Анна Данилова

Персиковый мед Матильды

1. Раушенбург

Кристина Эш ужинала в одиночестве тушеной капустой, не отрывая взгляда от экрана телевизора. Она сидела на диване, на коленях стоял поднос, под спину была подложена большая удобная подушка. В доме было тихо, даже звук телевизора был приглушен, и герои сериала разговаривали как-то неестественно тихо, словно им была понятна глубокая печаль, накрывшая с головой пятидесятилетнюю фрау Эш и не позволявшая даже им нарушать тишину впавших в анабиоз чистых и словно омертвевших комнат. Еще недавно, как казалось Кристине, в доме было пусть и не так чисто, повсюду были разбросаны какие-то вещи, расчески, колготки, звучала музыка, пахло духами и теплым тестом, но это была сама жизнь. Матильда, тридцатилетняя дочь Кристины Эш, веселая и не совсем серьезная молодая женщина, любившая жизнь во всех ее проявлениях, исчезла бесследно ровно год тому назад. Вышла из дома, как говорится, и не вернулась. Йохан, младший брат Матильды, был уверен, что сестры уже нет в живых. «Пойми, – говорил он мягко матери, пытавшейся убедить сына в том, что его сестра жива, просто попала в сложную ситуацию, – пойми, если бы Мати была жива, разве она не позвонила бы тебе, как ты думаешь? Или она забыла, как пользуются телефонами? К тому же все ее теплые вещи на месте, да и чемодан тоже… Она хоть и была рассеянной и несобранной, сама знаешь, какой была наша Мати, но не до такой же степени, чтобы смыться из дома, не прихватив с собой ни одной вещички. А вещи у нее все хорошие, дорогие, не думаю, что она оставила бы их просто так, не подумав о том, что они могут ей пригодиться». Когда Йохан так говорил, Кристина просто сходила с ума от отчаяния: она больше всего хотела бы, чтобы сын разделил ее надежду на возвращение Матильды, ей так нужна была его поддержка. Но Йохан был человеком, твердо стоящим на ногах, и не верил в то, что Матильда воскреснет. Да, он именно так и говорил: «Не воскреснет». Словно она была уже мертва…

В капусте попадались кусочки колбасы, и Кристина тщательно их прожевывала. Мати любила ее капусту, как вообще любила все, что мать готовила. Да и сама Матильда была прекрасным кулинаром, а уж печь умела так, как никто другой во всем Раушенбурге. Вот только применения своим способностям так и не нашла, не сумела выйти замуж, родить детей – жила себе как бабочка, порхала из одной мужской постели в другую, брала от жизни все, что только попадалось под руку, радовалась, как умела. А уж какая неприхотливая была Мати – все мужчины ей нравились, в каждом она умела разглядеть что-то хорошее. Даже в пьянице Петере Геллере она нашла бездну доброты, простодушия, щедрости. Чуть замуж за него не вышла. Может, и вышла бы, не угоди Петер под колеса грузовика.

Солнце село, окна загорелись теплым оранжевым светом, мягкие продолговатые тени деревьев легли на стены. Послышался звук отпираемой двери – пришел Йохан. Кристина вздохнула, поставила поднос на столик, встала, пошевелила плечами, чтобы выпрямить спину, покрутила головой, пригладила волосы ладонями. Вздохнула и пошла навстречу сыну.

Йохану было двадцать восемь, и в этом году он собирался жениться на Марте, своей невесте, жившей в Мюнхене, но готовой сразу же после свадьбы переехать сюда, в Раушенбург, к Йохану и его матери. К счастью, Кристина и Марта быстро поладили. Все страхи, связанные у Кристины с появлением в ее жизни снохи, исчезли, когда она поняла, что ей не придется делить сына с чужой женщиной. Марта любила Йохана, и Кристина не восприняла ее как чужую. Девушка как-то легко нашла в Кристине близкого и родного человека, была спокойна, рассудительна, предупредительна. Да о такой снохе можно было только мечтать. Жаль только, что она приезжала в Раушенбург не так часто, как бы этого хотелось Кристине. Йохан периодически ездил в Мюнхен за деталями для своей автомастерской и там, в доме родителей Марты, оставался ночевать. Его там любили и считали дни до свадьбы.

– Мама? – Йохан остановился на пороге гостиной и уставился на мать так, словно не ожидал ее здесь увидеть. Он был бледен, лицо его даже показалось Кристине сероватым, по лбу струился пот.

– Йохан, что с тобой? Ты заболел? – встревожилась она. Подошла и внимательно осмотрела лицо сына. – Ты что молчишь? Что-нибудь случилось? С Мартой? Она в порядке?

– Мама… Ты только успокойся… Ничего, слышишь, ничего не произошло. И с Мартой все в порядке, она жива и здорова. Мы с ней только что расстались… Сядь.

Когда он говорил «сядь», это могло означать только то, что он готовил мать к какой-то дурной новости. Но если с ним и с Мартой все в порядке, то остальное теперь не имело для нее никакого значения.

Она послушалась его и села на диван, облокотилась на подушку и подняла на сына отчего-то повлажневшие глаза. Да, конечно, сейчас он скажет ей что-то нехорошее… Но что? После того как пропала Мати, разве может ее что-то всерьез встревожить? Главное, с Йоханом и его невестой все слава богу.

– Мама, я сейчас пройду в свою комнату, потом позову тебя, и ты поднимешься, хорошо?

– В комнату? Йохан, ты пугаешь меня! Что у тебя там… в комнате?

Она подумала вдруг, что Йохан все-таки заболел и хочет раздеться и показать матери что-то, может, опухоль, или ссадину, или… огнестрельную рану? Отчего он такой серый?

– Йохан, скажи только: ты не болен?

– Нет же, мама, не болен! – нервно бросил он и достал из кармана телефон. – Когда я тебя позову, поднимайся, хорошо? Я просто кое-что заснял на телефон и теперь хочу показать тебе на компьютере, в увеличенном виде. Вот и все.

Она слабо улыбнулась. Фотография. Что-то испугало ее сына, раз он хочет ей это показать. Главное, повторила она про себя в который раз, с Йоханом все благополучно.

Он позвал ее минут через десять. Не сказать, чтобы она сильно переживала. Больше того, она встала и унесла поднос с остатками еды и грязной тарелкой на кухню. Старалась держаться, чтобы не отключиться, не упасть в обморок, как на прошлой неделе. Шла себе вот так же с подносом да вдруг лишилась чувств. Очнулась на полу, среди осколков посуды, на ковре – разлитый томатный суп. Пришлось чистить ковер.

Она услышала голос сына, звавшего ее к себе в комнату, нервным движением вытерла и без того чистые сухие руки о фартук и направилась к лестнице. Поднималась тяжело, с бьющимся сердцем.

Вошла и сразу же посмотрела на экран компьютера. Ей показалось, что она видит какую-то темную, непонятную картину. И, только приблизившись, она поняла, что это снимок леса. Темно-зеленые ели, фрагмент лилового неба, а в глубине – какое-то светлое пятно.

– Мама, сядь. – Йохан придвинул к столику еще один стул для матери, взял ее за руку и усадил рядом с собой. – Смотри… Это лес. Ты знаешь это место, рядом с замком «Зоммерберг».

– Конечно, знаю. Лора Бор, ты же знаешь, мы были когда-то подругами… Ты не знаешь, кстати, как идут ее дела? Много ли туристов?

– Не знаю. Вот навестишь ее и спросишь сама. Мама, посмотри внимательно на этот снимок. Я потом покажу тебе и другие.

– Йохан, это всего лишь лес.

– Мы были там сегодня с Мартой. Решили устроить пикник, купили тирольской колбасы, ты знаешь, Марта любит пикники. Мы развели там костер.

– Надеюсь, вас никто не видел? Там же довольно людное место.

– Мама! Ничем таким мы там не занимались. Мы просто хотели поджарить колбасу, отдохнуть.

Кристина вдруг поймала себя на том, что она не хочет, чтобы Йохан рассказывал ей истинную причину появления в их доме этого снимка. Она готова была задавать любые глупые вопросы, лишь бы оттянуть время. Она знала, что в этом лесу влюбленные парочки проводили время куда веселее, чем они могли бы себе это позволить в доме родителей. Вот и Йохан, видимо, привозил туда свою невесту, чтобы…

– Вот смотри, я увеличил это пятно.

Она уже видела это. Теперь же это было не пятно, а какая-то светлая тряпка, висевшая на ветке ели. Йохан увеличил изображение, и на светлой ткани, явно потускневшей и вымазанной грязью, проступили розовые точки. Розочки. Это было платье Матильды! Где-то глубоко в горле образовался ком и медленно покатился куда-то вниз, в грудь. Ей стало тяжело дышать…

– Мама, это платье Матильды! Ты знаешь, другого такого платья в Раушенбурге ни у кого не было. Эту ткань ей подарил один шофер из Лиона, помнишь его? Мати еще тогда привела его к нам домой переночевать, и тебе не понравилось, что он так много ест и громко рыгает.

– Да… – произнесла она онемевшими губами. – Я еще тогда сказала, что это неприлично – приводить в дом постороннего человека.

– Она сказала, что, может, выйдет за него замуж, – вздохнул Йохан. Он тяжело переживал падение сестры и уже не верил, что когда-нибудь она выйдет замуж.

– Это платье она сшила себе сама, – кивнула Кристина. – Это точно оно. Но как оно могло оказаться в лесу?

– А ты не понимаешь? Мати была в нем, потом сняла его. Словом, мама, она не вышла из леса, я так думаю. Не могла же она голой направиться домой? Думаю, что она… там…

– Кто?! – Кристине вдруг стало холодно. Словно это с нее сняли платье и оставили ее в лесу – одну, ночью. Почему ночью?

– Наша Мати. Думаю, ее тело там… в лесу. Там, среди хвойных иголок, я увидел и это…

На экране появился еще один снимок. Женская туфля светло-розового цвета. Это была туфля Мати. Она любила надевать их именно с этим красивым, правда, немного легкомысленным (как и сама Мати) платьем. Значит, она вышла из леса босая?

– Йохан, мне страшно… Какие ужасные находки! Но, может, все не так, как ты думаешь? И она жива? – Глаза Кристины наполнились слезами. – Йохан! Мы с тобой знаем, Мати часто бывала в этом лесу… не одна. Зачем ее было кому-то убивать? Она и так никому не отказывала. Какой в этом смысл?

– Какой-нибудь психопат. Некрофил… Идиот, понимашь, мама?! Вокруг полно больных людей!

– Что ты решил?

– Я и позвал тебя, чтобы поговорить. Спросить тебя. Пойми, мы Мати уже ничем не поможем. Она наверняка мертва. Другой вопрос – ты. Мне важно, чтобы ты сама приняла решение: обращаться в полицию или нет? Ты должна понимать, что если мы обратимся в полицию и они обнаружат труп Мати в лесу, то нам с тобой придется ее опознавать. Это тяжелое испытание. Я ужасно боюсь за тебя. Ты и так держишься с трудом. Я же знаю, как ты больна. К тебе аппетит вернулся лишь недавно. Ты похудела. Такой стресс может только навредить тебе. Еще раз повторю – Мати-то мы все равно уже ничем не поможем. Но, с другой стороны, а вдруг ты успокоишься, когда полиция найдет преступника, того, кто ее убил? Как именно, ты считаешь, нам надо поступить?

– Йохан… А ты думаешь, мне будет легче, если я буду знать, что моя дочь лежит под землей, в лесу, зарытая, как собака? А убийца гуляет на свободе, пьет пиво и готовит новое убийство?

Она сказала это так твердо, что Йохан покачал головой. Он не ожидал от матери такого адекватного понимания ситуации, такой трезвости ума и выдержки.

– Мама, нам стоит сделать всего лишь один звонок, и все завертится. В лес приедут полицейские с экспертами. Ты все правильно говоришь, ты умная и все понимаешь, но твое здоровье… Это будет шок, стресс. А ты у меня одна.

– Не переживай за меня. К тому же может оказаться, что в лесу нет нашей Мати. Что она просто провела там весело время и нагишом отправилась с каким-нибудь водителем в отель. Может, этот мужчина дал ей свою рубашку и штаны? Мати сколько раз возвращалась домой под утро, разве мы видели, в чем она приходила?

– Но зачем было оставлять свое любимое платье в лесу?

– Выпили много. Вот и все.

Ей было неприятно говорить об этом, тем более что, произнося подобные вещи, она представляла себе пьяненькую Мати, растрепанную, с хвойными иголками в волосах и с блуждающей улыбкой, раздетую, розовую, с полными грудями, торчащими в разные стороны, и округлым животиком. Она была создана для материнства, для семьи.

– Я не знаю… – вдруг произнесла Кристина упавшим голосом и расплакалась. – Не знаю!

– Там пятна на платье, видишь? Мне показалось, что это кровь. Конечно, прошло много времени – дожди, снег, грязь. Хотя, может, это пятна от оранжевой коры? Не знаю. Марта говорит, что не надо ворошить прошлое.

– Она так сказала?

– Она тоже, как и я, боится за тебя.

– Я хочу увидеть это место, – немного успокоившись, произнесла Кристина. – Не сегодня, конечно.

– Так я и думал, – Йохан обнял мать и поцеловал. – Какие же у тебя соленые слезы, мама…

2. Москва

Елена Николаева, услышав звонок, очнулась от размышлений и поднялась с кресла, где сидела все время, которое понадобилось Ольге для того, чтобы добраться сюда из Замоскворечья. Елена и Ольга были близкими подругами, много времени проводили вместе, несмотря на то, что муж Елены, Борис, считал, что замужней женщине надо бы побольше времени уделять мужу, семье. Это Ольга живет одна, и у нее только одна забота – встречаться с приятельницами и бездельничать. А Лена, вместо того чтобы ходить с Ольгой по магазинам и кафе, могла бы заняться, скажем, вопросами ремонта или нанять садовника, чтобы тот посадил на даче клубнику и помидоры. Но все эти упреки были несерьезными, они оба знали это, и Лена воспринимала их с легкостью, нисколько не обижаясь и не обращая на них никакого внимания. Все это были только слова, и Лена знала: Борис, случись что с Олей, всегда поможет ей и связями, и деньгами. Он и сам не заметил, что Ольга стала словно частью их семьи, их жизни.

Особенно часто подруги виделись, когда в семье Николаевых происходило что-то важное, такое, что требовало срочного обсуждения. Все эти события являлись этапами жизни семьи, и так уж сложилось, что именно Ольга была свидетельницей того, что случалось с Леной и ее семьей со дня свадьбы. Сложные поначалу отношения между Леной и Борисом, небывалый карьерный взлет Бориса, беременность Лены, рождение Кати, покупка загородного дома, затем – квартиры на Чистых Прудах, болезни Лены и Кати, измена Бориса, ссора Лены с Борисом, начало бракоразводного процесса, затем примирение супругов, первые ошибки юной Кати, ее первый возлюбленный – ровесник родителей, учитель истории Лев Иосифович, как следствие – ранняя беременность Кати и аборт, болезнь Кати, ее встреча с Сашей – всё, всё знала Оля.

Лена открыла дверь и впустила подругу. Они обнялись, как очень близкие люди.

– Тебе кофе или чаю?

– Кофе.

Ольга, привлекательного вида кареглазая блондинка с пышными формами и нежным лицом, нахмурила брови, глядя на Лену, свою противоположность – белокожую брюнетку с пухлыми красными губами и ярко-голубыми глазами.

– У тебя снова неважный вид. Не спала? Все о Кате думала?

– Думала.

– Опять чувство вины?

– Да, – Лена опустила голову. На эту тему было сказано слишком много, но тем не менее ей постоянно требовались советы или просто участие Ольги, ее желание выслушать Лену в очередной раз, посочувствовать и, главное, чтобы Оля произнесла те слова, которые Лена хотела бы услышать: что Лена ни в чем не виновата и все, что произошло с ее дочерью, – течение самой жизни, и в данной ситуации ничего от Лены не зависело. Больше того: замужество Кати было единственно верным решением.

– Послушай, подруга. – Ольга прошла за Леной в кухню, села на свое любимое место возле окна, придвинула большую хрустальную пепельницу: – Ты знаешь, в моей жизни было тоже много разного. И мне пришлось обращаться к психологам. Так вот, повторяю снова и снова: чувство вины – самое худшее, что может случиться в твоей ситуации. Тебе следует избавиться от него во что бы то ни стало. Чувство вины губит человека, превращает его в раба собственной глупости. Перед кем ты виновата? Уж не перед своей ли дочерью?

– Тебе с молоком или без? – упавшим голосом спросила Лена, разливая по чашкам кофе.

– С молоком, ты же знаешь. И сахара – одну ложку.

– Да, перед дочерью.

– А разве не твоя дочка Катя, еще учась в школе, связалась с этим самым… Львом Иосифовичем, чтоб ему пусто было? Разве это не она виновата в том, что скрыла от тебя эту связь, что она, еще школьница, позволила себе? Что перешагнула ту грань, за которой…

– Оля, все так. Да, она скрыла от меня, что у нее роман с учителем истории. Но ты же знаешь, какая Катя впечатлительная девочка. Она встречалась с Львом Иосифовичем потому, что была страстно влюблена. Мы с тобой уже это обсуждали. В ее тогдашнем возрасте чувства наиболее яркие, свежие. И наслаждение, которое она получала, встречаясь с этим мужчиной, вернее, память об этом наслаждении останется с нею на всю жизнь. Она была счастлива, а за счастье, как тебе известно, надо платить. Согласись, она расплатилась сполна. Я же заставила ее сделать аборт. И неизвестно еще, чем все это кончится.

– Она, слава богу, забеременела, так что бесплодием тут и не пахнет. Значит, так, подружка. Давай начнем рассуждать с самого начала, и тогда, быть может, ты поймешь: твоей вины в том, что твоя дочка вышла замуж, можно сказать, за первого встречного, нет.

– Хорошо. Только постарайся не сделать мне очень больно.

– Уж лучше сначала сделать больно, чтобы помочь тебе понять главное – ты ни в чем не виновата. Значит, так. Твоя дочь стала любовницей сорокалетнего мужика. Забеременела от него. Испугалась и рассказала тебе об этом, не зная, что ей делать. Эта свинья, этот учитель, хоть и предложил жениться на ней, но всем, по-моему, было ясно, что их отношения ни к чему хорошему не приведут. Да и рожать Кате, десятикласснице, тоже было ни к чему, ей требовалось школу закончить, прийти в себя. Думаю, внушение, которое вы с Борисом ей сделали, после чего она и сама пришла к выводу, что Лев Иосифович ей не пара, оказалось полезным. Она разорвала отношения с ним, перешла в другую школу, сделала аборт, и на этом история закончилась.

– Закончилась? – Лена уронила ложку с сахаром и посмотрела на Ольгу широко раскрытыми глазами. – Оля!

– Ну, наступила депрессия. Да, ей пришлось несладко. Но для ее возраста она еще легко отделалась. Полежала пару недель в нервной клинике, потом пошла на поправку. Вы, как родители, сделали для нее все возможное, чтобы она окончательно выздоровела, вернулась к занятиям, закончила наконец школу. Итак, это тяжелое испытание вы выдержали. Все трое. Теперь что?

– Я плохо воспитала свою дочь. Я ей слишком многое позволяла, мы с Борисом были чересчур мягки с ней, все прощали, ни в чем не отказывали, оправдывали все ее поступки.

– И все равно твоя дочь – ангел. Даже несмотря на все то, что с ней произошло. Знаешь, я всегда на стороне тех, кто хорошо учится, откровенен со своими родителями, кто адекватен, понимаешь? А с твоей Катей всегда можно договориться.

– Ты – удивительная, – грустно улыбнулась Лена. – Так говорить о Катьке, когда та натворила столько бед, совершила столько ошибок!

– Но она все равно светлый человек. Она находится в поиске, понимаешь?

– До сих пор?

– Нет, с Сашей, думаю, у нее все серьезно. Но мы отвлеклись. Давай пойдем по хронологии. Итак. Катя заканчивает школу с золотой, между прочим, медалью, поступает в институт, заканчивает первый курс…

– Да, и тут случайно встречает на улице парня. Заметь – на улице! Приехал парень из провинции, по своим делам. Шел себе – и встретил Катю.

– Так оно в жизни и бывает. Знаешь, у меня тоже все так произошло. Я встретила на улице парня, мы с ним разговорились, обменялись телефонами.

– Помню. Твоя мама не разрешила тебе пойти на встречу с ним… Сказала, что уличное знакомство ни к чему хорошему не приведет.

– А что, если бы я не послушала маму и у меня бы все получилось с тем парнем?

– Катьку защищаешь?

– А кто ее еще будет защищать? Она влюбилась, понимаешь, в очередной раз. Влюбилась – и стала встречаться с Сашей.

– Они встречались всего неделю. Ровно столько, сколько требовали его дела в Москве. Потом он уехал к себе в Бебель.

– Гегель. Мы с тобой смотрели – это небольшой городок под Энгельсом.

– Удивительные названия!

– Что было дальше?

– Саша позвонил и сказал, что он скучает по Кате, влюблен в нее. Словно он не мог сказать этого при встрече! Просто мальчик подумал: а почему бы не жениться на молоденькой москвичке?

– Старая песня. Получается – если молодой человек не живет в Москве, значит, он уже не пара твоей дочери?

– Да, именно так и получается, – устало ответила Лена. – Ты пойми, мы живем в такое время! Да и вообще, скажи честно: тебе-то этот Саша понравился?

– Красивый молодой человек. Не глупый. Не робкий. Но… себе на уме.

– Вот и я о том же. Смотри: он позвонил ей. Сказал о своей любви, что не может без нее, а моя-то дурочка уши и развесила, сказала – она тоже от него без ума, а когда уж он сделал ей предложение и заявил, что хочет познакомиться с нами, с ее родителями… Ты сама видела ее накануне его приезда. Она была сама не своя от счастья. А нам с Борисом – после всего, что пришлось пережить, – было очень важно увидеть Катю счастливой. Даже не знаю, почему мы сразу согласились и на этот обед, и потом, когда уже познакомились с Сашей, позволили им пожениться.

– Я помню и этот обед, и то настроение, которое царило в этой квартире. Не знаю, как у тебя, а у меня сложилось впечатление, что собралась семья. Все было как-то по-настоящему, что ли… Даже Борис, всегда сдержанный, развеселился, обнимал Сашу за плечи, называл его зятем. И все было очень неплохо.

– Да. Если не учитывать, что Саша – нищий. Что он живет в каком-то захолустье, а теперь благодаря знакомству с нашей семьей…

– С Катей.

– Да, пусть – с Катей. Теперь жизнь его резко изменится. Он будет жить вместе с нами в шикарной квартире, в центре Москвы. Борис устроит его на хорошую работу, возможно даже, купит ему бизнес, ту же автомастерскую, или поможет ему поступить в университет. И у нас, таким образом, появится еще один ребенок.

– Но почему ты таким грустным тоном об этом говоришь?

– Все было бы хорошо, будь у него хорошая семья, достаток. Понимаешь? Ведь Катя – наша единственная дочь!

– Но она счастлива.

– Ну не верю я ему, понимаешь?

– А Борис?

– Он вообще не любит об этом говорить. Для него главное, чтобы Кате было хорошо.

– А тебе разве нет? – не унималась Оля.

– Мы начали с того, что я испытываю чувство вины. Так вот. У меня предчувствие, понимаешь? Катя со своим мужем сейчас далеко… Они только-только поженились. Мы с отцом предлагали им разные варианты свадебного путешествия. И Париж, и Марокко, и Лондон… Почему он зациклился на этом замке? Никак не могу запомнить его название…

– «Зоммерберг». Звучит устрашающе.

– В Германии много замков. Почему именно этот?

– Да в чем дело-то? Лена! Насколько я поняла, он повез туда молодую жену на собственные деньги?

– А откуда у него, простого работяги из автомастерской…

– Он не простой работяга! Он хозяин автомастерской, – заметила Ольга, склонная к тому, чтобы всех защитить и примирить между собой.

– Откуда у него такие деньги?

– Нет денег – плохо. Есть деньги – снова плохо. Что тебя смущает?

– Говорю же – интуиция! Я не знаю, что с Катей. Как она там… Как этот Саша к ней относится. Я переживаю за нее! А что, если он, узнав ее историю с учителем… Что, если он ей этого не простит?

– Будет дураком. Я тебе так скажу: если он ее по-настоящему любит, то все простит. К тому же твоя дочка не такая дура, чтобы рассказать все мужу. Ну да, она не девственница, но это нормально в ее возрасте. Успокойся, Лена. Я выслушала тебя и поняла, что все твои страхи и чувство вины – надуманные. Все хорошо. Твоя дочь вышла замуж за любимого человека и теперь отдыхает вместе с мужем в старинном замке. По-моему, это очень романтично и шикарно.

– Скажи, ты устала от меня? От нас? От наших проблем? – вдруг спросила Лена. – Сидишь тут, выслушиваешь мои бредни и, наверное, думаешь: мне бы ее проблемы! Так?

– Знаешь, что будет самым страшным? – побледнев, вдруг сказала Оля.

– Что?

– Если окажется, что я вам с Борисом больше не нужна и вы не захотите меня видеть. Если вы откажете мне в дружбе.

– Что такое ты говоришь?! – удивилась Лена. – Откуда такие мысли?

– Я привязалась к вам и переживаю за Катю не меньше вас. Но мне так хочется, чтобы ее жизнь наладилась! Она, бедняжка, так настрадалась, нарыдалась… И еще я рада, что она снова беременна. Это значит, что твое вмешательство не причинило ей вреда, понимаешь?

– Беременность… не знаю, почему, но я стараюсь об этом не думать. Мне все кажется, что Катя позвонит и скажет: мама, это мнимая беременность, мне показалось.

Раздался телефонный звонок. Лена вздрогнула. Затем встала и стремительной походкой отправилась в гостиную. И оттуда вскоре донеслось ее радостное:

– Оля, это Катя! Иди сюда скорее!

3. «Зоммерберг»

– Мне нравится здесь все. И свежий воздух, и вид из окна, эти горы и леса! И солнце, которое заливает все окрестности и заставляет по-новому взглянуть на окружающее. И старинная ванна, в которой ты меня моешь, и даже запах мыла. Здесь все не так, как у нас. Словно я попала в другой мир!

Катя стояла возле распахнутого окна и смотрела вниз, на круглую площадку перед замком, где парковались частные авто и автобусы с туристами. Замок окружала высокая, темного красного кирпича стена, вход представлял собой высокую арку, под сводами которой вился пышно дикий виноград и где по ночам прятались летучие мыши. Площадка была, в свою очередь, окружена металлической чугунной решеткой со сложным, затейливо отлитым узором. Старинный замок «Зоммерберг», расположенный в Баварии, недалеко от местечка под названием Раушенбург, являлся собственностью семьи Бор, но туристы мало что знали о хозяевах. Чаще всего их встречал одетый в ливрею дворецкого экскурсовод, который водил гостей по многочисленным комнатам замка со старинным убранством, рассказывал истории военных походов, показывал винные погреба, предлагая купить бутылку-другую вина, грандиозные конюшни в английском неоготическом стиле, знакомил с главными достопримечательностями – «Гербовым» и «Гобеленовым» залами, после чего туристов кормили в большой, похожей на уютный ресторан кухне замка и, если это предусматривалось путевкой, устраивали их на ночлег в правом крыле замка. Туристы, которых привозили просто на экскурсию, бродили здесь лишь в первой половине дня, после чего отбывали, и тогда замок оставался в распоряжении гостей, приехавших сюда на неделю-другую, то есть живших здесь какое-то определенное количество дней в надежде хорошенько отдохнуть и насладиться сполна старинной романтикой.

Катю привез сюда ее молодой муж Саша, объяснивший свое желание провести медовый месяц именно здесь свой давней мечтой. Он сказал, что кто-то из его друзей уже проводил тут свой свадебный отпуск и остался доволен. И хотя Саша не отличался особой впечатлительностью и вообще был человеком сдержанным и немногословным, но даже он, переступив черту, отделявшую территорию замка от остального мира, присвистнул, оказавшись в атмосфере глубокой старины, где все дышало покоем, умиротворением, где каждая травинка в парке, каждый цветок на расписанных старинных тарелках, каждая вышитая фигурка на потускневших от времени гобеленах, каждый прогретый на солнце кирпич были бережно сохранены и несли в себе частицу истории Германии. Даже вертела, на которых жарились к ужину фазаны и цесарки, были настоящими, средневековыми.

Молодожены занимали гостиничную комнату в одной из башен, откуда открывался вид на расположенный внизу, под сводами замковой стены, городок Раушенбург и окружающие его подернутые голубовато-зеленой дымкой густые хвойные леса.

– Я рад, что тебе здесь хорошо. И это здорово, что я приехал сюда не один, а с тобой. Ты настоящее украшение этого замка и моей жизни, конечно.

Катя смотрела на Сашу, слушала его, и всякий раз ей становилось не по себе при мысли о том, что еще совсем недавно она не знала этого человека. Вышла замуж неожиданно для себя, и самое неприятное – боялась признаться себе в том, что чувство, испытываемое ею по отношению к мужу, пугало ее своей стихийностью, отсутствием того, что принято называть здравым смыслом. Она потеряла рассудок, когда увидела его, улыбавшегося ей. Получалось, что одной его улыбки оказалось достаточно, чтобы она ответила ему удивленно-восторженным и несколько растерянным взглядом и согласилась на знакомство. До встречи с Сашей слишком многое произошло в ее жизни: она успела приобрести не очень-то веселый опыт, дело даже чуть не дошло до самого страшного. Как могло случиться, что ей, прежде считавшей привлекательными мужчин зрелых, опытных, понравился молодой парень, чуть постарше ее, хотя и не лишенный истинно мужских качеств? Да, в нем не было того спокойствия и снисходительности, которые так действовали на нее и заставляли волноваться всякий раз, когда она видела Льва Иосифовича. Его покровительственные манеры, стремление подчинить себе слабую, влюбленную в него школьницу Катю Николаеву – все это превращало ее в безвольное, но удивительно счастливое существо. Но зато в Саше было много такого, чего она не чувствовала в своем первом любовнике и что нравилось ей не меньше, если не больше. Саша был энергичным, быстрым в движениях, приятно резким, немного грубоватым, в нем было много пылкости, страсти, и он казался открытым, близким, почти родным. И получалось, что она ошибалась, когда считала, что ей может нравиться лишь один тип мужчин. Оказывается, она не знала мужчин вообще, и, кто ведает, может, после Саши у нее будет возможность оценить и других мужчин? Но эти мысли являлись ее тайной, закрытой для всех остальных жизнью. Мало ли о чем может думать необремененная заботами молодая женщина?

Сейчас же ее мучил один-единственный вопрос: останется ли Саша таким же нежным и страстным и дальше, не остынет ли к ней, как остыл пресыщенный Лев Иосифович, будет ли он любить ее так же сильно, как сейчас, будет ли о ней так заботиться? Каждый день, проведенный вместе с Сашей, пока что свидетельствовал о том, что она нашла идеального мужчину. Он каждое свое движение, каждый поступок словно соизмерял с ее желаниями и был крайне предупредителен, что даже немного пугало. Если раньше к ее вещам не имел права прикасаться никто, кроме, скажем, мамы, то теперь Саша сам укладывал ее чемодан, спрашивал, следует ли взять в дорогу зонтик, говорил, что непременно надо положить теплый свитер и носки – в Германии могут пойти дожди. Саша сам мыл ее, расчесывал ее волосы и, казалось, не мог оторваться от нее – так он был влюблен. Редко говорил о любви, но если уж говорил, то слова эти ценились Катей особо, и она всякий раз замирала от счастья, услышав, что она любима, она – единственная, лучше ее никого нет и не может быть, для Саши она – вся жизнь.

Сложная дорога в Германию, с аэропортами и таможнями, с унизительными проверками, показалась Кате волшебным сном – настолько легко ей было рядом с всезнающим и заботливым мужем. Он знал, куда пойти, что сказать, что сделать, был щедрым, покупал ей все, чего бы она ни пожелала, и это при том, что поначалу ей казалось, что у Саши мало денег. Тема денег. Катя так и не поняла, откуда они у него появились. Свадьбу справили пышно, дорого, даже роскошно. Она знала, что Саша дал какую-то сумму ее отцу, который занимался приготовлениями к торжеству, но сколько именно – понятия не имела. Хотелось бы, конечно, вообще не думать о деньгах, тем более что они все же были, она это чувствовала, если бы не бесконечные мамины вопросы и придирки. Маме казалось, что Саша беден, у него ничего нет, раз он не живет в Москве. И она была очень удивлена, когда он заявил, что в свадебное путешествие они отправятся в Германию, в замок, билеты уже заказаны и все оплачено. «Может, он бандит?» – однажды сказала мама, глядя с какой-то безысходной тоской на Катины сборы в дорогу, словно прощаясь с ней. «Мама, ты что такое говоришь?! Ты хочешь нас поссорить?» Катя была в ужасе от маминого предположения. «Но ты пойми, мы же с отцом ничего о нем не знаем, ну совершенно ничего! Какой-то городок на Волге, какая-то автомастерская… А кем были его родители? Из какой они среды?» Какая среда! Его родителей уже нет в живых. Отец умер, когда Саша был совсем маленьким, а мать – в прошлом году. И, как показалось Кате, Саша еще не пришел в себя после такой потери, тяжело переживал, хотя старался казаться сдержанным. Катя говорила об этом маме, но ей до смерти женщины, которую она не знала и чья жизнь представляла интерес лишь в плане социального положения, не было дела. И вообще, в отличие от Катиного романа с Львом Иосифовичем, когда родители проявили себя в высшей степени участливыми и понятливыми людьми, простили ей все и помогли выкарабкаться из темного облака депрессии, появление в Катиной жизни Саши было воспринято родителями холодновато: чувствовалось, что они чего-то недоговаривают – они не хотят Сашу, не доверяют ему и вообще считают, что его желание жениться на Кате продиктовано исключительно корыстными целями. Это было обидно, больно, тяжело. Поэтому, когда свадьба все же состоялась и Катя с Сашей наконец-то оторвались от ее родителей, от Москвы и от всего, мешавшего им быть вдвоем, девушка испытала смутное чувство тревоги из-за первых блаженных дней, проведенных ими в замке. Все было слишком хорошо, слишком красиво, слишком долгое время они находились в постели, слишком вкусно их кормили – все было как-то слишком, чтобы продолжаться дальше. Вот откуда появился страх возможного разочарования в том, кого Катя уже любила и к кому начала привязываться: страх потерять и его, и ту сладость общения с мужчиной, который стал ее мужем, то есть каким-то образом принадлежал ей.

Замком «Зоммерберг» владела женщина по имени Лора Бор. Катя познакомилась с ней на следующий день после приезда. Невысокая, сухонькая женщина в простом сером платье и с цветным шифоновым шарфом, повязанным на шее. Аккуратная стрижка, бледное лицо, строгий взгляд и дежурная улыбка, обращенная к гостям. Замок, как рассказал им экскурсовод на плохом русском языке, достался Лоре Бор по наследству. Сын хозяйки, Михаэль, студент, время от времени приезжавший помочь матери, показался Кате более современным и веселым, в отличие от своей мрачной матери. Все уже знали, что Михаэль много времени проводит в Раушенбурге, где у них с матерью дом и два маленьких отеля, что он любит выпить, покуролесить, а на заднем сиденье его роскошного «Крайслера» валяется пачка штрафных квитанций за превышение скорости. Высокий, светловолосый, в джинсах и майке, он появлялся то в кухне, чтобы отдать какие-то распоряжения матери, то в гараже (где Саша в первый же вечер договорился об аренде старенького «Рено»), то на заднем дворе, чтобы заколоть к ужину цесарку или петуха. В замке было не очень много персонала: повар и посудомойка, водитель, автомеханик (он же – мастер на все руки), конюх, сторож и русская женщина Таня – уборщица. Катя познакомилась с ней, когда та пришла к ней в комнату с пылесосом и вежливо спросила, может ли она начать уборку комнаты.

– Вы – русская?! Знаете, это так приятно – услышать родную речь! И давно вы здесь работаете?

Таня, женщина лет сорока, русоволосая, с мягким голосом и внимательными карими глазами, улыбнулась и сказала, что приезжает сюда на лето на заработки. Сама она то ли с Украины, то ли с Поволжья, где осталась ее семья – муж и двое детей.

– Значит, вы работаете, а они ждут, когда вы привезете им деньги? – удивилась Катя. – Как странно!

– Почему же странно? Сейчас многие так живут.

Заметно было, что этот разговор ей неприятен. Катя поняла это и извинилась. Она вышла из комнаты, чтобы не мешать Тане убираться. Но потом почему-то постоянно думала о ней. Представляла себе, что это она сама приезжает в чужую страну на заработки, чтобы убирать комнаты, туалеты, выполнять всю самую неприятную и грязную работу. Так получалось, что на Тане лежала уборка всего замка! Значит, ей хорошо платили.

Саша подошел сзади и обнял ее. Катя закрыла глаза и счастливо вздохнула. Да, она была счастлива, как никогда. И еще она ужасно жалела, что в ее жизни был Лев Иосифович. Если кто-то когда-нибудь расскажет Саше об этой, кажущейся сейчас неприглядной и даже пошловатой истории, кто знает, как он отнесется к этому? Может, станет ее презирать, если вообще не бросит. Может, лучше самой… От этой мысли ей даже стало дурно. Глупости! Ничего она ему не скажет. И он никогда и ничего не узнает. Достаточно того, что он и так понял, что у нее до него кто-то был. И, слава богу, не стал задавать идиотских вопросов.

Они спустились вниз, в кухню, где их уже ждал накрытый стол. Таня, с которой они столкнулись в дверях, сказала, что в замке они теперь одни, одна пожилая чета из Голландии сегодня утром уехала, а новые гости появятся лишь через неделю.

– Дорогие молодожены, можете представить себе, что этот замок принадлежит только вам. Здесь будет тихо, все предоставлено в ваше пользование. Хотите, можете покататься на лошадях или покормить кур на заднем дворе, объехать на машине окрестности, побывать в Раушенбурге, сделать покупки в магазинах, попить пива в знаменитой пивной «Красная башня». Кстати, вы еще не были там? О, вы многое пропустили. Во-первых, это заведение расположено в настоящей башне, вернее, в ее нижней части, наверх ведет винтовая лестница, и если вы подниметесь на площадку, оттуда открывается потрясающий вид на озеро. Я уж не говорю о пиве: оно подается в старинных, расписанных вручную бокалах, и, конечно, о жареных свиных колбасках.

Катя, слушая Таню, подумала – не так уж и плохо ей здесь живется, вдали от семьи, подальше от проблем и от наверняка пьющего мужа. Если бы у женщины был нормальный муж, любящий ее, способный обеспечивать семью, разве он отпустил бы жену так далеко да еще и на такую тяжелую работу?!

– Спасибо. Обязательно поедем в эту пивную, – улыбнулся Саша, да так нежно (как показалось Кате), что она испытала неприятное чувство ревности. А она-то думала, что так улыбаться он может только ей.

Но уже в машине, когда Саша положил ей руку на колено, затем привлек к себе и поцеловал, обдавая ее своим теплом и желанием, она простила ему эту улыбку, обращенную к русской служанке. Именно! Таня – служанка, и этим все сказано. Просто женщине скучно, вот она и пристает со своими советами к русским туристам. И нечего больше вспоминать ни ее, ни то, каким взглядом посмотрел на нее Саша.

Саша! Машина тронулась, и Катя, слегка повернув голову, залюбовалась мужем. Светлые густые волосы, растрепанные ветром, рвущимся в открытое окно, немигающие глаза, смотрящие прямо вперед, нежные губы, впалые щеки, высокие скулы. Он очень красив, просто потрясающе хорош, иначе она никогда бы не влюбилась. И он не идет ни в какое сравнение со Львом Иосифовичем! Он молодой, чувственный, но не порочный, он в постели ведет себя не как пресыщенный и утомленный жизнью старый ловелас, каким после долгих маминых внушений казался Кате сейчас ее первый любовник, а как восторженный, постоянно открывающий для себя что-то новое и приятное молодой здоровый мужчина. И пахнет от него не дорогим одеколоном, а свежестью, сладковатым запахом табака и теплой, чистой кожей.

Машина катила вдоль гладкой дороги, казавшейся голубоватой в ярком утреннем солнечном свете. Темный густой лес по левую сторону благоухал сыроватым хвойным духом, справа возвышались красноватые стены замка «Зоммерберг».

– Ты бы хотела здесь жить? – не поворачивая головы и продолжая смотреть вперед, спросил Саша и, как показалось Кате, слегка улыбнулся. Возможно, своей мечте.

– Здесь красиво… конечно. Но я воспринимаю и этот замок, и эту страну словно какой-то необыкновенный аттракцион, как роскошно проведенные каникулы, нечто в обычной жизни недозволенное, понимаешь? Мне кажется, что люди здесь не настоящие, что все они – на работе. И все искусственное, зрительный обман. Даже эта дорога, ровная, как лента, не говоря уже о самом замке, – все это словно киношное.

– Ты никак еще не можешь поверить в то, что все это – самое настоящее? Что этот замок – не бутафория, я правильно тебя понял? – Саша повернулся наконец к ней, и снова его ладонь сжала ее колено. – Нет, дорогая моя, ты должна привыкнуть к мысли, что это просто другая страна, где все не так, как у нас. Да и вообще, странно, ты же москвичка, успела много красивого увидеть. Москву сейчас не узнать. Я-то думал, что тебя уже ничем не удивить… Так хотела бы здесь жить?

– Где именно? В замке или в Раушенбурге?

– Нет, не в замке, конечно. Это уж точно нереально. Замок – музей, а в музеях может жить только Лора… как ее…

– Лора Бор.

– И еще ее сынок, этот Михаэль.

– Да уж, повезло им, такой замок достался в наследство.

– А я бы не хотел, чтобы меня всю жизнь окружали чужие, можно сказать, посторонние люди… туристы. Хотя бизнес, конечно, неплохой.

– Ты просто так спросил о Германии? – Катя затаила дыхание. Вот бы услышала мама их разговор! Удивилась бы. Хотя желание жить в этой стране может навсегда остаться только желанием.

– Нет, не просто так. Мы же с матерью – немцы и всю жизнь мечтали переехать сюда жить. Не в Раушенбург, конечно, просто в Германию.

– Ты – немец?

– Да. У меня и документы есть, подтверждающие то, что я немец.

– Но твоя фамилия…

– Такая же, как теперь у тебя, – Миллер.

– А я думала, ты – еврей.

– Нет, дорогая, я – немец! Отец тоже был немцем с Поволжья. Многие наши родственники переехали в восьмидесятых годах сюда, а мама почему-то боялась. Она считала, что без знания языка нам придется трудно, она не сможет найти работу. Словом, она была нерешительной и очень скромной женщиной. Будь она сейчас жива, увидела бы, от какой жизни отказалась, и пожалела бы о своем решении остаться в России.

– Ты действительно подумываешь о том, чтобы жить здесь? А как же Москва? Мои родители? – вдруг забеспокоилась она. – Подожди, я что-то не понимаю…

– Ладно. Потом поговорим. Вот осмотришься, подумаешь и скажешь мне, хотела бы ты жить в Германии или нет.

Всю оставшуюся дорогу до города она молчала. Пыталась осмыслить услышанное. Когда же машина въехала в тенистую, засаженную высокими пирамидальными тополями аллею и впереди показалась круглая красная башня с большой желтой вывеской внизу с изображенными на ней полной кружкой пенистого пива и усатым толстяком, прижимавшимся румяной щекой к кружке, Катя решила: не стоит забивать себе голову бреднями своего, как оказалось, увлекающегося и склонного к авантюрам мужа. Надо расслабиться и наслаждаться настоящим.

– Холодное пиво! Свиные жареные колбаски! – Она выразительно произнесла эти слова и сглотнула слюну. – Мы вроде бы только что ели. Но от пива я не откажусь.

Пивная «Красная башня», стильное заведение, красные кирпичные стены которой словно продолжали тему замка «Зоммерберг». Даже очаг в стене, украшенный вычищенными до блеска розоватыми медными сковородками и кастрюлями, деревянными и глиняными мисками, связками подсушенного красного перца и гирляндами чеснока, напоминал кухню замка. Вот только дубовые массивные столы со скамьями вдоль стен, в отличие от более изысканной ресторанной мебели, и еще крепкий и стойкий запах свежего пива отличал пивную от замковой кухни, где пахло жареным мясом и почему-то – подгоревшим молоком.

Девушки в длинных суконных юбках, бархатных зеленых и красных жилетках, надетых поверх белоснежных кружевных рубашек, разносили посетителям подносы с огромными прозрачными кружками, наполненными пивом, огромные блюда с жареным мясом и колбасой, глиняные миски с картофельным салатом и вареной капустой. Посетители, как показалось Кате, были в основном туристы, просто и удобно одетые, с тем безмятежным выражением лиц, которое бывает лишь у людей, настроившихся на получение удовольствия и полное безделье. Местные жители, решила Катя, в этот утренний час, скорее всего, на работе и появятся здесь не раньше шести-семи часов вечера, чтобы поужинать в обществе приятелей, отдохнуть, познакомиться с какой-нибудь жаждущей развлечения туристкой или просто чтобы убить вечер.

Они устроились возле окна, представлявшего собой грубоватый рубиново-зеленый витраж. К ним подошла официантка и положила на стол меню.

– Хорошо, что здесь есть фотографии того, что они предлагают. – Катя принялась разглядывать меню. – Хочу пива, свиных ребрышек.

– А я – колбасу, пиво и…

– Ты же за рулем!

– Будем надеятья, что местная полиция относится благосклонно к русским туристам. Да я просто уверен, что здесь все пьют пиво с утра до ночи.

– Ты становишься легкомысленным, и это пугает меня, – осторожно заметила Катя. – Все-таки мы в чужой стране.

– Подумаешь, заплатим штраф, – отмахнулся Саша и закурил. – А здесь мило. Полно туристов. Судя по всему, это немцы или голландцы.

– Штраф… У тебя много денег? – все же решилась спросить Катя и при этом покраснела. Ей даже стало жарко.

– У меня есть деньги, – не поднимая глаз, ответил Саша. – Я понимаю, твои родители решили почему-то, что я нищий и вообще женился на тебе, чтобы жить в Москве.

Он вдруг посмотрел на нее пристально, затем взял ее руку в свою и сказал спокойно и с достоинтвом:

– Я люблю тебя, Катя. И если ты любишь меня, то должна верить мне, понимаешь? Верить и во всем положиться на меня. Я теперь твой муж и отвечаю за тебя. Я – мужчина, ты – женщина. Ты можешь не работать, заниматься домом и детьми, или, наоборот, своей карьерой, но знай – я рядом, я всегда тебе помогу. Главное, не растрачивай свои чувства на разного рода подозрения, ревность, мелкие ссоры. Если тебе что-то непонятно, если тебя что-то мучает или ты в чем-то не уверена – скажи. Я тебе все объясню. Надо уметь договариваться. Что же касается денег – они у меня есть. Думаю, в скором времени их будет еще больше. И, если ты все же захочешь, мы купим себе дом или квартиру – здесь.

К ним подошла официантка, приветливо улыбнулась. Они сделали заказ.

– Ты прав, – сказала Катя, когда девушка отошла от их столика. – Мы должны договариваться. Но я еще не привыкла к тебе, ты должен это понять. Мы так мало знаем друг друга. И я ревную тебя. Ко всем. Мне стыдно, но это так.

– Я тоже ревную. Но молчу же, – Саша вновь положил ладонь на ее руку. – Что еще?

– Я ничего не знаю о твоей семье, о том, кем были твои родители.

– Отца я своего не знаю, он умер, когда я был совсем ребенком. Мама была портнихой. Мы всегда жили скромно, но благодаря маминым золотым рукам ни в чем особо с сестрой не нуждались.

– С сестрой? У тебя есть сестра?

– Да, но она старше меня, замужем, у нее двое детей, она живет в соседнем городе, не с нами.

– Ты меня с ней познакомишь?

– Обязательно. И с другими родственниками. У нас нормальная семья, так что не переживай. Главное – это наши отношения. Ведь так?

– Так.

Им принесли свинину, колбасу, пиво.

– Ты сегодня так посмотрел на эту русскую горничную… служанку, уборщицу Таню, – она все же сказала это.

– Она – русская, – пожал плечами Саша. – Мне было приятно услышать русскую речь. Вот и все.

– Я понимаю, она много старше нас, но красивая… Она понравилась тебе?

– А тебе Михаэль?

Они оба рассмеялись. Все это глупо, глупо! К черту ревность. Им хорошо вдвоем и больше никто не нужен.

Вечером, возвращаясь с конюшни, где они смотрели лошадей и Саша договаривался об утренней прогулке в сопровождении конюха, так случилось, что потом Саша спустился в кухню, точнее, в ту часть кухни или ресторана, где находился бар, а Катя решила подняться к себе, надеть свитер. Поднимаясь в башню по узкой винтовой лестнице, она вдруг услышала голоса. Остановилась и прислушалась. Ей было интересно и любопытно все происходившее вокруг нее. К тому же один голос, как ей показалось, принадлежал Тане. Катя спустилась на площадку и сделала несколько шагов по направлению к хозяйским апартаментам. Она знала, что на втором этаже живут Лора с сыном, а под лестницей, в большой просторной комнате рядом с библиотекой, – Татьяна.

Осторожно ступая по ковру, Катя приблизилась к огромному шкафу, забитому чучелами птиц, которые просматривались за толстыми мутными стеклами, и спряталась за ним, сгорая от желания послушать, о чем же так громко спорит, явно что-то доказывая, Татьяна. Да, это была она, и разговаривала на повышенных тонах с кем-то, кого Катя, понятное дело, не видела, но почему-то очень хотела разглядеть. До нее доносились обрывки фраз – «Ты сначала мне что обещал, а… (далее следовало непристойное слово, обращенное явно к мужчине)?», «…Только и знаете, что под юбку лезть…», «У тебя, молодого жеребца, одно на уме…», «…Молчишь? Что, сказать нечего?»

И тут она услышала быструю тихую речь. Голос принадлежал Михаэлю. Он блеял, объясняя что-то, словно извинялся перед Татьяной.

– Цвай! Понял, кретин? Две тысячи евро, так-то вот. И не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю. Я сама лично видела, как ты с этой бабой из Калининграда говорил почти на чистом русском в «Красной башне». Я же там была вчера, и ты видел меня, но все равно не подошел. Ты – самый настоящий трус! Психопат. Две тысячи, понял? Завтра же!

Михаэль что-то сказал, после чего Татьяна как-то нехорошо, жирненько хохотнула, слегка взвизгнув. Катя, понимая, что парочке не до нее, решила все же проверить свои предположения. А вдруг это не Михаэль?

Она вышла из-за шкафа, подкралась к двери, приникла к щели и увидела: Михаэль прижал Татьяну к стене, руки его скользили под ее юбкой. Он был возбужден. Лицо его – красное, потное.

– А сейчас, сучонок, сто евро. Сегодня пойду туда снова, посмотрю, один ты будешь или с этой дурындой. Ну… – Она вдруг оттолкнула парня от себя и шлепнула ладонями по его плечам. – Денежки! Сто евро!

Михаэль дрожащими руками вытаскивал из всех карманов купюры. Сунул их Татьяне в вырез кофты, после чего принялся целовать ей шею, щеки…

Катя прибежала в башню сама не своя. Словно это ее сейчас тискал Михаэль. Так вот каким образом, оказывается, зарабатывает денежки русская служанка!

Надо было спуститься вниз, к Саше, но она почему-то не могла. Села, прижав к груди свитер, в кресло, не в силах пошевелиться. С закрытыми глазами вспоминала каждую деталь того, что увидела в комнате Тани. Почему? Зачем? Почему именно она? Немолодая, потасканная женщина. Что он в ней нашел? Он весь дрожал, он так ее хотел…

Катя умылась холодной водой. Надела свитер и спустилась в бар. Саша сидел за столиком и листал журнал.

– Пришла? – Он улыбнулся, встал и усадил ее рядом с собой на бархатный диванчик. – А я уже успел соскучиться. У тебя все в порядке?

– Да. Только… Хотя… нет, ничего. Все хорошо.

– И все же?

– Да так. Встретила Лору Бор. Все думаю: богатая женщина, а так скромно одевается.

4. Раушенбург

День был солнечным и теплым, воздух казался наполненным янтарной пылью, а лес, такой прежде мирный, тихий и всегда готовый поделиться своей прохладой, в ту минуту, когда Кристина Эш выходила из машины с Йоханом, показался ей мрачным, полным тайных захоронений, а сухие и блестящие хвойные иголки под ее ногами – оранжевыми от подсохшей крови.

– Я многое бы отдал, окажись все простым кошмаром, а платье Матильды мне приснилось, – прошептал Йохан, беря мать под руку и подводя ее к тропинке, ведущей в лес. – Ну что, идем?

Кристина оперлась на руку сына и двинулась вперед, с трудом передвигая непослушными ногами. Они все шли, шли, и хотя она умом понимала, что путь короткий, но почему-то он давался ей с великим трудом. Ей показалось, что они прошли уже через весь лес – настолько она утомилась, впору было сесть на землю, отдохнуть. Солнце заигрывало с ними, дробясь на яркие лучи среди розоватых стволов елей, ослепляя, исчезая и появляясь вновь, чтобы позолотить пышные зеленые ветви, согреть вошедших в лес людей своим теплом, может быть, успокоить их.

– Мама, это здесь, – вдруг напряженным, высоким, каким-то не своим голосом произнес Йохан. – Постарайся взять себя в руки.

Кристина подошла к сыну сзади, крепко схватив его за руку, встала слева от него и увидела ель, на ветвях которой висело полуистлевшее платье Матильды. Да, это точно было ее платье. Белое в розочках.

– Осенью шли дожди, потом была зима. Бедное платье! Бедная Мати! – прошептала Кристина, глотая слезы. – Что будем делать, Йохан?

– Не знаю. Я только одного никак не пойму: как могло случиться, что это платье никто прежде не заметил? Ведь Мати знали все в Раушенбурге, ее наряды примелькались… Во всяком случае, молодые девушки, знакомые Матильды, знали это платье, они не раз бывали здесь на машинах со своими дружками. Да в лесу столько пикников устраивалось! Почему никто не заметил? Тем более все отлично знают, что Мати пропала.

– Не знаю. Может, место такое глухое. Никто тут не был, да и на машине в чащу не проберешься.

– Неподалеку отсюда еще одна дорога проходит, совсем рядом, если ехать со стороны замка. Так что удивительно…

– Йохан, какая разница, видел кто-то платье или нет, главное – мы увидели. Я понимаю: с Мати стряслась беда, и все это произошло здесь. И моей дочери, – лицо Кристины застыло, по щекам покатились крупные слезы, – уже, наверное, нет в живых. Мы не можем вернуть ее к жизни. Но раз она погибла здесь, раз ее здесь… убили… В память о нашей Мати мы должны найти тело и похоронить ее как положено. А того, кто надругался над ней и убил, надо наказать.

– Значит, мы все-таки обратимся в полицию?

– Сами мы ничего не сможем.

Кристина присела и провела ладонью по прохладным, потемневшим в тени, густо рассыпанным хвойным иголкам, словно ее материнская ладонь могла почувствовать, где именно зарыто тело дочери. Но внезапно пальцы ее нащупали что-то упругое и нежное. Она разрыла верхний слой хвои и влажной земли и увидела оранжевый свежий рыжик.

– Господи, Йохан! Смотри – грибы.

Она подняла голову и увидела сына, прислонившегося к стволу ели. Лицо его было белым.

– Что с тобой, Йохан? Тебе плохо?

И тут она заметила в его руках что-то светлое.

Это была туфля Матильды. Бело-розовая, перепачканная землей. Сильно подпорченная влагой, покрытая плесенью.

– Мама! Я звоню в полицию!

– Подожди. Я думаю… – Кристина судорожно размяла пахучий рыжик и швырнула грибные комки на землю. – Главное – ничего не трогать. Вернемся домой и все обсудим. Решим, как действовать дальше.

Говоря это, она вдруг поняла, что испытывает странное чувство облегчения от того, что теперь точно знает: ее дочь где-то здесь, пусть и мертвая. Теперь не придется по ночам вздрагивать от каждого звонка или стука в дверь в ожидании, что приедут и скажут: тело вашей дочери найдено. Она сама – так уж сложилось – нашла его. И хотя бы одну эту ночь она будет спать спокойно. Кристина понимала, что это спокойствие – просто передышка, а потом начнется настоящий кошмар. И это чувство, словно где-то внутри отпустило нечто, что прежде тянуло, ныло, причиняло ей чуть ли не физическую боль, тоже несет в себе печать душевной болезни. Она ведь должна сейчас плакать и рыдать, рвать на себе волосы, зная, что стоит на земле, пропитанной кровью ее дочери. Но, с другой стороны, кто знает, как именно, точнее сказать, насколько естественно повела бы себя любая другая мать, окажись она на ее месте? Где прописаны правила для подобной ситуации? Каждый ведет себя так, как чувствует. А она ощущает одно – желание вернуться домой и хорошенько выспаться. Главное, чтобы об этом не узнал Йохан. Он не поймет ее.

– Думаешь, я должен положить туфлю туда, где она была?

– Да. И едем домой. Я должна все обдумать. Вернее, я и так знаю, что надо делать. Просто мне кажется, что мой рассудок еще не принял весь этот кошмар. И я хочу понять, насколько плохо себя чувствую. Готова ли я к тому, чтобы разворошить это дело.

Она произнесла все это – и сама изумилась тому цинизму, который, как вирус, завладел ею. Да разве можно сомневаться в том, что следует немедленно обратиться в полицию?!

– Хорошо, мама, – покорно сказал Йохан, положил туфлю на землю, даже слегка присыпал ее землей, подставил локоть, чтобы мать могла опереться на него, и они вместе, поддерживая друг друга, вышли наконец из леса.

– Как холодно, – стуча зубами, произнесла Кристина.

Дома они пили горячий кофе и говорили о Матильде.

– Да, конечно, она была сумасбродной девочкой, любила выпить, погулять. Но не убивать же ее за это! Многие замужние женщины ведут себя еще хуже, приводят в дом, в семейную спальню, любовников, пока муж на работе.

Йохан слышал это от матери уже не первый раз. Да и что ей оставалось делать, как не защищать Матильду? Особенно теперь, когда ее не стало.

– Я понимаю, нехорошо так говорить, но образ жизни Мати… Разве она не понимала, чем могут кончиться ее похождения с малознакомыми мужчинами? Она говорила, что находится в поиске, не нашла пока еще мужчину своей мечты, и если будет вести себя слишком скромно, то как же она узнает мужчину – чего он стоит? Матильда позволяла себе такое… неудивительно, что она закончила свои дни именно так. – Йохан с горечью махнул рукой и закрыл лицо, чтобы мать не увидела выступившие на его глазах слезы. – Думаешь, раз я так говорю о ней, то мне ее не жалко? Я любил Мати, и она это отлично знала. Я всегда давал ей деньги, помогал во всем, даже позволял пользоваться своим телефоном, если она, к примеру, не могла дозвониться до какого-нибудь своего ухажера. Да что теперь вспоминать…

– Мужчина ее мечты… – произнесла Кристина задумчиво и тяжело вздохнула. – Разве могла она предположить, что это ее найдут? Мертвую! Что ты думаешь о том, как она погибла?

– Во всяком случае, ее никто не насиловал. – Йохан налил себе еще кофе. – Она была не их тех, кого надо долго уговаривать. Просто попался садист, вот и все. Мало ему было удовольствий… Скотина!

Он в сердцах швырнул попавшееся под руку кухонное полотенце и застонал.

– Ладно, сынок, звони в полицию. Чувствую, не успокоюсь до тех пор, пока не найдут убийцу Мати.

Кристина приняла наконец решение.

– Ты уверена, мама? – Йохан с тревогой посмотрел на нее. Жуткая картина разрытой земли и извлеченного оттуда разложившегося тела – вот что увидел он внутренним зрением, и ему показалось даже, что в кухне дурно запахло. – Ты выдержишь?

– Я понимаю, это будет тяжело, но, если мы этого не сделаем, Мати будет приходить ко мне во сне и просить похоронить ее. Люди говорят, что такие случаи бывали. Постараюсь взять себя в руки. У меня в аптечке полно разных таблеток, есть и очень сильные. Выпью и как-нибудь переживу весь этот кошмар.

Йохан подумал, что ни он, ни мать – никто не знает, что их ждет дальше и как будут развиваться события. Но мертвая Матильда – все равно их Матильда, и ее надо похоронить. Что же касается ее убийцы, то надо все хорошенько обдумать. Хотя разве не с Фридрихом, этим сумасшедшим бродягой, ее видели незадолго до исчезновения как раз в этом лесу? Только где искать этого проходимца, если он пропал почти одновременно с Мати? Да и полицейские, услышав о том, что Фридрих был последним, с кем видели Мати, лишь отмахнутся: все знают, что у Фридриха не все в порядке с головой, он не может подолгу жить в одном месте, мотается, как перекати-поле, ему нет смысла убивать Мати. А кому вообще был смысл ее убивать? Кому она помешала?

Йохан спустился вниз, чтобы мать его не слышала, и позвонил в полицию.

– Моя фамилия Эш. Йохан Эш. В прошлом году пропала моя сестра, Матильда Эш. Да, конечно, я знаю, вы помните. Так вот. В лесу, неподалеку от замка «Зоммерберг», я случайно обнаружил платье и туфлю своей сестры…

5. Раушенбург

– Это ты сказал, что, находясь в Баварии, надо воспользоваться случаем и поехать в Дахау, – говорила оторопевшая, оглушенная всем увиденным в бывшем концентрационном лагере Катя. – Все было так хорошо, замечательно! Я понимаю, конечно, что такие вещи надо знать, время от времени следует оглядываться назад, чтобы не забывать историю, нормальный, цивилизованный человек должен относиться к этому философски. Но, по-видимому, я слабая, чрезмерно впечатлительная, и после этих жутких печей, где сжигали трупы узников, я совершенно выбита из колеи.

Они возвращались на машине, которую вел шофер замка Курт, пожилой невозмутимый немец в тирольской шапочке, судя по всему, старожил замка и уважаемый Лорой Бор человек. Конечно, он, часто возивший русских туристов, знал немного язык, в чем Катя с Сашей успели убедиться, когда он водил их по бывшим баракам концлагеря и в роли экскурсовода рассказывал и показывал им самое интересное и, значит, самое трагичное. И тем не менее Катя не могла молчать и, чуть ли не плача, делилась с мужем своими впечатлениями.

– Повсюду добротно сработанная мебель – двухъярусные кровати, какие-то полочки-шкафчики; даже лежак, на котором пороли людей, сделан на совесть, словно он должен был прослужить целую вечность. Его поверхность отполирована телами измученных евреев… Саша, может, ты и должен был все это увидеть, но только не я!

Саша молча слушал и смотрел в окно, за которым тянулись мирные поля, светило солнце, катились, обгоняя их автомобиль, дорогие лоснящиеся машины. Жизнь продолжалась. В какой-то степени он считал себя виноватым в том, что довел свою молодую жену до такого нервозного состояния. Но, с другой стороны, экскурсия по Дахау все равно рано или поздно воспримется ею как резкий контраст с ее настоящей жизнью, с той безмятежностью, которой она сейчас так дорожила и ощущение которой боялась потерять. Сказать, что этот музей – свидетельство зверства фашистов – не произвел на Сашу впечатления – не сказать ничего. Он и сам увидел и узнал многое, но одно дело – прочитать о лагерях в книгах или газетах, а другое – оказаться в этих стенах, увидеть ровные прямоугольники, посыпанные гравием: следы, место тех бараков, которые были после окончания войны стерты с лица земли – словно печати пустоты, смерти, забвения. Больше того, если в самом начале экскурсии Саша воспринимал лагерь как нечто, не имеющее никакой реальной связи с ним, с его семьей, городом, то спустя час он натолкнулся на кое-что, действительно потрясшее его. Среди экспонатов музея он увидел альбом ламинированных листов, документов – личных дел заключенных, среди которых был один человек, еврей – из его родного города. Личное дело было заполнено явно русской рукой, отличным каллиграфическим почерком, запись выполнена фиолетовыми густыми чернилами. Фамилия, имя, отчество, адрес в России, координаты близких родственников. И сверху (словно на всей биографии несчастного русского еврея) синий прямоугольничек-печать: «Передан гестапо». Этот человек жил в самом центре города, там, быть может, еще живут его родственники – дети, если они еще живы, внуки, правнуки. Все это было на самом деле, и среди узников, помимо евреев из Польши, Франции, Чехии, были и наши, русские евреи. Курт говорил, что каждый узник, отличавшийся какими-то индивидуальными способностями, будь он ювелир, портной или плотник, занимался своим ремеслом и отдавал свои силы до самого последнего вздоха этому лагерю – этому режиму, мировой бойне, всей войне, после чего истощенных, полумертвых от голода и усталости людей как отработанный материал отводили вроде бы в душ. А на самом деле – в газовые камеры. Голых людей собирали в холодном пустом помещении, после чего пускали газ. А потом другие узники укладывали пахшие газом трупы на специальные носилки и закатывали их в жерло печей. Мощные трубы долго извергали в онемевшее от такого противоестественного зверства небо черный густой дым. Подумалось, что старые деревья, окружавшие концлагерь, быть может, помнят еще тяжелый запах паленого человеческого мяса.

– Возможно, ты и права, что я зря предложил тебе эту экскурсию, – сказал Саша, беря Катю за руку. – Какая холодная… Успокойся. Все это было не с нами, это просто история. В разные времена люди допускали разные зверства. Вспомни хотя бы инквизицию. А сейчас… Думаешь, нет людей, которые сами решают, кого лишить жизни, а кого – нет? Повсюду ходят убийцы. Даже среди нас! Просто мы не знаем, что на их руках – кровь. – Он вдруг побледнел. – Знаешь, что? Давай не будем о грустном.

Катя медленно повернула голову и удивленно посмотрела на Сашу.

– Значит, и тебе тоже… не по себе? – Она осторожно провела рукой по его ладони. – А я думала, что это только у меня такая нездоровая реакция.

– Самая что ни на есть здоровая. – Он поцеловал ее. – Может, напьемся?

– Это как? – Она пожала плечами. – В баре, что ли?

– Нет, в той пивной.

– В «Красной башне»?

– Ну да. По-моему, там мило. Да и обстановка располагает к тому, чтобы напиться, забыться и снова вернуться в реальность, во все то приятное, ради чего мы, собственно говоря, и приехали сюда. Курт, пожалуйста, в «Красную башню».

Немногословный и всепонимающий Курт кивнул, и машина покатила еще быстрее в сторону Раушенбурга.

В пивную по вечерам набивалось много народу, но молодоженам повезло – освободился стол рядом с окном, тем самым, у которого они сидели впервые. Только на этот раз рубиново-зеленый витраж был подсвечен электрическими лампами. Красно-огненные тона освещения придавали заведению иллюзию негаснущего заката и мирного тепла. Хотя там и в самом деле было тепло, пахло горячим воском (на столиках стояли медные подсвечники с оплывшими горящими свечами), жареной колбасой, пивом, над головами посетителей плавал сигаретный дым. Между столиками проворно двигались раскрасневшиеся – или это мягкий свет падал на их разгоряченные лица – официантки, на их подносах сверкали прозрачные кувшины, огромные кружки с пивом, миски с тушеной капустой, колбасой, розовыми ломтями свежей ветчины.

– Хочу есть и пить… И вообще, как хорошо, что мы сюда пришли. – Катя, не глядя в меню, сказала Саше, что она хочет капусты, мяса, пива и темного, посыпанного тмином хлеба. – Не знаю, как ты им объяснишь, но как-нибудь постарайся. Вон видишь, за соседним столиком стоят тарелки. Этого хочу.

Подошла официантка, внимательно выслушала заказ, кивнула головой. Потом спросила, ткнув пальцем в меню и попав на яблочный штрудель, не хочет ли фрау что-нибудь на десерт.

– Хочет, фрау все хочет! Саша, скажи ей.

Саша сказал девушке что-то по-немецки.

– Ты в самом деле немец? А я уже успела забыть. И ты умеешь говорить по-немецки?

– На школьном уровне.

– А что ты будешь пить?

– Водку. Я попросил принести русскую водку со льдом и лимоном.

– Понятно, – и вдруг она увидела знакомое лицо в другом конце пивной. Замерла с сигаретой в руке. – Смотри! Узнаешь?

Саша повернул голову и увидел Михаэля. Он сидел за столом вместе с мужчинами, они о чем-то громко спорили, судя по всему, сын хозяйки замка был пьян и находился в том состоянии, когда уже все равно, что пить, что есть, что говорить.

– Да он почти без чувств! Смотри, встал, что-то говорит, его поддерживают, – заметил Саша.

– Да уж! Выглядит не очень-то. Вот бы увидела его мамаша, со стыда бы сгорела, – сказала Катя.

– Думаешь, она ничего не знает? Или некому ей рассказать, как проводит время ее сынок-студент? Отдыхает парень.

Им принесли еду, пиво, и Катя, забыв о Михаэле, набросилась на капусту.

– Да, можно здесь пожить хотя бы для того, чтобы перепробовать местную кухню, оценить. Правда, все такое вкусное, жирное, можно и растолстеть.

– Ешь и ни о чем таком не думай. Даже если ты будешь толстенькая, я все равно будут тебя любить, – улыбнулся Саша, с удовольствием глядя, как его молодая жена с аппетитом поглощает пищу. – А я выпью, пожалуй, за твое здоровье.

Он поднял запотевшую рюмку с ледяной водкой и чокнулся с ее огромной кружкой с не менее холодным пивом.

– За тебя, моя хорошая, – сказал он дрогнувшим голосом, и Катя, услышав эти нежные, обращенные к ней слова, почувствовала себя невероятно счастливой, защищенной. Она поняла вдруг, что теперь она не одна, у нее есть человек, с которым ничего не страшно, которому можно верить, как себе. Он действительно любит ее! Она подняла голову и попыталась посмотреть на Сашу глазами другой женщины, оценила его как-то совсем иначе – по-новому, и ей захотелось прикоснуться к нему, почувствовать тепло его кожи, поцеловать его. Поскорее бы закончился этот ужин, они вернутся в замок, в свою комнату, на их широкую кровать с такими удобными подушками и легким теплым одеялом…

Тарелки были еще полными, но есть уже не хотелось. Огромные порции были рассчитаны, вероятно, на привыкших к обильной пище мужчин. Катя, сытая и немного опьяневшая как от еды, так и от пива, попросилась, как она выразилась, «домой». Саша, расплатившись, помог ей, усталой и разомлевшей, подняться из-за стола и повел к выходу. И тут они оба заметили, как с другой стороны зала, вдоль стены, идет, пошатываясь, готовый вот-вот упасть Михаэль.

Саша задержался возле барной стойки, пропуская ничего не видящего Михаэля вперед. Он даже не посмотрел на них, не то чтобы узнал.

– Поглядим, как он доберется до дома.

– Ты же позвонил Курту, он приедет за нами, прихватим и Михаэля, – сонным голосом ответила Катя, висевшая у мужа на плече.

– Смотри, он направляется к своему «Крайслеру». Сумасшедший! Да он разобьется в пыль!

– Давай подойдем к нему, и ты объяснишь, что ему не стоит сейчас садиться за руль, скоро приедет Курт.

На улице было прохладно, на небе высыпали звезды. На стоянке рядом с пивной стояло много машин, но их хозяева еще не собирались возвращаться домой.

– Послушай, там все пьют. Насколько мне известно, здесь никто не садится за руль в таком состоянии, это запрещено, это нонсенс. Как же они будут добираться домой?

– Думаю, в любой компании есть люди, которые не пьют пива, – пожал плечами Саша, не спуская глаз с Михаэля. Тот открыл дверцу машины, но, теряя равновесие, почти упал на нее, сполз, придерживаясь руками, вниз и снова попытался подняться.

– Смотри, его никто не сопровождает, не помогает, а ведь он сидел в компании приятелей, они отлично понимали, в каком он состоянии. Почему никто не вышел ему помочь? Не остановил его? – Саша отчего-то сильно нервничал.

– Говорю же, подойди к нему и останови его. Разобьется парень. Надо потянуть время. Сейчас приедет Курт, и мы заберем его с собой.

– Да он в машину сесть не может!

И вдруг Михаэль каким-то неимоверно быстрым и ловким движением уселся наконец в машину, завел мотор и почти сразу же тронулся с места.

– Саша! – Катя словно очнулась. Сонливость исчезла. Она схватила его за рукав. – Он уехал! Саша, ты что? Ты почему не подошел к нему? Разве можно быть таким бессердечным?!

Но он не успел ответить: рядом с ними мягко притормозила машина – приехал Курт.

– Там Михаэль! – закричала взволнованная Катя. – Курт, вы слышите меня?

– Ты что так кричишь? – грубовато заметил Саша. – Он же не глухой.

Катя обиженно закусила губу. Она не понимала, почему Саша не остановил Михаэля.

– Михаэль пьян. Сильно пьян, – объяснил Саша Курту, когда они уже тронулись с места. – Как вы думаете, он поехал в замок?

– Да, – кивнул Курт. – Мы сейчас его догоним. Он часто ездит пьяным. Много штраф.

Машину Михаэля они увидели на обочине дороги, возле леса, неподалеку от замка. «Крайслер» стоял с зажженными фарами, освещавшими лес, и там же, среди елей, стоял и Михаэль, спиной к дороге.

Катя отвернулась – ей показалось, что он мочится. Подумала, что только мужчины могут позволить себе такое. Хотя – ночь, к тому же Михаэль пьян. Хорошо, что он вообще жив, не разбился.

Курт поставил свою машину рядом с «Крайслером» и позвал Михаэля. Но тот, вместо того, чтобы как-то отреагировать на его голос, стал углубляться в лес.

– Идиот, – Саша закурил, глядя на мерцающий в свете фар фрагмент леса, где растворился среди розоватых елей Михаэль.

И тут он появился снова. Только на этот раз в руках его было что-то белое, похожее на тряпку. Он прижимал это к груди и шел широкими шагами, словно отмеряя путь от леса до дороги, упорно глядя под ноги и не желая замечать стоявших рядом с его машиной людей. Не обращая внимания на окрики Курта, он сунул белую, в каких-то пятнах или узорах, тряпку в машину, сел за руль и поехал.

Курт, пожав плечами, сделал жест рукой, приглашая Катю с Сашей занять свои места.

– Он пьян.

До замка оставался примерно километр.

– Пьяным вообще везет. Все разобьются, погибнут, а какой-нибудь пьяный водитель останется жив и здоров, – ворчала Катя, раздеваясь и направляясь в ванную комнату. Саша молча курил в кресле. – Но я все равно не ожидала от тебя такого бессердечия. Ты же видел, что он пьян в дымину, неужели тебе не было его жалко? Ведь молодой еще парень! – прокричала она уже из ванной. – Я понимаю, защищать пьяных нельзя, но все равно. Не думаю, что мы бы простили себе, если бы с ним что-нибудь случилось. Саша, почему ты молчишь, не разговариваешь со мной?

Но он и на этот раз не вымолвил ни слова.

– Между прочим, Михаэль и мне не нравится. Мало того, что он пьяница и бездельник, так еще и развратный тип! – добавила Катя.

– Он что, приставал к тебе? – громко, строгим тоном вдруг спросил Саша, посмотрев в раскрытую дверь ванной.

– Нет, что ты! Ко мне он не приставал, думаю, у него имеются инструкции насчет туристов. Ну, то есть… Я хочу сказать, что с гостями замка это запрещено. Я так думаю.

Она появилась в комнате в махровом белом халате, с полотенцем на полове, розовая и окончательно проснувшаяся.

– С чего это ты решила, что он – развратный тип? – Муж посмотрел на нее холодноватым, недоверчивым взглядом. Катя даже остановилась посреди комнаты, настолько ее поразили и его взгляд, и голос.

– Ты что, Саша? Он ко мне не приставал. Нет! Но у него связь с этой русской… с Татьяной. Я сама видела, как они в ее комнате занимались… этим.

– Чем?

– Саш…

– Как ты там оказалась? – Он резко поднял голову. – Она, насколько я понимаю, живет выше нас?

– Да это вообще в другой стороне, за старинным шкафом… какая разница?! Просто я хочу сказать, что он платит ей за эти услуги, понимаешь? Как проститутке. И не думаю, что у нее вообще на родине есть семья, дети, муж. Да шлюха она, эта Таня! Вот.

– Деньги, говоришь? И ты слышала их разговор?

– Помнишь, вчера, когда ты ждал меня в баре, я пошла за свитером и задержалась? Так вот признаюсь: я следила за этой парочкой. Мне было любопытно. Сначала я услышала голоса, вернее, ее голос. Русскую речь. Понимаешь? Подошла к двери, слышу – она требует у него деньги. И немалые. Две тысячи евро!

– Две тысячи евро? Ты не ослышалась?

– Нет, у меня все в порядке со слухом…

– Но это слишком огромная сумма для того, чтобы расплачиваться со шлюхами! Что же она должна была ему сделать, чтобы он столько заплатил ей?

Он произнес это таким убийственным тоном, что Катя сразу представила себе русскую уборщицу Таню, прикованную к стене замка и подвергавшуюся пыткам.

– Саша! Не пугай меня! Думаю, он пользовался ее услугами в течение долгого времени, вот и накопилась такая сумма. Работает женщина, понимаешь? Денежки зарабатывает. Шлюха она, вот и все. Не понимаю только, почему такие нравятся мужчинам? Да, вспомнила. Она еще устроила ему сцену ревности. Сказала, что видела его в пивной с какой-то другой русской.

– Какой? – Саша бросил на нее быстрый нервный взгляд.

– А тебе-то какая разница? Она из Калининграда, кажется. Думаю, Михаэль начал ухаживать за русской, похоже, туристкой, а наша Таня была в тот момент в «Красной башне» и увидела своего любовника, развлекающегося с другой… Конечно, ей это не понравилось.

– Но если она шлюха, как ты говоришь, то ей должно быть наплевать, с кем еще спит Михаэль. Он же ей платит, а не собирается на ней женитьсся и не клянется ей в любви.

– Ладно, Саша, давай спать. Что-то мне эта тема порядком надоела.

Она разделась, легла под одеяло, закрыла глаза. Саша выключил свет, чтобы не мешать ей спать, и тоже отправился в ванную.

Она лежала на спине на чем-то гладком и твердом и откуда-то знала, что это – тот самый лежак, на котором секли узников Дахау. Лежать было неудобно, но и пошевелиться Катя тоже не могла. Кажется, она была крепко привязана к этому страшному месту и теперь, ничего не понимая, ожидала, когда к ней подойдут с плеткой. Странное, ни на что не похожее устройство из кости и дерева – она так и не поняла там, на экскурсии, когда держала эту плетку в руках, из чего же она сделана. Желтая, длинная, с янтарным отливом, она была отполирована «работой» над сотнями изувеченных, испоротых тел. Ею хлестали спины ни в чем не виноватых людей. И Катя вдруг заплакала. Надрывно, громко, в голос – ей было до смерти жаль всех этих замученных и умерщвленных людей, евреев, вся вина которых заключалась в том, что в их жилах текла кровь иудеев.

Она проснулась и поняла, что ее подушка мокрая от слез, да и по щекам все еще продолжали стекать соленые капли. А в груди словно застрял острый кол. Плечи ее судорожно подергивались, словно все еще продолжались рыдания, вызванные кошмарным сном. Что такое сон, подумалось ей, – что? И как можно там, в нереальном мире (или он все же существует, и это ее личный, наполненный подобными ужасами мир?), испытывать столь сильные чувства, так переживать и быть уверенной в том, что и ты тоже – узница Дахау, и что в тебе тоже течет концентрированная, густая, сложная по своему генетическому составу, солоноватая, как и у всех остальных людей, кровь иудеев, и что тебя сейчас высекут до крови хлесткой желтой палкой, окрашенной кровью тех, кого секли до тебя в течение долгих месяцев?

Катя провела влажными ладонями по щекам, тряхнула головой и, наконец придя немного в себя, оглянулась. Саша. Где Саша? Его не было в постели. Похоже, он и не ложился? Ей стало жарко. Что случилось? Где он? Может, до сих пор в ванной? С ним что-то случилось? Ему стало плохо?

Она вскочила с кровати и бросилась в ванную комнату. Но там никого не было. И в комнате она была совсем одна. Ничего не понимая, но испытывая странную тревогу – ощущение, которое в ее новой жизни было первым неприятным и саднящим чувством («Меня бросили?»), она накинула халат, взяла зажигалку, чтобы в случае необходимости посветить себе в темном коридоре, и вышла из комнаты.

В замке на всех этажах, оказывается, мерцал желтоватый мягкий свет. Видимо, Лора Бор допускала вероятность того, что гости могут выйти ночью из своих комнат, и, чтобы они не испугались и чувствовали себя спокойно и комфортно, был придуман это непонятно откуда льющийся свет.

– Саша! – тихо позвала Катя. Но замок спал.

Катя быстрым шагом обошла весь этаж, спустилась вниз, приблизилась к двери, ведущей в бар. Она была открыта, но там было темно и тихо. Тянуло свежестью из распахнутых в холле окон, выходящих в парк. За чугунными витыми, в форме виноградных листьев решетками роскошным, бирюзовым с золотом, фосфоресцирующим витражом светилось предрассветное небо.

Катя металась по этажам, пыталась увидеть знакомый силуэт мужа, тихо звала его и больше всего боялась, что столкнется на лестнице или где-нибудь в какой-нибудь башне с Лорой Бор. Она и сама не понимала, почему боится эту тихую женщину. Что-то холодное, излишне строгое и опасное исходило от нее. Или Кате померещелось это только сейчас, ночью, в этом спящем замке, когда все вокруг казалось источающим некую опасность?

Она уже возвращалась на свой этаж, поднималась по лестнице, когда вдруг увидела словно царапающий полумрак яркий тонкий сноп электрического света. Какой-то человек спускался с третьего этажа вниз…Он шел прямо навстречу, но, казалось, еще не заметил ее. Возле двери они почти столкнулись: Катя и Саша. Она онемела, словно забыла, как вообще говорят. Просто стояла, тупо уставившись на мужа с электрическим фонариком в руке, и просто качала головой. Не знала, как себя вести, что сказать…

– Привет, котенок, – он, слабо улыбнувшись, хотел было потрепать ее по волосам (еще недавно она любила этот жест, как любила и этого мужчину), но она увернулась. Глаза ее уже успели наполниться слезами, во взгляде застыл, как нож, злой упрек.

– Ты почему бродишь по ночам? – Саша открыл дверь и подтолкнул Катю в спину. Но она не хотела входить в комнату. Слишком тяжело ей недавно было там, так тяжело, что до сих пор она не могла восстановить дыхание, не говоря уже о бешено колотящемся сердце. – Ну же!

Он почти втолкнул ее в комнату, понимая, что через минуту-другую жену «прорвет» и ее голос разнесется по всему замку. Он понял это по ее взгляду и по той боли, которую увидел в ее глазах.

– Ты… Не смей прикасаться ко мне, слышишь?! – зашипела она, судорожно цепляясь руками за рукава его свитера. – И вообще… Я знаю, ты ходил туда… к ней! К этой русской! На тебя так подействовал мой рассказ о том, чем они занимались в ее комнате с Михаэлем, или, быть может, ты захотел увидеть это собственными глазами?! Отвечай! – вдруг взвизгнула она, понимая, что потеряла своего Сашу, своего мужа, навсегда. Такое сильное чувство утраты захлестнуло ее, что она вся сжалась. Широко раскрытыми глазами она смотрела на побледневшего Сашу и не знала, что будет дальше – как жить, кому верить…

– Успокойся! Я просто прогулялся по замку. Не спалось. Вот и все. Ну что ты себе напридумывала?

И тут она вдруг поняла, что хочет сделать, и с силой, наотмашь ударила его по щеке. Затем по второй. И сразу стало легче. Хотя и страшно. Так страшно, что она даже не осознала, что уже успела пожалеть о том, что сделала. Он просто гулял по замку, а она напридумывала черт знает что!

– Ты не должна была этого делать… – произнес Саша тихо, не сводя с нее глаз.

Она подумала о том, что совершенно не знает этого человека. А что, если он тоже ответит ей ударом? Что, если он изобьет ее здесь, в этом тихом и весьма расположенном ко всякого рода злодействам месте?

Холодок. Вот что так неприятно и болезненно напомнило ей о почти забытом унижении, о той ране, которая должна была уже зажить, но теперь снова болела, ныла, накрывала ее с головой, как граничащее с вселенским ужасом отчаяние. Лева, Лев Иосифович, он был первым, кто доставил ей эту боль. Как-то вечером, забыв об осторожности и плюнув на все наставления, полученные ею от ее великовозрастного любовника («И не вздумай приходить ко мне домой, зайка, тебя могут увидеть, а нам с тобой эти неприятности ни к чему…»), она все же пришла к нему. Истосковалась, измаялась – он ей долго не звонил, не назначал встреч. Позвонила, и дверь открыла очень хорошо известная ей особа – учительница французского, Лариса Михайловна. Стройная, небольшого росточка, с чудными вьющимися волосами молодая женщина, от которой за версту пахло духами и пудрой.

– Тебе чего, Катя? – порозовев от смущения, спросила она, прикрывая на груди халатик (откуда в доме холостяка взяться женскому шелковому халатику?).

– Лев Иосифович дома? – вместо ответа спросила Катя, чувствуя, что ей немедленно следует испариться, исчезнуть, да так, чтобы ее потом долго искали и не могли найти, чтобы все переполошились, особенно – Лева.

– Да… То есть – нет.

На какое-то мгновение появилась надежда, что Катя ошиблась номером квартиры или «француженка» – родственница Левы, двоюродная сестра, скажем. Пришла, чтобы помочь ему по хозяйству, сварить суп или выгладить рубашки. Но тут появился он – за ее спиной, тоже в халате, и… взгляд его больших темных глаз – тяжелый, нехороший, убийственный, презрительный. Словно он хотел, чтобы она поняла: его предали. Она, Катя, – предательница. Ведь это она нарушила все правила, все договоренности и теперь сама обо всем пожалеет.

Тогда-то внутри ее что-то изменилось: образовалась пустота, оглушительная, похожая на обморок, на предчувствие смерти. Потом все как-то наладилось, он что-то ей объяснял: мол, коллеге негде было жить, он просто приютил ее, ее муж бьет или что-то в этом роде. Она рада была поверить. Словом, все было забыто. Вернее – ничего. Просто она сделала вид, что забыла. А потом была беременность, новые страхи, поток разочарований и, как следствие, вмешательство мамы, аборт, больница.

Катя смотрела на Сашу и спрашивала себя: испытывает ли она что-то похожее, разрушающее, с чем ни она, ни любое другое существо не сможет жить, и ответа пока не находила.

– Ты хочешь ударить меня? – подняв брови, спросила она ледяным тоном.

– Повторяю: ты не должна была этого делать. Я люблю тебя, я тебе не изменяю, у меня этого и в мыслях нет. Что с тобой?

В эту минуту за дверями послышалась какая-то возня… И Саша, словно вдруг забыв, что он только что говорил с Катей, словно вообще выбросив из памяти сам факт ее существования, стремительно вышел из комнаты. Катя – за ним, и последнее, что она увидела в глубине долгого широкого коридора, ведущего к лестнице, – исчезающие в зеленовато-синем полумраке фигуры. Саша и какая-то женщина. Это была Таня.

Не в силах вынести увиденное, Катя, зажав ладонями уши, закричала.

6. Москва

Она в который уже раз читала это короткое сообщение, не в силах поверить увиденному, и поняла вдруг, что случилось что-то непоправимое. С Катей – беда.

«Мама, я ухожу от Саши. Приеду, все объясню. Целую Катя».

Лена сразу же позвонила Оле и попросила приехать.

– Оля! Я получила сообщение от Кати. Мы вот все с тобой говорим, рассуждаем и понятия не имеем, как они проводят время. Как там Катя. Словом, читай…

Оля пробежала глазами сообщение.

– Сядь и успокойся. Ты, как всегда, паникуешь. Вот скажи мне: когда ты вышла замуж за своего Бориса, вы с ним никогда не ссорились?

– Оля, ну при чем здесь Борис?

– Да при том, что Катя и Саша – молодые супруги. Вспомни, какими были вы с Борисом в их возрасте, – улыбнувшись, сказала невозмутимая и не успевшая обидеться на тон Лены Ольга. – Вспомнила? Как ты ревновала Борю ко всем подряд, даже ко мне.

– К тебе? – Лена недоверчиво посмотрела на Ольгу. – Что-то не припоминаю…

– Ты тогда была беременна. Я пришла к вам в новом платье, прозрачном. Попросила у тебя книгу. Кажется, Бальзака.

И тут Лена вспомнила. Лучше бы она этого не делала. Так все и было… Наступил период, когда живот ее стал огромным, она ходила вперевалку, как раскормленная утка, бедра ее раздались, грудь отяжелела, и Лене стало казаться, что она перестала интересовать Бориса в постели. И хотя на самом деле, как потом выяснилось, Борис просто берег ее и не приставал к ней, исключительно чтобы не повредить ребенку, ведь срок беременности был уже большой, и он, как мужчина, ничего не смысливший в подобных вопросах, считал, что женщину в такое время вообще лучше не трогать. Но располневшая и подурневшая Лена (это было ее личное мнение, никто так и не смог ее переубедить в том, что она, напротив, стала выглядеть более привлекательной, женственной, приятно округлилась) воспринимала стройность своей самой близкой подруги Ольги как оскорбление. Ее раздражал тот факт, что на ее фоне Оля выглядит даже еще более худенькой, чем прежде. Даже небольшая Олина грудь вызвала в Лене зависть: ведь ее-то собственная грудь превратилась в две тяжелые дыни, которые она ненавидела и считала, что ее тело изуродовано необратимо.

Однажды Оля пришла к ним, принесла, кажется, вкусную копченую селедку и сказала, что хотела бы почитать Бальзака. Несколько странное желание. Бальзак. Вроде бы как раз по телевидению недавно прошел фильм по произведению Бальзака. Как бы то ни было, книги из серии иностранной литературы стояли на верхней полке шкафа. Понятное дело, лезть туда пришлось Оле, поскольку в квартире, помимо их двоих, никого не было, Борис еще не вернулся с работы. Оля забралась на стул, и солнце, бившее в эту минуту в окна, осветило ее всю, стоявшую на табуретке, такую красивую, тоненькую, залитую светом и отчаянно молодую, почти девчонку. И надо же было именно в эту минуту вернуться Борису! Он вошел как раз тогда, когда Оля полезла за второй книгой. Увидев в дверях Бориса, так и замершего на пороге и откровенно любующегося стоявшей на табурете Олей в прозрачном провокационном платье, Лена выпалила что-то грубое, отчаянное, злое, после чего вышла, громко хлопнув дверью. Все понимали, что отсутствие у Оли и Бориса какой-либо реакции на столь неприличный поступок Лены вызвано исключительно их пониманием состояния беременной женщины. Хотя в другой ситуации Ольга, к примеру, могла обидеться и уйти, а Борис – просто закатить скандал.

– Да, мне тогда действительно показалось, что он смотрел на тебя с восхищением, невольно сравнивал меня, растолстевшую и изуродованную беременностью, и тебя, стройную, почти голую под платьем. Но скажи, при чем здесь моя дочь?

– Ты же сама мне говорила: в ее возрасте все чувства очень сильные, яркие. Это касается не только любовных переживаний, но и чувства обиды, к примеру, и самая невинная мелочь может вызвать бурю, всплеск эмоций. Думаю, Катя приревновала Сашу к кому-нибудь. Но это я так, только предполагаю. Просто твой зять – парень видный, девушки на него заглядываются, вот Катя и переживает. Думаю, произошла какая-то сцена, после которой Катя и решила написать тебе, не подумав о том, что последует за этим – как ты будешь волноваться. Поверь мне, ничего серьезного не произошло. Кстати, ты звонила ей?

– А ты как думаешь? Я постоянно набираю ее номер, но она не отвечает.

– Давай попробуем еще раз, – предложила Оля.

Лена, слушая ее, вдруг поняла, что приход подруги принес ей ощущение приятного покоя, Оля действует на нее благотворно, больше того – ей хочется верить. Может, на самом деле не так уж все и плохо? Просто Катя вспылила и написала, не подумав о том, что будет дальше – и с матерью, и с ней самой.

– Все дети в какой-то степени эгоисты, и кому как не тебе она могла бы пожаловаться?

– Подожди! Вот… длинный гудок. Господи, только бы она взяла трубку! А то я сойду с ума. Алло? Кто это? Саша? – Лицо Лены словно окаменело, а глаза уставились в одну точку. – Саша. Где Катя? Вышла прогуляться? У нее все в порядке? Ты уверен? Просто она мне написала, что вы… поссорились. Нет? Мелочь, ерунда? Пусть она мне перезвонит, хорошо? Только обязательно передай ей мою просьбу, скажи, что я жду ее звонка. Как вы там… вообще? Нормально? Понятно. Ну, хорошо. Просто я переживаю. Знаю, она у меня девочка вспыльчивая, нервная, но ты должен понимать – она первый раз замужем, многих вещей не осознает или не хочет воспринимать. Саша, ты слышишь, что я тебе говорю? Жаль, что она не может поговорить со мной. Но ты скажи ей… Ладно, я начинаю повторяться. Да, она здорова? Ну, хорошо… Ладно, пока-пока. Целую.

Лена положила трубку и взглянула на Ольгу.

– Ты все слышала. Саша говорит, что это была небольшая ссора, так, мелочь. Катя уже давно успокоилась. Вышла куда-то прогуляться. Только непонятно, почему одна? Она же не знает языка. Как он мог ее оставить одну?

– Успокойся, говорю. Ничего страшного не случилось.

– Но и ты пойми: они же молодожены, отправились в свадебное путешествие, не думаю, что это лучшее время для ссор.

– Для ссор вообще не бывает лучшего времени, – заметила Ольга. – Вот увидишь, она перезвонит тебе, обязательно извинится и скажет, что была не права, когда написала тебе это письмо, что она просто вспылила.

– Хорошо, подождем. Хочешь чаю? У меня и пирог есть.

Катя позвонила через полтора часа. Лена, под влиянием Ольги пребывавшая в более спокойном состоянии, узнав голос дочери, поначалу улыбнулась, но потом, когда до нее дошел смысл услышанного, вся сжалась, словно получила удар:

– Мама! Я не хочу с ним жить! Он изменил мне с одной русской… настоящей шлюхой… здесь, в замке! – рыдала Катя в трубку. – Она служанка, ничтожество, но я видела их вместе. На ней была ночная рубашка. Он даже не повернулся, услышав мой вопль! Он жестокий, он не любит меня, и я вообще не понимаю, зачем же он тогда меня сюда привез?!

– Господи, Катя, да что такое ты говоришь?! Я разговаривала с ним недавно, он сказал мне, что у вас все хорошо!

– Это ему хорошо, он мужчина, и ему многое позволено. А что здесь делаю я?! Мама, мамочка, забери меня отсюда! Умоляю тебя…

– Катя, успокойся. Что у вас произошло? Где Саша, я могу сейчас поговорить с ним?

– Нет, он спустился в бар. Да и что он мог бы тебе сказать? Что изменяет мне с другой? Он скажет, конечно, что у нас все прекрасно…

– А может, между ними ничего и не было? Может, они просто поговорили, и все? – со слабой надеждой в голосе проговорила растерянная, расстроенная Лена. Мысленно она уже покупала билет в Германию и летела на самолете к Кате.

– Мама, мне так больно… Так тяжело…

– Может, ты сама вернешься домой? Купишь билет, и – три часа или дольше?

– Не знаю. И, главное, я ничего не понимаю! У нас же с ним было все хорошо. Сейчас же он ведет себя так, словно она, эта русская, для него – все! Разговаривает с ней так, словно не я, а она его жена, близкий ему человек.

– Ты все же скажи ему, что я хотела бы с ним поговорить, – попросила Лена. – Не думаю, что он откажет тебе.

– Хорошо, – упавшим голосом произнесла Катя. – Ладно, мама. Ты извини, что я на тебя все это навалила, весь этот груз… Я не понимаю, я ничего не понимаю! Если что-то решится насчет моего отъезда, я тебе позвоню. Все, целую.

7. «Зоммерберг»

В дверь постучали. Уставшая от слез Катя открыла и увидела перед собой Михаэля. Она понимала, что на ее лице отпечатались и бессонная ночь, и обида вместе с ревностью, и вообще – болезненное восприятие жизни, но вот уж перед кем-кем, а перед Михаэлем ей было все равно как выглядеть. Другое дело – зачем он пришел? И, словно услышав ее немой вопрос, Михаэль повернулся, и за его спиной вдруг появилось веселое до неприличия лицо Татьяны – источника всех бед, обид и разрушения семьи в целом. Не хватало только Саши. Но он уехал в Мюнхен еще рано утром, бросив через плечо рыдающей, безутешной молодой жене: мол, едет насчет недвижимости.

– Михаэль приглашает тебя на экскурсию в Чехию. Соглашайся!

Она обращалась к Кате на «ты», словно они были близкие подруги. Чехия, значит? Что ж, это знак. Каждый день приносит разные знаки, главное – понять их и использовать в свою пользу. Эта парочка пошловатых любовников захотела для себя компанию, чтобы поехать в Чехию. Почему? Да ни почему. Просто так.

– Чехия… – Она хотела сказать: «А как же Саша?» – машинально, потому что не представляла себе никаких экскурсий без него, но, с другой стороны, он за последние пару дней разрушил все то, что прежде удерживало их друг возле друга. Он проводил время с этой русской шлюхой, нисколько не беспокоясь о том, как воспринимается эта странная дружба Катей, его молодой женой. Надо быть круглым идиотом, чтобы не понять, насколько больно ей при мысли, что ее присутствию он предпочитает общество Тани. Если он может так спокойно причинять ей боль, то почему бы и ей тоже не дать ему прочувствовать такую же боль?

– Хорошо, я согласна. Когда выезжаем? – Она подняла голову так высоко, словно хотела подняться над своими страхами, над своей неуверенностью, над тем, что уже попахивало катастрофой. Это был вызов своей же трусости, слабости. А она не так слаба, как это может показаться со стороны!

– Через час. Хватит времени, чтобы собраться? – сверкая глазами, спросила Таня.

– Мы туда надолго?

– Если задержимся – переночуем в каком-нибудь отеле. Это не проблема. Зато я покажу тебе такие места, где можно купить роскошную фарфоровую посуду. Ты и не заметишь, как время пролетит. Соглашайся, не пожалеешь!

– Хорошо, – Кате показалось, что ее губы сами ответили за нее. – Через час я спущусь вниз.

Оставшись в комнате одна, она села на кровать и попыталась собраться с мыслями. Итак… Что же произошло с ними за последние два дня? Саша переменил к ней свое отношение, стал приударять за Таней, больше того, теперь он время от времени навещал ее в своей комнате, прикрываясь тем, что ведет с ней беседы о недвижимости. Он, вероятно, на самом деле считает, что Катя – недалекая, глуповатая и готовая все простить женщина. Что с ней можно поступать как заблагорассудится, вплоть до подобного унижения. Что с ним случилось? Почему он вдруг стал таким? На эти вопросы Катя ответов не знала. Понимала только, что не стоит из-за него срываться с места, возвращаться в Москву. Домой она всегда успеет попасть. Тем более что мама уже знает об их ссоре с Сашей. Желание отомстить Саше, причем на фоне чудесных замковых декораций, оказалось так велико, что она, практически не раздумывая, согласилась на поездку в Чехию с Михаэлем и Татьяной. Или она все же надеется, что Татьяна пригласит и его? Лично? Раз уж у них такие… отношения?

Она собиралась стихийно: побросала в сумку какие-то вещи, зонтик, не забыла и о теплом свитере. Хотя на улице было сухо, солнечно и тепло. Главное – кошелек, банковская карта.

Час прошел быстро. Саша так и не появился, да и как он может так скоро вернуться из Мюнхена? Он войдет в комнату, а ее нет. Ни в замке, ни в Раушенбурге – нигде. Конечно, он спросит, не видели ли его жену, Катю, и кто-нибудь непременно скажет: она вместе с Михаэлем и Татьяной отправилась в Чехию. Поступок дерзкий, отвратительный по своей сути, ведь они приехали сюда вдвоем, чтобы ни на минуту не расставаться. Неужели все кончено, и теперь она одна будет не только ходить на экскурсии и куда-нибудь ездить, но и вообще – жить? На какое-то мгновение Кате вдруг стало так жаль себя, что она расплакалась. Но когда в дверь постучали, она быстро достала пудреницу и привела в порядок покрасневшие щеки и нос. Высморкалась и вышла из комнаты.

– Готова? – Татьяна оценивающе оглядела ее с головы до пят.

– Готова. И нечего меня так рассматривать.

– А где же твой муж?

– Мы собираемся покупать дом, у него дела, – отмахнулась Катя, словно это могло быть настоящей правдой. Хотя кто знает, может, он и купит дом или квартиру, да вот только с кем он там будет жить? Уж не с Татьяной ли?

Она вместе с Таней спустилась вниз, миновала огромный, выложенный каменными плитами холл и вышла на залитый солнцем замковый двор. Михаэль любовно протирал свой «Крайслер». Сейчас, трезвый, он выглядел намного лучше, чем пару дней тому назад в «Красной башне».

В удобной одежде и мягких, пружинящих при ходьбе спортивных ботинках, Катя подошла было к дверце, чтобы сесть на переднее сиденье, рядом с Михаэлем (а почему бы и нет, раз все полетело в тартарары?!), как вдруг почувствовала, что кто-то очень сильно, причинив боль, схватил ее за руку. Повернув удивленное лицо, она увидела совсем близко Сашу. Глаза в глаза – так они постояли какое-то время друг напротив друга.

– Быстро домой, – вдруг приказал он чуть слышно и слегка дернул ее за руку. – Ну?!

– Я еду в Чехию. За сервизом.

– Ни в какую Чехию ты не едешь. Возвращаемся. Улыбнись всем, извинись.

Он успел, успел! С одной стороны, Катя втайне ликовала, тем более что она не очень-то хотела ехать так далеко одна, без мужа. С другой стороны, она должна была в соответствии с задуманным планом мести (причем вполне безобидной!) хотя бы помучить Сашу, чтобы он понял, что она – тоже человек и у нее могут быть свои желания. Но Саша, вдруг почувствовав ее намерения, с еще большей силой схватил ее за руку и оттащил от машины.

– Мы не поедем, у нас другие планы, ведь так, Катя?

– Так, – не поднимая головы, произнесла она. Ситуация была не из приятных, но поведение, которое продемонстрировал Саша, указывало на то, что ему далеко не все равно, куда и с кем она поедет. И что ему хочется, чтобы они были вдвоем. Или же в нем просто проснулся собственник?

– Извините, – только и успела прошептать, давясь слезами, Катя, покорно позволяя отвести себя обратно в замок. Саша молча вел ее, точнее, тянул за руку, при этом так и не проронив ни слова. Словно все то, что ему хотелось сказать молодой жене, он собирался выдать лишь в башне.

Когда же они оказались вдвоем, без посторонних глаз, в полной тишине своей комнаты, он вдруг бросился к ней и крепко обнял:

– Прости меня! Очень прошу: прости. Я не изменял тебе, у меня такого и в мыслях не было! Просто… мне надо было с ней поговорить. А ты… Ты, Катя, должна доверять мне, понимаешь? Если мы с тобой – муж и жена, то есть близкие люди, то ты не должна так страдать, подозревая меня в измене.

– Даже если я своими собственными глазами увижу, что ты изменяешь мне? И обнимаешь эту русскую шлюху? – холодно спросила Катя, глотая слезы. – Скажи, я похожа на идиотку?

– Нет. Но у меня действительно было к ней дело. Она попала в сложную ситуацию, и мне совершенно случайно стало об этом известно. Я просто хочу ей помочь, чтобы она не совершила ошибку.

– С какой стати ты должен ей помогать?

– Да только потому, что она наша соотечественница.

– А обо мне ты не подумал? Ты спокойно можешь бросать меня посреди ночи и отправляться к своей соотечественнице, чтобы предостеречь ее от чего-то? И ты думаешь, что я тебе поверю? И что это за причина, о которой ты не можешь мне рассказать?

– Да ты и сама все отлично знаешь, – Саша взял ее за руки. – Прошу тебя, успокойся. Ты должна мне верить, я никогда не устану тебе это повторять. Что же касается этой женщины, то я просто пытался объяснить ей, что Михаэль – не тот человек, с которым можно иметь дело.

– Саша, да ты послушал бы себя! То, что ты говоришь, – полная чушь! И ни одна нормальная девушка на моем месте не стала бы терпеть подобное поведение. Скажи, ты увлечен ею? И почему ты решил помогать ей тайком от меня?

– Хорошо, теперь мы будем общаться с Татьяной вместе, втроем. Но представь себе, как нелепо это будет выглядеть, если мы с тобой придем к ней и начнем ей вправлять мозги.

– Послушай. Ты никому и ничего не должен вправлять! У нас своя жизнь, у нее – своя. И я прошу: если ты хочешь сохранить наш брак, если не желаешь травмировать меня, пожалуйста, не оставляй меня одну, не принимай участия в жизни посторонних женщин. Мне больно, слышишь, мне очень больно!

Саша обнял ее, прижал к себе.

– Ну… Ну же… Успокойся. Все хорошо. Прости, если я причинил тебе боль. Я очень тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдала. Но, быть может, когда-нибудь я тебе все объясню. Хотя почему – потом? Моя мать… Помнишь, я говорил тебе о своей матери? Она была нерешительным человеком и очень боялась покидать Россию. Может, тебе покажется это странным, но Татьяна… Словом, она чем-то напомнила мне мою мать. Вот и все. Это было как наваждение. Я вдруг представил, что это она приехала сюда, и какой-то шалопай вроде нашего Михаэля начал приставать к ней. Может, все это воспринимается тобою как-то болезненно, но, поверь мне, как женщина она меня совершенно не интересует.

– Почему же ты не мог объяснить мне всего этого раньше? Ты представляешь, что я пережила, когда, проснувшись, поняла, что тебя рядом нет, а потом увидела вас вдвоем в коридоре замка, а после ты и вовсе отправился к ней, бросив меня! Что это было? Желание помочь соотечественнице?

– Просто я воспринимал твои упреки как какой-то пустяк, потому что знал, что с тобой-то все в порядке, ты в безопасности… Ты – своя, то есть моя, и я был за тебя спокоен.

Таким образом переговариваться, бросать друг другу различные слова можно было бы до бесконечности. Саша раскаивался в своих поступках, он понял, что она страдала, теперь, возможно, подобное больше не повторится. И Катя приняла решение – переждать какое-то время, чтобы убедиться в том, что он говорит правду и на самом деле между ним и Татьяной ничего нет.

– Я написала маме. Письмо… Я не могла поступить иначе, мне было так плохо, – призналась она.

– Я понял. Можешь написать ей еще раз и сообщить, что мы помирились. Подумай о своей маме, она же теперь с ума сходит! Наверняка к ней приехала ее подруга, Ольга, и они обсуждают наш брак, наши отношения. Напрасно ты дала им пищу для разговоров. Мало ли что случается между людьми, тем более когда они только что поженились и отношения их еще не установились?

– Хорошо, напишу, что я просто вспылила.

Саша привлек Катю к себе, принялся покрывать поцелуями ее лицо, поглаживая ее по голове, как маленькую девочку.

– Успокойся. Все в порядке. Я люблю тебя. Постараюсь больше не доставлять тебе неприятных минут. Конечно, я не должен был так поступать.

Они помирились, Саша предложил ей лечь в постель, расслабиться. Она была уверена, что за этим предложением последует вполне определенное действие, но – ошиблась. Вместо любви ее ожидал приятный ласковый массаж.

8. Раушенбург

Колесо завертелось, обратного хода не было. Машины с полицейскими оцепили ту часть леса, где, по сведениям Йохана, нашлось платье его исчезнувшей сестры Матильды Эш. Желтые пластиковые ленты вились по ветвям елей, стягивая их, словно длинный пояс. Кристина сидела в машине сына и смотрела в гущу леса, пытаясь представить себе, что же там происходит…

Из леса вышел полицейский и подошел к Йохану.

– Там нет никакого платья и туфли тоже нет, – сказал он сурово, и Йохан почувствовал себя мальчишкой, напрасно вызвавшим полицию.

– И что теперь? Зачем же вы оцепили лес? – Йохан был удивлен. Он не понимал, кому понадобилось забрать истерзанное дождями, снегами и ветрами платье Матильды. Тем более – ее туфлю.

– Но в том месте, которое вы указали, мы обнаружили труп. Возможно, вашей сестры, господин Эш.

Так вот почему полицейский вышел из леса! Он должен был рассказать Йохану о страшной находке. И хотя Йохан готовился к подобному и его мать тоже, все равно – слова полицейского прозвучали как колокол. Колокол по Мати.

Кристина, находившаяся неподалеку от сына и внимательно следившая за каждым его движением, видела, как к нему подошел полицейский и что-то сказал, после чего Йохан побледнел. Неужели нашли тело Мати?

Кристина вылезла из машины и подошла к сыну.

– Что-нибудь случилось? Йохан, не молчи!

– Мама… – Йохан повернулся и посмотрел ей в глаза, словно проверяя, готова ли она услышать правду. – Мама… Кажется, нашли тело Мати. Полицейский сказал, что процесс разложения может затруднить опознание. По лицу ничего нельзя сказать точно.

– Я мать, и если это тело принадлежит Мати, то я узнаю его из тысячи других. У Мати был шрам от аппендицита.

Она не помнила, как вошла в лес. Йохан поддерживал ее под руку, обнял за талию, словно она могла в любой момент упасть. Солнце вместо того, чтобы согревать людей, попадавших под его лучи, предательски жгло спину Кристины. Стало жарко, и вместе с тем ее колотил нервный озноб. Поскорее бы все это закончилось!

На земле, рядом с комьями свежей разрытой земли, она увидела труп, вернее, то, что от него осталось. О каком шраме можно было говорить, когда тело было изъедено червями и почти полностью разложилось? Один из полицейских посветил на останки Мати мощным фонарем. И когда на безымянном пальце трупа блеснуло золотое кольцо (подарок одного из многочисленных любовников Мати), Кристина поняла, что видит перед собой тело дочери. Спутанные, вымазанные в земле волосы были какого-то неопределенного цвета. Кристина вспомнила, как ее дочь, несмотря на свою безалаберность, ухаживала за своей русой шевелюрой, полоскала их отваром крапивы, втирала в корни волос репейное масло. Она была жива, мечтала найти хорошего парня, выйти за него замуж и нарожать детей…

– Это Матильда, – сказала охрипшим от волнения голосом Кристина. – Моя дочь.

– Да. Это Мати, – кивнул Йохан.

Полицейский заставил их расписаться в документе опознания.

– Когда нам выдадут ее тело для похорон? – спросила Кристина.

– Через несколько дней. Необходимо произвести экспертизу, чтобы понять, отчего умерла ваша дочь, – ответил человек в гражданской одежде. Видимо, следователь. – Меня зовут Мартин Альбет, я комиссар полиции и веду дело об убийстве этой женщины, Матильды Эш. Я понимаю, насколько вы взволнованы, госпожа Эш, но мне придется задать вам несколько вопросов.

– Да, я слушаю.

– Не здесь. Я жду вас в полиции, в своем кабинете, вот по этому адресу завтра в десять утра. Третий кабинет. Думаю, что к этому времени вы немного придете в себя и сможете ответить на интересующие меня вопросы. Вы же понимаете, что ваша дочь умерла далеко не естественной смертью. Стало быть, ей кто-то помог отправиться на тот свет. Кто именно – нам и предстоит выяснить.

– Хорошо, я приду в десять, – кивнула Кристина. Он хорошо сделал, этот комиссар, что не стал приглашать ее в полицию прямо сейчас. Вряд ли она в состоянии вообще о чем-либо рассказать. А вот завтра, возможно, она и ответит на его вопросы. Хотя надежды на то, что убийцу Мати найдут, у нее не было.

Когда тело Мати выносили на носилках из леса, Кристина упала без чувств.

9. «Зоммерберг»

Татьяна принимала душ, когда раздался звонок. Завернувшись в полотенце, она подбежала к телефону. Это был сторож замка, он сказал, что приехал какой-то человек из Мюнхена, назвался Томасом Хардом, приятелем Татьяны, и хочет ее видеть.

– Пропусти его, это действительно мой друг, – взволнованно сказала Татьяна. – Не уверена, что Лора Бор должна знать о его визите.

Но сторож сказал, что у него инструкции и он не намерен их нарушать – слишком дорожит своим местом.

У нее оставалось минут пять, чтобы привести себя в порядок, одеться, причесаться. Когда в дверь постучали, на ней уже были брюки и блузка, влажные волосы рассыпались по плечам.

Она открыла дверь и увидела Томаса.

– Привет, дорогой, – сказала она по-немецки.

– Я все ждал, ждал тебя, но так и не дождался, решил приехать сам, – проговорил Томас, все еще стоя на пороге, словно не решаясь войти.

– Правильно сделал.

Раздались шаги – мимо двери прошел Михаэль. Сначала он не повернул головы, но потом, видимо, не выдержав, посмотрел на Томаса. Открыл было уже рот, чтобы что-то сказать, но Томас опередил его:

– Здравствуйте. Вы знаете, дорога неподалеку от замка оцеплена, там полно полиции. Эта желтая лента просто действует на нервы. Кажется, там кого-то убили.

Михаэль притормозил и посмотрел на Томаса, как на привидение.

– Что вы сказали? Кого убили?

– Я ехал сюда и увидел полицию. Часть леса оцеплена, да и кусок дороги тоже. Я от природы, знаете ли, любопытен, так вот я вышел и спросил, что случилось, почему здесь эта желтая лента. И мне сказали, что там произошло убийство. Так что вы тут будьте поосторожнее! Живете здесь, как в раю, а вокруг-то – настоящая жизнь, различные опасности. – Томас повернулся к Татьяне: – Моя дорогая, будь повнимательнее. Никогда не знаешь, откуда ждать удара.

– Томас, что ты такое говоришь? Ты напугал Михаэля до полусмерти. Кстати, познакомьтесь: Михаэль, сын нашей хозяйки Лоры Бор, а это мой друг – Томас Хард.

– Очень приятно, – буркнул Михаэль и побрел дальше.

Татьяна затащила Томаса в комнату и буквально набросилась на него:

– И какой черт тебя дернул рассказывать эту страшилку в присутствии Михаэля?

– Просто объяснил, что творится в лесу, и все. Тем более если он, как ты говоришь, хозяин этого замка…

– Сын хозяйки.

– Какая разница?! Все равно он унаследует замок. Послушай, ты сказала, что поедешь сюда на недельку-другую, и пропала. Я случайно узнал, где ты находишься. Ты словно сбежала от меня.

– Никуда я не сбежала, просто работаю здесь. Сам видишь, какое это место —устроиться практически невозможно, да и платят хорошо, не то что у вас там.

– Таня, я соскучился. Просто с ума схожу без тебя! Я понимаю, ты меня не любишь, но я-то тебя люблю.

– Томас, прекрати.

Но Томас обнял ее, держал крепко, пытаясь поцеловать Татьяну в губы.

– Не сейчас… и не здесь. Я на работе. Меня в любую минуту могут вызвать. Прошу тебя, Томас!

– Но мы не виделись с тобой сто лет, я специально приехал сказать, что хочу быть с тобой. Возвращайся, поселишься в моем доме. Пока поживем так, а там видно будет. Ты человек свободный, я тоже. К тому же мне очень хорошо с тобой. Да, вот еще что. Ты можешь вообще не работать. Сиди себе дома, лепи пельмени или пирожки. Смотри телевизор. Я на все согласен!

– Томас, во-первых, не говори так громко…

– Да здесь же толстые стены.

– Все равно. Ты пойми, у меня заключено что-то вроде контракта, и я не могу вот так взять и уехать.

– И сколько продлится этот твой контракт?

– Я пока не могу сказать.

– Неужели во всей Германии не найдется тебе замены?! Ты же здесь просто убираешься. Хочешь, я найду женщину, которая займет твое место, заменит тебя?

– Томас, дело не в этом. И вообще. Ты так неожиданно приехал…

– Ты не рада, милая?

– Рада. Просто это так неожиданно…

– Я думал, ты обрадуешься, все бросишь и уедешь со мной.

Томас, невысокий, плотный, хорошо одетый господин с портфелем из натуральной кожи в руках, вызывал в Татьяне чувство защищенности и комфортности. Томас ей нравился, она согласилась бы даже жить с ним, если бы не ее договоренность с Лорой Бор. Замку требовалась русская уборщица – именно русская. Почему – никто не знал. Хотя Татьяна подозревала, что все дело в Михаэле, в его желании обладать именно русской женщиной. Кажется, несколько лет тому назад у него была какая-то любовь, но та женщина бросила его, вышла замуж или просто уехала. Мальчик получил психологическую травму, после чего никак не может оправиться. А что только не сделаешь ради единственного сыночка?

– Томас. У меня есть одна идея… Понимаешь, все, что происходит в стенах этого замка, должна знать хозяйка. Без ее ведома даже ты не смог бы сюда войти. Я не хочу скандала, к тому же Лора должна мне приличные деньги. Подожди меня здесь, я расскажу ей о твоем приходе, отпрошусь. Она хоть и строгая дама, но с понятием, думаю, она позволит тебе здесь остаться. Не хочу прятаться, как воровка!

– Татьяна, поступай, как считаешь нужным, но я бы на твоем месте все бросил, получил расчет и уехал в Мюнхен. Ты не представляешь, какой ремонт я сделал в доме. Как там сейчас красиво! Я купил новую спальню. Все – для тебя. А ты носишься со своей хозяйкой. Вы – русские женщины – какие-то странные.

– Мы – нормальные. Так я пошла?

– Хорошо. Иди, – пожал плечами Томас, состроив мину обиженного на весь свет человека.

– Не дуйся, я же все это делаю для того, чтобы мы побыли вместе.

Татьяна отправилась к Лоре Бор.

Хозяйка встретилась ей на лестнице. Одетая во все темное, бледная, со стянутыми в узел волосами, она выглядела точной копией одной из своих бабок, изображенной на холсте и вывешенной внизу, в холле.

– Мне надо с вами поговорить, – сказала Татьяна, с интересом разглядывая вышедшее из моды платье хозяйки.

– Поднимемся ко мне, – попыталась улыбнуться ей Лора Бор. – Что-нибудь случилось?

– Нет, ничего особенного. Просто ко мне приехал один мой приятель… близкий друг. Зовет меня замуж. Я ему объяснила, что работаю у вас по контракту и очень дорожу этим местом, но он настаивает на том, чтобы я все бросила и переехала к нему, он живет в Мюнхене. Он – обеспеченный человек, у него своя маленькая фабрика по производству ниток. Он любит меня.

Последние слова она произнесла уже в комнате Лоры.

– Садитесь, Татьяна, – хозяйка пригласила ее сесть в кресло. – Я понимаю, вы еще молодая женщина и у вас могут быть определенные желания. Вот если бы этот человек был вашей ровней, то мы бы могли его принять, скажем, вторым садовником или конюхом, но он не беден. А это уже лишние сложности. Объясните ему, что вы освободитесь через месяц, думаю, если он любит вас – подождет. А чтобы он почувствовал себя любимым, обласканным, я отпускаю вас, Татьяна, на всю ночь, и день, и на следующую ночь. Можете поехать в Мюнхен, повеселиться в каком-нибудь ресторане. Более того, я предлагаю вам выбрать одно из моих платьев.

С этими словами Лора подошла к шкафу, распахнула его, и Татьяна увидела целый ряд нарядов, висевших на плечиках.

– Нет. Не надо. Я так не могу. – Татьяна была удивлена, она не понимала, что вообще происходит. Меньше всего она ожидала такого поворота событий.

– Выбирайте! Вы же видите, я практически никуда не выхожу, приемов не устраиваю. Это Михаэль позволяет себе почти каждый вечер пьянствовать в «Красной башне» или еще где-то. Но он молодой, ему многое позволено. Не стесняйтесь, выбирайте себе платье. Думаю, они все будут вам впору.

Несмотря на старомодность самой Лоры Бор, ее вечерние туалеты никогда бы не вышли из моды, не устарели бы – они были роскошны. Татьяна выбрала зеленое вечернее платье и попросила разрешения его примерить. Когда она подошла к зеркалу и Лора увидела ее, им обеим стало ясно – это платье просто создано для Татьяны. Стройнит, молодит, подчеркивает полную грудь.

– Я дарю его вам, Таня, – вдруг сказала Лора Бор. – Вы не ослышались.

– Но это же очень дорогое платье!

– У меня их много. Так что забирайте его и отправляйтесь со своим Гансом.

– Томасом, – осторожно поправила ее Татьяна.

– Хорошо, с Томасом. Отправляйтесь со своим Томасом в ресторан. И объясните, что вы пока еще не можете дать ему положительный ответ, пусть он подождет месяц, хорошо? А мы пока найдем вам замену.

Татьяна вышла из комнаты Лоры, прижимая к груди платье и недоумевая – откуда вдруг такая щедрость? Хотя, с другой стороны, никто в замке так много не работает, как Татьяна, разве что повар.

– Томас, смотри, какое платье мне подарила хозяйка! Знаешь, она не против того, что мы будем вместе, но просила тебя подождать один месяц. – При Томасе, не стесняясь, надела платье. – Ну как? Она сказала, что мы можем пойти в ресторан.

– Странная у тебя хозяйка, вот что я скажу, – сказал Томас, любуясь Татьяной. – Платье, конечно, великолепное, но я бы и без нее догадался пригласить тебя в ресторан.

– Так мы поедем в Мюнхен?

– Прямо сейчас! И будь моя воля, я бы уже никуда тебя не отпускал. – Томас сжал ее в объятиях, повалил на кровать, и его руки жадными, порывистыми движениями устремились под новое платье. – Как же я по тебе соскучился, Таня!

10. Поселок Гегель под г. Энгельсом. Россия

– Вы знаете, что мы собрались сегодня не просто так. У нас есть повод. Причем повод ежегодный. Понятное дело, что ваша мама давно уже не сидела за этим столом, не ела винегрет и салат оливье. Мы не знаем, чем она вообще питается и как живет, но в том, что она много работает – в этом, думаю, никто из вас не сомневается. Каждый месяц ваша мама присылает нам всем деньги, причем немалые. Конечно, она могла бы звонить нам почаще, но, видимо, у нее много работы, она занята.

Виктор не знал, что еще сказать, он продолжал держать рюмку с водкой, ждал, что кто-нибудь из его взрослых детей присоединится к тосту, произнесет несколько слов в честь дня рождения матери, но Ленка (ей на прошлой неделе исполнилось двадцать три года), не дождавшись окончания тоста, лихо опрокинула рюмку, и ее примеру последовал младший брат, семнадцатилетний Юрок. Виктор, вздохнув, тоже выпил за здоровье своей жены, закусил винегретом и машинально подумал о том, хорошо ли, надежно ли он спрятал присланную женой валюту.

– Да она нас забыла, – вдруг сказала Ленка, накладывая себе картошку с курицей. – Вообще не пишет. И адрес электронный есть, и интернет-кафе в Германии имеется на каждом углу, хотя, я думаю, она и с хозяевами могла бы договориться и пользоваться их компьютером. И телефоны есть, и деньги тоже. Просто у нее там своя жизнь, а ты, дорогой мой папочка, хранишь ей верность. Да не вернется она, неужели ты еще не понял? Мамка наша – женщина молодая, привлекательная, с самого начала было ясно, почему она в эту Германию так рвется. Может, поначалу ее интересовали только деньги, но теперь-то у нее уж точно кто-то объявился!

За окном шел дождь. Семья сидела за накрытым столом и вспоминала мать. Вошедшая неслышно соседка Лида, свой человек в доме, положила себе закуску и села смирненько рядом с главой семейства.

– Вы о Татьяне, что ли? – Лида зацепила вилкой жирненький масленок и с удовольствием проглотила его. – Сто лет ее не видела. Соскучилась. У меня компьютера нет, да и телефон за неуплату отключили. Но вам-то она что пишет? Как у нее дела? Как здоровье?

– Да ничего мы о ней не знаем. Вернее, знаем, что она в Мюнхене, кажется, работает много. Деньги высылает, все чин чином, – ответил с набитым ртом Виктор. – Дети вот говорят, что забыла нас мамка, не пишет, не звонит.

– А вы и рады, что она не пишет! Главное – чтобы денежки присылала. Охамели вы, мои дорогие. Давно хотела вам сказать. Особенно ты, Виктор. Нигде не работаешь, сытно живешь, да и детки твои хорошо устроились!

– Ты что такое говоришь, Лида?

– А кто вам еще правду скажет? – Соседка, словно чувствуя, что с такими разговорами она недолго продержится за столом, поспешила положить на свою тарелку картошку и куриную ножку. – Думаете, я не знаю, что у вас такой стол не только в ее день рождения, а вообще каждый день? Что вы морозильную камеру купили и куриными окорочками ее набили? Стиральную машинку приобрели, причем не в кредит, как все ваши знакомые, а заплатили наличными. А ты, Ленка, что глаза-то вылупила? У отца ты сколько денег вытянула вроде бы на свадебное платье? Тыщи немереные! А на самом деле ты в Саратов катаешься, по ресторанам с мужиками. А про свадьбу все придумала!

– Теть Лид, ты что, очумела?! Какие рестораны? Какие мужики? – Лидка уставилась на соседку широко раскрытыми глазами с густо накрашенными ресницами. – Те кто такое сказал-то?

– Сказали люди. А ты, Юрок… Машину отцовскую разбил и на запчасти продал. Скажи спасибо, что никого не сбил! Хорошо же вы здесь мамашу дожидаетесь! Попиваете водочку, сладко кушаете!

– А тебе завидно, да? – Виктор даже привстал. – Ты что, Лидка, с ума сошла? Пришла к нам в гости, ешь-пьешь – и грязью нашу семью поливаешь? Какое тебе дело, как мы живем, чем питаемся, что пьем? Ты за собой посмотри! Почему сама здесь осталась? Поехала бы вместе с Татьяной, деньжат бы накопила, машину купила. А то от зависти аж давишься!

– Да, может, она меня еще и вызовет. – Соседка облизала пальцы и встала из-за стола, с вызовом осмотрела присутствующих. – Хотя вряд ли. Думаю, работу она хорошую нашла. Раз вам столько присылает, значит, и самой остается не меньше.

– А откуда ты знаешь, сколько она нам присылает? – возмутился Виктор.

– У нас город маленький, а у меня знакомства есть на почте. Да тебя, Витя, весь наш город осуждает! Живешь на деньги своей бабы! Отправил ее к черту на рога, а сам прохлаждаешься. Измельчал нынче мужик!

– Пап, ты че ее слушаешь? Гони ее отседова! Тоже мне, пришла, за справедливость она борется. Ты бы лучше свою дочку воспитывала, глядишь, она не принесла бы в подоле двойню. А то все учат, гляди-кась!

Соседка, что-то бормоча про себя, почти выбежала из квартиры. За столом установилась неприятная напряженная тишина.

– Может, и впрямь у нее кто-то появился, а? – Хоть и не хотел Виктор произносить вслух свои предположения, но слова словно сами вылетели.

– А я уверена, что мамка работает, – встала на защиту матери Ленка. – Вот найдет и мне работу – вызовет. Не Лидку же ей приглашать! И вообще, ты же сам можешь ей позвонить.

– Так ведь в Германию. Дорого же!

– А ей не дорого? – буркнул Юрок. – Что-то мы правда совсем про мамку забыли.

– Я мигом. – Виктор достал телефон и позвонил в Германию. Послушал длинные гудки, прижав палец к губам, – мол, сейчас. Когда же услышал голос жены, не сразу ее узнал: отвык. – Таня? Это ты?

– Витя? Да, это я. Ты что? Случилось что-то? С Леной? Юрочкой? – переполошилась Татьяна. Ее голос звучал так близко, что даже дети услышали.

– Нет, все здоровы. Мы, того, поздравляем тебя с днем рождения. Ты-то как там, в Германии?

– Да нормально. Спасибо за поздравления. А я и забыла про свой день рождения! У меня все хорошо. Я здорова. Работаю, правда, как лошадь.

– Может, ты Ленку вызовешь, она будет тебе помогать? – вдруг вспомнил о дочери Виктор.

– Нет уж, лучше я сама. Здесь пахать надо, а она не приучена, – вздохнула на другом конце провода Татьяна. – Ну ладно, нечего деньги зря тратить. Я лучше сама буду вам звонить, здесь, когда спутник пролетает, дешевле, почти бесплатно. Вы деньги-то кладите в банк! Хотя сами не маленькие, все понимаете. Не всю жизнь же я буду вас кормить! Вить, слышишь? Ты на работу устроился?

– Да! – гаркнул Виктор в трубку. – Я работаю… как же.

– Вот и хорошо. Ладно, целую вас всех.

И пошли короткие гудки.

– Бать, ты че врешь, что работаешь? – спросил Юрок. – Вот мамка за немца замуж выйдет, и че ты делать будешь? Думаешь, она так и будет тебе бабки присылать?

– Ты сам техникум сначала закончи, а потом отца учи. – Виктор легонько шлепнул сына по затылку. – Ладно, давайте за мать выпьем. Я рад, что мы поговорили.

– Так хорошо было ее слышно, – сказала Ленка. – Словно она здесь, с нами. За нее!

11. Раушенбург

Ноги сами привели его в пивную. Вечером там набилось много народу, все по большей части местные, туристов – всего несколько человек, да и то в основном женщины, любительницы пива, их сразу замечаешь – по их разгоряченным и веселым лицам, по бесшабашности, свойственной отдыхающим. Йохан сел в самом углу, за маленький столик на одного, заказал пиво и жареную колбасу. Из головы не выходила мать. Что с ней теперь будет, когда случилось то, что и должно было произойти, – когда обнаружили труп Мати? Увидеть тело дочери в таком виде спустя год – испытание не из легких. Конечно, одним опознанием не обошлось. Их с матерью вызывали в полицию, задавали прежние вопросы: с кем они видели Матильду перед тем, как она пропала? Часто ли она проводила время в лесу с приятелями? Идиотские вопросы! Откуда же им знать, где, когда и как именно она проводила свое свободное время? С мужчинами, понятное дело, об этом весь город знал, но кавалеры у нее менялись постоянно, поэтому сказать, что в лес ее водил кто-то конкретный – нельзя. Попался, видать, какой-то психически больной, которому было мало просто удовольствия в обладании женщиной: захотелось более экстравагантных ощущений, на грани безумия. Как умерла Мати? Удушили ее? Зарезали? Об этом пока никто не знал, результаты экспертизы будут готовы еще не скоро.

Он переживал за душевное здоровье матери, но и с ним происходило что-то странное. Вроде бы он продолжал оставаться прежним Йоханом: просыпался и делал привычные каждодневные дела, но мир изменился. Словно все вокруг стало каким-то иным. И вкус воздуха показался ему таким же, как в детстве, и взгляд матери – тем, каким он был лет двадцать тому назад. Даже шум проезжающей машины сегодня рано утром показался ему до боли знакомым – так шуршали шины автомобиля, каждое утро проезжавшего под окнами их кухни, где маленький Йохан пил кофе и ел свой завтрак. Что с ним-то случилось? Вероятно, пережитое потрясение, когда он обнаружил в лесу тело Мати, не прошло бесследно и для него, и мозги его перетряхнуло – как если бы его самого потрясли, словно копилку с монетами. Видимый мир вокруг него стал ярче, резче, будто его кто-то чисто промыл. Приблизительно такие же ощущения он испытывал после смерти бабушки. Все вроде бы оставалось на своих местах, и в то же время весь мир изменился, стал, наоборот, матово-трагическим, горьковатым на вкус. Особенно тяжело маленький Йохан переживал совпавшее с этими ощущениями свое присутствие в берлинском театре, где давали «Жизель», и балерины, изображавшие утопленниц, казались ему настоящими покойницами. Несколько недель он не узнавал самого себя, а потом школьная жизнь закружила его, вернула в прежнее спокойное состояние. Вот и теперь – что-то изменилось.

Принесли пиво. Йохан сделал глоток и не почувствовал вкуса. Горьковатая холодная жидкость. Может, он заболел? Переживал за мать, а нервы расшатались у него самого? Вот так всегда. Ожидаешь одного, а в жизни происходят совершенно непредсказуемые вещи. Хотя разве сам факт того, что спустя целый год в лесу именно он обнаружит платье своей сесты, мог быть предсказуем? Разве это все не удивительно?

И тут он увидел человека, о ком думал все эти дни, но эту мысль он постоянно от себя гнал как безумную, не имеющую смысла. Фридрих. Он сидел буквально через столик от него и с аппетитом поедал картофельное пюре. Фридрих словно материализовался – после того, как Йохан долго, упорно думал о нем, мысленно вызывая его дух, вспоминая его внешность, даже пытаясь мысленно задать ему важные вопросы, касающиеся Матильды. Или это не Фридрих, а действительно – его дух? Призрак? Чтобы проверить это, Йохан встал и на ослабевших от волнения ногах («А вдруг я схожу с ума?!») подошел к столику, встал за спиной предполагаемого Фридриха, широкоплечего, крепкого мужчины с крупной головой, светившейся ранними залысинами, обрамленными жирно поблескивающими редкими темными локонами.

– Здорово, Фридрих, – сказал Йохан, кладя ему руку на плечо словно бы для того, чтобы проверить, материален ли на самом деле его приятель. – Не узнаешь?

Фридрих повернулся и, увидев Йохана, расплылся в дружелюбной улыбке. На его толстых губах блестело масло.

– Привет, Йохан, рад тебя видеть. Присаживайся.

– Я сейчас, – и Йохан попросил официантку перенести его тарелку и пиво на столик Фридриха. – Что-то я проголодался сегодня.

Последнюю фразу он сказал просто так, чтобы что-то произнести вслух и услышать в ответ голос Фридриха. На вполне живом и здоровом Фридрихе была черная трикотажная рубашка с белым воротником. Новая. Да и вообще он не выглядел, как прежде, слегка ненормальным. Он производил впечатление вполне адекватного человека.

– Садись, я угощаю. Может, ты один еще не знаешь новость. Я женился, Йохан! Так и передай своей капризной сестрице! Она от меня все нос воротила, ей не нравилось, ни как я одеваюсь, ни мои волосы, ни моя речь, она вообще считала, что я идиот. Но все это не так. Просто раньше я не знал, как мне жить, возможно, задавал людям слишком много вопросов. Как бы там ни было, но, когда я встретил Риту, в моей жизни все переменилось. Я влюбился, дружище! Сначала мы пожили немного в Мюнхене, с родителями Риты, и там я сумел показать им всем, на что я способен. Ее отец держит фирму по производству и монтажу стеклопакетов. Словом, сначала я всему научился, а потом старик доверил мне целый цех. Я, может, и дурак, до поры до времени тоже держал язык за зубами, никому не говорил, что у меня водятся деньжата. И только когда я понял, что и Рита тоже любит меня и защищает от своих родителей, больше того, она пошла на конфликт и сказала, что мы сможем прожить самостоятельно, без папашиных окон, – вот тогда-то я и сказал ей, что у меня есть деньги и мы сможем сами купить себе цех в Раушенбурге, не говоря уже о доме. Когда же я показывал ей в Интернете дом, уже выбранный мной, о котором я мечтал уже пару месяцев, в комнату как раз вошел ее отец. Он услышал часть нашего разговора. Представь себе, Йохан, старик попросил у меня прощения, сказал, что он был не прав, вспылил. Ему повезло, что я отходчивый!

Йохан слушал его – и не верил своим ушам. Что же это получается? Фридрих был нормальным парнем, быть может, как раз таким, какой и нужен был Мати, а она его просмотрела. Довыбиралась…

– Ты что, в самом деле женился? – переспросил он, прерывая подробный рассказ Фридриха о его новой жизни и все еще не веря услышанному.

– Конечно! У меня дома и альбом с фотографиями есть, там много снимков нашей с Ритой свадьбы. Если хочешь, мы можем поехать ко мне. И ты сам все увидишь – не только альбом, но и Риту. Я познакомлю тебя с женой, и ты все поймешь, когда увидишь, как я отношусь к ней и как мог бы относиться к Мати.

– Ты и дом уже купил?

– Нет, пока что мы живем в моей старой квартире, там и ремонт-то делать нет смысла. Но Рите нравится все, что имеет ко мне отношение. Рита любит меня, понимаешь? А вот Матильда меня никогда не любила. Да, Йохан, у меня к тебе просьба. Я понимаю, мы с ней гуляли, встречались… Весь город об этом знает. Рита – девушка ревнивая. Я не хотел бы, чтобы Матильда – а с нее станется – ради шутки или просто чтобы позлить меня, рассказала Рите о том, как мы проводили с ней время. Ты поговори с сестрой, объясни ей, что я начал новую жизнь. Я сюда-то и зашел по привычке, хотелось встретить кого-нибудь из приятелей, рассказать о том, что со мной произошло, как изменилась моя жизнь. Тебя вот встретил первым. Так ты поговоришь с Мати?

Йохан закрыл глаза и замотал головой. Жизнь не переставала удивлять его.

– Фридрих, за Мати можешь не бояться. Я зачем подошел-то к тебе. Нет Мати… – И он в двух словах рассказал об исчезновении сестры и о недавней страшной лесной находке.

Фридрих какое-то время смотрел на Йохана молча, словно пытаясь осознать услышанное, но, видно, этот процесс ему никак не удавался, и он вдруг стал хватать ртом воздух, замахал руками. Йохан даже привстал со своего месте, чтобы подхватить его, если тот упадет. Но Фридрих кое-как справился с охватившим его волнением, хотя и покраснел так, словно ему кровь ударила в голову, а высокий лоб его покрылся крупными каплями пота.

– Мне нечем дышать, Йохан… Ну и новость! Мати… Вы уверены, что это на самом деле ее тело?

– Конечно! – возмутился Йохан. – И я, и мать – мы вдвоем опознали ее, хотя это было нелегко… лицо сильно подпорчено. Но это она.

– У нее было красивое и сильное тело. Да и вообще, она была сильная, могла дать отпор каждому! Как же случилось, что она позволила себя убить?

Фридрих достал платок и промокнул им лоб, шею. И вдруг вскинул голову и прищуренными глазами уставился на Йохана:

– Послушай, приятель, уж не меня ли ты подозреваешь? Ведь Матильда встречалась со мной тем летом, и это могут подтвердить все. Господи, да меня же в полицию пригласят, и Рита все узнает! Боже мой, ну зачем я приехал сюда именно сейчас? Неужели все делается для того, чтобы Рита узнала о нашем романе с Мати?!

– Мало ли, для чего тебя могут вызвать в полицию? – внезапно Йохан испытал к Фридриху чувство, похожее на сострадание. Если Мати больше нет, пусть хотя бы у этого парня все сложится удачно. – Если хочешь, я могу помочь. Приду к вам в гости и скажу все, что надо. Рита подумает, что нас всех вызывают в полицию, это обычная процедура. Что-нибудь придумаем.

– Ты правда это сделаешь?

– Сделаю. Хочу, чтобы хотя бы у тебя все сложилось с твоей Ритой. Только не забудь позвать меня на крестины.

Глаза у Фридриха повлажнели. Чувствовалось, что затронуто самое важное в его жизни.

– Ты прав, уже пора думать о крестинах. Рита беременна. Вот почему мы и приехали сюда. Чтобы она увидела дом, чтобы нанять мастеров для ремонта, заказать мебель. Знаешь, это такие приятные хлопоты! И как жаль, что твоей Мати никогда не придется выбирать детскую кроватку или обои для детской комнаты, одеяльца… Я не знаю, как ты, а я теперь мечтаю только о том, чтобы поскорее увидеть мою Риту. Меня просто тянет домой, к ней. Как представлю, что она откроет дверь и посмотрит на меня своими карими глазами… У нее очень красивые глаза – мягкие, добрые. А когда я ложусь на диван и устраиваю голову у нее на коленях, и она перебирает мои волосы своими тонкими пальчиками… Эх, Йохан, ты поймешь это, только когда найдешь свою половину. Я так счастлив! Вот только смерть Мати сильно подпортила настроение. И знаешь, почему я еще так расстроился? Конечно, Мати уже не вернуть, это понятно, но мысль о том, что рядом с нами находится убийца, тот страшный человек, который расправился с несчастной девушкой… Подожди!

Фридрих еще раз обтер лицо платком и сунул его в карман, после чего принялся поедать остывшее пюре. И с набитым ртом он вдруг сказал нечто, что удивило Йохана еще больше, чем все события этого вечера:

– Она же бросила меня. Я вспомнил, как мы с ней расстались. Мне тяжело об этом говорить, конечно, Йохан, особенно после того, что мы узнали, но она любила деньги. Вернее, любила, когда у мужчин водятся деньги. Меня же она всегда воспринимала как бедняка. Она даже не знала, где и кем я работаю.

– Знала. Она говорила мне, что ты нигде толком не работаешь, вроде бы ты ищешь себя и живешь на пособие. Что ты – перекати-поле, – вспомнил Йохан.

– Все правильно. Она пересказывала тебе то, что ей говорил я. Я не хотел, чтобы девушка вроде Мати любила меня только за мои деньги.

– У тебя есть деньги? Но откуда?

Йохан понимал: нехорошо задавать подобные вопросы, это неприлично, но, пользуясь тем, что Фридрих в какой-то степени продолжал оставаться для него парнем простым, глуповатым (пока еще он не мог избавиться от этого чувства), решил выяснить всю правду.

– Я получил наследство. Еще шесть лет тому назад. И, честно говоря, оно мне доставило много хлопот. То есть мне стало казаться, что я даже внешне изменился, стал не тем прежним добряком Фридрихом, каким был раньше. Но это – мои внутренние переживания. Я всегда хотел жениться, но очень боялся, что меня обманут, что твоя Мати просто разыграет любовь, а сама будет на мои денежки гулять налево и направо.

– Неправда! Моя Мати не была такой! Она просто искала свою половинку, понял? Но то, что она пребывала в долгом поиске, сыграло с ней злую шутку. Все в Раушенбурге знали о ее похождениях. Как, скажи мне, в таких условиях найти хорошего парня?

Он защищал сначала живую Мати, а теперь – мертвую, хотя и понимал, что в этом нет никакого смысла.

– Мы заговорили о деньгах, – напомнил самым серьезным тоном Фридрих. – Так вот. Меня она в расчет не принимала, у меня всегда в кармане было лишь несколько помятых евро. Я вспомнил. Она встретила здесь, в «Красной башне», русского парня, имени я его, конечно, не запомнил, но если бы увидел – вспомнил бы. Мати оставила меня и подсела за столик к русским. Потом случайно, при встрече, она сообщила, что этот парень приехал в Германию за машинами, у него платформа, словом, у него есть деньги, понимаешь? Так что неплохо было бы найти этого русского. Может, это он развлекся с Мати и погубил ее? А может, это вышло случайно. Или он сделал это намеренно. Поговори с официантками пивной, может, они что-то вспомнят?

Русский парень… Еще одна новость! А если Фридрих все это придумал, тогда тем более есть чему удивляться: значит ли это, что Фридрих до этого времени строил из себя идиота, а на самом деле он вовсе не так глуп, как кажется? Или же он все-таки убийца? И никакой Риты у него нет? И никаких денег, наследства – тоже?

В кармане Фридриха ожил телефон, он судорожным движением достал его:

– Да! Рита? Я в «Красной башне», помнишь, я тебе говорил? Решил встретиться с друзьями. Но если ты скучаешь, я сейчас же вернусь домой. Хорошо, уже иду. Что ты приготовила? Картофельное пюре? Ну надо же – сто лет не ел! Все, иду, жди.

И Фридрих, отключив телефон, быстро доел пюре и улыбнулся Йохану, словно заговорщик:

– Не поверишь, но пюре я могу есть три раза в сутки, причем каждый день. А она делает его божественно, масла не жалеет. Рита просто создана для меня!

Он оставил на столе деньги, извинился перед Йоханом и почти выбежал из пивной. Нет, подумал Йохан, может, он и хитер, как лиса, но артистом он никогда не был и Рита существует на самом деле.

Он позвонил матери. Она взяла трубку:

– Йохан? Ты где? В доме так тихо…

– Мама, я в «Красной башне», мне среди людей как-то легче, – сказал он. – Встретил Фридриха.

– Он один или с нашей Мати? – услышал он недовольный голос матери. – Вечно эта мерзавка шляется с такими шалопаями, как этот Фридрих! Увидишь Мати, скажи, что я купила ей ночную рубашку. По зеленому полю белые ромашки.

Йохан омертвевшими пальцами отключил телефон.

12. «Зоммерберг»

Михаэль запер дверь и достал пакет. Вывалил оттуда полусгнившее платье, розоватую туфлю. Он уже не первый раз играл в эту игру.

Удивительное дело, как только на свет извлекалось это чудесное (точнее, оно таким когда-то было) платье, как в его комнате сразу же возникала Матильда Эш. Высокая, розовощекая, с пышными формами, звонким голосом и веселым смехом. Все, кто знал Мати, не могли оставаться равнодушными к ее смеху. Он завораживал, зазывал мужчин, будоражил их воображение, возбуждал, действовал, как вино. Вот и теперь Мати, хохоча, прошлась по комнате Михаэля, задевая мебель полами развевающегося, белого в розочках, платья, и тонкие каблучки ее изящных новых туфель процокали по мозаичному полу.

– Как поживаешь, Михаэль? – услышал он и, увидев свое отражение в зеркале, вдруг понял, что лицо его стало мертвенно-голубым. Он испугался. Еще бы не испугаться, если все только и говорят о том, что в лесу найдено тело мертвой Матильды!

При жизни она была прекрасна. Здоровье так и полыхало румянцем на ее щеках. Конечно, в ней было много недостатков, но все это не касалось Михаэля – он-то не строил относительно Мати никаких планов. Это другим парням было о чем призадуматься: ведь супружество с такой легкомысленной девушкой грозило вызвать насмешки у всего Раушенбурга. Даже поведи себя Мати идеально, за свою короткую жизнь она уже успела дать столько материала для пересудов – не отмоешься. С кем только она не переспала, с кем только не выпивала, не ездила по ресторанам Мюнхена, не ночевала в гостиницах Деггендорфа, даже Берлина!

Но как же с ней было легко! Она была естественна, не ломалась, была, что называется, своим парнем, и это при том, что была самой женственной и нежной девушкой на свете. Стоило только чуть перестараться и надавить на ее кожу, как на следующий день в этом месте проступал синяк. Синяки оставались и на ее шее – от чрезмерно страстных поцелуев. Михаэль не раз говорил ей о своей любви, одно время он был в нее по-настоящему влюблен, считал, что она – воплощение его мечты. Особенно ему нравилась ее грудь, эти огромные спелые полушария, словно налитые свежим соком. Когда Михаэль припадал к ним, целовал соски, возбуждение его перехлестывало через край, он чувствовал себя самым сильным мужчиной. Что еще нравилось ему в Мати – она никогда не смеялась над мужчиной, даже если он в любви оказывался слабым, как ребенок. И еще – благодаря своему опыту и интуиции, какому-то радостному восприятию мира, она словно наполняла мужчин мощной силой и заставляла их чувствовать себя полноценными. Эти ее качества отмечали все, знавшие Мати.

Еще она любила посмеяться. Михаэль с особым чувством вспоминал их последнюю встречу, свою неудачную шутку, о которой он наверняка будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Она пришла в этом платье, оно ей очень шло. Чисто вымытые волосы ее блестели при свете электрической лампы. Они заперлись в садовом домике, где у Михаэля уже были припасены вино, груши, сливы. Мати принесла испеченный ею бисквит. Они пили вино из замковых погребов, быстро пьянели и пили еще, закусывая сладкими сливами, сочными зелеными грушами и мягким, душистым, с корицей бисквитом. Они смеялись, стараясь не разбудить сторожа, щекотали друг друга, валялись на ровной, податливой, как пляжный песок, софе, покрытой мягким клетчатым пледом, и чувствовали себя самыми счастливыми из смертных. В тот вечер Михаэль даже представил себе, как он живет с Мати в замке. Она – его жена, и они развлекаются таким образом каждый вечер. За хозяйством присматривает его мать, Лора Бор, за детьми ухаживают няньки, еду им готовят в кухне. Райская жизнь с Мати… Но стоило ему подумать о том, что ей бывает так же весело и с другими, – и становилось не по себе, почему-то хотелось заплакать, обняв Матильду за талию и уткнувшись лицом в ее теплый живот.

Так и случилось. В разгар веселья ему вдруг представилось, что ей под платье лезет кто-то другой – целует ее округлую грудь, мнет ее, как тесто. Он раздел Мати и, хохоча ей в лицо, сказал, что не отдаст ей одежду. Что она будет делать? Но Мати было не так-то легко смутить или заставить всерьез переживать. Она тоже расхохоталась, больше того, ему показалось, что эта затея понравилась ей. И она, голая, метнувшись к двери, сорвала с крюка желтый дождевик садовника, обулась в теплые старые меховые ботинки Ганса и принялась отплясывать, напевая что-то веселое и романтичное себе под нос. А потом, словно мстя ему в шутку, выбежала из домика. Он бросился за ней. Она побежала к калитке, откуда вилась тропинка к лесу.

В дверь постучали.

– Михаэль, открой, это я.

Лора Бор. Мама. Прятать платье было бессмысленно. Он открыл дверь. Лора, увидев платье и валявшуюся на полу бело-розовую туфлю, машинально приложила ладонь к груди в том месте, где билось ее сердце. Потом, опомнившись, повернулась и тщательно заперла двери. Села напротив сына.

– Они прочесали лес, кажется, больше ничего не нашли. Но дело возобновили: они ищут убийцу Матильды.

– Я знаю. – Михаэль медленно повернул голову, чтобы увидеть свое отражение. Ему было важно понять, что в комнате, помимо них двоих, больше никого нет. Мати ему просто пригрезилась. Как и в прошлый раз.

– Надо что-то решать, Михаэль. Что-то делать! Я понимаю, нервы твои расшатаны, но алкоголь еще никому не помогал. Больше того, Курт рассказал мне, в каком состоянии он вытаскивал тебя из машины. Ты мог погибнуть.

– Я хорошо ориентировался. Но мне надо было напиться, понимаешь? Мне так было легче.

– Да все я понимаю, но боюсь потерять тебя! Михаэль…

– Мама, что же делать?

– Надо все хорошенько обдумать или же… или совсем не думать. Словно ничего и не было, понимаешь? Ведь никто ничего не знает, никто ни о чем не догадывается. Но как ты мог, Михаэль, как мог?!

Лора обняла сына и прижала его голову к своей груди.

13. «Зоммерберг»

Саша не отрываясь смотрел на площадку перед замком: незнакомый ему человек довольно церемонно усаживал в новенький «ВМW» Татьяну. Оба были одеты нарядно, словно собирались не в туристическую поездку по достопримечательностям старой Баварии, а в какое-то хорошее и вполне конкретное заведение – шикарный ресторан, к примеру. А может, в театр. Хотя для Татьяны пределом мечтаний был бы все же ресторан с хорошей кухней и первоклассным обслуживанием. Интересно, кто этот господин и чего он хочет от нее? И куда только смотрит Лора Бор? Она разве не знает, что уборщица отправляется куда-то в вечернем платье, уж точно не в «Красную башню», и наверняка сегодня не вернется? Переночуют с дружком в отеле. Хотя когда это Лора Бор следила за нравственностью работников замка?

Они уехали. Все. Уехали. Это было для Саши сигналом к действию. Теперь он сможет спокойно осмотреть комнату Татьяны!

Саша подошел к двери и повернул ручку. Конечно, она была не заперта. Это могло означать лишь одно: там нет ничего ценного. Иначе никакие инструкции не заставили бы Татьяну оставить дверь открытой. Стало быть, он не совершит ничего криминального, если проникнет к ней и осмотрит вещи этой русской.

В комнате было чисто, повсюду царил порядок, чувствовалась рука женщины, знавшей профессиональный толк в уборке. Никакого живописного хаоса. Даже домашние туфли на мягкой войлочной подошве чинно стоят рядышком под кроватью, параллельно геометрическому узору на коврике. И занавески плотно задернуты таким образом, что складки лежат ровно, плотно. На комоде – ничего, кроме вышитой салфетки и флакона духов, даже щетка для волос наверняка убрана в ящик туалетного столика. Постель заправлена идеально, без единой складочки или неровности. Подушки взбиты, деревянные полированные спинки кровати протерты – нигде ни пылинки. Должно быть, скучновато иметь дело с такой аккуратисткой!

Саша осматривал комнату, открывал ящики туалетного столика, створки гардероба, узкого шкафчика для белья, пока не нашел-таки то, что искал. Маленькая, внешне скромная брошь с синим камнем: червонное золото с настоящим сапфиром, между прочим! Документы. Паспорт на имя Полозовой Татьяны Георгиевны. Среди белья – пакет, в нем – перевязанная зеленой атласной лентой пачка писем, переписка Татьяны Полозовой с Дитрихом Шнелленбергом. Там же – пачка денег. Так, значит, наличные у нее все же имелись. И тем не менее эта русская не запирает дверь. Значит, не боится, что ее ограбят, знает, что в замке работают только проверенные люди. Но разве среди туристов не может быть воров? Вот он, Саша, вошел же к ней.

И тут ему вдруг стало нехорошо. Он поднял голову – где-то наверху могут быть установлены невидимые камеры наблюдения! И что теперь делать? Если у замка существует система безопасности и люди, о существовании которых он до этого времени и не задумывался, сейчас следят за каждым его движением, то через пару минут сюда войдут и повяжут его, как последнего вора.

Он достал фотоаппарат и сделал несколько снимков – сфотографировал брошь, деньги, письма, документы. После этого спокойно положил все по местам, словно точно знал, что за ним наблюдают, и вышел из комнаты. По коридору он почти бежал. Вот он уже у своей комнаты. Кати не было: он знал, что она в это время принимает солнечные ванны на террасе замка. Он написал записку: «Срочно уехал в Мюнхен по делам, возможно, вечером посмотрим дом. Не паникуй, все хорошо. Люблю, целую. Твой Саша». И быстро, насколько это было возможно, покинул замок.

14. «Зоммерберг»

Кто-то сказал, что солнечные ванны успокаивают нервы. На Катю же они оказали возбуждающее воздействие. Ей захотелось вместо того, чтобы обнажаться перед небом и солнцем, медленно проплывавшими по нему облаками и розоватыми в этот утренний час стенами замка, раздеться перед Сашей, чтобы он увидел, как ровно и нежно лег загар на ее еще пока что бледное, но теплое от солнечных лучей тело, чтобы он целовал ее, обнимал, любил.

Она возвращалась к себе с одним-единственным желанием – увидеть Сашу. Но комната была пуста. Записка вызвала в ней приступ ярости. Разорвав ее в клочья, Катя вылетела из комнаты и побежала по гулкому длинному коридору, мрачноватому, слегка подсвеченному внутренним освещением. Ее всю трясло, хотелось жалобно заскулить, а то и вовсе немедленно помчаться в аэропорт, купить билет на ближайший рейс в Москву, а там – к маме, разрыдаться у нее на груди, пожаловаться на то, что ее никто не любит, не ценит, не хочет!

Она вдруг замерла, застыла, остановилась на взлете, словно увидела перед собой прозрачное стекло и поняла: это – стекло, надо остановиться, иначе она разобьется. Странная картинка, странное поведение, странное ощущение. Она увидела этажом ниже Михаэля, входившего в комнату Татьяны. Факт сам по себе уже не удивительный, поскольку она была в курсе нежных денежных отношений между сыном хозяйки замка и русской служанкой. Ее удивило то, что он почти сразу же вышел с коробкой сока в руке. Происходящее заставило Катю замереть и подумать: что бы это могло значить? Зачем Михаэлю понадобилось забирать из комнаты Татьяны сок? Если это только предлог, то целью его было – зайти в комнату, чтобы встретиться с Татьяной. Но ее-то там не было. Она недавно вышла вместе с каким-то господином, судя по всему, давним приятелем, и отправилась куда-то с ним на машине. Об этом знали все обитатели замка. Другое дело, что Катя, принимавшая солнечные ванны на террасе с другой стороны замка, не могла видеть, в каком именно авто парочка отправилась развлекаться. Татьяна явно поехала с этим господином не для того, чтобы мыть у него полы или стирать, это было ясно по ее роскошному наряду.

Итак, Татьяна уехала, и теперь в ее комнату может зайти кто угодно. Михаэль вот вошел. Он знал наверняка, что ее там нет. Зачем ему понадобилось брать у нее сок, тем более что у него внизу целый ресторан со складом, забитым ящиками с какими угодно яствами?

Посчитав самым благоразумным спрятаться за старинным шкафом, Катя позволила себе отдышаться и немного прийти в себя. В самом деле, почему она так запаниковала? Муж ясно указал: не паникуй. Написал даже, что любит и целует ее. А вдруг он в самом деле хочет сделать ей сюрприз и они купят дом где-нибудь в Баварии? Человек старается, хочет преподнести ей что-то неожиданное, приятное, а она собралась мчаться в аэропорт!

И тут она услышала громкий, властный голос хозяйки замка, Лоры Бор. Лора прямо-таки орала на Михаэля, а он что-то невнятно блеял в ответ. Да, много бы Катя дала, чтобы понять, о чем говорят эти немцы. Облаяв сыночка, Лора стихла, затем послышались шаги, и Катя, высунув нос из-за шкафа, увидела хозяйку, похожую на летучую мышь в своем сером газовом наряде с развевающейся пелериной, решительно направлявшуюся к комнате Татьяны. И далось им это помещение. Но каково же было удивление Кати, когда она увидела в ее руках ту же самую коробку с соком! Бред какой-то! Можно подумать, что Лора беспокоится о здоровье своей русской служанки и заставляет Михаэля своевременно доставлять в ее комнату натуральный сок? Еще больший бред! Но пачка-то у нее в руках!

Лора быстро вышла. Конечно, уже без пакета. Лицо бледное, нос заострен, как у хищной птицы. Страшная женщина.

После того как ее шаги стихли и Катя поняла, что больше уже в комнату Татьяны никто не войдет – разве что в этом замке живут одни полоумные, которые только и делают, что заносят и выносят предметы из комнаты служанки, чем и убивают время, – она решила сама проникнуть туда и посмотреть: что же там такого интересного происходит? А может, там уже поселилась какая-нибудь болезненная родственница хозяев, нуждающаяся в витаминах?

Она выбралась из-за своего укрытия и спустилась вниз, туда, где пару минут тому назад происходили странные действия хозяев. Подошла к комнате русской уборщицы и спокойно открыла дверь. Если вдруг, подумала Катя, там кто-то окажется, она просто извинится и скажет, что перепутала этажи.

Но пакета с соком нигде не было видно. Обычно подобные напитки хранят в холодильниках. Катя открыла маленький холодильник и увидела там, помимо единственной коробки с соком, баночки с консервами, запечатанный сыр, ананас, бутылку молока. Довольно-таки скромно питается русская служанка. Если, конечно, ее не кормят на кухне. Хотя, скорее всего, кормят.

Мысль о том, что Татьяну решили убить и подсунули ей в холодильник отравленный сок, показалась Кате предельно нелепой. Слишком уж театральной. Или киношной. Конечно, декорации для развития этого сюжета были более чем подходящими. Средневековый замок, русская служанка, отравленный сок…

Но если это обычный сок и ситуация не несет в себе элементы этого криминального сюжета, то какой смысл Лоре Бор, состоятельной женщине, так хлопотать и приносить угощение русской? Тем более что сок и так был в комнате Татьяны, пока Михаэль не вынес его! Может, он болен клептоманией? Мать отругала его, хотела заставить вернуть вещь на место, но он по каким-то причинам не смог, и тогда она сделала это за него сама? Такое возможно. Катя слышала, что подобное случается с детьми богатых родителей – так и хочется стянуть что-нибудь чужое. Но не сок же!

У меня тоже клептомания, подумала Катя и взяла пакет. Вышла из комнаты, спрятав его на груди, под легкой шалью. Что с ним делать дальше – она не имела представления. Разве что проверить, не отравлен ли он. Но как это сделать?

Понимая, что совершает идиотский поступок, но чтобы хоть как-то убить время и занять себя, она решила побаловать этим соком кур. Вышла во двор, и пользуясь тем, что ее никто не видит (во всяком случае, ей так показалось), открыла коробку. Та оказалась запечатана, поэтому, если яд туда и впрыснули, то с помощью шприца и иголки. Выплеснула весь сок в кормушку с пшеницей. Коробку Катя на всякий случай выбросила в мусорный бак, стоявший за бочкой с молотой кукурузой, которую добавляли в корм для кур. Все это она приметила из окна башни.

Куры со свойственным им любопытством бросились в кормушке и принялись энергично клевать мокрую от персикового сока пшеницу. Катя улыбнулась своему предположению о том, что сок был отравлен, и хотела уже было вернуться в комнату, но одна из куриц вдруг нахохлилась, вобрала маленькую головку в крылья и словно окаменела. А потом и вовсе повалилась набок, и лапы ее, оказавшиеся неожиданно длинными и желтыми, свело судорогой. Затем упала еще одна курица.

Катя замотала головой, но видение не исчезало: вместо одной из кур она вдруг увидела Татьяну – в перьях, нахохлившуюся… С маленьким гребешком на макушке.

Ясная и удивительно спокойная мысль о том, что она только что спасла Татьяне жизнь, придала ей сил. «Вот вернется Саша, и мы немедленно покинем это страшное место!»

Катя развернулась и, уже не оглядываясь на умирающих в страшных конвульсиях кур, направилась в башню.

15. «Зоммерберг»

– Я не знаю, как ты, Томас, а я страшно устала. Просто с ног валюсь. Не знаю, чего хотела от тебя Лора, но, раз специально послала за тобой Михаэля, значит, она собирается тебе что-то сказать. Или спросить. В любом случае запомни, Лора Бор – моя работодательница, а потому держись с ней как можно вежливее. Да, самое главное, – спасибо тебе, Томас, за этот день. Никогда еще я не отдыхала, как сегодня. Это был чудесный ресторан, шикарное меню, вино и этот гусь! И ореховый рулет. По-моему, я переела. Ладно, пока-пока. Приходи, как только поговоришь с Лорой.

Томас Хард под руку привел Татьяну к двери ее комнаты и, слегка приобняв, поцеловал в теплую шею.

– О чем ты говоришь, Таня! Какой гусь?! Главным в моем меню сегодня была – ты! Ты – самая красивая и восхитительная женщина из тех, кого я знал. Что же касается твоей хозяйки, то мне, честно говоря, на нее глубоко наплевать. Возможно, она потребует объяснений, почему я ночевал в замке, но ты же говоришь, что она разрешила это тебе, вернее, нам. Разве она не понимает, что ты – живой человек, нормальная женщина, у которой может быть личная жизнь?

– Ты все правильно говоришь, но тем не менее не забывай, что я здесь работаю, понимаешь? Это тебе, может, не составляет труда поменять место работы, все-таки ты специалист и вообще – немец! А я… Я здесь – никто.

– От тебя зависит, где и с кем ты будешь жить. – Томас впился губами в ее шею. – Не могу от тебя оторваться… Ладно, пойду, поговорю с твоей строгой хозяйкой. Но, по-моему, она малость не в себе. Кажется, она дала тебе платье, чтобы ты прогулялась в нем со мной, да и мне, похоже, разрешила здесь переночевать, и вдруг вызывает меня к себе, словно я ее лакей! Между прочим, я мог бы и не встречаться с ней.

– Томас, прошу тебя… У меня могут быть неприятности.

– Но зачем я ей понадобился? – Томас понемногу трезвел, и с каждой минутой просьба Лоры Бор, переданная ему Михаэлем, словно специально для этого поджидавшим их возвращения в беседке возле парковки, казалась ему все более возмутительной. – Она сама могла бы подняться сюда, если уж ей так хочется поговорить со мной! Или она думает, что, раз владеет замком, это дает ей право приказывать всем подряд? Я – не подчиненный, не турист, наконец!

– Томас, прошу тебя, успокойся. Не заводись.

– Хорошо. Но что бы она мне ни сказала, этот вечер мы проведем здесь, в твоей комнате. Иди, милая, прими душ, а я сейчас, – и он, в предвкушении возвращения и того, что за этим последует, еще раз поцеловал Татьяну. – Я скоро. Смотри, не засыпай без меня!

Тяжело вздохнув, Томас двинулся в сторону апартаментов Лоры Бор. Он понятия не имел, о чем пойдет речь. Хотя… Может, она хочет предложить ему долю в бизнесе? Или еще что-нибудь, столь же интересное?

Он остановился перед дверью и постучал. Послышался женский голос:

– Войдите!

Томас открыл дверь и вошел в необычайно просторную и светлую комнату, застланную коврами. Перед ним стояла женщина: высокая, худощавая, затянутая в тугое черное платье с белым кружевным воротником – не тетка, а набитый опилками музейный манекен, изображавший женщину Средневековья. Хотя, возможно, он слишком строг к ней, и это платье в силу своей универсальности никогда не выйдет из моды? Томас с усмешкой подумал, что только пьяному мужчине могут полезть в голову такие идиотские мысли о наряде хозяйки его любовницы.

– Добрый вечер, фрау Лора, – слегка кивнул Томас и опустил тяжелые веки. Он знал, что нравится женщинам, а потому не мог не воспользоваться случаем, чтобы не поиграть с этой перезревшей, высохшей особой в кошки-мышки. Хотя уже спустя минуту он пожалел, что взял такой дружелюбный тон – ничего хорошего эта встреча, как он чувствовал, не предвещала.

– Добрый вечер, Ганс.

– Меня зовут Томас Хард, – твердым голосом отозвался он. – Чем могу служить?

– Вы, мой дорогой…

От этого «мой дорогой» у него свело судорогой челюсть. Ничего себе тетка, да она с ума сошла, раз позволяет себе такой тон!

– Мой дорогой, вы встречаетесь с моей работницей, русской женщиной по имени Татьяна. – Лора Бор подняла на него свои тусклые, словно эмалевые, бесцветные глаза и нервно сжала губы. – Так вот, эта женщина служит у меня уже три года.

– Сколько-сколько? – так же нервно хохотнул он.

– Она служит у меня уже три года и еще ни разу не позволила себе оставить ночевать мужчину в своей комнате. Так… Стоп! Не перебивайте меня! Вы нарушили внутренний распорядок замка, оставшись у нее этой ночью. Бедная женщина влюбилась в вас и совершенно потеряла голову. И вы, недостойный человек, воспользовались этим обстоятельством и гнусно надругались над ней! Вы опозорили ее перед лицом всего нашего небольшого персонала. Теперь они будут косо смотреть на несчастную русскую! Вы что же думаете – раз она приехала сюда на заработки из России и, по большому счету, бесправна, находится в зависимости от своих работодателей, то с ней можно поступать таким образом?

Томас слушал ее, не перебивая, чувствуя, что за всей этой речью кроется какой-то умысел, подвох. Вот только зачем Лора все это выдумала?

И тут, когда в дверях показалась тоненькая фигурка девушки в переднике, он вдруг понял, что весь этот концерт дается для ее ушей. Кто она – кухарка или горничная? Она явно не случайно пришла в комнату своей хозяйки, вероятно, ее тоже вызвали. Но к чему Лоре слушатели? Свидетели этого унизительного для него разговора? Он понимал, что надо уходить, и чем скорее, тем лучше.

Молча развернувшись, он уже сделал несколько шагов в сторону двери, всем своим видом демонстрируя решимость прекратить этот гнусный спектакль, как вдруг услышал визг Лоры Бор:

– И вы после всего, что обещали Татьяне, хотите просто взять и уйти?! И оставить ее с младенцем на руках? Или вы, быть может, не знаете, что она ждет ребенка?

Томас взглянул в испуганное личико случайной свидетельницы, кухарки или горничной, которая тоже всем своим видом показывала, что она хочет уйти и все эти слова, произнесенные хозяйкой, предназначены не для ее ушей, как Лора вдруг обратилась к ней:

– А ты, Катарина, стой и слушай, тебе это полезно! Вот что бывает с женщинами, которые так доверяют разным проходимцам!

– Послушайте, это уже слишком! Да, у меня были… отношения с вашей работницей, но это касается только нас двоих, и никто не вправе совать в это свой нос, даже вы. Да Татьяне вообще не нужна эта работа, она уже устала драить ваши лестницы, чистить ковры и мыть окна! – вспылил Томас.

– Замолчите! Вы уже все сказали! Татьяна – порядочная женщина, и я на правах человека, приютившего ее, не позволю кому бы то ни было портить ее репутацию.

Он понимал, что Татьяна ждет его. Если он сейчас уйдет, то причинит ей боль. Но, с другой стороны, Томас не желал, чтобы его желание поговорить с Татьяной было воспринято Лорой Бор как следствие ее хамской беседы с ним, чудовищного инструктажа – мол, иди, дорогой, и женись на моей служанке! Ему, Томасу Харду, никогда никто не указывал, как следует поступить. Да он и сам собирался предложить Татьяне жить с ним – он хотел этого. Но откуда взялась эта беременность? Да и какая вообще может быть беременность у сорокалетней женщины? К чему им сейчас ребенок?

Он бросился вон, решив, что позвонит Татьяне из машины и скажет, что больше ноги его не будет в замке. Он поговорит с ней в нейтральном месте. Хотя бы сегодня, часов в восемь-девять вечера, в «Красной башне».

– Так опозорить женщину! – доносилось до его слуха еще какое-то время и воспринималось им, словно удары. – Негодяй! Как попользоваться женщиной, так пожалуйста, а как жениться… Слышишь, Катарина?! Он не подумал, как ей теперь после всего этого жить! Это же стыдно, стыдно!

Томас выбежал из замка, сел в машину и, понимая, что рискует быть задержанным полицией, поехал в сторону Раушенбурга, в «Красную башню». Оттуда он, если повезет и его не лишат прав, вызовет такси и вернется в Мюнхен. Но перед этим непременно позвонит Татьяне.

Он не знал, что Лора Бор еще довольно долго кричала что-то оскорбительное и унизительное ему вслед, глядя в лицо ничего не понимающей кухарки Катарины. Время от времени Лора делала паузу и прислушивалась, словно ожидая – Томас через минуту вернется, чтобы ответить ей, либо появится сама Татьяна, услышавшая ее крики. Она не может не отреагировать, не прийти, чтобы узнать, в чем же дело. Но Томас уже катил в Раушенбург, а Татьяна, сморенная сытной едой и крепкой выпивкой, уснула, так и не дождавшись возвращения своего любовника. Причем она даже не успела раздеться и лежала на кровати, разметавшись во сне, в платье своей хозяйки, даже не подозревая, что творится вокруг. Когда в ее комнату заглянул Михаэль, она спала мертвецким сном здоровой подвыпившей женщины. Она, понятное дело, не почувствовала, что он подошел к ней, боязливо протянул руку и сразу же отдернул ее. Затем он сделал еще одну попытку: взял ее за кисть и дернул. Она вновь никак не отреагировала, и он, осмелев, приложил ухо к ее груди, чтобы послушать, бьется ли сердце. Ему показалось, что оно замерло. Он пулей вылетел из комнаты и помчался к матери – доложить, что русская умерла.

Когда он ворвался к ней, то застал Катарину, которая, выслушав наконец до конца вопли хозяйки, спросила, зачем она ее вызывала.

– Я тебя вызывала? Когда? Кто тебе сказал?

– Курт. Он пришел в кухню и заявил, что вы зовете меня к себе.

– Я поговорю с Куртом. Не уверена, что это была его самая лучшая шутка. Иди работай! Надо же, как ты не вовремя пришла, услышала то, что не должна была. Иди, что ты стоишь?

– Фрау Лора, но мне тоже есть что вам сказать.

– Ты что, тоже беременна, как и эта русская? – Тут Лора заметила Михаэля и нахмурилась. Михаэль утвердительно кивнул головой.

– Куры… Они все погибли… умерли, сдохли… – От сказанного ею Катарина словно сама пришла в состояние полного шока и обхватила ладонями щеки.

– Кажется, Татьяна… умерла, – сказал Михаэль, нелепо пожимая плечами. – Я, конечно, не эксперт… Но она лежит на кровати… без чувств. В одежде. Никак не реагировала на стук в свою дверь. Я вошел, взял ее за руку… Да и дверь была открыта, что тоже странно. На столе сок… персиковый.

Он сказал это и вдруг понял, что никакого сока он не увидел. На столике лежала маленькая, расшитая стразами вечерняя сумочка, ключи и скомканный носовой платок.

– В мусорном баке, во дворе, лежит коробка из-под сока. И пшеница мокрая. Никто из наших сок не пил и коробку не выкидывал, – сказала Катарина.

Михаэль сглотнул и закрыл глаза.

16. Москва

– Катя, доченька, как же я рада, что ты наконец-то позвонила! Как дела?

– Мам, все нормально… Хотя, понимаешь, мы ведь живем в замке, а здесь такая атмосфера… Как-то жутковато. Хотя, с другой стороны, все словно игрушечное. Мам… нет, не так. Все более чем серьезно! Мне кажется, что я раскрыла убийство! Вернее, нет, снова не так. Думаю, что предотвратила убийство.

– Катя!

– Мама, это не касается ни меня, ни Саши. Просто я кое-что увидела.

– Рассказывай!

– Понимаешь, я принимала солнечные ванны. Замок большой, сзади имеется терраса, там тебя никто не видит, да и вообще в замке сейчас нет туристов, кроме нас, конечно. Так вот. Я утром отправилась на эту террасу, разделась, и солнце просто напитало меня энергией, мне было так хорошо! И физически, и на душе. Пойми: я постоянно чувствую, что меня любят. И когда ревную – все равно. Я думаю, это нормально. А ревную я Сашу к одной русской. Я тебе говорила, она работает здесь. Ее зовут Татьяна. Она старше меня, думаю, твоя ровесница, но выглядит очень даже ничего. Я вернулась в башню, у нас там комната, думала, Саша там…

– А его там не было, так?

– Мама, дело не в этом. Да, его не было. Но он оставил записку – отправился по делам.

– Какие еще у него дела в Германии? Он там что, машины ремонтирует?

– Ты не любишь его, я понимаю. Но я тебе потом расскажу о его делах. Дослушай меня до конца! Я рассказываю о серьезных вещах. И, слава богу, они не касаются нас с Сашей. Понимаешь, я, как и ты, вспылила, что его нет, разозлилась, вылетела из комнаты, побежала по коридору. Взвинченная, злая, вся в слезах и соплях. И вдруг увидела, как в комнату этой русской, Татьяны, входит сын хозяйки замка – Михаэль. Может, тебе это покажется обычным делом. С одной стороны, так и есть, если учесть, что они – любовники.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю: подслушала их разговор. Так вот, он туда зашел, но Татьяны-то у себя не было! И почти сразу же вышел – с коробкой сока в руках. Ты бы что подумала, если бы увидела такое? Зачем ему понадобился этот сок?

– Не знаю. Если он, как ты говоришь, сын хозяйки, следовательно, замок принадлежит ему и все, что в замке, – тоже. Я хочу сказать, что украсть у этой русской…

– Служанки… уборщицы…

– Не станет он красть сок! Это глупость. И что было потом?

– Он пошел с этим соком к своей матери, к Лоре Бор.

– Какая неприятная, химическая фамилия, просто ядовитая!

– Да и тетка тоже ядовитая. Мать наорала на него, выхватила у него эту коробку… Нет, немного не так. Прошло какое-то время между криками Лоры и моментом, когда Михаэль вошел в ее комнату. Это я поточнее все вспоминаю. Словом, после того как Лора наорала на сына, она сама взяла коробку с соком и отнесла ее в комнату к русской. Все это так подействовало на меня, что я забыла, что еще недавно злилась на Сашу за то, что он уехал в Мюнхен.

– А что нашему мальчику понадобилось в Мюнхене?

– Мама, об этом потом. Ты слушай, что было дальше.

– Да я и так знаю что! Ты же начала рассказ с того, что предотвратила убийство! Моя дочь, фантазерка, решила, что вся эта беготня с соком – не что иное, как попытка хозяев замка отравить русскую, так?

– Именно!

– И что? Ты вошла в ее комнату и похитила сок, решив, что спасла ей жизнь?

– Ну да. А ты бы что на моем месте сделала?

– Не совала бы нос куда не следует! А что, если в этой коробке был вовсе и не сок, а какие-нибудь драгоценности или еще что-нибудь?

– Да, там был не только сок, ты права. Там был яд, мама.

– Надо же, как на тебя подействовали стены замка! Вот так, с ядом в руках, они и бегали повсюду? Катя!

– Мама, я решила проверить, есть ли там яд. И выплеснула сок в кормушку с пшеницей для кур. Куры все умерли в страшных судорогах! А коробку я выбросила в мусорный контейнер.

– Катя… Что ты такое говоришь?!

– То и говорю! Рассказываю, как все произошло!

– Саша знает? Тебя там, возле этих кур, кто-нибудь видел?

– Саша ничего не знает. Но я ему расскажу. Что касается того, не видел ли меня кто-то… не думаю, что система видеонаблюдения, если она, конечно, есть, установлена и на птичьем дворе. Какой смысл? Да и вообще, если бы во всем замке были установлены видеокамеры, вряд ли Лора и ее сын так спокойно носились бы с этой коробкой – уликой, по сути. Нет, думаю, это исключено. И никто нас не видит. То есть и меня никто не заметил, когда я отравила кур. Но в замке небольшой переполох. Я видела! Кухарка, Катарина, направлялась к хозяйке, и я уверена: она рассказала ей о том, что произошло с курами. Лора Бор кричала так, что люди сбежались. Словом, какой-то господин, кажется, ухажер Татьяны, мчался вниз по лестнице. Возможно, он побежал за полицией. Во всяком случае, в замке было очень шумно. Да и Михаэль бродил весь бледный.

– А ты сама где в это время была?

– Сначала у себя в комнате, а потом спряталась за шкафом. На одном этаже в холле стоит огромный шкаф, набитый чучелами птиц. Как ты думаешь, смерть кур, сок: это я отравила их?

– Если в соке был яд, то предназначался он не курам, как ты сама прекрасно понимаешь, а той русской! Но все, что ты мне рассказала, сильно смахивает на фантазию. С тобой все в порядке?

– Ты хочешь спросить, не сошла ли я с ума? Ты хочешь, чтобы я положила трубку?

– Не представляю, как отреагирует на твой рассказ Саша.

– Я тоже не знаю. Думаю, решит, что мне все это приснилось. Хотя, с другой стороны, он так опекает эту русскую, говорит, что она – наша соотечественница. Постой, я помню дословно то, что он мне сказал, когда я их застала вместе. Помнишь, я тебе звонила? Так вот, он произнес следующее: «Она попала в сложную ситуацию, и мне совершенно случайно стало об этом известно. Я просто хочу ей помочь, чтобы она не совершила ошибку».

– Может, он тоже что-то видел или слышал? Что-то происходило в замке, просто он не захотел тебя волновать, травмировать. Постой, он понимает по-немецки?

– Мама, вот об этом я и хотела тебе рассказать. Саша – немец. Мы-то с тобой думали, что он еврей Миллер. А он, оказывается, немец из Поволжья. И почти все его родственники и знакомые немцы уже давно эмигрировали в Германию, еще в восьмидесятые. А его мать побоялась, о чем потом жалела. И Сашины дела в Мюнхене связаны с покупкой дома или квартиры для нас.

– Катя, ты что, шутишь? Какой дом?! Какая квартира?! Вы собираетесь жить в Германии?

– А почему бы и нет? И почему тебя это так расстраивает? То тебе было плохо, что твой зять – нищий, не москвич. Теперь, когда ты узнала, что он далеко не беден и у него в планах есть мысль перебраться в Европу, в Германию, в страну, где еще никто и никогда не жаловался на уровень жизни, ты снова недовольна? Как тебя понимать? Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива?

– Катя… Но нельзя же так… Неожиданно! Что ты знаешь об этом парне?

– Мама, это теперь мой муж, а не просто парень из провинции. Он серьезный, надежный…

– Хорошо, тогда пусть он тебе расскажет, откуда у него столько денег, чтобы купить дом в Мюнхене! Да ты знаешь, сколько он может стоить? Дом в провинции – от пятидесяти тысяч евро и выше, а в таких крупных городах, как Мюнхен, – сотни тысяч евро! Это очень большие деньги. А он еще слишком молод, чтобы они у него вообще были. Ты – его жена и должна все знать: кто он и откуда у него такие средства!

– Ты просто не хочешь, чтобы я была замужем! Тебе было бы куда спокойнее, если бы я до сих пор лежала в больнице и ревела, как белуга, а вы с папой успокаивали бы меня и были счастливы, что я рядом с вами! Вы эгоисты, вот вы кто!

– Дом в Мюнхене…

– Давай-давай, переваривай! Не знаю, как папа отреагирует на то, что зять переплюнул его и будет жить не в Москве, а в Германии!

– Я боюсь за тебя, Катя. Очень боюсь!

– Думаю, что у нас с Сашей все получится. Вопрос только в том, что ему надо будет доказать, что он немец, вот и все. Документально. А если ничего не получится, мы вернемся в Москву. Не вижу ничего трагического во всем этом.

– Знаешь, у меня просто голова идет кругом! Тетя Оля передает тебе привет.

– И я ей тоже. Уверена, она слышала весь наш разговор. Ну и пусть. Надеюсь, она на моей стороне. А что касается папы, то он не такой паникер, как ты! Ну ладно, хоть у моего мужа и водятся деньги, но я проговорила с тобой почти целый час. Все. Целую вас всех, не переживайте за меня.

– Послушай, но ведь в замке готовилось убийство этой русской!

– Вот расскажу обо всем Саше, и он скажет, что делать: уезжать нам отсюда или нет. А вот и он. Привет, дорогой! Все, мама, я потом перезвоню.

17. Раушенбург

Они сидели в «Красной башне». Катя рассказала Саше обо всем, что произошло с ней за этот день.

– Ну что же ты молчишь? Почему не говоришь, что я сошла с ума, как решила моя мама?

Катя и не предполагала, что она будет такой спокойной и Сашин рассказ о его деловой поездке будет воспринят ею как чистая правда. Ей очень хотелось верить мужу.

– Все это чистой воды криминал. Странно, что хозяйка с сыном повели себя настолько легкомысленно и бегали по замку с отравленным соком. И ты тоже удивила меня – решила проверить свою догадку и плеснула сок курам. Значит, все-таки ты предположила, что это может быть отрава?

– Но, согласись, поведение их более чем дикое. Смотри, а вот и наша героиня.

В дверях пивной показалась Татьяна.

– Ну надо же, словно знала, что мы здесь! Или это вы с ней договорились тут встретиться? – От досады Катя готова была расплакаться.

– Надеюсь, ты просто грубо пошутила?

– Как могла, так и пошутила. Но она тем не менее идет к нам. Привет! Ты одна или ждешь кого-то? А то присаживайся. – Кате хотелось укусить эту наглую особу до крови, причинить ей боль, какую она причиняла Кате одним своим появлением. – Заодно подскажешь, что нам лучше заказать.

Татьяна, в джинсах и красной блузке, с красиво уложенными волосами, тщательно подкрашенная, выглядела тем не менее расстроенной.

– Да меня тошнит от одного вида еды. Я вообще не понимаю, что происходит! Представляете, эта свинья, Лора, сама спровоцировала меня на мое свидание с Томасом, на нашу поездку в Мюнхен, даже платье свое мне подарила! А когда мы вернулись, вызвала его к себе, словно он ее подчиненный или в чем-то перед ней провинился, и принялась орать на него, якобы он обесчестил меня, что с порядочными женщинами так не поступают! Как именно не поступают? Что она имела в виду? Разве я непорочная девушка? Да у меня двое взрослых детей! И какое вообще ей дело, с кем я встречаюсь и на каких условиях?

– Это что-то новенькое, – удивилась Катя. – Тебе кавалер все рассказал?

– В том-то и дело, что он вообще не берет трубку. А узнала я об этом разговоре, побывав в кухне. Да весь замок уже в курсе. И что им всем от меня надо?

Татьяна вдруг резко повернулась и взглянула на Сашу. Кате показалось, что они посмотрели друг на друга как-то особенно, словно Таня произнесла нечто, чего Катя не должна была слышать.

– А ты посоветуйся с моим мужем, он человек умный, может, подскажет, как тебе дальше жить.

Но Татьяна пропустила Катину колкость мимо ушей.

– Она испугала Томаса. А он не такой мужчина, на которого можно давить! И вообще, у меня только-только стала налаживаться личная жизнь, как она вдруг встряла. Хотя, может, все это исходит от Михаэля? Может, этот козел узнал, что у меня появился серьезный мужчина, и попросил свою мать помешать мне? Я с вами так откровенна, потому что знаю: вы в курсе того, что у меня с Михаэлем кое-что было. Да и вообще, поначалу он вел себя нормально, ухаживал, как положено. А что? Он молодой парень, а я ему нравилась. Конечно, он дарил мне подарки, иногда деньги давал. Но это нормально.

– Так что мы закажем, Саша? – Кате хотелось, чтобы кто-то сказал этой вульгарной особе, что она, Катя, спасла ей жизнь и Татьяна теперь обязана ей!

– Возьмите баранину с клецками. Дороговато, конечно, но очень вкусно! Подождите… – Таня вдруг словно спохватилась и несколько раз перевела взгляд с Кати на Сашу и наоборот, будто видела их впервые. – Господи, какая же я тупая! Кажется, я помешала вам. Притащилась, подсела за ваш столик. У вас медовый месяц, а я тут со своими проблемами. Извините меня, ради бога.

Кате стало жаль ее. Она даже схватила Таню за руку, желая остановить ее.

– Нет-нет! Все не так. Просто я голодная и поэтому злюсь.

– Так поешь! Я сама, когда голодная, на людей бросаюсь. Но сегодня у меня что-то аппетита нет. Ладно! Слушайте. Я же не рассказала вам главного! Вернулись мы, значит, с Томасом сегодня вечером. Он возил меня в один роскошный ресторан в Мюнхене. Как же там нас накормили, напоили… Я понимала, чего ему от меня нужно. Он хочет попробовать пожить со мной вместе. Мы уже говорили об этом. Но для этого требуется, чтобы я бросила работу в замке, а мне тут хорошо платят, просто великолепно. Если учесть еще и деньги, перепадающие мне время от времени от Михаэля… Да ладно, Катя, не красней, это – жизнь, ведь не всем же так везет, как тебе с твоим Сашей! Словом, вернулись мы из ресторана, Томас пошел к Лоре – она вызвала его через Михаэля. Я сказала, что буду ждать его, он останется у меня на ночь, тем более что Лора сама не была против. Я-то думала, что она всячески задабривает меня, чтобы я не уходила, проработала еще годик. Итак, Томас ушел, а я возьми и усни! Да так крепко… В чем была. В вечернем платье. Так сладко заснула, что, когда Михаэль зачем-то пришел ко мне: хотя, думаю, он хотел просто поговорить со мной, может, приревновал? Короче, этот молодой козлик решил, что я умерла! Представляете?! Он, как мне потом рассказала перепуганная насмерть Лора, взял меня за руку, а я никак не реагирую. Он послушал мое сердце: оно якобы не билось. Такой переполох устроил этот Михаэль! Дурачок! Они вызвали доктора! А я, оказывается, пьяненькая была, заснула. Не скажу, что мне очень стыдно. Это было мое личное время! Вы бы видели, как этот доктор смотрел на меня – просто раздевал глазами. Платье-то на мне было, сами понимаете, вечернее, половина тела открыта.

Подошла официантка. Саша напряженным голосом сделал заказ.

– И что потом? – спросил он, когда официантка отошла.

– Думаете, они извинились за то, что ворвались в мою комнату, напугали меня до смерти, увидели меня раздетую, просто потревожили, наконец?! Ничего подобного! Лора с доктором о чем-то еще довольно долго разговаривали на лестнице. Михаэль попытался войти ко мне, но я его не впустила. Я никак не могу дозвониться до Томаса. В кухне же мне рассказали, как его напугали. Лора принуждала Томаса жениться на мне, придумала зачем-то, что я беременна! Ну не дура ли? Да она всю мою личную жизнь под откос пустила! Но я еще разберусь с ней, вот увидите.

И снова Катя поймала их – и Татьяна, и Саша переглянулись, как заговорщики. Словно все поведанное им Татьяной было хорошо подготовленным спектаклем. Но какой смысл Саше что-то скрывать от Кати? Она еще могла бы предположить, что они в сговоре. От кого-то Катя однажды услышала, что не так-то просто получить гражданство в Германии, а Татьяна могла быть гражданкой этой страны и по каким-то причинам тщательно скрывать этот факт от Кати. Но зачем тогда Саше вообще нужна Катя? И кто просил его жениться на ней? Больше того, все близкие Кате люди считали, что Саша выиграл Катю, как в лотерею, ему выпал приз, ведь она – невеста с московской квартирой и с деньгами. А теперь получается, что у Саши имеется и другой, более интересный, вариант? Но ведь Татьяна ему в матери годится! А что, если деньги, о которых он постоянно говорит, принадлежат Татьяне, и они придумали какой-то изуверский план, нацеленный на то, чтобы Саша остался жить в Германии? И теперь они не знают, как отделаться от Кати…

От этих мыслей у нее разболелась голова. Еще недавно она говорила по телефону маме, что чувствует Сашину любовь, и не лгала: она действительно это чувствовала, а теперь, с появлением Татьяны, она воспринимает Сашу почему-то как проходимца, нечистого на руку человека, чужого мужчину, от которого можно ожидать чего угодно, любой подлости, ужасной измены.

Она повернулась и посмотрела на Сашу. Как бы она хотела, чтобы Татьяна исчезла и больше не попадалась им на глаза, не появлялась ни за столиком, ни в замке, на лестнице или в кухне. Саша, почувствовав взгляд жены, тоже повернулся и посмотрел на нее, и в его глазах она прочла нежность, любовь и еще что-то – невысказанное, болезненное. Может, его что-то тревожит, и эта Татьяна шантажирует его, к примеру?! Что, если деньги, которые у него вдруг появились, добыты им незаконным путем, и Татьяна знает об этом? И Саша вынужден делать вид, что он принимает участие в судьбе этой зрелой дамы исключительно для того, чтобы не допустить утечки информации? Ему и признаться стыдно, каким образом к нему попали деньги, и молчать мучительно, ведь он же понимает, что ведет себя, мягко говоря, странновато. Ей, как его жене, следует просто не обращать на все это внимания и спокойно ждать развязки или момента, когда он сам ей все расскажет, а она кипятится и досаждает мужу своими глупыми подозрениями. Но это не так-то легко сделать!

Татьяна. Да, для нее все связано с деньгами. Даже любовь или страсть молодого парня, Михаэля, выражается по отношению к этой женщине в денежных знаках. Катя сама была свидетельницей их мерзкого торга. Что она тогда сказала? «Цвай! Кретин! Две тысячи евро, так-то вот. Я сама видела, как ты с этой бабой из Калининграда… в «Красной башне». Я же там была вчера, и ты видел меня, но все равно не подошел. Ты самый настоящий трус! Психопат! Две тысячи, понял? Завтра же». Татьяна разговаривала с Михаэлем вызывающе, она нисколько его не боялась, не то что потери места. Да и вообще. Она ведет себя дерзко: спокойно рассказывает посторонним людям о своих любовных похождениях, как сейчас в пивной. Да где это видано, чтобы женщина в таком возрасте чуть ли не хвалилась молодым любовником? «Я с вами так откровенна, потому что знаю: вы в курсе, что у меня с Михаэлем кое-что было». Откуда ей известно, что они вообще знают о ее любовнике? «Или она заметила меня?» – подумала Катя.

Катя уже не представляла, как себя вести. Принесли баранину, а она продолжала думать об этих двух тысячах евро. Не слишком ли большая сумма за оказание интимных услуг этой старой лошадью? Хотя о каких интимных услугах может идти речь, когда на кон поставлены такие большие деньги?! Татьяна – профессиональная шантажистка, вытягивает деньги из всех мужиков, на которых у нее собран компромат. А любовная связь – так, параллельно. Тогда, может, она спит и с Сашей? Или, во всяком случае, склоняет его к этому?

Катя вяло жевала баранину, ковыряла вилкой в мягких жирных клецках. Что ее ждет в ближайшем будущем? Что она скажет родителям, когда вернется в Москву? Что разводится со своим мужем? Вот уж они позлорадствуют, заявят – они ведь предупреждали ее, нельзя так скоропалительно выходить замуж, это несерьезный шаг. И еще – что Сашу она никогда не любила, просто воспользовалась случаем, чтобы забыть старого распутника-учителя. Неужели они правы – она вышла замуж за первого встречного, кто предложил ей законный брак? Что ж, пусть теперь за свою глупость и расплачивается.

Катя посмотрела на Сашу. Он был так красив! Еще недавно она была счастлива, что обладает столь сильным человеком, настоящим мужчиной. Все сомнения воспринимались ею как противоречия – Кате не хотелось верить в предательство Саши. Ей хотелось его любить, находиться рядом с ним постоянно, слушать его голос, держаться за его ладонь, чувствовать на своей талии его руку, ложиться с ним спать каждую ночь. Неужели за все это ей придется платить? Неужели она еще мало горя испытала, чтобы просто иметь возможность пожить нормальной, счастливой жизнью замужней женщины?

– Катя? С тобой все в порядке? Катя, ау! – Саша потрепал ее по руке. – Тебе еда не понравилась?

Катя наконец очнулась. Они сидели за столиком вдвоем. Саша уже съел свою порцию баранины и пил пиво.

– А где твоя подружка?

– Ушла. Говорит, что ей кусок в горло не лезет, ей надо срочно решать вопрос с Томасом.

– Скажи, какие у тебя с ней дела?

– Да она полная дура! – вдруг зло бросил он. – Ничего не хочет слушать, вообще не соображает!

– Если можно – поподробнее.

– По-моему, ты сама буквально час тому назад рассказала, что ее хотят убить. Разве не так? А теперь задаешь глупые вопросы.

– Но за что ее хотят убить? А?!

– Понятия не имею.

– Послушай, но я же видела, как вы переглядываетесь – словно заговорщики. Как будто вы уже о чем-то договорились, и она нарушает свое слово. И этим злит тебя. Что между вами общего?

– Ничего.

– Значит, ты ничего не хочешь объяснить?

– Мне нечего тебе сказать.

– Но если бы я вела себя так, как ты… К примеру, в замке жил бы какой-нибудь русский – конюх, шофер, неважно кто. И как-нибудь ночью ты бы проснулся и увидел, что меня рядом нет. Ты бросился бы меня разыскивать и нашел в комнате этого русского. Что бы ты сделал?

– Убил бы! – Он схватил ее за руку, притянул к себе и крепко поцеловал. – Вот так, Катя! Доедай, и двигаем домой. Я позвоню Курту и попрошу его приехать за нами.

– Стой! Саша, мы же так и не предупредили Татьяну, что ее хотят убить, ничего не рассказали ей о соке!

18. «Зоммерберг»

Вернувшись в замок, Татьяна уселась в свое любимое кресло и приготовилась изводить себя телефонными звонками Томасу. Она даже не пьянела после выпитого виски: ее рассудок никак не реагировал на изменения в их отношениях, наступившие сразу же после того, как Томас был вызван к Лоре Бор. Весь ее организм отказывался принимать его предательство и измену. Что такого могла сказать Томасу эта старая сука, что он даже не отвечает на ее звонки, хотя видит, что звонит именно она?! Да мало ли что Лора могла ему наговорить, тем более что ничего, порочащего Таню, она сказать не смогла бы. Ничего такого за все то время, что Татьяна служит в замке, и не было! Правда, Лора могла просто что-то сочинить, лишь бы Томас оставил Таню в покое? Неужели Лора не понимает, что одними словами ничего не изменишь? В случае, если Лора что-то придумала, солгала, ей придется отвечать за свой низкий поступок. И все это ради чего? Чтобы подольше задержать Таню в замке? Словно других русских работниц в Германии мало. Хотя, может, именно такой, как Татьяна, больше нет? Михаэль – сумасшедший, это ясно. Но невозможно же до такой степени любить своего сына, чтобы во всем ему потакать? Ну, влюбился он в русскую женщину Татьяну, ну, съехала у него крыша, но ведь нельзя принудить ее спать с ним лишь потому, что он этого хочет? Конечно, у них есть деньги, большие деньги, и что? Отказываться от Томаса? Да разве можно сравнить получаемые ею от Михаэля и Лоры деньги с тем, что ожидает ее, в случае если она переберется в Мюнхен к Томасу? Да она заживет нормально, по-человечески. Большой трехэтажный дом с небольшим зеленым садиком и розами под окнами, с барбекю по воскресеньям, милыми и добросердечными друзьями Томаса (с некоторыми она была уже знакома), вкусными сытными завтраками, поцелуями у дверей, когда Томас будет уходить на работу, с приятными домашними заботами, теплом, уютом, комфортом, Рождеством, приходом весны… Так много приятных моментов ожидало ее, что исчезновение этой мечты – и Томаса – вызвало в душе Татьяны негодование и злобу от сознания того, что кто-то посмел за нее решить ее судьбу, вмешаться в ее личную жизнь.

Вдруг в трубке что-то щелкнуло, и она, уже слегка отупевшая от длинных гудков, даже не сразу поняла, что на другом конце провода кто-то отозвался.

– Томас? Это я, Татьяна… Ты здоров? Что случилось?

– Да, Татьяна, это я.

Они разговаривали по-немецки.

У Татьяны вдруг закружилась голова. Виски, словно разогревшись от тока ее крови, разлилось по жилам, и приятное тепло волной поднялось к голове. Она почувствовала, как покраснели ее щеки.

– Что случилось? Почему ты уехал? Что такого наговорила тебе Лора? Если она сказала обо мне какие-нибудь гадости – не верь ей, я вела себя просто идеально!

– Знаю-знаю, именно об этом она мне и сказала. Так получается, что она словно настаивает на том, чтобы я женился на тебе, Татьяна. А я такой человек, который не любит, когда на него давят. Вот так! Я предпочитаю сам решать, с кем мне жить и когда пригласить женщину пожить вместе со мной. Без посторонней помощи!

– Но я здесь ни при чем! – Татьяна поняла, что она теряет Томаса, и тот факт, что он согласился все же поговорить с ней, свидетельствует лишь о том, что он решил объявить ей о своем решении расстаться. И теперь, что бы она ему ни сказала, все будет воспринято им не так, как ей хотелось бы. Он обижен, унижен, и виной всему – Лора Бор!

– Раз тебе достаточно было поговорить с моей хозяйкой, чтобы все решить не только за себя, но и за меня, – сказала она неожиданно твердо, ледяным тоном, – что ж, это указывает на то, что тебя легко сбить с толку. Ты – внушаемый человек. Думаю, ты напрасно вообще снял трубку. Нам не о чем больше говорить. Прощай, Томас!

Она швырнула трубку, бросилась на кровать и разрыдалась. Одна мысль грела ее – она это сделала! Сама. Бросила трубку, прекратила не только разговор, но и разорвала отношения. Теперь не будет рождественской индейки и тихих, приятных вечеров на диване в обнимку с приятным и ласковым мужчиной. Не будет той новой жизни, о которой она мечтала. Не будет красного узорчатого коврика, припорошенного первым снегом, на каменном крыльце большого дома, в котором она так мечтала быть хозяйкой. И не потребуется ехать в Россию, оформлять развод. И что теперь ее ждет? Обжимания с ненормальным слюнявым Михаэлем по углам замка, мерзкие поцелуйчики в темных коридорах, оплаченные вперед долгие, утомительные совокупления с этим неврастеником? Деньги, да. И никакого будущего. Ей так и придется мыть полы, чистить фаянсовые и медные умывальники в комнатах, разносить чистое белье, протирать окна…

Татьяну словно подбросило что-то. Она вскочила, набросила куртку (ее бил нервный озноб) и решительным шагом направилась к своей хозяйке.

Остановившись перед дверью ее комнаты, Таня заколотила по ней кулаками. Ей хотелось устроить побольше шума, дать Лоре понять, что она ее не боится и готова разнести все, что попадется ей под руку.

Лора Бор стояла на пороге в бледно-лиловой пижаме и наброшенном на плечи халате в тонкую синюю полоску. На голове ее покачивались крупные бигуди. Именно в таком нелепом, смешном, домашнем виде Татьяна и мечтала ее застать.

– По какому праву вы вторглись в мою личную жизнь и посмели читать наставления моему приятелю? Что вы ему такое наговорили, после чего он бросил меня? Да, он собирался жениться на мне, а вместо этого он не берет трубку, отказывается говорить со мной! И это после того, как у нас с ним уже все было налажено? Вы сами понимаете, что натворили? Женщине в моем возрасте и положении очень трудно найти мужа. А здесь… это была такая партия! Я знаю: у вас имелись в отношении меня свои планы, но я не собираюсь всю свою жизнь возиться с вашим больным сыном! Я не проститутка, ясно вам? И деньги, которые вы мне платите, чтобы я ублажала Михаэля, – просто гроши! Вы бы видели, какой у него… Словом, общение с вашим сыном причиняет мне боль. Да с ним не сможет жить ни одна нормальная женщина! К тому же у него не все в порядке с головой. Я уж не говорю о том, что он пьет, от него постоянно пахнет перегаром. И он пялится на всех туристок, бывающих в «Красной башне», и мне это неприятно.

– Сколько вы хотите? – перебила ее тихим, но каким-то ядовитым голосом Лора Бор.

– Нисколько!

– Проходите, садитесь. Поговорим.

Она сказала это так, что Татьяна подчинилась, вошла в комнату и села в кресло. Лора села напротив. Даже в своих огромных бигуди она выглядела, как предводительница огромного войска. Один ее убийственный взгляд чего стоил… А пижама смотрелась как военный мундир.

– Что вас не устраивает в вашей жизни здесь, в замке? Вы находитесь в великолепном месте, у вас превосходная просторная комната со всеми удобствами. Вы спите с молодым сильным мужчиной. Отлично питаетесь. У вас есть деньги. Чего вам еще не хватает?

– Я хочу иметь семью!

– Так выходите замуж за моего сына.

Татьяна подумала, что она ослышалась.

– Да-да, именно так. Вы можете стать его женой, как только пожелаете. Но, насколько мне известно, вы находитесь в браке с вашим русским мужем?

– Но это формальности.

Стать хозяйкой замка «Зоммерберг» – от такой перспективы может отказаться только круглая дура! Лора Бор не вечная. Михаэль – дурачок. Значит, рано или поздно весь замок будет принадлежать только ей? К черту рождественскую индейку и красный коврик, припорошенный снегом! И Томаса с его тяжелым характером и повадками вечного холостяка – куда подальше. У нее будет ручной молодой муж, влюбленный в нее по уши и готовый подписать любой документ.

Татьяне стало и хорошо, и стыдно – все одновременно. Что же еще задумала Лора Бор?

– Я должна подумать.

– Пожалуйста. Но поймите, что отказаться от такой перспективы – значит, продемонстрировать себя полной идиоткой, – последнюю фразу Лора произнесла с издевкой. И была права. – И долго же вы будете думать? Или, может, вам стоит поскорее уладить вопрос с разводом? Вам непременно надо слетать в Россию, чтобы развестись, или же вы сможете организовать это, не выезжая из Германии?

– За деньги можно развести хоть черта лысого, – прошептала одними губами ошарашенная предложением Лоры Татьяна.

– Вот и славно. Теперь – все?

– Все.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи…

Татьяна вышла. Лора позвонила кухарке, которая уже укладывалась спать.

– Катарина? Завтра на обед подай маринованные овощи. И жирную свинину. Побалуем наших гостей. И весь персонал накорми хорошенько. У меня завтра именины.

Затем она позвала Михаэля. Тот был, к удивлению матери, трезв. Испуганными глазами он посмотрел на нее.

– Что-нибудь случилось?

– Да. Случилось то, что ничего не случилось! Ты напрасно поднял шум. Получилось глупо. Я попросила Катарину подать завтра на обед маринованные овощи. Наша русская поест их вместе с жирной свининой, потом отправится по своим делам, словом, она захочет пить, придет к себе, а в холодильнике – ее любимый сок.

– Опять сок?

– А ты предлагаешь удушить ее? Или зарезать? – Она презрительно сощурила глаза. – Или… что ты там еще умеешь?

Он тяжело вздохнул.

– То-то и оно. Завтра она выйдет из своей комнаты, и ты отнесешь ей сок.

– Я? Но почему – я?

– Ты эту кашу заварил, ты и расхлебывай! Я и так из-за тебя потеряла сон. Вздрагиваю всякий раз, когда к замку подъезжает машина, не принимаю туристов, хотя сейчас самый сезон. Мы в убытке. Но тебя-то это никогда не интересовало!

– Хорошо. Сок так сок. Ты же знаешь, что все куры…

– Что поделаешь…

– Но этот сок каким-то образом оказался в кормушке для кур. Значит, его туда кто-то вылил.

– А ты соображаешь, но это неважно. Если до сих пор полиция не появилась, значит, эта история с курами – случайность.

– Мама, но кто мог случайно зайти в комнату к Татьяне, взять напиток и налить его курам? Тебе не пришло в голову, что этот «кто-то» мог видеть, как мы с тобой ходим в обнимку с пакетом сока по этажам, как мы входили в комнату к русской?

– Чем скорее мы заткнем ей рот – тем лучше. К тому же этот мужчина из Мюнхена бросил ее, понимаешь? И если полиция заинтересуется ее смертью, у меня есть свидетельница. Она подтвердит, что между Татьяной и этим мужчиной был роман, но после их поездки в ресторан он бросил ее. Она взяла и отравилась. Первый раз она только хотела… Но передумала и вылила сок курам, а вот во второй раз… Кстати, у нас же был доктор! Он подтвердит, что видел нашу русскую в непотребном виде, пьяную. То есть у нее была депрессия, и так далее. Мы выкрутимся, главное – чтобы она замолчала! И тогда наше дело будет закрыто навсегда.

– Но сок-то вылила курам не она!

– Знаю.

– А кто?

– Понятия не имею.

– Тогда, может, мы… то есть я снова надену перчатки, чтобы на пакете не остались мои отпечатки?

– Хорошая мысль.

– И все же: кто вынес пакет из ее комнаты?

– Кто-то, живущий в башне, – пожала плечами Лора.

– Значит, кто-то из них знает, что сок был отравлен.

– А ты предлагаешь избавиться и от них тоже? Если они до сих пор молчат, значит, не видят смысла поднимать шум. Мы же инструктировали их в первый день, рассказывали, чем может закончиться для кого угодно ложный вызов полиции: их ожидает большой штраф, в нашей стране с этим сложно. Не думаю, что им захочется отравлять свое романтическое путешествие присутствием полиции и каким-то соком.

– Ты что-то знаешь… Иначе не была бы так спокойна.

– Знаю, конечно. Этот русский ходит к Татьяне. Думаю, он, воспользовавшись тем, что его новобрачная принимает солнечные ванны, отправился в комнату этой шлюхи. Ее в своей комнате не оказалось, он взял сок, хотел его выпить, но передумал. Или его кто-то спугнул. Короче, он каким-то образом оказался на птичьем дворе и вылил этот сок в кормушку для кур, а коробку выбросил в мусорный бак. Думаю, он и не знает о том, что куры сдохли.

– Все, что ты говоришь, – настоящий бред! Может, он и вошел в ее комнату. Но он мог это сделать и до того, как туда явилась с отравленным пакетом ты. Он мог спрятаться – за занавеской, к примеру. Видит: хозяйка замка входит в комнату горничной и ставит в холодильник сок. Он подумал, что это противоестественно. В замке есть кому разносить сок прислуге. И тогда он предположил, что сок отравлен! Чтобы проверить свое предположение, он выливает его в кормушку. Куры умирают. Таким образом, он спас жизнь своей любовнице. Но рассказать кому-то он об этом не может, потому что тогда ему пришлось бы сообщить и о том, что он был в комнате Татьяны. Это означало бы признание в том, что между ними существуют какие-то отношения. Но он – молодожен, проводит здесь медовый месяц. Он не станет поднимать шум. Хотя он предупредит Татьяну!

– Но не предупредил же? Она была у меня только что и упрекала лишь из-за этого мужчины – я, мол, рассорила их. Если бы она знала, что я хотела ее отравить, как ты думаешь, она промолчала бы?

– Вряд ли… Ты поэтому так спокойна?

– У меня нет выбора, Михаэль! И я устала бояться. Поэтому я и сочиняю какие-то нелепые, как тебе может показаться, оправдания, объяснения: чтобы просто жить!

Она потерла сухими тонкими ладонями свое бледное лицо и тяжело, со стоном вздохнула:

– Хотя мне иногда начинает казаться, что я теряю ощущение реальности. Как с этим соком. Ведь, если разобраться, все это чистое безумие! Но я и так уже схожу с ума! Я устала, Михаэль.

– Полагаю, нам следует придумать что-то другое. Хватит с меня этого сока!

– Хорошо. Давай подумаем.

19. «Зоммерберг»

Вся земля между елями была разрыта, пахло густым лесным духом, влажным грунтом, перегноем, хвоей, и все эти запахи, как показалось Михаэлю, перебивал другой, не менее яркий, терпкий, солоноватый на вкус запах крови. Он сидел на поваленном стволе и курил. Взгляд его бродил по выпачканным землей голубым выцветшим джинсам, по проделанным в них еще на фабрике дыркам, и он думал о том, насколько нелепы сейчас эти дырки, вся эта искусственность. Он представил себе, как работницы-швеи пропарывают их ножницами или специальными приспособлениями, и завидовал той простой жизни, которую они ведут. Женщины-портнихи с фабрики встают рано, готовят детям и мужу завтрак, затем спешат на фабрику, где долгие часы проводят за машинкой, потом обедают в фабричной столовой, едят суп и шницели и снова возвращаются на свое рабочее место. И они точно знают, что будет вечером: они вернутся домой, приготовят ужин, проверят домашние задания у детей-школьников, поиграют с малышами, постирают, развесят белье на террасах или во дворах домов, уложат детей спать, посмотрят с мужьями телевизор, затем… Затем их ждет супружеская постель, грубоватые ласки мужей, храп любителей выпить. А если мужья уснут сразу, значит – вязанье или книжка на ночь. Прежде, когда Михаэль задумывался над тем, как живут простые небогатые люди, их жизнь представлялась ему пресной, просто смертельно скучной, а теперь он с удовольствием променял бы свою жизнь на их вариант, упорядоченный и спокойный. Ведь в их тихом существовании нет места для вседозволенности и болезненного зуда, называемого желанием получить все и сразу – как происходит с ним, с Михаэлем. Сознание собственного превосходства сыграло с ним злую шутку!

Полицейские все здесь перерыли. Нашли тело Мати. Что ж, пусть теперь ищут ее убийцу. У них работа такая. И пусть Йохан с его матерью хоронят ее останки. Словом, пусть все идет своим чередом. А он, Михаэль, словно и ни при чем. Ай да Мати!

Он покинул лес, сел в автомобиль и направился к замку.

Дома он первым делом пришел к матери. Рассказал, что видел. Заметил, что она, и без того бледная, просто побелела.

– Забыла тебе сказать, Михаэль. Я предложила Татьяне выйти за тебя замуж. Поэтому будь готов к тому, что она станет задавать тебе кое-какие вопросы.

Брови его взлетели вверх. Этого еще только не хватало! Хотя, с другой стороны, надо же как-то остановить Татьяну. А вдруг она все бросит и уедет в Мюнхен?

– А вдруг она все бросит и уедет в Мюнхен? – вдруг повторила слово в слово его мысль мать.

Михаэля передернуло: он ненавидел этот город, его улицы, даже звук этого названия. Мюнхен! Мюн-хен! Дзынь-дзынь – и все по его больной голове. Там тоже земля пахла кровью. И тротуары, и мостовые, и даже стены домов, мимо которых он проходил тем вечером. Да после всего, что он пережил в Мюнхене, как можно настаивать на том, чтобы он снова взял в руки яд? Хотя кто знал, что человек, которого он отравил, начнет пятиться назад, совсем как та, другая? Людям положено ходить вперед, а не пятиться! Они сами виноваты, что все так получилось! Яд предполагает тихую смерть. Без диких взмахов руками, без крови! Но кровь была. Она вытекла из головы того человека, которого он отравил. Он ударился об угол мраморного камина и разбил затылок. В сущности, стоило выяснить, от чего именно он умер – в результате удара макушкой об острый угол или же от сильной дозы яда? Что еще сильно поразило Михаэля – доверчивость людей. Как можно, видя человека в первый раз, предлагать ему кофе или чай и пить вместе с ним, рассуждая о жизни, философствуя? Да от людей надо прятаться, запираться на замки и в каждом видеть потенциального убийцу! И как хорошо, что он, Михаэль, знает об этом, ведь он-то судит по себе! Предупрежден – значит, спасен. Уж он-то точно ни с кем не сядет пить чай или пиво!

Хотя – а так ли это? А «Красная башня»? Разве не пьет он в компании своих дружков, оставляя свой стакан без присмотра, когда отлучается в туалет? Значит, в это время ему в бокал кто угодно может подсыпать яд! Да та же самая Татьяна, которая всей душой ненавидит его. Ее просто трясет, когда он к ней прикасается. Тело ее покрывается липкой испариной и источает неприятный сладковатый запах. Татьяна боится его – она уверена, что он сумасшедший, от которого можно ожидать чего угодно. И он, зная это, ведет себя с ней распущенно, грубо, требует от нее, как от профессиональной шлюхи, удовлетворения самых низменных своих желаний. И все равно: она нравится ему, эта русская женщина, готовая на все ради денег. Хотя разве дело в том, что она русская? Он знал многих немок, которые и без денег соглашались провести время в обществе его друзей, позволяя им делать с собой все, что угодно. Знал и других, тоже немок, причем престарелых, но еще не угасших. Они отправлялись развлекаться в Турцию, покупая любовь красивых мальчиков-турок. Конечно, проблема не в национальности женщин. Причина в том, что ему нравятся русские женщины, и он ничего не может с этим поделать. Русские женщины красивы, естественны, они такие живые, веселые, эмоциональные. Из них получаются прекрасные преданные жены. Так говорят все мужчины, которых он знает. Почти все они имели дело с русскими женщинами.

– А вдруг она все бросит и уедет в Мюнхен? – повторила Лора Бор, и Михаэль вздрогнул. Нет, такого они не могут допустить! Татьяна не должна покидать пределы замка. Тогда они окончательно потеряют покой да и все свои деньги.

– Ты что-нибудь придумала, кроме яда?

– Можно заставить ее помыть окна, а внизу разбить клумбу и установить металлические заграждения с кольями. Я столкну ее, она упадет, и ее тело просто насадится на металлические колья.

– Это долго. Да и подозрительно – установят ограду, и на следующий же день на нее упадет женщина?

– Можно попросить ее забраться на лестницу, а перекладины подпилить.

– Но тогда полиция легко обнаружит это. Сложно и долго.

– Значит, яд. Михаэль, надо поторопиться.

– Пить хочется, – неосознанно, как ребенок обращается к матери, сказал он Лоре. – У тебя есть что-нибудь?

– Сок, – прошептала она чуть слышно. – Персиковый.

– Мама! – Он вдруг понял весь страшный смысл сказанных ею слов. – Я тебя серьезно спрашиваю!

– В холодильнике стоят бутылки. Это – для нас. А в коробке – для нее. Выпей сок, надевай перчатки и иди.

– Но она же в комнате!

– А я ее позову, велю прибраться в кладовке. Там полно мышей, пусть рассыплет отраву.

Михаэль подошел к холодильнику, достал сок, отвинтил металлическую пробку и сделал несколько больших глотков, потом, вздохнув блаженно, выпил все до конца, прерываясь лишь для того, чтобы перевести дыхание.

– Нет ничего приятнее утоления жажды, – сказал он, кивнув головой и думая о чем-то своем.

– Вот и я о том же. Татьяна на обед съела приличное количество маринованных овощей и свинину. Думаю, она в течение дня будет мучиться жаждой. Вот и помоги ей. Сынок, в последний раз!

– Ладно. Где перчатки?

Саша в своей комнате прослушал пленку и ужаснулся цинизму и жестокости говоривших.

– Изверги! – «Ты что-нибудь придумала, кроме яда?..»

В комнату вошла Катя. Лицо ее сияло.

– Ну что, едем знакомиться с твоей теткой Мартой? Ты еще не передумал взять меня с собой?

20. Мюнхен

Тетка Марта, черноволосая стройная женщина, в брюках и свободном тонком джемпере, встретила Катю с Сашей по-русски радушно, даже пироги испекла. Марте было под пятьдесят, но выглядела она здоровой холеной женщиной – без морщин, без той возрастной печали в глазах, которая, по мнению Кати, уже светилась во взгляде ее матери и тети Оли. Довольная жизнью незамужняя женщина, у которой, как рассказал Саша, был друг, довольно молодой врач-стоматолог. Сама же Марта работала в теплице, снимала двухкомнатную квартиру в небольшом трехэтажном доме на окраине Мюнхена, в тихом зеленом районе. Маленькая кухня с окном, выходящим во двор, спальня и гостиная. Марта накрыла на стол, принесла графин с красным вином, пироги, фаршированные перцы. Усадила племянника с молодой женой напротив себя и сказала со вздохом:

– Жаль, что Лида не дожила до этого дня и не увидела тебя таким счастливым, Сашенька! Не хочу вновь причинять тебе боль, но все равно повторю – она совершила большую ошибку, что не поехала с нами сюда. Она не сидела бы в одиночестве, мы помогли бы ей. А со своими золотыми руками она быстро нашла бы клиентов. Хорошие портнихи везде ценятся. Ну да ладно, не будем о грустном. Я рада, что вы выбрали для медового месяца Германию, да еще и этот чудесный замок. Надеюсь, тебе, Катя, там нравится? Конечно, вся эта роскошь – временная, но для путешествия вдвоем лучшего места не сыскать. Во всяком случае, это лучше, чем разные там Африки или Бермуды.

Катя могла бы и поспорить: она успела побывать с родителями на многих курортах, но решила воздержаться от комментариев. Ей было любопытно послушать родственницу Саши. К тому же она была приятно удивлена, когда оказалось, что он все же не обманывал ее и в Мюнхене у него действительно живут родные. Она ждала, что за столом рано или поздно поднимется тема покупки квартиры или дома, возможно даже, что тетка каким-нибудь образом затронет и более интересную тему – тему денег. Поэтому Катя сидела тихо, как мышка, и ловила буквально каждое слово. Кроме того, ей понравилась сама Марта. С ней было легко, приятно, да и Саша держался так, как вел бы себя, скажем, будь она его матерью. То есть он находился в естественной для себя обстановке. Во всяком случае, теперь Кате будет что рассказать матери по телефону. «Знаешь, у Саши в Мюнхене живет родная тетка, сестра его матери, очень милая женщина, ее зовут Марта».

Катя с удовольствием ела домашнюю русскую еду, хвалила Марту и выражала желание научиться так же хорошо готовить. Марта улыбалась и говорила, что это совсем просто, и, если Катя пожелает, она напишет ей рецепт. Единственное, что не понравилось Кате, – несколько раз Марта и Саша, словно забывшись, начинали говорить по-немецки. Буквально несколько фраз. Но это ее раздражало. Это ставило Сашу и Марту на ступень некой недосягаемости, поскольку Катя не понимала ни единого слова. Она взглядом пыталась дать понять мужу, что это нехорошо, и тот так же взглядом отвечал: мол, извини, забылся.

– Саша говорил, что он знает немецкий на уровне школы, но, по-моему, он поскромничал… – попыталась вставить она, но они словно не услышали.

Зато Катя обратила внимание: когда эта парочка разговаривала по-немецки, лица их немного изменялись, становились тревожно-озабоченными, и что-то трагичное проскальзывало во взгляде Марты.

– Сашина мама тоже хорошо готовила, – как ни в чем не бывало продолжила Марта, заметно оживляясь и стараясь придать своему лицу выражение полной безмятежности. – Особенно ей удавались пирожки с мясом. Если удавалось найти гусиную печень, она готовила паштет, помнишь, Саша? Делала его по всем правилам. Он получался нежным и очень вкусным.

– Но я его никогда не любил и не понимал, что это вы все в нем находите? Мне больше нравился ее винегрет, потому что в нем было много квашеной капусты, да и масло она использовала неочищенное, настоящее подсолнечное, тогда ведь очищенного и не было в продаже, – отозвался он.

Катя понимала, что они произносят все это просто для того, чтобы что-то сказать. Особенно это касалось Саши. Что бы он ни говорил, какую бы чушь ни нес, лицо его было слишком серьезным для пустой болтовни, а в голосе чувствовалось напряжение. Хотя Кате могло все просто показаться.

Сладкий пирог с абрикосами они запивали мятным чаем. Обед подходил к концу, и Катя не представляла, что они будут делать после того, как Марта уберет со стола. Может, Саша распрощается с теткой, и они вернутся в замок? Хотя программа может быть и другой. Возможно, Марта предложит им совершить экскурсию или предпринять поездку к другим его родственникам? Ведь она ясно сказала, когда речь шла о матери Саши: «Она совершила большую ошибку, что не поехала с нами сюда…» То есть в Германию переехали и другие их родственники. Да Саша и сам как-то сказал об этом: «Я – немец! У меня и отец – тоже немец из Поволжья. Многие наши родственники переехали в восьмидесятых годах сюда, а мама почему-то боялась».

Не очень-то веселое занятие – навещать родственников мужа. Накрытые столы, дежурные фразы, искусственные улыбки – кто им Саша, а тем более Катя? Позабытый родственник из России, которого они обязаны встретить, угостить и сделать вид, что помнят не только его, но и его маму, которая по глупости не решилась переехать в Германию.

Размышляя об этом, Катя носила из гостиной в кухню грязные тарелки, улыбалась Марте, двигавшейся по своей квартире куда проворнее ее, успевала бросить взгляд на курившего в кресле Сашу. На какое-то время Катя задержалась в кухне, вызвавшись вымыть посуду, на что Марта заметила, что это сделает посудомоечная машина, но, если Катя хочет помочь, пусть почистит апельсины.

Оранжевый жирный сок стекал по пальцам, в кухне благоухало апельсинным ароматом, и на какое-то мгновение Катя вдруг почувствовала себя вполне счастливой. Почему она так неспокойна? Зачем мучает себя и Сашу приступами ревности? Подозревает его во всех смертных грехах, даже в причастности к криминалу, и отказывается верить в то, что он в состоянии заработать деньги честным образом? А может, все, напротив, очень хорошо? Саша старается устроить их жизнь, занимается вопросом покупки квартиры или дома, советуясь с давно живущей в Мюнхене теткой, хочет продемонстрировать молодой жене свою состоятельность, а она, неблагодарная, треплет ему нервы!

Она разложила апельсиновые дольки на красивом желтом блюде, внесла его в комнату, поставила на стол. И сразу же поняла: что-то произошло. Марта стояла возле окна и курила, а Саши не было. Катя откуда-то уже знала, что его вообще нет в квартире. Почувствовала. Ни в ванной комнате его нет, ни в туалете. Она не смогла бы объяснить – как она это поняла. Словно ей просто стало трудно дышать.

– Где Саша? – спросила она, срываясь на фальцет.

– Он сейчас придет. Я попросила его сходить в магазин за кофе. У меня закончился.

Она лгала, эта Марта! Вероятно, она не так часто лгала, потому что лицо, честное и открытое, выдавало ее. Лицо человека, не умеющего врать. Вероятно, не так уж плохо сложилась ее жизнь, если ей не приходилось прибегать ко лжи как к средству достижения каких-то своих целей. Вот о чем подумала Катя, слизывая сладкий сок с пальцев и чувствуя, как нервы ее напрягаются, а глаза наполняются слезами. «Я больна», – промелькнула отчаянная мысль, и она ужаснулась своему открытию. Саша вышел в магазин, а она уже почти в истерике! Разве так можно? «Не рано ли я вышла из больницы? Не поспешила ли выйти замуж и отправиться за границу? Я не готова к таким ярким впечатлениям, эмоции захлестывают меня, я еще не избавилась от главной своей болезни – ревности».

И тут она вспомнила, что, когда Марта в кухне убирала в буфет сахарницу, на полке стояло несколько банок с кофе. Возможно, они были пусты?

Катя резко развернулась и вернулась в кухню. Подошла к буфету и дрожащими руками открыла дверцу. Вот они – пять банок с кофе. Она открывала их по очереди: и молотый кофе, и растворимый – полный ассортимент. И пахнет он божественно. Что происходит?

Она резко повернулась и встретилась взглядом с застывшей на порге кухни Мартой.

– У вас много кофе! Куда отправился Саша? Скажите мне, прошу вас!

– Я знала, что у меня не получится обмануть вас. Простите, Катя, но Саша попросил объяснить, что у него какое-то срочное дело. Он постарается вернуться поскорее.

– Какое дело? Что вы знаете о его делах?! – Ей показалось, что горло ее сжалось и стало очень узким, еще немного – и она начнет задыхаться. Вокруг были одни предатели! В том числе и Саша. Нет, он – первый предатель!

– Я ничего не знаю о его делах. – Марта даже отступила немного, словно Катя собиралась наброситься на нее. – Правда!

– Вы же его тетка! Разве вам не известно, что Саша собирается покупать здесь квартиру? Он ничего не говорил вам? Не советовался?

Вот сейчас она узнает все! Если тетка не в курсе, значит, Саша все придумал и никакая предполагаемая покупка недвижимости им не планируется. Значит, есть что-то такое, о чем она, Катя, не должна знать.

– Нет. Как же… Советовался. Мы с ним даже просматривали газеты, у нас здесь есть специальные издания о недвижимости. Думаю, вы правы, Саша отправился смотреть какую-нибудь квартиру.

Она опять лгала! Она ничего не знала.

– А вам не кажется противоестественным, что муж не берет с собой жену, чтобы показать ей эту самую недвижимость? Вам не кажется подлым – оставлять свою молодую жену и исчезать, не предупредив ее, ничего не объяснив? Скажите, Марта, вам что-нибудь известно о делах моего мужа? Я прошу вас! Он в последнее время ведет себя как-то странно. Если вы – женщина и на самом деле являетесь родной теткой Саши, тем более я должна вам объяснить, что между нами происходят какие-то непонятные вещи. Вернее, вполне понятные. Мы живем, как вы правильно сказали, в чудесном замке. Да только этот замок, по всем законам жанра, напичкан тайнами. И одна из этих тайн – русская служанка, уборщица, называйте как хотите. Ее зовут Татьяна.

– Да, я знаю. Мне Саша рассказывал.

– Он вам о ней рассказывал! И что же он говорил?

– Ничего. Просто он сообщил мне, что в замке работает русская женщина. Ему кажется, что ей грозит опасность. Но я сказала, чтобы он не вмешивался в отношения между этой русской и ее хозяевами.

– А что вы знаете об этих отношениях?

– Понимаете, у богатых свои причуды, уж мне-то это известно. Я не удивлюсь, если узнаю, что между хозяевами и этой русской существуют определенные отношения, хорошо оплачиваемые. Но это их дело, понимаете? Еще я предупредила Сашу, чтобы он, даже если ему покажется, что ситуация требует вмешательства, не совал туда нос и ни в коем случае не вызывал полицию. Если окажется, что вызов ложный и никакого преступления и в помине нет, ему придется заплатить за ложный вызов кругленькую сумму. Это не Россия, здесь все платное, и с полицией лучше не связываться. Но я знаю Сашу. Он человек, неравнодушный к чужой беде.

– О какой беде вы говорите?

– Это я просто так выразилась. Катя, сядьте, успокойтесь. Ничего не произошло.

– Он бросил меня! Привез сюда и оставил с вами, как маленькую девочку, которая может помешать в его делах! Но я – его жена! И я хочу знать, что вообще происходит и какое отношение он имеет ко всей этой истории с русской шлюхой!

– Почему шлюхой? – искренне удивилась Марта. – Разве можно так говорить о женщине, о которой вы ничего не знаете?

– Я много что о ней знаю, – раздраженно бросила Катя. – Я знаю, что она за деньги спит с сыном хозяйки! Хотя, может, он платит ей и за что-то другое, потому что она требовала у него аж две тысячи евро!

– Да уж, сексуальными услугами здесь столько не заработаешь, – усмехнулась Марта. – Поверьте мне. Но не думаю, что Саша имеет к этой истории какое-то отношение. Послушайте, Катя, может, не стоит все уж слишком драматизировать? Попробуйте взглянуть на ситуацию совсем с другой, более приятной точки зрения. К примеру, Саша готовит вам сюрприз! А как еще он может действовать? Только оставив вас у меня. Он знает: вы – в надежном месте, ничего плохого с вами не случится.

В комнате вдруг резко потемнело. За окнами все стало лиловым, фиолетовым. Катя от такой перемены вся сжалась. Когда же прогремел гром и по стеклу забарабанил дождь, ей и вовсе стало не по себе.

– А что, если вы никакая не тетка Саши? А если вы его родственница, то мне очень жаль, что у моего мужа такие родные. Вы все лжете! Вы издеваетесь надо мной! Смеетесь! Но я не позволю вам это делать! Саша бросает меня и велит задержать здесь подольше, чтобы вы заговорили меня, попытались успокоить? Но у вас ничего не получится! И у него тоже ничего не выйдет! И если вы увидите его, передайте: я очень сожалею о том, что связалась с ним! Да! – крикнула она. – Так и передайте: я жалею, что познакомилась и связалась с ним. Я поспешила, с его помощью я просто хотела забыть другого мужчину! Да, так и скажите! Я хочу, хочу причинить ему боль – такую же, как он причиняет мне. Я застала его! – слезы душили ее. – Я застала его в комнате этой Татьяны! Она была раздета. Возможно, они прежде были знакомы, не знаю. И он не случайно привез меня в этот проклятый замок! Вы покрываете его, значит, и вы такая же, и вся ваша семья – тоже!

Она бросилась к двери, но Марта успела схватить ее за руку и остановить.

– Катя, вы не должны этого делать! Ну куда вы сейчас пойдете? Вы же не знаете ни языка, ни города, да и денег у вас, наверное, нет.

– Деньги у меня есть. И я знаю, куда поеду. Не смейте прикасаться ко мне! – взвизгнула она, пытаясь отцепить руку Марты от своего локтя. Но женщина держала ее крепко. И тогда Катя ущипнула Марту. Та от боли вскрикнула. Катя ожидала реакции, думала, что Марта набросится на нее и ударит. Но та, напротив, отошла, пропуская ее в переднюю. Позволила уйти.

Сбежав вниз по лестнице, Катя выскочила на дорогу и замахала руками, пытаясь остановить машину. Откуда-то она знала, возможно, Саша ей говорил, что здесь не принято останавливать частные машины, поэтому спустя несколько минут она немного успокоилась и стала выискивать глазами такси. Белые, с шашечками, они почему-то не появлялись. Да и частных машин было не так уж много. Роскошные, чистые авто проплывали мимо нее, и она ловила на себе взгляды сидевших за рулем мужчин и женщин. Конечно, на Катином лице было написано, что она – неблагополучна, у нее что-то стряслось, она проблемна и даже опасна. Ей было стыдно за это состояние. Как бы ей хотелось тоже сидеть вот так, за рулем «Мерседеса» или «Рено» и, с равнодушным видом глядя из салона своего авто, катиться по каким-то своим, женским и не очень-то серьезным делам, чувствуя себя защищенной от всех и вся! Но она – в чужой стране, не знает языка, и вообще она не понимала, что с ней происходит: куда она попала, во что вляпалась? Единственное, что у нее было, – деньги. Наличные. В достаточном количестве, чтобы снять номер в отеле, прокормиться, а главное – купить билет на самолет и вернуться в Москву, к маме. Но для начала было бы неплохо увидеть Сашу и высказать ему все, что она о нем думает. Катя была уверена, что он в замке, у этой русской, иначе не сбежал бы от нее таким предательским образом, не предупредив, ничего не объяснив, словно она недостойна знать правду, которую он так тщательно скрывал от нее и ради которой приказал лгать Марте. И кто такая Марта? Женщина, которая каким-то образом связана, возможно, с деньгами, вдруг появившимися у Саши, у этого нищего провинциала: работника или пусть даже владельца автомастерской! Что он задумал, заманив Катю в Германию? Если у него были здесь дела, то зачем понадобилось впутывать в них Катю? Он мог бы спокойно отправиться сюда один, после того как они совершили бы свадебное путешествие по Франции, Испании или Италии, как советовали родители. Хотя что он сказал бы ей о том, куда собирается ехать? Покупать квартиру за границей? Но все равно встал бы вопрос денег – откуда они у него? А что, если он и приехал-то сюда именно за деньгами? Если ему просто-напросто на голову свалилось наследство и этот счастливый момент совпал с его женитьбой? Но тогда почему бы ему не рассказать об этом жене? Он решил скрыть от нее все? Но тогда непонятно, зачем же ему демонстрировать свою состоятельность, он мог бы утаить и этот факт!

Поблизости остановилась машина. За рулем сидел полный мужчина в белой майке и синей джинсовой кепке. Лицо его, показавшееся за плавно опускающимся стеклом, было серьезным. Он что-то сказал ей по-немецки. Катя пожала плечами. Она вымокла и теперь стояла на обочине дороги – жалкая, мокрая, плачущая, растерянная, с поднятой рукой. Катя быстро опустила руку. Оказывается, она и не заметила, что подняла ее в надежде все же увидеть проезжающее мимо такси.

Мужчина, вероятно, пытался спросить ее, куда ей нужно, он правильно истолковал ее положение – иначе зачем ей было сигналить?

– Замок «Зоммерберг». Это рядом с Раушенбургом. Ра-у-шен-бург, – повторила она по слогам. – Замок «Зом-мер-берг», понимаете? У меня есть деньги. Мани! Евро. Прошу вас!

Он придвинулся к окну и распахнул дверцу машины. Катя почувствовала, как из салона пахнуло теплом, запахами леса и цветов. На зеркальце заднего вида покачивался пошловатый картонный ароматизатор. Она, не раздумывая, села, понимая, что рискует, усаживаясь в чужую машину. Не в такси. На всякий случай она, захлопнув дверцу, попыталась вновь открыть ее – получилось. Значит, блокиратора на замке нет. Хотя что она может знать о блокираторах и прочих приспособлениях, с помощью которых водитель может запереть свою пассажирку – потенциальную жертву?

Разразилась настоящая гроза с раскатами грома, вспышками молний. Деревья на обочинах дороги шумели и раскачивались так, что становилось страшно.

Мужчина что-то сказал, посмотрел на Катю, но, не дождавшись ответа, включил музыку. Это был Моцарт, какой-то трогательный концерт для клавесина с оркестром. И она поняла, что этот иностранец, немец, сжалившийся и подобравший ее на дороге, решил таким образом немного ее успокоить. В душе она поблагодарила его за великодушие.

Они ехали молча. Время от времени толстяк отвечал на телефонные звонки. Голос у него был мягкий, сочный, приятный. Катя представила себе его семью – жену и почему-то двоих детей-подростков, мальчиков, теплый дом, стол, кофейник, окно с белыми кружевными занавесками. По стеклу льется дождь, на столике рядом с креслом горит лампа. У всех – нормальная, спокойная жизнь. И только она, Катя, сидит в машине с чужим человеком и едет, сама не ведая куда. Откуда ей знать, в Раушенбург ли ее везут или в какое-то совершенно другое место?

Через час ее спросили знаками, энергично двигая правой рукой у губ, не хочет ли она есть. Что ж, законный вопрос. Во всяком случае, появилась надежда, что она все же оказалась не в машине какого-нибудь маньяка. Вряд ли преступник стал бы останавливаться у заправки и предлагать ей гамбургер в «Макдоналдсе». Она согласилась. Чтобы размять ноги и посмотреть, как этот толстяк будет себя вести в кафе. Оказалось, его там знали – он поздоровался с парнем на кассе. Чувства голода не было, она плотно угостилась у Марты, но гамбургер съела в два счета и колу выпила. Сходила в туалет, вернулась, села в машину, и они двинулись дальше.

Горечь обиды вылилась слезами. Катя рыдала, вытирая нос бумажными носовыми платками. Мокрые комочки выбрасывала в окно. Когда она его открывала, в салон врывался шум, проникали и запахи дождя. Ее спрашивали, вероятно, о причине этих слез, но она понимала, что объяснять что-либо бесполезно.

– Меня муж бросил! Предал, – говорила она в пространство, даже не поворачивая головы в сторону водителя, словно он был неодушевленным предметом. – Он изменил мне! Привез сюда, а сам исчез. У него какие-то дела. Не понимаю, что я-то делаю здесь? Вот приеду в замок, соберу вещи и попрошу Курта отвезти меня в аэропорт. Обратно в Мюнхен. А вам я обязательно заплачу, у меня есть деньги, – она икала и плакала, сотрясаясь всем телом. А еще ей было стыдно перед этим незнакомым мужчиной за свой ужасный вид.

Когда показались знакомые улицы Раушенбурга, Катя немного успокоилась. Проезжая мимо пивной «Красная башня», она вдруг дернулась, словно хотела попросить водителя остановиться, и он, похоже, понял ее: припарковал машину к самому входу.

– Я сейчас. Подождите, – она жестами объяснила ему, чтобы он никуда не уезжал. Он вторым и третьим пальцами правой руки показал бегущие ноги: мол, может, я пойду с тобой? Она пожала плечами: не знала, как лучше поступить. Потом все же согласилась. Толстяк вылез из машины, и они вошли в пивную. Но Саши там не было. Как не было, впрочем, перед «Красной башней» и арендованной им в замке машины.

Вернувшись в машину, Катя поняла, что слезы иссякли. Голова болела, в ней раздавался болезненный гул, глаза щипало от высохших слез, даже глотка болела от саднящих судорожных всхлипов. Что она будет делать, если Саша окажется в башне? А он там, там!

Густой дождь обволакивал замок, его серо-фиолетовые очертания тонули в черноватом пунктире стены, и это призрачное, киношное, нереальное здание становилось все больше и больше похожим на кошмарный сон, в котором главным и неотвратимым было одно – одиночество. Катя снова была одна, она искала единственного человека, кому хотелось верить, которого она желала любить и на кого могла бы опереться. И все же она чувствовала, что он где-то совсем рядом: стоит сделать несколько шагов, открыть дверь – и она увидит его.

Машина плавно спустилась по дороге на смотровую площадку, затем нырнула под каменный мост и подъехала к самым воротам замка. Сердце Кати защемило, когда она увидела рядом с автомобилем Курта ту самую машину, на которой они не так давно ездили с Сашей в Мюнхен. Значит, интуиция ее не подвела и Саша, действительно бросив ее у Марты, вернулся в замок! Надо ли сомневаться, ради кого он совершил этот марш-бросок, это предательство?

Катя все еще продолжала сидеть в машине, словно не решаясь выйти в дождь, в неизвестность, окунуться в то зло, что было уготовано для нее за стенами замка. Наконец, понимая, что следует как-то действовать – ведь даже для того, чтобы забрать вещи, ей все равно надо будет покинуть этот гостеприимный автомобиль, теплый салон, распрощаться с дружелюбным и, к счастью, немногословным водителем, – она достала деньги и протянула их ему. Посмотрела в глаза человеку, который с таким пониманием отнесся к ее беде и привез ее сюда, и вдруг поняла, что он что-то говорит ей. Его слова, как и сам звук его голоса, тонули в шуме дождя, в биении ее сердца. Он отказывался принимать у нее деньги. Но почему? В его взгляде читалось сочувствие и желание помочь. Он, этот взрослый и серьезный немец, просто так помог ей – не ради денег. Она взяла его за руку и крепко сжала – в знак благодарности. Он мягко провел сухой и теплой ладонью по ее руке и подбодрил взглядом: мол, иди и ничего не бойся, все будет хорошо.

– Спасибо вам!

Она вышла из машины, быстро добежала до ворот, резко обернулась и помахала водителю рукой: прощайте!

В замке она ориентировалась отлично. Поднялась по многочисленным лестницам, добралась до башни, ворвалась в свою комнату. Конечно, Саши там не было. Решив, что собрать вещи она всегда успеет, Катя спустилась вниз и, стараясь не производить много шума, тяжело дыша, быстрым шагом приблизилась к двери, ведущей в комнату Татьяны. В замке было, как всегда, очень тихо. Удивительно, пронеслось у нее в голове, почему хозяйка отказалась принимать других туристов? Поведение Лоры Бор так не похоже на манеры деловитых, экономичных немцев. Может, ей вообще деньги не нужны? Но тогда можно было вовсе отказаться от туристов.

Она остановилась перед дверью и прислушалась к доносившимся из комнаты голосам. Конечно, один из них принадлежал Саше, другой – ненавистной Татьяне! Что же это – он бросил свою жену, чтобы побеседовать в спокойной обстановке с любовницей? Неужели эта старая вешалка на самом деле его любовница?!

– Я не могу так. Почему я должна тебе верить? Это все слишком рискованно, опасно. Да и вообще, все это чушь, – говорила Татьяна капризным тоном, чуть ли не хныча. Жаль, не было слышно, что отвечал ей Саша. Но это был его голос, Катя не сомневалась! Он, по-видимому, стоял где-то у окна, поэтому его слова доносились в виде обрывков нечетких полутонов, причем его голос был, как показалось Кате, просящим, неуверенным. О чем он ее просил? О любви? И что в этой пошлой связи могло быть опасным? То, что он, недавно женившийся мужчина, решил изменить молодой жене, которая, узнав об этом, может его бросить, и тогда – прощай Москва, тихое и уютное семейное гнездышко, перспективы? Но разве он не рисковал, оставив Катю у Марты? Не предполагал, что она может не согласиться дожидаться его до второго пришествия? Неужели он еще не понял, что у Кати тоже есть характер и она никому не позволит так поступать с собой?!

– Нет, я так не могу. Столько всего вытерпеть! Говорю же, все это лишь твои предположения. К тому же я боюсь, понимаешь? Элементарно боюсь! А ты, Саша, слишком впечатлительный.

Они разговаривали, как старые знакомые. Интересно, они одеты или лежат в постели?

Катя взялась за ручку двери и потянула ее вниз. Дверь открылась. Она вошла.

21. «Зоммерберг»

Лора Бор проснулась от страшного крика наверху. Кричала, судя по всему, Татьяна. Лора накинула халат и выбежала из спальни, бросилась к Михаэлю в комнату, включила свет и разбудила его.

– Слышишь? Подействовало! Ты готов?

Михаэль закрыл глаза ладонями, отвернувшись от лампы.

– Мама, что случилось?

Но по его испуганному виду она догадалась, что он ломает комедию. Сейчас сын попытается сделать вид, что он ничего не понимает, впервые слышит о том, что они вместе придумали и выполнили. Он предаст ее, потому что ее сын – негодяй, преступник, трус, наконец! И виновата во всем этом только она сама, Лора, его мать, которая всегда и во всем потакала ему, всегда позволяла поступать только так, как он желает, и, в конечном счете, вырастила из него законченного эгоиста, человека без принципов, негодяя.

– Разве ты ничего не слышал?

– Нет. Я же спал…

Михаэль сел на постели и поджал ноги, опустил подбородок на острые колени, и Лора подумала, что, несмотря на свой далеко уже не детский возраст, Михаэль носит смешную, нелепую, в жирафах и слониках пижаму. Где он только нашел детскую пижаму такого огромного размера?! Сам купил или это подарок какой-нибудь очередной подружки?

– Михаэль, я пока еще в своем уме! Я только что слышала крик. Женский крик. Это кричала она, понимаешь? Татьяна. – Лора перешла на шепот: – Подействовало! Она выпила сок, яд, у нее начались боли. Видимо, нестерпимые, потому что ее вопль был страшным. Немного подождем и пойдем, посмотрим…

Лора достала из кармана халата пачку сигарет, закурила.

– Ты помнишь, что нужно говорить?

– А что надо говорить? Я все никак не проснусь.

– Да на твоем месте любой бы уже проснулся! Слушай меня внимательно. Итак. Если тебя спросят, что ты знаешь о Татьяне, скажи: она была хорошей работницей, служит у нас уже давно, мы привыкли к ней и очень сожалеем о случившемся. И прежде за ней ничего такого не замечали.

– В смысле?

– Ну… она никогда прежде не пыталась покончить с собой, всегда была уравновешенной, производила впечатление взрослой, серьезной женщины. Что касается ее личной жизни: да, в последнее время все в замке заметили, что у нее произошли кое-какие изменения – появился друг. Из Мюнхена. Она не скрывала этого, сказала, что у них серьезные намерения. Но потом, по всей видимости, этот мужчина ее бросил. Иначе как объяснить тот факт, что он внезапно исчез? Скажи, что ты видел ее плачущей. Она стала рассеянной, ходила с заплаканным лицом. Но никто и подумать не мог, что все может так плачевно кончиться. Ты понял, Михаэль, что следует говорить?

– Да все я понял, – отмахнулся он. – Ну что, так и будешь здесь курить?

– Идти туда еще рано. Я понимаю, Михаэль, что мы с тобой совершили страшное преступление, но ты сам виноват: ты все это заварил! Может, у нас с тобой изменятся отношения и ты станешь презирать меня за это предложение, но все, что мы сделали вместе, – все это ради тебя. Чтобы тебя не посадили! Я не переживу, если мой сын окажется в тюрьме!

– Да никто ничего не докажет. К тому же не забывай, что нашли тело Мати…

– В этом наше спасение. Если Татьяна… если ее уже нет, значит, мы в безопасности. Господи, как же тихо! Мне жаль, мне правда жаль, что она так мучилась… И так закричала. Знаешь, я никогда не забуду этот крик. Никогда! Ну что… пойдем? Вставай, надо бы тебе одеться, сынок. Господи, как же мне тяжело! Знаешь, когда все закончится, я отпущу тебя. Ты сможешь поехать куда захочешь, я дам тебе денег. Ты должен будешь отдохнуть, забыть весь этот кошмар. А осенью, когда наберешься сил и поймешь, что чувствуешь себя хорошо, вернешься в университет.

Она говорила что-то еще, представляя себе новую жизнь – без страха, нормальную человеческую жизнь, наполненную покоем, умиротворением.

Михаэль натянул джинсы и свитер, и они вместе с матерью вышли из спальни. Лора чувствовала, как немеют ее ноги и почему-то становится трудно дышать. Что это с ней? Страх? Да. Он уже давно жил в ней, но только теперь, словно опухоль, налился черной ядовитой кровью и спрятался где-то в области груди.

Дверь в комнату Татьяны была распахнута. Лора увидела сидевшего на стуле за столом Сашу. Он курил. Она, увидев его сигарету, машинально полезла в карман – за своей пачкой.

На кровати лежало тело, прикрытое с головой простыней. Лора сделала удивленное лицо. Михаэль прислонился к дверному косяку и тяжело вздохнул.

– Хорошо, что вы пришли, – сказал Саша по-немецки, обращаясь к Лоре Бор. – Я услышал крик, прибежал и увидел, что она корчится на постели. Через пару минут она перестала дышать. Судя по всему, Татьяна отравилась. Видите, стол весь липкий, она что-то разлила. Сначала она пила коньяк. Вернее, не так. Сначала она писала письмо мужчине из Мюнхена, помните, к ней приезжал один? Совсем недавно. Нам с женой было скучновато, и мы немного понаблюдали за Татьяной. Да она от нас ничего и не скрывала, поделилась: сказала, что собирается выйти замуж за Томаса. Думаю, между ними что-то произошло. Хотя и так понятно, что… Бросил он ее! Это ясно, я хочу сказать – из письма. Вот видите, что она пишет: «Дорогой Томас, очень жаль, что все так получилось. Я надеялась, что мы будем вместе, но ты решил иначе». Получается, что он ее бросил. Сначала она пила коньяк, видите бутылку? А потом приняла какие-то таблетки вероятно. Хотя я их не нашел. Но не от коньяка же все это произошло!

Саша хотел было взять в руки коробку с остатками сока, стоявшую на столе, но потом, взглянув на Лору, сказал извиняющимся тоном:

– Думаю, я не имею права ничего здесь трогать. А вдруг коньяк был отравлен?

Он так быстро говорил, что Лора устала его слушать. Однако он сказал, к ее удивлению и радости, все то, что она и хотела от него услышать. Какой чудесный свидетель! Нарочно не придумаешь! А она и не подумала о том, что если Татьяна закричит, она разбудит и других обитателей замка. Лора почему-то была уверена в том, что действие яда произойдет мгновенно, как было раньше, с тем человеком. Может, яд подействовал на эту русскую медленнее потому, что она была пьяна?

– Она точно мертва? – спросила Лора, медленно приближаясь к телу.

– Да, она, к сожалению, умерла. Моя жена приняла снотворное и, слава богу, ничего не слышала. Она пока ничего не знает. Представляю себе, что с ней будет, когда она узнает о случившемся!

– А вы неплохо говорите по-немецки, Александр, – произнес вдруг все время молчавший, совершенно белый Михаэль.

– Я – немец, – бросил Саша через плечо.

– А ваша жена? – зачем-то спросила Лора, словно это действительно ее интересовало.

– Катя – русская. Я думаю, Лора, что необходимо вызвать полицию.

– Да… Да, конечно. Просто мне немного не по себе… сами понимаете! К тому же нехорошо, что она решила покончить с собой в моем замке.

– Не переживайте, туристов-то здесь, кроме нас с Катей, нет. Попросите полицию, чтобы они не распространяли информацию о самоубийстве вашей горничной. Хотя это уже не мое дело, так? Полагаю, вы сами отлично знаете, что делать.

Лора достала телефон и набрала номер полиции.

– Это Лора Бор. В замке произошло несчастье… Погибла одна моя работница. Русская. Думаем, что это самоубийство. Хорошо, я жду вас.

Она отключила телефон, сунула его в карман, потом, спохватившись, что она в халате, сказала:

– Мне надо переодеться. Михаэль, Александр, вы побудете здесь?

– Пусть Михаэль останется, а я пойду к Кате. Вдруг она проснулась, а меня нет? Испугается еще.

– Но почему здесь должен оставаться один я? – возмутился перепуганный Михаэль. – Я с тобой, мама! А он пусть идет к себе. Куда эта русская денется-то? Она же мертвая!

Лора увидела, с каким презрением русский турист взглянул на ее сына. Конечно, ее сын трус, это бросается в глаза. Но Михаэль хотя бы на несколько минут мог бы, дурачок, остаться в комнате, чтобы забрать, а потом уничтожить коробку с соком. Она увидела ее сразу же, как только вошла. Да. Именно та коробка. Но и русский тоже видел ее, даже чуть не взял ее в руки. Вовремя опомнился. И если эта злосчастная упаковка вдруг исчезнет, русский заметит это и скажет полицейскому. В этом случае лучше на время оставить покойницу в одиночестве. Мало ли кто может войти в комнату и взять пакет с остатками сока?

Этот русский, Александр. Почему ей кажется, что она уже когда-то видела его? Причем обстоятельства этого знакомства сейчас, когда память отказывала ей, ассоциировались у Лоры с чем-то неприятным, саднящим, доставлявшим ей неприятные ощущения вплоть до тошноты.

– Хорошо, Михаэль, идем, – Лора взяла себя в руки. – Как бы там ни было, но не каждый может оставаться наедине с покойником. Не у всех же нервы железные! И вы, Александр, тоже идите. У вас – жена. Через несколько минут прибудет полиция. Все равно все в замке проснутся. Какой кошмар! Просто не верится!

Они вышли из комнаты втроем. Но уже через пару минут Лора вернулась, взяла коробку, принесла ее в свои апартаменты и, вылив остатки сока в унитаз, принялась резать картон ножницами, рвать его, уничтожать, после чего сунула ворох истерзанных обрывков в холодный камин и подожгла. Вот и все! Единственная улика уничтожена. Теперь можно спокойно встретить представителей закона. Главное, чтобы Михаэль не подвел, у него-то нервы совсем расшатались, да и выглядит он неважно. Только бы он не сорвался! И не напился.

Полицейские прибыли без воя сирен. Поступил сигнал, на него требовалось отреагировать. Так, во всяком случае, подумала Лора Бор, наблюдая из окна своей комнаты за тем, как к замку подъезжает полицейская машина. Это в кино не обходится без мигалок и сирен, в реальной жизни все страшнее, натуральнее, и даже эта ночная тишина кажется зловещей, словно не Лора Бор отравила свою русскую горничную, а некто неизвестный – настоящий преступник.

– Меня зовут Мартин Альбет, я – комиссар полиции, фрау Бор. Это вы звонили по поводу смерти вашей русской работницы?

– Да, господин комиссар. – Лора куталась в теплую длинную кофту. Она встретила Альбета у ворот замка. От страха у нее стучали зубы. Ей казалось, что эта ищейка по запаху определит, кто убил русскую. Несмотря на глубокую ночь, комиссар выглядел довольно бодро. К тому же он неприятно поразил Лору своим спокойным, даже безмятежным видом. Конечно, ему-то что переживать, ведь это не он совершил убийство! Вот отработает положенные ему часы, вернется домой, его встретит жена, приготовит ему чай… Лора тряхнула головой. О чем она думает в такую минуту?

– Где находится тело? – спросил комиссар Альбет, задрав голову и в немом восторге рассматривая башню замка. – Даже не верится, что в вашем замке, фрау Бор, произошло такое несчастье. А может, ваша русская жива? Я слышал, ее звали Татьяной, она была любительницей выпить. Во всяком случае, ее часто видели в пивной «Красная башня».

– Вы удивляете меня, господин комиссар! Прошло всего несколько минут с тех пор, как я позвонила вам и сообщила о несчастье, вы здесь – и уже рассказываете мне о вредных привычках моей русской работницы? Потрясающе!

Произнеся последнее слово, она услышала, как клацают ее собственные, точнее, искусственные зубы. Плечи ее сжались, да и вся она словно уменьшилась в размере, подобралась, съежилась.

– Она в своей комнате. Пойдемте, я покажу, господин комиссар.

Быть может, впервые Лора Бор поднималась по ступеням своего замка в таком убийственном настроении. Подумалось: в таком же состоянии находятся, вероятно, узники, влекомые на казнь.

Перед дверью Татьяниной комнаты Лора на несколько секунд задержалась, словно собираясь с духом, потом все же открыла дверь и впустила комиссара. В коридоре уже толпились заспанные, в домашней одежде обитатели замка. На ступеньках лестницы, ведущей в башню, стоял, обнимая свою молодую жену, русский турист. И зачем она только согласилась оставить их в замке? Но он так просил, умолял, говорил, что давно мечтал провести медовый месяц именно здесь. И она сдалась. Хотя понимала, что им предстоит нелегкое время. Если они с Михаэлем решатся избавиться от Татьяны, то лучше иметь поменьше свидетелей поблизости. Но, с другой стороны, если в замке нет туристов, то зачем тогда обслуга? Ведь все очень любят считать чужие деньги!

– Это здесь, – она отступила, пропуская комиссара вперед.

Мартин Альбет прошел вперед, Лора – за ним. Полицейский резко повернулся и вдруг словно навис над ней – маленькой и хрупкой женщиной, – скрестив руки на груди и поджав губы.

– Где же тело? – спросил он устало.

22. Раушенбург

Йохан стоял в тускло освещенном коридоре морга и не хотел верить в то, что ему говорили. Врач ли, эксперт – он не знал, – словом, человек в забрызганном кровью халате, то и дело поправляя на огромном мясистом носу очки в золоченой оправе, сухим тоном, каким обращаются к идиотам или к людям, не желающим понимать сказанное, в который раз повторял, что тело Матильды Эш они выдать пока не могут, поскольку требуется проделать еще ряд экспертиз. Это означало следующее: вернувшись домой, он скажет матери, что похороны придется отложить. Хотя поймет ли она его? Ведь за последнее время она сильно изменилась, вела себя так, словно Мати жива. Это пугало Йохана. Произошло то, чего он больше всего боялся, – мать не выдержит, рассудок скоро откажется повиноваться ей. Хотя время от времени она все же возвращалась в нормальное состояние. Единственный вопрос, который ее волновал: когда же выдадут тело Мати? В такие минуты у Йохана появлялась надежда на то, что эти просветления рано или поздно вытеснят болезнь. Но потом, обычно к вечеру, у нее вновь наступало помутнение рассудка, и Кристина принималась ходить по дому, ругая загулявшую дочь и обзывая ее самыми последними словами.

– Уже несколько дней тело моей сестры находится у вас. Неужели за это время вы не могли проделать все необходимые экспертизы? Что же, вы до сих пор не знаете, каким образом была убита моя сестра? – Он задал этот вопрос эксперту в свой первый визит в морг.

– Отчего же? Знаю! Ваша сестра, молодой человек, скончалась от черепно-мозговой травмы. Другими словами, кто-то сильно ударил ее по голове тупым предметом. После смерти ее лицо было сожжено серной кислотой. Больше я не имею права ничего сказать. Вы все узнаете от комиссара Альбета.

Йохан, будучи в полиции, сильно нервничал. Он откуда-то знал, чувствовал, что комиссар сообщит о его погибшей сестре нечто такое, что он уже не сможет рассказать матери. Так и случилось. Комиссар сказал, что Мати, возможно, была изнасилована. Хотя не исключается, что она имела близость с мужчиной незадолго до смерти. Понятное дело: ни один мужчина не смог бы упустить случая переспать с Мати, в том числе и тот, кто видел ее последним.

Но этот разговор состоялся еще до того, как он услышал от эксперта о каких-то дополнительных экспертизах.

– Вы снова собираетесь отправить меня к комиссару? – Йохану все это уже надоело. – Вы поймите, пока мы не похороним Матильду, моя мать не успокоится! Она и так уже умом тронулась – бродит по дому и разговаривает с Мати! Она должна увидеть ее в гробу, грубо говоря, и понять, что Мати больше нет. Мы все устали от этой неопределенности. Что еще можно узнать нового, что помогло бы найти убийцу? Я не понимаю!

Но эксперту было, судя по всему, глубоко наплевать на переживания Йохана и его матери. И еще: Йохан вдруг подумал, что от него что-то скрывают.

– Скажите, вашей сестре удаляли аппендикс? – вдруг спросил эксперт и снова поправил на носу свои роскошные очки.

– Да, я уже говорил. Можете проверить в клинике, операцию ей делали здесь, в Раушенбурге. Если понадобится, я найду в документах Мати выписку.

– Да я так и знал. А еще какие-нибудь приметы? Может, вспомните? Родинки, родимые пятна, какие-то дефекты, особенности…

– Не знаю. Конечно, мама может быть в курсе этих подробностей, но ее сейчас лучше не тревожить, если это, конечно, возможно.

– Ваша сестра… Не происходили ли с ней какие-нибудь несчастные случаи с большой кровопотерей?

Был шрам под коленом, она упала с лестницы, давно.

Йохан не понимал, что общего может иметь несчастный случай с ее смертью – убийством. Предположим, он имел место, но при чем здесь это, ведь Мати погибла в прошлом году?

– Я не понимаю! Не помню… Но, может, мама знает?

Он снова переадресовал вопрос матери. И получалось, что он о Мати не знает вообще ничего, кроме того, что было известно всем: у нее были мужчины, она вела беспутный образ жизни и трагически погибла. Все. Ему даже перед этим неприятным экспертом вдруг стало стыдно.

Но уместно ли в стремлении каким-то образом оправдаться рассказывать о Мати то, что он знал на самом деле, как брат, как человек, который много лет жил с ней под одной крышей? О том, какой она была, что любила, как нежно относилась к Йохану и матери, умела прекрасно готовить, мило пела, смеялась, сладко спала, подложив ладонь под щеку? А еще она пахла очень хорошо: чистотой, теплом, как цветок.

Он вернулся домой в дурном настроении. Мать он обнаружил в спальне. Та спала, укрывшись теплым пледом. За окном гремела гроза, Кристина, видимо, испугалась. На тумбочке рядом с чашкой с водой лежала упаковка снотворного. Йохан пересчитал их – не хватало двух, все правильно, одну она выпила вчера, тоже перед сном, другую – сегодня. Бедная мама!

Йохан пошел в кухню, достал из холодильника холодную курицу, бутылку пива. Из головы не выходили странные вопросы эксперта. Какая же противная у него рожа! Он явно ненормальный, раз выбрал себе эту професию. Иметь дело с мертвыми людьми. Потрошить их, как кур…

Йохан вдруг с отвращением отодвинул тарелку, затем, подумав немного, выбросил недоеденную курицу в мусорное ведро, вымыл посуду и поужинал печеньем с джемом.

Телефонный звонок заставил его сердце забиться быстрее. Нервы совершенно развинчены, еще немного, и он тоже станет заговариваться и искать по дому живую Мати. Только этого не хватало!

Звонил комиссар Альбет.

– Господин Эш, нам необходимо встретиться. Я буду у вас через полчаса.

– Что-нибудь еще узнали о Матильде? – Йохан не мог не задать этот вопрос, он не желал еще целых тридцать минут маяться в неведении.

– Да, конечно, это касается вашей сестры. Вот только не уверен, что новости порадуют вас. Хотя как на это посмотреть…

23. «Зоммерберг»

– Где тело? – уже более раздраженным тоном повторил комиссар Альбет.

– Да вот же оно… – Лора обошла комиссара и остановилась перед кроватью, на которой еще недавно лежал прикрытый простыней труп Татьяны. – Господин комиссар… она лежала здесь! Вот на этой кровати, прикрытая белой простыней!

Сказав это, Лора оглянулась в надежде увидеть тех, кто был свидетелем того, что на кровати действительно лежало тело ее мертвой русской служанки. Но и Михаэль, и Александр оставались за дверью, в холле.

– Это могут подтвердить и мой сын, Михаэль, и один из моих гостей – Александр, русский турист.

И снова – прилив тошноты и физической боли в области сердца. Да что, черт возьми, происходит и куда же подевалось тело Татьяны!

В эту минуту в комнату вошел Александр. На его руке почти повисла бледная, но с горящими глазами молодая женщина.

Комиссар Альбет взглянул на эту пару с любопытством. Русские туристы. Он много повидал их на своем веку – по роду службы ему приходилось сталкиваться с ними в основном как со злостными нарушителями спокойствия (пьяные драки в «Красной башне», вождение транспортных средств в нетрезвом состоянии, ночные гуляния с песнями по спящему Раушенбургу). Хотя бывало и такое, что хозяева пансионов, где останавливались русские туристы, сами просили отпустить их разгулявшихся гостей и замять мелкие скандалы, чтобы не потерять клиентов. Как бы там ни было, но к русским в Раушенбурге в целом относились хорошо, им многое прощалось уже хотя бы потому, что все они приезжали сюда, чтобы тратить деньги и веселиться. Русские клиенты всегда были щедры на чаевые и постоянно за все переплачивали. К тому же особенно ценились русские женщины, считавшиеся красивыми и перспективными в смысле брака. Хотя эти браки впоследствии доставляли куда больше хлопот, чем русские туристы. Разводы, опека над детьми, отсуживание имущества…

– Моя фамилия Миллер. Александр Миллер, – представился Александр комиссару.

– Вы неплохо говорите по-немецки, – не без удовольствия заметил Альбет. – Где-нибудь практиковались?

– Я – немец. Мои родители немцы из Поволжья.

Лора Бор вдруг почувствовала, что в голову ей бросилась кровь. Она уставилась на Александра уже совсем иными глазами.

– Скажите, господин Миллер, вы видели в этой комнате на кровати тело женщины… русской женщины по имени Татьяна? Назовите, кстати, фамилию этой вашей русской! – обратился он к Лоре.

– Татьяна Полозова, – отчеканила Лора, не сводя взгляда с Саши. – Татьяна Георгиевна Полозова.

– Хорошо, так и запишем. Ложный вызов, уважаемая фрау Бор. Никакого тела здесь нет! Или, быть может, мне следует заглянуть под кровать?

– Тело есть, господин комиссар, только оно не здесь, а в совершенно другом месте, – вдруг сказал Александр, и его жена, отпустив его руку, отошла в сторону и уселась на свободный стул возле окна. В комнате стало тихо, если не учитывать мерный шум дождя. В дверях толпились люди с заспанными лицами, кутавшиеся в кофты и халаты, некоторые и вовсе были в пижамах, и всем любопытно было узнать, что же произошло в замке: кто кричал? И что здесь делает комиссар полиции?

Помощник комиссара по просьбе Альбета попросил их разойтись и не мешать. Люди нехотя покинули коридор. Дверь плотно закрыли, в комнате остались, помимо представителей закона, Лора Бор, Михаэль и пара русских туристов. Комиссар Альбет уселся за стол и аккуратно разложил перед собой большой толстый блокнот, ручку, пачку сигарет и зажигалку.

– Что ж, приступим к делу с самого начала. Итак, фрау Бор, при каких обстоятельствах вы обнаружили в этой комнате труп вашей русской работницы… гм… Полозовой Татьяны Георгиевны? – И он застрочил в своем блокноте.

– Меньше часа тому назад, господин комиссар, мы с сыном услышали страшный крик. Прибежали и увидели, что на кровати лежит труп женщины. Моей русской работницы, Татьяны.

– Вы сказали, что вы с сыном услышали. Значит ли это, что в тот момент, когда раздался крик, вы и ваш сын находились в одной комнате?

– Нет. Я была у себя, но, когда послышался крик, побежала к сыну. Я испугалась. Разбудила Михаэля, сказала, что в замке с кем-то произошло несчастье. Кричала женщина. Поскольку вся обслуга, кроме Полозовой, живет на первом этаже замка, в отдельной пристройке, рядом с кухней, то я сразу подумала о Татьяне. О чем я и сообщила Михаэлю. Мы побежали на крик, то есть туда, откуда он донесся.

– Отлично. И что же было потом?

– В комнате уже был господин Миллер. Александр. Они с женой живут в башне, и он первым отреагировал на крик. Прибежал сюда и увидел, что Татьяна уже мертва, так, Александр? – Она взглянула на Сашу с надеждой. Меньше всего ей хотелось бы выставлять себя и Михаэля идиотами перед комиссаром, людьми, которым пригрезился труп. Хотя, быть может, ей все это приснилось, ведь она постоянно думала о Татьяне, об отравленном соке и шприце, которым она закачивала яд? Кстати, а куда подевался шприц? Помнится, она выбросила его из окна, кажется, в кусты шиповника.

Но Александр молчал. Его жена смотрела в окно и думала о чем-то своем. Лора Бор ничего не понимала. Ошалелым взглядом оглядывал всех Михаэль.

– Господин Миллер, это правда – то, о чем говорит ваша хозяйка, фрау Бор? Вы слышали крик сегодня ночью?

– Нет, господин комиссар, я ничего не слышал, – тихо ответил Саша и пристально посмотрел на Лору.

– Но не сошла же я с ума?! Михаэль, хотя бы ты не молчи! Мы были здесь полчаса тому назад! Мы видели лежавшее на кровати, прикрытое простыней тело Татьяны?

– Да… Видели! И этот… этот тоже был здесь. Не понимаю, куда делось тело? – пробормотал Михаэль.

– Господин комиссар, – вдруг обратился к Альбету Саша. – У меня к вам просьба. Поверьте: если вы выполните ее, вас ждет повышение по службе! Мне есть о чем вам рассказать.

Комиссар Альбет медленно повернул голову и посмотрел на русского. Вместо недоверия на его лице отразилось любопытство. Давно его никто так не интриговал.

– Что вы хотите, молодой человек?

– Позвоните в морг города Раушенбурга и спросите, нет ли среди женских трупов одного, с характерными признаками. Сросшиеся пальцы – четвертый и пятый – на правой ноге, на ней же, под коленом, большой рваный шрам от глубокого пореза. Когда-то эта женщина получила серьезную травму, в результате чего едва не погибла от большой потери крови. Лопатой была перебита артерия. Это произошло с ней в детстве.

Комиссар Альбет машинально схватился за сигареты, закурил.

– Мне нет нужды звонить в морг, поскольку я отлично знаю, что там действительно находится труп женщины с приметами, которые вы только что назвали. И этот труп принадлежит всем известной Матильде Эш, – отрывисто ответил Альбет.

– Увы, господин комиссар, я не могу поверить в то, что у двух разных женщин могут быть абсолютно одинаковые приметы. Смею вас уверить, что в морге города Раушенбурга находится труп русской женщины. И фамилия ее – Полозова!

– Что вы хотите этим сказать, господин Миллер?!

– Только то, что в лесу неподалеку от замка «Зоммерберг» не так давно был обнаружен труп русской женщины, Полозовой Татьяны Георгиевны.

Сказав это, Саша посмотрел в упор на Михаэля.

– Но Кристина Эш, мать Матильды, опознала труп дочери вместе со своим сыном, Йоханом. – Комиссар Альбет нахмурился и сильно потер подбородок. – К тому же еще сегодня, насколько я понял, госпожа Полозова была жива – до тех самых пор, пока фрау Бор с сыном и… с вами… не обнаружила ее в этой комнате. Что-то я совсем запутался! Так где же ваша русская, фрау Бор?

– Теперь не знаю. Ее труп таинственным образом исчез, – растерянно проговорила Лора Бор.

– Да никакого трупа и не было! – проговорила молчавшая до этого времени Катя. – Как не было здесь и живой Полозовой!

– Может, вы скажете мне, что здесь вообще происходит?! – разозлился комиссар. – Вы что-то знаете, господин Миллер? Так расскажите!

– Я все расскажу – при условии, что меня никто не станет перебивать. Поверьте мне, господин комиссар, терпение, с которым вы меня выслушаете, будет вознаграждено довольно-таки интересной историей. Только поставьте у дверей вашего помощника, чтобы кто-нибудь из присутствующих не вздумал сбежать.

Мартин Альбет сделал знак своему помощнику – занять место у входа. Лора Бор осторожно, словно боясь, что где-то в комнате спрятана ее мертвая служанка, присела на кровать Татьяны. Рядом примостился Михаэль. У обоих был отсутствующий вид. Кате показалось, что Лора даже словно бы успокоилась…

– Моя семья родом из одного маленького поволжского города, где раньше, еще до войны, проживало много немцев. Мы – так называемые немцы Поволжья… У нас была многочисленная семья, мы жили на окраине города, занимали три больших дома, держали хозяйство, мой дед по материнской линии был известным портным. Это целый клан – Миллеры! Когда началась Великая Отечественная война, по распоряжению Сталина все немцы должны были в двадцать четыре часа покинуть город… Пустили слух, что под зданиями проходит система подземных ходов, начинавшаяся под фундаментом католического собора (в советское время его превратили в клуб), где немцы с помощью местных немцев собирались устроить большие склады с оружием и продовольствием, чтобы фашистам было проще пережить зиму. Якобы российские немцы собирались помочь им впоследствии бомбить закрытые военные заводы близлежащего областного центра. – Саша помолчал. – Слухи ходили самые разные и нелепые, да и время было сложное. Русские всерьез стали побаиваться немцев. Так и случилось, что к пристани нашего города подогнали баржу, посадили на нее всех немецких жителей, вынужденных покинуть свои дома, и отправили куда подальше. Оставшиеся в живых свидетели рассказывали: после того как баржа покинула пристань, по городу еще долго бродила брошенная скотина. И что в домах немцев, спешно оставивших свое жилье, на печках стояли кастрюли с еще теплым супом или сковородки с жареной картошкой. Людям было приказано взять лишь самое необходимое. Это была трагедия для немцев! Выжившие добрались до Казахстана. Там они и жили до того времени, когда им было позволено вернуться в Россию, в родные места. На Волге вырастали новенькие поселки с отстроенными коттеджами, которые раздавались бесплатно членам немецких семей, возвращавшимся из Казахстана. Наша семья вернулась давно, все как-то устроились: кому-то дали жилье, кто-то купил дом, другие поселились в деревне. Мы со старшей сестрой и матерью (отец умер, когда я был совсем ребенком) хорошо учились, помогали матери-портнихе, но средств все равно не хватало. Я занял деньги, открыл автомастерскую, моя сестра вышла замуж, но неудачно: ее муж пил, нигде не работал, а надо было кормить двух маленьких детей. Я, как мог, помогал ей. Потом она развелась, попросту выгнала мужа и начала новую жизнь. Стала помогать матери шить, жизнь ее как будто наладилась. И тут в нашем городе появилась одна женщина. Она приехала из Германии, рассказала, что там совсем другая жизнь, и мы, немцы, должны воспользоваться своим правом вернуться на так называемую родину, пока это разрешают. У русских немцев появилась возможность уехать из Союза, поселиться в Германии и начать все заново. Многие так и поступили, в том числе и мои родственники: например, тетка Марта. Сейчас она живет в Мюнхене. Тетя звала с собой и маму. Но та была нерешительным человеком, всего боялась, не знала языка и считала, что в Германии она пропадет. Словом, и мы с сестрой никуда не поехали, хотя очень хотели. Тетка Марта писала письма, рассказывала о том, как мы могли бы жить, если наша мать все же решилась бы покинуть страну. Эти письма и рассказы о красивой заграничной жизни вскружили голову моей сестре. К тому времени она уже выросла, к тому же не была больше обременена проблемным мужем. Она стала оформлять документы, но что-то не заладилось.

Саша вздохнул. Все молча слушали.

– Время шло, дочери подрастали, денег в семье не хватало, и тогда моей сестре кто-то сказал, что для начала неплохо отправиться в Германию просто на разведку, поработать. Она поехала. По совету какой-то своей подружки. Сначала работала в Берлине, в прачечной. Затем мыла полы в школе. Так и скиталась по Германии, зарабатывая тяжелой грязной работой, пока судьба не привела ее сначала в Раушенбург, а потом и сюда – в этот замок. Лора Бор приняла ее на работу уборщицей, платила ей неплохие деньги. Моя сестра ожила, как-то успокоилась, стала присылать нам с мамой длинные интересные письма, описывала свою неплохую, можно даже сказать, сытую жизнь и перспективы, которые перед ней открывались… К тому же она присылала реальные деньги, мама содержала на них своих внучек – Валю и Лидочку. У сестры стала налаживаться и личная жизнь. Она встретила хорошего, хотя и не очень молодого человека, его звали Дитрих Шнелленберг. Поскольку он жил в Мюнхене, а Таня – в замке, часто встречаться они не могли, у них не получалось. Поначалу просто переписывались. Но потом стали видеться чаще, Дитрих предложил Тане выйти за него замуж. И все бы получилось, если бы в замок не приехал на каникулы Михаэль.

Произнеся это, Саша даже не взглянул на потрясенного всем услышанным Михаэля. Тот втянул голову в плечи, затрясся… Даже Лора, родная мать, бросила на сына полный презрения взгляд.

– Михаэлю давно нравилась Татьяна. К тому же от своих дружков он узнал, что среди русских туристок часто встречаются женщины доступные, особы легкого поведения. Словом, Михаэль с Татьяной не слишком церемонился. Он ей прохода не давал, приставал повсюду, где бы она ни оказалась со своим пылесосом. Она убирала комнаты, а он лапал ее. Шептал ей на ухо грязные слова, предлагал деньги. Он, сын богатой Лоры Бор, никак не мог смириться с тем, что какая-то русская уборщица отказывает ему и не соглашается даже принять оплату за любовь! Таня понимала: все складывается таким образом, что приходит пора распрощаться со своей работой, с Лорой и переезжать к Дитриху. Но, по-видимому, не привыкшая рассчитывать на мужчин, она решила отработать до конца месяца или завершения курортного сезона. Этого я не знаю, но она тянула с переездом в Мюнхен. И это при том, что Дитрих в доказательство своих серьезных намерений открыл счет на ее имя и перевел на него весьма крупную сумму. Оставалось буквально несколько дней. Татьяна должна была уехать к своему жениху. Но Михаэль, узнав об этом, усилил свой террор. Он стал грубить ей, приставать уже открыто, ломился к ней в комнату, возвращаясь пьяным из пивной. Я знаю все это из телефонных разговоров. Таня рассказала мне о том, что у нее появились деньги, причем крупные суммы. Она не может не думать о своих дочерях. Вероятно, Таня совершила не самый красивый поступок. Но она перевела большую часть денег в Россию, на мой счет. Думаю, она так до конца и не смогла поверить мужчинам. Сильно обожглась в первом браке. Возможно, рано или поздно она бы рассказала своему мужу о том, что сделала. Но оказалось, что мне она доверяла больше, чем кому-либо другому. К тому же нельзя забывать, что мы с мамой воспитывали ее дочерей. Дитрих прекрасно знал об этом и даже предлагал Тане впоследствии забрать девочек к себе.

– Господин Миллер… – комиссар Альбет прокашлялся и рукой изобразил в воздухе огромный знак вопроса. – Вы рассказываете нам душещипательную историю. Но я пока что…

– Теперь о главном. Михаэль убил мою сестру! Надеюсь, он сделал это не намеренно. Возможно, он слишком активно набрасывался на нее, она отбивалась, видимо, ударила его, а он – стукнул ее. Взял что потяжелее и…

– Она вылила на меня грязную воду, и я оттолкнул ее, – вдруг сказал неестественно высоким голосом Михаэль. – Она упала и ударилась головой о каменный пол. Вот, собственно, и все.

– Тогда, может, ты сам расскажешь, что было дальше? Хотя, поверь, я и сам отлично знаю, какой хитроумный ход ты придумал, чтобы скрыть это преступление. – Саша произнес это с брезгливым выражением лица, как человек, которому смертельно надоело притворяться посторонним, вежливым, сдержанным и равнодушным.

Лора отреагировала на слова сына внешне спокойно, даже с достоинством. Она поднялась, выпрямила спину и задумчиво оглядела присутствующих. Потом снова села рядом с сыном, положила руку на его плечо. Словно ее энергия, ее сила могли хоть как-то повлиять на ход всего дальнейшего.

– Я сама расскажу, как было дело. Да, действительно, ему очень нравилась эта русская женщина. И надо отдать ей должное: она не польстилась на его деньги, не уступила ему, хотя он был весьма настойчив. Не стану спорить – я сама во многом виновата, это же я воспитала его таким, баловала его с раннего детства – его желания были для меня законом. Но не я одна такая! А в тот день, когда случилось это несчастье и Татьяна погибла случайно, я повторяю – случайно, – Михаэль пришел ко мне. Почти приполз… на коленях… и стал умолять помочь ему. Но что я могла сделать? Ведь все было кончено! Татьяна, ударившись головой о каменный пол, умерла. В это было трудно поверить! Конечно, я как безумная кричала на Михаэля, но что толку было в моих словах? Моя русская служанка все равно не воскресла бы. Требовалось как-то спасать Михаэля. И тогда я предложила ему план, он возник в моем мозгу сразу, словно я всю жизнь только тем и занималась, что придумывала подобные злодейства. Сейчас, когда уже не имеет смысла что-либо скрывать, я расскажу все в подробностях. Первая проблема состояла в том, чтобы скрыть тело. Его нельзя было спрятать в замке или на территории. Но и везти его куда-то было опасно – ведь Михаэль уже порядком подпортил свою репутацию водителя, он часто носился на своей машине в нетрезвом виде. Быть может, вы, комиссар, и не догадываетесь о том, почему у моего сына до сих пор не отобрали права.

– Не думаю, что он придумал что-то оригинальнее взятки, – пожал плечами Мартин Альбет. – К сожалению, некоторые полицейские не в силах устоять перед кругленькой суммой.

– Поэтому, даже будь он трезв, его могли остановить для проверки. Моя мысль ясна: он не мог отправиться на машине с трупом женщины в багажнике, уехать подальше от замка. Это было бы слишком рискованно. Вот мы и решили, что тело лучше всего оставить неподалеку от дороги, в лесу. Мы сделали это еще и в надежде на то, что труп довольно быстро обнаружат, поскольку именно там часто проводят время влюбленные парочки, устраивают пикники. Сначала мы хотели просто оставить тело на земле, но потом я вдруг с ужасом поняла, что, если обнаружат труп Татьяны и кто-то опознает его, полицейские непременно станут допрашивать именно нас с Михаэлем. Вот тогда-то я, оставив Михаэля в лесу, ночью, рядом с трупом…

– Вы поехали в лес вдвоем?! – спросил комиссар.

– Да, я не могла оставить сына в такой ситуации одного.

– Что было дальше? И зачем вам понадобилось, чтобы тело быстро обнаружили?

– Невозможно постоянно жить в страхе, в ожидании того, что труп найдут и примутся трепать нам нервы, – просто ответила Лора. – Хотелось, чтобы эта история поскорее закончилась. Я привезла из замка серную кислоту и облила лицо Татьяны. Правда, для этого мне пришлось хлебнуть изрядную порцию виски – иначе я бы просто спятила! Словом, я сказала Михаэлю: надо сделать все возможное, чтобы труп русской никто не опознал. А для этого неплохо быстренько найти ей замену, чтобы в замке по-прежнему работала русская женщина. Я уже наметила, кого уволить, причем намеревалась сделать это таким образом, чтобы люди поняли: их увольняют по уважительной причине. Я закрываю замок на ремонт и временно прекращаю прием туристов. Собиралась дать им хорошие премиальные. Что я потом и сделала, исключив своего водителя, Курта. Он никогда в жизни не стал бы давать показания против меня. Он исключительно предан мне!

– Что вы сделали с трупом? – спросил комиссар устало.

– Мы закопали его там, куда привезли. Могилу забросали хвоей, сучьями, еловыми ветвями. Вернулись домой, и я в тот же вечер принялась обзванивать конторы, занимающиеся трудоустройством служащих, просмотрела газеты. Я искала русскую женщину определенного возраста, хотя бы немного владеющую немецким и имеющую опыт работы уборщицей. Я знаю, что в Германии работает довольно много русских женщин, но выбрать ту, которая хотя бы отдаленно – телосложением, возрастом – походила бы на Татьяну, оказалось довольно сложно. И все же мне такую подобрали. Перед тем как принять ее, я довольно долго с ней беседовала. Объяснила, что в замке работала русская, Татьяна, приблизительно такого же возраста, слегка похожая на нее, в которую мой сын Михаэль был страстно влюблен. Но женщина эта уволилась, уехала из страны, и у моего мальчика началась страшная депрессия, якобы он чуть не умер. Тогда я и решила, что спасти его может только другая женщина, похожая на нее. Желательно, чтобы ее тоже звали Татьяной и чтобы она ответила на чувства моего сына. Я не скрыла того, что в ее обязанности, помимо уборки, будут входить интимные услуги. И за все это я пообещала ей довольно приличное месячное жалованье. Конечно, история, которую я выдумала на скорую руку, была слишком банальной. Думаю, Татьяна номер два понимала, что дело нечистое, раз ей предлагают такие большие деньги. Но я уверена, что ее меньше всего интересовала любовь моего сына к уволившейся русской, как мало занимал и сам факт, что молодой человек, влюбившийся в определенную женщину, не может так скоро променять ее на другую – пусть одного с ней типа. Ей были важны деньги. Она запросила аванс и тут же получила его. Так и вышло, что в замке по-прежнему работала русская женщина по имени Татьяна. Конечно, если бы первая Татьяна была более общительной, часто выходила бы из замка, ездила за покупками в город или проводила свободное время в «Красной башне», нам следовало бы придумывать другой план: многие знали бы ее в лицо. А так – ее видели только кухарка, повар, конюх и сторож, которых я уволила. Курту достаточно было сказать два слова, чтобы он не задавал лишних вопросов.

– Но ее жених из Мюнхена, Дитрих? – Комиссар Альбет развел руками.

– Шнелленберг, – подсказал Саша.

– Вот-вот, Шнелленберг, он-то отлично знал, где работает его невеста!

– Они отравили его, – ответил за Лору Саша. – Свяжитесь с мюнхенской полицией, и вы узнаете, что приблизительно в то время, когда убили мою сестру, ровно год тому назад в Мюнхене, в собственной квартире был обнаружен труп господина Шнелленберга. Он был отравлен сильнодействующим ядом, тем самым, которым Лора Бор намеревалась отравить Татьяну Медовую – вторую Татьяну, труп которой я якобы обнаружил вот в этой комнате. Но об этой женщине я расскажу чуть позже, после того, как фрау Бор договорит до конца.

– Вам есть что добавить, фрау Бор? – спросил комиссар. – Это правда – то, что сообщил господин Миллер?

– Пока был жив Шнелленберг, нас могли арестовать в любую минуту. Ведь Татьяна Полозова исчезла! Он бы не оставил этого дела, искал бы ее, подключил бы полицию. Он был привязан к этой русской, собирался жениться на ней. Михаэль поехал в Мюнхен, разыскал его и…

– Я не убивал его! Я не уверен, что он допил кофе до конца, хотя ему действительно стало плохо. Он вскочил, корчась и держась за горло, как в кино… попятился… По иронии судьбы, он погиб примерно так же, как и его невеста. Ударился об угол мраморного камина и разбил затылок. Там было очень много крови… А я убежал! Но, если честно, я гордился тем, что сделал это! Ведь это давало нам с мамой возможность и дальше жить в замке, а не в тюрьме!

24. «Зоммерберг»

– Постойте! – вскричал вдруг комиссар Альбет. – Я так понимаю, что Михаэль совершил два убийства? Или же… три?!

Лора схватила Михаэля за руку и крепко сжала ее.

– Вы в своем уме, господин комиссар? Решили навешать на нас всех собак? Всех, кого убили за последние двадцать лет? – Она была в бешенстве. – Какое еще убийство? Михаэль, о чем он?

– Но ведь в лесу, на том самом месте, где обнаружили труп… предположим, Татьяны Полозовой, сестры господина Миллера, Йохан Эш нашел платье и туфлю своей пропавшей сестры, Матильды! Благодаря его находке мы и обнаружили тело! Правда, платья уже не было. Оно странным образом исчезло. Может быть, вы, Михаэль, расскажете, где вы спрятали труп Матильды Эш?

– А я откуда знаю? – Щеки Михаэля порозовели. – Я ее сто лет не видел! И тем более не убивал! Мы с Мати прекрасно ладили, я даже, как мне казалось, был увлечен ею, но она же сами знаете какая!

– А как вы объясните, что там, где мы нашли труп Полозовой, оказалось платье Матильды Эш?

– Расскажи им, Михаэль, а то тебя обвинят и в том, чего ты не совершал! Надо же такое придумать – убийство Матильды! – возмутилась Лора Бор. – Ну же, не молчи!

– Просто это тело… Татьяны… оно так долго лежало в лесу… а я… нервы у меня совсем расшатались! Я постоянно думал о том, что совершил, потерял сон, начал пить – я не мог не пить. Словом, я начал сходить с ума. Мне уже хотелось, чтобы тело поскорее нашли и кто-то его опознал, но только чтобы никто не понял. Чтобы полиция не узнала, кого и за что убили, и дело закрыли бы. Ведь никто не искал русскую служанку! – Он тяжело дышал. – И тут мы вспомнили о Матильде Эш, о девушке, которую знает весь Раушенбург, пропавшей в прошлом году! Конечно, она совсем не походила на Полозову, хотя тоже была статной и русоволосой.

– Где же вы взяли ее платье, если не убивали ее? – резко спросил комиссар.

– Мы встречались с ней задолго до того, как она исчезла, – заговорил Михаэль быстро, эмоционально, путаясь в словах, словно желая успеть рассказать все-все. – Мати приходила в замок. Мы неплохо проводили время в садовом домике. Выпивали, с ней было весело. Не знаю, кому понадобилось убивать такую прелестную девушку? Однажды мы с ней набрались по самые уши, и я забрал у нее платье и туфли. В чем, спрашиваю, ты пойдешь домой? Мати надела дождевик садовника, его старые ботинки – и ушла, чуть ли не приплясывая. А ее платье осталось у меня. Мати потом исчезла, не знаю, куда она подевалась! Представьте себе мою ситуацию: я ищу способ превратить труп Татьяны в тело другой женщины, и тут пропадает Мати, а у меня ее вещи. Я подумал: судьба улыбнулась мне! Платье Матильды я повесил на дереве, у могилы Полозовой. Но время шло, а его все не находили! Я боялся, что от платья ничего не останется, шли дожди… а было важно, чтобы его кто-то увидел – уж больно заметное платье, его знали все, с кем встречалась Мати, ухажеров у нее было много. А потом я подумал: история с ее платьем – опасна. Ведь меня могут обвинить в убийстве Мати! К тому же люди знали, что мы с ней время от времени встречаемся. Да и мама сказала, что это была плохая идея. Словом, я решил срочно забрать платье. Приехал в лес и взял его. И ее туфлю тоже.

– Вы постоянно говорите об одной туфле, а где же вторая? – поинтересовался комиссар Альбет.

– Не знаю. Когда мы с Мати ночью веселились в домике садовника, я был очень пьян. Возможно, я просто выбросил ее или это сделал наш садовник. Его потом уволили. Да и вообще, вторая туфля меня не интересовала.

– Вы забрали туфлю… Все правильно. Йохан показал место, где он обнаружил вещи пропавшей сестры, и именно там оказался зарытый вами труп.

– Но удивительно то, господин комиссар, что эта несчастная женщина, я имею в виду Кристину Эш, в совершенно чужом теле опознала свою дочь! – вставила Лора.

– Она увидела то, что сама хотела, – сказал Михаэль. – Я хорошо понимаю ее – она устала ждать, господин комиссар. Вот и все. Она ждала ее – сначала живую, а потом, когда поняла, что это бессмысленно, то хотя бы мертвую…

Михаэль сказал это – и, как показалось Саше, сам ужаснулся своим словам. Комиссар, однако, не придал этой фразе большого значения. Он был поглощен историей разоблачения этой парочки миллионеров – Бор. Они оба – убийцы, и суд не пощадит их – ни мать, ни сына. Повезло, что в эту ночь дежурил именно он и именно ему русский турист поведал об убийстве своей сестры.

– Подождите! Вы сказали: после того, как главный свидетель – жених вашей сестры, господин Миллер, – будет убит, вы, Михаэль, окажетесь в безопасности. Но ведь не с луны же свалилась эта русская?! Она приехала из России, у нее были родственники!

– Да, у нее был брат и две дочери. Но если бы представители посольства обратились ко мне с вопросом, куда подевалась моя работница, я просто сказала бы: понятия не имею! Полагаю, мне бы поверили. К тому же у меня в Раушенбурге хорошая репутация!

– Была, – поправил ее Альбет.

– Мне уже все равно.

– Так, а что это за история с убийством второй Татьяны? – спросил комиссар. – Что-то я запутался. Зачем меня сюда пригласили? Где труп? Или – где живая и здоровая… гм…

– Медовая, – подсказал Саша. – Ее фамилия – Медовая, я вам говорил. Фрау Бор не боялась, что на горизонте появятся родственники убитой ими русской женщины. И напрасно! Конечно, я не сразу смог приехать в Германию. Обстоятельства не складывались. Но в замке побывал один мой знакомый: он отдыхал здесь со своей женой и видел русскую женщину. Но – не мою сестру Таню, которую он отлично знал в лицо! Он позвонил и сказал мне об этом. Но в это время в моей личной жизни произошли большие изменения: я встретил Катю, женился… Со стороны может показаться, что я плохой брат. Следовало приехать сюда гораздо раньше и попытаться разыскать сестру. Но разве близкие пропавших родственников первым делом предполагают их смерть?! Я подумал, что Таня переехала в Мюнхен, к Дитриху! Сужу по себе. После того как я встретил Катю, все отошло на задний план. Словом, когда встал вопрос о свадебном путешествии, я уже знал, куда мы поедем. И сделал все возможное, чтобы Катя согласилась. Я не хотел ничего рассказывать жене о своей пропавшей сестре, чтобы не омрачать нашу поездку. Я знал, что Катя – человек ранимый, нежный, ей нельзя волноваться. А потом я совершил столько ошибок, что чуть не довел жену до нервного истощения! Я хотел как лучше… Деньги у меня были – Таня перевела на мой счет большую сумму. Поэтому я мог, находясь в Германии, сделать все возможное для розысков сестры, вплоть до обращения в частный сыск. Но, приехав в замок и увидев Татьяну, я понял: она что-то знает о моей сестре. Ну не может женщина, занявшая ее место, не знать о ней абсолютно ничего! Однажды я вызвал ее на откровенный разговор, и она рассказала мне обо всем, что вы уже знаете: ее наняли вместо другой русской с таким же именем. Таня – женщина глуповатая, она любит деньги. Она даже не задумывалась над тем, за что ей платят больше трех тысяч евро в месяц – простой уборщице! Пусть даже она иногда спала с хозяйским сыном! Я намекнул: она заменяет исчезнувшую при странных обстоятельствах женщину, и, возможно, хозяева рано или поздно захотят избавиться и от нее – когда в ней отпадет нужда и она станет единственным свидетелем, знающим о существовании первой Татьяны. Медовая рассказала мне: одно из условий ее работы в замке – ее родные в России должны знать лишь, что она в Мюнхене, живет и работает в семье каких-то музыкантов. Имелась в виду семья, где она работала до того, как ее переманили в замок.

– Кстати говоря, – мрачно проговорил комиссар Альбет, обращаясь к Лоре Бор, – сотрудник конторы по трудоустройству, подыскавший вам новую Татьяну… он тоже свидетель!

– Вы что, думаете, что мы половину всех жителей Германии поубивали?! – огрызнулась Лора. – Невозможно же убрать всех свидетелей! Мы рискнули.

– Продолжайте, господин Миллер, – махнул рукой комиссар. – Она послушалась вас, эта алчная русская? Неужели ей совсем не было страшно?

– Она отнеслась к моим словам весьма легкомысленно, смеялась мне в глаза, и вообще: связь с Михаэлем, молодым парнем, сильно возвысила ее в собственных глазах – она считала себя неотразимой. Медовая подумала, что я пристаю к ней, и стала вести себя таким образом, что моя жена, ничего не зная, подумала, что мы любовники! Я заставил Катю страдать из-за этой особы! И, самое главное, все было бесполезно. Думаю, Медовой просто нравилось жить в замке, испытывать удовольствие – не только проводя время с хозяйским сыном, но и получая большие деньги. И это при том, что она не отказывала себе во всем остальном: время от времени Медовая развлекалась в «Красной башне», навещала своего дружка, Томаса Харда, в Мюнхене. Словом, она вела активную жизнь зрелой женщины. Я не имею права ее осуждать, но до сих пор не могу понять, почему она так спокойно воспринимала все мои предупреждения? А потом случилось то, что я предполагал. Моя жена, Катя, стала случайным свидетелем того, как Лора Бор и ее сын пытались отравить Татьяну – они принесли в ее комнату пакет сока. – И Саша рассказал об отравленных курах.

– О боже! – вырвалось у Лоры Бор.

– Учитывая легкомысленный нрав госпожи Медовой, – продолжил Саша, – она в какой-то мере сама спровоцировала своих хозяев. Катя стала свидетельницей того, как она требовала две тысячи евро с Михаэля. Медовая начала шантажировать Боров.

– Это правда, фрау Бор? – спросил комиссар.

– Думаю, сама бы она ни о чем не догадалась. Ей и в голову не приходило, что ее присутствие в замке связано со смертью ее предшественницы. Правильно сказал господин Миллер – она глупа, эта Медовая… – поморщилась Лора Бор. – Возможно, условия ее пребывания в замке показались подозрительными ее любовнику, Харду. Ведь прежде она работала у его знакомых, это было очень удобно. Хард мог посоветовать ей потребовать у меня в два раза больше денег, посмотреть, что из этого получится.

– И она потребовала? – спросил комиссар.

– Да. Но не у меня, а у Михаэля. Причем ей хватило куриных мозгов, чтобы представить это как компенсацию за любовные переживания, связанные с изменой Михаэля. Эта дура, которой платили за то, что она просто находилась в замке и время от времени спала с моим сыном, решила, что она имеет право ревновать Михаэля к другим женщинам, с которыми он встречался! Словом, она стала доставлять слишком много хлопот. Я решила, что с ее исчезновением мы избавимся от последней проблемы. К тому же труп первой Татьяны был благополучно принят за труп Матильды Эш. Получалось, что, избавившись от Татьяны-второй, мы закрывали тему всех этих русских женщин! Для нас с Михаэлем должна была бы начаться новая, спокойная жизнь!

– Ничего себе, – ухмыльнулся комиссар. – И вы не боялись, что смерть Медовой вызовет подозрение в полиции? Ведь она оказалась бы отравленной!

– У нее же гостил этот Хард!

– Они решили воспользоваться тем обстоятельством, – продолжил за Лору Саша, – что отношения Татьяны и Томаса становились весьма серьезными. Татьяна этого не скрывала, говорила о том, что скоро она переедет в Мюнхен.

– Ну и пусть бы ехала! – воскликнул комиссар Альбет. – Почему вы не хотели отпустить ее на все четыре стороны?!

– Я думал, она о чем-то догадывается, раз так смело требует деньги, – признался Михаэль. – Пока она была жива, мы не могли оставаться спокойными.

– Где она, ваша вторая русская служанка?! – не выдержал комиссар.

– Сейчас узнаете, – ответил Саша. – Сначала я расскажу вам, что они придумали, чтобы представить смерть Татьяны Медовой самоубийством.

Саша поведал о замысле Лоры – вынудить Харда бросить якобы беременную Медовую, подставив его при свидетельнице-кухарке Катарине.

Татьяна спала, а Лора Бор и Михаэль ждали, когда подействует сок, то есть яд. Михаэль был уверен, что она непременно должна выпить сок! Все получилось бы, если бы не одно обстоятельство: отравы в комнате Медовой уже не было!

– Фрау Бор, вас это не насторожило? – спросил комиссар Альбет.

– Насторожило. Но я уже устала бояться. Для полиции я придумала версию, что Татьяна отравилась не с первой попытки. Якобы первый раз она передумала.

– Но вы не могли не опасаться человека, вынесшего яд из ее комнаты, – заметил комиссар. – Что вы думали по этому поводу?

– Я предположила, что это сделал кто-то из вас, – Лора Бор кивнула в сторону Саши и Кати. – Но прошло время: в полицию никто не заявил. Я предположила, что гости просто не хотят ввязываться в это дело, портить себе свадебное путешествие. Доказательств против нас не было. Никаких!

– Почему вы не надели перчатки, когда несли отравленный сок Татьяне? – вдруг спросил Саша, обращаясь к Михаэлю и его матери.

– Мы надевали, очень тонкие, вы просто не заметили, – усмехнулась Лора Бор.

– Но где же эта русская? – повторил свой вопрос Альбет.

– Фрау Бор решила повторить свою попытку. Она приказала приготовить на обед маринованные овощи. Они вновь использовали яд. Зная, что Татьяне Медовой грозит опасность и что мне предоставляется редкая возможность – уличить хозяев замка в совершенных ими преступлениях и выяснить, каким образом погибла моя сестра, я… – начал было Саша.

– Постойте, но откуда вам было известно о том, что вашу сестру убили? – вдруг спросил комиссар.

– Я побывал в Раушенбурге – в морге. Услышав о трупе Матильды Эш, я сразу понял, что никакая это не Матильда! Лицо было обезображено и волосы тоже. Я не знал, какую прическу носила моя сестра последнее время. Я спросил у эксперта – нет ли у погибшей сросшихся пальцев ног, не обнаружен ли под коленом глубокий шрам… Словом, я подтвердил, что это, скорее всего, Матильда, мол я – один из ее знакомых. Но я понял: это труп моей сестры!

– Представляю, что вы пережили, – сочувственно кивнул комиссар. – Что ж, продолжайте. Мне кажется, я так и не узнаю, куда же делась эта русская!

– Чтобы не травмировать жену, я отвез ее в Мюнхен, к тетке Марте, а сам, можно сказать, сбежал. Вернулся в замок, чтобы предупредить Татьяну о готовящемся преступлении. Она наконец-то испугалась! Затем сюда вдруг ворвалась моя жена. Она думала, что Татьяна соблазнила меня! Дальше скрывать все это я не мог, рассказал Кате обо всем, и мы втроем разработали простой план: решили инсценировать смерть Медовой. Я сказал Татьяне, что позвоню Харду и попрошу его приютить ее у себя. Мы отправили женщину в Мюнхен. Катя легла на ее кровать, и я прикрыл ее простыней. Потом она закричала. Требовалось привлечь внимание убийц. Дальше вы и сами все знаете. Я предполагал, что фрау Бор и тем более Михаэль не заглянут под простыню, иначе наша затея провались бы ко всем чертям. Было необходимо присутствие полиции, чтобы убийцы моей сестры ответили перед законом!

– Фрау Бор, Михаэль, почему вы признались в совершенных вами убийствах? – тихо спросил комиссар Альбет. – А вы, господин Миллер, – как вы догадались, что вашу сестру убил именно Михаэль?

Лора Бор достала очередную сигарету и закурила.

– Мы видели Михаэля в лесу. Ночью. Он выносил оттуда какую-то грязную тряпку. Теперь я знаю, что это было платье Матильды. Михаэль вышел из той части леса, где обнаружили труп Матильды Эш. К тому же все его поведение и та сцена, когда Татьяна требовала у него деньги… телефонные звонки моей сестры, ее рассказы о его приставаниях… Он вел себя так, словно очень сильно чего-то боялся.

– Фрау Бор, так почему вы признались в совершенных вами и вашим сыном преступлениях? Ведь вы могли бы промолчать, отрицать все, – настаивал комиссар, хотя уже знал наверняка, каким будет ее ответ.

– Мой сын попал в скверную историю. Он совершил преступление, убил женщину, но не намеренно, а нечаянно!

– Вот пусть бы и отвечал за одно это убийство. Быть может, суд присяжных смягчил бы приговор. А так…

– Все слишком запуталось, – сказал Михаэль. – И самое страшное заключается в том, что я… я привык убивать! Но я же не мог делать это бесконечно… Я мог бы убить и этих русских, Миллеров. Потом – Курта, который наверняка обо всем догадывался. И всех уволенных из замка: они знали Татьяну Полозову. Конца этой цепи нет! Главное, нет уверенности в том, что за мной не приедут, не наденут наручники. Жизнь перестала приносить мне радость…

– А вы, Лора?

– А я просто устала, – тусклым голосом ответила фрау Бор, выпуская сигаретный дым изо рта.

25. Раушенбург

Йохан вернулся с работы и удивился, увидев, что окна его дома светятся. Вот уже два года, как его мать, Кристина Эш, жила в Дрездене, у сестры. После семейной трагедии она полгода провела в больнице, подлечила нервы, но возвращаться в свой дом отказалась: слишком многое напоминало ей о погибшей Матильде. И хотя выяснилось, что в лесу обнаружили труп другой женщины, облегчения Кристина Эш не ощутила. Она была уверена в том, что труп Матильды лежит где-то в другом месте. Сестра предложила Кристине пожить у нее. Она не так давно потеряла мужа. Теперь две одинокие женщины пытались как-то жить дальше, находить утешение в общении друг с другом.

Йохан жил один, часто разговаривал с матерью по телефону, вечера проводил в тихом пустом доме перед телевизором, подружился с семьей Фридриха, стал крестным отцом их маленького Петера.

Осень выдалась дождливая, сонная, желто-красная, ленивая… И настроение у Йохана, возвращавшегося с работы, было таким же осенним, грустным. Он знал, что скоро переступит порог своего дома, включит повсюду свет, телевизор, разогреет ужин, устроится на диване, разложит еду на журнальном столике. Вот и все удовольствия. Можно, конечно, сходить в «Красную башню», но он так устал, ему хочется поесть и лечь, вытянуть ноги.

Свет. Любопытно! Может, приехала мама? С тетей. Вот это будет сюрприз! Наконец-то дом оживет.

Он поднялся на крыльцо и обнаружил, что дверь заперта. Значит, там никого нет. Просто он забыл выключить утром свет. Расстроенный, что и этот вечер он проведет в одиночестве, Йохан достал ключи и сам открыл дверь. И сразу же в нос ему ударил знакомый еще с детства запах тушеной капусты. Мама…

– Мама! – крикнул он и счастливо улыбнулся. – Мамочка!

Но из теплой глубины дома появился маленький человечек в голубом свитере и синих штанишках. Нежное маленькое лицо, густые светлые волосы. Ребенок. Откуда?

– Ты кто? – спросил Йохан, ничего не понимая и страшно взволновавшись.

Следом за этим малышом появился еще один – точно такой же! Словно у Йохана двоилось в глазах.

– С ума я, что ли, схожу?!

Он сделал несколько шагов вперед – убедиться в том, что ему все это не привиделось. Чьи это дети?! Как они здесь оказались? Может, это какие-то родственники, которых он не знает? Но как же они вошли?

– Йохан, братишка! – Матильда появилась внезапно – красивая, здоровая, в свитере, кухонном клетчатом фартуке и джинсах, крепко обняла Йохана, закружила его по всей прихожей, покрывая лицо и волосы брата быстрыми поцелуями. – Вот черт, как же я соскучилась по тебе!

– Мати, мне… все это снится?!

– Да нет! Вообще-то я прикатила сюда из Америки. Я же вышла замуж, у нас с Алеком дом в Калифорнии! Не могла больше оставаться в Раушенбурге, где меня все знают, уехала куда глаза глядят. Сначала жила во Франции, потом в Голландии, там познакомилась в баре с Алеком, и он увез меня к себе. Я и мужа в Раушенбург никогда не привезу – нечего ему здесь делать. Мальчишек решила родне показать, проведать вас. Простите, что я так… пропала! Но мне необходимо было оторваться от того, чем я здесь жила. Я так хотела семью! Теперь у меня совершенно другая жизнь. Я счастлива! Надеюсь, и у вас все хорошо? Думаю, никто особенно-то обо мне и не вспоминал. Ну, что ты молчишь? Пойдем в кухню, я приготовила твою любимую тушеную капусту. Мальчишки мои еще плохо говорят, они маленькие, но зато как они похожи! Близнецы. Йохан, ау! Очнись! Дай-ка я тебя еще раз поцелую. Ну, прости меня, прости… – Она уткнулась лицом в его плечо и заплакала.

А он стоял и думал – как же ему сказать матери, что Мати жива, объяснить, что у нее семья. Мати…

– Эй, малышня, идите-ка поближе, познакомьтесь с дядей! Йохан, вот этого зовут Дени, а этого – Вильям. Йохан! – Матильда смахнула слезы и улыбнулась: – А где мама?

26. Мюнхен

Катя с Сашей жарили мясо в саду, когда к воротам подъехала машина.

– Это Таня с Томасом! – радостно воскликнула Катя. – Опоздали на полчаса. В прошлый раз, на новоселье, они вообще появились на час позже назначенного срока. Помнишь, как мы их ждали? Но Томас… Он такой душка! И всегда знает, что подарить. Надо же придумать такое – привезти нам березку!

Так, оживленно разговаривая с Сашей, она направилась к воротам. Катя чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете и радовалась тому, что в такой день ее окружают любимый муж и близкие друзья. Сегодя утром доктор сказал ей, что она беременна, и это – после двух лет лечения. Ей хотелось, чтобы мама узнала эту радостную новость не по телефону. Но мать сможет приехать к ним в гости только через полгода – все у нее какие-то дела, заботы. А в целом – все хорошо. Они наконец-то отремонтировали дом, купленный полтора года тому назад, Саша устроился на хорошую работу, Томас ему помог, а в перспективе они собираются открыть еще один цех по производству ниток. Конечно, много работы в саду, но Таня обещала помочь, у нее в этом деле больше опыта – у них с Томасом в этом году был отличный урожай яблок. А какая дивная погода! Осень, но так солнечно, сухо, тихо.

– А Марта приедет?

– Приедет, куда она денется. Она звонила. Связала тебе свитер.

– Наконец-то! Я ей тоже приготовила подарок – новые спицы. Пусть свяжет еще носки и шарф, – засмеялась Катя. – У нее много свободного времени.

– Ты думаешь, Марте больше делать нечего, как вязать тебе носки? – Саша ущипнул жену за талию. – Все-таки ты немножко недолюбливаешь ее. Почему?

– Ничего подобного!

– Никак не можешь забыть тот день, когда я оставил тебя с ней?

– Забыла, я все давно забыла. И давай не будем об этом вспоминать. А вот и Таня. Привет, дорогая!

Катя обняла Татьяну. Подруги поцеловались, Томас пожал руку Саше.

– Нет, какая погодка, а? Солнце! – улыбнулась Татьяна. – И как у вас тихо, спокойно… Почти как у нас. А запах! Мы еще на соседней улице почувствовали аромат жареного мяса. А я привезла салат. Томас, мы же оставили сумку в багажнике.

Вечером, когда гости пили кофе, Катя уединилась в спальне и позвонила маме.

– Ма-а, это я, привет. У меня для тебя отличная новость! Целый день мечтаю позвонить и рассказать.

– Доченька, здравствуй. Тетя Оля тоже передает тебе привет. Как ты?

– Мам, говорю же у меня новость!

– Все нормально?

– Мам, я беременна!

– Вот и славно. Стой! Подожди! Что ты сказала? Катя! Господи, неужели это правда? Это точно?! Точно?

– Мам, не волнуйся так! Все нормально.

– А как здоровье в целом? Тетя Оля тоже беспокоится. Оля, я передала Кате твой привет. Ладно, поговори с ней сама.

– Катя? Это я, тетя Оля! Знаешь, твоя мама не видела, а я посмотрела! Документальный фильм о жизни русских в Германии. Понятно, что наши женщины по-разному устраиваются: кому-то везет, кому-то – нет. Кто-то выходит замуж за очень состоятельных немцев, а кто-то протирает стаканы за барной стойкой.

– Тетя Оля, тебе мама сказала?

– Подожди! Я быстро. Значит, так. Эта история произошла где-то неподалеку от вас, название города я, конечно, не запомнила. Представляешь, одна наша русская женщина отправилась в Германию на заработки и устроилась уборщицей в старинный замок. Можешь себе представить, какая там красотища! Правда, и работать ей приходилось много. Показали замок – глаз не оторвать! А леса-то вокруг какие! Думаю, вы с Сашей, наверное, в таком же шикарном замке провели медовый месяц. Так вот! Сын хозяйки начал приставать к ней, а потом, когда она ему окончательно отказала, он ее убил! Конечно, потом он признался. Но история, скажу я тебе, страшноватая. Я записала название замка. Где-то неподалеку от Мюнхена. Запомнишь? «Зоммерберг»! Будет время – съездите туда с Сашей, посмотрите. Это должно быть интересно!..

Content

Анна Данилова
Персиковый мед Матильды

1. Раушенбург

2. Москва

3. «Зоммерберг»

4. Раушенбург

5. Раушенбург

6. Москва

7. «Зоммерберг»

8. Раушенбург

9. «Зоммерберг»

10. Поселок Гегель под г. Энгельсом. Россия

11. Раушенбург

12. «Зоммерберг»

13. «Зоммерберг»

14. «Зоммерберг»

15. «Зоммерберг»

16. Москва

17. Раушенбург

18. «Зоммерберг»

19. «Зоммерберг»

20. Мюнхен

21. «Зоммерберг»

22. Раушенбург

23. «Зоммерберг»

24. «Зоммерберг»

25. Раушенбург

26. Мюнхен