением, возвращаясь в переднюю и принимая из рук своей гостьи сумку и небольшой пакет. – Да вы проходите, не стесняйтесь. Я сварила грибной суп, будете? Надо же, Аронов погиб… Как жалко…

– Если честно, не откажусь.

– Вот и отлично. Пообедаете со мной.

– Вадим не звонил? – осторожно спросила Анна, в душе моля бога о том, чтобы никаких звонков не было и чтобы Валентина подольше находилась в полном неведении по поводу того, в каких теперь отношениях находятся следователь прокуратуры Вадим Гарманов с сестрой Эммы Майер.

– Нет, не звонил.

Ее снова бросило в жар, а к горлу подкатила волна тошноты. Что будет, если Вадим позвонит и Валентина скажет, что к ней пришла Анна Майер для того, чтобы что-то спрятать. Как он воспримет такую новость, что подумает? Может, ничего особенного и не произойдет, а вдруг он что-то заподозрит? Вдруг поймет, что она колеблется, что мечется между двумя мужчинами, не зная, кого же ей предпочесть, чтобы наконец устроить свою жизнь?

– Понимаете, Валя, у меня некоторые проблемы с зятем, с мужем моей покойной сестры. Даже больше скажу: он преследует меня. У него не все в порядке с головой. Во мне он видит Эмму, ведь мы с ней похожи… Поэтому-то я и решила на время исчезнуть из своей квартиры и подождать, пока все закончится…

– Но разве еще не закончилось? Разве вашу сестру не похоронили? Что еще может произойти? Вы извините, что я разговариваю с вами так прямо, но если вы хотите знать мое мнение, то вам необходимо сообщить о состоянии вашего зятя в соответствующие органы, чтобы они побеспокоились о вашей безопасности… Если он сошел с ума на почве горя и преследует вас, видя в вас свою жену, значит, он нуждается в психиатрической помощи. Безусловно, если Вадим сказал, чтобы вы пожили здесь какое-то время, пожалуйста… Это не проблема. Но ведь это же временная мера. Не можете же вы постоянно скитаться по знакомым… Вы ведь не замужем, кажется?

– Нет, не замужем… – И тут вдруг Анна решила покончить с неопределенностью и объявить всему миру, а точнее, смазливой племяннице Вадима о том, что она в скором времени собирается стать госпожой Гармановой. Анной Гармановой. А что в этом особенного, если Вадим сам ей сегодня сделал предложение?! Если окажется, что он обманул ее, преследуя какие-то свои цели, то тем более нечего церемониться с ними со всеми – ни с ним, ни с его племянницей. Если же у него действительно серьезные намерения, то что плохого в том, что она объявит об этом его же родственнице? В этом случае ее визит тем более будет оправдан, да и сама Валентина отнесется к ней с большим сочувствием и пониманием. – Я пока не замужем… Разве Вадим вам ничего не говорил о нас?

– В каком смысле? – Лицо Валентины сделалось почему-то красным. – Что вы хотите сказать?..

– Дело в том, что я выхожу замуж за Вадима. Вы его племянница, поэтому я рассказала вам об этом. Мне страшно неловко, что я прошу пристанища именно у вас, в вашей квартире, но, видит бог, я когда-нибудь отблагодарю вас за все, что вы сделали и для вашего дяди, и для меня… Если бы не смерть Эммочки, Вадим давно бы переехал ко мне. Но мой зять не в себе, у него есть ключи от моей квартиры, и он приходит туда, когда ему заблагорассудится… Конечно, я могла бы поменять замки, но что бы это изменило? Он точно так же продолжал бы преследовать меня, звонить и по телефону, и в дверь… Что взять с больного человека?

Анна говорила и чувствовала, что еще немного, и потеряет сознание. Она не готова была к такому количеству лжи, которая исторгалась из нее словно помимо воли. Она все же не имела права так говорить об Алексее, к которому на самом деле испытывала самые противоречивые чувства. Ведь открой он сейчас дверь и помани за собой, она готова пойти и за ним. Анна буквально разрывалась между двумя мужчинами и не знала, как ей поступить. Она чувствовала, что, принимая сторону Вадима и предавая Алексея, все равно не избавится от него. Он же свободен, здоров на самом деле и волен перемещаться в пространстве как хочет и когда хочет. И он рано или поздно непременно настигнет ее и привлечет к ответу. Он расскажет Гарманову о том, как они вместе принимали решение перед тем, как отправиться на опознание… А Эмма? Она же все видит сверху, она тоже не простит…

Валентина, никак внешне не прореагировав на известие о скорой женитьбе своего «дяди», помешала ложкой суп в кастрюльке, после чего достала половник и принялась разливать суп по тарелкам. И в эту минуту в передней раздался звонок. Половник выскользнул из пальцев Валентины и упал в кастрюлю. Замерла и Анна. Промелькнула мысль о том, что если это Вадим, то надо бы опередить Валентину и успеть прямо на пороге в двух словах объяснить ему свое появление здесь.

– Я открою. Это, наверное, Вадим, – сказала Анна и бросилась к двери.

С трудом, на ощупь, она нашла замок, повернула его, и дверь открылась. Перед ней возник силуэт человека, и в это же мгновение произошло что-то такое, чего она так и не успела осмыслить до конца: нечто темное промелькнуло перед глазами, блеснув металлом, после чего грудь отчего-то потеплела, как если бы на нее пролилось теплое молоко, рот наполнился пенящейся солоноватостью, уши заложило, и Анны Майер не стало.

Глава 23

Я слышала, что в передней что-то произошло, но все звуки, которые донеслись до моего слуха, я отнесла к встрече любовников. Я не слышала голосов, никто там не сказал ни слова. Просто какой-то шорох, тяжелый хрипловатый вздох…

Я стояла возле плиты и думала о том, что действительно одним словом можно легко убить человека. Насмерть. Вот и меня убила Анна Майер, когда сказала, что Вадим женится на ней. Сказала между прочим, так, словно это было не самым главным событием в ее жизни. Больше того, заявилась ко мне без приглашения, чтобы оставить в моем доме какие-то свои вещи. Стала рассказывать мне о своем свихнувшемся зяте, как будто мне есть до этого дело. Конечно, я догадалась, что она пришла ко мне не столько для того, чтобы оставить свои пакеты и сумки, а, скорее всего, из любопытства. Ей хотелось узнать, на каких правах и в каких условиях, рядом с какой именно женщиной живет ее любовник. И это при том, что она уже имела возможность видеть меня. Судя по всему, Вадим представил меня в качестве своей племянницы. Что ж, ему виднее, как он ко мне относится. Особенно родственные чувства, вероятно, он испытывал ко мне этой ночью…

Не знаю, сколько времени я простояла вот так, без чувств, оглушенная своим горем, пока не поняла, что в квартире что-то уж слишком тихо. Ни Вадим, ни его новоиспеченная невеста и не думали показываться мне на глаза. Но не могли же они уйти, даже не попрощавшись?! Это было бы слишком. И тогда бы моя жизнь превратилась в сплошную, безостановочную месть. Все темные силы, дремавшие во мне, проснулись бы и захлестнули меня, быть может, даже подтолкнули к самым безрассудным поступкам…

Я, ничего не видя перед собой, решительно двинулась в сторону двери, ведущей в переднюю. Первое, что я увидела, – это распахнутая входная дверь. И только позже мой взгляд остановился на сидящей возле шкафа темной фигуре. Это была Анна. В этом не приходилось сомневаться. Вот только она была явно не в себе. Или ей стало плохо, или… Я позвала ее, но мне не ответили. И вдруг стало очень страшно. Так страшно, вероятно, как там, в больнице, куда меня привезли после того, что со мной случилось на улице Бахрушина. Страх смерти, вот как это называется. И перед глазами возникло мертвое лицо Баськи, моей дорогой подружки.

– Анна, вам плохо? – спросила я еще раз, после чего сделала несколько шагов к двери. – Кто там?

Я ногой, словно боясь, что меня кто-то невидимый, кто притаился в подъезде, вытащит из квартиры, пнула дверь, и она с силой захлопнулась. Вот теперь в прихожей стало совсем темно. Я бросилась в ванную, где на полочке уже пару месяцев лежала запасная лампочка, которую я так и не собралась вкрутить в светильник. Притащила из кухни табурет, встала на него, вкрутила лампочку, отнесла табурет, выбросила картонку от лампочки в мусорное ведро и только после этого включила свет. Это была стоваттка. Яркий свет залил привалившийся к шкафу труп Анны Майер. На горле зияла свежая горизонтальная рана, вся грудь была залита кровью… В крови был и весь пол вокруг нее. Что-то произошло в эту минуту со мной, потому что перед глазами заплясали фрагменты кошмарного, не менее отвратительного по своей смертельной сути фильма. Я увидела мужчину, насилующего бесчувственную, не подающую признаков жизни Баську. Глаза ее были закрыты, руки раскинуты… Но все это я видела словно через какую-то непонятную муть. Странное состояние между сном и явью. И еще тошнота, реальная тошнота и дурнота. Я понимала, что таким вот странным образом, посредством шока, вызванного внезапным убийством Анны Майер, ко мне постепенно возвращается память. Я знала этого мужчину, знала, но пока еще не могла понять, откуда я его знаю и как его зовут. Это было хорошо знакомое мне лицо, хотя и сильно искаженное гримасой болезненного сладострастия.

Я снова посмотрела на труп и вдруг отчетливо поняла, что женщина, которой я в глубине души еще несколько минут назад желала отомстить за то, что она отняла у меня любимого мужчину, уже все получила сполна. Но получила причитающееся не ей, а мне. Это было ясно, как бьющий в глаза свет стоваттки. Позвонили в мою дверь, значит, и открыть ее должна была я. Убийца Баськи охотился за мной в страхе, что ко мне вернется память и я вспомню его. Но вместо меня дверь – и это просто невероятно! – открыла Анна Майер. Словно кто-то толкнул ее в спину и сказал: иди! И вместо того чтобы перерезать мое горло, убийца лишил жизни мою гостью. Кто в этом виноват? Быть может, Вадим, который, предав меня, пообещал жениться на Анне. Или сама Анна, соблазнившая Вадима. А может, Алексей, который преследовал свою свояченицу и вынудил ее обратиться ко мне за помощью, чтобы спрятать какие-то свои вещи… Стоп. Ведь если, как она говорит, он преследовал ее, то почему бы не предположить, что это именно он, а не убийца Баськи, выследил, куда она зашла, а потом позвонил в дверь и, увидев ее на пороге, убил?! Ведь он же не в себе!

Меня колотила нервная дрожь. Я бросилась к телефону и позвонила Вадиму. Я не знала, какие найти слова, чтобы сказать ему о том, что произошло. На работе его не оказалось, поэтому я позвонила на мобильник. Услышав его голос совсем близко от своего уха, я сказала:

– Вадим. Ко мне пришла Анна Майер…

– Валя, успокойся… Я сейчас к тебе приеду и все объясню. Это просто игра такая, понимаешь? Я нарочно ей все это сказал, чтобы посмотреть, как она будет себя вести… Извини, что я дал ей твой телефон и адрес, мне надо было сразу догадаться, что она захочет все увидеть своими глазами… Она недоверчивая… Она могла почувствовать, что я обманываю ее… Что она тебе сказала? Что? Что она выходит за меня замуж? Все это пустое…

– Вадим… Теперь это уже не имеет значения.

– Вот и правильно. Ты должна верить мне. Пойми, у меня работа такая… сволочная… Иногда приходится манипулировать чувствами людей… Но ты не подумай, к тебе это не относится… Я уже еду к тебе. Ты покормишь меня?

– Вадим… Я не знаю, как тебе сказать… Анна Майер… Ее уже нет в живых. Ее убили. Только что. В моей квартире. Приезжай быстрее… У меня кружится голова… Мне плохо…

Мне казалось, он едет ко мне целую вечность. Но самое страшное испытание мне еще предстояло. Когда раздастся звонок, мне нужно будет перешагнуть через труп и открыть дверь. Значит, надо осторожно обойти лужу крови. Я решила сделать это заранее. Открыть дверь до того, как он придет, не спеша… Что я и сделала. Я понимала, что убийца уже далеко. Что он не станет ждать, пока его схватят. К тому же мне были слышны голоса соседок, разговаривающих на лестничной клетке. Так что в этом плане мне явно везло. Словом, я, осторожно ступая, перешагнула через труп, открыла дверь и шагнула на бетонный пол лестничной площадки. Поздоровалась с двумя соседками и даже зачем-то спросила их, который час. Два часа. Анну Майер убили средь бела дня. Одним движением руки, вернее, ножа… Я знала, что с минуты на минуту распахнутся двери лифта и появится Вадим. Быть может, поэтому мне так не хотелось возвращаться в квартиру одной. Я решила поддержать разговор женщин – они говорили о возросшей квартплате, – но не успела этого сделать. Мое внимание привлек один небольшой предмет, который я увидела под ногами одной из соседок. Это была красная серьга, вернее, клипса. Пластмассовый шарик, похожий на вишенку. Я, обернув пальцы носовым платком, подняла клипсу, спросила женщин, не они ли ее обронили. Мне ясно дали понять, что в их возрасте такую дешевку не носят. Я извинилась и отошла от них в сторону, продолжая всматриваться в клипсу и пытаясь вспомнить, где же я могла видеть ее раньше. Ее или, скорее всего, похожую на нее. Я спрятала шарик в карман и вдруг поняла, что мне очень холодно. А что, если Вадим не появится в ближайшие пять минут? Мне нельзя простывать. Я и так представляла собой почти инвалида с разбитой головой и больными костями. Не хватало мне еще гриппа или, того хуже, воспаления легких.

– Послушай, Валентина, – вдруг обратилась ко мне одна из соседок, – да это же клипса той женщины, которая звонила в твою дверь с полчаса назад. Я как раз открыла дверь, чтобы посмотреть, не к Раечке ли звонят… Оказывается, к тебе. Она же приходила к тебе, эта женщина?

– Женщина? Ну да… Ко мне… Да только она тоже не носит такие клипсы… Вы имеете в виду красивую стройную женщину лет сорока, в черном пальто…

– Нет. Ей не сорок лет, она постарше будет, я думаю… невысокая плотная женщина, да, пальто вроде бы черное, во всяком случае, темное. На голове темно-красный берет, а на берете – черная блестящая пуговица. Сейчас такие береты-то и не носят… Валентина, тебя что же, дома не было, что ли?

– Была… – ответила я растерянно, вдруг представив себе, что уже через короткое время эту же соседку будут допрашивать другие люди, и вопросы будут звучать жестко, требовательно. Ведь если женщина, которую видела соседка, действительно звонила в дверь моей квартиры, то она, выходит, – свидетельница… Ведь именно полчаса назад раздался звонок, и Анна поспешила открыть дверь… Она, получается, открыла дверь собственной смерти. И впустила ее… Но тогда почему же, если женщина в берете звонила в мою дверь, я не слышала звонка? Ведь был всего один звонок. Разве что она, эта тетка, и есть убийца?

Наконец послышался звук поднимающегося лифта. Он остановился, двери раскрылись и выпустили Вадима, который сразу же бросился ко мне, молча обнял меня и прижал к себе. Женщины, наблюдавшие эту немую, но вызывающую любопытство сцену, сразу же примолкли. Вадим увлек меня за собой к двери.

– Осторожно, – едва успела шепнуть я прежде, чем открыть дверь. – Она прямо здесь…

…Спустя несколько минут мы сидели на кухне, и Вадим, держась обеими руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, говорил, чуть не плача:

– Я же не знал… Как я мог предположить такое… Да, я нарочно сказал ей об этом, чтобы посмотреть, как она будет вести себя дальше, к кому переметнется… Я ждал от нее искренних признаний, но психологически сам не был готов к тому, чтобы открыться ей и сказать правду. Мне становилось не по себе, когда я представлял, что мне придется объясняться перед ней и признаваться в своей лжи… Но она… Она сразу же клюнула на мои квартиры и, как мне показалось, немного успокоилась, узнав, что я не нищий. Помнишь Тамару, дачную соседку Алексея, она говорила о том, что Анна сильно нуждается… Вот я и решил сыграть на этом… И в результате – она мертва…

– Вадим, ну почему ты решил, что во всем виноват ты? Это судьба, разве ты не понимаешь? Она сама спросила у тебя мой телефон и адрес, она рвалась сюда, думаю, она хотела поговорить со мной, выяснить, быть может, о тебе чуть больше, чем она знала… Кроме того, ты ничего не слышишь… Я же только что сказала тебе, что она пришла не с пустыми руками. У нее была сумка и пакет. Она сказала, что в них хранится все самое ценное. И знаешь, о чем я подумала? А что, если она принесла мне не свои вещи?

– Как это? – Вадим отнял руки от лица. – О чем ты?

– Подумай сам, ну что такого она могла принести ко мне, чем мог бы заинтересоваться ее сумасшедший зять? Он, по ее словам, преследовал ее, а не собирался ее грабить. Тогда зачем же ей хранить что-то у чужих людей?

– Ты хочешь сказать, что она хотела спрятать здесь что-то, не принадлежащее ей?

– Да, вот именно! Она могла спрятать здесь вещи своей покойной сестры Эммы! Она еще по телефону сказала мне, что сможет приехать приблизительно через два часа, но может и раньше. Другими словами, перед тем как приехать ко мне, у нее было дело, исход которого ей был пока еще неизвестен, и она не знала, сколько на него потребуется времени. Думаю, она заезжала к Алексею…

– Покажи эти сумки.

Я принесла сумку и пакет. В сумке оказалась красивая и очень тяжелая шкатулка с женскими золотыми украшениями, а в пакете – картонная коробка, наполненная долларами. Вадим, увидев все это, присвистнул от удивления.

– Да, похоже, ты и на этот раз права. Все это принадлежало, скорее всего, Эмме, и Анна на правах сестры решила по-своему распорядиться ее имуществом. Интересно, а как себя поведет теперь ее странноватый зять? Возьмет ли на себя расходы на похороны? Будет ли страдать?.. Валя, я не могу поверить, что все это происходит с нами! Я всего пару часов назад разговаривал с ней, обещал жениться на ней, сочинял на ходу слова, которые могли помочь мне убедить ее в том, что именно во мне она может найти своего единственного мужчину, на которого можно опереться в жизни, а в результате нахожу ее у тебя с перерезанным горлом… Это не укладывается в голове. В морге – Эмма, здесь – Анна. Погибают красивые женщины… Так. Стоп. Хватит разговоров. Надо немедленно звонить в прокуратуру… Ты готова к тому, что сейчас твоя квартира наполнится людьми, которые будут задавать тебе вопросы, снимать отпечатки пальцев, рыться в твоих вещах – словом, работать?..

– А разве у меня есть выбор? Вот только что мне сказать им? Ведь я почти незнакома с Анной. Как мне объяснить им, что она делала у меня? Еще эти деньги, золото… Научи, как мне быть, что делать, говорить. Ведь если я скажу правду, все узнают о твоей связи с ней… Тебе это надо?

– Нет. Я не думаю, что смогу объяснить им, зачем мне понадобилось давать ей твой телефон и адрес… К тому же я боюсь за тебя. Ведь я живу здесь не только потому, что мне негде жить. Я взял на себя ответственность за тебя… Мы с тобой теперь не такие уж и чужие люди… Мне бы не хотелось, чтобы тебя травмировали эти жуткие допросы и чтобы на твоих глазах врач работал с трупом…

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю тебе прямо сейчас, не медля ни минуты, исчезнуть отсюда. Поезжай куда-нибудь в центр, походи по магазинам, зайди в какой-нибудь музей или возьми билет в кино – словом, найди себе занятие часа на три-четыре. Телефон у тебя есть. Как только здесь все успокоится, я тебе позвоню и приеду за тобой.

– А ты? Ты сам встретишь их?

– Да. Я скажу им, что Анна пришла сюда ко мне. Что мы собирались обедать. Мои люди знают, что я живу у тебя, поэтому ничего удивительного в том, что меня застанут здесь, нет. Я скажу им, что находился в кухне в тот момент, когда раздался звонок в дверь. Анна была ближе к двери, поэтому подошла и открыла. В сущности, ведь так оно все и было. Она просто подошла и открыла дверь. И в эту минуту человек, который позвонил, перерезал ей горло. Первое, что приходит мне в голову, так это то, что на ее месте должна быть ты… Я, быть может, зря тебе это сказал, но ты должна быть осторожна, предельно осторожна…

– …И в то же время сам предлагаешь мне выйти из дома, – заметила я. – А что, если убийца понял, что ошибся, убил не ту… Понял, причем в последний момент, после того как сделал это… Ты не думаешь, что он может находиться где-то рядом и поджидать меня?

– Тогда сделаем так. Я провожу тебя до метро, ты поедешь в гостиницу, поселишься в номере и будешь там ждать моего звонка.

– В какую еще гостиницу?

– В «Космос», у меня там хорошая знакомая, она все устроит в два счета. К тому же это на проспекте Мира, отсюда по прямой… Больше пока ничего в голову не приходит. Ты как, согласна?

– Конечно, согласна. Но меня же потом обязательно вызовут в прокуратуру… Ведь убийство произошло в моей квартире.

– Я постараюсь оградить тебя от этого. Ты здесь ни при чем. Ты – жертва. Ты, наконец, одна из «асфальтовых девушек». Не думаю, чтобы следствие заинтересовалось тем, где именно ты была в момент совершения убийства. Главное, что в последнее время здесь жил я.

– А как же соседки? Они же видели меня, когда я выходила из квартиры, я еще спросила у них, который час… Еще эта клипса…

– Между временем убийства и тем моментом, когда ты вышла из квартиры, прошло слишком мало времени, поэтому не составит труда представить себе это дело таким образом, что смерть Анны наступила после того, как ты покинула квартиру… Я что-нибудь придумаю…

Он подошел ко мне совсем близко, и я губами почувствовала прикосновение его шелковистых волос, затем и его губы коснулись моих.

– Ничего не бойся, я с тобой. Собирайся и идем, сейчас я позвоню Маргарите в «Космос», и она все устроит. Она многим обязана мне… Возьми деньги на гостиницу, поешь что-нибудь в ресторане…

…Не помню, как я снова перешагнула через неподвижное тело Анны Майер, как спускалась вниз, как ехала в гостиницу. Маргарита, знакомая Вадима, действительно довольно быстро поселила меня в скромный одноместный номер с телевизором и ванной комнатой, где я наконец могла побыть одна, все осмыслить и подумать о том, как мне жить дальше. Тишина давила на уши, поэтому первое, что я сделала, оказавшись в номере, – это включила телевизор. Включила и, едва услышав звуки рекламы, тотчас вспомнила, где я видела дешевые красные клипсы. Достала красную горошину из кармана куртки… Перед моими глазами всплыло полноватое лицо немолодой женщины. Черный надвинутый на лоб берет, черная глянцевая пуговица, мочка уха с болтающейся на ней красной дешевой клипсой и толстые губы со старческими темными усиками. «Вот эта женщина первая обнаружила несчастную девушку здесь, возле дома… Скажите… вы рядом живете?» – «Нет, я живу далеко, но работаю неподалеку. Возвращалась домой, шла к метро, вдруг вижу: прямо передо мной, на асфальте, – девушка». Это была свидетельница, та самая женщина, которая первая наткнулась на труп одной из «асфальтовых девушек». «Вы никогда прежде не видели жертву?» – «Может, и видела… Лица-то не видно, волосы растрепались и закрыли половину лица… Видно только, что молодая, красивая…» Дальше перед глазами возникло желтое пятно, и я услышала голос: "…С некоторых пор я не могу спокойно слышать, как смеется женщина»… Странные загадки загадывал мне мой собственный мозг. То он превращал меня в мужчину, которого раздражали смеющиеся женщины, то в женщину, которую брал мужчина… Так недалеко и до сумасшествия… Все это бред, бред, я просто переутомилась. К тому же много нервничала. Одна только смерть Баськи чего стоила… А тут еще Вадим, любовь, страсть, еще одно сумасшествие… И вдруг эта нелепая смерть Анны Майер… Надо взять себя в руки, принять красную таблетку и выспаться. Я освежилась под душем, выпила лекарство, легла на чистую постель и закрыла глаза. Телевизор продолжал работать, и я вспомнила, что погиб мой любимый артист, совсем еще молодой, ему не было и двадцати пяти. Красивый, сероглазый, с темными спокойными глазами и нежным, как у мальчика, лицом… Дима Аронов. Умер вчера сероглазый король… Умирали красивые люди: сестры Майер, Дима Аронов, Бася…

Слезы душили меня…

Глава 24

Алексей был удивлен, когда, вернувшись из аптеки, не обнаружил в квартире Анну. Он метался по комнатам, звал ее до тех пор, пока не наткнулся на записку: «Мне понадобилось срочно уехать. Это очень важно. Постарайся дождаться меня дома. Анна». Записки. Теперь они занимали особое место в его жизни. Более того, именно записки и сводили его медленно, но верно с ума. Их было уже несколько, и все они ранили в сердце, как разрывная, огненная пуля. «Алексей, привет! Буду через полчаса, пожалуйста, разогрей курицу и сделай салат. Майонез в ведерке в холодильнике под окном. Целую, Эмма». Она целовала его из могилы.

«Алексей! Я сегодня немного задержусь на работе. Не жди меня, ужинай один. Целую, Эмма». И наконец самая страшная записка: «Алексей, похорони меня». Она уже не целовала, она просто требовала, чтобы та, другая, которую он похоронил вместо нее, была изъята из гроба, а на ее место была положена настоящая Эмма Майер. Но что могут знать мертвые о делах и чувствах живых? И какое ей дело до того, кто и где похоронен, если ее все равно нет среди живых и она сама не способна испытывать чувства? Даже самые жестокие, злые…

Теперь вот записка от живой женщины, прекрасной женщины, которая в состоянии оживить его самого, живого мертвеца, и даже сделать его счастливым. Это куда же ей понадобилось срочно уехать? Видимо, позвонили из прокуратуры и снова вызвали. Куда же еще? В сущности, теперь она стала такой же одинокой, как и он. И ее романы с мужчинами останутся в прошлом. Теперь они будут вдвоем, вдвоем… Какое чудесное слово «вдвоем». Они с Эммой никогда не были вдвоем. Жили вместе, рядом, но каждый по отдельности. И, конечно же, она никогда не принадлежала ему полностью. Эмма вся сплошь состояла из тайн. Все, буквально каждый ее шаг, каждый поступок таил в себе нечто такое, чего Алексей долгие годы не мог понять. И только недавно глаза его раскрылись… Поздно, слишком поздно. Но разве он сам хотел прозреть? Разве не занимался он самообманом, когда делал вид, что ничего не замечает? Он обо всем догадывался, но играл сам с собой в чудовищную по своему цинизму и очень опасную игру. На что он надеялся, когда закрывал глаза на появление в его доме денег? Кроме этого, он не мог не обратить внимание на то, как стала одеваться его жена. Она на его вопрос, откуда новый костюм или платье, не глядя ему в глаза и делая вид, что речь идет о каком-то пустячном приобретении, небрежно бросала, что вот, купила по случаю приличную вещь. И таких «приличных» вещей, стоимостью в подержанный автомобиль, у нее накопилась целая коллекция. Это были непростые вещи, очень добротные, необычайно изящные, которые могла бы позволить себе лишь очень состоятельная особа. То же самое касалось и ее украшений, которые Эмма пренебрежительно называла бижутерией. Но это были настоящие драгоценности: золото, натуральные камни – изумруды, сапфиры, бриллианты, наконец. Сколько раз Алексей пытался поговорить с женой, вызвать на откровенность и узнать, кто так щедро тратится на нее, что это за мужчина, из какого общества, чем занимается, где они познакомились. Но всякий раз, мысленно репетируя этот разговор, приходил в ярость, потому что даже в мыслях Эмма представлялась ему холодной, надменной и скрытной и не отвечала ни на один из его вопросов. Он мог бы выгнать ее из дома, оскорбить, ударить, если бы не испытывал к ней сильное чувство, которое его же самого превращало в жалкого, обманутого и униженного мужа. Если бы не любовь, не желание жить с этой женщиной, разве смог бы он терпеть то, что происходило на его глазах? Его жена жила двойной жизнью. И самое тяжелое в этой ситуации было то, что она невольно заставляла и его самого жить двойной жизнью. Не в силах расстаться с ней, он внушал себе, что в их семье ничего не происходит. Что Эмма по-прежнему верна ему, что ее украшения – дешевая бижутерия, а наряды – купленные на рынке дешевые подделки. Он старался не видеть денег, хотя Эмма уже купила два гаража, где стояли две новенькие машины, в то время как они продолжали почему-то ездить на старой. Он стыдился денег, стыдился новых машин, стыдился нового, непонятного и неосознанного еще им образа жизни, стыдился своей красивой и неприступной жены… И стыдился, конечно, в первую очередь себя самого, такого мягкотелого, безвольного, погрязшего в своей непонятной, унизительной любви.

Однажды он посмотрел фильм, где в основу сюжета легла история одной пары, чем-то схожей с ними. Жена время от времени уходила к другому мужчине, вела, как и Эмма, параллельную жизнь, но всегда возвращалась к мужу. И он, как и Алексей, безмолвно и даже с чувством благодарности принимал ее обратно и любил еще больше. И лишь в конце фильма один человек на правах друга сказал мужу: «А ты уверен, что это любовь? Может, это эгоизм, и он не может позволить тебе отказаться от женщины, которую ты считаешь своей собственностью? Она не может бросить тебя из-за чувства жалости, и ты сам, сам об этом знаешь. Так не лучше ли ее отпустить, как птицу?» И муж ответил: «Я ее отпущу, но тогда ей некуда и не к кому будет вернуться». Тяжелый, полный драматизма фильм так и не дал ответа на вопросы… К тому же, по сценарию фильма, муж видел и знал всех любовников своей жены, в отличие от Алексея, который не знал ничего. И это делало положение Алексея еще более унизительным. Ему даже не показывали соперника. И тогда он решил действовать. Сам проследил за Эммой и, когда понял, кто же занял его место, долго не мог прийти в себя…

…За окном стемнело, а Анны все не было. «Мне понадобилось срочно уехать. Это очень важно. Постарайся дождаться меня дома. Анна».

Куда она уехала? Кто ей позвонил? Уж не подстроил ли ей Гарманов какую-нибудь ловушку? Где она? Почему не звонит? Ведь прошло уже достаточно времени для того, чтобы решить массу проблем… Но главная проблема для них сейчас заключалась, конечно, в том, чтобы лежащее в морге тело Эммы так и осталось неопознанным. Предать покойницу ради жизни, ради продолжения жизни… Если у них с Анной сложится все хорошо, она, возможно, родит ему ребенка. И у них будет нормальная семья. Надо только пережить весь этот кошмар, весь этот ужас… Пережить, пережить…

Он позвонил ей домой – долгие гудки. Да он и так понимал, что ее там нет. Если бы она смогла позвонить, то давно бы позвонила. Ей сейчас нельзя исчезать, она должна быть с ним рядом. Какие обстоятельства мешают ей набрать номер его телефона и объяснить, что с ней и, главное, где она?!

Он с самого начала был против того, чтобы она «признавалась» Гарманову, что именно она отправляла посылки. Хотя это признание, как никакое другое, выглядело более чем натурально и ее действия можно было объяснить. Но самое главное, оно вносило полную неразбериху в дело о неопознанном трупе, обнаруженном в их загородном доме. И это тоже было на руку Алексею. Пусть Гарманов попотеет, поработает, пытаясь определить, кто же эта женщина и кто и за что ее убил. Эмма Майер была опознана много раньше и теперь покоилась на кладбище. Ее похоронили со всеми почестями. Так почему бы не оставить в покое вдовца? Уж если муж и сестра не опознали Эмму Майер…

Стоп. Ее портниха. Лиза Гусарова. Он же забыл отдать ей деньги и даже не спросил, вызывали ее на опознание или нет! Какая непростительная забывчивость! Он кинулся к телефону и набрал номер телефона Лизы. Она сразу же взяла трубку.

– Лиза, это Алексей… Я хотел спросить, тебя не вызывали опознавать труп той женщины…

– Вызывали, – ответила Лиза убитым голосом, и Алексею показалось даже, что она пьяна.

– Вызывали?

И только теперь до Алексея дошло, насколько нелепым, страшным и непонятным выглядел в глазах портнихи его звонок и просьба не узнать Эмму. Он вдруг представил себе тихую, уютную комнату портнихи, большой раскроечный стол, заваленный кусками материи и лекалами, яркую лампу, освещающую швейную машинку, и склонившуюся над ней Лизу. Раздается телефонный звонок, она берет трубку и не сразу узнает по голосу мужчину, а когда узнает, удивляется. С чего бы это вдовцу звонить бывшей портнихе своей погибшей жены? И вдруг этот вдовец, с которым она едва знакома, просит ее в случае, если ее попросят опознать труп женщины, ни в коем случае не узнавать в нем Эмму Майер, потому как это не она, это другая женщина, но очень похожая… Он и сам сейчас не смог бы вспомнить дословно, о чем он ее просил. Но пообещал за то, чтобы она не узнала Эмму, целых двести долларов. Спрашивается, за что? Ведь если поверить ему, что это не Эмма, а просто похожая на нее женщина, то Лиза поняла бы это так же скоро, как и муж. Ведь кто, как не портниха, знает лицо и тело своей клиентки? Другими словами, она и так не узнала бы ее… Но раз позвонил вдовец и пообещал ей ни за что двести долларов, значит, там, в морге… Эмма… Но ведь она же согласилась! Может, ей на тот момент позарез были нужны деньги, а может, ей вообще все равно, за что и от кого получать деньги?

По лицу его заструился пот. Лиза Гусарова. Как же он мог забыть о ней?

– Значит, вас вызывали… И что же?

– Я сказала, что это не Эмма.

– Да?.. Вы так сказали… Но ведь это на самом деле не она…

– Может, рост такой, как у нее, белая кожа… Словом, это не она, чего говорить-то…

– Я должен вам деньги.

– Как хотите… Я, если честно, ничего не поняла. Но от денег не откажусь. У меня долги. К тому же я потратилась на такси. Думаю, вы решили заплатить мне за то, что именно по вашей инициативе они обратились ко мне. Вы ведь дали им мой телефон?

– Да, да… Лиза, пожалуйста, если хотите деньги прямо сейчас, то приезжайте ко мне, я, к сожалению, не могу отлучиться, жду одного человека… А если можете подождать, то завтра я сам их привезу вам… Как вам удобно?

– Лучше привезите сами, я очень занята и тоже жду клиентку…

Он положил трубку и вытер ладонью пот с лица. Его знобило. В комнате было совсем темно. Где Анна? Что еще случилось? Разговор с Лизой окончательно опустошил его. Он встал и подошел к окну, открыл его и вдохнул холодный, морозный воздух. Включил свет и достал из буфета бутылку вина… «Хочешь выпить вина?» Он закрыл глаза и вспомнил эту прекрасную молодую женщину, так жадно целующуюся и словно спешащую жить. Она благоухала, как роза, и источала здоровье. Он тогда сразу же возбудился, представив, как он станет раздевать ее, обнимать, ласкать… Она великолепно смотрелась в том синем роковом платье, оно было словно специально сшито на нее… «Нет, я не люблю вино. Если бы водочку предложил, не отказалась бы. А от вина у меня болит голова. К тому же в магазинах полно подделки…» Легкая в разговоре, веселая, соблазнительная, она могла бы сделать счастливыми великое множество мужчин. Ее тело продавалось и покупалось, ей нравилось заниматься тем, чем она занималась. «Но у меня дорогое вино, французское…» – «Все равно. Знаешь, я могу и без вина. Скажем так: я опьянела от твоих рук, от тебя, от твоих подарков, от этого платья… Тебе не жалко дарить мне его? Что скажет твоя жена?» Вот они, эти слова, которые подтолкнули его к действию. Он понял, что если ей удастся еще раз соблазнить его, то все его планы рухнут… Надо было действовать, и действовать немедленно, пока она была здесь, в этой квартире… «А с чего ты взяла, что это платье принадлежит моей жене?»

Это тоже входило в правила игры. Параллельная жизнь. Этому научила его Эмма, и он согласился принять эти правила. Раз существовало две Эммы (одна та, что жила рядом с ним, варила ему по утрам какао и гладила его рубашки, позволяла ему время от времени иметь ее как жену, как женщину, и другая Эмма – та, которая носила дорогую одежду и бриллианты и спала с другим мужчиной, не позволяя прикасаться к себе своему законному мужу), то почему бы не существовать и двум Алексеям? Один Алексей жил чувствами, другой – разумом. А почему бы и нет? Один Алексей знал теперь все о своей жене и расплачивался за это бессонными ночами, другой – не знал ничего, кроме того, что его жена погибла в автокатастрофе и похоронена, а он решил начать жизнь с ее сестрой. Жизнь продолжается… И все же, именно на Анне замыкаются сейчас линии судеб обоих Алексеев. И именно от нее сейчас зависит, каким он останется до конца своих дней…

Где она? Где? Почему не звонит?

А может, ему все это приснилось? И смерть Эммы, и то, что произошло с ним и Анной?.. Сейчас раздастся звонок в передней, Алексей откроет дверь и увидит Эмму, живую и здоровую. На лице ее будет играть яркий румянец, а пунцовые губы приоткроются в немного виноватой улыбке и покажут ряд белоснежных зубов. Ее взгляд скажет ему: извини, что я так счастлива, что от радости жизни у меня кружится голова и мне хочется петь и танцевать… Так что же лучше? Видеть Эмму, такую радостную от встречи с другим мужчиной, или видеть ее портрет на мраморном памятнике на кладбище? Ему не хотелось ни того, ни другого. Он хотел, чтобы на пороге возникла та Эмма, которую он знал до того, как она перешла грань, позволившую ей превратиться из покорной жены в чужую, принадлежащую другому мужчине женщину.

В передней действительно раздался звонок. Анна! Наконец-то! Алексей бросился открывать. Но на пороге увидел Гарманова. Он по его лицу сразу понял, что случилось что-то страшное, необратимое.

– Хорошо, что вы дома, – сказал Гарманов каким-то неестественно тихим голосом.

– Где Анна?

– Мужайтесь, Алексей, она там же, где и ваша жена… Если вы сейчас поедете со мной, то сможете опознать сразу двух сестер Майер… Вы ничего не хотите мне рассказать?

Глава 25

Меня разбудил телефонный звонок. Он мурлыкал в тишине гостиничного номера, как механический кот. Светящаяся панелька мобильника лежала прямо на подушке. Это был Вадим, он сказал, что едет ко мне в гостиницу. Я спросонья все же успела спросить его о главном: не ищут ли меня? Он успокоил, сказав, что все улажено и меня никто не ищет. «Тело увезли, я даже успел помыть пол и оставил открытым окно на кухне…» Значит, прошло много времени с тех пор, как я покинула свою квартиру, как сбежала. В квартире успело побывать много людей, среди них работники прокуратуры, врач, эксперты, фотографы… Мою квартиру анатомировали, как труп. Но главное, что меня там в это время не было.

Вадим появился через полчаса с пакетом продуктов. По телефону он попросил принести в номер чайник с кипятком и чашки.

– Ты, бедолага, наверное, с голоду тут умираешь…

Я видела, как он устал. Глаза его потемнели, лицо побледнело, на щеках выступил румянец, какой бывает при температуре. Было три часа ночи. Мы сели за стол, Вадим сделал бутерброды, приготовил чай, почистил апельсины, и мы молча поужинали. Мне казалось, что я понимаю его без слов. Конечно, он виделся с Алексеем, которому сообщил об убийстве свояченицы. Возможно, они вместе были в морге, и Вадим присутствовал при душераздирающей сцене опознания…

– Хотя бы перед лицом смерти, рядом с мертвой Анной он сказал что-нибудь об Эмме?

– Представь себе, нет. Он твердо стоит на своем и утверждает, что труп женщины, обнаруженный на даче, не имеет никакого отношения к его покойной жене. Знаешь, он так уверенно об этом говорит, что у меня у самого начинают возникать подозрения: а не причастна ли к смерти Эммы, к примеру, Лиза Гусарова? Я уже просто не знаю, что и подумать… Понимаешь, я же не был знаком лично с Эммой, я знаю ее лишь по фотографиям, и мне думается, что в морге – именно ее труп. Но тогда что же мешает Алексею признать это? Чего он боится? Понимаешь, в смерти его жены кроется какая-то тайна, и я чувствую, что Алексей что-то скрывает…

– Ты узнал что-нибудь о завещании?

– Да! Пришел ответ на запрос из нотариальной палаты: завещания нет. И это лишний раз подтверждает, что Эмма была женщиной довольно легкомысленной или же просто предельно доверяла своему мужу. К тому же надо учесть и то, что немногие женщины в ее возрасте составляют завещание. Она была молода, красива и не думала о смерти. Это естественно.

– Конечно, естественно, хотя и очень глупо. Вот я тоже молода и не думала о смерти, однако чуть не погибла… А Баська! Завещание надо составлять с пеленок… Но это я сейчас так говорю, когда вся моя жизнь – это страх смерти, и именно под знаком смерти я вижу сейчас все, что меня окружает… Я иначе воспринимаю абсолютно все и оцениваю тоже… Но я уверена, что, когда все забудется, я и не вспомню о своем желании составить завещание. Больше того, само это слово будет теперь ассоциироваться у меня со смертью Баськи, с кладбищем, с больничным запахом и видом перерезанного горла Анны Майер. И мне не захочется идти к нотариусу. Вот так-то…

– Получено разрешение на эксгумацию трупа Эммы Майер…

– Вадим, там не Эмма… Я уверена, что там та самая женщина, которую я видела…

– Ты можешь ее описать?

– Да, конечно! Она – вылитая Эмма Майер, но только не лицом, а скорее типом… Красивая стройная длинноволосая шатенка с белой нежной кожей. Не зря же ее опознали как Эмму Майер.

– Да что там было опознавать, кроме роста, обгоревшей головы да остатков синего платья…

– Думаю, именно по платью ее и опознали.

– Но ты-то видела ее лицо!

– Да, видела и смогла бы узнать эту женщину. Я уверена в этом.

– Тогда у меня для тебя есть небольшая работа. Буквально на пару минут. У меня есть фотографии шести женщин, которые пропали в Москве в начале ноября. Я понимаю, конечно, что женщина, о которой мы говорим, которую никто, кроме тебя, не видел и о которой никто, кроме, возможно, Алексея, ничего не знает, могла быть и не москвичка. И все же… Смотри…

Вадим разложил на столе передо мной шесть компьютерных фотографий женщин. Все они были явно выведены через принтер, а потому не отличались хорошим качеством, но среди них я без труда нашла портрет именно той женщины, которой я была некоторое время, находясь в ванной комнате в квартире Алексея Тарасова.

– Вот она, – я ткнула пальцем в портрет. – Это она, я узнала ее. Так сразу и не скажешь, что она похожа на Эмму, но это она, точно! Тебе что-нибудь известно о ней?

– Да. Ее зовут Оксана Сударева. Она стала москвичкой не больше года назад. Приехала из Ростова, жила какое-то время в гостинице со своей сестрой, думаю, что зарабатывала проституцией, потом сестра ее вернулась обратно в Ростов, а Оксана купила себе комнатку в коммунальной квартире, получила московскую прописку и жила последний год там. О том, что она пропала, заявила ее соседка по коммунальной квартире. Тоже молодая женщина, подруга, ее фамилия Величко. Наташа Величко. Судя по всему, они ладили, и когда Оксана пропала, Наташа уже на следующий день обратилась в милицию.

– Ты собрал такое подробное досье на всех шестерых пропавших женщин?

– Если честно, только на Судареву. Она больше всех была похожа на Эмму, поэтому я и навел справки лишь о ней.

– Значит, это лишний раз подтверждает, что я способна что-то видеть… – напомнила я ему. – И что же ты теперь будешь делать?

– Буду допрашивать Тарасова, чтобы выяснить, что связывало Оксану Судареву и его, точнее, когда именно он видел Оксану последний раз и при каких обстоятельствах.

– Но у тебя же нет доказательств, что они знакомы.

– Правильно. Буду блефовать… И если у него рыльце в пушку, он и сам расколется. К тому же он сейчас в таком состоянии… Предстоит эксгумация трупа, поэтому необходимо как можно скорее попасть в комнату Оксаны и найти, предположим, расческу с ее волосами, чтобы сделать анализ на ДНК и сравнить его с результатами анализа трупа… Или же попробовать установить личность погибшей женщины, связавшись с ее дантистом или протезистом. Словом, нам надо доказать, что женщина, которая сгорела в машине Тарасовых – Оксана Сударева. Тогда мы прижмем Алексея к стенке, он вынужден будет сказать, что заставило его отказаться от того, чтобы опознать собственную жену.

– Вадим, мне тоже есть что рассказать тебе… – Я принесла завернутый в носовой платок красный пластмассовый шарик-вишенку, часть клипсы, обнаруженной на лестничной клетке рядом с моей дверью. – Вот. Только не трогай руками… Я нашла это рядом со своей дверью. Соседка моя видела, как к моей двери подходила женщина, в ушах которой были такие клипсы, и звонила. По времени это совпадает как раз с той минутой, когда была убита Анна… А поскольку в мою дверь звонили только один раз, можно предположить, что Анна пошла открывать дверь именно этой женщине.

– Ты хочешь сказать, что это она убила ее?

– Не знаю… Но звонок-то был один!

– И твоя соседка может это подтвердить?

– Откуда я знаю. Так, во всяком случае, она мне сказала, когда я подняла эту клипсу и спросила ее и еще одну соседку, Раю, не они ли обронили ее. Они возмутились и сказали, что не носят такую дешевку.

– И кто же эта женщина? – Вадим выглядел удивленным. – Вот уж никак не думал, что Анну могла убить женщина… Я подозревал Алексея и того человека, который убил твою подругу, но чтобы женщина?!

– Пожилая женщина в черном берете, темном пальто… Еще у нее неприятное лицо с такими темными усиками…

– Да твоей соседке надо работать в милиции! Надо же, какая внимательная, все, вплоть до усиков, разглядела…

– Это не соседка, а я разглядела… по телевизору… – И я рассказала Вадиму о том, где и при каких обстоятельствах видела похожую женщину.

– Репортаж… Можно связаться с телевидением и просмотреть еще раз этот репортаж. Слишком уж большое сходство этой женщины с той, которую успела увидеть соседка рядом с твоей квартирой. Выходит, она выглянула, чтобы посмотреть, кто звонит в твою дверь, потому что думала, что это звонят к какой-то там Рае, и увидела толстуху в берете. Что же было потом? Скорее всего, она снова скрылась в своей квартире, и в эту самую минуту женщина с усиками нажала на кнопку звонка еще раз, дверь отворилась, точнее, ее открыла Анна… Усатая тетка достала из своей хозяйственной сумки (в которой у нее была капуста и подсолнечное масло, к примеру) большой кухонный нож, причем хорошо заточенный, и полоснула им по горлу Анны Майер… Ты можешь себе представить такого убийцу?

– Нет.

– Тогда что же произошло на лестничной клетке?

– Если предположить, что эта тетка приходила по мою душу, что убийца должен был убить меня, и если сопоставить этот факт с тем, что именно эта тетка первая обнаружила труп Веры Кулик на Озерковской набережной и она же давала интервью журналисту, то это вряд ли можно назвать совпадением. И тогда версия о том, что она приходила, чтобы убить Анну Майер, отпадает. Анна Майер погибла случайно. Вместо меня. Если бы мне удалось заполучить хотя бы берет этой женщины, может, я и увидела бы что-нибудь из ее жизни…

– Берет… Кстати, о головных уборах. Черная шапочка. Помнишь, ты бегала в морг, чтобы, по сути, выкрасть черную шапочку, которая была надета на голову женщины… Эммы Майер? Где ты ее взяла?

– На полу, в морге, естественно, а что?

– А то, что я еще вчера вспомнил, что, когда труп Эммы грузили в машину, чтобы привезти с дачи в Москву, на голове ее шапочки уже не было… Думаю, она осталась в доме Тарасовых. Шапочку с головы покойницы снял еще доктор, там, в доме, я звонил ему, и он подтвердил это. Шапочка, как мне удалось выяснить, сейчас находится у экспертов. Быть может, с ее помощью удастся что-то выяснить об убийце Эммы Майер. К тому же она была черного цвета, а та, которую принесла ты и которую надевала, была не совсем черной, а скорее темно-синей. Еще на ней был орнамент, если ты помнишь, черный с голубым, едва заметный, потому что шапка полиняла.

– И чью же шапку я взяла? Врача? – Мне стало не по себе при мысли, что я могла взять чужую вещь.

– Нет. Эту шапку, по словам патологоанатома, принесла на следующий день после смерти Веры Кулик некая Утешина, хозяйка той самой квартиры, где была убита девушка. Она сказала, что эту шапку она нашла на полу, за пылесосом в прихожей, и что она никогда прежде ее не видела. Другими словами, можно предположить, что эта шапка имеет отношение к убийце твоей Баси, но никак не Эммы Майер…

– А что, труп Веры Кулик находился в этом же морге?

– Нет, и дело вовсе не в трупе.

– Тогда зачем понадобилось этой Утешиной приносить шапку именно в этот морг? И как получилось, что шапка оказалась на полу?

– Я тоже был удивлен и даже позвонил ей, чтобы все это выяснить. Она спокойно объяснила мне, что, обнаружив шапку у себя дома, первым делом приехала с ней в прокуратуру, чтобы отдать ее следователю, который ведет дело об убийстве Веры Кулик. Дежурный ответил ей, что это дело веду я, хотя для поимки преступника создана специальная группа, и Утешина, выяснив от того же дежурного, что я в тот момент нахожусь по делам в этом морге, отправилась туда. Но зайти в морг, непосредственно в помещение, где в это время я находился с Тарасовым и Анной Майер, которые приехали на опознание Эммы, она не решилась и попросила кого-то из работников морга, чтобы мне передали эту шапку. Мне ее, естественно, никто не передал по причине халатности и несерьезного отношения к делу. Человек, в чьи руки попала эта несчастная шапка, не то что про шапку, он имени-то своего не помнит… Пьянь несчастная! Какой-то не то санитар, не то сторож-бомж, которому негде спать и он живет в морге. Я буквально несколько часов назад узнал от Глывы – это фамилия судмедэксперта – о пропаже этой шапки.

– Значит, этот сторож все-таки передал ему шапку?

– Нет, судя по всему, получив эту шапку от Утешиной, сторож решил ее прибрать к рукам, да что-то у него не получилось. Он утром проснулся, вспомнил про шапку, стал искать ее, да и проговорился Глыве о том, что шапка не его, что приходила женщина, оставила вместе с шапкой записку… Записка оказалась в кармане халата сторожа. В ней как раз и говорилось о том, кто и зачем принес в морг шапку. И тут Глыва вспомнил, что видел шапку на полу, возле стула… Он решил позвонить мне, поскольку и записка была адресована тоже мне. Вот так я и вычислил, куда делась шапка…

– Получается, что я, надев шапку, которую подобрала в морге, была какое-то время убийцей Баськи и… тем самым парнем, который изнасиловал меня и выбросил из окна?

В какой-то момент я поняла, что больше не могу ни говорить, ни думать о тех страшных вещах, которые происходили вокруг нас. Вадим тоже понял это. Он привлек меня к себе и обнял.

– Знаешь, если бы мне рассказали, что такое может быть, что я встречу такую необыкновенную девушку, я бы расхохотался в лицо… Но это есть, есть ты, и я счастлив, что встретил тебя. Но я боюсь за тебя, боюсь за твое здоровье, за твою психику… Слишком уж большие нагрузки… Ты как, Валентина?

Я пожала плечами. Конечно, мне было непросто свыкнуться с тем, что я теперь не такая, как все, что мне приходится переживать несвойственные мне чувства и видеть то, что недоступно другим. Но, быть может, именно это и вызвало интерес Вадима ко мне? Ведь прежде он словно и не замечал меня, а сейчас вот сидит рядом, обняв и нежно целуя меня. Так что плохого в моем даре? И разве не ему я должна быть благодарна за то, что теперь у меня появилась надежда на взаимное чувство?

Вадим раздел меня и уложил в постель, затем лег рядом и прижался ко мне.

– Знаешь, с тобой так хорошо спать… Так спокойно… У тебя очень ровное дыхание, я слушаю, как ты дышишь, и очень быстро засыпаю…

Я закрыла глаза. Мне все еще не верилось, что все это происходит со мной и что я наконец живу новой, взрослой жизнью.

Глава 26

Утром, перед тем как отправиться в прокуратуру, Вадим заехал к Тарасову. Он должен был, во-первых, попытаться вывести его на разговор об Оксане Сударевой перед тем, как его будут допрашивать уже в казенной обстановке, как того требует следствие. Во-вторых, он хотел взять на экспертизу расческу с волосами, которой, по словам Валентины, пользовалась Оксана Сударева в тот день, когда находилась в квартире Тарасова. И если окажется, что волосы на расческе и остатки волос с трупа Оксаны Сударевой, похороненной как Эмма Майер, – это волосы одной и той же женщины, то Тарасову придется ответить, кем приходилась ему Сударева и как она могла оказаться в его машине. Кроме того, ему придется ответить и за свою ложь и объяснить, почему он не захотел опознать тело своей законной супруги Эммы Майер.

Алексей открыл ему дверь и впустил его в квартиру:

– Вы всегда приносите черные вести. Так что случилось на этот раз? Кого нашли? Кого еще убили? Вам не достаточно того, что погибли самые близкие мне женщины? Зачем вы пришли?

– Если позволите, сначала я пройду в ванную, чтобы вымыть руки. Пришлось прямо перед вашим домом немного повозиться с машиной…

Тарасов пожал плечами. Ему было все равно. Он махнул рукой в сторону ванной и скрылся на кухне. Вадим вошел в ванную, заперся и только после этого внимательно обследовал полочку под зеркалом. Вот она, расческа, о которой говорила Валентина. И на ней действительно длинные каштановые волосы. Два или три запутанных волоса. Они могут принадлежать как Эмме Майер, так и Оксане Сударевой. Вадим достал из кармана полиэтиленовый пакет и положил в него расческу. Впервые за всю его следственную практику ему приходилось иметь дело с такого рода вещдоками. Никаких реальных доказательств того, что Оксана Сударева была у Тарасова дома, – не было. Однако эту расческу он собирался оформить по всем правилам и приобщить к делу, к тому же обязательно произвести экспертизу волос. Но как заставить Тарасова признаться в том, что он был знаком с Сударевой и что она была у него в гостях?

Он вышел из ванной. В кармане его лежал пакет с расческой. Тарасов встретил его ухмылкой, однако пригласил в кухню выпить кофе.

– Вы же не руки пришли ко мне мыть. Что случилось? – Его гладко выбритые щеки казались совсем синими от падающих на них теней. Да и весь он словно ссохся, похудел, осунулся. Домашний халат, тоже синий, в крупную черную клетку, висел на нем мешком. Его глаза напоминали жалобные глаза бассет-хаунда, такие же печальные, обрамленные воспалившимися розовыми веками. Однако при всем этом он благоухал дорогим одеколоном, чем немало удивил Вадима.

Вадим решил блефовать с самого начала, а потому, рискуя ошибиться и попасть в смешное положение, сказал следующее:

– Дело в том, Алексей, что в машине, которая разбилась на шоссе, ведущем в сторону вашей дачи, находилась не ваша жена, а совсем другая женщина.

– Что еще придумаете? – Тарасов отпил кофе и достал сигарету. Он казался очень спокойным.

– Ее зовут Оксана Сударева. Накануне перед смертью она была у вас дома, здесь… в синем платье, в том самом платье, в котором и погибла. Теперь, быть может, вы сами мне расскажете, что было дальше?

– Я не знаю никакой Сударевой… Синее платье принадлежало моей жене, она шила его у своей портнихи Лизы. И если у вас что-то там не получается и вы не можете найти убийцу той несчастной женщины, чье тело кто-то подкинул в мой дом, то я здесь ни при чем. Я похоронил свою жену и не собираюсь хоронить чужое тело. Зачем вы пытаетесь связать эти две смерти? Почему вы не можете успокоиться и хотите во что бы то ни стало повесить на меня этот труп? Да мало ли трупов находят в чужих загородных домах? Вам не достаточно того, что, быть может, из-за вашего стремления увязать эти два трагических случая погибла Анна? Вам не жаль ее?

– А с чего вы взяли, что убийство Анны каким-то образом связано с трупом в вашем доме? Вот вы и выдали себя, Тарасов…

– Дешевый трюк! Прекратите паясничать и фиглярствовать! Я ничем не выдал себя, потому что я ни в чем не виноват. Моя жена погибла в автокатастрофе. Мою свояченицу убили в квартире вашей сожительницы. И вы после этого еще смеете приходить ко мне и трепать мне нервы своими дурацкими подозрениями?

– Труп в вашем доме – это труп Эммы Майер. Это вы его не опознали, но за вас это сделали люди, которые также были знакомы с вашей женой.

– Глупости. Вы все это подстроили, вам так удобно… И кто же, интересно, опознал в этом трупе мою жену?

– Портниха Эммы, Лиза Гусарова.

– Она – продажная девка и за рубль узнала бы в трупе хоть вас! – огрызнулся он.

– А еще – Тамара Седова, ваша соседка.

– Тамара?

Вадим успел перехватить его взгляд. Вот теперь, кажется, Тарасов занервничал по-настоящему. И даже смял сигарету, раскрошил в пальцах.

– Да, Тамара. Так вы не хотите объяснить мне, почему не пожелали узнать жену да еще заставили ее сестру лгать нам? Какой в этом смысл?

– Это не моя жена. Никакой Сударевой я не знаю. И, если у вас ко мне больше нет вопросов, прошу оставить меня в покое. Если вы придете ко мне еще раз, я вынужден буду обратиться к вашему руководству с жалобой на вас. У меня для этого есть все основания…

– Есть свидетели, которые видели, как Оксана Сударева входила в вашу квартиру незадолго до того, как погибла якобы ваша жена… И на ней тогда еще не было синего платья… И я докажу вам это. Но только тогда будет уже поздно делать какие-то признания. Подумайте, Тарасов, как следует… Если вы сейчас во всем признаетесь, вы выиграете несколько лет свободы…

– Уходите! – сорвался на крик Тарасов. – Уходите немедленно. Поздно?! Да что вы понимаете в этом!

Вадим ушел. Он понял, что проиграл, что Тарасов совсем не тот человек – слабый, безвольный, потерявшийся в сложных обстоятельствах и отчаявшийся найти себя, – за которого он принимал его до этого часа. Тарасов – сильный и коварный противник, может быть, даже преступник, которого невозможно схватить голыми руками. Здесь нужна подготовка и, главное, факты, реальные и весомые факты, которых у следователя не было. А еще улики… Расческа? Как теперь, когда он попросту украл ее, он сможет доказать, что она находилась в квартире Тарасова?

Вадим ворвался в свой кабинет злой, раздраженный и долго не мог успокоиться. Он должен был действовать более решительно и даже арестовать Тарасова, предъявить ему обвинение в причастности к смерти и Сударевой, и жены. Быть может, тогда Тарасов повел бы себя иначе? Но опять-таки, где взять улики? Все, чем он располагал, – видения Валентины.

Он позвонил на телевидение, связался со знакомым тележурналистом и попросил срочно достать ему пленку с репортажем об убийстве Веры Кулик с Озерковской набережной. Затем взглянул на часы и вспомнил, что через час назначена эксгумация трупа, считавшегося трупом Эммы Майер. Безусловно, Тарасов был оповещен об этом. По всем законам логики, он должен присутствовать на вскрытии могилы жены хотя бы для того, чтобы до конца продемонстрировать свою уверенность в том, что там похоронена действительно его жена. И что эксгумация для него сейчас – не что иное, как осквернение могилы и памяти его горячо любимой жены. Он набрал номер Тарасова, чтобы выяснить, дома тот или нет. Ответом были лишь долгие гудки. Значит, он уже выехал. Прокурор, в присутствии которого должно производиться вскрытие могилы, вероятно, тоже в пути. Вадим позвонил в лабораторию и связался с экспертом, который должен был прислать заключение по поводу экспертизы черной шапки, которая была надета на голову трупа настоящей Эммы Майер. Его звали Василий Кречетов.

– Василий? Привет. Я насчет шапки. Ничего?

Вадим сказал «ничего», поскольку не верил в то, что результат экспертизы может хоть как-то пролить свет на личность человека, которому принадлежала эта шапка. Шапка как шапка, обычная, вязаная, черная, шерстяная. Что еще можно выжать из этой несчастной шапчонки? Да таких шапок на рынке – тысячи!

– Я бы так не сказал, – ответил вдруг Василий. – Шапочка-то оказалась весьма интересной. Неординарной даже, я бы сказал.

– Тогда я к тебе сейчас приеду.

– Приезжай.

Он тут же перезвонил Валентине. Их план заполучить эту шапку хотя бы на пару минут, чтобы Валентина успела надеть ее на себя и попытаться что-нибудь увидеть, был составлен утром, а потому Валентина, все еще находясь в гостинице, ждала этого звонка и была готова в любую минуту поехать с Вадимом в научно-исследовательскую лабораторию судебных экспертиз.

– Я сейчас за тобой приеду. Ты как?

– Нормально. Звонила на работу, мне сказали, чтобы я пришла за зарплатой… Знаешь, что я еще вспомнила? Незадолго до того, как убили Анну, мне позвонил один мой приятель-компьютерщик, у него появилась новая игра, которую я давно жду. Так, ничего особенного, живые человечки, которые ходят друг к другу в гости, строят дома, любят друг друга…

– Понятно. Короче, я еду… Не горюй, купим мы тебе эту игру, но пока тебе домой рано. Не торопись. Вот поймаем эту гадину, тогда вернешься домой… На работу тоже пока не ходи. Если тебе нужны деньги, я дам сколько нужно. Не следует рисковать, как ты не понимаешь…

– Ты переживаешь за меня? – задышала Валентина в трубку, и Вадим почувствовал волну теплоты, охватившую его при воспоминании о ней. Он так и не понял, когда же он впервые испытал к ней ту нежность, которая до сих пор жила в нем и рвалась наружу всякий раз, как Валентина оказывалась рядом. Когда? Ведь еще недавно он видел в ней просто Валю Орлову, девушку, которую ему хотелось оберегать, о которой хотелось заботиться. Так, может, его влекло к ней с того самого дня, когда он впервые увидел ее в больнице? Влекло, но он не понял этого… А иначе зачем ему было переезжать к ней, ложиться с ней в одну постель, при том что он в то же время спал с Анной Майер? При воспоминании об Анне сердце его забилось сильнее. Он до сих пор не мог свыкнуться с мыслью, что ее нет в живых.

"…Ведь это я все затеяла…» – «Но зачем? Зачем ты, именно ты все это и затеяла?» – «Я – за здравый смысл, понимаешь? Пусть это мелочь – это платье… Но все равно, она не могла его надеть, понимаешь? Вот поэтому-то я и пришла к тебе, чтобы сказать об этом. Согласна, это был импульсивный поступок. Но он был. Значит, кому-то там… наверху, было угодно, чтобы я это сделала. Представь себе, что к тебе приходит человек и говорит, что я вышла замуж за Алексея. Ты бы поверил?» – «Ты? За Алексея, которого ты ненавидишь?..»

"…Да, да, это я отправляла эти посылки… Я думала, что ты раньше догадаешься об этом…»

Раздался телефонный звонок. Вадим взял трубку и услышал голос Васильева:

– Гарманов, привет. Мы выяснили, кому принадлежала машина, старый белый «мерс», который видела Тамара Седова. Нашлись свидетели, которые запомнили часть номера…

– И кому же?

– Помнишь, я тебе говорил о заведующем лабораторией института, в котором работала Эмма Майер? Аксюта Михаил Ильич. Это его машина… Его уже арестовали.

Глава 27

– У нас мало времени, – сказал мне Вадим с порога, схватил меня за руку и потащил за собой. Я видела, что он чем-то расстроен, а потому не смела задавать ему лишние вопросы, которых у меня накопилось много. Я едва успела одеться и запереть за собой дверь гостиничного номера и выбежать за ним в коридор. Он уже вызвал лифт. Я понимала, что мы едем в лабораторию судебных экспертиз. Я была готова к тому, чтобы всеми правдами и неправдами заполучить шапку человека, имеющего отношение к убийству Эммы Майер. Понятное дело, я тоже нервничала. Звонок на работу, который я себе позволила и который должен был вернуть меня хотя бы на некоторое время в мою прежнюю жизнь, тоже стал для меня эмоциональной встряской. Уже после того, как одна из сослуживиц сказала мне, что меня несколько раз приглашали в бухгалтерию за зарплатой, я вдруг представила себе, что думают обо мне на работе, какие мерзкие сцены насилия рисуют себе погруженные в мир цифр коллеги. Какие ассоциации вызывает у них одно упоминание моего имени? Смогу ли я вернуться к ним и занять свое прежнее место за компьютером? Смогу ли забыть все, что произошло со мной, или, наоборот, вспомнить? Вот о чем я хотела поговорить с Вадимом, но так и не решилась.

Мы мчались в лабораторию со скоростью ветра. Вадим всю дорогу молчал. Потом напомнил мне про эксгумацию. Это слово вообще повергло меня в уныние. Я вспомнила Баську. И уже перед тем, как войти в здание и подняться к эксперту с птичьей фамилией Кречетов, Вадим произнес:

– Он сказал, что шапка интересная. Но что может быть интересного в шапке, ума не приложу…

Кречетов оказался высоким и худым парнем в очках и с жидкой желтой бороденкой. Однако он понравился мне сразу своей открытой улыбкой, и я немного расслабилась.

– Это Валентина, ты можешь говорить при ней… – сразу пояснил Вадим, следуя за Кречетовым в маленькую комнатку отдыха, где на столике стояла кофеварка, чайник, чашки и банки с чаем и сахаром.

– Значит, так, шапка. – Кречетов достал из ящика стола завернутую в целлофан черную шапку и стал нервно мять ее в руках. – Как я уже сказал, шапка интересная. В том смысле, что таких шапок на рынке ты не найдешь. Это дорогая шапка фирмы «Goldsboro», которую можно купить, скажем, где-нибудь в Альпах, в фирменном магазинчике дорогого горнолыжного курорта, или в Берне, в отеле, где останавливаются звезды. Шапка мужская, но размер небольшой. Изнутри на ней сохранились пятна от крема, скорее всего, предназначенного для ухода за кожей женского лица и содержащего в себе вытяжку из плаценты. К сожалению, мы не смогли определить название этого крема и фирмы-производителя. Сейчас в продажу выброшено довольно большое количество подобных плацентарных кремов, но ни один из них по своему составу не подходит к тому, что мы обнаружили на шапке. Но тебе будет небезынтересно узнать, что такой же крем обнаружен и на коже лица женщины, чей труп найден в загородном доме и предположительно принадлежит Эмме Майер. Зная о том, что ты придешь, я попросил Глыву передать сюда с оказией и свое заключение. Ты уж извини, но я полюбопытствовал…

– Где оно?

Кречетов достал из того же ящика стола пластиковый файл с заключением, и Вадим углубился в его изучение. Я же, следуя нашему с Вадимом уговору, решила отвлечь Кречетова, чтобы у меня появилась возможность взять на время шапку. Самое простое, что могло прийти на ум, это не отказаться от предложенной чашки кофе. К счастью для меня, воды на столе не оказалось, не было здесь и водопроводного крана, поэтому Кречетов, оставив нас с Вадимом на какое-то время одних в комнате, вышел с чайником и, судя по его долго удаляющимся шагам, отправился куда-то в другой конец коридора. Я, не дожидаясь команды Вадима, схватила пакет, вытряхнула из него шапку и надела. И тотчас оказалась в залитом янтарным сиянием просторном зале. Всюду были высокие готические окна с цветными витражами, в лицо бил неестественно яркий свет, а рядом со мной на столе высилась гора экзотических фруктов. Вокруг меня находились люди, похожие на лакеев, в руках они держали подносы с жареными индейками и пирожными, а прямо передо мной стоял высокий худой человек в толстом вязаном свитере, и я бойко, не своим, разумеется, голосом разговаривала (точнее будет сказать, разговаривал) с ним. Я сделал знак лакеям, и они тотчас скрылись. Мы остались наедине с человеком в свитере. И я, поправляя золотую шпагу на боку и сдувая со лба длинную челку, спросил, обращаясь к нему:

– Как тебя зовут, отрок?

– Том Кенти, с вашего позволения, сэр, – ответил мне этот непонятный человек, постоянно кивая мне, словно соглашаясь заранее с тем, что я скажу.

– Странное имя. Где ты живешь?

– В Лондоне, осмелюсь доложить вашей милости. Двор Отбросов за Обжорным рядом.

– Двор Отбросов! Еще одно странное имя!.. Есть у тебя родители?

– Родители у меня есть. Есть и бабка, которую я не слишком люблю – да простит мне господь, если это грешно!.. И еще у меня есть две сестры-близнецы – Нэн и Бэт.

– Должно быть, твоя бабка не очень добра к тебе?

– Она ни к кому не добра, смею доложить вашей светлости. В сердце у нее нет доброты, и все свои дни она творит только зло.

– Обижает она тебя?

– Лишь тогда она не колотит меня, когда спит или затуманит свой разум вином. Но как только в голове у нее проясняется, она бьет меня вдвое сильнее.

– Как? Бьет? – вскрикнул я.

– О да, смею доложить вашей милости!

– Бьет! Тебя, такого слабосильного, маленького! Слушай! Прежде чем наступит ночь, ее свяжут и бросят в Тауэр. Король, мой отец…

– Вы забываете, сэр, что она низкого звания. Тауэр – темница для знатных.

– Правда! Это не пришло мне в голову. Но я подумаю, как наказать ее. А отец твой добр к тебе?

– Не добрее моей бабки Кенти, сэр… Отлично, отлично!

Я поднял руку и потрогал край бархатной шапочки. Я вспотел так, что с меня пот катил градом. Ко мне тотчас подбежала пухленькая женщина в джинсах и красной майке и принялась зачем-то пудрить мне нос…

Я снял бархатную шапочку – видение закончилось, – одновременно я сняла черную горнолыжную шапку фирмы «Голдсборо» и оглянулась. Передо мной стоял Кречетов и с удивлением смотрел на меня.

– Леди захотела примерить шапку?

Мне было жарко и душно, и, хотя все уже было позади, меня словно бы еще преследовал запах пудры и какого-то крема. Одежда прилипла к спине, я почувствовала острую необходимость вымыться. Рядом, так до сих пор не проронив ни звука, сидел и внимательно читал заключение судмедэксперта Вадим Гарманов. Он словно ничего не видел и не слышал вокруг себя.

– Извините. – Я сунула шапку обратно в пакет и села на предложенный стул рядом с Вадимом. Тронула его за рукав: – Вадим… Ау…

Он оторвался от чтения и шумно вздохнул.

– Эмма Майер умерла приблизительно две недели назад, то есть в начале ноября, в первых числах. Умерла от кровоизлияния в мозг. Причиной кровоизлияния мог быть удар тупым предметом по затылку или же падение… Короче говоря, Эмму могли убить, ударив ее тупым предметом по затылку… Василий, а что с волосами, которые я отдал тебе в посылочной коробке? Кому они принадлежат?

– Это отдельное заключение, я сейчас его принесу. Могу лишь сказать, что они сострижены с трупа Эммы Майер, того самого трупа, результат вскрытия которого ты сейчас держишь в руках. Мы все тщательно проверили. Больше того, на волосах также обнаружены частицы того самого плацентарного крема, о котором упоминается в заключении Глывы и частицы которого мы обнаружили на внутренней стороне черной горнолыжной, как мы ее называем, шапки.

Кречетов снова вышел. Вадим посмотрел на меня.

– Ты извини, я забылся… Что с шапкой? Надевала?

– Надевала, – сказала я, снова испытывая чувство, похожее на угрызения совести за то, что я отвлекаю такого серьезного человека, как Вадим, от важных дел, собираясь рассказать ему очередную нелепую сказку или, точнее, плод больного воображения. – Но я даже не знаю, как тебе объяснить, что я видела… Понимаешь, я на какое-то время перенеслась в другой век, в другое время… Сильно било в глаза…

– Кто бил в глаза?

– Да нет, ты не понял… Сильный свет бил в глаза, я была мужчиной или мальчиком, я так и не поняла… – Я попыталась передать ему тот диалог, который произошел между мною и долговязым мужчиной в вязаном свитере. И Вадим, к счастью, слушал внимательно, не перебивая.

– Как ты сказала: Том Кенти? Двор Отбросов за Обжорным рядом? Разве ты не поняла, откуда это?

– Поняла, но только непонятно, какое отношение к этому имела я, точнее, тот человек, которым я была в эту минуту? Марк Твен, «Принц и нищий», это понятно… Но если я, к примеру, была принцем, то почему вместо нищего был этот мужик? Кто он такой? И кто была та женщина, которая подбежала ко мне и принялась пудрить мне нос?

Но Вадим не успел ответить. Вернулся Кречетов с еще одним файлом в руках.

– Будешь мне должен, – сказал он, протягивая заключение Вадиму. – Одной бутылкой коньяку не отделаешься. Учти, с волосами мы работали во внеурочное время.

– Старик, сочтемся. Я очень тебе обязан. С меня литр рома, идет?

– Идет. Но бочка рома все же лучше литра… – Кречетов подмигнул Вадиму. – Я могу вернуть шапку, вижу, ты что-то задумал… Забирай, только подпиши бумагу…

Мы вышли из лаборатории с трофеями: три заключения и пакет с черной шапкой. Сели в машину.

– Ты хочешь сказать, что мой компьютер, я имею в виду голову, глючит и выдает мне сцену из детского спектакля? Или фильма? – И тут меня осенило. – Вадим, я, кажется, все поняла… Фильм! Это был фильм «Принц и нищий», и я играла принца… А поскольку актер один и он не мог раздвоиться, то вместо него мне отвечал, скорее всего, режиссер, а этот яркий свет – это свет софитов, направленный мне в лицо во время съемки! А эта женщина, которая пудрила мне нос, – гримерша…

– Но разве принц мог носить на голове горнолыжную шапочку?

– На мне была бархатная шапка или берет, я это чувствовала руками… Но под беретом могла быть и эта черная шапка.

– Слушай, – вдруг в сердцах воскликнул Вадим, – как же мне надоели эти шапки и береты! У меня голова идет кругом от твоих фантазий, от всей этой чуши… Я уста-а-ал!

Услышав такое, я почувствовала, как щеки мои запылали. Я выскочила из машины и бросилась бежать. «Все кончено, кончено…» Холодный ветер обжигал мое лицо, путал развевающиеся волосы. «Где ты живешь?» – пульсировало у меня в голове и отдавалось эхом по всей улице. «В Лондоне, осмелюсь доложить вашей милости. Двор Отбросов за Обжорным рядом».

Глава 28

Она бежала, удаляясь от меня все дальше и дальше, и у меня не было сил бежать за ней. Я словно знал, видел, что будет, если я ее все-таки догоню. Она, рыдая, кинется мне на шею, а я должен буду ее успокаивать. Она будет ждать от меня теплых слов, извинений, и я должен буду ей лгать, что верю во все то, что она мне говорит. А я не верил, не верил и не хотел верить! При чем здесь «Принц и нищий»? Мне казалось уже, что это не она, а я схожу с ума и слышу какие-то посторонние голоса, вижу людей, которых никогда прежде не видел…

Валентина растворилась в толпе прежде, чем я успел сообразить, что потерял ее навсегда. Я понимал, что теперь она ко мне не вернется. Скорее всего, придя в себя, она поедет в гостиницу. Соберет вещи и отправится домой. И если я позвоню ей, она уже не возьмет трубку, а если приду к ней – увидит меня в «глазок» и не откроет дверь. Я сорвался, сорвался. И началось все с Тарасова, который буквально выставил меня за дверь. Он словно смеялся мне в лицо, когда я говорил ему очевидные вещи. Но теперь, когда у меня на руках было доказательство того, что волосы, полученные им по почте, сострижены с головы покойной Эммы Майер, которую он не захотел опознавать, я мог арестовать его за лжесвидетельство. Но, с другой стороны, Анна сама призналась в том, что это она отправляла ему эти посылки, и получалось, что она была причастна к смерти своей сестры. А если была причастна она, то почему бы не предположить, что к смерти Эммы приложил руку и Алексей, с которым Анна перед самой своей смертью все же нашла общий язык и даже подыграла ему там, в морге?.. Что за тайна крылась в отношениях Тарасова со своей свояченицей? Неужели они убили Эмму ради того, чтобы остаться вместе? Или ради денег? И откуда деньги?

Это были интересные вопросы, и я очень надеялся, что на них-то мне и ответит Аксюта, тот самый Михаил Ильич Аксюта, заведующий лабораторией, где работала Майер. Если деньги, которые приносила в дом Эмма Майер, имели отношение к его лаборатории, то это уже попахивало преступлением в государственном масштабе. Тема клонирования не шла у меня из головы…

Я вернулся в прокуратуру и уже минут через сорок сидел в кабинете напротив благообразного человека в сером твидовом костюме. Спокойное лицо, одухотворенный взгляд, бледные розовые руки, сложенные на коленях.

– Ваша фамилия?

– Аксюта Михаил Ильич.

– Где вы работаете?

– В Научно-исследовательском институте генетики и селекции промышленных микроорганизмов. Заведующим одной из лабораторий.

– Как давно вы работаете в институте?

– Почти двадцать пять лет.

– Чем занимается ваш институт? Клонированием?

– Это довольно сложный вопрос, как вопрос о клонировании вообще… Не думаю, что вы пригласили меня сюда для того, чтобы обсудить проблемы клонирования, возникшие на экспериментальной ферме Калифорнийского университета, где два из трех последних оставшихся в живых клонированных теленка умерли… Стоит заметить, что изначально стадо состояло из двадцати восьми телят… Что вам еще рассказать о клонировании?

– Вот так прямо и умерли?

– Может, вам интересно узнать, что группа российских и японских ученых прибыла в Якутию для проведения раскопок останков исчезнувших животных, мамонта, к примеру? Могу лишь сказать, что для клонирования планируется обнаружить образец ДНК замерзшего мамонта, который будет перенесен в клетку ближайшего родственника исчезнувшего животного. По мнению профессора японского университета Кинки Акиры Иритани, лучше всего для выделения ДНК подошла бы замороженная сперма мамонта, однако вероятность ее обнаружения слишком мала… Могу рассказать еще о проектах, связанных с клонированием сибирского тигра, степного льва, гигантского оленя, а также шерстистого носорога, вам это интересно?

Он просто издевался надо мной, но мне почему-то доставляло удовольствие слушать его. Его речь отличалась мягкостью, иронией и особым, интеллигентным звучанием, что не так часто услышишь в стенах прокуратуры.

– Да, вопросы клонирования действительно занимают меня, как и всякого нормального человека. Но больше всего меня интересует, чем занимается, в частности, ваша лаборатория, ваш институт?

– Не думаю, что наши исследования могут быть как-то связаны с истинной целью моего задержания…

– И все же… – Я хотел выяснить, чем же таким особенным занимается его лаборатория, работники которой, возможно, зарабатывают приличные деньги в валюте. Хотя это была лишь версия, поскольку Эмма Майер могла пользоваться совершенно другим источником средств. – И все же…

– Извольте. Мы пытаемся создать искусственную паутину. Мы изучаем работу желез, вырабатывающих паучий шелк, и наш институт сумел выделить и расшифровать ген, ответственный за синтез нити… Вам по-прежнему интересно это слушать?

– По правде сказать, я меньше всего мог подумать о том, что кому-то интересно и полезно создавать искусственную паутину. Но раз такой крупный институт занимается этим, работает над этой проблемой, следовательно, она в дальнейшем может принести немалую пользу государству… Вот мне и хотелось бы узнать, как щедро государство оплачивает работу своих ученых? У вас большая зарплата?

– Поверьте, совсем небольшая. Но хватает, чтобы не умереть с голоду и оплатить квартиру. Вы бы с этого и начали, господин Гарманов… Но я не думаю, что и этот вопрос вас занимает сейчас больше всего. Вас интересует зарплата одной из моих подчиненных, не так ли? Вас занимает история жизни и смерти Эммы Майер? – И тут Михаил Ильич посмотрел на меня таким долгим и пронзительным взглядом, что мне стало даже не по себе.

– Да, – сдался я. – Я хотел бы спросить вас, что вам известно об Эмме Майер… Люди, с которыми она общалась последние два года, утверждают, что у Эммы появилось много денег. Это бросалось в глаза. Вот поэтому я и хотел выяснить, какими же проблемами занимается ваш институт, где так много платят даже простым лаборанткам.

– У Эммы был ничтожно маленький заработок. Больше того, она практически не работала у нас, а только числилась. Ее зарплату я делил поровну между теми сотрудниками, которые, как мне казалось, работали с полной отдачей. Я давал им премии, взятые из жалованья Эммы, но, поверьте мне, это были жалкие крохи…

– Но тогда где же проводила время ваша сотрудница, ваша подчиненная, если не в институте?

– Я не знаю.

– Но почему вы покрывали ее отсутствие? Какие у вас с ней были отношения?

– Самые теплые, дружеские. Эмма была мне очень благодарна за то, что я не вмешиваюсь в ее жизнь и, как вы говорите, покрываю ее отлучки. Поверьте, они никак не связаны с жизнью нашей лаборатории. И, конечно же, они не имеют никакого отношения ко мне лично. Мы никогда не были с Эммой любовниками, хотя она была исключительной женщиной. И если бы вы знали ее лично, вы бы поняли меня как мужчина.

– У Эммы был другой мужчина?

– А разве сейчас, когда ее нет, это так уж и важно? Она погибла в автокатастрофе около полумесяца тому назад, а круги по воде идут до сих пор?

– У нас есть основания полагать, что Эмма погибла не своей смертью, что ее убили.

– Но мне ничего об этом не известно.

– Поймите, Михаил Ильич, вы не обязаны хранить чужие тайны, особенно женщины, которой уже нет в живых…

– Ошибаетесь, Вадим Александрович. Эммы нет, это так, и я скорблю о ней, но это не дает нам, живым, права глумиться над ее памятью…

– Эмма не погибла в катастрофе, она погибла совершенно иначе, не сгорела в машине, как считалось прежде. Ее труп был обнаружен два дня тому назад в загородном доме семьи Тарасовых, то есть в ее же собственном доме. И человек, который привез туда мертвое тело, находился в вашей машине, Михаил Ильич. Теперь вы понимаете, почему мы вас задержали?

– В моей машине?

– Да. У нас есть свидетели, которые видели вашу машину возле ворот дачи Тарасовых. Кроме того, видели и вас, Михаил Ильич, в тот момент, когда вы выносили пустую коробку из-под телевизора из дома Тарасовых. Вероятно, в этой же коробке вы привозили и труп Эммы Майер. Мне ничего не стоит пригласить сюда свидетелей для вашего опознания… Ведь это были вы? Вы привезли труп Эммы? Я не знаю, что двигало вами, когда вы решили перевезти труп на своей машине и на глазах соседей…

– Но ведь поселок был пустой, нежилой, – устало проговорил Аксюта и достал платок, промокнул им выступивший на небольшой, начавшей лысеть голове капли пота. – Понимаете, я должен был это сделать… И я это сделал…

Глава 29

В гостинице мне было больше делать нечего, и я решила вернуться домой. Пора было начинать новую жизнь. Без Вадима, без расследований, без страха за свою жизнь, без любви. Жить так, как я жила до тех пор, пока не встретила Вадима. Я позвонила на работу и попросила соединить меня с бухгалтерией, где мне подтвердили, что моя зарплата ждет меня. Я сделала себе перевязку – смазала начавшие рубцеваться раны и глубокие царапины на теле пахучей мазью и, приложив марлевые салфетки, залепила их пластырем, после чего выпила пару красненьких таблеток и спокойно вышла из квартиры. Спустилась в метро и уже через час входила в знакомую дверь нашего стерильного офиса. Замелькали знакомые лица, я только успевала здороваться со всеми. Всюду пахло кофе и сигаретами. Я тоже захотела выпить кофе и покурить, что и сделала, как только достигла своего законного рабочего места. Небольшой уютный закуток из прозрачного пластика с большим столом, компьютером, шкафчиком со стопками аккуратных синих толстых папок. А внизу – полочка с корзинкой, набитой шоколадом и печеньем. Моя отрада, моя каждодневная гастрономическая радость. «Привет, как дела?» – «На работу скоро?» – «Мы без тебя соскучились»… Дежурные фразы, любопытные взгляды, неискренность, фальшь, презрение…

Ко мне подошел мой начальник, холеный, лощеный, красивый и холодный, как кусок льда в стакане мартини.

– Привет, Валентина, рад тебя видеть в добром здравии… Я знаю, что с тобой произошло, но не бери в голову… Главное, что ты здорова, а все остальное – выброси из головы. Я выписал тебе премию и хочу тебя заверить, что, как только ты поправишься, сможешь сразу же вернуться на свое рабочее место…

– Спасибо. А вы не видели случайно ключ от моего стола? Мне бы хотелось кое-что забрать, книги, некоторые документы, диски…

– Насчет ключей обращайся к Герману, он по этой части волшебник, сама знаешь…

Я знала, что наш компьютерщик Герман волшебник не только по части пропавших ключей, но и во многих других отношениях. Сколько раз он спасал тексты и таблицы, считавшиеся уже потерянными. Он творил прямо-таки чудеса, выискивая в останках сгоревших винчестеров нужные файлы. Все его у нас в фирме просто боготворили. Вот и сейчас он понадобился мне, чтобы попытаться открыть ящик письменного стола, а заодно я хотела попросить его дать мне напрокат новую версию моей любимой игры «Живые человечки». Я знала, что у него есть пусть и пиратская, но качественная копия этой игры, он звонил мне домой, говорил об этом. Звонил в тот самый день, когда погибла Анна Майер. Может, он и приходил, но, увидев милицейские машины возле подъезда, вероятно, так и не решился подняться и позвонить. Я отправилась искать его по кабинетам и этажам. Мне отвечали, что он был, что должен где-то быть, но прошло уже полчаса, а Германа я так и не нашла. Я заглянула в кабинет своего начальника. Он мирно и с наслаждением курил, глядя в окно. Увидев меня, опустил ноги со стола, извинился и, склонив голову набок, уставился на меня своими холодными глазами, как бы спрашивая меня, зачем я пришла и что мне, собственно, от него нужно.

– Я ищу Германа…

– Думаю, он еще в буфете. Да, он точно в буфете, я его видел там совсем недавно… Подожди, не уходи, Валентина. Раз уж ты пришла ко мне, могу я тебя спросить? Присядь…

– О чем? – Я уже успела пожалеть, что заглянула к шефу.

– Они нашли его?

– Нет. – У меня внутри все похолодело. Извинившись, я буквально вылетела из кабинета. Спустилась в бухгалтерию, получила деньги и неожиданно в коридоре столкнулась нос к носу с Германом. Высокий, крупный, полноватый Герман, увидев меня, расплылся в улыбке. Мы всегда симпатизировали друг другу.

– Валентина, привет! Ужасно рад тебя видеть. Мне сказали, что ты ищешь меня.

– Ключ…. У меня потерялся ключ от письменного стола. Раньше он торчал прямо из замка, в ящике у меня нет ничего секретного, так, диски, конфеты… Ты не мог бы попытаться открыть его?

– Да здесь практически все ключи одинаковые… Не переживай, отопрем сейчас твои конфеты… Но перед этим я хотел бы тебе сказать кое о чем… Я звонил тебе вчера, ты же помнишь…

– Да, но в нашем доме произошел… один несчастный случай… Я здесь ни при чем…

– Я знаю, я приезжал, видел кучу милицейских машин. Я ведь шел к тебе вовсе не из-за диска. Мне надо с тобой поговорить, Валентина.

– Что-нибудь о моем увольнении? – Я не представляла себе, что с Германом можно говорить о чем-то, помимо работы и игр. Но об играх он не стал бы говорить таким таинственным и серьезным тоном. – Меня собираются сократить?

– Нет, я не об этом… Ты хотя бы что-нибудь помнишь, что с тобой произошло?

– Герман! – рассердилась я. – Тебе-то что?

– Это очень важно, потому что я кое-что нашел…

– Нашел?

Мы устроились с ним на подоконнике в самом конце коридора, Герман угостил меня сигаретой и снова спросил, помню ли я что-нибудь из того дня, когда убили Баську.

– Если честно, то ничего. Абсолютно. Кроме того, что я была в магазине, где покупала печенье и шоколад. Но в чем дело? Не тяни!

– И где теперь этот шоколад и печенье?

– На экспертизе, но результатов никаких… Там отпечатки только моих пальцев. Послушай, Герман, мне не хочется обсуждать с кем-либо, даже с тобой то, что произошло со мной…

– Что у тебя пропало?

– Сумка, мобильник… Денег в сумке почти не было, так, мелочь одна…

– Мобильник… Так я и знал! – Глаза Германа сверкнули, и на щеках выступил румянец. – Мобильник! Я нашел твой мобильник, я видел его! Ведь он отличается от остальных, если ты помнишь…

И я вспомнила, что Герман знал кое-что о моем мобильнике, чего не знал никто другой. Ведь именно он в прошлом декабре, накануне Нового года, скачал из Интернета рисунки к панелькам и раздаривал всем налево и направо. Мне, к примеру, он подарил цветную панельку с тропическими бабочками, а в углу сам, собственноручно вывел маркером сердце, пронзенное стрелой. Такой панельки не было ни у кого в нашей фирме. И вот сейчас он говорил нечто такое, что в корне меняло дело. Он где-то видел мой запоминающийся мобильник. Но где?

– Герман, я тебя сейчас убью… Где ты его видел? Где?

– У Фефера.

Фефер – фамилия нашего шефа. Фефер Борис Моисеевич.

– У Бориса? Но этого не может быть.

– Тогда вспоминай, может, ты оставила его у него в кабинете перед тем, как выйти в тот день отсюда?

– Герман, – я затянулась сигаретой и подумала, что мне все это снится, – ну что такое ты несешь? Как это я могла оставить свой мобильник у Фефера? С какой стати? Я что, хожу к нему в кабинет? Да я не помню, чтобы он когда-нибудь вызывал меня к себе. Вот и сегодня заглянула к нему (сама не знаю, как это получилось!) только для того, чтобы спросить, не видел ли он тебя. Понимаешь, я кожей, сердцем, всем своим нутром чувствую, что он хочет меня уволить… Да, вот еще что. Он, представляешь, спросил меня, не поймали ли того… Потом еще что-то насчет премии сказал… Герман, где именно ты видел мой мобильник?

– Говорю же, у него, но только не в кабинете, а в комнате отдыха. У него же там еще один компьютер стоит. Так вот, он стал глючить, отключается и все такое, словом, я сказал, что ему надо заменить видеокарту. Понятное дело, что я был в этой комнате, сидел долго, работал… И вдруг увидел твой телефон. Он торчал из внутреннего кармана пиджака, который висел в шкафу. Дверца была открыта, а пиджак висел не на плечиках, а на крючке, словно он повесил его впопыхах. Я увидел часть изнанки пиджака, внутренний карман… Понимаешь, телефон, как шариковую ручку, зацепили за край кармана, или же он зацепился сам. Но я увидел твоих бабочек… А как увидел, так понял, что не успокоюсь, пока не подойду и не рассмотрю поближе. Я сначала подошел к двери, чтобы убедиться, что Фефер находится довольно далеко от комнаты отдыха, и только после этого осмелился подойти поближе и даже взять в руки телефон. Валентина, это твой мобильник, даю голову на отсечение. Там же, если ты помнишь, есть сердце, пронзенное стрелой, я сам тебе его нарисовал красным маркером. Но для достоверности я просмотрел меню и, когда увидел слово «Mama» и соответствующий ему длинный номер с кодом 3832, заглянул в свою записную книжку и обнаружил, что это код… Новосибирска. Ведь твоя мать живет в Новосибирске?

– Да… Это мой телефон. И он у Фефера? Послушай, Герман, мне надо срочно позвонить…

Но, тут же вспомнив о том, как я рассталась с Вадимом, я передумала звонить кому бы то ни было. Фефер. Подумаешь, мобильник! Ну и что? Он мог найти его на улице. Но на какой улице? Уж не на улице ли Бахрушина?

– Послушай, Гера, может, мне прямо спросить у него, каким образом в кармане его пиджака оказался телефон?

– Конечно, его могли подкинуть, чтобы подставить его… Но тогда почему же он никому не сообщил о находке?

– А если бы ты, к примеру, нашел мобильник, ты что, сразу же потащил его в милицию?

– Не знаю… – растерянно проговорил Герман. – Вообще-то, ты права. Скорее всего, я оставил бы его себе. Ведь он же денег стоит. Но у Фефера и так много денег, он может позволить себе хоть сотню мобильников.

– Посуди сам, разве наш Борис похож на убийцу?

– Ты так говоришь, будто знаешь, как могут выглядеть убийцы… Убийца – такой же человек, как и мы с тобой. Так что там с твоим ключом?

– Его нет. Может, уборщица его куда-нибудь убрала, не знаю… Ты поможешь мне открыть? У меня в столе диски, конфеты… Хотя это сейчас не так уж и важно. Мобильник, вот что занимает меня сейчас больше всего.

– А диск?

– «Живые человечки»? – Я выдавила из себя улыбку. – У тебя он с собой?

– В кармане куртки. Пойдем, я открою тебе твой стол, а потом принесу диск…

Я вышла на улицу, когда у всех начался обеденный перерыв. Перед глазами стоял Фефер, убивающий Баську… То, что он мог бы попытаться изнасиловать нас обеих, не укладывалось в голове. Конечно, надо было позвонить Вадиму, но я не могла заставить себя сделать это. Мне предстояло провести вечер в полном одиночестве дома. Возможно, перед телевизором, но не перед экраном компьютера – Герман оставил диск дома, но обещал занести часов в девять вечера. А жаль, эта невинная игрушка надолго отвлекла бы меня от реальной жизни, избавила бы от кошмара.

Перед тем как отправиться к метро, я зашла в гастроном, тот самый гастроном на Арбате, где в день встречи с убийцей покупала датское печенье и шоколад, и, лишь выйдя оттуда, отчетливо вспомнила, где и как мы в тот вечер встретились с Баськой…

Глава 30

Валентина звала ее Баськой. Хотя на самом деле ее звали Катей. Девушка, от которой невозможно было отвести глаз. Она стояла, залитая солнечным светом, и волосы ее словно полыхали огнем. Ослепительная улыбка открывала ряд чудесных белых зубов. Она смеялась беспричинно, громко, заразительно, так, словно она – самая счастливая, словно ей легко и весело жить в этом мрачном, полном мерзостей мире. Точно так же смеялась и та женщина, которая до слез, до истерики хохотала над его мужской несостоятельностью. Он уже не помнил, как ее звали, кажется, Татьяной. Она была пьяна, когда раздевала его, когда целовала его в губы и просила, чтобы он… ее… Да, она сказала это слово, грубое, емкое и режущее слух невинного подростка. Тогда еще невинного. Она повторяла это слово много раз, возбуждая его, заводя, зажигая, и он ничего не мог поделать, не мог сбежать, не мог не остаться с ней в комнате, где она заперла его от гостей, от веселой и пьяной свадьбы. Он даже не помнил, чья это была свадьба, зато помнил, как Татьяна, его соседка по столу – красивая, пышная, крепкая женщина с полной грудью и сладким запахом тела, – выпив слишком много, притянула его к себе и шепнула в ухо: «У них своя свадьба, а у нас – своя», – и увлекла за собой в какую-то дальнюю комнату большого частного дома, в тишину, в спасительный полумрак. Там, скрытые от глаз людских, они почувствовали себя свободно и раскованно. И там же он впервые увидел пьянящее женское тело, тяжелые груди, крепкий округлый женский зад, нежные шелковистые колени, мягкий белый живот и черный, похожий на замутненную стрелу, треугольник жестких волос; и стрела эта указывала ему направление… Женщина, схватив его за голову, притянула к своим коленям, которые сразу же разомкнулись, как лепестки большого, горячего цветка, и он утонул в жарком женском тепле, как в молоке. От запаха женщины он перевозбудился и долго не мог взять в толк, что же от него требуется. Он, распаленный, прикасался к женщине так, как если бы боялся обжечься. А она смеялась, смеялась так, что он почувствовал от этого смеха, как от ударов, реальную боль в теле, в том месте, которое у него полыхало огнем. И лишь когда нежный и прохладный женский рот остудил его и он судорожными движениями освободился от накопившейся в нем мужской энергии, его охватило чувство, похожее на ненависть. Ему вдруг захотелось разорвать рот женщины руками, разорвать всю женщину пополам, чтобы только не слышать ее ненормального и убивающего его смеха… Она, расслабленная, бесстыжая, нахальная и хохочущая, требовала от него какого-то конкретного действия, чего он никак не мог произвести в силу своей невинности и незнания. Сексуальные отношения между мужчиной и женщиной в его представлении сводились к поцелуям и прикосновениям. Живущий в большом городе, но страдающий от одиночества, истинная причина которого крылась в нем самом, он мало что знал о той общей цели, ради которой женщина или мужчина соблазняли друг друга, прикасаясь друг к другу. Те книги, которые могли бы просветить его в вопросах пола, в особенности эротические романы, где все вещи назывались своими именами и механизм физической любви было невозможно не понять, после прочтения первых же страниц вызывали в нем желание, и он воспринимал это желание как болезнь, выражавшуюся в непонятном зуде, в физическом страдании, выхода которому он не видел. Понимая, что он не такой, как все, что его тело слишком болезненно реагирует на присутствие женщины, а тело неподвластно рассудку, он постепенно начал воспитывать в себе отвращение к женщинам. Он не желал подчиняться им и считал вселенской несправедливостью такое положение вещей, при котором женщина в силу своего природного устройства была всегда готова для любви, а мужчине бесконечно, на протяжении всей своей жизни приходится доказывать это.

После неудовлетворенной им Татьяны, которая в пьяной злости наговорила ему много оскорбительных слов, у него были и другие женщины. Но и с ними, вступая в близость, он внушал себе мысль, что использует их лишь для своих физиологических, чуть ли не гигиенических целей, как медицинскую склянку, которую после использования следует выбрасывать в посыпанный хлоркой помойный бак. Цинизм разросся в нем пышным цветом и уничтожил все то, что могло бы при встрече с достойной его девушкой превратиться в светлое и нежное чувство.

Настало время, когда его ненависть к женщинам и желание понять, в чем же заключается их сила, приобрели такие изощренные формы, что ему захотелось испытать на себе, каково это – быть женщиной. Он купил на рынке платье, женское белье, принес домой и надел все это на себя, встал перед зеркалом и вдруг… испугался той женщины, что предстала перед ним во всей своей неожиданной привлекательности. Пышные формы, нежный румянец на щеках, блеск в глазах… Увеличив грудь посредством поролона, нарумянив еще больше щеки, припудрив нос и накрасив губы, он добился того, что внешне ничем не отличался от женщины. Единственным, что могло бы выдать его пол, по его мнению, была растительность на лице и шее. Но с этой проблемой он научился справляться без особых усилий. Он смотрел на эту толстую бабу в зеркале, поднимал ей подол и возбуждался при виде своих же собственных круглых коленей, обтянутых прозрачными чулками. Но наибольшее возбуждение он стал испытывать на улице, когда к нему на том же рынке пытались приставать темпераментные грязноватые кавказцы, когда пытались ухватить за зад, ущипнуть, сказать что-то жаркое и нахальное прямо в ухо. Тогда он понимал, что быть женщиной проще, чем мужчиной, и желание восстановить справедливость и наказать женщину за это толкало его на насилие. В общей сложности он изнасиловал около двенадцати девушек и женщин. Причем каждую будущую жертву изучал долго, прежде чем решиться напасть на нее. Излюбленным местом его стал подъезд старой пятиэтажки, расположенной в квартале от того дома, где жил он сам. При выборе женщины учитывались всего лишь два фактора. Первый: он ненавидел эту женщину, потому что она громко и много смеялась. И второй: она в силу своего характера или семейного положения должна была сделать все возможное, чтобы скрыть произошедшее с ней. Все эти женщины жили поблизости, а две в этом же доме. Схема была предельно проста. Он, одетый во все женское, под разными предлогами заманивал женщину в подъезд, в особое место, именуемое в народе «колясочной», которая только в этом доме почему-то запиралась на ржавый засов и в которой дворничиха хранила щетки и ведра. Доставал газовый баллончик и выключал свою жертву. И после этого делал с ней что хотел… Потом, спустя час или больше, после того как женщина приходила в себя и выбиралась из подъезда на улицу, он следил за ней из окна подъезда дома, расположенного напротив. Ему доставляло удовольствие видеть, как страдает эта хохотушка, как, держась за живот и едва переступая ногами, медленно двигается в сторону своего жилища. После каждого такого случая ему приходилось сжигать ту женскую одежду, в которой он нападал на жертву, и покупать другую, чтобы его не узнали.

Несколько раз на него находило просветление, ему хотелось нормальных отношений, семьи, детей. И тогда он обращался за помощью к психологам. Как правило, его внимательно выслушивали, задавали вопросы, и каждый раз он сознавался себе в том, что не готов отвечать на них искренне. Ведь тогда ему пришлось бы рассказывать о том, что он нередко носит женскую одежду, что он изнасиловал уже несколько женщин, за что его могли бы привлечь к уголовной ответственности и посадить в тюрьму, где с ним расправились бы по своим жестоким законам, после чего он умер бы униженный, опозоренный, изуродованный…

Было у него и два контакта с мужчинами. Об этом тем более он не смог бы признаться никому, даже самому лучшему психологу, психотерапевту или даже психиатру. Кроме того, было кое-что и еще, что мешало ему раскрыться до конца. В беседе, длящейся не более получаса, внезапно возникал момент, когда ему начинало казаться, что психолог (а это, как правило, бывала женщина) задает ему вопросы из чистого любопытства. И тогда он начинал фантазировать. Он, забыв об истинной цели своего обращения, хотел показать себя нормальным и сильным мужчиной, а потому начинал рассказывать о своих сексуальных победах и похождениях. «Как ни странно, но в тот раз все закончилось отлично, ей было хорошо, и она рассказала мне об этом… Но больше мы с ней не встречались». – «А после этого были у вас отношения с другими женщинами?» – «Да, но все они развивались по одной схеме…» – «И поэтому вы решили обратиться за помощью?» – «Я уже не уверен, что мне нужна помощь». – «Но вы все-таки обратились ко мне за консультацией». – «Ну, наверное, я хотел бы разобраться в себе. Почему это со мной происходит».

Катю Басову он увидел, когда был женщиной. Увидел и был ослеплен ее красотой, грацией, изяществом форм. Красивая молодая девушка, заразительно смеющаяся до слез над тем, что ей сказала на ухо Валентина. Она была так хороша, соблазнительна и так преступно здорова на фоне его уже осознанной им психической болезни, заставляющей его носить женское платье и насиловать женщин на грязном полу «колясочной», что у него перехватило дыхание при мысли, что жизнь его кончена. Что у него никогда больше и ни с кем не будет нормальных отношений, что он не такой, как все, и что такие девушки, как Катя Басова или даже Валентина Орлова (которую он видел, кстати, почти каждый день и которая тоже временами вызывала в нем чувство восхищения), достанутся кому угодно, только не ему. И тогда он придумал, как сделать так, чтобы и Катя, и Валентина достались ему. Но не в «колясочной», а где-нибудь в более приличном и чистом месте… Однако первой была Савченко…

Глава 31

Вадим стоял перед дверью квартиры Валентины в нерешительности. Он и на этот раз знал, как дальше будут развиваться события и что произойдет в следующую минуту. Но ему было что сказать ей и было что предложить. Поездка в Раздоры без Валентины не имела смысла. Он позвонил. Подождал и позвонил еще раз. Нарочно посмотрел в «глазок», чтобы Валентина видела, кто пришел.

– Это я, открой… пожалуйста…

Она распахнула дверь, схватила его за руку и втянула к себе.

– Тсс… – Она приложила палец к губам и тщательно закрылась на все запоры. – Только тихо, тихо…

– Я должен перед тобой извиниться…

– Брось, все это пустяки по сравнению с тем, что должно произойти…

– Ты не одна?

– Пока одна.

Он с облегчением вздохнул. Хотя бы на первые минуты встречи его прогнозы не оправдались, и вместо женской истерики, выяснения отношений и упреков происходит пусть что-то непонятное, но в то же время интригующее, обнадеживающее.

– Что случилось?

– Случилось то, Вадим, что и должно было случиться.

– Ты говоришь загадками…

Валентина взглянула на свои часики и покачала головой:

– Сейчас половина девятого, так?

– Да, наверное… Так что случилось? Ты себя нормально чувствуешь?

– Вадим… – В глазах ее появились слезы. – Я все вспомнила.

Он не поверил своим ушам. Чего-чего, а этого он ожидал меньше всего. Все те новости, которые он приберег для этой встречи, померкли перед этой, ошеломляющей.

– У тебя есть пистолет? – вдруг спросила она шепотом.

– Есть… Но зачем он тебе? Ты что, знаешь, кто убил Басю?

– Да, знаю. И этот человек придет через полчаса.

Услышанное вызвало у Вадима шок. Валентина умела удивлять, потрясать. Ему вдруг подумалось, что до этого дня они оба, да и вся прокуратура, словно топтались на месте, пытаясь увязать вместе все, казалось бы, разрозненные нити следствия, касающиеся «асфальтовых девушек» и убийства Эммы Майер, а вот сегодня, буквально в один вечер, все раскрылось. Он, Вадим Гарманов, теперь знал, кто и при каких обстоятельствах убил Эмму Майер, а Валентина назовет ему сейчас имя убийцы своей лучшей подруги и… своего насильника.

– По известным тебе причинам, – она вскинула голову и отвернулась от него, не желая, видимо, из-за всколыхнувшейся в ней гордыни встречаться с ним взглядом, – я не смела звонить тебе и просить о помощи…

– Я пришел попросить прощения, ты должна понять меня, я сорвался… Извини. – Ему не терпелось узнать имя убийцы. – Так кто он?

– Перед тем как назвать тебе его имя, я расскажу тебе, что же произошло в тот злосчастный день, когда погибла Бася. Итак. Я закончила работу в пять и прямиком направилась на Арбат, благо он находится в двух шагах от нашего офиса, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Накануне по телефону я пригласила к себе Баську, и мы должны были встретиться с ней у станции метро «Арбатская». И вот, подхожу я к метро и вижу Баську, но не одну, а с тем человеком. Оказывается, они поджидали меня. Вдвоем. Я была удивлена тем, что они вместе, потому что до этого вечера они, насколько мне известно, не были знакомы. «Не удивляйся, – говорит мне Баська, – но твой приятель просто-напросто нечаянно подслушал наш разговор по телефону, точнее, он слышал, как ты назначала мне встречу у метро, и решил присоединиться к нам, я правильно говорю?» Казалось бы, ну что тут такого необычного? Встретились у метро две подружки и мой коллега по работе. Да, он навязался, это очевидно, но что тут такого, это не повод бить тревогу или кого-то в чем-то подозревать! Я сказала, что купила кое-что к чаю, и мы втроем нырнули в метро. Но по дороге, проехав за смехом и веселым, ничего не значащим разговором несколько остановок, он, этот человек, вдруг приглашает нас к себе на шампанское и признается в том, что у него сегодня, оказывается, день рождения. Баська хохочет, ей весело, а почему бы и нет? И тогда я тоже начинаю смеяться, мне нравится мое настроение, и это метро, забитое веселыми людьми… И вообще, в тот вечер все было хорошо, просто отлично!

– Это все было на самом деле или ты снова все это… видела, надев что-то?.. – Он явно не знал, как правильно построить вопрос, чтобы не обидеть ее своим недоверием.

– Все это я, повторяю, вспомнила. Вспомнила, как обычный человек, к которому вернулась память.

– И что было потом?

– Мы поехали к Павелецкому вокзалу, потому что этот человек жил рядом с ним на улице Бахрушина. Так, во всяком случае, он нам сказал. Вошли, ничего не подозревая, в подъезд дома… Да, по дороге зашли еще в один магазин, где он купил шампанское. Короче, мы поднялись в его квартиру, и я еще удивилась, что там нет ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что там живет такой человек, как он… Понимаешь, в квартире пахло старостью. И я сказала ему об этом. Но он не смутился, объяснил, что на самом деле это квартира его бабушки, но она в отъезде. Он разлил шампанское по бокалам, таким большим бокалам, которые принес из кухни…

– Думаешь, он уже в кухне подсыпал в них клофелин?

– Конечно, где же еще?

– И что было потом?

– Сначала шампанское словно ударило в голову, было весело, но голова уж слишком сильно кружилась… Он еще спросил, отчего нам так весело, почему мы так заразительно смеемся, и тогда Баська, давясь от смеха, ответила ему, что, мол, смешинка в рот попала, что жить вообще весело и что, в сущности, жизнь – это и есть самая настоящая комната смеха… А потом он набросился на Баську и начал ее целовать. Она вяло сопротивлялась, потому что начало сказываться действие клофелина… Я же стала проваливаться в темноту, меня словно качало на волнах… Какие-то картины появлялись еще, но они ассоциировались у меня с болью… и еще с запахом, специфическим запахом мужского тела…

– Так кто он?

– Он сейчас придет… Он уже приходил вчера, но только на нем была женская одежда… Помнишь, женщина из репортажа об убийстве Веры Кулик? С усиками. В черном берете… Ты же так и не довел до конца дело с телевизионщиком, не дал мне просмотреть еще раз пленку, а я бы узнала его, узнала! Ты просто не поверил мне, вот и все. А это он, он, но только в женской одежде… Его зовут Герман. Он – наш компьютерщик. Сегодня я была на работе, видела его, и он, представляешь, первым делом спросил меня, помню ли я что-нибудь из того, что было со мной… Но я же не могла знать, что это он, я тогда еще ничего не знала и не понимала! Я ответила, что ничего не помню. И тогда он спросил меня про телефон… Он сказал, что видел мой телефон, тот, который пропал после того дня, с очень характерным рисунком на панельке (он сам мне ее подарил в прошлом году), у нашего шефа, Фефера!.. Я не знаю, что он задумал. Возможно, он, как только увидел меня, сразу же заподозрил, что ко мне вернулась память и я узнала его, а потому решил все свалить на Фефера… У него не в порядке с головой, это очевидно, он помешан на компьютерах и, кроме них, ничего вокруг себя не видит. А еще у него какие-то проблемы с женщинами, из Интернета он скачивает одну порнуху, я сама видела… И вообще, он такой… неинтересный, полный, несексапильный, понимаешь? Хотя обаятельный, и у нас его все любят… Когда я оказалась в той квартире на Бахрушина, куда он нас пригласил, мне сразу бросилось в глаза, что там нет компьютера. Это было противоестественно…

– Но зачем ему было переодеваться женщиной?

– Понимаешь, когда мы встретились с ним и Баськой у метро, он был одет нормально, в куртку и шапку, обыкновенную вязаную шапочку, в которых сейчас ходит вся молодежь…

– Та самая шапочка, которую приносила в морг Утешина? Линялая, темно-синяя… – начал понимать Вадим.

– Да. После того как он – по известным только ему одному причинам – расправился с нами, он переоделся в женскую одежду и спокойно вышел из квартиры, прихватив свою куртку и шапку. Думаю, так же он поступал и в других случаях. И только в последний раз, когда он, находясь в квартире Утешиной, убил Веру Кулик, ему не повезло, и он ушел без шапки, поскольку она завалилась за пылесос… В любом случае, Вадим, он – больной человек… Вчера он под видом женщины приходил ко мне… Помнишь, я говорила тебе по телефону, что мне звонил коллега по работе… Так вот, это Герман. Он должен был прийти ко мне, чтобы принести новую версию «Живых человечков». Пришел, позвонил, на звук выглянула соседка, но, увидев незнакомую женщину, скрылась. В это время Анна Майер открыла дверь, и Герман, думая, что это я, убил ее, полоснув ножом по горлу. Возможно, в последнее мгновение он понял, что это не я – увидел! – но было поздно: в прихожей было темно, рука уже занесена, а он сам был настроен, наточен, как нож, на это убийство… Ведь он пришел, чтобы убить единственного оставшегося в живых свидетеля. То есть меня!

Раздался звонок. Валентина закрыла лицо руками и принялась бормотать что-то, похожее на молитву, после чего три раза перекрестилась. Вадим подождал, пока не позвонят еще раз, и только после этого сделал шаг по направлению к двери. Заглянул в «глазок» и увидел женщину средних лет в темном пальто.

– Валя, это я, Надежда Андреевна! – сказала женщина, глядя прямо в «глазок». – Открой!

– Кто такая Надежда Андреевна? – спросил Вадим перепуганную насмерть Валентину.

– Не знаю… не помню…

– Так подойди к двери и взгляни!

– А вдруг он выстрелит в меня? Он же сумасшедший! Подожди… Как ты сказал: Надежда Андреевна? Может, это врач? Ну, конечно же, это врач, наша участковая!

Валентина подбежала к двери и, прежде чем Вадим успел что-то предпринять, открыла ее. К счастью, это действительно пришла участковый врач – миловидная женщина с добрыми глазами.

– Я навещала вашу соседку с девятого этажа, – сказала Надежда Андреевна Валентине, бросая недоверчивые взгляды на Вадима. – Не могла пройти мимо, чтобы не узнать, как у тебя дела.

– Спасибо, что зашли, Надежда Андреевна.

Валентина, бледная и испуганная, однако испытавшая явное облегчение при виде своего врача, пригласила ее войти. Женщины удалились в спальню, а Вадим остался в передней – поджидать убийцу. Ему было неприятно думать, что все то время, пока Валентина с жаром рассказывала ему о Германе и своих подозрениях, он не верил ни единому ее слову. Какой-то компьютерщик, случайно подслушанный по телефону разговор, встреча у метро, квартира на улице Бахрушина… Но как он мог войти туда? Откуда у него ключи от этих квартир? И эти переодевания в женскую одежду. Все это звучало неправдоподобно и наивно. Он даже подумал, что Валентина, чтобы как-то объяснить свои «видения» и оправдать свой интерес к той усатой женщине из репортажа, нарочно придумала переодевания Германа. Он был уверен, что никто не придет. А если и придет этот самый Герман, то лишь для того, чтобы принести Валентине новый диск или что-нибудь в этом роде. Просто у нее сейчас слишком все обострено, и она не может думать ни о чем, кроме убийцы…

После ухода врача Валентина чувствовала себя растерянной, и Вадим заметил это. Но и продолжать делать вид, что он всерьез воспринимает ее слова, тоже не мог.

– Валя, ты не обижайся на меня, но я должен сказать тебе все, что думаю по этому поводу. Герман не придет. Я не думаю, что это он. И то, что ты принимаешь за возвращение памяти, на самом деле одна из твоих фантазий.

– Это не фантазии, – сказала она жестко и зло, явно теряя самообладание. – Я все вспомнила, вспомнила! И если ты не веришь мне, то тебе лучше уйти…. Совсем. Я не хочу, чтобы ты воспринимал меня как больную. Я – здорова, но доказывать тебе это беспрестанно не собираюсь. И мне будет жаль, если мои слова подтвердятся, но будет уже поздно… Вы в конце концов поймаете Германа и докажете его вину, но погибнет еще не одна девушка… Помнишь, я рассказывала тебе, что когда надела его шапку, то словно побывала в его шкуре, я была на приеме у психиатра или психолога. Все же легко проверить. Тебе достаточно узнать его настоящий адрес и выяснить, где поблизости с его домом находится лечебное или какое-нибудь другое, скажем, социальное учреждение, где бы консультировали психологи. Герман – человек небогатый. Я просто уверена, что он обращался в какие-нибудь центры для неимущих. У него нет денег на дорогих психотерапевтов. Кроме того, ты же можешь легко проверить, состоит он на учете у психиатра или нет. Все в твоих руках, тебе лишь надо спрятать свое недоверие ко мне подальше и навести определенные справки об этом человеке. Сделай это, чтобы потом не жалеть, что ты упустил настоящего убийцу. Ты думаешь, мне легко продолжать разговор с тобой, зная, как ты ко мне относишься и кого во мне видишь? Но дело сейчас не в наших отношениях, а в том, что убийца на свободе!

– Но уже больше чем половина девятого, а его нет. Он же обещал к тебе прийти? Обещал? Так почему же не пришел?

– Придет. Обязательно придет. Пришел же он вчера, пришел и убил Анну… Только психически больной человек может вот так, с ходу, полоснуть ножом по горлу, даже не разобравшись, кто перед ним. Но теперь, когда он знает, что я жива, он сделает все, чтобы убить меня. И ты хочешь, чтобы я бездействовала?

Он не мог уйти и оставить ее в таком состоянии. Он хотел обнять ее, но она холодно отстранилась от него и ушла в спальню. Вадим сел в кухне возле окна и достал сигареты. Время потянулось медленно…

Глава 32

Я представляла себе все не так. Я была уверена, что, когда я все вспомню, отношение ко мне Вадима изменится в лучшую сторону. Ведь одно дело – какие-то странные видения, и совсем другое – вернувшаяся память. Но то, как повел себя Вадим, потрясло меня. Он не поверил ни единому моему слову. Если бы между нами ничего не было, мне было бы куда проще жить с сознанием того, что мне не доверяют, что меня считают идиоткой. Но ведь я посмела надеяться, что Вадим хотя бы немного, но любит меня. Он не любил, он просто жалел меня, когда ложился со мной в постель. И это доставляло куда больше страданий, чем все страхи, связанные с Германом, и уверенностью, что меня скоро убьют. Зарежут, как поросенка. Оставалось только ждать. Если Герман придет и я открою ему дверь, но сразу же отскочу в сторону, чтобы он не зарезал меня, не успел выстрелить или что-нибудь в этом духе, то Вадим своими глазами увидит убийцу, и тогда ему будет стыдно за свое недоверие. Но если он не придет, то что будет тогда? Стыдно признаться, но я даже хотела, чтобы Герман пришел. Я мечтала даже, чтобы он ранил меня, но только чтобы Вадим поверил мне. Это было глупо, но как еще я могла бы доказать, что там, на улице Бахрушина, мы с Баськой были в компании Германа? И еще эта непонятная история с моим мобильным телефоном. Зачем Герману было все сваливать на Фефера? Чтобы выиграть немного времени? Неужели он, увидев меня, подумал, что я все вспомнила и пришла, чтобы разоблачить его, сдать милиции? А почему бы ему так не подумать? В любом случае он не мог не растеряться, не испугаться. И первое, видимо, что пришло ему в голову, это подставить вместо себя Фефера. Скорее всего, эта мысль пришла к нему много раньше, и я бы не удивилась, если бы узнала, что в комнате отдыха моего шефа действительно находится мой телефон. А что стоило Герману подкинуть его туда, когда он понял, что убил не меня, что я жива и могу вспомнить, кто убил Баську?

Я согрела чай, приготовила гренки и пригласила Вадима вместе поужинать. Невозможно было, находясь в одной квартире, делать вид, что мы не замечаем друг друга. Чтобы не молчать, я спросила Вадима, как прошла очная ставка.

– Какая еще очная ставка? – устало отозвался он, давя в пепельнице сигарету. – Ты о чем?

Я, глядя на него, не могла взять в толк, чем он больше расстроен: тем, что я так разочаровала его и он теперь не знает, как вести себя со мной, или же он чувствует вину передо мной?

– Я имею в виду женщин-пенсионерок, в чьих квартирах происходили убийства.

– Они не были знакомы друг с другом, но их объединяет то, что все они в день убийства долгое время отсутствовали в своих квартирах. По тем или иным причинам. Ключи у них не пропадали, однако, что любопытно, в разное время, но в этом году, начиная с июля и по октябрь, каждая из женщин делала дубликаты своих ключей на Павелецком вокзале… Стоп… – Вадим вдруг как-то странно посмотрел на меня и отодвинул от себя чашку с чаем. – Подожди… Павелецкий вокзал…

Он достал блокнот, ручку и принялся что-то быстро писать.

– Значит, так. Улица Татарская, убита Елена Савченко – первая жертва. Хозяйка квартиры – Ванеева Виктория Владимировна. Дальше. Улица Бахрушина – убита Катя Басова, вторая жертва. Хозяйка квартиры – Людмила Борисовна Тихонова. И, наконец, Озерковская набережная – убита Вера Кулик, третья жертва, хозяйка квартиры – Галина Викторовна Утешина. Их объединяет и еще кое-что…

– И что же?

– Все улицы находятся рядом с Павелецким вокзалом…

– …поэтому, если кому-то, кто проживает на этих улицах, понадобится заказать ключи, то они обратятся в ближайшую мастерскую, то есть в ту, что находится рядом с вокзалом, ты это хотел сказать?

– Да. Именно это.

– Между прочим, Германа в нашей фирме ценят еще и за то, что он легко отпирает все замки, подбирает ключи… – напомнила я ему. – Понимаю, что раздражаю тебя тем, что говорю о нем, но это так… Не далее как сегодня я просила его открыть мне ящик письменного стола.

– Но как может быть Герман связан с мастерской на вокзале?

– Да мало ли… Но он точно как-то связан… Послушай, Вадим, ты можешь вспомнить, когда последний раз обращался в подобную мастерскую?

– Ну да… Не так давно.

– Расскажи, как все происходило.

– Я прихожу, показываю ключ, с которого мне нужно сделать дубликат, и мастер говорит, есть ли у него подходящая заготовка. Если есть, он забирает у меня ключ, зажимает его в специальных тисках, в то время как мой ключ зажат в других тисках… Специальное точило в точности повторяет профиль резьбы моего ключа, одновременно вытачивая копию…

– А у тебя не было такого, что мастер, сделав на твоих глазах ключ, вдруг вытаскивает его из тисков и откладывает в сторону, говоря, что это брак… Как правило, люди не обращают внимания на такое, ведь каждый может ошибиться. Но где доказательство того, что он отложил в сторону именно бракованный, выполненный недостаточно точно ключ, а не нормальный, являющийся копией ключа заказчика? Да такой мастер просто находка для домушников…

– И ты думаешь, что твой Герман подрабатывает на Павелецком вокзале, делая ключи?

– Нет, это исключено, потому что он плотно занят на работе. Но у него там кто-то есть. Может, родственник или просто друг. Я уже думала об этом. Представь себе, он приходит в мастерскую с твердым намерением заполучить ключ от квартиры какой-нибудь благообразной пенсионерки. Квартира ему нужна, как ты понимаешь, для вполне определенных целей. Как он поступит? Если предположить, что у него в мастерской работает друг или родственник, то ему не составит никакого труда попросить, чтобы его научили делать ключи. Сначала все происходит как бы смехом, несерьезно, но, когда у него начинает получаться, мастер поручает ему сделать уже настоящие копии. Потом Герман, освоив новую профессию, по дружбе может отпустить мастера, предположим, на обед или еще куда, чтобы вместо него встать у станка. Мастер уходит, и Герман ждет очередного заказчика. И вот наконец появляется женщина – божий одуванчик с просьбой сделать ей ключ. Он делает копию ключа (или даже комплект ключей!), но не в одном экземпляре, а в двух… Больше того, он может сказать женщине, чтобы она подождала с полчаса, пока он сделает, а сам в это время изготавливает копии ключей уже для себя. Затем он, спустя полчаса, отдает ключи заказчице, та уходит, расплатившись, а Герман следует за ней. Выслеживает дом и квартиру, куда вошла пенсионерка, чтобы знать, где она живет. Потом следит за ней еще пару дней, чтобы понять, как часто квартира остается без присмотра. Та пенсионерка, которая жила на улице Бахрушина, видимо, регулярно ходила на прием к гомеопату вечером, около восьми, раз Герман был так уверен, что его никто не потревожит часов до девяти-десяти…

– Валя, но ты же подтасовываешь факты. Вспомнила вот, что он открывает замки, имеет дело с ключами, заточками… Почему именно он? Почему? Он что, приснился тебе?

– Я устала отвечать тебе одно и то же: я вспомнила! Ко мне вернулась память!

– Тогда почему же он не идет? Почему? Мы ждем его почти целый час?!

– Откуда мне знать?! И не кричи на меня.

– Извини.

Я чувствовала, что и он нервничает. У него был вид человека, который не знает, как ему поступить. Нерешительность сквозила во взгляде, в жестах и даже в редких и тяжелых вздохах, которые были все же несвойственны такому сильному мужчине, как он. С одной стороны, он, быть может, и верил мне, но, с другой, его чувство ко мне было все же больше похоже на жалость, которую испытывают к больному человеку. Мы не знали, о чем говорить, потому что я злилась из-за его недоверия ко мне, а он, видимо, не желал играть со мной в неприличную игру бывших любовников, где ему приходилось бы делать вид, что он воспринимает меня всерьез.

Наступила пауза. Тягостная. Убивающая последние надежды. И вдруг я услышала:

– Я знаю, кто убил Эмму Майер.

Глава 33

«Следователю Гарманову.

Когда вы получите это письмо, Вадим, меня уже не будет в живых. Ни меня, ни Анны, которая вам так нравилась, ни Эммы, которую вы никогда не видели. Уверяю вас, если бы вы увидели мою жену, то поняли бы меня. Поняли и оправдали. Я любил Эмму, любил до потери памяти, до потери рассудка, так, как только мужчина может любить женщину. Она вышла за меня не по любви, нет. Вышла, просто чтобы выйти замуж, как делают многие. Уступила мне, поверила, что в замужестве ей будет лучше, чем одной. До меня у нее не было мужчин, не было любви, не было прошлого. Вам должно быть известно, как это важно для мужчины. И я был счастлив в этом браке…»

Алексей посмотрел на чистый белый лист и отложил в сторону ручку. Все эти слова почему-то не хотели ложиться на бумагу. И разве можно на бумаге выразить словами то, что он испытывал к Эмме, когда она находилась рядом. Нежность? Восторг? Желание? Только ему, по его мнению, принадлежала ее тонкая белая кожа, густые, с медным отливом, тяжелые волосы, молочно-розовые губы, ее чудесное нежное тело… Но, с другой стороны, он всегда чувствовал, что обладает Эммой не полностью, что, владея ее телом и находясь рядом с ней, он не может постичь всей глубины ее чувств и мыслей.

Определенность в их отношения вносила Анна. Непостижимое существо, способное своей иронией разрушить все иллюзии и свернуть глыбу самообмана, на котором строилась семья. Алексей не имел привычки подслушивать разговоры сестер, но тем не менее уже очень скоро пришел к выводу, что Анна всячески настраивает сестру против мужа. Он мог только догадываться, что именно раздражало Анну в нем и почему она так неприкрыто издевалась над ним. И пусть многие ее слова были сказаны со смехом, Алексей понимал, что они – истинная правда и что именно эти слова определяют характер ее отношения к нему как к зятю и мужчине. Но вместо того чтобы отказать своей свояченице от дома и занять твердую позицию в отношении ее присутствия в семье, он вдруг стал находить и положительные стороны ее тихого, но опасного вмешательства в его отношения с женой. Теперь в его доме находилась не одна, а две женщины, две прекрасные, похожие друг на друга женщины, которые, сами того не осознавая, наполняли его особым счастьем созерцания красоты. Двойной красоты. Что бы ни делали они, о чем бы ни говорили, все это было прекрасно. Но самым ценным оставалось то, что невидимая глазу психологическая обработка, которой подвергалась Эмма, не давала никаких результатов, и супруги по-прежнему жили вместе. Возможно, Анной двигала обычная женская зависть. Ведь она овдовела и потеряла интерес к жизни, в то время как ее сестра жила в полноценном, по мнению Алексея, браке, и каждый день, прожитый с мужем, делал ее в глазах сестры более благополучной, счастливой, обласканной.

Их день начинался с близости. Эмма, не отличавшаяся особым темпераментом, даже и не пыталась сымитировать оргазм. Она молча принимала мужчину, который являлся ее мужем, понимая, что это является особой платой за замужество, не более. Алексей понимал это, но был бессилен что-либо сделать, чтобы пробудить в жене страсть. Больше того, он внушил себе, что именно такая жена и является своего рода гарантией крепкого и длительного брака. Ведь, пробудись она, кто знает, как будут развиваться их отношения. Хорошо, если она обратит свои желания на мужа, а если нет? Главное, что он любил ее, хотел ее и получал ее.

После постели Эмма надолго запиралась в ванной, а Алексей прибирался в спальне, готовил завтрак. После завтрака он подвозил ее в институт, а сам ехал на работу. А вечером за ужином почему-то их было уже трое – приезжала Анна. Эмма всегда радовалась ее приезду и оживлялась, становилась другой. Анна словно связывала девичье прошлое Эммы с ее настоящим. Видимо, Анна являлась для сестры очень близким человеком, что не могло не раздражать Алексея, который ревновал жену к сестре. Но было, конечно, нечто важное, что сдерживало его и не позволяло ему раз и навсегда захлопнуть двери своего дома перед Анной. И это «нечто» было связано с вполне конкретным желанием Алексея приблизить к себе Анну и сделать ее тоже своей. Он мечтал о двойной жизни, о том, что, будучи любовником Анны, он тем самым возвысится над Эммой, и это положение позволит ему легче переносить нелюбовь жены. Сколько раз он рисовал себе сцены, в которых он предается любви с красивой и свободной Анной. Он почти видел, почти чувствовал ее в такие минуты и был счастлив этим своим новым положением. Фантазии подчас заводили его и дальше, и он видел себя уже в постели с двумя сестрами… Он даже делал попытки приблизиться к Анне, старался прикоснуться к ней как-то особенно нежно или сказать ей что-то такое, что натолкнет ее на мысль о возможности их связи. Ему даже казалось, что она почти готова упасть в его объятия. И тут вдруг все разом изменилось. Анна исчезла. Она перестала приезжать к ним. Теперь Эмма часто пропадала у нее с ночевками. Все чаще и чаще Алексей оставался дома один. И это без объяснений, как само собой разумеющееся. Казалось бы, что особенного в том, что жена время от времени навещает свою одинокую сестру? Сестра – не подруга, а потому никаких дурных мыслей здесь и быть не может. Но появилась еще одна женщина в жизни Эммы – Лиза Гусарова. Портниха, у которой Эмма пропадала часами. Спрашивается, что можно делать так долго у портнихи? Примерять? Часами? Начитавшись иллюстрированных женских журналов, которые регулярно покупала Эмма и которыми зачитывалась, как и любая женщина, Алексей с ужасом думал о том, что его жена, быть может, поменяла ориентацию и потому так холодна с ним. Или же она изначально была обращена к женщине. Он успел уже увидеть своих соперниц и в Анне, и в Лизе Гусаровой, но, к счастью, вовремя одумался и даже посмеялся над своими подозрениями. Он стал объяснять частые встречи сестер одиночеством Анны. Он знал от нее, что она по-прежнему живет одна, что мужчины, постоянного, на которого она могла бы положиться, у нее нет. Кроме того, она сильно нуждалась, а потому начала продавать свои вещи. Больше того, она стала подумывать уже и о том, чтобы поменять свою роскошную квартиру на квартиру меньшей площади, чтобы жить на разницу. Алексей боялся, что Эмма, войдя в положение сестры, предложит ей пожить у них, чтобы сдавать квартиру. Но этого, к счастью, не произошло. И тут в семье снова произошли некоторые изменения. Эмма стала хорошо зарабатывать. В доме появились деньги. Много денег. Они стали лучше питаться, одеваться и просто жить. Эмма объяснила, что теперь их институт работает над проблемой клонирования и государство выделяет для научной работы немалые средства. Она сказала также, что ей предложили участие в эксперименте, что это требует увеличения рабочего дня и утомительной работы. И Алексей, очень скоро привыкнув к деньгам и познав вкус новой жизни, не смог найти в себе силы даже сделать вид, что он заботится о жене. Фраза «Может, ты откажешься от участия в эксперименте, если это так тяжело… Черт с этими деньгами!» так и повисла в воздухе неозвученной. На вопрос его, чем именно ей придется заниматься в своей лаборатории, Эмма сказала, что это государственная тайна, что она подписала множество документов, не позволяющих ей разглашать секретную информацию. И это тоже оказалось удобным, позволяющим ему особо не вдаваться в подробности, касающиеся работы жены. Его удивляло только одно – он и не подозревал, что людям, занятым в исследованиях, связанных с клонированием, платят такие большие деньги. Тысячи и тысячи долларов!

Он стал видеть жену все реже и реже… Но в его жизни появились новые удовольствия, которые он мог позволить себе благодаря деньгам Эммы. Он сменил гардероб, купил две машины, достроил загородный дом, пригласил туда специалистов по ландшафтному озеленению… Как-то Эмма сказала ему, что им не следует демонстрировать свой достаток, что это может привлечь внимание людей, вызвать нездоровый интерес к их материальному благополучию, а потому лучше вести себя скромнее, незаметнее. Быть может, поэтому на дачу он снова стал ездить на своей старой машине, а по городу – на новых. Обедал в дорогих ресторанах и даже несколько раз воспользовался услугами проституток.

И все бы так и продолжалось, если бы в один прекрасный день он не прозрел и не понял, что его вот уже два года как обманывают. Он случайно по телевизору увидел интервью директора того самого института генетики и селекции, в котором работала Эмма, и узнал наконец, чем занимается институт. Попытка создания искусственной паутины! Ученые изучают работу желез, вырабатывающих паучий шелк, и никакого клонирования! А если учесть, что передача в целом была посвящена плачевному состоянию российской науки, которая переживает тяжелое время именно из-за нехватки средств, то объяснения Эммы, откуда у нее деньги, выглядит как самая обыкновенная ложь! Она, лаборантка, допущена к секретным разработкам и получает бешеные деньги, и он поверил в это! Но тогда откуда деньги?

Алексей пробовал следить за женой. Но в те дни, когда ему удавалось вырваться с работы, чтобы приехать, скажем, в институт и попытаться вызвать Эмму, чтобы проверить, действительно ли она в рабочее время находится в лаборатории, ему не везло – вместо того чтобы хотя бы по телефону поговорить с женой, ему приходилось разговаривать с ее шефом по фамилии Аксюта. Михаил Ильич вежливо объяснял Алексею, что Эмма очень занята, что она находится в секретной лаборатории и участвует в каких-то опытах, потому не может ни подойти к телефону, ни тем более спуститься вниз. В голову полезли самые чудовищные предположения. А что, если она работает на какую-нибудь разведку, которая лишь косвенным образом связана с биологическими исследованиями, а на самом деле речь идет о более серьезных вещах…

Но все встало на свои места и превратило жизнь Алексея в настоящий ад, когда он, проезжая на машине по Неглинной, увидел свою жену, выходящую из ресторана «Узбекистан» в обществе какого-то парня. Только это была как бы не его жена, а точная копия Эммы с той лишь разницей, что, во-первых, она хохотала как безумная, когда этот парень что-то говорил ей на ухо, а во-вторых, она была одета не так, как одевалась обычно. Вместо элегантного платья или костюма, более привычной для нее одежды, на ней была короткая черная юбка, пестрая широкая блузка, подпоясанная какими-то цветными ремешками, а на ногах – простые кожаные сандалии на шнурках! Шею Эммы украшали невиданные по яркости и форме бусы, а в волосах над ухом пылал живой настоящий пион! Щеки ее пылали не меньше пиона, а глаза были влажны от смеха. Парень был тоже просто одет – в джинсах и пестрой рубашке. Длинные волосы его развевались от легкого июньского ветра. Это была влюбленная пара, словно из какого-то кровоостанавливающего музыкального клипа, красивая, радующаяся жизни, при виде которой у окружающих мурашки бегут по коже. Они не замечали вокруг себя ничего и никого. Сели в красную с открытым верхом машину и покатили в сторону Тверской… Алексей, мокрый от волнения, поехал за ними. Это было словно какое-то наваждение. Они колесили по улицам Москвы около трех часов, останавливались возле магазинов, выходили и возвращались с полными пакетами, после чего ехали дальше. Но это была Эмма, Эмма! Он еще не знал, чем может закончиться для них обоих это преследование, эта гонка, участником которой был только он, потому что Эмма, конечно, ничего не замечала и жила все это время своей жизнью, но он пришел в себя, лишь когда машина вырвалась из Москвы и покатила в сторону Барвихи. И, не доезжая до нее, в лесу, в местечке под названием Раздоры, красная машина со счастливыми любовниками остановилась. Большой загородный дом, скрытый высокими соснами и елями, был, по-видимому, конечной целью пары. Алексей, заметно отстав, чтобы не быть замеченным, спрятал машину в лесу, вышел и пробрался к дому с другой стороны, где сквозь щели в каменном заборе он мог наблюдать за домом и, если получится, за его обитателями. Лицо этого парня показалось ему знакомым. Он долго сидел, привалившись к забору и ожидая, когда же из дома покажется хотя бы кто-нибудь, но так и не дождался. Наступил вечер. В окнах дома зажегся свет, но сквозь плотные занавески было невозможно ничего разглядеть. Голодный, злой и измотанный вконец, Алексей вернулся домой и стал поджидать жену. Но она так и не пришла ночевать. Позвонила уже от сестры и сказала, что заночует у нее.

Все последующие дни он наблюдал за женой с большим интересом, охваченный самыми разными чувствами, поскольку знал ее тайну. Итак, у нее был любовник. Очень молодой, почти мальчишка. И, безусловно, богатый. Это он давал ей деньги, много денег… Но почему же она не бросала Алексея, если у нее появился такой состоятельный любовник? Что мешало ей на его же деньги купить себе отдельную квартиру и жить там, не связывая себя никакими обязательствами с бывшим мужем, которого она никогда не любила? Что? И только позже, когда он увидел ее впервые после сделанного им открытия, когда она предстала перед ним такая, какую он знал всегда, он понял, почему она не уходит от него. Ей нравилась эта двойная жизнь. Две жизни – две крайности. В первой жизни она была примерной женой, уступающей во всем своему мужу и заботящейся о нем. В этой жизни она носила приталенные платья и костюмы, глухие домашние халаты, готовила на завтрак какао с гренками, а вечером или на рассвете покорно исполняла супружеский долг с мужчиной, который ей был, может быть, даже противен. Своего рода мазохизм. Для контраста с другой, второй жизнью, которую она проживала с молодым парнем в лесу, в большом доме, утопающем в зелени и пороке. В том доме она, наверное, ходила нагишом или в шортах, босая, с распущенными волосами, и была именно там самой собой, такой, какой была от природы. И этот парень владел ею, быть может, даже любил ее, и она любила его, целовала его, отдавалась ему по первому требованию… Никто не знал, какие сцены рисовались в его воображении, когда он думал о том, как проводят время в этом доме его жена и ее любовник. Он ничего не знал о той, другой жизни, которую вели молодые парни, чем они дышали, чего хотели, как представляли себе любовь, счастье, радость. Но они были другие, он видел на экране телевизора этих парней, и они ужасали его своей тупостью, отсутствием интеллекта и желанием, ничего не делая, получать большие деньги. В их бестолковых головах звучала дикая и громкая музыка с грубыми, не поддающимися никакой логике речитативами, звучали ударные, низкие басы, и все это в темпе, в том бешеном темпе, в каком проходила их жизнь. Интернет, компьютеры, безмозглое времяпрепровождение в чатах, тусовки, дискотеки, выкрашенные в зеленый или оранжевый цвет волосы, рестораны, блестящие джинсы с рваными дырами на заднице, какие-то дурацкие цепи, побрякушки, сленг… И там не может быть места для такой утонченной женщины, как Эмма. Как же так случилось, что она с ним, этим мальчишкой? Что связывает их? Как они познакомились? Что случилось с Эммой и как она посмела вести двойную жизнь? На что она рассчитывала? Что он слепец и ничего никогда не заметит? Да. Именно на это и рассчитывала. Разве эта связь не длилась два года? Разве он, Алексей Тарасов, хотя бы что-нибудь предпринял, чтобы вернуть себе Эмму, а заодно и тот образ жизни, какой она вела до того, как связалась с этим пацаном? Нет. Он молчал. Молчал и наблюдал за тем, как меняется его жена. Он ждал, что она еще больше к нему охладеет и станет отказывать ему в близости. Но этого не произошло. Все было так, как было. Он ждал, что рано или поздно она все же назовет его другим мужским именем, но и этого тоже не произошло. Он ждал, наконец, что этот мальчишка бросит ее! Но так и не дождался. Больше того, он понял, что Аксюта подкуплен им. Иначе как можно объяснить такую преданность Эмме? Ведь он, рискуя быть уличенным, покрывал ее постоянное отсутствие, покрывал, несмотря на то что в институте не могли не заметить этого. Что за всем этим крылось? Какие деньги могли превратить этого симпатичного и благородного на вид человека в лжеца?

В этой ситуации он продумывал вариант, связанный с Анной, надеясь на ее поддержку. Уверенный в том, что уж она-то в курсе любовных приключений своей сестры, он медленно, но верно подбирался к ней с единственной целью – привлечь ее на свою сторону. Он думал, что с ее помощью ему удастся вернуть жену. Конечно, он делал ставку на женскую природу. Он был уверен, что Анна из зависти к такой благополучной, с одной стороны, и бурной – с другой – жизни своей сестры обязательно проговорится и тем самым предаст Эмму. Но время шло, Эмма по-прежнему часто ночевала у сестры, и абсолютно ничто не указывало на то, что она ведет двойную жизнь. Были у него, конечно, подозрения, что Эмма скрывает своего любовника и от сестры, но в это верилось мало. Или же она заставляла Анну молчать за деньги. Молчать, то есть не задавать вопросов и не лезть в ее жизнь. Такой вариант тоже был.

Алексей много раз представлял себе, что будет, если он расскажет ей о том, что все знает о ее любовных похождениях с этим парнем. Скорее всего, это и было именно то, чего подсознательно ждала Эмма. Он уличит ее в неверности, тайна раскроется, а вместе с тайной раскроется и Эмма. Она честно ему во всем признается, попросит прощения и скажет, что теперь они не могут жить вместе. Что она и раньше хотела ему обо всем рассказать, но у нее не хватало мужества. Он поймет, что она просто жалела его, потому ничего не говорила и не уходила от него. А что может быть хуже признания жены в том, что она живет с мужем из жалости? Большего унижения и быть не может. И вот все это свершится. Что дальше? Она соберет вещи и уйдет.

В такие минуты, когда он думал об этом, он понимал, что начинает ненавидеть свою жену. Сколько раз, когда она возвращалась домой со счастливым лицом, блестящими глазами, красивая, радостная от сознания того, что она такая умная и ее ложь еще не открылась, а значит, можно продолжать и дальше вести эту игру, он готов был бросить ей в лицо самые грязные слова, какие только имелись в отношении женщины. Мысленно он обзывал ее, оскорблял и даже видел, как при этом улыбка сползает с ее побледневшего лица, как из глаз катятся слезы. Но все это было только мысленно. В реальности же он продолжал любоваться ею и думать, что, как бы ни было ей хорошо со своим молодым любовником, она все равно живет с ним, с Алексеем, значит, он ей нужен.

Но в самом начале ноября произошло нечто, положившее конец всем его иллюзиям. Однажды вечером, точно зная, что Эмма находится дома, он позвал ее, и она не откликнулась. Он позвал ее громче, но и на этот раз не получил ответа. Он обошел всю квартиру, но Эммы нигде не было. Однако ее одежда продолжала висеть в шкафу, туфли, в которых она пришла «с работы», стояли в передней, у двери. Не могла же она исчезнуть бесследно. И тогда он пошел на запах. Как собака. Запах ее духов привел его к небольшому закутку в углу прихожей, где по настоянию Эммы была поставлена стильная вешалка для одежды, представляющая собой крепкий металлический стержень с рожками вверху. На вешалку обычно вешались халаты или что-то легкое, не шубы и не пальто. На этот раз на ней висела ночная сорочка Эммы и купальный халат. И только в этом месте квартиры пахло почему-то гарью. Запах духов Эммы смешивался с запахом гари. Откуда исходил этот запах? Откуда? Алексей начал обследовать переднюю, даже выглянул из квартиры, но оказалось, что в подъезде этого запаха нет. На кухне тоже ничего не пригорело. Хотя запах был скорее пищевой, чем, скажем, запах плавящихся электрических проводов. Тогда Алексей отодвинул вешалку и стал обнюхивать стену, от которой исходил этот запах. И вдруг увидел прямо в стене, оклеенной темными полосатыми обоями, щель. Это место в передней плохо освещалось, и тогда он на ощупь определил, что щель вертикальная и тянется до самого пола. Удивительное открытие. Удивительное и необъяснимое. Но именно из этой щели и тянуло гарью. Алексей взял в руки длинный металлический обувной рожок и просунул в щель. Рожок уперся во что-то твердое. Он попытался поддеть это твердое, и тогда щель увеличилась. Он просунул туда пальцы, и стена вдруг поехала в сторону, как створка шкафа-купе. В ноздри ударил еще более сильный запах гари, но только теперь с примесью аромата кофе. Перед ним возникло утопающее во мраке пространство соседней квартиры, расположенной в другом подъезде. Иными словами, он вдруг понял, что его квартира и соседняя соединены такой вот подвижной дверью. Страшная догадка охватила его, и он, шагнув за пределы своей квартиры, медленно двинулся к слабому источнику розоватого света. Сделав несколько шагов, он увидел свою жену Эмму в свете свечи стоящую возле плиты чужой кухни и производящую какие-то странные действия. Свеча в подсвечнике стояла на столе, рядом с кофейной чашкой. Кажется, в кухне больше никого не было, однако Эмма с кем-то тихо разговаривала. И лишь когда она повернулась, чтобы взять полотенце (Алексей понял, что она мыла плиту, возможно, убежал кофе), он заметил, что она держит телефонную трубку возле уха. Единственное что ему удалось услышать, было: «Я не знаю, что делать, боюсь, что меня ударит… Нет, нет, не переживай, он смотрит футбол, так что я ничем не рискую». На ней была пижама, та самая пижама, в которой она буквально полчаса тому назад лежала в постели и читала. Значит, воспользовавшись тем, что муж смотрит футбол, она незаметно выскользнула из постели, проникла в соседнюю квартиру и теперь мыла там плиту. Это не укладывалось в голове и требовало объяснения. Хотя разве не понятно, что происходило? И почему в изголовье ее постели вот уже пару месяцев лежит Набоков с его романом «Камера обскура». Он отлично помнил этот роман, эту печальную историю любви Кречмара и юной и порочной Магды, изменявшей своему состоятельному и ничего не подозревающему любовнику прямо у него перед носом. Помнится, когда Магда с Кречмаром и Горном (новым любовником Магды, нацепившим на себя удобную маску гея) остановились в гостинице Ружинара (Алексей почему-то запомнил название этого французского городка), им предоставили номер с ванной, расположенной между двумя спальнями. В одной спали Магда с Кречмаром, а в другой – Горн, проникнуть к которому Магде не составляло никакого труда, поскольку для этого ей было достаточно просто запереться в ванной, чтобы оттуда скользнуть в спальню Горна.

Алексей, стремительно вернувшись в спальню, схватил роман и принялся его листать и вдруг наткнулся на закладку – фотографию известного актера Дмитрия Аронова (в котором он только сейчас узнал любовника Эммы, но даже не успел никак отреагировать), под которой он увидел ослепительный по своей правде и безнадежности текст: «Номер с двуспальной постелью был вовсе неплохой, но Магда стала мелко стучать каблуком об пол, тихо и неприятно повторяя: „Я здесь не останусь, я здесь не останусь“. – „Превосходная комната“, – сказал Кречмар увещевающе.

Мальчик вдруг открыл внутреннюю дверь – там оказалась ванная, вошел в нее, открыл другую дверь – вот те на: вторая спальня!

Горн и Магда вдруг переглянулись.

„Я не знаю, насколько вам это удобно, – общая ванная, – проговорил Кречмар. – Ведь Магда купается, как утка“.

„Ничего, ничего, – засмеялся Горн. – Я как-нибудь, с боку припека“.

Это было отвратительно, отвратительно… Они, Эмма и ее любовник, верно, смеялись над ним, слепым и глупым, когда этим летом затеяли мелкий ремонт передней. Эмма сказала, что пора менять обои, что у нее есть мастер, который сделает все за пару дней, и что он, Алексей, может не беспокоиться на этот счет. „Поезжай на дачу, отдохни без меня…“ Очень смешно. Он отдыхал без нее уже почти два года. Но он все же уехал. Ремонт всякого рода вызывал у него панику, отвращение к быту и к жизни вообще. Значит, пока он отсутствовал, эта парочка пригласила мастера, который, проломив стену, сделал скользящую дверь между квартирами, тщательно замаскировав ее слоем дорогих французских обоев в полоску. Кроме этого, предусмотрительные любовники постарались сделать освещение в этом месте передней минимальным, да еще к тому же поставить напротив тайной двери, соединяющей две жизни Эммы, бесполезную вешалку для халатов и пижам, чтобы щели в проемах двери не бросались в глаза.

Он представил себе, как Эмма пользовалась предоставленной ей возможностью беспрепятственно проникать в квартиру своего любовника, используя разного рода ухищрения, и ярость охватила его. И кто знает, где купалась Эмма, дома или в компании своего развратного мальчишки, сделавшего ее объектом своей страсти или развлекавшегося с нею, как с красивой игрушкой. Глаза его снова заскользили по убийственным набоковским строчкам: „За дверью вода продолжала литься. Она лилась громко и непрерывно. Кречмар тщательно водил бритвой по щеке. Лилась вода, причем шум ее становился громче и громче. Внезапно Кречмар увидел в зеркало, что из-под двери ванной выползает струйка воды, меж тем шум был теперь грозовой, торжествующий.

„Что она, в самом деле… потоп… – пробормотал он и подскочил к двери, постучал. – Магда, ты утонула? Сумасшедшая ты этакая!“

Никакого ответа. „Магда! Магда!“ – крикнул он, и снежинки засохшей мыльной пены запорхали вокруг его лица.

Магда вышла из блаженного оцепенения…“

Именно блаженное оцепенение, что еще можно было прочесть на лице Эммы, еще не успевшей остыть от объятий своего любовника. И, зная это, Алексей часто пользовался этим ее состоянием, чтобы восстановить свое право мужа. Ему доставляло особое, какое-то мстительное удовольствие принуждать ее к близости именно в те вечера, когда она возвращалась от него. Но, надо отдать ей должное, она не разыгрывала перед ним страсть, чтобы как-то загладить свою вину. Хотя бы в этом она была честна. Покорно уступая ему, она после мужа-насильника надолго запиралась в ванной, и он слышал, как она плачет. Зачем же тогда было жить вместе, зачем лгать? Что мешало ей порвать с ним раз и навсегда? Теперь он винил во всем, что случилось тогда, только ее, только ее…

"…вышла из блаженного оцепенения, поцеловала напоследок Горна в ухо и бесшумно проскользнула в ванную: комнатка была полна пара и воды, она проворно закрыла краны.

„Я заснула в ванне“, – крикнула она жалобно через дверь».

Как же он ненавидел женщин, всех до единой, но особенно Эмму. И как же ему вдруг захотелось разрушить весь этот обманный мирок, это свитое самим пороком и ложью гнездо, поджечь, спалить дотла!

Вот оно, вот то, что подсказало Эмме, как облегчить свидания с мальчишкой:

«Мы останемся здесь долго, долго, – сказала Магда. – Мне здесь страшно нравится». В действительности ей нравилось только одно: расположение комнат».

Расположение комнат, квартир, скольжение меж двух жизней, меж двух мужчин, как скольжение двух мужчин в ней…

Он рванулся в темный проем и вновь оказался в розовом облаке света, разлившегося от горящей свечи. Только теперь Эмма со свечой перешла из кухни в комнату. Он не понимал, почему она не пользуется электричеством. Разве что эта ее фраза: «Я не знаю, что делать, боюсь, что меня ударит…» Может, она имела в виду, что не знает, как воспользоваться выключателем в электрическом щитке. Она боялась, что ее ударит током?

Он набросился на нее сзади, подмял под себя и зарычал, дыша ей в лицо и ничего не помня от душившей его злобы и обиды, страшные слова, слова, способные убить. Он говорил на чужом даже для него языке о том, что он больше не допустит, чтобы его обманывали. Площадный мат, вот что вырывалось вместе со звериным рыком и слезами. Он, схватив за плечи, сильно тряхнул ее и заглянул в глаза, в которых плавали оранжевые блики горящей свечи. Он просил, чтобы она сказала хотя бы что-нибудь, но она молчала и почему-то улыбалась. И тоже блаженно. Она чувствовала власть над ним, ведь она-то знала, что он уже бессилен что-либо сделать, что-то изменить, прошло слишком много времени с тех пор, как она стала принадлежать другому мужчине. «Я знал, я все знал…» Каждое произнесенное им слово – он только позже понял это – делало его в глазах Эммы ничтожеством. И вдруг она застонала от боли (он с силой схватил ее за волосы) и попыталась оттолкнуть его от себя. «Жалкий человек, ты знал все и продолжал жить со мной. Чего ради? Зачем? Деньги? Тебе нужны были мои деньги?» И они стали бороться, как на равных. Катались по ковру, опрокидывая какие-то чашки и натыкаясь на пухлые подушки… Она уже было вырвалась и кинулась к окну, зацепилась рукой за штору и потянула на себя, чтобы подняться, но в эту минуту Алексей опрокинул ее на спину. Послышался тяжелый короткий звук – удар о батарею, всхлип, и сразу же все стихло. Эмма лежала на полу, голова ее была привалена к батарее. Глаза открыты. Он не сразу понял, что она мертва, что он убил ее.»

Глава 34

Вадим вез меня в Раздоры, в дом, где, если верить Аксюте, две недели пролежало тело Эммы Майер.

– Только близкие Аксюте люди в институте знали, что он приходится дядей Диме Аронову, – рассказывал мне Вадим по дороге в Раздоры. – Эмма и Дима познакомились на дне рождения Аксюты у него дома. И с тех пор уже не расставались. Михаил Ильич не мог не помочь Эмме, поскольку испытывал к ней самые теплые чувства. Быть может, поэтому-то он и не мешал развиваться отношениям своего племянника со своей лаборанткой. Хотя эта связь казалась ему недолгой, как вспышка. Но все оказалось много серьезнее, а отношения их зашли слишком далеко. Поначалу они встречались в Раздорах, куда Дима привозил Эмму почти каждый день, забирая ее из института и возвращая вечером прямо к дому. Первый год им везло, потому что съемки фильмов, в которых Аронов играл главные роли, происходили в Москве, на «Мосфильме». Дима часто брал Эмму на съемки, но свои отношения они на людях не афишировали, старались держаться подальше друг от друга, хотя после съемок все равно уезжали вместе…

– «Принц и нищий», – напомнила я ему. – Ты помнишь, я видела?..

И вдруг я поняла, что он забыл об этом. Напрочь. Что он, даже узнав о том, что в истории с убийством фигурирует имя такого известного актера кино, как Дима Аронов, и не вспомнил о моем видении, связанном со съемками фильма «Принц и нищий». Это лишний раз доказывало его несерьезное отношение ко мне.

– Послушай, действительно все сходится. «Принц и нищий», эта шапка, черная, горнолыжная… Аронов мог позволить себе иметь такую шапку. Валя, но это же невероятно! Такого не может быть!

– Как видишь, может. Но мы отвлеклись. Что было потом?

– Они были счастливы. Они любили друг друга несмотря на то, что Эмма была значительно старше Аронова. Михаил Ильич рассказывал, как на его глазах менялась Эмма, как становилась моложе, как источала радость… Она стала иначе одеваться и словно раскрылась, как цветок. Он так и сказал…

– А как же Тарасов? Он что же, так ни о чем и не догадывался?

– Дима говорил дяде, что они с Эммой предполагали, что Алексей все знает. Знает, но все это время делает вид, будто ничего не происходит.

– Но почему?

– Он понимал, что стоит ему начать этот разговор с Эммой, как она соберется и уйдет.

– И почему же она не уходила?

– Из-за огромного чувства вины перед ним. Ей казалось несправедливым, что она так счастлива, а он – нет. А еще, конечно, она жалела мужа.

– И Дима это терпел? Его устраивало, что Эмма продолжает жить с нелюбимым мужем?

– Он собирался на ней жениться. Они были хорошей парой, очень гармоничной. И я думаю, если бы Эмма осталась жива, рано или поздно все равно наступил бы разрыв, она ушла бы от Алексея и вышла замуж за Аронова.

– Так кто же ее убил и почему мы едем в Раздоры?

– А сейчас начнется самое интересное. Понимаешь, все влюбленные – немного сумасшедшие. Словом, чтобы быть поближе друг к другу и встречаться чаще, они придумали одну штуку – выкупили квартиру по соседству, проделали дверь… И все это, понятное дело, втайне от мужа. Это была их самая большая ошибка… Не думаю, чтобы Тарасов, даже узнав имя любовника, осмелился прийти в его дом в Раздорах, чтобы устроить там сцену… Скорее всего, Эмма расслабилась и потеряла бдительность…

– Так что случилось второго ноября, не томи?

– То, что случилось второго ноября, имеет лишь косвенное отношение к Эмме Майер. Потому что она погибла первого ноября, поздно ночью. Аксюта рассказывал мне, как все было. Дима возвращался со съемок и из машины позвонил в ту самую квартиру, которая была расположена по соседству с квартирой Тарасовых. Он понимал, что Эмма в это время могла быть дома и даже спать вместе с мужем, но позвонил на всякий случай. И так случилось, что Эмма в это время была там. Она сказала, что муж смотрит футбол, что это надолго и он не хватится ее. Они поворковали немного, Эмма призналась ему в том, что у нее убежал кофе и она моет плиту. Настроение у нее было хорошее, она была спокойная… Да, вот что еще. Она сказала, что в квартире нет света и она все делает при свете свечи, это очень романтично. Он посоветовал ей щелкнуть каким-то выключателем в щитке, но она сказала, что боится. Тогда Аронов успокоил ее, сказав, что сейчас приедет и все сделает или позвонит мастеру. Еще добавил, что заедет в магазин и купит что-нибудь к ужину…

– Да у них была семья!

– В общем-то, да. Даже две семьи, я бы сказал. И часто вы… женщины, поступаете так с нами, мужиками?

Но я пропустила этот вопрос мимо ушей. Меня интересовала развязка. Я сидела в машине рядом с Вадимом, смотрела на проплывающие мимо меня огни большого города, на синее, почти черное небо и очень хорошо представляла себе квартиру, освещенную одной-единственной свечой. Вот Эмма стоит у плиты и моет ее, потом берет телефонную трубку и слушает, о чем говорит Аронов. Красавчик Аронов, мечта любой женщины, сказка, а не мальчик… Неужели Эмма была так хороша, что смогла влюбить его в себя? Удивительный, ни на что не похожий роман.

– Он приехал, так скажем, домой. В квартире было темно, если не считать горящей свечи в гостиной. Он позвал Эмму, но ему никто не ответил. Он подумал, что она дома, у мужа, и первое, что предпринял, – это повозился в щитке и включил свет. И вот тогда он и увидел ее… Она лежала на полу, ее голова была совсем рядом с батареей. Как он сказал Аксюте, заметив на полу следы борьбы, он сразу понял, что произошло. Он понял, что Тарасов обнаружил дверь, вошел в квартиру и, увидев там Эмму, набросился на нее… Видимо, она защищалась, потому что шторы на окне были оборваны, как если бы она пыталась за них зацепиться и подняться с пола… Он не бил ее по лицу, а просто, видимо, тряхнул сильно или толкнул так, что она ударилась головой о батарею… Удар был сильный, потому что она сразу умерла. И нигде ни одной капли крови…

– И что же было потом?

– Видишь ли, Аронов – знаменитость. А это накладывает свою печать на поведение и характер человека. И как бы он ни любил Эмму, он не мог допустить, чтобы в его квартире обнаружили труп женщины, чтобы нашли потайную дверь… Это был бы скандал, шум и, быть может, даже конец карьере. Он провел несколько часов возле трупа, пытаясь осознать, что же произошло, а потом позвонил Аксюте и вызвал его к себе.

– Бедный Аксюта! – вздохнула я, представляя себе, что испытал ни в чем не повинный Михаил Ильич, когда вошел в квартиру и увидел труп своей лаборантки. – И что же было дальше?

– Аронов понял, что Эмму убил Тарасов, но если бы он вызвал милицию и началось расследование, то при любом раскладе только его имя запестрело бы в заголовках всех газет, он один засветился бы как главный персонаж этой трагедии. К тому же нельзя отрицать и того, что Тарасова могли бы оправдать. Подумай сама: обманутый муж обнаруживает потайную дверь, через которую его жена бегает к любовнику. Это непредумышленное убийство, понимаешь? К тому же Эмма была не удушена, не зарезана, не застрелена… Да и вообще я склонен предположить, что это был несчастный случай. Не думаю, что у Тарасова было в планах убить свою жену. Скорее всего, между ними произошел тяжелый разговор, скандал, может быть, даже с рукоприкладством. Но тот факт, что на лице Эммы Майер не обнаружено ни одного синяка, ни одной ссадины, указывает на то, что Тарасов ее не бил.

– А вдруг это был не Тарасов, а сам Аронов?

– Убил, а потом покончил жизнь самоубийством? Ради чего? Это бессмысленно. К тому же ты не знаешь, что произошло после этого…

– И что же? Хотя подожди… Судя по тому, что мы сейчас едем в Раздоры, Аронов с дядей привезли труп Эммы сюда, в дом… чтобы потом закопать в саду или лесу…

– Почти так, да не совсем. Они действительно перевезли труп, но Аронов не захотел хоронить ее. Во-первых, он запил и сам, уже один, когда Аксюта уехал, спустил тело в холодный подвал дома, где оно пролежало довольно долго. Когда он напивался до бесчувствия, то звонил Аксюте и говорил, что собирается убить Тарасова. Он ненавидел его и был уверен, что это именно он убил жену. И вот тогда-то ему пришла в голову мысль извести Тарасова…

– Посылки? – догадалась я.

– Да. Он стал отправлять ему посылки…

– Подожди, вы не арестовали Тарасова?

– Арестовали. Он тоже напился и теперь спит в СИЗО. Судя по тому, что окно в его комнате оказалось распахнутым настежь, а на столе лежал черновик предсмертного письма, он хотел выброситься из окна, но не смог…

– Его еще не допрашивали?

– Говорю же, он – никакой. Но завтра, когда он протрезвеет, думаю, он много чего нам расскажет.

– Значит, посылки ему отправлял Аронов… Но зачем же тогда Анне надо было признаваться в том, что их посылала она?

– Думаю, это было идеей Тарасова. Таким образом он хотел сбить нас со следа. Он не хотел, чтобы мы докопались до любовника его жены. Ведь тогда и Аронов бы не стал молчать и все рассказал. Не думаешь же ты, что он взял бы все на себя? Зачем? Если бы я вычислил, к примеру, кто отправлял эти посылки, и мы в конечном счете задержали Аронова, то он бы начал давать показания против Тарасова. Алексей это понимал и делал все возможное, чтобы снять с себя все подозрения. Но для этого ему требовался союзник, человек, на которого можно было положиться.

– Этим человеком оказалась Анна…

– Как ни странно, да.

– Думаешь, она что-нибудь знала?

– Нет, не думаю.

– Но кто же тогда та женщина, которая погибла в автокатастрофе и которую он похоронил как жену?

– Думаю, завтра он сам об этом расскажет.

Дом Димы Аронова утопал в снегу. Снегом присыпало и окружившие дом машины. В просторном холле, застланном коврами и ярко освещенном большой подвесной люстрой в форме водопада, в кресле сидел, опустив голову, человек средних лет, с аккуратно подстриженной головой и в очках. Худые колени, острые локти, большие, длинные, как лыжи, мокрые от талого снега ботинки. Это и был Михаил Ильич Аксюта. Судя по всему, он уже показал понаехавшим в дом погибшего племянника людям из прокуратуры и милиции, где находится подвал, в котором Дима Аронов держал тело Эммы Майер. Приехала и бывшая домработница Аронова, маленькая пухлая черноглазая женщина в шубке. Лицо ее было красным и заплаканным. Судя по всему, она ничего не знала и теперь, когда ей рассказали про подвал, испугавшись, твердила: «Я ничего не знала… Ничего… Это была такая прекрасная пара… Он не мог убить, не мог… Дима – добрый, хороший, щедрый… Работать в его доме было приятно, все чисто, без пьянок, без шприцев, как у других… Эммочка была постарше, но какая душевная женщина… красавица… она отдала мне свои туфли и подарила кофеварку…»

Дом был большой, двухэтажный, красивый, но холодный, потому что в нем вот уже несколько дней никто не жил и он не отапливался.

– Зачем они сюда приехали? Что им здесь всем нужно? – спросила я Вадима.

Мне было неприятно, что после смерти хозяина по дому ходят чужие люди, роются в его вещах, как если бы он действительно был в чем-то виноват. Большую активность проявлял помощник Вадима, Васильев. Чувствовалось, что ему доставляет удовольствие командовать экспертом, указывать на то, на что, по его мнению, еще надо бы обратить внимание. Но и без экспертизы было ясно, что в доме, помимо самого Аронова, жила женщина. Забытая на кресле-качалке теплая шаль, оброненная заколка, духи и баночки с кремами на туалетном столике и на полочке в ванной комнате, женские домашние туфли, халаты, ночные сорочки, след от губной помады на чашке в кухне, женские иллюстрированные журналы, разбросанные на медвежьей шкуре перед камином…

– Они работают, не обращай внимания. Хочешь посмотреть их спальню?

Я поняла, что он имел в виду. Он искушал меня и словно предлагал мне уединиться в спальне для того, чтобы иметь возможность прикоснуться к тем, принадлежащим Диме и Эмме вещам, которые открыли бы мне какие-то их тайны, сцены из их полной страсти и любви жизни.

– Послушай, Гарманов, – рассердилась вдруг я, вспомнив, как грубо он обошелся со мной после того, как я рассказала ему о «Принце и нищем». – То ты чешешь меня за ушами, как щенка, говоришь приятные вещи и делаешь вид, что веришь мне, а то вдруг грубишь, устраиваешь истерики, словно я навязываю тебе свои услуги. Ты все-таки определись, веришь мне или нет. Посуди сам, разве, надев шапку Аронова, я не перенеслась на киностудию, где в это время снимали фильм по Марку Твену? А Оксана Сударева? Она что, приснилась мне? Кстати, ты мне так ничего не рассказал про результаты эксгумации…

– Успокойся… не надо так… Я и сам чувствую себя виноватым. Но пойми и меня, это же все так странно, так необычно!

– Я же была Оксаной Сударевой, и на мне было платье Эммы Майер! Вот увидишь, Тарасов тебе расскажет завтра о своей связи с этой женщиной, которая и нужна-то была ему всего на один день, чтобы убить ее и похоронить как свою жену, потому что он не знал, как ему быть с трупом настоящей жены… А то, что я увидела твою жену в обществе Гамлета в гостинице…

– Да я все помню, помню, но мне трудно поверить в это…

– Однако ты хочешь, ты прямо-таки толкаешь меня в спину, чтобы я сейчас поднялась в спальню Аронова и попробовала там надеть, к примеру, его пижамную куртку или ночную сорочку Эммы…

– Вообще-то, мы ничем не рискуем…

И вот это «мы» снова подкупило меня. Я почувствовала, что Вадим опять становится моим Вадимом, тем, которого я любила и из-за которого мне приходилось столько страдать. Конечно, я поднялась в спальню. Поскольку времени было немного, я взяла в руки первое, что попалось мне на глаза, – бархатный халат Эммы. Черный, с золотой вышивкой. Но, надев его, я абсолютно ничего не испытала, не увидела. Так же происходило и с другими вещами, которые я пыталась примерить в то время, как Вадим стоял под дверью на страже. Похоже, дар мой исчез. И я начала дико хохотать. Вадиму даже пришлось дать мне стакан воды, чтобы я успокоилась.

– Ну вот и все. Теперь ты доволен? Я – такая же, как и все. Можешь считать, что расследование ты провел сам, без моей помощи. Ведь ты же этого хотел…

Я сильно нервничала. Не знала, как мне теперь себя вести, что говорить. Стыд за мои прошлые видения накрыл меня с головой, я готова была разрыдаться. Неужели это была я?

Вадим усадил меня в машину, поцеловал и сказал, что пора возвращаться в Москву. Надо хорошенько выспаться, потому что завтра утром ему предстоит допрашивать Тарасова.

– А насчет твоих видений – это ты напрасно. Ты мне во многом помогла. Больше того, я теперь жалею, что не использовал тебя на полную катушку. Жаль, жаль, что ты потеряла свой дар.

– А как же Герман? Я же точно знаю, что это он убил Баську…

– Германа мы проверим, непременно. Но ты выглядишь испуганной…

– А куда мы едем?

– Если ты не против, то к тебе.

Была ли я против? Воспоминания, связанные с Германом, нахлынули с новой силой. Меня могли убить. Меня хотели убить. Меня, наконец, должны были убить. Я чувствовала это каждым нервом. Поэтому в тот момент мне было, по сути, все равно, испытывает ли Вадим ко мне те чувства, которые успел внушить мне, или нет. Мне хотелось одного – чтобы он провел ночь со мной, в одной ли квартире, одной ли постели… Я верила, что Герман рано или поздно придет. Но он не пришел…

Глава 35

Утром следующего дня я сам отвез Валентину в гостиницу, устроил в тот же самый номер. Ее волнение передалось мне. Она так долго и во всех подробностях рассказывала мне о том вечере, который предшествовал смерти Баськи, что я не мог уже не верить ей, что маньяк – Герман, и только он. В десять часов я получил санкцию прокурора на обыск квартиры, принадлежащей Дмитрию Аронову, и постановление об аресте Германа Хлуднева на основании заявления Валентины Орловой, единственной оставшейся в живых жертвы маньяка. В одиннадцать я снова связался со своим знакомым телевизионщиком и попросил его в срочном порядке привезти мне пленку с репортажем, где в кадре было запечатлено лицо женщины-свидетельницы, которая, по словам Валентины, была переодетым в женскую одежду компьютерщиком. Васильев отправил студента юридического факультета, который проходил у нас практику, установить личность мастера, изготавливающего ключи в районе Павелецкого вокзала, чтобы потом выяснить, знакомы ли они с Германом. И этим же утром пришли результаты вскрытия трупа, изъятого из могилы Эммы Майер. Экспертиза показала, что волосы с головы трупа идентичны волосам, обнаруженным на расческе, взятой из ванной комнаты Алексея Тарасова, а также волосам, обнаруженным на расческе Оксаны Сударевой. Кроме этого, вызванная на опознание трупа соседка Сударевой Наташа Величко опознала сережки Оксаны и характерные, с небольшой патологией большие пальцы ног. Из предоставленных ей фрагментов нижнего белья погибшей девушки, среди которых были обрывки кружев и ткани с белья других трупов, находящихся на этот момент в морге, она безошибочно указала именно те, которые имели отношение к Сударевой. Оставалось допросить Тарасова, чтобы сложить в цепь все имеющиеся факты и получить окончательную картину преступления. После этого я сделал запрос, не обращались ли в последние пять лет в милицию или прокуратуру женщины с заявлением об изнасиловании, где бы говорилось, что насильник был одет в женское платье. Пока я дожидался, когда ко мне приведут Тарасова, мне пришла в голову еще одна совершенно шальная мысль: разыскать костюмершу, работавшую вместе с Ароновым в фильме «Принц и нищий», и задать ей несколько вопросов. Мне помог знакомый режиссер, который перезвонил буквально через четверть часа и дал мне аж целых три номера телефона этой женщины. Ее звали Марина Рябова. Разыскав ее по телефону, я задал ей вопрос, какие головные уборы надевал на съемках этого фильма главный герой и была ли среди них маленькая черная горнолыжная шапочка.

– Да, дело в том, что у Димы на тот момент были коротко пострижены волосы и он очень страдал от этого, говорил, что у него постоянно мерзнет голова. Поэтому я разрешила ему надевать шапку под бархатный берет принца и шапчонку нищего.

Таким образом я получил еще одно доказательство того, что Валентина действительно обладала уникальным даром перевоплощаться на короткое время в других людей посредством прикосновения к их вещам или личным предметам. Использовать это в своей работе в качестве доказательства я, конечно, не мог, но ценность такого рода информации была очевидной.

Допрос Тарасова длился несколько часов. Я буквально вытягивал из него все клещами. Он много курил и на все мои вопросы отвечал односложно.

– Вы знали, Тарасов, что у вашей жены есть любовник?

– Да.

– Его имя? Вы знали, как его зовут и чем он занимается?

– Нет.

– Но потом-то узнали?

– Мне было все равно, кто он и чем занимается. Мальчишка.

– Вы ревновали вашу жену к Аронову?

– Что толку?

– Почему вы не объяснились с ней и не попытались выяснить отношения, отпустить ее, наконец?

– Если бы она хотела, то ушла бы сама.

– Как вы думаете, почему она не уходила от вас?

– Если бы знать.

– Вы интересовались, откуда у нее деньги?

– Да.

– Вас удовлетворяли ее ответы?

– Нет.

– Вы подозревали, что она лжет?

– Я старался об этом не думать.

– Деньги играют большую роль в вашей жизни?

– Как и у всех.

– Когда вы узнали, что Эмма ходит к любовнику в соседнюю квартиру? Когда обнаружили дверь, соединяющую ваши квартиры?

– Я ничего об этом не знаю.

– Что произошло между вами и вашей женой первого ноября, когда вы проникли в квартиру Аронова и застали там свою жену?

– Ничего. Я нигде не был.

– Вы были в квартире Аронова, Алексей, и с минуты на минуту у меня будут доказательства этого. Вы случайно обнаружили дверь, проникли в соседнюю квартиру и увидели там вашу жену. Чем она занималась?

– Я смотрел футбол, а моя жена спала…

Временами я терял терпение и начинал орать на него. И вдруг он сказал:

– Знаете, о чем я больше всего жалею? О том, что убил ни в чем не повинную девушку.

Затем, попросив у меня еще одну сигарету, он снова заговорил.

Его рассказ был признанием в любви и одновременно признанием в ненависти к своей жене. Да, он случайно убил ее. Она ударилась головой о край батареи и умерла. Мгновенно. Но Тарасов счел несправедливым, что в тюрьму сядет он, а не любовник Эммы. Кроме того, он, оставив тело лежать на полу и вернувшись домой, решил для себя, что никогда и ни в чем не сознается. Он был уверен, что и Аронов, известный актер, не станет, наткнувшись на труп, обращаться в милицию хотя бы по той причине, что убивал не он и что это убийство положит конец его карьере, а потому постарается просто спрятать труп. Всю ночь Тарасов не спал и прислушивался к звукам, доносящимся из-за потайной двери. Он ждал и боялся, что вот сейчас раздастся звонок и в его квартире, что приедут люди и наденут на него наручники. Но ничего такого не случилось. В квартире Аронова было тихо, и лишь под утро послышались мужские голоса. Тарасов провел у окна около полутора часов, понимая, что те, кто находятся сейчас в квартире, думают, куда лучше увезти труп. И он совершенно не удивился, когда увидел в предрассветных сумерках двух мужчин, выносящих из подъезда завернутое в ковер тело. Все шло по плану. Значит, Аронов все понял, и Тарасову теперь нечего бояться. Аронов похоронит свою любимую где-нибудь в лесу и вскоре забудет об этой истории. А как быть Тарасову? Как сделать так, чтобы Эмму не искали? Как похоронить ее законно? И он придумал. Утром следующего дня он познакомился на улице с девушкой, по комплекции схожей с Эммой. Ее звали Оксана. Она легко пошла на контакт и даже согласилась подняться к нему домой. Он подарил ей платье Эммы, самое новое. Самое, на его взгляд, красивое и дорогое. И залюбовался девушкой. Она была так молода, красива и соблазнительна, что он успел даже воспользоваться ею перед тем, как нанести удар по затылку бутылкой из-под шампанского. Она еще дышала, когда он ударил еще раз… А вечером, когда стемнело, он вынес ее, завернутую в ковер, как недавно выносили тело его жены, положил в машину и поехал в направлении своей дачи. Он искал такое место на трассе, откуда можно было бы толкнуть машину так, чтобы она, скатившись в овраг, непременно врезалась в дерево и взорвалась… Возможно, Оксана была еще жива, когда он посадил ее за руль своей машины, ковер сложил в багажник, после чего, дождавшись, когда на дороге не будет машин, столкнул автомобиль в небольшой овраг. Ему повезло, машина действительно врезалась в дерево и взорвалась. Он пешком дошел до развилки дорог, остановил машину и вернулся в Москву. А дома, напившись, лег спать с надеждой, что назавтра ему сообщат о смерти его жены Эммы Майер. Далее все происходило по придуманному им же самим сценарию: опознание, похороны Эммы… И все бы забылось, если бы не синее платье. Анна, не оправившись от потери единственного близкого ей человека, сестры, которая к тому же и содержала ее, поддавшись настроению, отправилась зачем-то в прокуратуру, чтобы заявить следователю, что ее сестра ни за какие деньги не стала бы надевать это платье… И колесо завертелось. А тут еще эти страшные посылки. Да, Тарасов сразу понял, что это дело рук Аронова. Только он мог желать ему сумасшествия или даже смерти. Но он был бессилен что-либо доказать.

Как я узнал из рассказа Аксюты, Дмитрий Аронов вычислил, кто мог убить Эмму, но официально заявить о своих подозрениях не мог хотя бы по той причине, что в его загородном доме в Раздорах в подвале находилось и начинало уже портиться тело настоящей Эммы Майер. Аронов пил беспробудно и в минуты просветления, собравшись с духом, собирал очередную посылку. Нервы его сдали после того, как он отправил Тарасову последнюю посылку – с волосами Эммы. Это был уже вызов не только Тарасову, но и тем, кто начинал сомневаться в том, что Тарасов похоронил настоящую жену…

По его просьбе Аксюта, сильно переживавший за племянника и каждый день ожидавший ареста за свое молчание, на собственной старенькой машине привез тело Эммы на дачу Тарасова. Он же и надел на стриженую голову своей любимой лаборантки черную шапочку Дмитрия. Зачем он надел эту шапку? Странный жест!..

– Когда я задал этот вопрос Аксюте, он ответил, что не мог смотреть на ее обезображенную стриженую голову… А еще он сказал, что «ей холодно»… Надел первое, что попалось под руку…

Все было кончено. Убийца, истинный убийца должен был понести наказание. Аронов, оставшись один в Раздорах, напился, сел за руль и разбился в пыль, врезавшись на полном ходу в столб.

Тарасов подтвердил мое предположение: Анна ничего не знала об убийствах, которые он совершил. Она лишь уступила его просьбам, касающимся опознания трупа женщины, обнаруженной на даче. И не опознала своей сестры. Оставшись без средств к существованию, она согласилась стать женой Тарасова и помогать ему во всем, что касалось этой истории, чтобы его оставили наконец в покое. Не имея представления, кто и зачем отправлял ему посылки, она по его же просьбе сказала, что это дело ее рук. Ей и в голову не могло прийти, что Тарасов убил двух женщин: свою жену и Оксану Судареву.

На прощание, перед тем как отправить Тарасова в камеру, я не удержался и сказал ему, что за убийство Эммы ему дали бы срок условно. Ведь он убил ее случайно, да еще и при особых обстоятельствах… При его-то средствах ему ничего не стоило найти хорошего адвоката и выпутаться из этой истории. Но страх пересилил рассудок. Он стал совершать одну ошибку за другой… Равно как и Аронов.

В пять часов пришел ответ на запрос. Нашлась женщина, которая в прошлом году обращалась в милицию по поводу нападения на нее мужчины, переодетого в женскую одежду. Позвонив ей и договорившись о встрече по телефону, я отправился на встречу.

Глава 36

Галина Вязьмина была молодой жизнерадостной женщиной, незамужней, работающей на ламповом заводе инженером. Высокая, стройная, с ярко накрашенными губами и веселыми кудряшками на красивой голове. Результатом ее неудачного замужества был опыт и десятилетняя дочь Катя. Свободное от работы время она проводила с подругами, такими же одинокими женщинами, как она сама, за бутылкой хорошего вина. Были в ее жизни и мужчины. Но все, как правило, женатые, имеющие детей и кучу обязательств перед семьей. Галина жила в маленькой двухкомнатной квартирке, оставшейся ей от матери, но, благодаря своему мягкому и открытому характеру легко и крепко подружившись с одинокой пожилой соседкой по лестничной клетке (у которой фактически все последние пять лет и прожила ее дочка Катя), после ее смерти унаследовала и ее однокомнатную квартиру. И так получалось, что в материальном плане у нее все складывалось довольно благополучно. Она и сама хорошо зарабатывала, да еще и мужчины подкидывали. Галина любила петь в компании и на людях чувствовала себя всегда как на сцене, любила поспорить, пошуметь, посмеяться над остроумной шуткой или анекдотом, словом, была человеком общительным, простым и ярким во всех отношениях. Ей нравилось помогать людям. То она устроит кого-то на хорошую работу, то познакомит подругу с приличным мужчиной, то достанет одинокой матери с маленьким ребенком дешевую путевку в санаторий. И все это у нее получалось опять же легко и доставляло ей много приятных минут. Человек бескорыстный, а потому не умеющий наживать себе врагов, она и по жизни-то шла, пританцовывая. И так все было до того самого дня, пока во дворе своего же дома Галина не встретила ту женщину. Полноватая, довольно нелепо одетая и своими усиками над верхней губой и грубыми чертами лица напоминающая скорее гермафродита, она, неожиданно схватившись за сердце, обратилась к Галине, проходившей мимо и направляющейся в свой подъезд, чтобы та помогла ей дойти до крыльца. Как было не помочь женщине, у которой прихватило сердце? Галина предложила ей опереться на ее плечо и довела не только до крыльца, но и помогла подняться и войти в подъезд. А остальное она помнила плохо. В лицо ей брызнули какой-то гадостью, и она потеряла сознание. Начиная приходить в себя, она с ужасом поняла, что лежит придавленная к ледяному полу тяжелым и дурно пахнувшим мужчиной, который, быстро двигаясь, совершает с ней половой акт. Она не могла кричать, потому что рот ее был забит чем-то плотным и шерстяным, возможно шапкой или шарфом. Она задыхалась, думая, что сейчас умрет от невыносимых физических страданий, от боли. Ей казалось, что у нее разбита голова, потому что ни разу в жизни у нее так не болел затылок. У мужчины было широкое красное лицо, а на губах – размазанная красная помада… Видимо, она снова потеряла сознание, потому что, когда очнулась вновь, рядом уже никого не было. Она с трудом поднялась с пола, привела в порядок одежду и, едва передвигая ноги, вышла из темного помещения на свет… Оказалось, что ее изнасиловали в «колясочной» ее же родного подъезда.

Дома, отлежавшись и приняв болеутоляющее, она позвонила в милицию, вызвала «Скорую помощь» и, не думая о последствиях и меньше всего заботясь о том, что ее историю услышат совершенно чужие люди, рассказала все, что с ней произошло, после чего у нее взяли письменное объяснение и направили ее на медосвидетельствование. На основании ее заявления было возбуждено уголовное дело, но насильника так и не нашли. Галина долго лечилась, взяла отпуск и уехала на юг – зализывать раны. Ей, в отличие от многих других женщин, подвергшихся насилию, и в голову не приходило скрывать то, что произошло с ней. Напротив, она всячески старалась помочь следствию, по ее словам был даже составлен фоторобот мужчины, напавшего на нее. Но и это не помогло – преступника так и не нашли. И вдруг этот звонок. Следователь по фамилии Гарманов хочет поговорить с ней. Что ему нужно? Может, он что-то знает, или эту сволочь нашли, и он хочет показать ей фотографии? В любом случае она никогда не успокоится и всегда будет желать только одного: чтобы этого гада нашли, посадили в тюрьму, где его ждет незавидная участь…

Следователь оказался интересным темноволосым мужчиной с неправдоподобно синими глазами. Звали его Вадим Александрович. Он попросил ее рассказать обо всем, что произошло с ней, и описать мужчину. Она повторила то, что много раз рассказывала и другим официальным людям, принявшим участие в ее трагедии, причем во всех подробностях.

– Если честно, то я уже устала от этой истории. Конечно, мне хотелось бы все это забыть, но как же тут забудешь, если каждый день по несколько раз проходишь мимо этой «колясочной»? И знаете, ведь все произошло не ночью, а вечером, когда все возвращаются с работы…

– «Колясочная» не запирается?

– Запирается на ржавый засов с внешней стороны и на большой крючок с внутренней.

– С внешней – это понятно, но зачем же крюк изнутри? Какой в этом смысл?

– Я думаю, этот человек сам приделал этот крюк, и я даже не удивлюсь, если узнаю, что я не первая его жертва…

– Вам его лицо никого не напомнило?

– Нет, нет… Хотя у него лицо обычное для полных мужчин…

– Он был полный?

– Да. У него такое широкое, красное лицо… помада на губах… Я потом долго не могла избавиться от этого тошнотворного запаха газа и помады… И еще я поняла, что этот мужчина психически болен. У него были расширены зрачки, он был невменяем, когда делал… все это…

– Вы, Галина, мужественная женщина. Не побоялись обратиться в милицию, отвечать на все вопросы…

– Это от здоровья. Понимаете, я крепкая, сильная, я знала, что у меня крыша не поедет, вот поэтому и обратилась. На мне все как на кошке заживает. К тому же я не замужем и мне не перед кем особенно-то отчитываться. Только после этого случая я стала презирать мужчин. Вы уж извините, но в вас во всех есть что-то от животных… Скажите, Вадим Александрович, вы пришли ко мне, потому что нашли… его?

– Пока точно сказать не могу, но надежда есть. И есть мужчина, который очень подходит под ваше описание. Но я приехал еще и затем, чтобы задать довольно необычный вопрос. Дело в том, что я ознакомился с материалами вашего дела, все внимательно просмотрел, но не понял, почему вы не кричали? Ведь вы же очнулись на какое-то время и увидели его… Вы испугались, что он убьет вас?

– Нет. Я просто не могла закричать, потому что у меня во рту был кляп.

– А что это был за кляп? О кляпе в вашем деле не сказано ни слова…

– Не знаю, почему нет, я рассказывала, но написать сама, видимо, забыла… там было много других, имеющих непосредственное отношение к делу подробностей… Так вот, когда я пришла в себя еще раз и поняла, что рядом никого нет, первое, что я обнаружила, что кляпа нет. Возможно, это была шапка этого негодяя, иначе зачем ему понадобилось бы вынимать кляп изо рта?

– Логично.

– Вы уже задали все свои вопросы?

– Нет, вот теперь я как раз подошел к самому главному. Скажите, Галя, вы часто смеетесь?

– Я? – удивилась она, и лицо ее на миг просветлело, на нем, словно цветок, распустилась улыбка. – До того как все это произошло, смеялась часто и много. Я вообще от природы хохотушка. Мне палец покажи, и я буду смеяться… так уж устроена…

– Вот теперь все. Больше не буду вас мучить вопросами.

– Но при чем здесь смех?

– Думаю, преступника спровоцировал именно ваш смех. Есть такие люди, которые не переносят смех, особенно женский… Быть может, поэтому он и заткнул вам рот…

– Да он своим кляпом чуть не разорвал мне его.

– Так я и думал. Я позвоню вам, если узнаю что-нибудь по вашему делу.

Гарманов ушел. Галина подошла к окну и какое-то время рассматривала летящие за стеклом снежинки. Приближалась зима, праздники, но ничего не радовало ее. Не хотелось шумного застолья, не хотелось вина, не хотелось торопливых и однообразных объятий женатых любовников, не хотелось даже подарков… Хотелось любви, душевного тепла, нежных и любящих губ одного-единственного мужчины, которого она пока не встретила.

Она вернулась в комнату, легла, укрылась теплым одеялом, закрыла глаза и уснула. Ей снился брюнет с синими глазами, который баюкал ее, как ребенка.

Глава 37

Скоро Новый год. Я купила коробку с красными елочными шарами, посыпанными блестками, Деда Мороза в бархатной шубке и большую золотую свечу. Я знаю, что ничего в нашей жизни не проходит бесследно, как знаю и то, что все в ней предопределено. Но только еще не решила для себя, хорошо это или плохо. Стоит ли напрягаться и переживать по всяким пустякам, если знать, что все равно от тебя ничего не зависит? Или все-таки зависит?

Вадим по-прежнему живет у меня. «Асфальтовые девушки» и сестры Майер, Тарасов и Герман Хлуднев – все осталось в прошлом, равно как и мои видения. Галина Вязьмина узнала в свидетельнице из репортажа с Озерковской набережной, где была убита Вера Кулик, женщину, которая брызнула ей в лицо из баллончика со слезоточивым газом и которая оказалась переодетым мужчиной. Позже экспертами была проведена сравнительная характеристика анализов, в том числе и спермы, взятой с трупов Басовой, Кулик, Савченко и у оставшихся в живых двух жертв насильника – у меня и Вязьминой, которая показала их полную идентичность. Это был один и тот же мужчина. Что касается личности мастера, изготавливающего ключи в районе Павелецкого вокзала, то им оказался двоюродный брат Германа Хлуднева, который подтвердил, что сам научил Германа делать копии ключей и неоднократно, если в том была необходимость, просил подменить его на рабочем месте. Оставалось только найти Германа. Но он исчез. В квартире, где он жил, обнаружили женское темное пальто, берет и те самые клипсы, на которые я обратила внимание, когда смотрела репортаж. Точнее, одну клипсу, потому что вторая хранилась у меня – я подобрала ее на лестничной клетке возле порога своей квартире в тот самый день, когда убили Анну Майер. Все совпало, Герман оказался убийцей «асфальтовых девушек» и Анны Майер. Правда ошеломила всех, кто знал его. Нашлись, конечно, люди, которые сразу стали вспоминать все то странное, что было в Германе, его повышенный интерес к женскому полу, пристрастие ко всякого рода замкам и ключам, легкие истерики, которые случались с ним, как правило, во время застолья, когда среди подвыпивших женщин он вдруг начинал краснеть и нести всякую околесицу, мог позволить себе какую-нибудь пошлую шутку, непристойность и даже проявить агрессию. Но все равно, представить себе Германа в роли убийцы никто до конца не мог. Он так и остался у всех в памяти как незаменимый и очень талантливый компьютерщик. Чтобы разыскать его или хотя бы приблизительно представить себе, где он может скрываться и у кого, была проведена определенная работа по розыску психиатра или психолога, к которому, по мнению Вадима (не без моей помощи, конечно), он мог обращаться в разные периоды своей жизни. И, как ни странно, эта женщина-психолог нашлась. Она почти десять лет проработала в «Центре кризисного консультирования», расположенном в двух шагах от дома, где жил Герман. Вот так и случилось, что все мои подсказки, основанные на видениях и догадках, реальным образом повлияли на ход расследования и поиск убийц – Тарасова и Хлуднева.

Суд над Тарасовым назначили на март. Вадим навещал его в СИЗО, при свидетелях вернул ему деньги и украшения, которые приносила мне на хранение Анна и из-за которых, получается, она так нелепо погибла. Но Алексей не взял их, попросил Вадима на эти деньги нанять ему хорошего адвоката и организовать похороны Эммы.

Здоровье мое пошло на поправку, я стала реже принимать красные таблетки. Раны затянулись, цвет лица изменился, стал розовым, теплым. Ко мне вернулся аппетит, я стала округляться. Словом, жизнь продолжалась.

Глава 38

Германа обнаружила дворничиха. Зашла в «колясочную» и увидела его висящим на трубе. Это случилось за один день до Нового года, и Вадим не знал, как рассказать об этом Валентине. С одной стороны, это бы ее успокоило, ведь смерть Германа означала конец истории, конец страхам. Но, с другой стороны, не хотелось омрачать этим известием приближение праздника. Валентина очень тщательно к нему готовилась, покупала подарки, украшала дом и казалась вполне счастливой. Вадим же, напротив, чувствовал себя ужасно. Так случилось, что, все еще продолжая жить с Валентиной, он начал встречаться с Лилей, своей бывшей женой. Устав скитаться по чужим углам и не чувствуя в себе силы и желания жениться второй раз, но уже на Валентине, он понял, что хочет одного – вернуться домой, к жене. Тем более что она тоже хотела этого, часто звонила, просила о встрече, говорила, что не может без него… Но вот как сказать об этом Валентине, не травмировав ее и без того травмированную психику, он не знал. Слишком уж далеко зашли их отношения. И теперь эти активные приготовления к Новому году. Конечно, Валентина и не представляет себе этот чудесный праздник без Вадима. А он, зная о том, что встретит его с женой (столик в ресторане был уже заказан, подарок Лиле – куплен), чувствовал себя по отношению к Валентине настоящим подлецом. Впору было встречать Новый год втроем…

Он ехал к Валентине и думал о том, в какой последовательности ему стоит сообщить ей две новости: самоубийство Германа и его, Вадима, решение вернуться к жене. В руках его был огромный букет белых ирисов – знак нежности и благодарности Валентине за все то, что было между ними в это тяжелое для них обоих время. Вадим поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом, вошел в квартиру, и сердце его сразу же защемило от жалости и любви: в ноздри ударил запах хвои и мандаринов, непередаваемый аромат детства и чистоты. Сейчас в дверях появится тоненькая и хрупкая, как эти ирисы, Валентина и бросится ему на шею… Но, как ни странно, никто не появился и не бросился. Он позвал ее, но ответа не последовало. Прижимая к груди букет, он заглянул в комнату, включил свет и увидел наряженную елку, стол, накрытый белой скатертью, на нем – графин с водкой и тарелку с соленым огурцом. Рядом – большая коробка, обернутая синей блестящей фольгой и перевязанная белым бантом, и тут же – записка. «Вадим, привет! Это тебе. Подарок к Новому году. Целую, люблю. Валентина». Пожав плечами, он принялся открывать коробку, оказавшуюся на редкость легкой. Он был очень удивлен, когда на дне ее обнаружил еще одну записку. Это походило на какую-то детскую игру… Он развернул листок и прочел: «Вадим, я все знаю. Твои вещи сложены в чемодан и дожидаются тебя в спальне. Оставь ключи на столе, а цветы поставь в воду. Пожалуйста, хорошенько захлопни дверь. Валя».

* * *

Она шла по вечерней заснеженной улице Москвы и старалась ни о чем не думать. Город сиял праздничными огнями, над головой нависло темно-синее декабрьское небо, с которого сыпал и сыпал крупный, пушистый снег. В витринах магазинов сверкали украшенные елки, горели разноцветные гирлянды, за стеклом, как в аквариумах, плавали похожие на гигантских рыб люди. Это были нормальные, обычные люди. Не такие, как она. Странности продолжались. Валентина свернула с Тверской в узкий переулок, поднялась на ярко освещенное крыльцо небольшого магазинчика «секонд-хенд». Здесь продавались ношеные вещи, привезенные в Москву со всех частей света. Когда-то они принадлежали французам и англичанам, немцам и финнам, а теперь, сваленные в кучу, распродавались на вес падким на иностранщину русским.

Она надела на себя первое, что попалось под руку, – джинсовую потертую куртку с металлическими клепками. Надела и зажмурилась… И тотчас откуда-то потянуло запахом жженой бумаги…

Марихуана… Перед ней группа молодых негров с амулетами на шее, они машут ей рукой и смеются, показывая белые как снег зубы. Она идет мимо, и ветер обвевает ее лицо. В руке банка с пивом, но ей хочется выпить что-то покрепче… Световые табло: Шуберт-театр, Китчен, Гершвин-театр… Кругом море огней, из распахнутых дверей ресторана доносятся звуки цыганской музыки, это русский ресторан… Она дышет полной грудью и, ошеломленная, двигается вперед… Она знает, что находится на Бродвее, как знает и то, что ни разу там не была…

Content

Анна Данилова
Комната смеха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38