Анна Данилова

Правда о первой ночи

Глава 1

Если бы я только знала, как заведет меня эта ночь, как вскружит голову, точнее, снесет ее, и она, шальная, покатится по свежей июньской траве, оставляя оранжевый след от губной помады…

Выпускной… Волшебное слово. Ядовитое слово. Я готовилась к этому вечеру весь год. Копила деньги на платье и туфли. И вот я танцую, но не с парнем, который сходит по мне с ума, он тоже наш, интернатовский, а с этой девицей, ее зовут Ева, я прилепилась к ней, к Еве, которую и знаю-то от силы неделю. Но это с ней я пью шампанское и хохочу во все горло. Но даже она, моя новая подруга, не знает, что творится в моей душе, и как мне холодно, плохо, как меня тошнит при мысли, что всего в нескольких сотнях метрах отсюда, от танцевальной площадки, залитой праздничными огнями и увешанной синими воздушными шарами… Нет, я не должна думать об этом, потому что существуют только эта танцевальная площадка и лица моих одноклассников, веселые и немного грустные, потому что мы расстаемся и один бог знает, увидимся ли когда-нибудь еще. Мне бы только дождаться этого благословенного часа, когда я смогу выпорхнуть из этих стен и улететь куда-нибудь очень далеко, чтобы меня никогда и никто не нашел… Ева смотрит на меня, а у самой глаза на мокром месте, может, вспомнила свой выпускной. Она старше меня, но все мальчишки наши смотрят на нее жадно, с восхищением, а девчонки злятся, что я привела на наш вечер чужачку, да к тому же еще и хорошо одетую, с пышным бюстом и тонкой талией, с умопомрачительными ногами, как у Николь Кидман, словно я предала их, своих девчонок в дешевых турецких платьях и китайских туфлях, все с базара, со слабыми швами и непрочной краской, с осыпающимися стразами. Но я не могла не пригласить ее, я чуяла в ней родственную душу, такую же одинокую и страдающую, но только чуть посильнее, поопытнее, поумнее…

Так думала я, кружась под музыку и не сводя глаз с молчаливой и тоже не спускающей с меня взгляда Евы, в то время как Миша, мой одноклассник, поклонник и верный друг, влюбленный в меня и мечтающий на мне когда-нибудь жениться, обаятельный нежный блондин с повадками молодого зверя, еще не до конца осознавшего свою силу, а оттого немного неуверенный, неловкий, тоже смотрел и на меня, и на нее и никак не мог понять, откуда она взялась в моей жизни и как получилось, что я пригласила ее на свой выпускной. Ревность горела в его глазах. А я все продолжала танцевать, и мне жутко хотелось плакать. Музыка окончательно расслабила меня. Ева отвела меня в сторонку, достала из сумочки платок и сказала, чтобы я высморкалась.

– Кто тот парень, который не сводит с тебя глаз? – спросила она, бросая недоверчивые взгляды в сторону Миши.

– Его зовут Миша, мы с ним ходим в кино и гуляем по набережной. Он любит меня, а я никого не люблю. И вообще, мне нужно уехать… – неожиданно всхлипнула я. Шампанское делало свое дело. Конечно, она, моя новая знакомая, ничего не поняла. И слава богу.

– И куда ты собралась? Уже решила? – серьезно спрашивала меня Ева, ухаживая за мной, как за маленькой. А у самой глаза тоже были грустные и, как мне тогда казалось, полные слез, у нее что-то случилось, но она пока не хотела мне говорить. Мы с ней потому, я думаю, так быстро и сошлись, что нам было от чего плакать, и, хотя у каждой имелась своя причина, нас притягивало друг к дружке, потому что она была одна и я – тоже…

– В Москву, – сквозь слезы прошептала я, позволяя ей промокать платком мои глаза.

– А что у тебя там?

– Мать, – зло отрезала я. – Она там живет.

– Ты же говорила, что у тебя никого нет. – Ева не смотрела мне в глаза, она продолжала вытирать мне слезы платком, заставляла меня снова и снова сморкаться, как будто это было куда важнее моей пропащей, иначе и не назовешь, матери.

– Вот я и хочу ее спросить, почему это нет, когда она есть и, говорю же, живет в Москве, катается в метро…

Вот уж поистине шампанское превращало мои мозги в мякину, я несла полную чушь, зачем-то вспомнила метро, как будто кататься на метро было преступлением или непозволительной роскошью.

– Ты ее видела? – сухо спросила меня Ева, одергивая на мне платье и осматривая меня с головы до ног, словно решая, отпустить меня танцевать в таком виде или нет, достаточно ли я прилично выгляжу для этого.

– Если бы увидела – плюнула бы ей в лицо, – заносчиво бросила я, повторяя уже в который раз за всю свою недолгую жизнь эту хлесткую, грубую фразу, за которой стоял совершенно другой, противоположный смысл, но это знают лишь наши, интернатские, особенно полные сироты. Да я на все была готова, чтобы только увидеть свою где-то там далеко живущую загадочную мать, женщину, родившую и по неизвестной мне причине бросившую меня в младенческом возрасте. Мать. Слово, заставляющее колотиться одинокие сердца. – Убила бы на месте.

– Она бросила тебя?

– Да. Мне было три года. Принесла в детский дом, сказала, что нет средств к существованию, что она болеет, что живет на лекарствах… Так все говорят… Избавилась, короче, от меня.

– Откуда ты все это знаешь?

– От одной воспитательницы из детского дома. Но какое это имеет значение сейчас?! – Глаза мои снова стали наполняться слезами. Ева, поняв свою ошибку, опять протянула мне платок.

– Прости меня, Валечка, у меня самой сердце разрывается…

– А у тебя-то что?

Вокруг гремела музыка, визжали перепившиеся выпускники, кого-то за деревом выворачивало наизнанку…

Ева, натуральная блондинка с зелеными, удлиненной формы глазами, смотрела куда-то мимо меня, в пространство и горько усмехалась каким-то своим мучительным мыслям. Узкое темное платье с большим вырезом, не доходящее до колен, остроносые туфли, копна длинных, густых, сверкающих при электрическом свете светлых волос… И такая красивая девушка – моя подруга.

Глава 2

Мы познакомились в кафе – открытом, с белыми столиками под красными веселыми полотняными зонтами – напротив интерната, куда она приходила почти каждый день выпить кофе с молоком. В дождь ли, в самое пекло садилась за один и тот же столик, доставала из сумки блокнот и что-то там писала, попивая кофе. Был май, я готовилась к экзаменам, сидя на подоконнике нашей спальни, откуда просматривались и это летнее кафе, и небольшой сквер, усаженный цветами, маленький базар, где торговали зеленью и свежей речной рыбой, а также часть трамвайной линии и оживленной дороги… Мне хотелось бросить к чертям собачьим учебники и окунуться в эту майскую теплынь, смешаться с теми, кто спокойно, не думая ни о каких экзаменах и тем более о своем будущем, покупал черешню и ранние помидоры, еще живых зеркальных карпов, золотистых лещей и свежий хлеб. Мне казалось, что только я да мои одноклассники, измученные напряженным годом учебы и подготовкой к выпускным экзаменам, живут в таком унынии и тоске. Сплошные занятия, разговоры о предстоящих экзаменах, горы прочитанных книг и мельканье одних и тех же лиц преподавателей плюс нервное истощение, авитаминоз, и за всем этим – туманное будущее… Кому понравится такая жизнь? Изо дня в день я следила за этой девушкой из кафе и рисовала в своем воображении ее жизнь. Конечно, у нее есть семья, родители, своя комната с чистой постелью и кружевными занавесками на окне, книжный шкаф и гардероб, где лежат ее аккуратно сложенные вещи, белье, а на плечиках выстроились в ряд курточки, плащ, шубка… Есть и туалетный столик с зеркалом, где стоят флаконы с духами и баночки с кремами. Под кроватью – мягкие домашние туфли. А в ванной комнате висит ее длинный махровый халат, в который она заворачивается после душа. Утром она завтракает вместе с родителями, мама ставит перед ней чашку какао и тарелку с яичницей или бутербродами, обедает она, скорее всего, в университете, который, судя по возрасту (я чувствовала, что она старше меня лет на пять, если не больше), заканчивает, а ужинает в компании друзей в каком-нибудь модном кафе или дома, опять же вместе с родителями… В квартире тихо (не то что в общежитии интерната, где всегда шумно, суетно и неспокойно, где пахнет туалетом и хлоркой, а еще сыростью и плесенью, потому что стены многих спален и умывальных комнат в грибке). После ужина отец ее смотрит футбол перед телевизором, а мама гладит… Пахнет свежевыглаженным бельем, какой-нибудь домашней выпечкой или просто чистотой. Все так просто и приятно, что хочется завыть от невозможности примерить и на себя эту налаженную семейную жизнь, когда ты постоянно чувствуешь, что о тебе заботятся и что твое будущее зависит не только от тебя, но и от тех, кто окружает тебя и хочет тебе лишь добра.

Одного не понимала я – что делает эта девица здесь, в кафе, каждый день появляясь примерно в одно и то же время, после трех? Пьет кофе, это ясно, я сама нарочно зашла в это кафе и села за соседний с ней столик, чтобы получше рассмотреть и ее, и то, что она пьет. Кофе с молоком. Неплохо. Это не джин с тоником, не виски со льдом и не водка… Она курила, и мне тоже хотелось закурить. Она что-то записывала в своем блокноте, и мне тоже хотелось, чтобы и у меня был блокнот и, главное, было бы, что в него записать. Какие-то расчеты? Заметки? Мысли? Что? Я приходила в кафе пару раз специально, чтобы увидеться с ней, точнее, увидеть эту девушку, рассмотреть хотя бы издали ее джинсы и блузку, сандалии и сумочку, сколотые на затылке густые светлые волосы, нежный профиль, розовые губы и, потянув носом, услышать аромат ее кожи или духов… Она была из другой жизни, и я ей откровенно завидовала. И вдруг произошло то, на что я и не рассчитывала, – незнакомка, обернувшись ко мне, попросила у меня зажигалку. Я протянула ей вместо зажигалки пачку сигарет, и мы обе рассмеялись. Извинившись, я дала ей свою зажигалку, она поблагодарила меня и пригласила за свой столик. И я сразу же, словно боясь, что вот сейчас она закурит и уйдет, бросив меня вместе с теми вопросами, которые не давали мне покоя и за которыми крылась мечта познакомиться с ней, выдала ей все, что накопилось во мне, призналась, что давно наблюдаю за ней из окна интерната, даже показала ей окно нашей спальни, все-все, ничего не скрывая…

– Я видела тебя в окне и сразу поняла, что ты готовишься к экзаменам, – улыбнулась она, показывая мелкие белые зубы.

– Как это можно вот так сразу понять? – удивилась я, радуясь тому, что она поддержала мой разговор.

– Да у тебя был такой откровенно скучающий вид, что сразу ясно – девочка что-то зубрит, готовится к экзаменам, не знаю, поняла и все…

Ее звали Ева.

– А меня – Валентина, – счастливо вздохнула я, представляя себе, как мы и дальше будем встречаться, разговаривать, как она однажды решит познакомить меня со своими подругами и введет в свою, отличную от моей жизнь.

– Очень красивое имя. Прозрачное, я бы сказала, – произнесла она, и щеки ее почему-то порозовели.

– Почему ты выбрала именно это кафе и что ты пишешь в своем блокноте? – задала я два самых важных для себя вопроса.

– Что я делаю в этом кафе? – Она вздохнула с какой-то печальной улыбкой и развела руками. – Я поджидаю возвращения одного парня, мы с ним договорились, что я буду ждать его здесь каждый день в половине четвертого… А в блокнот я записываю стихи…

– Ты пишешь стихи?

Я вдруг увидела у нее чуть повыше левой скулы едва заметный бледный шрамик.

– Хотя это трудно назвать стихами… Так, мысли, чувства… Но вообще-то это белые стихи, то есть без рифмы…

– Ты мне когда-нибудь почитаешь их?

– Конечно, – просто ответила она. – А ты мне нравишься. Нет, правда, – она улыбнулась такой улыбкой, что мне захотелось почему-то заплакать. Нервы, что ли, не в порядке? – Ты такая простая, в хорошем смысле, конечно… Говоришь искренне, мне нравятся такие люди. Только не переживай так из-за экзаменов, все это ерунда, сдашь, в интернате тебя не оставят, ты пойми их, преподавателей, твой несданный экзамен – это их экзамен, это означает, что они должны расписаться в своем непрофессионализме. Они такого не допустят. Смотри на это дело веселее…

– А ты тоже учишься?

– Уже окончила. Три года тому назад биофак нашего университета. Теперь вот работаю там же, на кафедре, собираюсь учиться дальше…

– И сколько же тебе лет?

– Да я уже старая, мне двадцать пять, – улыбнулась она и потрепала меня по плечу. – У меня уже и морщинки вокруг глаз… Никакие кремы не помогают… – И вздохнула. Такая милая!

Она тоже оказалась простая, с ней было легко. Двадцать пять лет. Ева явно наговаривала на себя – я лично не заметила ни одной, ну разве что несколько маленьких, едва заметных мимических морщинок в уголках длинных, похожих на аквариумных рыбок глаз. Вообще-то мне всегда стыдно говорить, что я интернатская, это как если признаться, что ты – человек второго или третьего сорта, но Ева отнеслась к этому с пониманием и попросила меня рассказать о моей жизни все: о том, как мы живем, чем занимаемся в свободное время, чем нас кормят, сколько денег дают на карманные расходы, можно ли задержаться и опоздать вечером и что за это будет, какое наказание, кто наши воспитатели, хорошо ли к нам относятся… Я рассказывала ей об этом два дня подряд, встречаясь с моей новой знакомой в кафе и заказывая себе то же, что и она, – кофе с молоком. А потом она почитала мне свои стихи. Правда, очень странные стихи, без рифмы, но очень красивые.

Над головой несутся тучи фиолетовые,

Косые тени касаются моего лица.

Белая сирень стучится в мое окно,

Я распахиваю его.

В зеркале отражается пасмурное небо,

Мои духи пахнут мокрой травой и сладкой сиренью…

А потом случилось то, что случилось. Я не появлялась в кафе два дня и даже не подходила к окну в спальне. Лежала на кровати, прикрывшись учебником, и, почти ослепшая от слез, пыталась понять, что же произошло и как мне жить дальше. История со знакомством показалась мне не столь уж и значительной. Так, удовлетворила свое любопытство и довольно. Но уже на третий день, немного поуспокоившись, точнее, заставив себя не думать о том, как изменилась моя жизнь, я появилась в кафе и снова встретила там Еву.

Глава 3

Она очень обрадовалась моему приходу, не стала расспрашивать, почему меня не было два дня, видимо, поняла, что если я захочу, то расскажу сама, но очень осторожно, боясь обидеть меня, интернатскую, предложила угостить меня ужином. Но мне тогда было не до обид. Во-первых, хотелось есть, а денег не было, а столовская еда в последнее время стала вызывать отвращение и изжогу. Во-вторых, что-то сломалось во мне, и я перестала обращать внимание на некоторые вещи. Было и еще одно, то самое, что не давало мне покоя и заставляло меня не доверять людям, даже таким, как Ева. Мне казалось, что ей что-то от меня нужно. Ну не верила я в то, что она с такой готовностью откликнулась на мое желание познакомиться, подружиться с ней и в этом нет корысти. Словом, я согласилась поужинать за ее счет и заказала спагетти с креветками, она тоже взяла себе спагетти, нам принесли холодное белое вино, и я с удовольствием выпила два бокала. Расхрабрившись и глядя прямо в ее розовое лицо (все посетители под красными зонтами в тот солнечный день были розовыми), я спросила:

– Тебе что-нибудь нужно от меня?

И она тотчас, нисколько не задумываясь, ответила:

– Да, очень нужно. – Потом протянула руку и положила на мою: – Побудь еще немного со мной, не бросай меня, мне так плохо…

Господи, подумала я, это ей-то плохо, а что же тогда делать мне со своими проблемами и невозможностью их разрешить? Ей плохо… Знала бы она, каково мне… Но мне было приятно, что во мне кто-то нуждается и просит, чтобы я побыла рядом.

– Это из-за того парня?

Она молча кивнула, и я увидела, как блеснули в ее глазах слезы.

– Он так и не появился?

– И он не появился, и ты куда-то исчезла, я не видела тебя в окне твоей спальни. Хотела даже отправиться на твои поиски, думаю, вдруг с моей Валентиной что-то случилось… Что с тобой было? Почему ты не приходила? Почему бросила меня?

Я ее бросила? Но кто я ей такая, чтобы бросать ее или не бросать?

Я не ответила, не собралась с мыслями.

– Думаю, что он вообще никогда больше не придет, – между тем добавила она с какой-то безумной улыбкой, и мне стало страшно за нее.

Оказывается, и у таких девушек бывают серьезные проблемы. И тогда уже ничто не имеет значения – ни то, что у тебя есть семья, деньги, хорошая работа или перспективы на будущее… Мужчины. Любовь. Все это было мне незнакомо. Я целовалась несколько раз с Мишей, мы даже пробовали зайти чуть дальше, но в последний миг я передумала, испугалась и убежала… Ничего, кроме страха, я тогда к нему не испытывала. Не думаю, что, когда люди любят друг друга, они должны чего-то бояться. Это был просто опыт, попытка перейти грань, которая разделяет нас, подростков, как мне тогда казалось, от взрослой, полной тайн жизни. Но ни Миша, ни я – мы оба не справились с этим. Думаю, я до конца своей жизни буду помнить тот горьковатый пыльный запах библиотеки, куда мы забрались однажды ночью, чтобы нацеловаться вдоволь, а потом, раздевшись и прильнув друг к другу, вдруг испытать то острое и жгучее чувство, которое придаст уверенности ему и испугает меня… Миша, которого я знала столько лет, мальчишка, которого я видела каждый день и так привыкла к нему, что иногда просто не замечала, тогда, в библиотеке, предстал передо мной совершенно другим; он разделся, и при свете уличного фонаря, что бил в узкое окно, освещая стеллажи с книгами и часть стола (на котором сидела я, полуодетая, и изнемогала от стыда и непонятного мне чувства чего-то несовершенного, как если бы я глубоко вздохнула и долго не могла выдохнуть), я увидела красивое сильное тело, переливающуюся на свету влажную кожу, издающую слабый, незнакомый мне до этого запах мужчины, увидела темный, заросший густыми волосами пах, а еще ниже – то, что, вместо того чтобы заставить меня отвернуться, побудило меня не отрываясь смотреть… Я все понимала, все знала, но ничего не могла с собой поделать. Мне не хотелось, чтобы моим первым мужчиной был тот, кто никогда не станет моей любовью. И уступать Мише по дружбе или тем более из жалости я тоже не могла. Я соскользнула со стола, оказавшись в его объятиях, ощутила, как что-то горячее коснулось моих сомкнутых бедер, и после этого я уже не помнила себя… Оделась кое-как и выскочила из библиотеки, неслась как сумасшедшая по этажам, чувствуя, как ухает где-то в горле мое сердце, а щеки, словно с содранной кожей, горят, пылают… Мой светловолосый дружочек, мой повзрослевший паж, мой вечный телохранитель остался там, в темной и пустой библиотеке, наедине со своим отчаянием, болью и тем, что умело так нежно касаться девичьих бедер… На следующее утро, улучив момент, я успела попросить у него прощения и даже поцеловать в висок… Он снова стал моим прежним Мишей, таким, каким я воспринимала его до библиотеки… Быть может, именно эта сцена, эта чистота наших отношений и моя неготовность начать вести взрослую жизнь и вынудили меня совершить настоящее убийство?.. Из интерната – в тюрьму? Ну уж нет… Я поклялась себе еще там, в той полутемной и очень тихой комнате, исчезнуть, раствориться, но не дать себя схватить…

– Думаю, что он вообще никогда больше не придет…

Я очнулась от воспоминаний, вернулась в кафе и, окунувшись в его розовые тени, вновь увидела перед собой погрустневшее лицо Евы.

– Тебе плохо?

– Если ты никогда не любила, то вряд ли это поймешь.

– Ева, эта фраза из французского фильма о любви? – Я попробовала пошутить, и она поддержала это мое настроение.

– Действительно, все так смешно и нелепо…

– Кто он такой и почему ты так расстраиваешься, что он не придет? Подумаешь, не придет! Вокруг так много мужчин, а ты такая красивая девушка…

– Ты права, конечно, все это ерунда.. – Она смахнула слезы. – Представляю, как же глупо я выглядела все эти дни, когда приходила сюда. Ты бы почитала мои стихи, которые я посвящала ему и которые сами ложились на бумагу… Одни причитания… То, что я тебе прочитала, – самое невинное, нейтральное… Да что это я все про себя да про себя. У тебя-то как? Ты мне так и не ответила, куда пропала?

– Экзамены сдавала, – ответила я ей чистую правду. – Завтра последний, а через два дня – выпускной.

– Выпускной, – мечтательно повторила она. – У тебя, наверное, и платье есть…

– Есть. У меня все есть, кроме настроения.

– Что-то мы с тобой раскисли… А хочешь, поедем сейчас на дискотеку? Потанцуем, расслабимся… Допивай свое вино, и поехали. Нечего киснуть… К черту всех парней, которые не являются в половине четвертого.

– К черту.

– Ты пригласишь меня на свой выпускной? Или у тебя уже есть приглашенные – какие-нибудь тетушки, сестры, родственники, может, отец?

Я сказала, что у меня, кроме нее, Евы, никого нет.

Мы вспорхнули, Ева остановила машину, и мы поехали… Было рано для дискотек, она пригласила меня к себе домой. Сказала, что у нее своя квартира, которую ей купили родители, и что она с удовольствием покажет мне ее. Машина остановилась возле нового кирпичного дома, расположенного неподалеку от центрального рынка, мы поднялись на лифте на третий этаж, Ева (благословенный момент!) достала из сумочки связку ключей и принялась отпирать двери… Когда же и у меня будут такая связка, и дверь, и квартира?.. Должно быть, никогда.

– Проходи.

Да, именно такой я и представляла квартиру, в которой должна жить девушка, похожая на Еву. В спальне – широкая, с высокой полированной, темного дерева спинкой кровать, застеленная толстым красным покрывалом, зеркало в такой же деревянной раме, шкаф. Кухня соединена с большой комнатой, и все зеленое – и мебель, и скатерть на круглом столе, и даже ваза на полу зеленая, с единственной полураспустившейся желтой розой… На окнах белая занавеска из тюля.

Ева усадила меня на зеленый диван и принялась варить кофе… Она предложила мне выпить – коньяк, водку или вино, – но я отказалась. Боялась, что выпью и расскажу ей все-все… Этого не было! Не было!

– Чего не было? – вдруг спросила она меня с улыбкой, и я с ужасом поняла, что произнесла это вслух.

– Не было тех тяжелых лет в интернате… Я тоже когда-нибудь буду жить в такой квартире, сидеть на таком вот диване…

– Да ты уже сидишь… – Она похлопала меня по плечу. – Успокойся, ты еще очень молода, у тебя все впереди…

– У меня впереди какое-нибудь училище и работа маникюршей, – хмуро заметила я. – А еще муж-алкоголик и голодные дети… Так живут почти все наши…

– А у тебя все сложится иначе. Ты красивая девочка, может, в тебя влюбится хороший парень, ты выйдешь за него замуж, и у тебя будет все-все…

Слезы подступали, не хватало дыхания, еще немного, и я расскажу ей все… Но не могу. Ведь я же совсем не знаю ее.

– Мне пора домой… Я хотела сказать, в интернат…

– У тебя нет парня? – Ева поставила передо мной чашечку с кофе и тарелку с печеньем.

– Можно сказать, что нет… Есть один друг, но это не то… Ты понимаешь?

– Конечно. Друг – это друг. Я имела в виду парня, в которого ты влюблена.

– Нет, такого нет.

– Знаешь, это даже хорошо. Так спокойнее… А у меня вот был. Но я постараюсь о нем забыть.

– И в кафе не будешь приходить?

– Нет. Разве что для встречи с тобой.

– Но зачем тебе я?

– А зачем люди вообще друг другу? Поговорить, ты расскажешь мне что-то о себе, я почитаю тебе стихи…

– У тебя нет подруг, которым ты хотела бы почитать стихи?

– Есть, конечно. Но ты из них – самая интересная, самая честная и не выделываешься. Мне с тобой хорошо. Так ты пригласишь меня к себе на выпускной?

– Я буду рада, если ты придешь… Только предупреждаю сразу: церемония вручения аттестатов – самая нудная и долгая вещь на свете… Я была в прошлом году, видела… Лучше приходи не к восьми, а часам к десяти, когда будут накрыты столы, начнутся танцы, словом, неофициальная часть…

Но она пришла к восьми, принесла камеру и снимала весь вечер меня, моих друзей, момент вручения мне аттестата, а еще подарила букет цветов и мобильный телефон. Это был подарок, о котором я и не смела мечтать, хотя знала, предполагала, что Ева подарит мне какую-нибудь приятную мелочь в честь окончания школы… Я была так счастлива, так счастлива, все девчонки смотрели на меня и спрашивали взглядами: «Кто она такая? А ты знаешь, сколько стоит букет, который она тебе подарила? Теперь у тебя есть мобильник?»

И я танцевала, плакала и потихоньку сходила с ума от страха. Когда во двор интерната въезжала какая-нибудь машина, мне казалось, что это милиция, что приехали за мной, что меня сейчас на глазах у всех моих одноклассников, вернее уже выпускников, моих друзей и подруг, на глазах Евы (!) повяжут и увезут, как самую настоящую преступницу… Я совершила ошибку. Нет, я совершила множество ошибок, и, если бы у меня тогда был телефон, я позвонила бы Еве и все рассказала, может, она и посоветовала бы мне, что делать, как действовать, куда бежать, кого звать на помощь… А теперь поздно. Я не такая уж и глупая, я понимаю, что опоздала… Зато хоть Мишу хватило ума не втянуть…

Ева, как маленькую, подвела меня к столу с остатками пиршества. Белые скатерти были залиты вином, за букетами пионов не видно закусок…

– На вот, куриная ножка, садись, ешь, я тебе сейчас в другую тарелку положу салата, колбаски… ешь, моя хорошая, не плачь… Это на тебя так шампанское действует или ты еще чего выпила? Думаю, твои подружки плеснули тебе в бокал водки, иначе бы тебя так не развезло… Ешь, Валечка, ешь, дорогая, посмотри, как хорошо кругом, как весело, как танцуют твои друзья, как красиво… эти шары, эти цветы, ваши воспитатели постарались на славу, не держи на них зла, пойми их, они хоть и привязаны к вам, но не родители, у них другое отношение, но все равно, как они будут рады, когда вы пришлете им письмо или открытку, поздравите с Новым годом или днем рождения! Ешь, вот клубника… Или нет, у тебя от нее заболит живот… Ешь мясо, хлеб и не реви… Это нервы, это ты никак не можешь привыкнуть к мысли, что у тебя теперь нет дома… Где ты будешь жить?

– В какой-то комнате, в общаге, десять комнат и один душ, – бормотала я, глотая отбивную вместе со слезами.

– Ты была там, видела?

– Нет, я боюсь, мне страшно… Мне надо уехать из города и найти мать.

– Хорошо, мы найдем ее, не переживай и вообще не разговаривай, а то подавишься еще, не дай бог…

– Все наши парни смотрят на тебя… – вдруг сказала я, поймав взгляд одного из своих одноклассников, он, пьяный, стоял напротив нас и не сводил глаз с Евы. – Может, потанцуешь с ним?

– Я ему в матери гожусь, – отмахнулась она и тоже сделала себе бутерброд. – Что-то и я проголодалась… Может, я и потанцевала бы, если бы у тебя так не испортилось настроение… Что с тобой? Не бойся! Ты молодая, здоровая…

Я выпрямилась на скамейке с яблоком в руке, посмотрела на Еву внимательно:

– Скажи, что ты носишься со мной? Жалеешь? Или тебе все-таки нужно что-то от меня?

– Да, нужно, – сухо ответила она. – Ты поможешь мне в одном деле.

– Криминал? – усмехнулась я.

– Не так громко, Валечка. – Она схватила меня за руку. – Просто надо будет позвонить одному человеку, а затем встретиться с ним и передать одну вещь.

– И все?

– Все. Хотя нет. Он тоже должен тебе кое-что дать. И ты принесешь это мне. В клюве.

Я представила себе, как у меня вырос клюв, и рассмеялась. Я была совсем пьяна. Музыка оглушала, а слова Евы не произвели на меня никакого впечатления. Просто интересно, с какой стати мне кому-то звонить и что-то там передавать. Я спросила ее, почему эту ерунду не может сделать она сама.

– Наркотики?

Она замахала руками, мол, замолчи, не произноси такие вещи вслух!

– Но тогда почему, почему это не можешь сделать ты?

– Да потому. – Она склонилась к моему уху и сказала четко, по слогам: – Он думает, что меня нет, понимаешь?

– Нет…

– Ну и ладно… А тебе, я думаю, на сегодня развлечений хватит. – Она салфеткой вытерла мне рот и протянула бокал с соком. – Валя, мне думается, что тебе уже пора домой…

Домой…

Глава 4

Утром мне было плохо, я лежала на кровати в мягких белоснежных подушках и даже не могла порадоваться этому обстоятельству. Голова трещала, особенно раскалывался затылок, давило на лоб… Во рту был мерзкий привкус – должно быть, ночью меня вырвало. Открыв глаза, я увидела Еву. Она, в домашнем халатике, стояла передо мной и внимательно осматривала меня, как доктор тяжелобольного во время утреннего обхода.

– Твои дуры-одноклассницы напоили тебя ночью, добавили в твой бокал водки, вот ты сейчас и мучаешься. Хочешь пить?

Не то слово! Я готова была выпить целую речку! Озеро! Но Ева принесла коробку с холодным апельсиновым соком и бокал. Пока я пила, она продолжала внимательно смотреть на меня, словно собираясь мне сказать что-то очень важное.

– Ну что ты на меня так смотришь? – не выдержала я после первых глотков сока. – Я все помню. Мне надо позвонить какому-то мужику, встретиться с ним и что-то взять… Я все сделаю, не переживай, и даже не спрошу у тебя, кто он и что он мне даст. Это твое дело. И почему тебе нельзя идти с ним на встречу – тоже не спрошу. Если захочешь, расскажешь сама.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как если бы меня вывернули наизнанку, а потом забыли вернуть мне первоначальное положение… Холодно, и все болит.

– Сейчас примешь душ, потом мы с тобой выпьем кофе и только после этого обсудим детали… Пойми, все это очень важно для меня…

– Не переживай. И спасибо тебе за вчерашний вечер, что пришла и сняла все на камеру… Я же все помню. И за телефон спасибо. Только мне еще не скоро позвонят – некому… – Я пожала плечами и улыбнулась.

В ванной комнате, увидев себя в зеркале, я застонала – опухшее лицо, мешки под глазами… Все это результат моего ночного или уже утреннего бдения над унитазом… Я выглядела так, словно меня били по лицу… И в таком-то виде идти на свидание с ее знакомым? Мои волосы, еще вчера уложенные в прическу, торчали в разные стороны. А ведь я заплатила за стрижку триста рублей!

Ева встретила меня после душа улыбкой:

– Что, не очень-то хорошо выглядишь? Не переживай. Волосы твои сейчас быстро высохнут, даже укладывать не будем, у тебя приличная стрижка, а вот на лицо наложим немного крем-пудры, чтобы замаскировать лопнувшие сосудики… В следующий раз будешь думать, прежде чем напиваться…

Мы пили кофе, курили, и Ева вводила меня в курс дела:

– Во-первых, выкинь из головы, что моя просьба содержит в себе элемент криминала. Это не так. Просто человек, с которым ты должна встретиться, не должен видеть меня. Для него я, как бы это помягче выразиться… умерла. Но он очень ждет ту вещь, которую ты ему принесешь. Я даже могу сказать тебе, что это такое, – часы. Старинные часы. Это старая история, и тебе совершенно необязательно ее знать. Главное, что он должен заплатить тебе за них хорошие деньги.

– А если не заплатит? – занервничала я. – А ты будешь думать, будто это я не принесла тебе деньги…

– Нет, такие люди, как он, всегда платят, а что касается того, что подумаю о тебе я… Валечка, я бы ни за что не поручила тебе это деликатное дело, если бы хоть немного сомневалась в тебе, поняла? Поэтому допивай кофе и звони… Я даже наберу тебе номер… Как только услышишь мужской голос, сразу спроси Игоря Николаевича. И когда он ответит, скажешь ему, что та вещь, которую он купил в квартале Байазыт, в Стамбуле, находится у тебя, что тебя попросили передать ее ему, но цена в два раза больше. Запомнила?

Хоть у меня и болела голова, но запомнить такое показалось мне проще простого… Вот только турецкое название…

– Бай-а-зыт, – снова произнесла она по слогам. И я повторила следом. – А теперь соберись… – И она, удобно устроившись в кресле, положила на колени телефон и принялась набирать номер. Мы обе услышали длинные гудки, и я схватила трубку… Услышав мужской голос, я сказала все, что положено, после чего немедленно получила ответ:

– Сегодня в четыре часа возле входа в театр драмы. Я буду ждать вас с красной книгой в руке.

– Договорились, – ответила я, и связь прервалась.

Ева сияла. Она схватила меня за руки и сжала их в радостном порыве. Ее светлые, зеленоватого оттенка глаза повлажнели.

– Ну вот и все! Дело сделано. Сегодня поедешь и встретишься с ним. А за это получишь свои проценты. А это, скажу я тебе, не так уж и мало… Но пока рано об этом говорить, надо все сделать так, как надо… Насколько я поняла, он принял решение моментально, словно ждал этого звонка, и даже не торговался…

– Ты меня об этом не предупреждала, – осторожно заметила я. – Я не была готова ни к каким торгам…

– Ничего… Просто я все правильно рассчитала. Прошло всего несколько месяцев, а он уже готов выложить за них вдвое больше.

– Что это за часы?

– Старинные, очень дорогие часы.

– А как они у тебя оказались?

Ева посмотрела на меня испытующим взглядом и покачала головой:

– Валя, тебе не надо больше ничего знать…

– Ты хочешь, чтобы я боялась тебя? Чтобы думала о тебе бог знает что? Разве мы не подруги?

– Я бы очень хотела, чтобы мы стали подругами, поверь, но есть такие вещи, о которых я бы не хотела говорить…

– Они ворованные?

– Да, – призналась она. – Но я к этому имею лишь косвенное отношение. Помнишь, я рассказывала тебе про парня, с которым мы должны были встретиться? Так вот, часы – это его работа. И он оставил их мне, подарил… Поэтому я могу делать с ними все, что угодно.

– А кто такой Игорь Николаевич?

– А это как раз тот человек, у которого эти часы и украли.

– Но… Стамбул…

– Он их купил в Стамбуле, а потом их у него украли… Видишь, как все просто.

Я успокоилась, узнав, что Ева не имеет к краже старинных часов никакого отношения. Хотя, по правде говоря, мне было не очень-то приятно участвовать в этом деле. Я предпочла бы просто изредка встречаться с Евой, разговаривать, пить кофе… Эти часы… Почему она так быстро доверилась мне? Почему?

И вдруг меня пробрало. Я словно на какое-то время онемела и перестала соображать. То, от чего я бежала, о чем не хотела думать, сейчас настигло меня, и перед глазами возникло лицо человека, которого я убила… Всего три дня тому назад! Да и было ли это? Не приснилось ли мне?.. Высокий худощавый офицер, коротко стриженный, с тяжелыми веками, длинными руками и большими белыми ушами. Я видела его не первый раз, он сидел на скамейке напротив входа на территорию интерната и словно искал добычу… Когда я вышла, чтобы пересечь сквер и войти в булочную, находящуюся всего в нескольких метрах от его скамьи, он позвал меня… Не знаю, как так получилось, что я откликнулась и подошла к нему. Накрапывал дождь, сквер тонул в тумане, вокруг не было ни души. И я почему-то вспомнила Мишу, забитую пыльными книгами и нашим дыханием библиотеку и то странное чувство, которое охватило меня, когда я увидела моего друга на пике возбуждения… Может, я переутомилась, а может, мне захотелось в этот вечер отдохнуть, развеяться? Или я увидела в глазах этого немолодого уже офицера отражение своего одиночества? Не знаю… Когда идет дождь, а голова твоя переполнена никому не нужной мешаниной из цифр и слов, правил и формул, а впереди тебя ждет узкая мрачная комната общаги с продавленной кроватью и колченогим стулом возле ржавого умывальника, а еще дешевая парикмахерская с мутными зеркалами и почерневшей от влаги мебелью… Словом, я подошла к офицеру. Я, которая отказала чистому и влюбленному в меня Мише, решила пойти с этим незнакомым мне мужчиной, чтобы перед тем, как выйти из интерната, покинуть его стены, где я помнила себя еще ребенком и где моя одежда была пропитана запахом подгоревшего молока, успеть опуститься так низко, и чтобы мне было так гадко, чтобы та жизнь, что ждала меня впереди, показалась мне не такой уж и мрачной… Моя мечта о любви в тот вечер превратилась в грязь под ногами. Я же знала, что ее нет, так зачем же обманываться? Миша? Он забудет меня сразу же, как только встретит более сговорчивую девчонку, а потом, быть может, и женится на ней… Не знаю, но Миша не смотрел на меня так, как этот офицер… Его взгляд остановился на моем лице и замер. Я поняла, что он немного пьян. Ровно настолько, чтобы прийти сюда, на эту скамейку, и ждать, что к нему подойдут и согласятся провести с ним остаток этого пасмурного дня…

…Я опомнилась, когда услышала голос Евы.

– Что с тобой? – Ее испуганное лицо возникло прямо передо мной, она заметно побледнела. – Ты что, потеряла сознание? Бедняга, да ты переутомилась со своими экзаменами…

Я сказала, что все нормально. Хотела сказать, что зря она со мной связалась и что ее старинные часы – цветочки по сравнению с трупом, что я оставила той ночью, уползая в темноту, небытие, в дождь… Но вместо этого выдавила из себя улыбку. Кухня постепенно заполнялась прозрачным солнечным светом – день распускался, как пион…

– Хочешь – поспи, – предложила она. – До четырех времени еще много… А хочешь, устраивайся на диване перед телевизором, у меня отличная коллекция фильмов…

– А ты?

– Мне надо на рынок, купить что-нибудь, приготовить обед…

– Ты ждешь кого-нибудь в гости? – вдруг, к своей досаде, догадалась я.

– Ты у меня в гостях. – Она провела ладонью по моей макушке. – Я бы очень хотела, чтобы ты подольше задержалась у меня, пожила бы в нормальных условиях, прежде чем отправишься в свое общежитие… И еще, возьми меня туда с собой, я хочу посмотреть на твое будущее жилище… Может, мы там сделаем ремонт, приведем в порядок, отмоем…

Она ушла, поцеловав меня на прощание, как старшая сестра. И если бы не тот офицер, с которым я согласилась тогда пойти, как я была бы счастлива, что повстречала в своей жизни такую чудесную девушку, Еву.

Глава 5

В три часа пополудни она вручила мне небольшой сверток, вызвала такси и отправила на встречу с Игорем Николаевичем. Без четверти четыре я уже стояла на ступенях театра драмы и поджидала человека с красной книгой в руках. Он появился из-за угла, высокий седой господин в сером костюме и бордовом кашне, прикрывавшем шею. Красная книга была зажата у него под мышкой. Я смело двинулась ему навстречу. Молча протянула ему легкий сверток, он, в свою очередь, достал из кармана свой и передал мне. Внимательно посмотрел на меня, затем, пробормотав: «Спасибо», повернулся на каблуках и быстрым шагом направился в ту сторону, откуда появился. Желтая машина ждала меня за углом. Водитель, увидев меня, как мне показалось, с облегчением вздохнул, я не обманула его, вернулась. И мы поехали домой. К Еве.

– Как прошла встреча? – спросила она меня с порога.

Я почувствовала, что она нервничает. Вместо ответа я отдала ей посылку от Игоря Николаевича. Ева прямо при мне содрала с нее скотч, развернула толстую коричневую бумагу, и я увидела аккуратно сложенные и упакованные в прозрачный полиэтиленовый пакет деньги. Красивые банкноты с искрящейся полоской сбоку… Целая пачка. Ева подмигнула мне:

– Теперь мы богатые.

Я пожала плечами, разговоры о деньгах были мне непривычны, я испытывала определенную неловкость за то, что теперь, когда дело сделано, да и какое там дело, так, пустяк, мне причитается вознаграждение. Я еще там, в такси, прижимая к груди сверточек с деньгами, дала себе слово, что откажусь от вознаграждения. Я же ничего, ну абсолютно ничего не сделала! А вот она, моя новая подруга, уже успела сделать для меня очень много. Одно ее присутствие на выпускном – настоящий праздник!

Ева сложила деньги в деревянную шкатулку и убрала в один из ящиков кухонного шкафа.

– Знаешь, мне пора в интернат, – сказала я, давая ей понять, что загостилась, что мне пора возвращаться в свою нору. – У тебя здесь хорошо, но это твоя жизнь, понимаешь? Я бы отдала половину жизни за то, чтобы пожить так, как ты…

Но я не успела договорить. Увидела, как глаза ее потемнели, а рот приоткрылся, ей словно не хватало слов… Наконец она сказала:

– Валя, никогда не говори так. Ты ничего, ну абсолютно ничего не знаешь о моей жизни. Понимаешь? И то внешнее, что ты сейчас видишь, еще ничего не значит. Когда– нибудь, быть может, я и расскажу тебе о себе, но пока еще рано…

– Ты не веришь мне?

– Дело не в этом. Просто всему свое время. И я бы не хотела, ох, как бы не хотела, чтобы ты повторила мой путь, чтобы потом случилось то, что случилось… Ты слышишь меня?

– Мне пора, – твердила я, чувствуя, что мне не хочется покидать ее, не хочется выходить на улицу и шагать туда, где я уже никому не нужна, разве что для того, чтобы забрать какие-то документы да небольшой чемодан с вещами, которые теперь будут разложены в узком шкафу в общежитии…

– А как же обед? – Она схватила меня за руку. – Еще я обещала тебе дать денег… И вообще, куда ты пойдешь? Кто тебя ждет? Подожди, не торопись, твоя общага никуда от тебя не денется…

Казалось, и у нее дрожал голос, так она жалела меня, бедную интернатскую девчонку…

– У тебя своя жизнь, у меня – своя…

Мы стояли и смотрели друг на друга. У меня в глазах вместе со слезами застыл вопрос: что тебе еще надо от меня? Я ведь и так задержалась, я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством и добротой… А она словно хотела мне сказать: не оставляй меня, мне просто необходимо, чтобы кто-то побыл сейчас рядом, мне так плохо… Мы были нужны друг другу. Но разве можно было нам давать волю своим чувствам?

Я закрыла глаза, и передо мной возникло вытянутое, гладко выбритое лицо офицера, того самого, что позвал меня к себе тем дождливым вечером… Кадры немого кино замелькали перед моим внутренним взором, я перестала видеть Еву…

– Я живу тут, поблизости от твоего интерната… – говорил он спокойным монотонным голосом, да так, словно мы были уже знакомы и он в который уже раз уговаривает меня пойти с ним. – У меня сегодня день рождения, а я совсем один…

– А ваша жена? – спросила я скучающим тоном то, что непременно должна была спросить и чего он ждал от меня. Вопросы про жену – необходимая часть начала подобного разговора, когда немолодой и подвыпивший офицер клеит молоденькую интернатскую девчонку, уговаривая ее пойти с ним к нему домой, где никого нет, где тихо, чисто и есть сколько угодно горячей воды, а в кухне накрыт стол на двоих…

– Моя жена в Севастополе, у сестры…

– Она прислала вам открытку? Поздравила с днем рождения?

– Нет, она позвонила и поздравила меня. Да так ли это важно?

Нет, это было совсем не важно, особенно если учесть, что день рождения у него скорее всего зимой, а сейчас июнь…

– Я понимаю, что мое предложение может показаться тебе очень странным, но справлять день рождения в пустой квартире… – Он пожал плечами, почти не глядя на меня. Я молчала. И тогда он медленно повернул голову и принялся рассматривать меня. – У тебя скоро выпускной?

– Да, – кивнула я головой.

– Ну что, пойдем?

Я пожала плечами. Представила себе Еву, мою новую подругу, и спросила себя: а как бы она поступила на моем месте? Скорее всего, послала бы его к чертям собачьим. Но это Ева, у нее своя жизнь, а у меня – своя. И ее мужчины никогда не стали бы моими в силу многих обстоятельств. Она красивая, умная, окончила университет, у нее профессия… А кто я? Да никто. Рано или поздно это все равно должно случиться. Так пусть это произойдет сегодня, на широкой кровати этого блудливого офицера, чем на узкой общаговской койке с каким-нибудь автомехаником, от которого за версту несет машинным маслом, или с таксистом… Я не знаю, против чего бунтую и что со мной происходит. Возможно, это был обычный всплеск гормонов или напомнила о себе материнская кровь? (По словам одного человека, который знал мою мать, она была далеко не монахиней. Бедная моя мама, она даже не знала, от кого родила свою дочурку…)

Он поднялся, я оглянулась, чтобы убедиться, что меня никто в эту минуту не видит, и мы двинулись с ним в сторону аллеи, вдоль которой выстроились в ряд, как солдаты, дома военнослужащих. Наш интернат и военное училище, откуда вывалился тем вечером этот скучающий, под хмельком, офицер, разделяла лишь бетонная, выкрашенная в зефирный розовый цвет стена. Одни казармы, одни казармы…

Глава 6

Мы поднялись с ним в его квартиру, он сказал, чтобы я разулась, и даже дал мне домашние туфли, почти новые, голубые, наверняка своей жены (тапки для гостей обычно напоминают засохшие оладьи, плоские, затертые до дыр, цвета пыли). Я усмехнулась. Пригласил пройти в комнату, усадил в кресло и вдруг с неожиданным для меня проворством принялся накрывать на стол. Молча носился из кухни в комнату, аккуратно, с коротким стуком ставя на журнальный столик тарелки с закуской: нарезанную колбаску, красную рыбу, салаты в пластиковых коробочках, приборы… Последней на стол была водружена тяжелая и холодная, судя по запотевшему темно-зеленому стеклу, бутылка шампанского с замотанным серебряной фольгой горлом. Офицера звали Юрой. Когда стол был накрыт, он обошел кресло, на котором я сидела и тряслась от волнения так, что заболел живот, руками обхватил мою голову и, запрокинув, поцеловал прямо в губы. Затем еще и еще. Мне было неприятно. Его захват показался мне грубым, а руки необычайно сильными, такими руками можно свернуть шею, сорвать с головы скальп… Он немного озверел, этот Юра, лапая меня за плечи и пытаясь добраться до выреза блузки… И вот тут на меня навалился страх. Но не такой, как был с Мишей, нет, страх животный, до боли в гортани… Я вдруг подумала, что столько усилий было потрачено этим офицером, чтобы накрыть на стол, что отказать ему сейчас означало бы быть распятой прямо здесь, в комнате, чуть ли не на полу, рядом с ножками журнального столика, причем грубо, зло, садистски… Я, к своему ужасу, представила себе это и вся подобралась, даже колени сдвинула и приподняла, пытаясь обхватить их руками. Да и голову вжала в плечи. Меня заколотило. Оказалось, что я не была готова к тому, чтобы отдаться первому встречному. И что все те разговоры моих видавших виды интернатских подружек о том, что все это легко и просто, что надо только настроиться на этого мужчину, расслабиться и, что называется, постараться получить удовольствие, не имеют ничего общего с тем, что испытывала сейчас я. Да, я настроилась, как мне показалось, на этого офицера, подумала о том, что у него, должно быть, нормальная семья, жена и взрослые дети, налаженный быт и кастрюля щей в холодильнике, но на деле все оказалось иначе. Меня тошнило от запаха из его рта, да и от всей его одежды (он успел переодеться и теперь был в рубашке и спортивных брюках), от его мерзких поцелуев и прикосновений грязных, как мне казалось, лап. И никакие силы на свете не смогли бы заставить меня расслабиться и получить удовольствие. Да и о каком удовольствии могла идти речь, когда мне хотелось тогда только одного – поесть и побыстрее смотаться оттуда. Голод – вот, оказывается, что удерживало меня там все то время, что он накрывал на стол. Наши меня поймут. Но поужинать с ним и сказать «чао, дяденька» означало быть неправильно понятой, а если и правильно понятой, то тем более быть либо оскорбленной, либо избитой или изнасилованной… Выбор небольшой. Поэтому надо было отказаться от ужина и сказать ему прямо, что я, мол, Юра, прошу у тебя прощения, но передумала, что я не могу, что в первый раз вот так пришла к незнакомому мужчине домой… Но кто мне поверит? Никто. Спрашивается, зачем шла? Чего хотела? В первый раз? А если к тому же попытаться объяснить ему, что у меня вообще ни разу еще не было мужчины, так и вовсе поднимет на смех, непременно выплюнет какую-нибудь гадость, схватит, заломит руки…

Поэтому я решила не опускаться до объяснений, просто встала, одернула юбку и направилась к двери. Но Юра опередил меня и перекрыл выход. Он смотрел на меня так, что я поняла – так просто от него не уйти… Его лицо порозовело, я знала, что совладать с собой он вряд ли сможет. Мне рассказывали наши девчонки о мужчинах: они заводятся до такой степени, что их не остановить, они света белого не видят, пока не удовлетворят свою похоть во что бы то ни стало, и такого скотского желания не может испытывать ни одна женщина, только мужчина, поэтому и случаются изнасилования… Я попалась. Сама во всем виновата. Или дождь, который навел на меня такую скуку. Ведь никакого определенного желания к этому мужчине я не испытывала, когда согласилась пойти с ним. Я смутно представляла себе, что произойдет между нами, когда я окажусь с ним наедине в пустой квартире. Да, я допускала, что выпью с ним вина, и вино поможет мне расслабиться и захотеть его, ведь мне было уже семнадцать и я, пожалуй, единственная из всего нашего класса оставалась в определенной степени невинной, но одно дело представления, а другое – реальность. Откуда мне было знать, что его запах оттолкнет меня от него, а грубые прикосновения и варварские поцелуи напугают до смерти… Если бы он был гигиенически чист и нежен со мной, может, все обернулось бы по-другому…

– Ты куда? – спросил он меня, хватая за руку и больно сжимая ее. – Что случилось?

– Ничего, – прошептала я, немея от ужаса. – Просто мне не надо было сюда приходить…

Я хотела бросить ему в лицо, что он мне противен, что от него воняет, что я не знала, как отвратительны в своем желании могут быть мужчины, но сдержала себя, боясь, что он ударит меня. Я это чувствовала…

И тут он меня обозвал. Он принял меня за шлюху, которая его, Юру, отвергла! Что-то ей не понравилось! И он разозлился. Он еще несколько раз повторил это паскудное, на слух похожее на плевок и оскорбительное для женщины слово, которое, судя по всему, заводило его, возбуждало, после чего рванул меня за руку, и я оказалась прямо в его руках…

Глава 7

Мне повезло, что напротив окна ее спальни было это кафе. Иначе откуда бы я смогла наблюдать за моей девочкой? Ее отец был итальянцем, я познакомилась с ним в Москве, провела с ним несколько ночей в маленькой гостинице, потом еще две ночи у его друзей в университетском общежитии, после чего он исчез из моей жизни надолго. И объявился совсем недавно, уже солидный итальянский господин, мафиози, как я назвала его без злости, располневший, но по-прежнему красивый, с блестящими серебряными волосами и с такой же седой, аккуратно подстриженной бородкой, в белом свободном свитере, черных вельветовых джинсах и светло-коричневых кожаных башмаках… Его глаза, черные и блестящие, как спелые маслины, смотрели на меня с удивлением и восхищением – он не мог поверить, что у меня от него есть дочь, ведь во времена нашего романа мне было всего пятнадцать. Он гораздо хуже говорил по-русски, чем раньше, но все равно мы понимали друг друга. Нас свели те же самые друзья в Москве, в квартире которых мы зачали Валентину и куда я приехала по своим делам, а он – чтобы повидать своего совсем уже обрусевшего брата Франко. Мы пили водку, закусывая лимоном, много курили, вспоминали прошлое, и вот тогда-то я и сказала, смеясь, что у меня есть дочь, но она воспитывалась в детском доме, а потом училась в интернате, и, так же смеясь, но только уже почти в истерике, я сказала ему, моему Паоло, что она – точная его копия, такая же красивая, немного смуглая, черноволосая и черноглазая, и что она ненавидит меня, не хочет видеть и всем говорит об этом, открыто… В комнате пахло лимонами. В высокое французское окно в квартире наших друзей врывался сырой весенний ветер, я рыдала на груди Паоло, а он просил у меня прощения, сказал, что хочет видеть свою дочь, что так нельзя, что я должна была сказать ему о рождении дочери, и он бы обязательно приехал, забрал нас в Италию… Как бы мне хотелось верить его словам, но я давно уже не верю мужчинам. Особенно Паоло. Он был слишком красив, слишком умен и слишком богат, чтобы жениться на русской пятнадцатилетней девушке, у которой живот размером с огромный спелый астраханский арбуз. Мои пальцы еще долго пахли лимонами, а Паоло целовал их, когда мы, уже в гостинице, где он снимал апартаменты, вспоминали наши безумные московские ночи тогда, восемнадцать лет назад, и где он, как близкому другу, рассказывал мне, что женат и у него трое детей, а я, лежа на его плече, рассказала ему о парне Александре, которого любила больше всех на свете, но которому так и не смогла родить ребенка… Паоло любил свою жену, итальянку Франческу, я любила Александра, но это не мешало нам провести еще пару дней в объятиях друг друга, возможно, это тоже была любовь, но обреченная на смерть… Расставаясь, уже в аэропорту, где мы все провожали его, – он улетал в Рим, – Паоло повторил то, что уже сказал мне в гостинице, обнимая меня и крепко прижимая к себе: найди Валентину, расскажи ей все, пусть она поймет и простит, а потом я вызову вас к себе в Италию и покажу вам Венецию, Флоренцию… Я ответила ему, что появлюсь в ее жизни только тогда, когда пойму, что нужна ей, что она примет меня такую, какая я есть, что не хочу быть для нее просто биологической матерью… Не думаю, что он понял, что именно я хотела сказать. Больше того, в его глазах я вдруг прочла упрек, нежный упрек – ведь я бросила свою малышку…

Глава 8

Она так просила меня остаться, а мне так не хотелось уходить, что я согласилась. В какой-то момент я остро поняла, что мы нужны друг другу, что в жизни Евы наступила черная полоса, связанная с тем, что ее бросил мужчина и что ей просто необходимо, чтобы рядом с ней кто-то был, кто-то, кому еще хуже, чем ей… Или я ошибалась? Это нехорошо, когда ты испытываешь облегчение от того, что кому-то, кто находится рядом, еще хуже. Но это знала только я. А может, она почувствовала, что это не ей, а именно мне нужна была поддержка? Ева была так нежна и ласкова со мной, так заботилась обо мне, что я несколько раз находилась на грани того, чтобы признаться ей во всем, разрыдаться у нее на плече и рассказать всю правду про того офицера, которого я убила, и я бы, возможно, поведала ей обо всем, да только не было мне оправдания. Как бы я объяснила, зачем пошла к нему? Мне ведь не десять лет. Подвыпивший офицер приглашает девушку к себе домой. В шашки, что ли, играть? Заниматься тем, чем занимались с такими же скучающими офицерами и мои интернатовские подружки, кто за деньги, а те, кто постарше и поопытнее, ради удовольствия, развлечения. И я понимала это с самого начала. Но все равно пошла. Вот что было стыдно. Я и в милицию не позвонила, когда, очнувшись, поняла, что убила этого Юру. Хотя налицо было изнасилование. Все произошло так быстро и грубо, что я даже не поняла, как оказалась на полу, – все то, что я себе представляла, вдруг стало реальностью. Я задыхалась под тяжестью его тела, его колено, железное, острое и сильное, вонзилось между моих бедер, и не было никаких сил сомкнуть их, защититься. Обе его руки прижимали к полу мои руки, а потом, перехватив их одной рукой, пригвоздив ею мои кисти чуть повыше моей головы и сместив туда же центр тяжести, он свободной рукой стал снимать свои брюки… Движения его были настолько уверенными и отработанными, словно он занимался этим постоянно. Профессиональный насильник. Его лицо качалось над моим, а своим ртом он зажал мой рот, лишая меня возможности не то что кричать, даже дышать! Когда же я, извиваясь и пытаясь вздохнуть, почувствовала, как он снимает с меня трусы, слезы покатились по щекам… Я попыталась укусить его за щеку, и тогда он, на какое-то мгновение освободив свою руку, ударил меня по лицу, после чего его рука вернулась вниз, сдирая с меня белье и раздвигая бедра… Острая саднящая боль заставила меня вскрикнуть, но я была полностью обездвижена – офицер, имя которого я к тому моменту уже забыла, молча насиловал меня на ковре в своей гостиной, тяжело дыша и хрипло постанывая, пока не исторг судорожный вопль и не замер, обливаясь потом…

Он встал, привел в порядок свою одежду и протянул мне руку, помогая подняться. Буркнул что-то вроде: «Не понял», пожал плечами, сел за стол и плеснул себе водки. Предложил мне. Я, ничего не соображая, выпила. Потом он все так же молча покормил меня с вилки, продолжая, вероятно, недоумевать по поводу моей неожиданной девственности. Я попыталась встать, но он сильно надавил мне на плечо и приказал сидеть. Я понимала, что он думает о последствиях, что он, возможно, испугался, как бы я не обратилась в милицию, я же, в свою очередь, думала о том, что он повредил что-то внутри меня, что покалечил, так все болело… Водка все же немного притупила боль, и тут он сказал:

– Не советую тебе жаловаться…

Угроза. И это вместо того, чтобы извиниться или, предположим, дать денег, как это делают многие мужчины, оказавшиеся в подобной ситуации! Другими словами – откупиться. Я проглотила несколько ложек салата, и меня тут же вывернуло… Возможно, другого мужчину это бы испугало и заставило все-таки увидеть во мне человека, нуждающегося в помощи, но только не этого негодяя. Да, он помог мне встать и дойти до ванной комнаты, где я попыталась смыть с себя слизь, которая еще несколько минут тому назад была салатом, но вместо того, чтобы дать мне возможность самой решить, куда идти и что делать, он взял меня за руку и повел за собой в спальню. Мое лицо, залитое слезами, мокрая блузка и затравленный взгляд вызвали в нем новое желание, и вот тогда я рванула от него по коридору в кухню, он за мной, оттуда в комнату, я уворачивалась от его длинных, цепких рук, огрызалась, обзывала и оскорбляла всеми известными мне грязными словами и мечтала только об одном – поскорее добежать до выхода, успеть открыть дверь до того, как он снова схватит меня и повалит на пол… Минуты три мы носились с ним по квартире, сбивая предметы и ненавидя друг друга, пока я в очередной раз не влетела в комнату, больно ударившись об угол стола, схватила бутылку, развернулась и со всего размаху обрушила ее на голову преследователя… Он рухнул на пол, бутылка оставалась у меня в руке… И сразу стало тихо. Меня колотило, но все же, пока бутылка была в моих руках, я могла наклониться, чтобы понять, жив он или нет… Он не дышал. Я села с кресло, чтобы собраться с мыслями. Соседи. Если слышали мои крики, могли и сами вызвать милицию. Хотя, думаю, подобные сцены здесь происходили настолько часто, что окружающие могли к ним привыкнуть… Милиция. Да, конечно, меня изнасиловали, экспертиза подтвердит это, будет суд, и судить станут меня, потому что мой насильник мертв. Ему уже досталось по заслугам. И что выиграю я, позвонив в милицию? Меня спросят: зачем ты пришла сюда, детка? И что я отвечу? Пришла вот поздравить совершенно незнакомого мне мужика с днем его рождения? Да надо мной будет смеяться весь интернат! Я стану на много лет посмешищем! Да к тому же еще и убийцей! Адвокат со стороны жертвы докажет, что я спровоцировала изнасилование, да и вообще никакого изнасилования не было, я сама согласилась переспать с офицером…

Хотела позвонить Мише, но как представила его глаза, какими он посмотрит на меня, полуодетую, с распухшим лицом, с синяками на бедрах…

Я достала из кармана джинсовой куртки носовой платок и принялась вытирать отпечатки своих пальцев с бокала, дверной ручки, со всего, где могла оставить следы… Все казалось мне нереальным, я и двигалась медленно, как во сне… Не помню даже, как выходила из квартиры, обмотав ладонь все тем же платком… Вернулась в интернат, отправилась сразу в душ и целый час, едва стоя на ногах, намыливалась и терла себя жесткой мочалкой. Затем, закутавшись в халат, но все равно продолжая дрожать всем телом, послонялась по коридорам этажа, где располагались наши спальни, чтобы иметь возможность из окон понаблюдать за домом, где жил этот ублюдок и где я только что совершила убийство, – не покажется ли милицейская машина, не завоет ли сирена «Скорой помощи», после чего, поскуливая от боли во всем теле, улеглась в постель. В комнате я была совершенно одна – мои соседки по спальне, к счастью, в этот вечер смотрели телевизор в комнате отдыха, кажется, там шел «Основной инстинкт» с Шерон Стоун в главной роли… Теперь и я знала кое-что об этом основном инстинкте…

Глава 9

– Мне кажется, я понимаю, что с тобой происходит, – донеслось до меня, и я снова увидела перед собой нежное лицо Евы. – Думаю, это шок. Ты так много волновалась, сдавая экзамены, потом еще этот выпускной… А сейчас, когда все позади, у тебя идет реакция…

Я улыбнулась ей. Возможно, она права, и мне стоит до конца делать вид, что я озабочена своим теперешним положением и мне не дает покоя мое будущее. Будущее. Оно представлялось мне туманным лесом. Не знаю почему, но именно так я представляла себе то, что ожидает меня впереди.

– Валя, ты что-то говорила о том, что собираешься стать парикмахером. Это действительно так? – Она положила мне на тарелку еще одну порцию жаркого и, глядя, как я ем, счастливо улыбнулась. Я не ошиблась, это была не простая улыбка, Ева словно радовалась за меня, за мой аппетит, а может, ей как хозяйке стало просто приятно, что приготовленную ею еду кушают с таким удовольствием.

Я объяснила ей в двух словах, что хотела бы стать психологом, открыть свой кабинет и всю жизнь посвятить тому, чтобы помогать людям лучше понять самих себя.

– Как интересно! Это замечательно, что тебе в голову пришла такая мысль! – Казалось, она была очень удивлена. – Ты, наверное, знаешь такого человека, и тебе хочется быть похожим на него, – предположила она и попала в самую точку. Теперь уже я удивилась.

– Да, все правильно. У нас в интернате работает Ирэна Михайловна, она психолог, ей можно рассказать все, и она поймет, а главное – у нее всегда есть время тебя выслушать. В кабинете у нее тихо, и там нас только двое. Я понимаю, конечно, что у нее, кроме меня и моих проблем, еще сотня таких же трудных подростков, да и дома муж, ребенок, но, когда приходишь к ней, думаешь, что она беспокоится лишь о тебе, задает вопросы, причем не дежурные, а те, которые имеют отношение именно к твоей проблеме, к тебе лично…

– Валя, у тебя были проблемы? И много? Ты извини, что я расспрашиваю…

– Проблема есть, и она в том, что я совершенно одна. У меня никого нет. Остальные проблемы вытекают именно из этой. Я не такая сильная, как другие девчонки. И когда чувствую, что зашла в тупик, что совсем плохо, что дальше идти некуда, даже воздуха не хватает, задыхаешься от жизни, душно в этих стенах и хочется бежать по коридору и кричать, кричать так, чтобы меня услышали, вот тогда я и прибегаю к ней, к Ирэне, и она, увидев меня, уже понимает, что со мной… Я бы очень хотела, чтобы она была моей матерью.

Ева опустила голову. Я поняла, что ей хотелось бы больше узнать обо мне, о моей жизни и, конечно, о моей матери. Это не тайна. Это не признание в убийстве. О своей матери я могу рассказывать часами и все одними и теми же словами… Нехорошими словами.

– Я сказала тебе, что она отдала меня в детский дом, когда мне было три года. Это неправда. Это одна из легенд, потому что правды нет. Есть мама Маша, это моя воспитательница из детского дома, которая однажды рассказала мне, ребенку, знавшему, что у него нет родителей, что у меня есть мать. Это был шок. Я захлебывалась в слезах, так плакала. Но не помню, от радости или от того, что моя мама, оказывается, бросила меня. Нет, таких слов мама Маша не говорила, она просто сказала, что моя мама была молодая и глупая, что у нее не было денежек, чтобы покупать мне пальто и конфеты, и что она, желая мне лишь добра, отдала меня в детский дом. Я потом несколько месяцев провела возле ворот, встречая маму. Как только выдавалось свободное время, бежала к воротам и стояла, смотрела на дорогу… Мама Маша плакала, когда видела меня у ворот. Думаю, она поняла, что совершила ошибку. Стала объяснять мне, что мама далеко, в другом городе, и что она не может приехать. Я не понимала, почему взрослая мама не может приехать, чтобы забрать свою дочь из интерната…

Ева слушала, и по щекам ее катились слезы. Она жалела меня, Ева. А я была счастлива, что могу поговорить с ней о моей матери.

Глава 10

Она рассказывала о своей матери так, словно знала, кто я, и делала это намеренно, раня меня каждым словом, убивая на месте… Удивительно, как иногда складываются жизненные обстоятельства и как сталкивает судьба мать и дочь, и дочь не понимает, почему ее тянет к этой женщине, которую она уже начинает считать своей подругой. Я была для нее просто Евой, девушкой из другой, более благополучной среды, куда ей, казалось, нет доступа, если только она, конечно, не совьет свое гнездо для своих детей и где будет все так, как не было у нее, просто не могло быть. Глядя на нее, заплаканную и расстроенную тем, что она никогда не сможет воплотить свою мечту в жизнь, никогда не поступит в университет и не выучится на психолога, потому что это очень дорого, я не могла, не имела права разубедить ее в этом, дать ей денег и сказать: вот, Валя, смотри на меня, я твоя мама, та самая мама, которая в течение семнадцати лет не навещала тебя, у которой была своя жизнь, где не нашлось места маленькой девочке, и не надо злиться на нее за это, потому что ты ничего не знаешь о ней, обо мне, но я дам тебе денег, я помогу тебе поступить в университет, я дам тебе дом, которого у тебя не было, я даже могу снова уйти из твоей жизни, если тебе неприятно видеть меня, но только постарайся простить меня, я была молода, я ничего не понимала в жизни, и, оставляя тебя в детском доме, я думала, что поступаю правильно, что это единственное решение…

Да, я могла бы так сказать ей, но боялась. Не верила, что ей, в ее семнадцать лет, которые она прожила сиротой, может понадобиться та самая мать, которую она в душе ненавидела и презирала. Я также хотела дать ей и денег, и кров, это так, вот только вместо матери мечтала стать ей подругой, на всю жизнь. Мне было важно, чтобы она увидела во мне прежде всего человека и чтобы она нуждалась во мне, чтобы полюбила меня. Одними разговорами на душещипательные темы здесь было не обойтись. Я собиралась предложить ей, моей неискушенной девочке, нечто другое, невиданное, оригинальное и очень действенное, как мне тогда казалось, – большое путешествие, о котором она и мечтать не могла, странствие долгое, нелегкое и непонятное для моей маленькой дочери, но которое бы помогло ей лучше понять жизнь и, конечно, сблизило бы нас…

Кто бы мог подумать, что мое желание вернуть себе дочь обернется для меня страшной трагедией. Я ждала, ждала, когда же она наконец признается мне, что хочет увидеть свою мать. Только этот мощный стимул мог бы заставить ее принять мое предложение отправиться в далекие края на поиски ее матери, и только так я смогла бы, не выпуская руки своей дочери, добраться до того, кто предал меня и втоптал в грязь мою последнюю любовь… И еще – я поклялась, что сделаю все возможное, чтобы она, в конечном итоге, никогда, никогда в жизни не поняла, зачем же мы тем летом полетели в Стамбул…

Глава 11

Я, рассказывая Еве о своей матери, вдруг поймала себя на том, что пересказываю ей те мрачные легенды и криминальные истории из жизни моей ветреной мамаши, которые, как мне думается, я сочиняла на протяжении всего своего сиротливого детства сама. Теперь же, вросшие в мою восприимчивую память, они показались мне вполне реальными, даже в какой-то степени завидными, похожими на триллеры или веселые гангстерские истории. Суть всех этих историй сводилась к одному: моя мать, родив меня от первого встречного и бросив дочку еще в родильном доме, связалась с бандитами и оказалась замешанной в разного рода преступлениях: наркотики, убийства, ограбления… Вовремя опомнившись, она завязывает с преступным миром, встречает нормального парня, выходит за него замуж и теперь живет в Москве, у нее двое или трое детей, кажется, она работает кассиром в метрополитене, а ее муж водителем троллейбуса.

– Откуда у тебя такая информация? – удивилась Ева. Глаза ее блестят, она как-то странно улыбается, словно не веря мне. А мне и самой смешно, потому что я и понятия не имею, откуда мне все это известно. Уж точно не мама Маша мне рассказала. Но я наверняка знаю одно – мама Маша поддерживает связь с моей настоящей матерью и следит за мной с момента моего рождения, и это она настояла, чтобы я, еще малюткой, оказалась именно в том детском доме, где работает она сама. Значит, мама Маша и моя мать знают друг друга давно, много лет.

– Хочешь сказать, что мама Маша, как ты называешь свою воспитательницу, знает, где сейчас находится твоя мать? – спрашивает меня Ева. Она заинтригована, а я – напугана. Я бы давно уже встретилась с мамой Машей, и расспросила бы хорошенько о моей матери, и вызнала бы ее адрес, но почему-то до сих пор не сделала это.

– Боишься? – Ева смотрит мне в глаза. – Боишься встретиться с матерью и разочароваться?

– Боюсь, что не выдержу и наброшусь на нее, что стану обвинять ее во всех смертных грехах, ты же понимаешь меня? А ведь я о ней ничего не знаю, а то, что рассказала, – винегрет из тех рассказов о матерях, которых наслушалась в течение своей сиротской жизни. У нас у всех плохие матери, иначе мы бы не оказались там, где оказались, вот мы и придумывали им разные истории. А потом у меня в голове все перемешалось, и я уже не знаю, где правда, а где – нет. Но мама Маша не могла рассказать мне о матери ничего плохого, она не такая, а если бы и было что, ну, там, преступление какое, она тем более ничего не рассказала бы. У нее рот всегда на замке. Она умеет хранить чужие тайны. Я знаю только, что мать живет в Москве.

– Почему ты боишься встретиться с ней?

– Какая ты непонятливая! – вскипаю я. – Говорю же, могу не выдержать и оскорбить ее, понимаешь? Кроме того, у нее своя семья, дети, наверное, уже взрослые, школу заканчивают… И тут я приезжаю, она открывает дверь, а я говорю ей: «Привет, мамаша, не ждала? Мне нужны деньги на университет, да и квартирку бы не помешало, а то мне жить негде». Она покажет мне документы, где черным по белому написано, что у нее никогда не было детей, и скажет, что я ошиблась, мне дали неверные сведения… Я вижу все это во сне регулярно, понимаешь? Что я никому не нужна, что мне указывают на дверь. Не уверена, что Ирэна поможет мне потом вынырнуть из той черной трясины, куда утянет меня эта поездка…

– А что, если она обрадуется встрече с тобой, что, если она живет одна, без мужа, без детей, больная, к примеру… Нуждается сильно в тебе, но тоже, как и ты, боится приехать за тобой, ей стыдно…

– Но это же она сама бросила меня, вот и хорошо, что стыдно! – восклицаю я. – Мама Маша сказала, что она даже не знает, кто мой отец…

– Это твоя воспитательница не знает, кто твой отец, а женщина всегда знает, от кого рожает… – заметила Ева.

– Ну, не знаю… у меня и денег-то нет на поездку, и остановиться там негде…

Я посмотрела на Еву и вдруг поняла, что за этим последует. Я услышала слова, которые она собиралась произнести, еще раньше, чем они были сказаны, я даже испугалась этого своего чувства.

– Я могу поехать с тобой в Москву. Ты только узнай адрес своей матери. У меня там и остановиться есть где. И деньги мы найдем. Кроме того, я должна тебе за ту небольшую услугу, которую ты мне оказала.

– Поехать со мной можешь, я согласна, но брать у тебя деньги ни за что не буду, даже не проси. Я могла бы их заработать.

Ева покраснела, мне показалось, что я ее обидела. Но чем? Тем, что отказалась взять деньги за маленькую услугу, которая ничего не стоит?

– Валя, – сказала наконец она, – помнишь, ты спросила меня, опасно ли то, что ты собираешься сделать? Пахнет ли это криминалом… Так вот, я обманула тебя. Это было опасно. Очень опасно. Я втянула тебя в историю, понимаешь? А за риск полагается платить. Десять процентов – нормальная плата. Это две тысячи евро. Неплохие деньги для начала.

– Значит, часы и вправду краденые… – вздохнула я, но образ Евы после того, что я услышала, не потускнел, а наоборот, она показалась мне еще более таинственной и невероятно притягательной. Это же не она украла, наверняка ее втянули в это дело, а она не смогла отказаться, потому что тот парень, в которого она была влюблена и который так и не появился, подлый, в кафе в половине четвертого, тоже был из этих сомнительных и скользких типов, что так нравятся женщинам.

– Да, часы краденые. – Она кивнула головой, но взгляда не отвела. – Я же говорила тебе, что это длинная история. Но деньги принадлежат мне, это мой процент за услугу, которую я оказала в свое время одному очень состоятельному господину…

– Он был влюблен в тебя?

– Скажем так, я работала у него, – мягко поправила она меня.

– Кем?

– Помогала ему в его бизнесе. Но ты не пугайся, это не то, что ты подумала. Просто он брал меня с собой для переговоров, мы ездили с ним много, я и переводила, и занималась его документацией…

– И где он сейчас?

– Думаю, в Швейцарии. Лечится. Большой бизнес требует здоровья…

Ева принесла деньги и положила на стол передо мной.

– Вот. И больше не будем возвращаться к этому разговору.

Я понимала, что и меня втягивают в какое-то дело, и лишний раз убедилась в том, что моя встреча с Евой в кафе не случайна и что все-таки не я, а она приметила меня и приблизила к себе. Каждый ее шаг был обдуманным, и ее присутствие на выпускном – только часть плана. При других обстоятельствах я бы постаралась исчезнуть, отказаться от каких бы то ни было отношений с Евой, потому что понимала, что-то здесь не чисто, но судьба словно сама послала мне ее, чтобы я с ее помощью смогла уехать из этого города и сделать так, чтобы меня потом долго искали…

– Ты не представляешь себе, как я была бы счастлива, если бы кто-нибудь поехал со мной в Москву повидать мою мать. Иногда мне кажется, что как я выдумала эти дурацкие истории про нее, так и ее саму выдумала… Может, у меня никогда и не было матери? Не знаю…

– В принципе, мы могли бы отправиться туда немедленно, а чего тянуть-то? Мне, честно говоря, и самой интересно уже взглянуть на твою мамашу и, если ты только разрешишь, конечно, поговорить с ней по душам… Это ты не сможешь разговаривать с ней начистоту, ты онемеешь, как только увидишь ее, у тебя, возможно, будет шок, а мне-то чего терять? Объясню ей все как положено, что, мол, нельзя, мамуля, бросаться маленькими девочками…

– И то правда, – согласилась я. – Говоришь, можем отправляться туда хоть сегодня? Подожди… Но я же не знаю ее адреса. Сначала надо бы повидаться с мамой Машей. Я могу поехать одна, но если ты не против, то можешь составить мне компанию. Она живет в двадцати километрах от города, у нее свой дом, огород там, сад, клубника сейчас пошла… Она хорошая, вот увидишь, тебе понравится. А главное – добрая.

– А позвонить ей никак нельзя?

– Я не могу с ней так… по телефону. Кроме того, мне все равно надо ее повидать, ведь я же все-таки окончила школу, понимаешь? Куплю коробку конфет, цветы… Хотя нет, у нее у самой цветов целая клумба… Куплю ей конфет, может, еще что-нибудь в подарок, духи какие, она знаешь как обрадуется?!

Я подумала в эту минуту, что мой визит к маме Маше, по сути моей крестной, может быть последним, прощальным. Ведь рано или поздно меня все равно вычислят, найдут, арестуют и посадят за убийство. Маме Маше надо не конфеты дарить, а что-нибудь такое, что останется на память.

– Скатерть, – произнесла я вслух.

– Скатерть или покрывало, – поддержала меня Ева. Слыша ее голос, мне хотелось плакать от счастья, что я хотя бы сейчас не одна, что у меня есть такая добрая и умная подруга. Надолго ли?

Мы быстро собрались и поехали. Прямо рядом с домом в супермаркете купили красивое, в розах, покрывало, комплект итальянских зеленых полотенец с вышивкой, бутыль с оливковым маслом, коробку коллекционного английского чая, шоколад и… упаковку хорошего стирального порошка.

– Все функционально, разумно и по-женски, – так, к моей величайшей радости, оценила Ева наши покупки, и это вместо того, чтобы, как я предполагала, удивляться некоторым моим идеям относительно выбора подарков. Слушая ее, у меня от счастья кружилась голова. Ведь у меня теперь имелись деньги, которые я могла потратить на подарки тем, кого я любила, а таких было очень мало…

Мы погрузили все это в багажник такси и поехали в Клещевку – деревню, где жила мама Маша.

Глава 12

Не знала, что буду так нервничать, когда увижу знакомый палисадник с цветущими пышными пионами, голубые ворота, окна с веселыми белыми наличниками, расписанными синими тюльпанами, пыльный куст сирени и цветущий душистый жасмин… Валя называла ее мамой Машей, для меня же она была просто Машей, близкой подругой, моим поводырем по жизни, моей совестью… Маша знала обо мне многое и, как правильно заметила моя дочь, умела держать язык за зубами. Слушая, однако, Валентинины дичайшие легенды о себе, я не знала – плакать мне или смеяться?! Что за нелепые истории о матери-преступнице? О матери, по которой плачет тюрьма…

Думаю, и Маша, увидев нас вместе, испытала шок, хотя и была предупреждена о нашем визите задолго до этого дня. Она не разделяла моего желания войти в жизнь моей дочери путем обмана. Для того чтобы уломать ее быть моей соучастницей, мне потребовалось немало времени и сил. Маша – человек прямой, открытый, если не сказать ограниченный. Круглая, мягкая, как сдобная булка, с мелкими и невыразительными чертами лица, с негромким и тоже каким-то сдобным голосом, одевавшаяся во все светлое, в цветах, кружевах и щедро украшавшая себя бусами, брошками, сережками и браслетами из раскрашенных семян, орехов и ракушек, она всегда встречала меня, как и подобает человеку ее склада, с радостью на лице, однако последний раз приняла меня сдержанно, как если бы чувствовала, что приехала я к ней не просто повидаться, что у меня к ней не совсем обычное предложение. Она молча наблюдала, как я достаю из сумки подарки и раскладываю на столе – теплую розовую шаль, прекрасное издание ее любимого романа «Джен Эйр», кусок оранжевой и еще холодной, только что со льда, семги, коробку с бисквитами – и уже тогда начала нервничать.

– Послушай, что случилось? Что тебе от меня надо? Я же и так показала тебе дочь, ты обещала мне ее не тревожить… Оставь девочку в покое. Пусть она прокладывает себе дорогу самостоятельно, чтобы ей некого было потом упрекать…

– Тебе повезло, твоя мать оставила тебе этот дом с огородом и садом, а после отца тебе досталась квартира в городе, которую ты сдаешь за двести долларов, ты этим и живешь, а что есть у моей девочки?

– У нее есть молодость, здоровье и выбор. – Маша поджала губы. Глаза ее, маленькие, серые, не отрываясь смотрели на розовую шаль. На веранде было солнечно, на подоконниках стояли горшки с цветущей огненно-красной геранью и рододендронами, а прямо рядом с Машиными ногами, обутыми в уютные желтые тапочки, на оранжевом свежевыкрашенном полу разлегся огромный рыжий кот с черным противоблошиным ошейником. Он жмурился на солнце и принюхивался к рыбному запаху… – Хочешь все-таки, чтобы я познакомила вас, или сама?..

– Ты не поняла… – И я принялась разъяснять моей трудной подруге, каким образом я хочу познакомиться с моей дочерью.

– Ева, я понимаю, ты баба красивая, за собой следишь, да и природа тебя не обидела, морщин вон почти нет, кремами разными дорогими пользуешься – денег-то куры не клюют, но не думаю, что Валька поверит, будто тебе двадцать пять.

Я приблизила к ней свое лицо, зная, что при всем желании она все равно не отыщет на нем приметы тридцатитрехлетней женщины, с матовой кожей, безукоризненное, с нежным румянцем на щеках, и поняла, что Машка, моя ровесница, выглядевшая много старше своего возраста, завидует мне, и ей очень трудно это скрывать. Она злится на меня за то, что я, такая непутевая, безалаберная, легкомысленная особа, которая при моем-то образе жизни должна выглядеть как драная кошка, на самом деле смотрюсь лет на десять моложе, да и здоровье у меня – позавидовать можно…

– Как тебе удается так хорошо выглядеть? – наконец смягчилась она и даже провела ладонью по моему лицу. – Не понимаю…

– Ты вот, Маша, одна живешь, без мужчины, вот и весь ответ, – сказала я очень тихо, стараясь не делать акцент на этом, но, с другой стороны, говоря ей чистую правду. – Гормоны – хорошая вещь…

– Дура ты, Ева, одни мужики на уме…

– Я Паоло видела.

– Ба! И где же? – Вот теперь я видела перед собой прежнюю Машку, свою подружку, родного мне человека, а не судью. Лицо ее аж порозовело от этой неожиданной новости. Она всегда воспринимала мой рассказ об итальянце по имени Паоло как очередную байку, она не верила в его существование и думала, что я зачала Валентину в поезде с каким-то цыганом.

– В Москве. Я рассказала ему о Валентине.

– И что он? – Маша окончательно пришла в себя. Даже села и прибрала к рукам пакет с шалью, прижала к груди, прошептав: – Матерь божья! Как отреагировал-то?

– Сказал, что хочет, чтобы мы приехали с Валей в Рим, он сделает приглашение… Или просто по туристической путевке… У него жена и трое детей, у Паоло…

– А что у тебя с твоим… Александром? – Это имя она просто выплюнула. Она терпеть не могла моих любовников.

– Он бросил меня, Маша.

И тут уже я не выдержала. Вспомнила, как, вернувшись из Москвы, не обнаружила в квартире Александра. Вместо него лишь записка, мол, ухожу, пока, чао… Я не стала рассказывать Маше о том, что Александр забрал все мои наличные деньги, часть украшений и, главное, коробку с камнями…

– Так он же нигде не работал, жил за твой счет, куда же он пошел?

– К другой бабе, еще старше меня, у нее два ювелирных магазина и свой ресторан на Театральной площади…

– Ева, ну скажи мне, где ты только таких подлецов находишь?

Я расплакалась навзрыд, по-бабьи, и Маша пожалела меня, сказала, что сделает все так, как я попрошу.

– Может, ты и права, во всяком случае, она увидит, что ты за человек, и сама решит, нужна ты ей или нет. Но она-то тебе нужна? Или у тебя в голове одни мужики?

– Это ты про Наима? – Я знала, как ее остановить.

– А где он?

– В Швейцарии, зубами занимается…

– А я уж думала, что серьезное… – Она снова смешно так поджала губы, мол, я все понимаю, мне ничего не объясняй. Наим был единственный мужчина, которого она уважала, но которого никогда в жизни не видела. Разве что на фотографии… Если бы не снимки, она не поверила бы и в его существование. Иностранцы для моей Маши были все равно что инопланетяне. Смешная…

– Значит, мы с тобой договорились?

– Договорились… А это что, шаль? Я вот смотрю и думаю, шаль не шаль…

Она развернула ее, поднесла к лицу и зарылась в розовое шерстяное облако.

– Ты хитрая, Ева, всегда знаешь, что покупать… А это что? «Джен Эйр», вот спасибо… Придется еще раз перечитать. Страсть как люблю этот роман… Так что с Наимом-то, ты еще вернешься к нему?

– А я от него никуда и не уходила… – ответила я, и это была чистая правда.

Глава 13

Мне кажется, Ева не понравилась Маше, она смотрела на нее с подозрением, словно хотела ей что-то сказать или спросить, но так и не решилась. И во время разговора, когда я настояла на том, чтобы Ева присутствовала при нем и чтобы была в курсе всего, что имело отношение к моей матери, Маша старалась не смотреть на нее, и я понимала, в чем дело: Маша считала, что Ева – посторонняя, а при посторонних нечего обсуждать мою мать. Маша видела, что я настроена решительно и что я обязательно поеду в Москву и разыщу там свою мать, но понимала и то, что самостоятельно совершить такую поездку мне будет трудновато.

Маша – человек добрый, и, несмотря на то что Ева ей не понравилась, она все равно накрыла на стол, напоила нас чаем, угостила вкусными оладьями. Я понимала, о чем она хочет меня расспросить и не может из-за гостьи, поэтому, когда Ева вышла из-за стола и отправилась, как я понимаю, в сад искать туалет (Маша и здесь свредничала и сделала вид, что ничего заметила, я же не отправилась за ней исключительно из-за Маши, чтобы дать ей возможность высказаться, ведь она была нужна мне, и я в какой-то мере зависела от ее желания дать мне адрес матери или не дать), мама Маша спросила в лоб:

– Валя, откуда у тебя деньги?

Вопрос естественный, ведь понадобятся деньги на билет до Москвы и обратно, да еще нужно будет где-то переночевать, если вдруг моя мамаша откажется принять меня и пустить к себе, я должна была быть готова и к такому повороту событий. Кроме того, деньги нужны на еду и метро.

– Маша, ты так смотрела на Еву, будто хотела укусить, – не выдержала я. – Ева – моя подруга, она помогла мне заработать деньги, кроме того, у нее в Москве есть друзья, где мы сможем остановиться. И вообще я должна быть ей благодарной за то, что она согласилась поехать со мной. Она делает это только ради меня, пусть даже из жалости, но меня это не унижает, наоборот… И не смотри ты на нее так… Она хорошая девушка, потом когда-нибудь ты это поймешь.

– Заработать… – Маша аж посерела. – И каким же образом ты заработала, девочка, деньги? Валя…

– Я покрасила забор на даче одной ее богатой знакомой и помогла ей сделать генеральную уборку… – лгала я, разглядывая кружевной узор скатерти, потому что смотреть в это время в глаза Маше я просто не смела. – Окна помыла, веранду, еще маленькую спальню обоями оклеила, – добавила я для большей убедительности.

– Смотри, Валентина, не наделай глупостей, – погрозила она мне пальцем. А я вдруг подумала в эту минуту, что Маша, конечно, хороший человек, и она часто оказывала мне моральную поддержку, но что касается материальной, тем более денег, я даже не смогла вспомнить… Разве что варенье иногда привезет да пирожки. И это при том, что она была далеко не бедной. Мышка-норушка. А подарки, которые мы привезли ей? Она приняла их так, как если бы я действительно была чем-то обязанной ей. Разве она не понимала, сколько стоят розовое покрывало и полотенца? Меня это почему-то задело…

Вот такие мысли появились у меня, когда я сидела за круглым столом мамы Маши и макала пышные теплые оладьи в клубничное варенье. Но главное я сделала – добыла московский адрес моей настоящей матери. Был и телефон, но мне не хотелось ей звонить… Увидеть ее – вот что было самым главным.

Вернулась Ева, мы попрощались с мамой Машей и отправились на электричку. И Ева, почти все время молчавшая, пока мы были у мамы Маши, вдруг сказала:

– Если честно, она мне не понравилась, эта твоя благодетельница. Даже спасибо тебе не сказала за покрывало… Неприятная тетка, так тебе скажу. Хорошо еще, что адрес матери дала… Да и то, надо бы еще проверить, действительно ли она там живет или нет…

– Думаешь, она могла переехать? – Сердце мое сжалось. Об этом я как-то не подумала.

– Да ты не расстраивайся раньше времени… А если хочешь, я прямо сейчас ей позвоню и выясню, живет она по этому адресу или нет…

Я смотрела на Еву широко раскрытыми глазами, кожа моя покрылась мурашками. Ева достала свой мобильный телефон, раскрыла записную книжку, куда тоже вписала адрес и телефон моей матери, и спокойно стала набирать московский код…

– Длинные гудки, – прошептала она, и голос ее утонул в грохоте электрички.

– Если квартира большая, то не скоро возьмет… Пока добежит, – оправдывала я долгие длинные гудки.

Мне трудно было себе представить квартиру моей матери. Какая она? В голове не возникало никаких картинок. Только длинная дорога, а я в купе, почему-то непременно в купе… Хотя я в поезде-то ехала всего два раза: когда мы с классом ездили сначала в Волгоград, а потом в Москву… Смутные воспоминания, отравленные постоянным чувством голода.

Потом Ева оживилась, ее взгляд устремился куда-то в пространство, в точку на стекле, за которым неслись зеленые поля и реденькие молодые дубовые рощицы… Она с кем-то разговаривала!

– Юркун Наталья… Я могу с ней поговорить?

Юркун – это, если верить Маше, фамилия моей матери по первому мужу (сколько всего было мужей, я понятия не имела). Юркун. Некрасивая, черно-белая и угловатая фамилия.

– Через неделю? Хорошо, а с кем я разговариваю? А… понятно. Спасибо, всего хорошего…

Она отключила телефон, и я замерла.

– Ее сейчас в Москве нет, она уехала куда-то по делам, вернется через неделю, я разговаривала с соседкой, которая как раз находилась в квартире, поливала цветы…

Значит, у моей матери в квартире есть цветы, а если есть цветы, то, значит, рассуждала я довольно примитивно, она не такая уж и пропащая… Цветы – это как дети, за ними ухаживать надо, поливать, удобрять… Я всеми силами пыталась обелить, облагородить образ моей нерадивой родительницы.

– И куда же это, интересно, она укатила? – задумчиво протянула я, запутываясь в своих чувствах к матери. Теперь, вместо того чтобы думать только о том, как бы поскорее, прикрываясь моей матерью, покинуть город, мне захотелось еще, чтобы во мне проснулось настоящее, не придуманное, как это было до сих пор, желание увидеть ее и чтобы она оказалась нормальной доброй женщиной… Тяжкое преступление, совершенное мною всего несколько дней тому назад, потускнело и стало казаться в тот солнечный июньский день, когда мы летели на электричке по зеленой, пахнувшей травами теплыни в неизвестность, тяжелым болезненным сном, но никак не реальностью. Вот только синяки и ссадины на бедрах могли напомнить мне об изнасиловании… Еще тошнило, да и живот побаливал…

Ева тоже о чем-то задумалась, потом, резко повернувшись ко мне, вдруг сказала:

– Знаешь, что, Валентина… Раньше чем через неделю мы все равно не поедем, поскольку твоей дорогой мамочки в Москве нет, она уехала, так?

– Так, – согласилась я.

– Мы бы успели провернуть одно важное дельце как раз за эти семь дней…

Я вспомнила Игоря Николаевича и подумала о том, что теперь, когда я вместе с Евой, мне придется выполнять куда более сложные поручения, чем передача часов… Но это все равно лучше, чем сидеть в тюрьме.

– Какое дельце?

– У тебя есть заграничный паспорт?

– Нет! Конечно, нет! Откуда?!

– Значит, он у тебя будет.

– Но… неделя…

– Я знаю одного человека, он занимается визами и паспортами. Если я его только найду, он сделает тебе паспорт за пять дней. Правда, это будет стоить денег…

– А для чего мне паспорт? – на всякий случай спросила я.

– Для перемещения в пространстве, – туманно ответила мне моя новая подруга и зевнула. – Загранпаспорт – это хорошая штука… И вообще, Валя, если хочешь знать мое мнение, то мы твою мать скорее всего не найдем, – вдруг заявила она с самым скучным видом, – и эта соседка – просто подставное лицо или же сама Юркун, которая не захотела разговаривать с чужим человеком… Это я к тому, чтобы ты не возлагала на поездку в столицу больших надежд относительно своей матери. Москва должна тебя интересовать в другом, более широком плане. Я предлагаю тебе работать вместе со мной, понимаешь? И Москва в этом смысле – отличный старт.

Я сделала неопределенный жест рукой, очертила круг, после чего моя рука повисла в воздухе – я не знала, что ей на это ответить. Было самое время рассказать ей об офицере, чтобы объяснить, что я не такая дура и понимаю, что особой надежды отыскать мою мать никогда и не питала, что мне просто-напросто надо срочно исчезнуть, покинуть город; да, теперь самое время рассказать Еве, уж она бы поняла и успокоила меня, я в этом не сомневалась, но тогда я оказалась бы полностью в ее власти… Да, она нравилась мне, тогда мне казалось, что сам бог послал мне ее на помощь и что только вместе с ней я смогла бы, пожалуй, разыскать свою мать и спрятаться у нее на то время, пока будут искать убийцу офицера… Но, если я расскажу ей об изнасиловании, она станет презирать меня, заставит объяснить ей, зачем я пошла к нему… Сколько раз я уже представляла себе наш разговор! Я была уверена, что она отвернется от меня, кроме того, тот факт, что я живу у нее, делает ее в глазах представителей закона чуть ли не сообщницей! Вряд ли она скажет мне спасибо за то, что я сделала ее укрывательницей преступницы. Я никого не убивала, ничего не было, ни-че-го!

Но сейчас она сидела рядом, и, пока я была с ней, мне ничего не грозило… Заграничный паспорт? Да это же как раз то, что мне надо! Покинуть свой город, выехать из страны и раствориться где-нибудь за пределами моих страхов… Нет, мне положительно везло с моей новой подругой. Ведь так удивительно все складывалось, будто она, зная о моем преступлении, но ни о чем не спрашивая, просто молча протянула мне руку и теперь старалась увести подальше от неприятностей.

– Ты действительно думаешь, что я не найду ее? – спросила я, чтобы не выдать свое волнение по поводу ее предложения о загранпаспорте.

– Сколько лет ты жила без нее и еще столько же проживешь… Кто она тебе? Всего лишь биологическая мать, так? Я так сказала тебе, чтобы ты не очень-то переживала, если в Москве у нас с тобой ничего не получится… Есть дела куда поинтереснее и поважнее, честное слово! Ты, кажется, хотела поступать в университет. Для этого нужны деньги, и немалые. Вот ты и займешься бизнесом.

– Но я ничего не умею, не знаю… – Волна тошноты снова подкатила к самому горлу.

– Я тебя научу. Кое-что купим, потом перепродадим, вот и все.

– Наркотики? – На этот раз я произнесла это очень тихо, но все равно почувствовала, как Ева сердится.

– Что ты зациклилась на этих наркотиках?! – воскликнула она в сердцах. – Я занимаюсь камнями, поняла? Бриллиантами. Очень прибыльный бизнес.

– Но ведь и опасный, – тихо предположила я, разумеется, абсолютно ничего не смысля в этом.

– Если знать, у кого покупать, как переправлять и кому продавать – то это очень даже легко и приятно, – улыбнулась Ева, сладко потягиваясь и изгибаясь всем телом, с видом человека, в силу своего жизненного опыта и ума избавленного от каких-либо переживаний по этому поводу.

Если бы меня спросили тогда, что я думаю о Еве, я бы долго подбирала слова, чтобы описать, какая она и почему меня так притягивало к ней. Ведь мне в моем положении была нужна совсем другая подруга – надежная, открытая, простая. Ева же была полной противоположностью моим недавним представлениям о близкой подруге, которой, наверное в силу особенностей моего сложного характера, у меня до сих пор не имелось. Более того, она была по-настоящему опасна; опасность исходила от нее, как слабый, тонкий, приятный до головокружения, но ядовитый аромат, которым я дышала и не могла надышаться. Возможно, эту тягу к авантюрам, в которые она собиралась меня втянуть (а я уже не сомневалась, что имею дело с опытной мошенницей, занимающейся дорогостоящей посреднической деятельностью между настоящими, с большим размахом, жуликами), я унаследовала от своей матери, аферистки. Но так или иначе я уже знала, что лишь ее желание разорвать наши отношения может быть причиной того, что мы расстанемся, сама же я со всей решимостью, на какую только была способна, собиралась пустить корни в ее насыщенную и полную тайного смысла жизнь.

Язык мой прилип к нёбу, когда я в очередной раз захотела рассказать ей мою тайну, – все мое существо противилось полному раскрытию перед малоизвестной мне Евой. Очевидно, сработал инстинкт самосохранения. Пусть меня схватят, но позже, гораздо позже, когда я буду уже связана с неким представляющим определенную опасность для окружающих обществом, и представители этого общества (и Ева в том числе) пусть ахнут, узнав, что приняли в свой штат настоящую убийцу, пусть запрезирают или, напротив, зауважают меня, мне все равно, но, главное, не оставят одну, помогут, как своей, как родной, сделанной из того же материала, что и они…

– Наверное, ты права насчет матери… – Я продолжала еще какое-то время глумиться над ролью бедной сиротки – мне действительно надо быть готовой ко всему, и загранпаспорт тоже нужен, кто знает, может, она ударилась в бега…

– Скажи, – вдруг спросила меня Ева, властным движением подцепив указательным пальцем мой подбородок, приподняв его и заглянув мне в глаза, – а ты действительно готова к тому, чтобы увидеть свою мать?

– Не знаю, – честно призналась я и, вдруг позабыв о своем недавнем желании быть причастной к отдающей криминальным душком жизни Евы, дала волю своим истинным чувствам и разревелась: образ красивой молодой женщины, моей матери, открывшей мне дверь и с улыбкой разглядывающей меня (руки, перепачканные мукой, нервно поглаживают белый передничек, а из глубины квартиры тянет густым запахом свежей выпечки), неожиданно проступил сквозь прокуренное желтое лицо опустившейся, вульгарной тетки…

Глава 14

Если в доме мамы Маши мне не удалось увидеть Еву, общающуюся с кем-то другим, помимо меня, и я не смогла подсмотреть ее разговаривающей с людьми и демонстрирующей свою сущность, то в разговоре с турагентом мне посчастливилось убедиться в том, что Ева одним своим тоном может раздавить маленького человека, даже не заметив этого. Там, у Маши, она помалкивала, чтобы ничего не испортить и, получив нужную информацию, как можно скорее распрощаться с не понравившимся ей человеком, поставив на нем точку, здесь же, обладая определенной властью, выразившейся в двух новеньких европейских сотенных, она требовала паспорт в кратчайший срок жестким деловым тоном, которого я прежде не имела счастья слышать. Плотненький холеный агент, развалившись за своим огромным столом, заваленным яркими глянцевыми туристическими проспектами, аж привстал, увидев ее входящей в его полуподвальную обшарпанную каморку, называемую офисом, и одним взмахом руки очистил от рекламного мусора глубокое мягкое кресло:

– Прошу! А девочку вот сюда, на стул.

– Дима, нам нужен паспорт.

– Когда? – спросил Дима, шаря по карманам своей клетчатой рубашки, не спуская взгляда с Евы, красивой, стройной, в джинсах и белой водолазке, спокойно держащей в холеных пальцах тонкую сигарету.

– Вчера, – сказала она, прикуривая от его дорогой зажигалки, явно подарок кого-то из его путешествующих клиентов-бездельников.

– Мне нужны фотографии…

– Дима, мы все принесли. – И она положила на стол тоненькую папочку с моими документами и фотографиями.

– Чудненько… В пятницу устроит? – по-настоящему засуетился Дима, быстрым опытным взглядом оценивая пакет документов.

– Устроит.

– Двести евро. Оплата по факту. – Он склонил голову набок, ожидая, вероятно, что с ним будут торговаться.

– Нормально. – Ева хлопнула себя ладонью по бедру.

– Быстрее и дешевле нигде не найдете, – залепетал турагент.

– Дима, брось свои рекламные штучки, я к тебе не торговаться пришла…

Я, все это время сидевшая рядом на стуле и разглядывавшая толстый проспект, пестрящий фотографиями роскошных европейских отелей и египетских пляжей, впитывала в себя каждое слово, каждую интонацию Евы, каждое ее движение, и мне казалось, что это не она, а я разговариваю с турагентом и тоном, не терпящим возражений, требую от него невозможного – новенький загранпаспорт за три дня.

Мы вышли из подвала на свежий воздух, и на головы нам упали горячие лучи солнца.

– У тебя есть какие-нибудь дела в интернате? – спросила меня Ева, и мне от ее слов сделалось нехорошо. Да, у меня имелись там дела, надо было забрать документы и личные вещи, а еще направление в общежитие, но кто бы знал, как же мне туда не хотелось идти. Мне так и казалось, что стоит только переступить порог центрального учебного корпуса, как меня тут же повяжут… Но не могла же я обманывать Еву.

– Да, нужно кое-что взять и отвезти в общежитие.

– С общежитием подождем, перевезем вещи пока ко мне. В этой жизни никому нельзя верить, и ты не должна оставлять в интернате, да еще в летнее время, свои вещи… У тебя же, наверное, и пальто есть, и зимние дорогие вещи.

– Зимние, но недорогие, – нахмурилась я.

Мое пальто было французским, теплым и красивым, я носила его все холодное время года, независимо от того, весна ли, осень или зима. Оно досталось мне по счастливой случайности – в интернат привезли гуманитарную помощь, тюки с поношенной одеждой из Европы. Среди них и было это красивое красное пальто с искусственным мехом. Я схватила его первая и утащила, как лисица кролика, в нору, спальню, где долгое время приводила его в порядок – чистила, отпаривала, утюжила…

– Поехали, я сама посмотрю, – сказала твердо моя практичная подруга, и мы, купив на улице большую клетчатую, из рисовой соломки сумку, взяв такси, покатили в интернат.

Глава 15

Все корпуса были пустыми, гулкими и уже пахли свежей краской. Я молча поднималась по лестнице, Ева шла за мной и дышала мне в затылок. Распахнув дверь нашей спальни, я увидела четыре аккуратно заправленные кровати, узкие, светлого дерева письменные столы, шкафы, на полу – синий потертый узорчатый ковер. Мои девчонки, соседки по спальне, либо где-то гуляли, либо сдавали вступительные экзамены или уже переехали в общежитие. Открыв шкафы, я поняла, что остались лишь мои вещи, да и то не все, как правильно предположила Ева. Не хватало пары джинсов, кроссовок и зеленой теплой куртки на меху, тоже отрыжка гуманитарной помощи…

Я выложила все свои вещи на кровать, и Ева принялась аккуратно складывать их в сумку. Оставила только старую мыльницу с розовым засохшим обмылком, зубную щетку, пару застиранных полотенец да домашние, почерневшие от времени и истертые до дыр тапки.

– Уходи отсюда, не оглядываясь. Я уверена, что ничего хорошего ты здесь не видела. Разве что подруги… – Она волоком потащила сумку к дверям. – Ты тут к кому-нибудь привязалась?

– Только к Мишке… Но я не знаю, где он… Подожди, я оставлю ему записку с номером моего телефона, – вдруг опомнилась я, понимая, что чуть было не предала в который раз своего и без того отвергнутого и брошенного мною друга.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – нахмурилась Ева, явно не одобряя моего желания поддерживать связь с кем-либо из моих, интернатовских.

– Да, – коротко ответила я, взяла со стола листок бумаги, карандаш и по памяти записала десять цифр своего мобильника. – Когда-нибудь ты, быть может, познакомишься с ним. Если, конечно, захочешь…

– Тебе виднее, – кивнула головой Ева, и мы, не оглядываясь, покинули интернат.

Глава 16

Мне не верилось, что рядом со мной моя дочь. Это была обыкновенная девчонка, славная, добрая и, конечно же, дурочка, как и я в ее возрасте, которая прилепилась к какой-то незнакомке и следовала за ней, не отдавая себе в этом отчета – куда идет, зачем? Не знаю, что она во мне нашла, может, ей просто пришло время за кого-то уцепиться? Думаю, первой попыткой найти себе поводыря была Маша. Но она, судя по всему, хоть и не бросила Валю, следила за ней все эти годы, но больше для моей девочки не сделала совершенно ничего. Все ее объяснения, касающиеся тех денег, что я ей давала, когда у меня начали появляться средства, которые она якобы отдавала сначала заведующей детским домом, а потом и директору интерната, чтобы моей дочери полегче жилось в казенных стенах, показались мне отговоркой, слабой попыткой прикрыть свою нечистоплотность. Сказать мне, что часть денег она отдавала Валентине лично в руки, она не могла по той причине, что это можно было бы проверить при личной встрече с дочерью, поэтому она и придумала систему взяток, проверить которую практически невозможно. Маша, на первый взгляд простая и даже туповатая, на деле оказалась неожиданно изобретательна и хитра. Она объяснила мне, что давать Валентине деньги или подарки – это жестоко по отношению к девочке, для которой образ матери-кукушки должен до определенного момента оставаться отрицательным, чтобы за надеждой обрести семью не последовали разочарование и опустошение. Я же с того самого времени, как отказалась от своего грудного ребенка, должна была, по мнению моей благодетельницы, согласившейся отслеживать путь моей дочери с самого родильного дома и до ее совершеннолетия, испытывать непреходящее чувство вины, не позволяющее мне и надеяться на воссоединение со своей дочерью. Получалось, что за возможность быть в курсе всего, что происходило с Валентиной, за ту скудную информацию о своей дочери я и расплачивалась вполне реальными наличными. Конечно, никто не мешал мне еще в самом начале, когда Валентина была совсем крошкой, объявиться в детском доме и попытаться вернуть дочь. Но я была слишком молода, и инстинкт материнства просыпался во мне лишь на короткий срок, да и то под впечатлением какого-нибудь фильма или сна, и тогда я, вынырнув из своей сумасшедшей, безрассудной жизни, заполненной не по возрасту сильными переживаниями и впечатлениями, вдруг принималась собирать сумку с подарками для своей дочери. Сладости, куклы и платья… Сколько их было, этих сумок, знаю лишь я. Но порыв проходил, и оставалась пустота… «Дочь» – это слово долгое время вязло за зубах и не трогало сердце, разве что в воображении возникала мутная картинка: большеголовая смуглолицая девочка с ровно подстриженной черной глянцевой челкой и покачивающимся на макушке пышным розовым бантом смотрит на меня огромными темными блестящими глазами и облизывает обветренные красные губы… То, что моя дочь – точная копия Паоло, а потому такая яркая, смуглая, темноволосая и черноглазая, я никогда не сомневалась. Дочь. Ну, живет где-то в детском доме такая девочка, ест кашу, спит, подложив маленькие нежные ладони под горячую пухлую щеку, играет в куклы или строит из разноцветных кубиков крепостную стену, смотрит не осмысленным еще взглядом на себе подобных девочек, и почему я должна жалеть ее, думать о ее будущем? С ней все в порядке, если верить Маше…

Маша. Она всегда была для меня живым, ходячим укором, моей увешанной дешевыми бусами и янтарными серьгами совестью. Безмужняя, бездетная, надежно спрятавшая свой разжиревший на казенных харчах эгоизм в карман воспитательского халата, она жила, питаясь такими вот печальными историями, чужой виной, чувствуя себя на их фоне просто святой! И я всю жизнь испытывала к ней двоякое чувство – благодарности и вины. Когда-то давно, тысячу лет тому назад, мы были соседями, покуривали вместе на чердаке дешевые сигаретки и даже были влюблены в одного и того же мальчишку… Я жила с бабкой, которая вскоре умерла, Машка – с матерью, самой лучшей женщиной, какую я когда-либо знала.

Так случилось, что жизнь закинула меня в Москву, прямо в объятия Паоло. Это были незабываемые дни, итальянские ночи, новые московские друзья, вино, музыка… Когда Паоло бросил меня, я, беременная, вернулась домой, рассказала обо всем Машке, та, в свою очередь, матери, и потом всю свою почти детскую беременность я прожила в их доме, за городом. Машина мама заботилась обо мне, ухаживала за мной во время жутчайшего токсикоза и готовила мне макароны по рецепту Паоло, с маслинами и сыром, которые я ела, захлебываясь слезами. Она согласилась даже называть меня Евой, как звал меня Паоло, и Машке приказала, чтобы та тоже звала меня Евой и вообще отнеслась с пониманием, они обе боялись, что я, беременная девчонка, сойду с ума от тоски по своему итальянцу… Она же, Машина мать, акушерка, помогала принимать у меня роды, и это с ее помощью Машке даже после ее смерти (она трагически погибла под колесами троллейбуса – нелепейшая смерть!) удавалось отслеживать невеселое путешествие моей дочери из роддома в детский дом и дальше, дальше – по казенным кроватям…

Да, у меня было много возможностей объявиться и вернуть себе дочь, но я сама не была готова к этому: впереди меня ждал Стамбул…

Глава 17

Миша позвонил в тот же вечер. Я так удивилась, когда услышала трель своего нового, девственного телефона, что не сразу сообразила, на какую кнопку следует нажать, чтобы услышать голос звонившего мне человека. Хотя часа полтора перед этим я честно пыталась разобраться в этой забавной игрушке и даже с удовольствием выслушала весь список предлагаемых мелодий. Меня словно током ударило, когда я услышала голос Мишки.

– Валя, ты где? – Голос его был нервный и недовольный. Я понимала его: кому понравится, когда тебя вот так неожиданно бросают, забывают, в сущности, предают.

– У своей знакомой, Миша. – Я старалась говорить тихо, чтобы Ева, работающая в соседней комнате за компьютером, меня не услышала. Не сказать, чтобы я ее побаивалась, нет, этого не было, но просто мне не хотелось, чтобы она уж слишком сильно вмешивалась в мою личную жизнь.

– Это у той, с которой ты была на выпускном? И что это на тебя нашло? Где ты ее подцепила?

– Я тебе как-нибудь потом объясню. Сейчас не могу.

– Смотри, Валька, не сунься в осиное гнездо, сначала хорошенько все взвесь, зачем ты ей понадобилась… – Он говорил быстро, словно боялся, что не успеет сказать главного, что я брошу трубку. – Она баба шикарная, старше тебя намного, чего ей от тебя надо? А если она сутенерша? Ты слышишь меня? Чего молчишь? Где ты? И кто с тобой сейчас? Где она?

– Миша, это совсем не то, что ты думаешь. Ева – нормальная девушка, она поможет мне найти мою мать.

– Ей что, больше делать нечего, как разыскивать твою мать? И куда вы собрались? В Москву? Ведь там, кажется, обитает твоя родительница? – Он уже почти кричал в трубку. – Москва – самый опасный город… Ты знаешь, сама видела по телевизору, сколько девчонок пропадает в Москве! Не вздумай! И почему ты решила поехать именно с ней, а не со мной?

– Она помогла мне заработать деньги…

– Это как же? – орал он мне в ухо, и мне стало его так жаль, что я чуть было не назначила ему встречу, чтобы все рассказать, посоветоваться, а может, и признаться в том, что я сделала с офицером… – Как ты зарабатывала деньги? Валька!

– Привела в порядок одну дачу… Забор покрасила.

– А больше ты ничего не покрасила?

– Не переживай, у меня все хорошо.

– Дура ты, Валька, вот что я тебе скажу. Тебе денег захотелось, вот ты и полетела к ней, как бабочка на свет. Запомни: никто ничего на этом свете не делает просто так. Присмотрись к этой девице, выясни, откуда у нее деньги, чтобы покупать такие дорогие шмотки… После выпускного наши девчонки только о вас с ней и говорили. Ты как с ума сошла, буквально не отходила от нее… Может, встретимся и ты мне все расскажешь?

Но что я могла ему рассказать? Что через несколько дней у меня будет заграничный паспорт? Тогда он вообще покой потеряет, еще в милицию заявит о моей пропаже, станет меня разыскивать, я же отлично знала Мишку.

– Хорошо, – согласилась я. – Приезжай к центральному рынку, прямо сейчас, к главному входу.

Я не могла поступить иначе. Если он поймет, что я от него прячусь, то нафантазирует себе бог знает что. Особенно я боялась милиции. А вдруг в интернате уже наводили обо мне справки, может, кто видел, как я с этим офицером зашла к нему в подъезд? Нет, мне просто необходимо встретиться с Мишкой, чтобы хотя бы знать, не искали ли меня. Да и его успокоить надо. Познакомить его с Евой, объяснить Мише, что наша поездка в Москву действительно связана лишь с моей матерью…

– Все. Еду, – услышала я его вздох. – Смотри мне…

Я улыбнулась. Да, через несколько дней жизнь моя, возможно, круто изменится, я буду в Москве… И что меня там ждет, встречу ли я мать, не встречу, но Ева теперь уж точно не отпустит меня, я нужна ей, иначе ничего бы не было… Но Миша останется связующим звеном между моей прежней жизнью и новой, и, пока он жив, я буду знать, что у меня есть человек, на которого я всегда смогу положиться. Так я буду чувствовать себя увереннее, спокойнее. И его звонок – тому подтверждение.

Я тихо вошла и встала за спиной Евы, мягко и быстро перебирающей тонкими пальцами по клавиатуре компьютера, и шепнула ей на ухо:

– Сейчас Миша придет. Он все равно не отстанет, мы встретимся с ним у рынка, и я приведу его сюда.

– Да-да, конечно, – тихо отозвалась Ева, не отрывая взгляда от экрана, где я успела только краем глаза увидеть быстрое движение строки. Потом, заметив, что я не ухожу и жду от нее более весомого, осмысленного ответа, она, словно очнувшись, одним нажатием пальца сменила текст на картинку (букет роскошных, похожих на бело-розовую пену пионов) и с искусственной улыбкой повторила:

– Конечно, приводи его сюда, познакомимся… Я же понимаю, он твой друг, влюбленный в тебя мальчик, было бы неестественно порвать с ним отношения, даже подло в какой-то степени… Собственно говоря, я ждала этого.

И все равно я чувствовала, что она напряжена, что думает о чем-то своем, невеселом, и никакая улыбка не обманула бы меня – в ее глазах я прочла страх…

– У тебя неприятности?

– Да нет, все нормально. – Она снова попыталась улыбнуться, но ничего из этого не вышло. Она сидела за компьютером в широких домашних зеленых брюках, просторной белой майке, ее густые светлые волосы были стянуты на макушке резинкой. Слабый цветочный аромат ее духов напомнил мне выпускной… Я вдруг поймала себя на том, что нахожусь в квартире совершенно чужого мне человека, и даже оторопь взяла… Но, вспомнив офицера и словно почувствовав тошноту и боль (сцены насилия, цепляясь друг за друга, сомкнулись на размытой картинке: я сижу за столом, а этот мерзавец кормит меня с вилки свекольным салатом, после чего меня выворачивает наизнанку…), поняла, что другого выхода у меня не было. К тому же Ева нравилась мне, я начала постепенно привыкать к тому, что мы теперь постоянно вместе, это уже и не тяготило меня…

Глава 18

Рыночная площадь плавилась под солнцем. В глазах рябило от ярких летних цветов, овощей, фруктов… Обливаясь потом, сидели на деревянных ящиках садоводы и продавали красную и розовую клубнику, здесь же, на ящиках, стояли пластиковые емкости с бледно-зеленым недозрелым крыжовником, высились горки стручкового гороха… Вдоль серого здания рынка вытянулся ряд торговцев цветами. Я медленно шла, разглядывая обрызганные водой розы, нюхала их, даже трогала нежные лепестки, словно собираясь купить букет…

Мишу увидела не сразу. Не узнала его, так коротко он был острижен, да и лицо сильно загорело. Он был во всем белом, и я чуть не расхохоталась. Мне всегда казалось, что мужчины, носящие все белое, выглядят слишком уж призывно, смешно…

Я подошла и поцеловала его в лоб, потерлась щекой о его щеку, губы, неосознанно, инстинктивно, как животное, вернувшееся в свою стихию после плена, словно говоря: я вернулась, смотри, со мной все хорошо, я спокойна и рада встрече. И он прижал меня к себе и поцеловал в шею, уткнулся лицом в мое лицо, снова, теперь уже более решительно, мелко-мелко поцеловал, где успел, где смог, и я видела, как он рад видеть меня, как счастлив, что я не обманула его, что пришла и что мне нечего от него скрывать. От него пахло горячей кожей, солнцем, какой-то парфюмерной горечью, мылом. Воротник его рубашки, жесткий, новый, ерзал по моей щеке, когда он уже и не знал, как меня обнять, как покрепче прижать к себе. На нас смотрели, как на любовников, встретившихся после долгой разлуки. Жанровая картинка из жизни молочной спелости подростков…

– Нет, я к ней не пойду, чего я там не видел?

Мы сидели на скамейке в тени бульвара и разговаривали. Миша наотрез отказывался познакомиться с Евой. Я понимала его – он стеснялся, робел…

Я рассказала ему о своих планах относительно Москвы. Он сделал вид, что понял и согласился, хотя на самом деле ему было бы спокойнее, если бы я никуда не уезжала, оставалась бы в городе, устроилась бы в общежитии и готовилась к поступлению в училище или техникум. Словом, если бы я постоянно была на виду, под рукой. Он все еще надеялся на продолжение наших отношений, которых, по сути, и не было… Он все себе придумал, увидел во сне, быть может… Я расспрашивала его о наших одноклассниках: кто где, что нового… Миша отвечал неохотно, его все это не интересовало, ему была интересна и важна только я, прямо на глазах, как он выразился, меняющаяся, переливающаяся и отдаляющаяся…

– Я очень боюсь тебя потерять, – признался он мне наконец, положив свою голову мне на колени и зарывшись лицом в складки короткой шелковой юбки. – Мне кажется, что если ты уедешь в Москву, то уже не вернешься, что закружишься в другой жизни, той, что приготовила тебе эта твоя знакомая… Послушай меня, она же старше тебя, намного…

– Ей всего двадцать пять, подумаешь, на восемь лет меня старше.

– Она ничего не рассказывала тебе про Москву? Ничего не предлагала?

– Миша, у тебя в голове только сутенеры, притоны, бордели и торговцы женщинами, – улыбнулась я. – Успокойся, у нас с ней другие планы.

– А если ты найдешь свою мать и она согласится принять тебя, ты останешься там?

– Да откуда я знаю?! – в сердцах воскликнула я. – Миша, ты или идешь со мной, или нет. Такая жара, так душно… Давай решай. Пойдем, познакомишься поближе с Евой и успокоишься, увидишь, что она нормальная, что тебе не стоит беспокоиться…

– А откуда у нее деньги? – не унимался Миша. На носу его выступили бисеринки пота, а щеки горели, стали малиновыми.

– Она была замужем, потом разошлась, у нее от мужа остался небольшой бизнес… – соврала я.

– Какой?

И тут я поняла, что мне все это надоело. Я поднялась со скамейки, отряхнула юбку и принялась зачем-то приводить в порядок одежду уже стоявшего передо мной навытяжку Миши.

– Значит, так. Я еду в Москву. Как вернусь – мы с тобой встретимся, и я тебе все-все подробно расскажу. Идет? В крайнем случае – у тебя же есть мой телефон! Запиши и адрес Евы…

– Говори, я запомню. – Лицо Миши посуровело. – Я тебе желаю только добра, Валька, ты знаешь… И еще. Когда станет совсем хреново – напиши мне…

– Куда?!

– На адрес интерната, я там бываю почти каждый день, ты, главное, пиши, а меня всегда разыщут…

Он сунул руки в карманы своих светлых легких брюк и вдруг чертыхнулся, доставая оттуда что-то белое, липкое, с ярким карамельным запахом.

– Конфеты, мать их! В интернат женщина какая-то приходила, конфеты раздавала, говорит, помяните моего мужа, она его вчера схоронила, он в соседнем от интерната доме жил, офицер… Смотри, растаяли, что за конфеты? Замазка!.. И где теперь руки мыть?.. Тьфу!

Глава 19

От сердобольных подруг я узнала, что Александр с Маргаритой укатили за границу, отдыхать, радоваться жизни (бутылка водки – и одна из моих товарок назвала страну и город, где они поселились, – благословенны небеса, мой любовник пожелал насладиться горячими и пряными кюфте теперь уже не со мной, а с другой женщиной, как будто она их никогда не пробовала). Он мог бы и не брать моих денег и камни – его новая любовница была очень богата, не в пример мне. Хотя и старше, но это для него, прирожденного альфонса, было, видимо, не так важно. И все равно я тосковала по нему и постоянно, что бы ни делала, что бы ни говорила, думала о нем, вспоминала его красивое лицо, черные вьющиеся волосы, огромные голубые глаза… Мои пальцы, лениво постукивая по клавишам компьютера, на самом деле перебирали его шелковистые волосы, скользили по гладкой матовой коже… Я не могла, не хотела верить, что он предал меня, бросил, оставив лишь наспех нацарапанную записку да пустоту в моих шкатулках, старом портмоне и сердечных клапанах… Присутствие рядом Валентины немного отвлекало меня и даже успокаивало. Я понимала, конечно, что впереди меня с этой девочкой ждут одни проблемы, что мне будет очень сложно строить с ней отношения, поскольку каждый мой шаг станет ложью. Каждое слово, каждый звонок, каждый ответ на ее вопрос… Но я уже тогда чувствовала, что она нужна мне, нужна! Хотя еще не осознавала до конца, откуда вдруг взялось это словно поднятое с глубокого илистого дна моего застарелого одиночества, острое и удивительное для меня чувство привязанности и ответственности за эту хрупкую и доверчивую девчонку. Кровь заговорила? Я не верила в это брожение крови, как не верю и сейчас. Ткни пальцем в другую тетку и скажи Валентине – вот, это твоя мать, и она полюбит ее, схватит за руку, прижмется к ней, врастет в нее, не почувствовав даже, что в двух шагах от нее стоит утопающая в слезах и сомнениях ее настоящая мать… Я не хотела, чтобы она полюбила меня лишь потому, что я ее биологическая мать, больше того, я осмеливалась еще мечтать о том, чтобы, находясь рядом с ней, оставаться нераскрытой, неузнанной, но любимой. Не слишком ли многого я, превращенная самой жизнью в глыбу льда, хотела от этой наивной и чистой девочки? Последнюю крупицу тепла унес с собой в кармане спортивной куртки Александр. Как зажигалку. Не догадываясь даже, что своим уходом убивает меня, лишает последних сил…

Валентина была рядом, она, притихшая, сидела в метре от меня и ела, макая в сахар, клубнику. Рядом на блюдце росла горка зеленых, вырванных с розовой мякотью звездочек… Она была рядом, и это придавало мне сил жить дальше. Я только слышала ее дыхание и шероховатые звуки, сопровождающие мягкое зарывание ягоды в сахарный песок и ее извлечение оттуда, царапанье о края сахарницы, и мне было этого достаточно, чтобы почувствовать, что я еще жива и что время не остановилось с бегством Александра, а продолжает свой ход…

Внутри меня еще только начинало зреть это запоздалое, унизительное и сложное чувство ревности и одновременной мести, которое впоследствии ослепит меня, лишит воли; оно разматывалось огненными красными кольцами и обжигало меня, причиняя боль и мешая сосредоточиться на главном – на Валентине.

Не могла я не думать (сопоставлять, взвешивать, анализировать) и о том, что мое решение увидеться с дочерью, приблизиться к ней созрело незадолго до того дня, как Александр ушел от меня. Что это было? Предчувствие одиночества или просто совпадение? А та нелепая история, сочиненная мною там, в кафе, когда Валентина спросила меня, что я там делаю? Я сказала, что поджидаю возвращения одного парня, которого я жду каждый день в половине четвертого… Как будто я знала, что Александр уйдет… Вот и не верь после этого Наиму, который постоянно повторяет мне: «Ева, никогда не бросайся словами, слово материально, помни об этом…» Выдумала, произнесла вслух, обронила пару слов, которые подтолкнули в спину Александра и заставили его собрать вещи, обокрасть меня и переехать к Маргарите… Плакать мне теперь или смеяться? А про стихи так и вообще стыдно вспоминать, наплела девчонке… Но, с другой стороны, как иначе я могла бы объяснить ей, зачем я каждый день приезжала в это кафе и смотрела на окно ее спальни? Я твоя мама, Валентина, приехала вот с опозданием в восемнадцать лет и думаю теперь, как бы незаметно привлечь твое внимание, чтобы ты не сразу отшила меня, не плюнула мне в лицо, не надавала пощечин, узнав, кто я… К тому же, глядя на Валентину, беседуя с ней, у меня была возможность проверить и свои чувства: а готова ли я к тому, чтобы войти в ее жизнь? Созрела ли я для этого? Эти вопросы будут сопровождать меня еще долго, очень долго, пока я не пойму, что уже не могу без нее… Но когда она спустилась в кафе и села рядом, явно ожидая, что я с ней заговорю, я, взглянув на нее совсем близко, насколько это вообще возможно, сидя за соседними столиками, увидела перед собой Паоло… Его глаза, его рот, овал лица… Это удивительно, как же может дочь походить на отца. И здесь никакие проверки не нужны – ни я, ни Паоло никогда бы не усомнились, что видят перед собой дочь.

…Я написала Наиму, сказала, что еду в Москву. Он ответил мне почти сразу же. По тону его письма, даже не письма, а короткой записки я поняла, что он ужасно сожалеет, что не может вырваться в Россию, что у него дела, но он всегда будет рад моему приезду, и, если вдруг я соберусь в Стамбул… Знал бы он, какую бурную деятельность я развила, чтобы только прилететь туда в компании своей дочери. Стамбул – средоточие всех моих грез, плетеная корзина с разбитыми мужскими сердцами, золотой слиток надежд, гранатовый цветок моей любви к Наиму…

Глава 20

Москва обрушилась на меня дождем, забытым запахом метро, я уцепилась за руку Евы, своего поводыря, и шла за ней, не поднимая головы, оглушенная пространственным гулом подземки и густой пестрой толпой деловитых, с равнодушными лицами людей. Москвичи. Это их город, это их парки и сады, музеи и театры, фонтаны и метро, университет…

У нас на двоих была одна дорожная сумка, да и то небольшая, легкая. И еду мы в поезд не брали, только два апельсина и шоколад. Ева покормила меня перед дорогой так, что я до самой Москвы была сыта. Кофе мы покупали у проводницы. Мне повезло – почти всю дорогу я спала. Старалась не думать о том, зачем я еду в этот огромный город, где так легко потеряться. Мать. Какое-то плоское, пахнущее щами и мылом слово. Никакого зрительного образа…

Мы долго ехали сначала на метро, потом на автобусе, наконец добрались до улицы Дмитрия Ульянова, остановились перед красивым желтым домом, вошли в чистый просторный подъезд и поднялись на пятый этаж.

Странно, но я почему-то совершенно не волновалась. Позвонили. Понятное дело – никто не открыл. Да и странно это было бы – раз, и увидеть свою мать. На пороге квартиры, да еще и с улыбкой на лице. Привет, дорогая дочка. Это потом меня уже начало колотить…

– Ничего, сейчас позвоним соседям, может, они что скажут, а вдруг она здесь вообще не проживает… – Ева совсем не волновалась, а если и думала о чем, то только не о моей матери, у нее на лбу складочка залегла, она переживала, наверное, из-за своего парня, который так и не появился, не позвонил.

Дверь открыла женщина в махровом халате и с сигаретой в руке. Увидев нас, прищурила свои бледные глаза, затянулась:

– Наташа? Юркун? Да, живет, конечно. Только ее сейчас дома нет, она уехала, вернется через неделю… Вы откуда?

– Из Саратова, – вздохнула я, в душе даже радуясь, что моей мамаши нет, значит, можно пока не переживать и немного прийти в себя.

– А почему не позвонили? Вы ей кто будете?

– Она ей родственница, – сказала за меня Ева. – В институт надо поступать, а жить негде. Мы договаривались с теткой, но та отказала – неожиданно вышла замуж… Вообще все как-то по-дурацки получилось… Еще в январе договаривались.

– Извините, но ничем помочь не могу. Ключ-то у меня, конечно, есть, но впустить я вас не могу…

Я смотрела на Еву широко раскрытыми глазами и удивлялась, зачем ей понадобилось врать про какую-то тетку. Нет ее, и ладно. Поехали быстрее отсюда.

– А вы позвоните ей и скажите, что родственники приехали к вам, а не к ней, но у вас тесно, – говорила скучным голосом Ева, – и что вы пустите их под свою ответственность, а мы вам за это заплатим. Нам же только переночевать, а потом мы и сами что-нибудь придумаем.

Она говорила это таким равнодушным тоном, что я бы на месте соседки ни за что не позволила каким-то двум приезжим селиться, пусть и на один день, в чужую квартиру, под ее ответственность… Но Ева, видимо, знала, что делала. Деньги. Соседка получит свои деньги, завтра мы съедем, а моя мать никогда и не узнает, что в ее квартире кто-то жил.

– А почему бы вам самим ей не позвонить? – вдруг осенило соседку. – Вот сами бы и договорились…

– А куда звонить-то? – У Евы явно портилось настроение. – Ее мобильник не отвечает.

– Ба! Точно! Как же он ответит, когда ее в Москве нет, да и в России, я думаю, тоже…

Она вдруг кинулась звонить в другую дверь, Ева, потеряв интерес к процессу, спустилась на один лестничный пролет и достала сигареты. Я – за ней. Мы слышали, как соседка спрашивала у другой соседки, не знает ли та, куда уехала Наташа. Я потеряла дар речи, когда услышала: «В Стамбул».

– В Стамбул! – крикнула нам соседка, когда та, другая дверь закрылась. – Вы там курите, что ли? Она в Стамбуле, поэтому телефон и не отвечает. Видимо, там проблемы с телефонами… Хотя у нее роуминг… Ну, не знаю… Ладно, поднимайтесь, пятьсот рублей – и квартира на сутки ваша.

Я взглянула на Еву – она как-то странно посмотрела на соседку, видимо, в душе презирала ее за жадность и глупость, после чего достала деньги, взяла ключи и принялась медленно, замок за замком открывать квартиру моей матери.

– Надо срочно проветрить! – сказала Ева, внося в переднюю нашу сумку, разуваясь и делая мне знак рукой, чтобы я заперла дверь. – Не знаю, как ты, но я первым делом приму душ… Вот что мне не нравится в поездах, так это отсутствие душа…

– А в самолетах есть?

Вспомнив про самолет, я вдруг ощутила приятную теплую волну в груди – у меня же теперь был новенький заграничный паспорт! Можно сесть на самолет и улететь куда-нибудь далеко-далеко. Лицо мое, по-видимому, исказила идиотская улыбка: я вспомнила Мишу, его перепачканные растаявшей карамелью брюки… Поминальные конфеты. Вот тогда, когда он рассказал мне, мимоходом, просто так, о том, что в соседнем доме умер офицер, я поняла, что до этого момента еще все-таки надеялась, что мой насильник выжил… Ну и что, что не дышал, подумаешь? Может, мне это показалось… Офицер умер не своей смертью, его убили, ударили тяжелой бутылкой, разбили голову, значит, была милиция, следователь прокуратуры с экспертами, вся эта шатия-братия слонялась по квартире, смердевшей протухшими салатами и протухшим офицером. Подумалось вдруг, что, если бы не его скотское желание, то все могло бы быть по-другому: и меня бы не изнасиловал, и салаты были бы съедены, и сам остался бы жив…

Все-таки хорошо, что я уже в Москве и никто, кроме Евы, не знает, где меня можно найти. Да и кто будет меня искать? Как можно догадаться, что это именно я убила офицера? Свидетели… Да, меня могли видеть… Но я не хотела об этом думать. Я стояла посреди гостиной, напротив распахнутого Евой окна, и прислушивалась, принюхивалась, осматривалась… Из ванной доносился шум воды – Ева принимала душ.

В квартире было три комнаты, красивая мебель с гнутыми ножками, ковры (сине-зеленые, синие, малиновые – толстые, шелковистые), зеленые бархатные портьеры. В спальне широкая кровать, небрежно прикрытая голубым покрывалом. В кухне – пустые, светлого дерева, шкафы, пустой холодильник… И повсюду цветы, политые, ухоженные, видимо, заслуга соседки. Моя мать жила одна, без мужчины, я не нашла ни одной мелочи, указывающей на то, что у нее есть муж, любовник. Не было и детей.

Ева появилась из душа в халате моей матери – посвежевшая, с мокрыми волосами, словно заряженная энергией, и сказала мне, чтобы я последовала ее примеру и привела себя в порядок, а она тем временем сходит в магазин и купит хотя бы кофе и хлеб.

Все происходило словно во сне. Я долго стояла под теплой водой, думая о моей матери, которая не так давно вот точно так же стояла под душем, мыла голову этим же шампунем, вытиралась одним из сложенных в шкафу полотенец, сушила волосы феном… Думала ли она о своей дочери, вспоминала ли позорную страницу своей жизни? Конечно, нет. Об этом кричала вся эта комфортная, богато обставленная квартира, где не было места ни сожалению, ни каким-либо неприятным воспоминаниям. Хозяйка ее наслаждалась жизнью и нисколько, похоже, не сожалела о том, что когда-то, семнадцать лет тому назад, бросила в родильном доме маленькую девочку, которую медсестры выкармливали чужим женским молоком и искусственными молочными смесями…

Я думала об этом, пока не вернулась Ева. Она пребывала почему-то в отличном настроении, должно быть, забыла на время о своем бойфренде. Она купила кофе, масло, мясные полуфабрикаты, овощи, хлеб, сок…

– Валя, не кисни, я понимаю, ты ходишь по квартире и думаешь о своей матери, послушай меня, ну не заслуживает она того, чтобы ты так много о ней думала, просто живи и радуйся жизни, как это делает она, ты только посмотри, какое у нее уютное гнездышко, понятное дело, она тебя не ждет, да и вряд ли обрадуется, когда увидит…

– А если обрадуется? – сказала я, хотя и сама не верила в это.

– Раньше времени забивать себе голову этим бредом я тебе не советую…

– Ева, но зачем в таком случае мы притащились в Москву? – вдруг не выдержали мои нервы. – Я очень, ты слышишь, очень хотела повидаться со своей матерью…

– Посмотри за антрекотами, если нужно, добавь масла… – Она разговаривала со мной, даже не глядя на меня, резала помидоры с огурцами да изредка бросала взгляды на сковородку, где жарилось мясо. – Вот ответь мне, пожалуйста, на такой вопрос: если бы перед тобой выстроились женщины, одна из которых была бы твоей матерью, как ты думаешь, ты узнала бы ее? Почувствовала бы?

– Понятия не имею. Но, думаю, так бывает только в сказках… Как я могу ее почувствовать? Разве узнаю по ее взгляду или она внешне будет походить на меня…

– Хорошо, тогда скажи мне, зачем тебе вообще мать? Для компании? Чтобы не скучно было жить? Или же ты хочешь, чтобы о тебе кто-то заботился, чтобы она помогла тебе устроиться в этой жизни, вернула, так сказать, долги? Это хорошо, что у нее такая шикарная квартира, что у нее есть деньги и, вполне вероятно, что она, увидев тебя, сделает вид, что хочет помочь тебе, что раскаивается и все в таком духе… Но, чтобы устроиться в жизни, можно, к примеру, удачно выйти замуж или, вот как я, найти себе дело и заниматься им, зарабатывать деньги, закрыв глаза на то, что мне постоянно приходится преступать закон…

– Я понимаю все это, но у меня очень мало шансов выйти замуж, это же как лотерея… Этого мужа, принца на коне, можно прождать всю жизнь… Нет, я на это не рассчитываю. А вот заняться бизнесом, помогать тебе, если ты, конечно, хочешь помочь мне, – это да…

– Получается, что и никакая мать не нужна? – хитро улыбнулась Ева и бухнула тарелку с готовым салатом в центр стола. – Так что ты подумай на досуге, что тебе вообще от нее нужно… Гарантирую тебе, что, когда у тебя появятся деньги, ты никогда не будешь одна. Вокруг тебя постоянно станут крутиться мужчины. Вот как мой Александр…

В эту минуту зазвонил телефон. Ева замерла, соображая, откуда доносятся переливчатые трели, потом кинулась в комнату и вернулась уже со своим мобильником в руках.

– Что, сорвалось? – не глядя на нее, спросила я, переворачивая мясо на сковородке. Хотелось спросить, кто это, но разве ее жизнь как-то касалась меня? Если захочет, сама скажет, решила я, продолжая думать над ее словами.

– Я не поняла… Какой-то мужчина позвонил, спросил меня, а потом отключился… И номер незнакомый.

– А голос?

– Тем более…

– По-моему, мясо готово, где тарелка?

– У меня идея. Давай пригласим соседку, думаю, что она не откажется… Тебе же хочется побольше узнать о своей матери? Вот мы и спросим ее, чем она занимается, есть ли у нее семья, дети…

– Да нет никого, – похолодела я от ее слов. Мне было как-то страшновато узнавать про свою мать. Я не могла это объяснить даже себе.

– Хорошо, давай…

– Значит, твоя мать в Стамбуле? А почему бы нам не полететь туда? Завтра?

– Не поняла… Чтобы там поискать мою мать? В чужой стране? В незнакомом городе? Ева, ты что-то задумала?

– У меня там тоже дела… Узнаем, с кем она туда летает, адреса, телефоны ее подружек, друзей, в какой гостинице останавливается, с кем живет, и мы разыщем ее там без труда… Я знаю, где обитают русские, занимающиеся бизнесом… Это нетрудно найти. Главное – знать ее телефон или телефон кого-нибудь из ее друзей…

Я слушала ее и чувствовала, что она лжет мне. У нее свои дела в Стамбуле. Больше того, я вдруг подумала о том, что она и про мою мать все придумала, будто она там… Хотя соседка же сказала… Я ничего не понимала.

– Скажи, – произнесла я тихо, боясь обидеть ее своим недоверием, – а если бы оказалось, что моя мать не в Стамбуле, а в Каире? У тебя и там нашлись бы дела?

– Разумеется… – просияла она. – У меня и там друзья.

– Тогда ладно. Давай приглашай соседку, паспорт-то у меня есть…

Я снова вспомнила про убитого мною офицера и подумала, что словно само провидение уводит меня все дальше и дальше от Саратова, интерната и тех людей, что охотятся за мной… Пусть все идет как идет.

Стамбул.

– А меня туда пустят? – Я тогда имела самое смутное представление о визах.

– Прилетим, прямо в аэропорту отдадим по двадцать долларов – и ты можешь целых три месяца жить в Турции…

Стамбул… Константинополь… У меня голова кружилась от этих слов, они курились дивными золотыми кальянами, благоухали пряными восточными ароматами и мерцали лунными бликами ночного Босфора…

Глава 21

Я написала Наиму, что будем в Стамбуле четвертого июля, вечером, сообщила рейс, зная, что он обязательно пришлет машину и встретит меня как самого близкого и дорогого ему человека. Настроение у меня было отвратительным – я откровенно лгала Валентине, запутывала ее совершенно немыслимыми объяснениями, зачем мы летим в другую страну, и каждую минуту спрашивала себя: почему я это делаю? Может, лучше было бы признаться ей во всем и получить от нее по заслугам? Выслушать все, что она думает о своей матери, да и отправить ее обратно, домой? Или же сказать: Валя, вот тебе квартира, живи себе спокойно в Москве, поступай в институт, университет, куда хочешь, или возвращайся в Саратов и живи в той моей квартире, где угодно, можешь даже не прощать меня… Но эгоизм мой, враг мой, изъян мой, не позволял сделать этого, и я, зная, что рискую не только своей жизнью и свободой, но и ее, все равно тащила мою ослепшую от впечатлений девочку в самое пекло, за собой…

Я знала, где они поселились, вернее, предполагала, где они могли быть, – в «Джихан-отеле», потому что сама привозила туда Александра неоднократно и знала, как ему там нравится. Хотя у Маргариты могли быть свои предпочтения… Люди Наима наверняка помогут мне в поисках, и вот здесь надо быть осторожной. Ведь мы с Валентиной прилетели в Стамбул, чтобы найти ее мать… Я предполагала, конечно, что мне будет трудно скрыть истинную цель нашего путешествия, но не знала насколько… Прилететь в Стамбул, встретиться с Наимом и переночевать в его кёшке на берегу Босфора, чтобы наутро взять такси и за два часа добраться до «Джихан-отеля» – это просто и опасно, но это и есть то главное, ради чего я и отправилась в столь далекое путешествие. Но как быть тогда с Валентиной? Я решила, что посоветуюсь с Наимом, прежде чем отправлюсь в «Джихан-отель».

От соседки, глупой как пробка Кати, мы «узнали» телефоны подруг Наташи Юркун (так, во всяком случае, звали меня в моей прошлой жизни и так было записано в моих документах, которые я практически никогда не выпускала из рук, пряча от Валентины), и мне пришлось разыгрывать одну сцену за другой, «звоня» им и пытаясь выяснить, где в Стамбуле я могу найти эту самую Наташу. Понятное дело, что я разговаривала с трубкой, но для Валентины я выбивала информацию с реальными тетками, мотивируя свои звонки тем, что я, ее знакомая, должна Наташе деньги и что я сама лечу в Стамбул и могла бы ей их вернуть… Моя деточка слушала это, глядя на меня округлившимися глазами и явно подозревая меня в чем-то, но так и не решилась мне ничего сказать. Да и что она могла сказать, если полностью зависела от меня… Этот день, проведенный с Валентиной в моей московской квартире, я вспоминаю как один из самых неприятных, тяжелых, отвратительных по тому количеству обмана, которое мне пришлось вывалить на голову моей окончательно расстроенной девочки. Я видела, как она киснет, слушая мои телефонные разговоры с несуществующими подругами ее матери, как опускаются уголки ее губ и под веками копится влага, но ничего не могла с собой поделать. Хотя она вполне могла отказаться от этой поездки и вернуться в Саратов, сама, без моей инициативы, тем более что она знала – я ее не задержу, не стану уговаривать остаться… Однако она этого не сделала. Она прикипела ко мне и вместе с тем стала бояться меня, и что самое скверное – начала терять ко мне доверие. Но назад хода не было. Катя пусть и плохо, но все равно сыграла свою роль, а потому признаваться Вале, что история о том, что ее мать улетела в Турцию, на самом деле – грубая ложь, я уже не могла. Там, в Стамбуле, думала я, разберемся, Наим мне поможет…

Я заказала билеты, и на следующий день мы с Валей вылетели в Стамбул…

Глава 22

Я летела. Рядом сидела Ева и с задумчивым видом пила коньяк. Внизу под нами серо-голубая вата облаков. (Я почти весь полет смотрела в иллюминатор, чувствуя себя совершенно нецивилизованной, дикой!) Но я знала, знала, да и Ева сказала обыденным тоном, что очень глубоко под облаками и толстыми слоями воздуха – море… Мне было не по себе, когда стюардесса в самом начале полета, глядя чуть ли не в потолок салона, заученными фразами объясняла и показывала пассажирам, как надо пользоваться спасательным жилетом (сложная, надо сказать, конструкция, оранжево-зеленая, с лампочкой и свистком, не хватает разве что пачки презервативов и бутылочки кока-колы на случай, если самолет взорвется, а пассажиры, упав в море и покачиваясь на морских волнах, захотят немного поразвлечься в ожидании помощи).

Ева отказалась от обеда, и мне пришлось съесть два комплекта сухого пайка. Что-то происходило с нами… Мое будущее представлялось мне с трудом, я ничего не предчувствовала и ничего не боялась. Мы летели в неизвестность, я же конкретно – подальше от правосудия. В Стамбуле, я была уверена, мне уготовили какую-то миссию, я должна что-то сделать, кому-то что-то передать, с кем-то встретиться, словом, помочь Еве, и то, что в это же время там, в этом городе, находилась моя мать, уже перестало меня напрягать.

Ева допила коньяк и поставила пластиковый стаканчик на столик. Повернулась ко мне и посмотрела чуть ли не с жалостью. Не представляю, что она хотела мне сказать, но я понимала, что ей трудно. Поэтому, чтобы как-то помочь ей избавиться от чувства вины, которое так и проглядывало в ее взгляде, я сказала:

– Знаешь, если мы в Стамбуле и не найдем мою мать, все равно ты можешь во всем на меня положиться. Я постараюсь не задавать тебе лишних вопросов и во всем тебя слушаться. И еще – я очень благодарна, что ты не бросила меня и согласилась поехать со мной, даже если нам придется заниматься только твоими делами.

В ответ Ева нашла мою руку и сжала ее. Думаю, после этого нам обеим стало легче, нас словно отпустило…

– Я знаю, что у нас все получится, – ответила она и, как мне показалось, с облегчением вздохнула. – А то, что ты обещаешь во всем меня слушаться, – это очень важно. И еще, Валя, запомни. Стамбул – огромный город, расположенный на обоих берегах Босфора… Это я к тому, моя дорогая, что в нем легко заблудиться, и тебя никто и никогда не найдет, понимаешь? Поэтому тебе надо будет постоянно держаться за мою руку, это очень серьезно. Потом, когда я покажу тебе ориентиры… Айя Софию и самую знаменитую мечеть Стамбула – мечеть султана Ахмеда, мы договоримся с тобой, где встретимся, если ты все же потеряешься… Я-то там как рыба в воде, я неплохо знаю город и даже немного говорю по-турецки, а вот ты… Мы с тобой договорились?

Я кивнула головой, не представляя, насколько все это может оказаться серьезным. И те ориентиры, которые она мне назвала, я, конечно же, пропустила мимо ушей…

– Валя, нас встретит один мой очень хороший знакомый, его зовут Наим. Он тебе понравится, он просто не может не понравиться. Если ты запомнишь зрительно хотя бы район, где он живет (а мы остановимся у него), считай, ты не потеряешься… У него очень красивый дворец прямо на берегу Босфора, белый с голубым, с мраморными террасами и садом… Кёшк, так называются здесь огромные, дорогие, похожие на дворцы виллы. Даже если с моста ты увидишь его дом и скажешь таксисту, что тебе надо в кёшк к Наиму, думаю, он тебя довезет. Деньги у тебя есть, ты не смотри на меня так, я рассказываю тебе все это, если вдруг случится такое, что мы потеряемся. Пойми, я боюсь этого больше всего на свете… Мы поменяем немного евро на лиры, и когда будешь расплачиваться с таксистом, торгуйся, объясняй на пальцах, прикидывай, сколько может стоит дорога… Хотя… – Она отмахнулась рукой от невидимого таксиста вместе с его жульничеством. – Тебя все равно обманут… Турецкий язык сложный, но ты можешь попытаться поговорить на английском, если знаешь, конечно… Уф… Нет, я уверена, что такого не случится… И еще. Первое, что надо будет сделать, это купить турецкие телефонные карты, я не доверяю роумингу…

Меня так и подмывало спросить ее, кто такой Наим, я просто сгорала от любопытства, но вместо того чтобы поговорить со мной по душам и рассказать мне, как она вообще оказалась в Стамбуле, да еще и выучила язык, Ева вызвала стюардессу и попросила принести водки.

– Что-то мне холодно… и нервничаю…

В аэропорту Ева постоянно оглядывалась, словно выискивала кого-то в толпе. Но явно не Наима, потому что ее внимание было приковано к толпе пассажиров именно с нашего рейса. Кого она там искала, я так и не поняла…

Миновав все посты, мы вышли из здания аэропорта на площадку с автомобилями, и тут к нам подошел высокий худой мужчина в джинсах и черной спортивной майке и, широко улыбаясь, обнял Еву, поцеловал в обе щеки. Наим? Ему было лет двадцать, не больше!

– Знакомься, Валентина, это мой друг, брат Наима – Мюстеджеп. – Ева вложила мою руку в теплую смуглую ладонь Мюстеджепа. – Ну что, поехали?

– Поехали, мы уже заждались, – ответил Мюстеджеп на русском языке с приятным, мягким акцентом.

– Это моя подруга, я писала Наиму. – Ева кивнула в мою сторону.

– Он говорил. – Полные розовые губы Мюстеджепа улыбнулись, приоткрывая белые красивые зубы. – Сегодня никого не будет, никаких гостей, он хочет видеть только тебя…

Темно-синий кабриолет, сверкающий на ярком солнце, как новая, отделанная хромом игрушка, ослепил меня. Меня посадили на заднее сиденье, Ева же с довольным видом устроилась справа от Мюстеджепа. На какое-то мгновение (я увидела это в зеркало заднего вида) лицо ее помрачнело, и она оглянулась, но не для того, чтобы посмотреть на меня, а куда-то дальше, она продолжала кого-то выискивать в толпе приезжих и толкущихся в ожидании такси. Мюстеджеп спросил ее что-то, вероятно на турецком, и тоже оглянулся. Ева кивнула головой и ответила ему на его же языке – густая, красивая, пересыпанная сочным «р», твердым «л» и шелестящим «ш» речь сделала ее еще более загадочной для меня. Этот язык, подумала я, она могла выучить, лишь находясь в Турции несколько лет. Что она делала здесь? Но смутная догадка не успела испортить мне настроения – мы буквально вылетели со стоянки и помчались, ловко обгоняя впередиидущие машины как слева, так и справа! Ева что-то крикнула водителю, закусив палец зубами (от досады, отчаяния?!), тот понимающе кивнул головой, и машина понеслась еще быстрее… Тугой теплый ветер бил мне в лицо, волосы Евы разлохматились, она, повернувшись ко мне, сказала, чтобы я надела шарф, и протянула мне какую-то пеструю тонкую ткань. Мне с трудом удалось поймать свои летящие волосы, скрутить в узел и спрятать под шарф, обмотав его скользящие концы вокруг шеи и завязав на затылке. Ева, тоже в шарфе, но красном, украшенном золотой вышивкой, снова повернулась ко мне и заботливым, хотя и немного нервным тоном посоветовала мне надеть солнцезащитные очки.

– Смотри, а то ветер надует в глаза… – И опять взгляд ее проник сквозь меня, куда-то позади автомобиля, в змеящуюся ленту дороги. Я тоже повернулась, не понимая, что же она могла там увидеть. И вдруг – увидела! Черный длинный автомобиль, как обезумевший зверь, жестко и опасно подрезая машины, расчищал себе путь – он догонял нас, и Ева не спускала с него глаз. Впереди, дрожа на раскаленном воздухе, извивалась перегруженная машинами, уходящая за горизонт дорога… Ей не было конца! Ева снова что-то сказала водителю, тот пожал плечами и вдруг, я даже не заметила, как это произошло и когда, он свернул вправо, и мы покатились на огромной скорости вниз по крутому склону, мимо запыленных строений, опять свернули, на этот раз налево, обгоняя проворные микроавтобусы, ползущие фуры и шелестящие шинами роскошные авто. Еще один поворот, и вот мы снова на трассе – мы значительно сократили путь, обманув черную машину, так решила я, увидев, что Ева немного успокоилась. Все было предельно ясно – нас преследовали. И тот, кого она, Ева, опасалась, летел с нами в самолете. Сначала она подумала, что это ей показалось, но потом, когда она увидела, что этот человек садится в машину, у нее пропали всякие сомнения. Была ли она знакома с этим человеком или просто что-то предчувствовала? И я, нарушая договоренности, решила спросить ее об этом.

– Какая-то сволочь едет за нами, – бросила она мне через плечо и достала сигареты. Я видела, как она пытается прикурить на ветру. – С самой Москвы. Я постоянно чувствовала его взгляд…

– Ты его не знаешь?

– Нет, откуда?! – Она чуть ли не возмутилась, как если бы я могла знать всех ее знакомых и сама должна была догадаться, что этот – не из их числа.

И снова поток чужой, яркой и быстрой, с незнакомыми мне интонациями речи, где теперь то и дело встречалось женское имя Иветт. Потом Мюстеджеп ласково так спросил у нее что-то, и она задумчиво согласилась. Моментально в машине стало темно и тихо. Появилась крыша, и ветер перестал трепать наши волосы и шарфы. Догадались!

– Ну, как тебе Стамбул? – спросила Ева, повернувшись ко мне и улыбаясь дежурной, все еще нервной улыбкой. Опомнилась! – Нравится?

– Города пока не видно, одна дорога, и кажется, ей нет конца, столько машин! Никто не соблюдает правил дорожного движения, едут все, словно играючи, как-то несерьезно, водители не уважают друг друга, крутят баранку себе в удовольствие… Обгоняют со всех сторон, подрезают… Страшновато, если честно.

– Здесь, в Стамбуле, самое большое количество аварий в мире, это правда… Много людей гибнет под колесами машин. Быстрая и безалаберная езда – это характерно для турок… Они немного бешеные, нетерпеливые, кровь горячая, кипит… – Она посмотрела на своего турецкого приятеля с усмешкой и в то же время необычайно ласково. Мюстеджеп, бросив на нее немного удивленный взгляд, покачал головой и, словно подтверждая ее слова, увеличил скорость… Черной машины сзади уже не было видно, Ева немного успокоилась.

Серая гладкая лента дороги стала разветвляться, появились сложные развилки, иногда создавалось ощущение, будто мы кружим на одном и том же месте, а потом вдруг ныряем в густую от автомобилей артерию автострады, летящую, как мне казалось, в глубь города, клубящегося где-то впереди, вьющуюся между зелеными пустырями, разрытыми котлованами, а еще через некоторое время стесненную странными домами, три стороны которых состояли из окон, четвертая же, оштукатуренная, была пропитана черной смолой…

Я спросила Еву, зачем турки так уродуют свои дома, на что она ответила коротко и непонятно: для тепла. Вероятно, и ей в свое время на этот же вопрос отвечали так же коротко и непонятно.

Знаменитая городская стена, каменная, толстая, местами разрушенная, а ближе к центру отреставрированная, окружавшая древний город, какой-то своей частью защищала от ветра и непогоды неприглядные цыганские поселения, представляющие собой убогие полуразрушенные хижины с развевающимся на веревках тряпьем…

Когда справа блеснуло море, я не поверила своим глазам – потом я узнаю, что это было Мраморное море! Ева о чем-то оживленно болтала с Мюстеджепом, я же во все глаза смотрела в окно. Стамбул!.. Мимо меня проносились дома, магазины, огромные рекламные щиты, дорога посинела, раскрасилась белыми свежими полосками, в салон ворвался запах большого горячего города и рыбы, небо над нами возвысилось, поголубело… Потом мы куда-то свернули и оказались зажатыми между розовыми и желтыми оштукатуренными домами. На узких улицах, по которым мы проезжали, сочными яркими красками били в глаза лотки уличных торговцев овощами и фруктами: горы бледно-зеленой, молочной спелости нежной капусты, ящики с лимонами, апельсинами, гигантская морковь, картофель, корзины с неизвестной мне зеленью, витрины со спелыми бордовыми и красными яблоками, малахитовыми огурцами с лимонными бантиками отмерших соцветий, вытертыми до блеска пунцовыми помидорами, связки желто-зеленых толстых недозрелых бананов…

И вдруг мы вырулили на мост! «Это Босфор, Валя, смотри…» – кинула мне, как подачку, Ева, и от волнения волосы у меня на голове зашевелились.

Понеслись вперед, оставляя позади себя толпы любителей рыбной ловли с припаркованными вдоль перил роскошными авто… Ева хоть и молчала, но я кожей чувствовала, что она вновь напряжена, что с ней не все в порядке. Я вдыхала полной грудью свежий морской воздух, замешенный на гари выхлопных газов и пыли, и мне почему-то хотелось плакать. Я все еще не могла поверить тому, что я не в России, а в чужом и гигантском городе Стамбуле, что мимо меня проплывают минареты мечетей, пингвинистые, закутанные во все темное, с белыми платками на головах тетки-мусульманки, носатые смуглокожие мужчины, небритые, заросшие, и ни одного, ни одного русского светлого лица!

И тут я услышала густой, смачный, площадный мат – это Ева, заметив в одном из переулков, ведущих к набережной Босфора, черный автомобиль, не смогла сдержать эмоций…

Мюстеджеп прибавил газу, и наш автомобиль на страшной скорости свернул в проулок, промчался несколько метров и, заехав под зеленую живую арку, вдруг замер, едва не уткнувшись в большой розовый куст, – перед нами раскинулся кёшк Наима.

Глава 23

Мюстеджеп не поверил, что за нами увязался «хвост». Он всю дорогу подтрунивал надо мной и смеялся над моей мнительностью, потому что таких автомобилей, черных, длинных «Мерседесов», в Стамбуле тысячи, и номера мы, конечно, не запомнили на такой-то скорости, но мне было почему-то грустно. Вместо того чтобы показывать Валентине город, рассказывать про Стамбул, хотя бы немного побыть в роли гида, я устроила самую настоящую панику, решила, что за нами кто-то следит, едет… А этот, последний «Мерседес», который мы встретили уже неподалеку от дома Наима… Откуда бы ему взяться? Мнительность. Конечно. Если я не уломаю Наима и он не достанет мне пистолет, чтобы я расправилась с Александром и его новой старой подругой, мне придется действовать самостоятельно, я даже знала, к кому обращусь в этом случае. Мнительность, как же… Как тут не быть мнительности, когда я замышляю такое дело… Наим, а ему нельзя лгать, станет отговаривать меня от этого, скажет, что ревность – не самый лучший советник, но убеждать будет недолго. Он поймет, что сама мысль об убийстве сладка, как глоток холодного вина в жаркий полдень, что, только убив Александра, я смогу успокоиться и жить дальше… Поймет и поможет мне с алиби. И Валентину не обидит, поможет ей устроиться в жизни, если со мной что случится…

Наим. Я не видела его почти год. Как-то так получалось, что мы не совпадали – ни в Москве, ни в Стамбуле. Он очень занятой человек, очень… Или же просто не хотел видеть меня? Боялся, что ему будет больно?

Я думала обо всем этом, пока мы неслись сломя голову из аэропорта к нему домой. Мюстеджеп радовался моему приезду, я видела это по его глазам, да и чувствовала, что там, куда мы едем, нас тоже с нетерпением ждут, что наш приезд в этот дом станет праздником.

Мы вышли из машины и, пройдя по дорожке между розовых кустов, остановились перед калиткой – это был один из входов в сад Наима. Мюстеджеп нарочно привез нас сюда, чтобы я успокоилась и не думала больше о преследователе, что даже если он и был, то не понял, к кому мы приехали, в какой из трех, расположенных прямо на берегу Босфора, дом. Сад был тенист, ухожен и благоухал цветами, растущими на клумбах и в многочисленных мраморных чашах. Валентина, потрогав крепкие, словно мускулистые, ветви инжира, приняла его за каштан. Я понимала, что у нее легкий шок в связи с приездом, что она чувствует себя неуверенно, всего боится и больше всего – меня, но в душе обещала себе, что вот сейчас, еще немного, и я, успокоенная, наконец-то смогу уделить ей должное внимание, что я все объясню и расскажу ей, но время шло, мы довольно долго ехали к Наиму, а я так и не смогла найти ни нужных и теплых слов для нее, ни настоящей искренней улыбки, ничего… Вся была как комок нервов. И уже не ревность к Александру, а какая-то непонятная, болезненная усталость сделала меня такой.

Мы подошли к широкой мраморной лестнице, и здесь, среди колонн и растущих в кадках пальм, вдруг увидели павлина! Валентина схватила меня за руку. Впечатлительная девочка.

– Это и есть Наим, – пошутила я, ущипнув ее за щеку.

Глава 24

Подойдя к дому, я увидела сначала павлина, а потом заметила красивого, лет шестидесяти, мужчину, высокого, со светлой кожей и копной снежно-седых волос. Он больше походил на старого еврея, нежели на турка, каким я себе представляла Наима. В его лице проскальзывало что-то птичье, наверное, его делал таким крупный, похожий на клюв, нос, глаза же были темными, спокойными, веселыми. Он подхватил Еву и закружил, прижимая к себе и бормоча что-то на своем птичьем языке… Они оба радовались встрече, Наим поставил свою русскую гостью перед собой и долго смотрел, словно не мог наглядеться, нарадоваться.

– Наим, вот Валентина, моя подруга, про которую я тебе писала. – Раскрасневшаяся Ева, явно смущаясь, представила меня своему султану. Хотя нет, на султана он явно не тянул – слишком по-европейски выглядел: легкая светлая рубашка с закатанными рукавами и заправленная в белые джинсы, белые теннисные туфли.

– Привет, – улыбнулся мне Наим, – как тебе Стамбул?

Он говорил по-русски почти без акцента! Это радовало меня, хотя я не могла понять, почему они оба, Ева и Наим, не могли хотя бы из уважения ко мне разговаривать между собой на русском. Видимо, турецкий язык был им обоим ближе, он роднил их.

– Я мало что видела, одну дорогу да немного крепостной стены, – покраснела я, чувствуя, как мне трудно говорить с этим человеком.

– Мы потом покатаемся по городу, я сам расскажу о Стамбуле, он понравится тебе… А теперь – в дом. Айтен приготовила ужин. Ты помнишь Айтен? – обратился он уже к Еве. – Она до сих пор с нами…

Ба! Да у него есть жена! Какая неожиданность, если учесть, что до этого момента я была уверена, что между Евой и Наимом существуют (или хотя бы существовали), мягко говоря, романтические отношения. Айтен… Интересно, как выглядит эта женщина, жена миллионера, наверное, молоденькая смазливая девчонка или, напротив, закутанная в темные одежды, истерзанная многочисленными родами тетка?

Из глубины дома вышел Мюстеджеп и что-то сказал, обращаясь к Наиму, тот кивнул головой:

– Айда, сейчас немного колы, лимонада, а потом поужинаем…

Гостиную они называли салоном. Это была просторная комната, устланная коврами, по периметру которой стояли широкие, мягкие на вид диваны, покрытые узорчатыми голубыми покрывалами, а в центре, на скатерти густого фиолетового цвета с золотистым орнаментом, стоял круглый, низкий, чуть повыше пола, стол темно-вишневого цвета, с бортиками, вокруг которого были разложены красные большие подушки.

Внезапно появившаяся здесь маленькая женщина с коротко остриженной головой, в черных брючках и белоснежной блузке, расшитой бисером, с очень добрым лицом и огромными карими глазами, подошла ко мне и обняла, поцеловала в обе щеки и только потом, после небольшой паузы, в течение которой она с улыбкой и со слезами на глазах разглядывала Еву, поцеловала и ее.

– Привет, Айтен. – Ева тоже смотрела на нее с какой-то особенной нежностью. Я поняла вдруг, что эти женщины когда-то были очень близки, и Ева, возможно, жила в этом доме продолжительное время. Но то, что это была не жена Наима, я почувствовала сразу. Возможно, служанка или сестра.

– Кола? Лимонад? Кофе? – спросила меня Айтен, проворно выкатывая из угла столик и на моих глазах разбирая его на три изящных столика с гнутыми ножками.

Я не успела ничего ответить, как Айтен, мягко и неслышно ступая, вышла из комнаты. Наим сел рядом с Евой на диван и сжал ее руку. Мюстеджеп расположился напротив меня, словно специально для того, чтобы подбадривать взглядом. Снова вошла Айтен, заметалась по комнате, что-то расставляя, подкатывая столики к диванам, и вскоре на них появились серебряные тарелки с засахаренными орехами, печеньем, неизвестными мне сладостями, мандаринами и виноградом. Прямо передо мной на столе появился стеклянный кувшин с соком и стакан…

– Мы, мусульмане, не пьем спиртного, нам Коран не позволяет, – сказал Мюстеджеп. – Только колу, сок, кофе…

Уверенная в том, что это шутка, я улыбнулась: как это так – только колу, сок… Где это видано? Но ни Наим, ни Мюстеджеп, радуясь встрече с нами, так и не выпили ни глотка вина или чего-нибудь покрепче, Айтен не принесла даже пива – мужчины на самом деле пили лишь колу и сок. И только Ева, немусульманка, попросила принести холодной водки и маринованных овощей. Я видела, как напряжена она, и понимала, что ей не терпелось поскорее остаться с Наимом наедине, чтобы объяснить ему цель нашего приезда, – ведь мы приехали в Стамбул искать мою мать. Хотя я понимала, конечно, что у них, помимо этого вопроса, были и свои, общие дела. Мюстеджеп предложил мне после ужина отправиться в Кадыкёй, погулять по центру города, послушать уличных певцов. Я согласилась, поскольку уже не испытывала того страха, какой охватил меня в первые минуты после того, как наш самолет приземлился в аэропорту Ататюрк и я поняла, что обратного хода мне нет… Надо признаться, что этот парень понравился мне, особенно его улыбка, думаю, что и Ева была к нему неравнодушна, ведь он настоящий восточный красавец: густые вьющиеся темные волосы, матовая, чуть тронутая загаром кожа, тонкий, с горбинкой нос, слегка выпуклые, сверкающие из-под загнутых ресниц, черные глаза и словно нарисованные ярко-розовым карандашом полные губы. За внешней хрупкостью и худобой, как мне казалось, скрывалось сильное, мускулистое и очень выносливое тело. Так, во всяком случае, рисовало мне мое воображение. Мюстеджеп взял в руки тарелку с орехами и сказал мне, чтобы я не стеснялась, что мы с Евой здесь, в этом доме – желанные гости, что Еву тут очень любят, а я, ее подруга – это и их подруга и тоже уважаемая, ну просто драгоценная гостья. Чтобы как-то поддержать беседу, я сказала, что в России очень мало знают о турках, а если и знают, то в основном с негативной стороны, что турки – развлечение для русских женщин, и наоборот – русские женщины служат для турецких мужчин красивой и дешевой забавой, и заранее извинилась, что говорю такие вещи. Я ждала, что после моих слов в комнате произойдет какое-то движение, все обратят свое внимание на меня и Ева, наконец, вспомнит о моем существовании, но ничего подобного не произошло – Мюстеджеп лишь рассмеялся в ответ и сказал вполне серьезно, что турки действительно очень любят русских женщин, потому что они – самые красивые в мире.

Все то время, что Мюстеджеп ухаживал за мной, Ева с Наимом, взявшись за руки и глядя друг другу в глаза, о чем-то оживленно и очень эмоционально разговаривали, и самым частым в их разговоре снова звучало женское имя «Иветт» да скользящее «месаля». Я спросила Мюстеджепа, кто такая эта Иветт, на что он широко улыбнулся, покачал головой и сказал, что «ивет» означает на турецком «да», а «месаля» – «примерно». Слово-паразит – решила для себя я и под одобрительным взглядом своего нового турецкого друга взяла с тарелки мандарин.

А потом Айтен позвала нас ужинать. Мюстеджеп сказал мне на ухо, что вообще-то они с Наимом едят прямо здесь, в этом салоне, за софрой (так называется круглый низкий стол, окруженный подушками), но ради нас мы будем ужинать в европейской гостиной, за привычным нам столом.

Мы перешли в гостиную, и я увидела на покрытом белой кружевной скатертью столе тарелки с супом и миски с маринованными овощами: огурчиками, красным перцем, цветной капустой, морковью… Суп с необыкновенно приятным ароматом был жирный, бело-желтого цвета. Ева, наконец-то вспомнив обо мне и поймав мой настороженный взгляд, каким я осматривала беловатую жидкость, пояснила, что это куриный суп, сваренный на молоке.

– Ешь, моя хорошая, это очень вкусно, это фирменный суп Айтен…

Потом принесли блюда с горячими круглыми котлетами – кюфте, жареной курицей и тушеной бараниной… Хлеб был белый, теплый, его ломали прямо руками, он, воздушный, нежный, просто таял во рту. В результате я, все время с тех пор, как мы перекусили в самолете, испытывавшая острый голод, наелась так, что потом сильно пожалела о своей невоздержанности, тем более что Ева по сравнению со мной ела очень мало – она продолжала разговаривать с Наимом. После водки она была возбуждена, раскраснелась, и Наим, слушавший ее, то и дело нежным, заботливым движением промокал ей чистой салфеткой влажный лоб… Создавалось такое впечатление, что Ева в свое время самое меньшее спасла его от смерти, так он был с ней ласков и предупредителен. Я умирала от любопытства – о чем, ну о чем они могут так увлеченно разговаривать? Вряд ли обо мне и о душещипательной истории с поиском моей мамаши.

– Жалко, что я не знаю вашего языка, – вздохнула я, отодвигая от себя тарелку и стараясь не смотреть на Мюстеджепа. Его пристальный взгляд, обращенный в мою сторону, просто поражал своей невозмутимостью.

– Валентина! – вдруг окликнула меня Ева, и я от неожиданности вздрогнула. – Поезжайте, покатаетесь по городу, у нас с Наимом важный разговор.

Мне стало не по себе. Откуда вдруг этот тон? Откуда взялась эта грубость?

Глаза мои повлажнели, еще немного, и я бы расплакалась в чужом доме, в чужом городе, в чужом государстве и среди чужих мне людей…

– Не обращай внимания, она как выпьет, всегда такая, – шепнул мне на ухо Мюстеджеп и помог подняться из-за стола. – Она очень любит тебя…

– Откуда ты знаешь? – Я коснулась губами его уха и почувствовала слабый аромат мужской туалетной воды.

– Она сама мне сказала. Когда мы ехали в машине. Если бы ты знала язык, то поняла бы…

Уже перед тем, как выйти из комнаты, я обернулась, чтобы бросить на Еву последний взгляд, но она и не заметила того, что я ухожу. Широко раскрытыми глазами она смотрела на Наима и пыталась ему что-то объяснить. Тонкие руки ее взлетали вверх и опускались, она в каком-то исступлении ему что-то доказывала, как фокусник играла кистями своих рук и при этом говорила быстро, как журчала…

Она не станет искать здесь мою мать. У нее в Стамбуле есть дела поважнее…

Глава 25

Едва только увидев Наима, я сразу поняла, что расскажу ему все. Я и до этого предполагала, что единственным человеком, перед которым я открою душу, будет он, но не знала, что меня так скоро прорвет, что я, даже не обращая внимания на Мюстеджепа и Айтен, начну рассказывать Наиму про Александра. Конечно, водка помогла мне вывернуться наизнанку, я чувствовала себя так плохо, так плохо, что была близка к истерике. Я рассказывала ему, мужчине, с которым прожила пять лет, о своем молодом любовнике с такой откровенностью, какой и не ожидала от себя, и не думала о том, какую боль ему причиняю, рассказывая о голубых глазах Александра, о его губах и руках… Я словно исповедовалась перед Наимом, забыв на какое-то время, что он прежде всего мужчина, любит меня, и мои признания ранят его, унижают и превращают в собственных глазах в бессловесного терпеливого раба. Думаю, подсознательно я готовила его к тому, чтобы и он в конечном счете пожелал смерти Александру, я распаляла его ревность, доводила до исступления его мужское самолюбие, разжигала чувство мести за то, что меня, его любимую женщину, предали, обманули, бросили, да к тому же еще и ограбили. Это мне так казалось. На самом же деле другая ревность, которую я разожгла своим рассказом о своем романе с Александром, ревность Наима к другому мужчине, взяла верх, и он, Наим, который никогда и пальцем меня не трогал, забыв, что за стеной Айтен, схватил меня за плечи и встряхнул так, что моя голова чуть не отлетела… А потом принялся бить меня по лицу. Он бил и плакал, ругался, плакал и снова хлестал меня по щекам, а затем, когда Айтен вбежала и он увидел ее белое лицо и расширенные от ужаса глаза, схватил меня, прижал к себе, чтобы она не увидела моего разбитого в кровь лица, рассеченной перстнем губы…

– Наим, что ты наделал? – рыдала я у него на груди. – Ты же отпустил меня. Ты же сказал, что я могу вернуться к тебе всегда, когда только пожелаю… и ты примешь меня…

Я не могла говорить, у меня челюсти сводило от рыданий.

– Я отпустил тебя, потому что знал – ты не любишь меня. – Наим теперь баюкал меня, прижав к себе так, что мне было трудно дышать. Я слышала, как дышит он сам, как колотится под рубашкой его сердце, готовое разорваться от ужаса перед тем, что он наделал. – Но я мужчина, пойми, ты не должна была рассказывать мне о своем любовнике, ты убивала меня каждым своим словом. Ты потеряла рассудок, Ева, и, если бы я не ударил тебя, ты бы наделала глупостей… Ты вообще понимаешь, что натворила? Во-первых, ты привезла сюда свою дочь, девочку, которую собираешься втянуть в эту опасную историю… И это вместо того, чтобы назвать себя и сделать все возможное, чтобы оградить ее от грязи, от жестокости окружающего мира, чтобы вымолить у нее прощение и попытаться сделать ее счастливой! Ты так много сделала в своей жизни ошибок, так часто делала неправильный выбор, но я надеялся, что с возрастом у тебя это пройдет, что ты образумишься наконец и поймешь, кто любит тебя по-настоящему… Да, я стар для тебя, но я люблю тебя так, как никто и никогда не сможет полюбить! Тебе понадобилось молодое тело? Ева, да неужели ты не понимаешь, что этому подонку от тебя нужны были только деньги?! И почему именно он? Что ты в нем нашла?

Я не могла ему ответить. Щеки мои горели от его ударов и от стыда…

Закрыв глаза, я представила себе, как он продолжает свой обвинительный монолог, как становится с каждым словом все беспощаднее и беспощаднее: ты, Ева, всегда была шлюхой, я сделал все, чтобы помочь тебе, дал денег, помог открыть магазин и начать новую жизнь, я забыл, кем ты была и как оказалась у меня в доме, как один мой должник, которого ты отлично знаешь, решил расплатиться со мной, но вместо денег привел в ресторан тебя, маленькую глупую потаскушку…

Да, он мог в этот раз проявить жестокость и назвать вещи своими именами, мог, но не стал этого делать, потому что никогда в душе не считал меня падшей женщиной. Во всем, что случилось со мной, он винил лишь цепь случайных событий, мою молодость и красоту… Мне просто повезло, что Наим после того, как выкупил меня в одном из московских ресторанов у своего должника, увез с собой в Стамбул и поселил в этом доме. Жениться на мне он не мог – у него уже была жена, дети, внуки… Но жил со мной, как с женой, заботился, «смотрел меня», как говорят все турки…

Айтен ушла, причитая и вздыхая, мы слышали, как она в соседней комнате убирает со стола, звенит посудой. Наим оторвал меня от своей груди, поднял мое лицо и ахнул, увидев, что с ним стало. Едва касаясь губами, осыпал поцелуями щеки, лоб, губы, нос…

– И все равно, Ева, послушай, что я тебе скажу: ты сошла с ума. Даже если предположить, что ты замыслила убить своего любовника и собираешься сделать это здесь, в чужой стране, пристрелить собаку в «Джихан-отеле», то как реально, технически ты собираешься это сделать? Войти в отель, узнать у служащих, где живут новоиспеченные любовники, подняться к ним в номер, взломать дверь и, увидев их в постели, пристрелить: пиф-паф?! Ты в своем уме? Что с тобой? Конечно, я понимаю, ты все еще находишься в состоянии, близком к умопомрачению, от тебя сбежал любовник, пусть… Но девочка! Ты писала мне, что нашла ее, что вы видитесь, что она переехала к тебе и так далее… Зачем ты приблизила ее к себе? Чтобы не так страшно было лететь в Стамбул и убивать Александра? Чтобы дочка была под рукой? И чтобы тебе не скучно было сидеть в тюрьме? Ева, девочка моя, остынь…

– Ты не понимаешь, сначала я думала, что это она нуждается во мне, что ей одиноко живется на этом свете и что со мной ей будет хорошо! Но у меня, как оказалось, сильнее материнского чувства развито чувство вины перед этой девочкой! И это именно оно толкнуло меня в интернат!.. Больше того, у меня все настолько перевернулось внутри, что мне стало казаться, что это не я, а она моя мать – так я нуждаюсь в ней…

Я говорила Наиму чистую правду. Я видела в Валентине родного человека и изредка я чувствовала, что она моя дочь, но иногда, и это стало происходить со мной все чаще и чаще, я видела в ней более мудрого человека, и это именно мне необходима была ее поддержка, а не наоборот…

– Не переживай, – Наим принялся целовать мои руки, – не твоя вина в том, что у тебя слабо развит материнский инстинкт. У тебя у самой не было родителей, тебя воспитывала твоя бабка, судя по твоим словам, особа с холодным сердцем и темными мозгами, потом, когда она умерла, ты была предоставлена сама себе… В Москве неизвестно как оказалась…

– С парнем знакомым решили прокатиться до Москвы и обратно… – всхлипнула я, и перед моими глазами пронеслись обрамленные оконными рамами вагона поля, леса и летящие облака русского нескончаемого пейзажа, затем толпа в метро, страх потерять приятеля, гул электрички, горячие пирожки, съеденные в Сокольниках, зеленая скамейка и красивый парень, предлагающий мне на итальянском мороженое…

– Потом этот итальянец, Паоло… Я, честно говоря, решил, что ты все это выдумала, и любовь сумасшедшую, и беременность в пятнадцать лет, и дочь, скитающуюся по интернатам… Уж больно жалостливая и слезливая история…

– Я теперь и не знаю, правильно ли поступила, что связалась с ней, или нет. Может, ей спокойнее было бы не знать меня. Ну, передала бы ей денег, подарила бы квартиру…

– И сделала бы все это через Машу? Ту самую вороватую женщину, которая столько лет обманывала тебя и забирала все деньги себе? Как ты вообще простила ее?

– Так же, как прощаю всех вас. И тебя вот, и Паоло, и других, которые продали меня тебе… Ты вот сейчас избил меня, Наим, а ведь я всегда видела в тебе человека, который и мне способен все простить…

– У нас так не принято, понимаешь? Ты ушла от меня, ты была с другими мужчинами, и я не могу тебя принять, просто не могу…

– А ты прогони меня, Наим. Так мне легче будет сделать то, ради чего я сюда приехала.

– А как же эта байка с матерью Валентины? Если у тебя не хватает духу признаться ей в том, что ты – ее мать, то, хочешь, я сделаю это за тебя? И она простит тебя, я найду такие слова…

– Наим, я была бы благодарна тебе уже за то, если бы ты приютил у себя мою дочь в том случае, если меня задержат… Я понимаю, то, что я задумала, – глупо и опасно. Но я все равно это сделаю. А что касается моей дочери… Она останется у тебя, ты все расскажешь ей, и она сама решит, как ей лучше поступить… Я даже завещание составила на ее имя…

– Да тебя, как я вижу, сильно припекло… Хочешь, я сам разберусь с твоим Александром, припугну, и он отдаст все твои деньги, камни… Мои люди могут его хорошенько побить. А женщину не тронем…

– Нет, Наим, я хотела попросить у тебя найти мне пистолет… Пойми – я должна увидеть их лица перед тем, как выстрелю…

Он смотрел на меня как на ненормальную. А я и была ненормальная. И еще. Я поняла, что ошиблась в нем и что он ни при каких обстоятельствах не поможет мне достать пистолет и даже попытается помешать мне осуществить задуманное… Я в его глазах была просто безумной.

– Наим, скажи Айтен, чтобы сделала примочки… У меня лицо распухло…

Мне не о чем было больше с ним говорить. Я все поняла. Главное – чтобы он не запер меня.

Айтен уложила меня в спальне, на прохладных простынях и вышитых подушках. За окном спальни шевелились изумрудные тени – там остывал от дневной жары сад.

– Что ты такого сказала ему, что он так разозлился? Если бы ты знала, как он тебя ждал… Оставайся здесь, он сделает тебя счастливой… Поверь мне, это самый лучший мужчина, какого я когда-нибудь встречала, – вздыхала Айтен, прикладывая к моим разбитым губам тампоны, смоченные в отваре ромашки, а мне от ее слов было еще больнее.

А потом… Потом в спальню ворвался Наим, он был бледен, в руках держал телефон.

– Мне только что позвонил Мюстеджеп… Они были в Кадыкёй, на площади… Ева, – произнес он убитым голосам, – он потерял Валентину… Всегда держал за руку, не выпускал ее ни на минуту… Но она потерялась…

Глава 26

Оставив машину на стоянке возле моста, мы переплыли Босфор на водном автобусе и оказались на площади Кадыкёй, где прогуливались толпы праздного люда, но в основном более цивилизованные, во всяком случае, сильно отличавшиеся от тех, кого я видела, когда мы ехали из аэропорта Ататюрк к центру Стамбула. Женщины и девушки здесь были в джинсах, у многих осветленные волосы, яркая косметика на лице, и многие курили прямо на ходу. Я обратила внимание на то, что джинсы на многих девушках не скрывают смуглых, украшенных пирсингом животов. Молодые парни с серебряными серьгами в ухе все как один пользовались гелем для волос – их прически, щедро смазанные этим пахучим блестящим студнем, сверкали на закатном солнце розовыми бликами… Среди современной, слегка распущенной заджинсованной и расхристанной молодежи можно было встретить держащихся за руки парня с девушкой, представляющих другой мусульманский мир: сильно верующих. Парень в строгом костюме и белой рубашке, лицо сердитое, взгляд настороженный, на девушку свою, закутанную по самые брови в темный шарф, смотрит как на свою собственность, чтобы никто случайно не задел локтем, не коснулся. Под непонятной многослойной одеждой девушки кроется ее девственное, лишенное растительности и зажатое тисками религиозных представлений о близости мужчины и женщины тело… Ни пудры, ни помады, ни духов, ни открытых летних платьев не узнает эта девушка до самой смерти, выйдет замуж за своего парня в пятнадцать-шестнадцать лет и станет каждый год рожать ему детей до тех пор, пока не состарится и не превратится в уродливую старую ворону в черных, мрачных одеждах…

Мюстеджеп, держа меня крепко за руку, привел к самому берегу пролива, мы спустились на ступени плавучего кафе, где прямо на наших глазах жарили на решетке рыбу. Нашли свободный столик, и шустрый веселый официант в потемневшем от дыма и грязи фартуке, приняв наш заказ, уже через пару минут принес нам по мягкой теплой булке, в разрезе которой уже томилась горячая, только что с раскаленной решетки, жареная скумбрия, обложенная кольцами лука и пересыпанная зеленью, и поставил перед нами бутылку с лимонным соком.

Мюстеджеп, показывая мне, как правильно следует есть этот огромный аппетитный бутерброд величиной с три мои ладони, приоткрыл булку и обильно полил рыбу и лук лимонным соком. Я, сглотнув слюну, последовала его примеру, и вскоре от этой вкусноты в руках осталась лишь промасленная салфетка…

– Пить хочешь? – спросил меня мой красивый и на редкость обходительный спутник. Он был так хорош, что девушки-турчанки, черноволосые белозубые красавицы, увешанные серебряными серьгами, ожерельями и звенящими кольцами браслетов, в голубых джинсах и пестрых вязаных кофтах, сидящие за соседним столиком, буквально не сводили с него глаз и о чем-то шептались.

Мы выпили лимонаду и снова поднялись на площадь. Какая-то заунывная мелодия, которую я поначалу воспринимала просто как музыкальный фон всему Стамбулу и этому незнакомому, толпящемуся вокруг меня народу, оказалась вполне реально воспроизводимым на электронном клавишном инструменте аккомпанементом к непривычной для меня песне… Двое слепых, мужчина и женщина, исполняли ее, доставляя удовольствие огромному количеству благодарных слушателей, которые бросали монеты в затертую до дыр картонку…

– Это цыганская музыка, они играют на инструменте, называемом «саз», – объяснил мне Мюстеджеп. – Здесь, в Турции, повсюду можно встретить таких незрячих музыкантов, у них свой профсоюз, они уважаемые люди, это их основной заработок… Если хочешь, подойдем поближе, посмотришь…

Мы подошли поближе к музыкантам, и это зрелище разволновало меня: ведь эти смуглые, плохо одетые люди были слепыми, а это напомнило мне об интернате для слепых, расположенном всего в двух кварталах от нашего интерната. Мы, нормальные, зрячие дети, жалели слепышей и не понимали, зачем это им устраивали показательные соревнования по бегу… Они разбегались в разные стороны, а все остальные, зрячие, стояли и смеялись… Слепые падали и разбивали себе колени и носы, и все еще громче хохотали. Один раз я случайно услышала, как повариха из нашей столовой, шинкуя капусту для щей и разговаривая с заведующей, снимающей пробу с творожной запеканки, а попросту объедающейся ею, заметила (речь шла как раз о слепых): «Знаете, они такие грязные, противно смотреть… Не видят же ничего. И под носом зеленая корка, и ботинки нечищеные…»

Интернат. Дождь. Скучающий офицер на скамейке в зеленом сквере, мечтающий подцепить девчонку. Свекольный салат. Сильные руки, раздвигающие бедра… Болезненные проникающие удары, сотрясающие все тело, удары затылка об пол… Зеленая тяжелая бутылка шампанского. Страх, от которого по спине струится холодный пот… Пионы в вазах, экзамены, дрожь в животе и тошнота… Ева в кафе, залитая солнцем, красивая, улыбающаяся…

Должно быть, от этих промелькнувших передо мной сцен у меня закружилась голова, и я схватилась пальцами за виски, чтобы остановить внутреннее вращение, кружение… На какой-то миг я окунулась в плотную, вязкую тишину, а когда вынырнула, ко мне постепенно возвратился слух, выворачивающая наизнанку душу мелодия турецких цыган, шум толпы и даже далекий гул самолета, разрезавшего сиреневое от сумерек небо пополам… Я задрала голову и увидела яркую белую полосу в небе и подумала, что та часть неба, что слева, – это мое прошлое, а справа – мое будущее. Около меня возник худой высокий старый турок в помятом костюме и кремовой рубашке. На голове его была красная феска с золотой кисточкой. Щеки его, покрытые трехдневной сизой щетиной, стали сиреневыми, как и небо… И только крупный загнутый крючком нос оставался смуглым, безукоризненно-турецким, эталонным. Глаза я не успела разглядеть – меня прошиб пот… Мюстеджепа рядом не было. Я завертелась на месте, ища его взглядом. Моего красавца-гида и след простыл. Или он бросил меня по неизвестной мне причине, или я сама потеряла его руку в тот момент, когда у меня закружилась голова. Вечер наливался вокруг меня сливовой мглой. Пахло жареной рыбой, сладким гелем для волос, цветочными духами от пробегающих мимо меня беззаботных, как мне казалось, девушек, пылью и холодным, как соленая морская вода Босфора в эту вечернюю пору, отчаянием… То, чего больше всего боялась Ева, случилось. Причем в первый же день, да еще и в самом сердце Стамбула, на многолюдной площади… На плече моем болталась сумочка. Полторы тысячи евро – неплохо даже для Стамбула. На первое время. Чтобы выпить кофе, съесть кюфте с салатом и сладкую пасту… Обменные бюро, наверное, уже закрыты.

«…я рассказываю тебе все это, если вдруг случится такое, что мы потеряемся. Пойми, я боюсь этого больше всего на свете… Мы поменяем немного евро на лиры, и когда будешь расплачиваться с таксистом, торгуйся, объясняй на пальцах, прикидывай, сколько может стоит дорога… Хотя тебя все равно обманут… ты можешь… поговорить на английском. Нет, я уверена, что такого не случится…» Я слышала голос Евы. Где она? Что с ней? Если Мюстеджеп выпустил мою руку случайно, то он уже позвонил Наиму и Еве, они думают, где меня искать, что делать… Если же он привез меня сюда, на площадь, чтобы бросить, может, и Еве сейчас угрожает опасность…

Я продолжала крутиться, выискивая глазами моего турка. Он исчез. Я обежала площадь уже несколько раз, стояла возле рыбного кафе в надежде, что он догадается тоже подойти туда. Нет, его нигде не было. Я слышала россыпь чужой мне речи и замирала, когда среди этих быстро и гладко прокатывающихся рубиновых и жемчужных турецких фраз мне слышался проблеск родного славянского ромашкового говора.

Что я знала о русских в Стамбуле? Ровным счетом ничего. Поэтому пытаться искать сейчас соотечественников, чтобы с их помощью добраться до Наима, казалось нереальным. Оставалось такси.

Я пробралась сквозь редеющую толпу на дорогу и остановила первую попавшуюся машину. Водитель-старик, ни бельмеса не понимавший по-русски, развел руками и укатил, хлопнув перед моим носом дверью. Да и что я могла ему сказать? Отвезите меня на берег Босфора, в дом Наима… Там сад и мраморные ступени, колонны и Айтен, подающая засахаренные орешки…

Я брела вдоль оживленной дороги, по которой неслись авто и скрипели на поворотах красные трамвайчики, сама не зная куда. Хотелось в туалет. Слева от меня зеленел парк, можно было спрятаться в кустах, а потом так же незаметно вернуться на тротуар, но мысль о том, что в самое неподходящее время меня могут застать в таком непотребном виде блюстители закона, приводила меня в ужас… А потом еще во всех газетах напишут, что русские – невоспитанные люди, дикари, что они привыкли справлять малую нужду под кустами, в парках… Блюстители закона. Что, если обратиться к ним за помощью? Они взглянут на мой новенький заграничный паспорт, посмотрят на фотографию, пороются в компьютерной базе данных и, обнаружив сходство с девчонкой из интерната, которая, по всем приметам, в день убийства российского офицера входила вместе с ним в подъезд его дома и которую по этой причине разыскивает Интерпол… Да, и такая идиотская мысль изводила меня, пока я, едва дыша, двигалась по тротуару вдоль парка в полную мне неизвестность. Я могла бы перейти через дорогу, где тянулись сверкающие витрины дорогих магазинов, чтобы попроситься в туалет, предложив за услугу евро, и я в конечном счете перешла и даже подошла к одной из витрин совсем близко, пока не поняла, что магазин закрыт, как и все остальные… Был уже одиннадцатый час. Я шла не помню сколько, наконец дошла до крупной дорожной развилки и прямо перед собой увидела большой ресторан. На улице, под красной решетчатой аркой, за лакированными, шоколадного цвета деревянными панелями стояли столы и стулья, свет уличных фонарей освещал бокалы, рюмки, бликами играл на улыбающихся лицах довольных жизнью посетителей ресторана. Пахло горячей едой, розами в вазах на столах и духами от разодетых в пух и прах женщин…

Выбора у меня все равно не было. С каменным лицом я подошла к служащему заведения, стоящему возле импровизированной ажурной калитки – входа в ресторан, и, кивнув в сторону таблички, указывающей направление к женской комнате, попросилась в туалет. И, к моему величайшему удивлению, он с ослепительной улыбкой распахнул калиточку и впустил меня в дорогой ресторан. Через пару минут я была уже в стерильной туалетной комнате.

Именно там почему-то мне пришла в голову мысль переночевать в каком-нибудь отеле, благо деньги у меня были. Я довольно долго проторчала возле умывальника в ожидании любой посетительницы, национальность которой в данном случае меня не интересовала (слово «отель», как мне казалось, звучит и в Африке так же), чтобы спросить ее, где поблизости я смогу найти гостиницу. Вылив на руки жидкого мыла, я долго смывала его водой, потом, высушив их горячим воздухом, еще и промокнула бумажным полотенцем; я уже и не знала, чем себя занять, достала из сумочки помаду, расческу, привела себя в порядок и постаралась придать своему лицу спокойное выражение. И вот как раз в эту минуту в комнату вошла бледная худенькая дама в зеленом платье. Она слегка покачивалась, а кончик носа ее слегка порозовел – дама немного перебрала. Я спросила ее про «отель», и после нескольких минут объяснения мне на английском языке (потом оказалось, что она шведка) я уже знала, что буквально в двух кварталах отсюда, если выйти из ресторана и повернуть налево, есть небольшой недорогой отель, тридцать долларов в сутки.

И вот через четверть часа я действительно стояла в залитом оранжевым светом холле отеля со сложным турецким названием и заполняла карточку гостя. Здесь же, в отеле, мне разменяли пятьсот евро на лиры. Вышколенный, одетый в черные брюки и белоснежную сорочку (все чистое, выутюженное, бросающееся в глаза своей аккуратностью и строгостью) парень с обильно нанесенным на черные волосы гелем на отвратительном русском вызвался проводить меня до номера.

– Русская? – вдруг услышала я женский голос и не поверила ушам. Резко повернулась и увидела за ресепшн симпатичную светловолосую девушку. Она улыбалась мне, разглядывая только что заполненный мною бланк.

Глава 27

– У нее есть деньги? – допытывался в который раз Наим, и я отвечала, что да, есть, полторы тысячи евро. И он снова и снова успокаивал и себя, и меня тем, что в Стамбуле круглосуточно работают обменные пункты, и что она, если не дура, догадается снять номер в гостинице где-нибудь поблизости от Кадыкёй. Мюстеджепу уже было дано задание обойти все близлежащие гостиницы в поисках Валентины.

– Это вы специально подстроили, это ты все устроил, Наим, чтобы шантажировать меня моей девочкой…

Я сидела, утонув в глубоком диване, и пила водку – одну рюмку за другой, не могла остановиться, так мне было страшно и стыдно. Да и про себя я тогда думала, что пропадаю и ничего не могу с собой поделать и что успокоюсь только тогда, когда увижу Александра с Маргаритой с выражением ужаса и животного страха на лицах, когда они станут ползать передо мной на коленях, кататься на мягких коврах «Джихан-отеля» и молить о пощаде… До того, как Александр ушел от меня, я жила спокойно и, мне казалось, счастливо, и что вот так и надо жить, так мне было хорошо. В этом благостном состоянии мне и пришла мысль вернуть себе дочь, поделиться с ней всем добрым и хорошим, что жило во мне… Его измена сломила меня, а все мои добрые чувства по отношению к нему, опошленные, высмеянные, растоптанные им, теперь казались мне умершими, я никогда теперь не смогу никому довериться, не смогу любить. Я и в дочери когда-нибудь увижу предательницу… Как можно жить дальше, когда вокруг все черно?!

– Ева, ты слишком много пьешь, – нервно бросал мне Наим, настороженно глядя на по-драгивающую в моей руке рюмку. – Когда же ты наконец возьмешь себя в руки? Я знал, что в Стамбуле у тебя дела, ты сама писала мне об этом, и про дочь твою знал, хотя до последнего времени не верил, вот только когда увидел…

– Брось, Наим, Валентина не похожа на меня, она – точная копия Паоло.

Я плакала, опустив голову и ничего не видя за волной волос. Айтен сидела рядом и обнимала меня за плечи. Эта женщина была ко мне так добра, что я бы многое отдала, чтобы назвать ее своей матерью. Но она была сестрой Наима, его помощницей, служанкой, доверенным лицом.

– Мастью она, возможно, и похожа на своего отца, итальянца, но губы у нее твои, овал лица – тоже твой, можешь мне поверить. Мне жаль эту девочку, что у нее такая непутевая мать… Говорю тебе серьезно, Ева, брось свою затею с Александром, забудь его… И еще: та женщина, с которой он здесь проводит время, одинокая? Она не замужем?

– Не уверена, но, кажется, у нее есть муж, я слышала, что они живут порознь, что она держит его на коротком поводке, деньгами, хотя люди могут и врать. Спрашивается, откуда у нее взялись деньги изначально? Чужая семья – потемки. Я ничего не знаю, Наим, а почему ты спросил?

– Эта женщина уж больно смела в своих поступках. Неужели она не боится, что ты попытаешься вернуть своего любовника? Это нетрудно предугадать. К тому же он ограбил тебя. Думаю, он рассказал ей об этом… Ведь у него твои камни, а у нее, ты говорила, ювелирный магазин.

– Два ювелирных магазина. У нее есть деньги, Наим, много денег, по сравнению со мной она очень богата, иначе бы Александр остался со мной…

– Богата… Ха! Не смеши меня, Ева. Но, если хочешь, мои люди могут его найти и привести сюда, и я позволю тебе поговорить с ним, припугнуть… Ведь ты же приехала за его унижением, я правильно тебя понял? То, что ты сказала… что ты хочешь взглянуть в его глаза… Я не уверен, что ты можешь убить человека, это не так просто… А припугнуть пистолетом и увидеть страх в его глазах…

– …в их глазах!

– Пусть в их глазах… Ты этого добиваешься? Эффект неожиданности, я понимаю. Но эффект будет мощнее, если мои люди вытряхнут их из постели, привезут сюда, к тебе, и ты поговоришь с ними, выскажешь все, что хочешь…

Я понимала, к чему он клонит. Он готов был на все, лишь бы я не стала действовать самостоятельно. Он знал, что у меня в Стамбуле есть друзья, которые могут помочь мне купить оружие, да я и сама помню, в каком районе находится тот магазин, где знакомый мне турок продаст недорогой женский пистолет…

– Ева, я призываю тебя быть благоразумной. Ты приехала сюда со своей дочерью, чтобы убить любовника и его подружку. Что с тобой? Ты теряешь разум… Ты много пьешь?

– Нет, я мало пью. Но, Наим, мне так плохо… Да и Валентина, когда узнает все обо мне, придет в ужас… Она не захочет видеть свою мать, она, закрыв глаза, убежит от меня и постарается забыть нашу встречу… И откажется от моих денег, от помощи, от квартиры…

– Она не такая дура, как тебе кажется. Что у нее есть в жизни? Лучше так спрошу: кто у нее есть в жизни, кроме тебя?

– Я думала, что Маша видится с ней, что передает деньги от меня, но ничего этого не было… Она забирала деньги себе, сучка…

– Так надо было контролировать! – возмутился Наим. – Представляю, какие это были деньги… Почему ты пустила все на самотек?

– Чувство вины, Наим, неужели не понятно? В ее власти было настроить девочку против матери, вот, мол, она живет себе спокойно, наслаждается жизнью и откупается от тебя деньгами… Поэтому она вроде бы давала мои деньги сначала заведующей детским домом, потом директору интерната, завучу, чтобы к моей дочери относились повнимательнее…

– Чтобы вместо одной ржавой котлеты в тарелку клали две?! И ты верила всей этой бредятине?

– Ты еще спроси меня, почему я сама не пришла к ней.

– Почему? Хотя я и так догадываюсь… Твои мужики мешали тебе забрать девочку к себе. Ты испорченная, Ева. Отдай свою дочь мне. Я дам ей образование, выдам замуж за Мюстеджепа, ты видела, как он на нее смотрел? Она красивая девочка, у них все сложится, вот увидишь…

– Наим, да что такое ты говоришь?! Она еще ребенок! А твой брат… Он потерял ее в первый же день, и ты хочешь, чтобы после этого я доверила ему свою дочь?!

– Но доверяла же ты ее интернатам на протяжении всей ее жизни! – закричал на меня Наим. – Вы вернетесь в Москву, ты снова свяжешься с каким-нибудь подонком, а твоя дочь, глядя на тебя, тоже пойдет по такому же пути… Живи со мной, ты будешь мне как жена, я куплю тебе дом, чтобы ты не думала, что я забочусь только о матери своих детей и о детях… Дети уже выросли. Я прощу тебе все, только оставайся…

– Заставишь меня носить платки? – усмехнулась я, зная заранее его реакцию. Наим никогда не заставлял меня носить платки и не склонял меня принять мусульманство, он говорил, что в Коране нет места насилию. И, что самое удивительное, он действительно не хотел видеть меня в скрывающих волосы платках. Я, живя у него, носила открытые платья, спортивные легкие штаны, майки, джинсы, короткие юбки… Да и вообще мне жилось у него хорошо. У него, но не с ним. Я никогда не любила Наима как мужчину. Но только с ним я чувствовала себя защищенной, он заботился обо мне, «смотрел меня», как принято у них говорить в таких случаях…

– Да ходи хоть голая, здесь, кроме Айтен и меня, все равно никого нет.

– А твой брат?

– У него свой дом. На соседней улице. Ему нужна жена, пора уже… И твоя дочь…

Я закрыла ладонями уши.

Он придвинулся ко мне, взял мои руки в свои и поцеловал.

– В бассейн тебя, что ли, бросить или в море… – прошептал он, ласкаясь лицом о мои ладони.

– Зачем?

– Чтобы ты остыла. Чтобы пришла в чувство. Подумай хотя бы о своей дочери. Ведь ты собираешься убить своего любовника… Уверен, Валентина спросит меня, поскольку тебя уже не будет, тебя схватят и бросят в тюрьму, так вот, она все равно появится здесь, Мюстеджеп разыщет ее, и она спросит: «Наим, если она знала, зачем ехала в Стамбул, то почему она взяла с собой меня?»

– Скажешь ей, что мне было страшно, что мне нужна была моя дочь, понимаешь?

– Вы вместе с ней прилетели в Стамбул, забыла, что вы прошли регистрацию на самолет? После того как схватят тебя, ее тоже начнут искать и тоже задержат. Такой судьбы ты хотела для своей дочери?

– Ты обеспечишь ей алиби, Наим. Ради меня. Да пойми же ты наконец, что я не успокоюсь, пока не пристрелю его… Я просто сойду с ума!

– Ты уже сошла с ума. И единственное, что я могу для тебя сделать, это устроить тебе встречу с этим щенком и запугать его до смерти… И его подружку тоже. Хочешь, я сделаю это?

Была ночь, я, пьяная и уставшая, с натянутыми до предела нервами, плачущая, почувствовала себя настолько слабой, что подумала: я не то что пистолет, и сигарету-то в руках едва держу… Да, они испугаются… Вернее, нет, это не то слово. Они будут шокированы, удивлены моим появлением в «Джихан-отеле», но, нацелив на них пистолет, я и минуты так не простою, рухну на колени, уроню пистолет, и тогда Маргарита, розовая голая змея, выскользнув из постели, сама кинется на меня, схватит пистолет и направит на меня… И вот тогда они уже поиздеваются надо мной, потешатся… Так унизят, что я после этого жить не смогу. Да и к Наиму путь будет закрыт. Он не простит мне того, что я не приняла помощи, ослушалась его, повела себя как последняя кретинка…

– Да, Наим, я хочу, чтобы ты сделал это. «Джихан-отель»…

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Я встала, чтобы выйти в сад и прийти там в себя. Я не чувствовала своего тела, от водки оно словно онемело, стало бесчувственным. Я боялась, что это же произойдет и с моим сердцем…

Выйдя из дома, я села в плетеное кресло, вдохнула в себя прохладный, настоянный на ароматах сада воздух и попыталась протрезветь… Из распахнутого окна доносились голоса. Я услышала, как Наим, обращаясь к Айтен, жалуется на меня: она думает только о своем любовнике, забыв, что у нее потерялась дочь… Это же Стамбул, здесь можно потеряться на всю жизнь…

И это, к моему стыду, была горькая правда.

Глава 28

Девушку, работающую в отеле, звали Катей. Высокая стройная блондинка в черной короткой юбке и белой блузке. Глядя на меня, она постоянно улыбалась, будто я была ее родственницей, приехавшей погостить к ней в Стамбул.

– Как вижу, что у нас останавливаются русские, всегда захожу, спрашиваю, не нужно ли чего. Я хоть и три года здесь, привыкла, да и муж у меня турок, но все равно своих не забываю, приятно послушать русскую речь…

– Присядь на минутку, – попросила я ее. – Это потрясающе, что ты зашла. Словно сон снится… Ведь я потерялась… Была с одним знакомым на площади, где поют слепые музыканты, неподалеку отсюда, место называется, я запомнила на всю жизнь, Кадыкёй, там еще жареную скумбрию продают…

– Я поняла. И что же, потерялась? Как же так?

– Голова закружилась, я отпустила его руку, а когда все прошло, смотрю, а его нет… Но я знаю, где он живет, у его брата кёшк на самом берегу Босфора…

– Ты даже знаешь, как называются эти богатые дворцы на Босфоре? – Катя лукаво покачала головой. – А этот твой знакомый, видать, не из бедных, раз у него такой брат…

И тут на меня накатило, я вдруг, только что осознав, что прилетела в Стамбул с Евой, которую практически знала всего несколько дней, и оказалась среди неизвестного мне народа, в чужом городе, по-настоящему испугалась и рассказала Кате все, кроме изнасилования и убийства…

– И как ты думаешь, зачем она тебя сюда привезла? – холодноватым тоном спросила меня Катя. – Мамочку твою разыскивать, да? И как это так оказалось, что твоя мать в Стамбуле, именно здесь, где живет покровитель твоей Евы? Что-то тут нечисто, вот что я тебе скажу. И быть может, это судьба твоя, что ты потеряла своего турка на площади… Ты не переживай, мы что-нибудь придумаем. Ты не первая такая девчонка, которой я помогаю. Тебе еще повезло, ты просто потерялась, а вот Таню, она из Рязани, мне пришлось выхаживать после того, как ее продержали два дня на одной квартире… Хорошо, что в сумке она держала ксерокопии паспортов, настоящие-то документы у нее забрали. Мы с ней поехали в посольство, и там ей помогли с документами, я даже деньги дала ей на самолет.

Когда я выплакалась, сразу же пожалела, что раскрылась первой встречной. Точнее, второй. Первая встречная была Ева. После того как я рассказала о ней Кате, мне показалась, что я предала Еву, представила ее этакой злодейкой, хотя она за короткое время успела сделать для меня так много хорошего. А Мюстеджеп? Ведь он произвел на меня такое хорошее впечатление… И зачем я только устроила эту истерику? Поговорили бы с Катей на дежурные темы, да и все. Я взяла бы на всякий случай номер ее телефона, адрес…

– Ты сыта? – спросила меня Катя.

– Да, я скумбрию ела…

– Да, я знаю это место, там отлично готовят рыбу, да и вообще в Турции хорошая кухня, все всегда свежее, вкусное, правда дороговато… Но если найдешь хорошую работу, то будешь чувствовать себя белым человеком. Мне вот платят восемьсот долларов в месяц, для женщины это неплохо. Особенно если учесть, что у меня швейное училище за плечами.

– А кем работает твой муж?

– В полиции служит…

Что это, еще один виток судьбы? Возможность выяснить что-нибудь про Наима?

– Катя, этот человек, хозяин кёшка, его зовут Наим, а брата – Мюстеджеп. Этот роскошный дом стоит прямо на берегу Босфора, он голубой, огромный, с мраморными колоннами, а по саду ходят павлины. Может, твой муж узнает что-нибудь о нем? Мы ехали из аэропорта Ататюрк довольно долго, попали в пробку, а так, мне сказал Мюстеджеп, дорога занимает не больше сорока минут. Вот и все ориентиры. Да, мы проезжали еще крепостную стену с цыганскими селениями… еще переехали мост, где ловили рыбу…

– Хорошо, я все запомнила. Может, он что-нибудь и узнает. Ну все, землячка, мне пора. Отдыхай. Вот тебе моя визитка, в случае надобности – звони. У тебя есть телефон?

Я объяснила, что он не активирован, что мы с Евой еще только собирались сделать это. Катя рассказала, как легко и просто купить SIM-карту, открыть счет… Когда она ушла, я почему-то испытала облегчение. Мне не терпелось остаться одной, осмотреться и, главное, поскорее растянуться на широкой, застланной чистыми белыми простынями кровати. Я подошла к окну, распахнула его, и в номер ворвались шум улицы, обрывки восточных мелодий, звук проезжающих под окнами автомобилей. Не хотелось думать про Еву, слишком уж много совпадений, неясностей… Хотя я не рассказала Кате главного – ведь это я там, в Саратове, первая подошла к Еве в кафе, я первая обратила на нее внимание и пригласила к себе на выпускной. И это именно Ева подарила мне мобильный телефон, это она устроила мне настоящий праздник. Кроме того, меня никто не тянул за язык, я сама рассказала ей о существовании матери, и что плохого, что она предложила мне поехать со мной в Москву? Она понимала, что у воспитанницы интерната нет денег на такое путешествие, да и моральная поддержка, которую она оказала мне, сыграла не последнюю роль. А деньги?! За какое-то мелкое поручение я с ее помощью получила две тысячи евро – целое состояние! И после всего этого я смею еще сомневаться в ее добрых чувствах ко мне и первой встречной представляю ее чуть ли не злодейкой… Страх сделал меня излишне подозрительной. Хорошо, что Ева не слышала, каким тоном я говорила о ней с Катей. И еще подумалось мне в ту минуту, когда я, высунувшись из окна гостиницы, разглядывала подернутое смогом синее небо Стамбула: как отвратительно, что всякий душевный порыв можно опошлить, принизить, преподнести как намеренное зло.

Я вернулась в комнату, задернула коричневые бархатные шторы, сняла с себя все и, накинув махровый белый гостиничный халат, отправилась в ванную комнату. Теплая вода, большой кусок душистого мыла, мягкое розовое полотенце немного успокоили меня, и мое будущее, во всяком случае, следующий день, уже не представлялось мне таким безысходным. Завтра я куплю SIM-карту, у меня появится мой личный турецкий номер, и я смогу позвонить в любую точку мира. Хотя бы Мишке…

С этими приятными мыслями я забралась под легкое шерстяное одеяло и сразу же уснула… Мне приснился Мюстеджеп – он в нашей интернатской столовой стоял на раздаче и раскладывал по тарелкам гороховую кашу…

Глава 29

Утром я обнаружила, что заперта. Я стояла перед дверью в пижаме и как-то очень нехорошо улыбалась, дергая ручку. Меня заперли. Наим совершил ошибку. Со мной надо говорить, вот как вчера, говорить и убеждать, со мной можно договориться, но ни в коем случае нельзя применять насилие. Наим просто забыл об этом.

По соседству со спальней находилась ванная комната, где я приняла душ. Что дальше? Оглядевшись, я заметила в углу спальни невысокий столик, прикрытый белой салфеткой. Завтрак. Брынза, оливки, еще теплый утренний хлеб, остывшая яичница, пирожное и виноград. В стеклянном термосе я нашла кофе. Куда они все подевались? Если накрыли стол здесь, значит, Айтен нет в доме. Уж она-то знает, что со мной так нельзя, что это опасно, что я разнесу дом, но выберусь отсюда…

Хотя, с другой стороны, можно было предположить, что меня заперли здесь, чтобы я не сорвала их план, – Наим мог отправить своих людей в «Джихан-отель» уже этим утром, чего тянуть? И тогда мне стоит только немного подождать, набраться терпения, и я увижу своего бывшего любовника с его шлюхой… Но почему Наим не предупредил меня об этом? И где моя одежда? Неужели он думает, что мне доставит удовольствие предстать перед этой гнусной парочкой в пижаме или халате?

Я заметалась по спальне. Распахнула окно и увидела часть сада, толстые изогнутые ветви инжирного дерева, увитую пышно цветущими розами беседку, застывшие в таявшем на глазах утреннем тумане персиковые и черешневые деревья… Между мной и садом находилась белая металлическая решетка. Спасибо тебе, Наим, век не забуду твоего гостеприимства.

Открыв шкаф, увидела свою одежду и сумку. Порывшись в ней, обнаружила и кошелек с деньгами. Хотя бы так…

Я выпила чашку кофе, проглотила несколько кусочков брынзы и горсть оливок, попробовала пасту – так в Турции называют пирожные. Улыбнулась, вспомнив, как много ела пасты, когда жила в этом доме. Удивительно, что не располнела…

…Я вылезла в сад через окно в ванной комнате. Обойдя дом, поняла, что он заперт снаружи и пуст. Значит, Айтен действительно не было. Ну точно, она укатила на своем старом «Фольксвагене» на рынок. Возможно, она и понятия не имела, что Наим запер меня в спальне. Уж она бы не допустила, во всяком случае принялась бы спорить с ним, и я проснулась бы от этого шума, от их голосов… Значит, Наим обманул и ее. А где же Мюстеджеп? Разыскивает мою дочь? Как же все плохо складывалось в это утро. Я потеряла не только Валентину, но и Наима… Я знала, что не смогу простить ему такого свинского отношения ко мне. А ведь он думал, когда запирал мою спальню, что поступает правильно, что оберегает меня от поступка, могущего иметь тяжкие последствия… Но это были бы мои последствия, моя тяжесть…

Я покинула территорию Наима, прошла несколько проулков и вышла наконец на дорогу, где без труда остановила первую встречную машину. Попросила отвезти меня в Лялели. Зрительно я помнила, где находился тот самый магазин, расположенный напротив гостиницы «Агюн», где мне, если я назову имя моего знакомого Султана Чифли, продадут недорогой пистолет. А больше мне в это утро ничего (кроме, конечно, известия о том, что нашлась Валентина) и не нужно было. Я все еще находилась под наркозом ревности и мести. Я чувствовала просто, как эти два факела пылают внутри меня, как выжигают остатки воли и разума, и мысленно просила прощения у своей дочери…

Меня высадили там, где я указала, некоторое время постояла рядом с гостиницей «Агюн», выкурила сигарету и перешла улицу, поднялась на третий этаж одного из прилепившихся друг к другу одинаковых строений, весь первый этаж которых занимали, если судить по вывескам, магазины, оптовые склады, туристические агентства, конторы по отправке багажа. К счастью, на двери сохранилась старая вывеска – помещение до сих пор занимал небольшой магазин, торгующий кожей. Я постучала – никакого ответа. Да и вообще было подозрительно тихо. И тогда я поняла, что еще просто рано (мой телефон показывал половину девятого!).

Торчать на лестнице не было никакого смысла. Я вышла на улицу, достала сигарету и решила немного пройтись. Постепенно до меня дошло, что я иду на запах. Одуряющий запах свежего кофе и горячего сдобного теста. То, что я проглотила в доме Наима, было не в счет. Свернув в проулок, я оказалась перед стеклянной стеной кафе, дверь которого была, к счастью для меня, распахнутой. На витрине я увидела огромное количество сдобы – это были самые разные булки и слойки с сыром, брынзой, джемом, колбасой, пирожки с мясом, грибами, картошкой. Там были маковые и ореховые рулеты, вымоченные в сахарном сиропе пышки-пахлава из дрожжевого теста, залитые красным и ярко-зеленым желе песочные корзинки с фруктами, пылающие, истекающие маслом чебуреки и посыпанные зеленью лепешки… Глядя на все это, я поняла, что жизнь постепенно возвращается – у меня проснулся аппетит. Я была уже не первой посетительницей. Два старых турка, удивительно похожих друг на друга, в костюмах и свежих светлых рубашках, сидя за столиками, читали толстые стамбульские газеты, перед каждым стояли чашка кофе и тарелка с пышкой. Ко мне чуть ли не подбежал (там к клиенту летят со всех ног, его готовы расцеловать, лишь бы он что-нибудь заказал) официант в белоснежном переднике, румяный паренек с веселыми глазами и черными, такими же веселыми кудряшками на голове, спросил меня, что мне нужно. Я заказала булку с сыром и кофе с молоком. Он умчался и принес мне, помимо булки и кофе, пачку салфеток, не считая, конечно, своей ослепительной улыбки… Когда я поблагодарила официанта на его родном языке, он покачал головой в восхищении и через секунду принес мне блюдце с фруктовой корзинкой. Это был подарок мне, понравившейся ему женщине…

Через полчаса я снова поднималась на третий этаж в магазин. На этот раз там, в полутемной тесной комнатке с кожаными куртками и плащами, сидел красивый молодой турок с аккуратной бородкой и черными внимательными глазами. Я узнала его, он тоже узнал меня. Улыбнулся, спросил, как дела. Я сказала, что хорошо. Как бы мимоходом спросила, как поживает Султан Чифли, и лицо парня, его звали, кажется, Мехмет, сразу нахмурилось. Он вместо ответа предложил мне кофе. Я кивнула головой и, расположившись в кресле напротив него, достала сигарету. Откуда ни возьмись появился мальчик, Мехмет попросил его приготовить кофе, мальчик убежал и вернулся очень быстро с чашечкой кофе.

– Мехмет, мне нужен пистолет. Лучше всего легкий, маленький, женский, но можно и мужской, неважно. Сегодня.

Он ничего не ответил мне, продолжал сидеть неподвижно, глядя в одну точку. Потом достал телефон и позвонил кому-то, сказал, что ему нужна пушка с таким-то калибром… Все так просто, как если бы я пришла покупать куртку или плащ и речь шла о размере. Мехмет сказал, чтобы я зашла через два часа. Я сказала, что это очень долго. Тогда через час. Хорошо, вернусь через час. Спросила, сколько будет стоить, да, и еще, пистолет нужен вместе с пулями, хотя бы четыре штуки (по две пули на брата, точнее на врага!). Он сказал, что все это вместе будет мне стоить триста долларов. Я достала приготовленные заранее двести евро и протянула ему. Вот, это все деньги. Оставлю их прямо сейчас, я доверяю ему… Он кивнул головой и сказал, что пистолет принесут через полчаса и что я могу выпить еще кофе…

Я вышла из магазина спустя сорок минут. За это время Мехмет всего лишь раз отлучился, ему позвонили, и он, как я думаю, спустился вниз и взял эту маленькую металлическую штуку. Для меня и моих друзей из «Джихан-отеля». Мы выкурили с ним по последней сигарете, он показал мне, как пользоваться этой игрушкой, зарядив ее по моей просьбе, после чего, склонив голову набок и хитро взглянув на меня, протер пистолет чистым носовым платком, завернул в коричневую бумагу, и только после этого наша сделка могла считаться состоявшейся. Он помахал мне на прощанье рукой, и уже на выходе я услышала: Султана Чифли нет в живых вот уже полгода, его убили…

Пусть так, думала я, быстрыми шагами двигаясь по направлению к центральной улице и дрожа всем телом, но даже мертвый он оказал мне неоценимую услугу…

На такси я доехала до «Джихан-отеля», расплатилась, впервые в жизни не торгуясь со стамбульским таксистом, достала из сумочки большие темные очки, красный шарф с золотой вышивкой, тот, который мне подарил в машине Мюстеджеп, набрала в легкие побольше горьковатого от бензиновых паров утреннего воздуха и поднялась на крыльцо отеля. Подошла к скучающему за ресепшн молодому человеку с облитой гелем прической и спросила, в каком номере остановился господин Александр Локотко и госпожа Маргарита Субботина. Он открыл журнал регистраций, полистал его и назвал мне номер… Это были наши с ним апартаменты. Я подумала, что теперь мне будет куда проще нажать на курок – я наконец разозлилась, впервые за это благостное и солнечное утро, разозлилась на то, что Александр, словно издеваясь надо мной, привез свою любовницу именно в наш номер, в нашу спальню… Вот свинья! Но хватит ли мне этого запала, этого мизерного процента злости и ненависти, которые буквально тонули в море доброты и необычайной мягкосердечности, что я источала этим утром, как только покинула голубой дом Наима (может, причиной этой душевности было теплое солнце да та чашка кофе, которую я с удовольствием выпила под восхищенными взглядами официанта из кафе?), чтобы застрелить двух людей? Я не могла ответить на этот вопрос прежде, чем не увижу любовников…

Меня нисколько не волновал тот факт, что мальчик за ресепшн видел меня и запомнил мой яркий, красный с золотом шарф и мои большие темные очки. Потом, когда я застрелю их, для меня это уже не будет иметь значения, я постараюсь сбежать, буду ловкой, сильной и быстрой… Звуки выстрелов, когда пистолет без глушителя, не могут не обратить на себя внимание. Но не думаю, что портье среагирует быстро, к тому же я знаю этот отель как свои пять пальцев и постараюсь сбежать черной лестницей, которая ведет в подвал, где разгружают продукты, ей пользуются работники кухни и прачечной…

Нужный мне номер располагался на втором этаже «Джихан-отеля». Я поднялась уверенной пружинистой походкой, благо на мне были удобные кожаные мокасины, и остановилась перед дверью. Затем уверенно, как если бы я знала, что дверь не заперта, нажала на золоченую, вытертую и, как мне показалось, даже теплую ручку… И дверь поддалась мне, отступила, пропуская меня, с колотящимся сердцем в груди и двойным убийством в кармане. Четыре пули, по две на брата… Куда стрелять? В голову или сердце? У Александра глаза ярко-голубые, с крупным черным зрачком; по утрам они синие, непроснувшиеся, темнее, чем обычно, при дневном и тем более при солнечном свете… И шелковистые волосы еще теплые, такие черные на белой подушке, мягкие на ощупь, густые, пахнущие горьковатым итальянским одеколоном… На шее родинка, похожая на кофейное зерно, только посветлее. На руках тоже черные волосы, и на груди, и в паху… Когда я лежала у него на плече, моя рука могла по-хозяйски скользить по его гладкому и теплому телу, зарываться в мягкие волосы на груди, съезжать вниз, к бедрам, касаясь горячей твердости…

Я замотала головой. Вот куда я выстрелю. Одной пули будет достаточно, чтобы превратить в кровавую кашу весь пах, взорвать все его твердости и мягкости… Меня замутило от представленного… Риту я убью в голову. Чтобы больше не думала о чужих любовниках…

Немыслимо! Я – убийца? Ева, спросила я себя, стоя перед дверью спальни и мысленно доставая из сумки пистолет, разворачивая его и целясь в свои сросшиеся друг с другом в судороге совокупления мишени, разве тебе этого не достаточно? Остынь, положи пистолет на место, тем более что он заряжен. Представь, что все кончено, что они мертвы и постели их забрызганы кровью… Тебе хорошо? Какие чувства ты испытываешь, помимо тошноты и болезненного удовлетворения от свершившейся мести? Сможешь ли ты жить дальше, зная, что на тебе лежит кровь двоих людей, вся вина которых состоит в том, что тобою пренебрегли? Сколькими ты сама пренебрегла, оставила, бросила, перешагнула через их чувства и спокойно отправилась дальше – разбивать сердца, топтать чувства, ломать судьбы…

Я не помня себя подошла вплотную к двери, ведущей в спальню. Мои любовники еще спали, так было тихо. Я отворила дверь и увидела то, что еще недавно хотела увидеть. Обнаженного мужчину с развороченным, превращенным в фарш пахом и залитыми кровью, сбитыми простынями вокруг бедер… Фантазия моя на этом не остановилась. Нежная белая кожа в области сердца была также пробита пулей. Две пули на брата… У женщины под завитком ярко-рыжих волос на виске отверстие, а пониже – капля загустевшей крови… Как вишневый джем. Тело бледное, плоское, некрасивое, с раскинутыми ногами и коричневыми пятками…

Я не помнила, как стреляла. Вышла из отеля черным ходом, ни с кем не столкнулась, пробежала несколько кварталов, залетела в какую-то душную дешевую закусочную и уселась за пустой столик, напротив завтракающих немолодых турок в оранжевых комбинезонах. Заказала по старой памяти, когда Наим только приобщал меня к турецкой кухне, суп из бараньего желудка и жареную куриную ножку с рисом. И, к своему величайшему удивлению, с аппетитом съела все это. Запила крепким огненным чаем из маленького прозрачного фигурного стакана. Мне было так легко и хорошо, что хотелось… плакать или петь… Сытая, успокоенная, я вышла из закусочной и только тогда догадалась снять красный шарф и очки. Все сунула в сумку и вдруг поняла, что пистолет, как лежал завернутый в коричневую бумагу на самом дне сумки, так и лежит…

Наим?!

Глава 30

Утром я покинула гостиницу, позавтракала в кафе сырным пирогом и кофе с молоком. Вспомнилась Ева. Хотя, конечно, она и не забывалась. Я думала о ней постоянно, что бы ни делала, где бы ни находилась. Я представляла себе, как она сходит с ума сейчас, не зная, где меня искать, и мне было ужасно жаль и ее, и себя, и Наима с Мюстеджепом, и Айтен. Так глупо потеряться в толпе на площади! После завтрака я смело вошла в первый же салон связи и, протянув сидящей за стеклянной витриной девушке с длинными, покачивающимися серьгами до плеч телефон, объяснила, как могла, что мне нужна SIM-карта. Расплатилась и вышла, твердя наизусть только что приобретенный номер. В качестве приза за покупку телефонная компания подарила мне банку растворимого кофе и майку.

Я возвращалась к проливу той же дорогой, вдоль парка, следуя движению толпы, купила билет на паром и переплыла на другой берег Босфора, побродила там среди оживленной толпы и торговцев вареной кукурузой, жареными каштанами и устрицами, лежащими на подносах вперемежку с разрезанными лимонами… Двинулась к мосту и тут услышала русскую речь. Две девчонки, раскрашенные под русских матрешек, румяные, с подведенными бровями и накладными ресницами, во всем пестром, ярком и вызывающем, фотографировали друг друга на набережной…

– Привет, – я подошла к ним. – Вот, услышала русскую речь…

– Тебе чего? – задрав подбородок, спросила одна из них и посмотрела на меня холодным, опустошенным взглядом.

– Я мать свою ищу. Вот, прилетела в Стамбул, у нас несчастье дома, мне надо срочно, чтобы она вернулась, телефон не отвечает… Здесь где-то есть русские кварталы, такие места, где полно русских, даже ресторан, может, там ее кто знает, – врала я напропалую, понимая, что налетела на профессионалок и что с ними нечего церемониться.

– Поезжай в Лялели, Байазыт и Аксарай, там все наши ошиваются… Найдешь там ресторан «Золушка», спросишь у бармена, может, он и подскажет… А мать твоя чем занимается?

– Кожей.

– Ну, тогда точно там. Твоя мать немного подзадержалась, – хихикнула вторая девчонка, закуривая так, как если бы ей сутки не давали сигарет, дрожащими руками, жадно. – Здесь многие так – поработают хорошенько, карги домой отправят, а сами развлекаются, на дискотеки ходят… Нормально.

– А как туда ехать?

– Если деньги есть, лучше возьми такси, а если нет, иди вон туда, там двухэтажные автобусы ходят, такие… зеленые, белые, там спросишь…

Я поблагодарила девчонок и отправилась на автобусную остановку – обойдусь как-нибудь без такси, и так потратилась на гостиницу, телефонную карту…

Я добралась до Аксарая только спустя час. Солнце припекало, по улицам неслись, чуть ли не сбивая друг друга, люди, и это были не турки. Это были наши, русские (слегка разбавленные хохлушками) женщины… Их было несложно узнать по лицам, разговору и одежде. Что-то праздничное, шальное читалось в их лицах, расхристанное – в походке, азартное – в движениях… Они приехали в Стамбул с деньгами, чтобы потратить их, закупив тонны барахла, а потом отправить домой – в семейный бизнес… Ева еще в Москве рассказывала мне о том, что в этих так называемых русских кварталах больше пяти тысяч магазинов и складов, что есть русские рестораны и гостиницы, где наши чувствуют себя более комфортно и спокойно, чем в других районах. Я двигалась по узким улочкам, не переставая удивляться огромному количеству магазинчиков, за распахнутыми дверями которых видны были тюки с текстилем (махровые полотенца и халаты, шторы, спортивные костюмы, пижамы), а в стеклянных витринах стояли изящные манекены в вечерних платьях, дубленках, куртках, свитерах…

Я довольно долго искала ресторан «Золушка», пока не остановилась, чтобы перевести дух и закурить. И тут-то увидела прямо напротив себя скромную розовую вывеску «Золушка». Вошла туда, как в российское посольство в Стамбуле, потянула носом – пахло так, что голова кружилась. Да и вообще, гуляя по Стамбулу, постоянно хочется чего-нибудь перекусить… Я нашла бар, бармена, подтянутого и улыбчивого немолодого турка, и коротко объяснила ему цель своего визита: я ищу русскую женщину, занимающуюся кожей, которую зовут Наталья Юркун. На довольно приличном русском языке бармен мне ответил:

– Она ушла из бизнеса, вышла замуж за богатого человека, турка, и теперь живет в Стамбуле. Во всяком случае, здесь, в нашем ресторане, я ее уже давно не видел…

– Может, вы знаете телефон какой-нибудь ее подруги здесь ли, в Стамбуле или в Москве? Я должна ей деньги, понимаете? – вздохнув, в очередной раз солгала я. – Я обязательно должна ее найти, иначе мне с ней не расплатиться…

– У нее не было подруг, так, знакомые девчонки, с которыми она работала и вместе летала, жила в гостиницах… Одна как раз здесь, ее зовут Ольга Адамова, но не уверен, что она может чем-то помочь. Ольга живет в Москве, и если бы она встречалась с Наташей, то они бы обязательно пришли сюда, ко мне… Русские девушки, которые вышли замуж за турок, не ходят по заведениям, понимаете?

– Вы хозяин этого ресторана?

– Я и мой брат, – ответил бармен.

Он достал толстую записную книжку, набитую визитками, деньгами (я увидела и лиры, и доллары, и евро) и разноцветными записками, и принялся искать. Время от времени он ругался – «твою же мать», – и это было так забавно… Наконец он нашел то, что искал, – маленький, пожелтевший от времени листок с телефоном Ольги Адамовой. Переписал мне его на чистый ресторанный бланк заказов и протянул:

– Вот, звони. Это московский телефон, может, сработает…

– Спасибо… Не знаю, как вас зовут…

– Халим.

– Халим, спасибо огромное, родина вас не забудет!

Я набрала номер и сразу же услышала длинные гудки. Значит, номер был жив…

– Слушаю! Кто это? – услышала я довольно громкий и резкий женский голос.

– Мне надо поговорить с Ольгой Адамовой.

– Это я.

– Я знакомая Натальи Юркун, нахожусь в Стамбуле, хочу вернуть ей деньги, которые ей должна… не могу ее найти…

– Тебя как зовут? – потребовали в трубке.

– Лена, – ответила я, перестав дышать. Я назвалась распространенным в России именем просто так, на всякий случай.

– Так вот, Лена. Тебе повезло, я тоже сейчас в Стамбуле…

– Я знаю, ваш телефон дал мне Халим, хозяин ресторана «Золушка»…

– Понятно. Ладно, жди, я тут поблизости нахожусь. Хотела пообедать в другом месте, надоели пельмени и вареники. Через сорок минут буду, поняла? Я тебе скажу, где ты сможешь найти Юркун. Только у нее уже давно другое имя.

Оглушенная, я стояла возле барной стойки и смотрела на Халима. Его круглое смуглое, почти оранжевое от освещающей бар лампы лицо было обрамлено седыми волосами. Аккуратная бородка была выбрита. Я представила себе, как он каждое утро садится в кресло парикмахера, и тот (парикмахером должен был быть непременно мужчина) вспенивает на его лице мыло… Или же Халим бреется сам?

– Перекусишь? – спросил меня Халим, предлагая просмотреть меню.

– Вообще-то я сегодня все утро ем, – призналась я. – Но вот в русском ресторане еще не была, не представляю, чем здесь у вас кормят.

– Щами, солянками, блинами, варениками, пельменями…

– Тогда вареники с творогом, если есть, – сказала я, совершенно не испытывая голода, но решив таким приятным образом убить время.

– Все нормально? – спросил меня Халим.

– Да, она сейчас, точнее, через полчаса приедет сюда…

– Значит, с утра набирается в «Хюлии», это тоже ресторан, там полно русских. Жаль мне ваших женщин, хорошие, умные, работящие, красивые, но привыкают к водке…

– И Ольга?

– Сама увидишь. Хотя работает много, часто здесь бывает, у нее в Москве много точек на рынках… Мечтает открыть свой магазин, но это сейчас очень дорого. Пойдем, посажу тебя возле окна.

Халим посадил меня таким образом, чтобы я могла видеть, кто входит в ресторан. Он ушел на кухню заказывать вареники, а когда вернулся, пользуясь моментом, что ресторан в этот час пуст, присел за мой столик и продолжил:

– Несколько лет тому назад она жила в Екатеринбурге, на Урале, сначала работала продавцом на рынке, потом стала сама ездить за товаром, открыла свои точки… У нее трое детей и муж-милиционер. Ольга женщина работящая, как я тебе сказал, честная, и она стала брать у своих друзей, а потом и у соседей деньги под проценты, исправно платила им, между прочим, десять процентов в месяц, это было нормально, так многие делали. Люди неплохо заработали на этом. У нее всегда были деньги. У Ольги сначала появилась одна машина, потом еще одна… Параллельно, представь, она закончила экономический институт заочно, сдала все экзамены на пятерки.

– Что-то случилось, раз вы мне об этом рассказываете?

– Да. Однажды она приехала в Москву за товаром, у нее было очень много денег…

– Ограбили?

– Нет. Один человек, армянин, попросил у нее крупную сумму на неделю, сказал, что иначе его убьют или что-то в этом роде. Словом, он не вернул ей эти деньги и сам исчез. И тут началось… Неприятности, угрозы, да и домой, в свой город ей возвращаться было невозможно – многие уже узнали о том, что у нее пропали деньги… Она работала в Москве несколько лет, чтобы постепенно доллар за долларом вернуть людям их деньги, причем с процентами!

– И вернула?

– Вернула. И детей своих в Москву перетянула, они жили в какой-то общаге…

– А муж?

– Он дома остался. Но время от времени приезжал к ней, а потом перестал. Она купила квартиру в Подмосковье, словом, выползла женщина… Я уважаю ее. И таких, как она, немало…

Принесли вареники. Халим ушел обслуживать посетителей – ими тоже оказались женщины, явно по внешнему виду русские, судьбы которых, наверное, были тоже чем-то схожи с судьбой Ольги Адамовой.

Глава 31

Я вернулась и поняла, что Наим уже дома. Машина его стояла возле ворот, дверь в дом была распахнута, Айтен на ступенях кормила хлебными крошками павлинов (их оказалось четыре!).

– Айтен, где ты была? – спросила я ее, усаживаясь на разогретую солнцем мраморную ступеньку и стараясь даже не смотреть ей в глаза.

Она же, увидев меня, уронила миску с хлебом и сама опустилась рядом со мной на ступени.

– Ева, это я должна тебя спросить, где ты была, Наим сходит с ума, ругается… Тебя – нет, Валентины – нет, Мюстеджепа – нет.

– Я спрашиваю: где ты была?

– На рынке! – Она всплеснула руками. На ней было нарядное синее платье и голубой узорчатый платок, плотно облегающий ее голову. Гладкое, с незаметными морщинками лицо, большие темные глаза, маленький нос. Она была красива, но, видимо, никто никогда не говорил ей об этом. Она всю свою жизнь жила с Наимом и заботилась о нем и о младшем брате.

– Это ты мне завтрак оставила?

– А кто же еще?

Я рассказала, как меня заперли в спальне.

– Наим знает, что делает, – неожиданно произнесла она. – Видимо, оберегал тебя, не хотел, чтобы ты выходила из дома. Ева, ты вчера много выпила… У тебя какое-то дело здесь, в Стамбуле… Ты хочешь причинить вред какому-то человеку, я понимаю, он сильно обидел тебя, но ты потеряла разум… Ты не думаешь о своей дочери, это нехорошо.

– Я переживаю, ты просто не знаешь, что у меня на душе… Я постоянно думаю о ней…

– Иди к Наиму, расскажи, где ты провела утро, он ждет тебя, два кофейника кофе выпил уже…

Я вошла в дом, нашла Наима на балконе. Он курил, сидя в плетеном кресле. Увидев меня, вскочил:

– Где ты была?

– Гуляла.

– Если бы я не любил тебя, убил бы, понимаешь? – Ноздри его раздувались. А сам он дышал так, что плечи его поднимались и опускались. Мне стало жаль его.

Он больно схватил меня за руку, втащил в дом. Швырнул на диван.

– Где ты была? – заорал он, замахиваясь на меня, но в последний момент сдержав себя.

– Там же, где и ты, – бросила я ему в лицо. – Да только я опоздала, ты или твои люди уже все сделали за меня… – Я почувствовала, что еще немного, и со мной случится истерика. Перед глазами появилась картина с широкой кроватью и двумя трупами…

– Мои люди были там утром… Ты, мать твою, тоже оттуда? Тебя там кто-нибудь видел?

– Ты мне лучше скажи: это ты убил Александра и Маргариту? Твои люди?

– Мы собирались их только припугнуть и привезти сюда, тебе в подарок, я же обещал… Мы приехали рано, но оказалось, что поздно. Их убили ночью. Что у тебя в сумке?

Он вдруг вырвал у меня из рук сумку, которую я инстинктивно прижимала к груди, и вытряхнул все содержимое на ковер. Пистолет, завернутый в коричневую бумагу, упал с глухим тяжелым стуком.

– Наим, осторожно, он заряжен…

– Где ты взяла его?

– Неважно. Купила. И еще четыре пули – по две на брата… Но я не убивала их, Наим. Когда я пришла, они были уже мертвы…

– Я знаю! Я сам все видел!

– Портье спал, что ли, – сказала я так, словно этот вопрос занимал меня больше всего. – Ничего не видит, ничего не слышит…

– Их убили из пистолета с глушителем. – Наим развернул мой пистолет и принялся рассматривать его. – А это барахло где взяла? Сколько за него заплатила?

– Сейчас это уже неважно.

– Теперь все?! – Он подошел ко мне совсем близко. – Теперь ты успокоилась? Твоего любовника убили, прострелили ему яйца, ты счастлива?! Теперь можешь жить спокойно, воспитывать свою дочь, которую, кстати, мы так и не нашли, а ты о ней и вообще не вспомнила!

– Да я только о ней и думаю! Но если вы не смогли ее найти, то что могу сделать я? Где Мюстеджеп? Он тебе хотя бы звонил?

– Он в Кадыкёй, надеется, что она придет в рыбное кафе, и сидит там, его бесполезно переубеждать… Говорит, что ей очень понравилась жареная скумбрия… Но вообще-то он прав…

Раздался телефонный звонок. Наим судорожным движением схватил трубку:

– Да, слушаю… – Сначала он говорил на турецком, потом перешел на русский. Я напряглась: Валентина?! – Кто? Ольга? Адамова? Да, хорошо, я сейчас дам ей трубку…

Услышав грубоватый, сочный голос моей подружки, Ольги Адамовой, я удивилась, как это она меня нашла, да еще и в такой сумасшедший для меня день?!

– Привет, подруга, – рокотала она мне в ухо. – Я тут с одной девчонкой разговаривала, она тебя ищет, хочет деньги тебе отдать. Я дала ей твой старый телефон, пусть поищет, потом все равно мне позвонит… Просто я хотела узнать, ты как и где? Нужно, чтобы она тебя нашла? Тебе это надо?

– Кто она такая? Как ее зовут?

– Говорит, Лена. Молоденькая, волосы черные, глаза черные… Красивая. Ходит одна по Стамбулу, дурочка!

– Где ты ее видела?! Оля!

– Где-где, в «Золушке» у Халима. Она меня искала, чтобы про тебя спросить.

– А как она про меня спрашивала?

– Наталью Юркун искала. Кажется, так тебя раньше звали?

– Да меня до сих пор так зовут, вернее, не зовут, у меня документы на Юркун.

– Так что ей сказать, если она снова позвонит мне? Она ушла звонить на улицу, чтобы я не слышала, как она будет говорить. Стесняется девочка… стой, она идет…

– Дай ей этот номер…

– Ты у Наима, я правильно поняла?

– Дай этот телефон, – закричала я, – она потерялась, Оля, спасибо что позвонила!.. Давай, я жду ее звонка!

Наим смотрел на меня так, что мне стало холодно.

– Запуталась совсем. Да тебя надо было связать по рукам и ногам, не то что запереть в спальне… Запомни, Наташа, я помогаю тебе в последний раз. Ты должна принять решение – или останешься здесь, со мной, и будешь иметь все, что захочешь… Твоя дочь тоже может остаться с тобой… Я куплю вам дом, тут, неподалеку, продается неплохой, требует ремонта только… А какой там сад… Или забирай девочку и возвращайся в Россию. Я не могу помогать той, которая сама не знает, чего хочет…

Наим подошел ко мне и обнял.

– Мне надо подумать, – сказала я, глотая слезы. – Мне так плохо… Александр убит, у Маргариты коричневые пятки, она что, не мыла их, что ли?..

И я потеряла сознание.

Глава 32

Халим был прав, когда сказал, что эта мадам где-то пьет. Она вошла в ресторан, высокая бабища, красивая, дорого одетая, яркая, от нее пахнуло крепкими духами и крепкими напитками – с порога! Помахала Халиму и сразу же подошла ко мне:

– Ты Лена, что ли?

Ресницы как у куклы, до бровей, густо намазанные розовой блестящей помадой губы, толстый слой пудры на щеках, декольте красной, в блестках, блузки открывает полную красивую грудь. Белые джинсы обтягивают еще стройные бедра. Она рухнула напротив меня и сразу же закурила.

– Халим, принеси мне что-нибудь выпить, – попросила она громко, через весь зал. – И квашеной капусты.

Да, видно было, что здесь, у Халима, она чувствует себя как дома.

– Наташу ищешь, значит? Не знаю, сколько уж ты ей задолжала, но не думаю, что она помнит о твоем долге. У нее теперь денег – куры не клюют. Она хорошо устроилась, замуж вышла за богатого турка, он добрый, ничего для нее не жалеет. Разве что староват.

– А я была у нее в Москве, вернее, разговаривала с соседкой по квартире, так она ничего такого не говорила, что она замуж вышла, что в Стамбуле живет, сказала, что по делам в Стамбул отправилась, скоро приедет…

– Не знаю, может, у нее дела в Москве. Но то, что она вышла замуж за турка, – это точно, можешь мне поверить. Я сама видела его, вернее, она нас с ним познакомила. Очень достойный человек, любит ее, просто пылинки сдувает… От таких мужчин не уходят, понимаешь?

– А дети у нее есть?

– Дети? Откуда?! У нее никогда не было детей. Она их терпеть не может. Я могу тебе, конечно, дать один ее телефончик, правда, не уверена, что он действующий… И еще, главное забыла тебе сказать, ее же сейчас не Натальей зовут. Она у нас девушка со странностями, вбила себе в голову, что это имя приносило ей одни несчастья, и теперь зовется Евой. Она где-то вычитала, что судьба человека во многом зависит от имени…

Пришел Халим, принес графинчик с водкой и чашку с квашеной капустой. Я медленно доедала вареники с творогом. Смотрела на Ольгу Адамову и чувствовала, как у меня начинает кружиться голова.

– Выпьешь рюмочку? Ну, не хочешь, как хочешь. – Она опрокинула в себя рюмку и с аппетитом принялась закусывать, хрустеть капустой.

– Вы сказали, что она назвала себя Евой? Это как? Разве так можно?

– Не думаю, что это отражено в ее документах, слишком уж это хлопотно, но всех своих знакомых, друзей попросила называть себя Евой. Между прочим, она оказалась права: как только назвала себя другим именем, так сразу и встретила Наима…

Вареник застрял у меня в горле. Ева. Наим. Стамбул. Формула абсурда или дичайшего совпадения?

– Сколько же ей лет? Может, мы говорим о разных женщинах? Я-то должна деньги Наталье Юркун. Она живет в Москве, раньше жила в Саратове…

– Ну правильно! Она родом оттуда, но давно уже переехала в Москву. Я у нее в гостях была… А квартиру ей помог купить как раз Наим. Он так ухаживал за ней, такие подарки делал, пока не уговорил ее выйти за него замуж…

– Так сколько ей лет?

– Она молодая совсем, ей тридцать три – тридцать четыре… Красивая такая блондинка, высокая, стройная… Ей ни за что не дашь ее годы…

– Да, это она, дайте мне ее телефон…

Она продиктовала мне ряд цифр, и я, оглушенная, с телефоном выбежала на улицу. Лицо мое пылало. Я плохо соображала. Набрала номер, но вместо ожидаемых гудков была тишина. Наталья Юркун, она же Ева, высокая блондинка, отлично знающая турецкий язык… Тридцать три года. «…Я уже старая, мне двадцать пять… У меня уже и морщинки вокруг глаз… Никакие кремы не помогают…»

Я вернулась. Теперь мне было все равно, дозвонюсь я до Натальи Юркун или нет. Я знала, где она находится в данное время. Где и с кем. И не хотела ее видеть. Она лгала мне с первой минуты знакомства. Мамочка. Мамаша… Мама. Почему? Боялась, что я откажусь от нее?.. Зато теперь, когда болтливая Ольга Адамова рассказала мне историю возникновения имени моей «старшей подруги», многое стало понятным, объяснимым… Она вела меня за руку, она, Ева, моя мать, и об этом знали все, и мама Маша, и соседка в московской квартире, они все были предупреждены и подыгрывали ей… Все сошлось, все совпало, даже возраст можно было оправдать ее природной моложавостью, даже инсценировку передачи серебряных часов (теперь мне было ясно, что Ева хотела просто подкинуть мне деньжат)… Но я не видела в ней мать, не чувствовала в ней близкого и родного мне человека. Даже после слов Адамовой я все равно продолжала воспринимать Еву как свою подругу, и никто во всем мире не смог бы убедить меня в том, что эта девушка когда-то, тысячу лет тому назад, родила меня… Это какая-то ошибка. Какая-то сложная и опасная игра, в которую меня втянули они вместе – мама Маша и Ева.

Ольга с кем-то заканчивала разговаривать по телефону. Видимо, и у нее были какие-то секреты, раз она, увидев меня, так быстро свернула разговор.

– Знаешь, я дала тебе старый телефон, я только что звонила одной своей приятельнице, и она дала мне телефон Наима…

Я не могла спокойно слышать это имя. Один его звук действовал на меня как электрический разряд.

– Записывай…

Я записала. Поблагодарила ее.

– Ты что-то совсем раскисла… Может, все-таки выпьешь? На тебе же лица нет!

Я в каком-то непонятном мне душевном порыве обняла Ольгу – вспомнила рассказ Халима о человеческой подлости, предательстве… И она неожиданно тоже подалась ко мне и обняла меня.

– Думаю, у тебя все утрясется, ты, главное, не волнуйся и никого не бойся. Теперь, когда у тебя есть этот телефон, ты не пропадешь…

Догадывалась ли она, насколько ее слова были своевременны в ту минуту.

Я подошла и попрощалась с Халимом, поблагодарила его за все и расплатилась за вареники.

– Если что, заходи, всегда помогу, чем смогу. Я люблю русских девушек, – улыбнулся красивый турок.

Я вышла на свежий воздух, если так можно назвать духоту полуденного Стамбула. Набрала номер Кати, девушки из гостиницы. Она, услышав мой голос, обрадовалась. Сказала, что выяснила, кто такой Наим.

– Фамилия его Доан, вернее, это кличка, у турок нет фамилий, так вот, эта означает большую птицу вроде орла, так мне муж сказал… Этот твой Наим очень богатый человек, он занимается сельскохозяйственной техникой, так что все нормально, не бойся… Записывай его номер телефона и адрес…

Я позвонила Наиму. Теперь, когда я знала об этих людях гораздо больше, все они, еще недавно такие подозрительные и непонятные, представились мне приличными, достойными, как сказала бы Ольга Адамова, людьми. Даже Ева, побоявшаяся признаться мне, что она-то как раз и является моей матерью, той самой кукушкой, на поиски которой мы с ней отправились, показалась мне раскаявшейся и уставшей от собственной лжи, запуганной моими же разговорами о матери, женщиной. Несмотря ни на что, она все равно заслуживала того, чтобы я простила ее и забыла о вынужденной лжи и о тех годах, что мы с ней провели порознь. Все-таки она была сердечным человеком и хотела мне только добра. И лишь я, настоящая преступница, не имела права находиться рядом с ними: с Евой, Наимом, Айтен, Мюстеджепом… Мне надо было вернуться домой и пойти в милицию, чтобы во всем признаться… Все грехи моей матери не значили ничего по сравнению с тем убийством, что я совершила.

– Валентина?! – услышала я взволнованный голос Наима. – Ты где?

– Стою около «Золушки». Вам не стоит обо мне беспокоиться. Со мной все в порядке.

– Я сейчас приеду за тобой. Стой на месте и никуда не уходи, слышишь? С какого телефона ты звонишь?

– С моего. У меня теперь есть турецкий номер, – я говорила с ним безо всякого волнения. – И не надо за мной приезжать. Передайте Еве, что я все знаю. И что она напрасно так со мной поступила. Но есть причина, по которой я не могу ее видеть…

– Валентина! Подожди, не торопись, ей сейчас очень плохо, мы вызвали «Скорую помощь», у нее что-то с сердцем, ей уже сделали укол… Ты не знаешь, как она волновалась из-за тебя…

И тут я услышала голос. Он шел изнутри, из горла и откуда-то из живота, он нарастал, и я завыла так, что мне стало страшно самой… Никогда еще я так не рыдала…

Я соскользнула по стене дома вниз, почти села на теплый асфальт и, закрыв лицо руками, глухо и тяжело зарыдала…

Глава 33

Наим держал Наташу в своих руках всю ночь. Не выпуская. Если бы он мог вернуть ее себе и не выпускать из своей жизни, он был бы самым счастливым человеком на свете. Уставшая от слез и волнений, что ей пришлось пережить с того момента, как она обнаружила, что любовник бросил ее, она впервые заснула крепко, глубоко и теперь, в его руках, дышала ровно, спокойно. Время не изменило ее – Наим по-прежнему видел в ней девчонку, красивую и несчастную, обманутую и переходящую из постели в постель, наивную дурочку, которой можно расплатиться в ресторане…

Удивительно, но внешность ее на протяжении почти двадцати лет оставалась неизменной, словно бог, обрушив на нее столько испытаний, в награду за терпение сохранил свежесть ее кожи, блеск глаз и упругость губ… Она все еще продолжала волновать Наима и вызывать в нем самые сильные чувства. Ему хотелось обладать ею как женщиной, хотелось заботиться о ней, оберегать ее, любить и не отпускать от себя ни на минуту. Если бы можно было, он поселил бы ее рядом с собой, чтобы она постоянно находилась возле него, и ее жизнь стала бы и его жизнью, он бы и жил ради нее. Но невозможно заставить женщину любить себя. И мнение, будто любви одного человека может хватить на двоих, неверно. Это самообман. Но что, что можно сделать, чтобы она осталась жить если не в его доме, то хотя бы в Стамбуле? Как удержать? Как часто он задавал себе этот вопрос после того, как Ева вновь возникла здесь и вторглась в его одиночество!

Ситуация у нее была сложная. А поступки? Поступки вообще не поддавались никакой логике! Если Наташа решила вернуть себе дочь, то как только ей вообще в голову пришло тащить ее в Стамбул, где она намеревалась совершить двойное убийство?! Хотя у нее самой есть свое объяснение. Она вбила себе в голову, что Валентина должна знать о ней все и воспринимать ее просто как человека, чтобы понять для себя, нужна ей по жизни такая подруга или нет. Мать ли она ей биологическая или нет, Наташу это не волновало, ей важно другое – чтобы Валентина полюбила ее как Еву, подругу, без которой ей было бы одиноко и страшно жить на этом свете. Грубая, безвкусная формула сближения двух близких по крови женщин, матери и дочери, казалась ему примитивной и обреченной на неуспех. К тому же каждый шаг Наташи навстречу своей дочери основывался на лжи. Простит ли ей Валентина этот грандиозный обман? Этот дешевый спектакль, где ей отводилась роль наивной дурочки-зрительницы? Судя по ее последнему звонку – пока еще не простила. Она все узнала. Неизвестно, от кого. Может, от дуры Адамовой, которую Наим хорошо знал, болтушки и выпивохи. «И не надо за мной приезжать. Передайте Еве, что я все знаю, – звучал в его голове звонкий и обиженный голос Валентины. – И что она напрасно так со мной поступила. Но есть причина, по которой я не могу ее видеть…» Однако, после того как он рассказал ей, что ее матери плохо, она хоть и отключила телефон, сгоряча, нервно, но потом, через полчаса, позвонила, чтобы сказать, что она хочет видеть только Мюстеджепа и готова встретиться с ним возле рыбного кафе на площади Кадыкёй. С одной стороны, в ней все бушует, она сильно обижена на мать и не хочет ее видеть, с другой – Валентина понимает, что она в Стамбуле, одна и растерянна, и ей необходим человек, способный обеспечить ее безопасность. Кто, кроме Мюстеджепа, способен успокоить ее и привести в чувство? Да никто! Мой брат, рассуждал Наим, наслаждаясь бессонницей и прижимая к себе теплую, родную спящую Наташу, нейтральный человек, с одной стороны, и человек, имеющий отношение ко мне и ее матери, с другой… Возможно, она надеется, что он расскажет ей что-то о нас с Наташей и поможет Валентине по-другому взглянуть на ее мать? Может, это внешне она злится на нее, а внутри надеется на то, что всему тому обману, что предшествовал открытию, что Наташа – ее мать, существует объяснение? Наим почему-то был спокоен за Наташу и ее дочь. Чувствовал, что рано или поздно они встретятся, уже в новом качестве, и объяснятся, разрыдаются, бабы-дуры, от счастья, обнимутся, расцелуются. Но перед этим им обеим придется немало вынести, пережить, перетерпеть, чтобы понять друг друга и простить. И хотя ситуация была непростая, все равно она должна разрешиться благополучно. Вот как только удержать при себе Наташу? Мысли его бродили вокруг нее, обвивали ее, ласкали, гладили по длинным волосам и целовали затылок… Он смеялся над ней, когда она решила изменить свое имя. Смешная. Взяла со всех подружек слово, что они станут называть ее Евой, объяснила, что имя Наташа приносило ей одни только несчастья. А кто в них был виноват? Ее покойная мать, которая назвала свою единственную дочку таким нежным и женственным именем Наташа? Какая же глупость! А что принесло ей имя Ева? Роковая Ева, самостоятельная женщина, по-прежнему молодая и красивая, которая так и не научилась распоряжаться ни своей внешностью, ни своим талантом любить, ни своей жизнью, наконец?! Сегодняшняя Ева чуть не пристрелила из дешевого пистолета двух человек. Сегодняшняя Ева была обыкновенной торгашкой. Сегодняшняя Ева, имея две квартиры, нигде не чувствовала себя дома. Сегодняшняя Ева не сумела по-человечески объясниться с собственной дочерью и чуть не угодила за решетку. Сегодняшняя Ева едва не потеряла голову от ревности и мести…

Наим знал ее Наташей, и, если бы только она позволила ему любить себя и заботиться о себе, он бы сделал все возможное и невозможное, чтобы доказать ей, что и будучи Наташей можно чувствовать себя счастливой и любимой, что судьба человека зависит меньше всего от его имени…

Он склонился и поцеловал ее лоб, щеки, добрался до губ. Они были теплые, сладкие. После укола, который ей сделал доктор из аджиль-сервиса, она успокоилась и уснула. Доктор сказал, что ей нужны покой и хорошее питание. Айтен допоздна готовила на кухне кюфте и курицу. Айтен, слава Аллаху, тоже любит ее и понимает своего брата лучше всех. Семья Наима – его жена и дети – все в прошлом. У каждого уже своя жизнь, даже у жены. Наим в последнее время был совсем одинок. И даже деньги, которые стекались в его карман со всей Турции, не приносили ему радости. И вдруг – приезд Наташи. Да Айтен готова была ей ноги мыть, чтобы только увидеть своего брата счастливым. А Мюстеджеп! Ни Айтен, ни Наим не могли не заметить, какими глазами он смотрел на Валентину. Ни одна девушка не волновала его так, как она, дочка Натальи. Дочь. Да они действительно смотрелись как подруги. Блондинка и брюнетка. Что у них было общее? Разве что застывшая в глазах печаль?

Наим еще крепче сжал Наташу и зарылся лицом в ее теплые волосы.

И в эту минуту, когда он чувствовал себя почти счастливым, за окном послышались звук подъехавшего автомобиля, затем еще какой-то шум, голоса… В спальню постучала разбуженная и встревоженная чем-то Айтен, голос ее дрожал, когда она ворвалась в спальню, и Наим зажег свет, чуя, что случилось что-то неладное:

– Наим, полиция… Они приехали за Наташей…

Глава 34

Мюстеджеп смотрел на сидящую напротив него Валентину, и у него в душе звучала мелодия. Немного грустная, но невыразимо прекрасная, заполненная трелями птиц, шелестом листвы и шумом горной реки… Ему не верилось, что она нашлась, причем сама, что без всякой помощи устроилась на ночлег в отеле, что купила телефонную карту и ей удалось связаться с домом Наима и успокоить его, сказав, что она жива и здорова. Драгоценный номер ее телефона Мюстеджеп запомнил наизусть, и теперь, находясь вместе с этой таинственной русской девушкой в том же самом зачарованном месте, том самом рыбном кафе, неподалеку от которого стамбульский вечерний ветерок, дунув им в спины, разлучил их на время, он был уже более спокоен, чем прежде. Невидимые нити телефонной связи послужат им теперь надежным способом разыскать друг друга, где бы они ни находились, в случае, если они снова потеряются.

Они съели по жареной рыбке и, взявшись крепко за руки, отправились в кондитерскую выпить горячего турецкого чаю. Валентина эмоционально, то и дело вздыхая, рассказала ему о том, как узнала, что Ева – ее мать. Она раскрывала свою тайну с такой обезоруживающей непринужденностью, что Мюстеджеп понял – если раньше у Валентины была подруга, Ева, с которой она могла поделиться чем-то очень важным и серьезным в своей жизни, то теперь, потеряв Еву, она обрела, пусть и неосознанно, близкого друга в его, Мюстеджепа, лице. Она разговаривала с ним так, словно они были знакомы давно и вот теперь, наконец, приехав в Стамбул, она нашла его, своего давнего друга, и спокойно и обстоятельно, надеясь на поддержку, жаловалась ему на свою жизнь.

Официант принес и разрезал у них на глазах теплое ореховое печенье, потом на столике появились стаканчики с янтарным огненным чаем и крохотные кубики сахара.

– Вы должны встретиться и выяснить отношения, и ты, Валентина, попытайся ее понять и простить… Мы с братом знаем твою маму давно, Наташа – хороший, добрый человек… Просто ей многое пришлось пережить, понимаешь?

– Да что такого особенного ей пришлось пережить и как она вообще жила, что начисто забыла обо мне?! О том, что ее родная дочь скитается по детским домам, что она совсем одна, и, когда болеет или когда ей очень плохо, о ней заботятся совершенно чужие люди?! Я понимаю, твой брат и ты привязаны к ней, возможно, между Наимом и моей матерью существовали какие-то отношения, предполагаю даже, что они были мужем и женой, но это их отношения, это личная жизнь Евы, где мне не нашлось места, понимаешь? И почему я должна прощать ее, ее холодность и безразличие к собственному ребенку? Почему я должна закрывать глаза на ее полную безответственность?

– Она была очень молода, когда родила тебя, девчонка пятнадцати лет, – продолжал оправдывать Еву Мюстеджеп.

– И кто мой отец? – спросила его Валентина как бы между прочим, даже дерзко, отведя взгляд в сторону, как это делают люди, старающиеся скрыть за внешним равнодушием значимость своего вопроса.

– Один итальянец, его зовут Паоло, твоя мать очень любила его, просто сходила с ума по нему, но он не мог долго оставаться в Москве, в России, ему нужно было возвращаться домой… Словом, очень романтическая история…

– Романтическая, – усмехнулась Валентина, явно считая в глубине души, что имеет право на эту усмешку, это презрение. – А эта непонятная история с ее именем!

– История с именем берет свое начало в истории с Паоло, это он называл ее Евой, хотя по документам она Наташа, и все те, кто знал ее как Наташу, долгое время не могли свыкнуться с тем, что теперь она Ева… Как Ева она была очень счастлива, пусть и недолгое время, поэтому, устав от той жизни, которой она жила, нося имя Наташа, она вбила себе в голову, что, только сменив имя, она изменит жизнь… Каждый придумывает свою формулу счастья.

Говоря это, Мюстеджеп верил, что рано или поздно Валентина вспомнит эти слова, и они помогут ей иначе взглянуть на свою мать. Хотя он понимал и то, что не так-то просто будет ей, успевшей привыкнуть к Еве, как к своей старшей подруге, увидеть в ней мать. Она же так молода, ослепительно молода… Мюстеджеп вспомнил лицо брата, когда тот узнал о приезде Наташи, – оно светилось радостью и надеждой. Столько лет прошло, а он так и не смог позабыть ее, не смог вычеркнуть из памяти, да и из своей жизни русскую девушку, которую полюбил всем сердцем и о которой продолжал мечтать даже после того, как она покинула его. А ведь когда-то она жила в их доме и, как казалось Мюстеджепу, тоже любила Наима и была счастлива.

Валентина, задумавшись о чем-то, отламывая крохотные кусочки, ела ореховое печенье. Солнечный луч, проникнув в кондитерскую через большое чистое окно, играл ее блестящими черными локонами, золотил матовую, чуть тронутую загаром щеку, сверкал на голубоватом глазном яблоке…

Тонкий слой красной помады был съеден, на красивых полных губах осталась ореховая крошка, которую Валентина слизнула маленьким розовым язычком. Мюстеджеп откровенно любовался ею и, глядя на нее, испытывал сладкое томление…

Он потянулся за салфеткой и неожиданно схватил ее руку в свою, сжал и на некоторое время задержал в своей, как теплого, живого и уже успевшего присмиреть зверька. Валентина подняла на него свои огромные черные глаза, и он увидел, что они повлажнели, а веки порозовели… Когда же из глаз девушки неожиданно хлынули слезы, он приписал это своим решительным, быть может, преждевременным действиям, и теперь сидел перед ней в растерянности, не зная, что делать.

Валентина же, закрыв лицо руками, продолжала плакать. Мюстеджеп сдерживал себя, чтобы не обнять Валентину, успокоить.

– Что случилось? О, алла-алла!

– Мне надо вернуться в Россию, я не должна больше оставаться здесь, – говорила сквозь слезы Валентина, качая головой и размазывая по щекам слезы, – но я не могу, не могу! И Еве рассказать ничего не могу, и тебе! Вы все вокруг меня при всех своих больших и малых грехах такие чистые, такие счастливые, а я… Я перестала спать, меня мучают кошмары, я плачу по ночам… Мюстеджеп, вот ты радуешься тому, что нашел меня, что со мной все вроде бы нормально, что я хожу с тобой по Стамбулу и радуюсь жизни, хотя и переживаю из-за того, что моя мать когда-то, тысячу лет тому назад, бросила меня, но на самом деле меня мучает другое… И я неправильно сделала, что сказала тебе об этом, ведь ты, после того как я исчезну в следующий раз, обязательно расскажешь об этом Наиму и Еве… Но вам не следует меня искать, если я уйду, значит, так надо, понимаете? Это серьезно, и я не хочу вмешивать никого из вас в свою историю…

Мюстеджеп вспомнил, что ему рассказал Наим про обнаруженных им и его людьми трупах в «Джихан-отеле». Не может быть, чтобы Александра и его любовницу застрелила Валентина. Это абсурд. Но почему же тогда она ведет себя так, словно у нее истерика после совершенного ею преступления? А то, что у нее истерика, – это так же верно, как то, что он, Мюстеджеп, не имеет к этому двойному убийству никакого отношения!

Он понимал, что расспрашивать ее в том состоянии, в котором она находилась, – бессмысленно, да и опасно. С ней что-то происходило, она явно нервничала, и он приписывал это ее волнению, связанному со вчерашним вечером, когда они потеряли друг друга на площади. Но и оставить Валентину в таком состоянии он тоже не мог, надо было что-то предпринять, как-то отвлечь ее, доставить ей удовольствие, наконец. Кондитерская почему-то навеяла на нее дурные мысли, вызвала в памяти какие-то негативные воспоминания. «Вы все вокруг меня при всех своих больших и малых грехах такие чистые, такие счастливые, а я… Я перестала спать, меня мучают кошмары, я плачу по ночам…» Какие странные слова, что она хотела ими сказать?

– Хочешь, поедем домой, – предложил он неосторожно.

– Домой?! – взорвалась она. – Да ты, наверное, не слышишь, что я говорю! Я не могу поехать с тобой, пойми, мне надо уехать, вернуться в Россию, мне нужно закончить там свои дела… И если я исчезну из жизни своей матери, она мне только спасибо скажет… Она же ничего, совершенно ничего обо мне не знает, как и я о ее жизни… Вот ты говоришь, что у нее была трудная жизнь, а в чем это заключалось?

– Имею ли я право рассказывать тебе об этом? – засомневался Мюстеджеп, припоминая ту не очень-то красивую историю русской девушки, которую рассказал ему Наим в тот день, когда в их доме поселилась Наташа. Молодая, красивая, но обманутая, униженная, обворованная… Очередной любовник расплатился ею с Наимом в ресторане, в России… Девушка была так хороша, что Наим, в душе которого до сих пор не имелось места романтическим историям, воспринимавший женщину лишь как красивую вещь или просто как самку, влюбился в нее с первого взгляда и потерял голову. Мало того, что он привез ее в Турцию, в Стамбул и поселил в своем доме, будучи женатым, так еще и принял участие в ее судьбе, когда они расстались. Наташа была родным для него человеком, и всякий раз при звуке ее голоса он испытывал непередаваемое сладостное чувство обладания этой молодой женщиной. Так он, во всяком случае, говорил Мюстеджепу, своему родному брату, в минуты душевного подъема, и это Наим, человек закрытый, не очень-то разговорчивый и не склонный к откровениям.

– Она была проституткой? – грубо предположила Валентина, глядя Мюстеджепу прямо в глаза.

– Нет, просто ей не везло с мужчинами, – холодно отозвался Мюстеджеп. – Я не советовал бы тебе строить свои догадки, лишь основываясь на своей обиде, ты ведь сама не думаешь так, просто та Валентина, что долгое время прожила в казенных стенах, подсказывает тебе такие унизительные для Наташи картины из ее прошлой жизни. Она никогда не торговала своим телом, все складывалось иначе: она любила мужчину, он бросал ее, она любила следующего, и все ее обманывали… Что поделать, если ей попадались лишь подлецы?! Я буду счастлив, если у тебя жизнь сложится иначе… – Он задыхался от слов, которые ему пришлось произнести вслух, у него было чувство, будто он тем самым предавал Наташу.

Теперь уже Валентина смотрела на него чуть ли не враждебно. Они оба чего-то недоговаривали.

Глава 35

Я собиралась наговорить Мюстеджепу, парню, который мне так нравился, но на которого я то и дело выплескивала свое раздражение, еще много чего неприятного, связанного с моим отношением к Еве, как вдруг он предложил мне поехать к нему.

– Ты не хочешь ехать в дом моего брата, это понятно, там находится твоя мать, которую ты пока не желаешь видеть, но не в отеле же тебе жить. У меня свой дом, где ты будешь чувствовать себя спокойно, сможешь отдохнуть и привести в порядок мысли.

Дом Мюстеджепа, конечно, представлял собой ненадежное убежище, где меня могут без особого труда найти и Ева, и Наим, но в то же время это пристанище казалось мне единственно безопасным в другом, касающемся моего прошлого, смысле. Та истерика, которую я позволила себе в присутствии моего ручного турка, когда сообщила ему о том, что мне следует вернуться в Россию, сейчас казалась мне непростительной ошибкой, следствием внутренней распущенности и душевной слабости. В ту минуту я ненавидела себя. Ясно же, что я была на грани признания… Хотя я отлично понимала, что признаться смогу скорее первому встречному, только не ему – сладкому, как дьярбакырская дыня, и красивому, как узор измирской шали… Это сейчас я знаю вкус этих чудесных дьярбакырских дынь, и плечи мои покрывают дивные измирские кашемировые шали, тогда же я просто откуда-то знала, что Мюстеджеп в моей жизни – не эпизод и что когда-нибудь мы с ним еще встретимся, и я вновь почувствую на своем лице горячее и пряное дыхание самого Стамбула…

Я смутно помню, как мы добирались до его дома на его синем кабриолете по забитым автомобилями улицам к морю, как тонули в бирюзовых тенях его прохладного персикового сада, как входили под высокие узорчатые своды отделанного голубым мрамором холла… В памяти остались огромное, украшенное фиолетовой с желтым эмалью блюдо с виноградом и абрикосами, крохотные золоченые чашечки с горячим кофе и широкая, застланная вышитыми простынями и заваленная плоскими атласными подушечками кровать. Мюстеджеп зацеловал меня до полусмерти, нежная кожа на моем подбородке стерлась, кровоточила, губы распухли, но требовали все новых и новых поцелуев… В те часы, проведенные в спальне Мюстеджепа, я ни разу не вспомнила о том, что где-то там, за целую жизнь до Стамбула, под кустом увядшей кладбищенской сирени похоронен убитый мною офицер…

Глубокой ночью я проснулась от звонка. Мюстеджеп зажег лампу, встревоженно взглянул на меня и схватил лежащий на ночном столике мигающий зеленоватым светом и пульсирующий судорожным задыхающимся звуком телефон. Я услышала быструю турецкую речь. После чего Мюстеджеп отключил телефон и посмотрел на меня долгим сочувствующим взглядом.

– Валентина, – сказал он убитым голосом, – твою мать арестовали.

Глава 36

Меня допрашивали с переводчиком, толстым и ленивым русским, глядящим на меня без какого-либо сочувствия и даже как будто радующимся тому, в какую ситуацию попала его соотечественница. Этот человек, видимо, чаще всего имеющий дело с нашими российскими проститутками, и на меня смотрел, как на профессиональную шлюху, оценивал своим мерзким тяжелым взглядом, и я едва сдерживалась, чтобы не плюнуть в его раскормленное красное лицо. Следователь, хорошо одетый и подтянутый, при галстуке турок средних лет с серьезным лицом, задавал свои вопросы и вежливо дожидался, пока переводчик не повторит мне его вопрос по-русски.

– Вы подозреваетесь в убийстве Александра Локотко и Маргариты Субботиной, – перевел с усмешкой переводчик. – Двойное убийство… Вы знакомы с этими людьми?

На столе появились фотографии мертвых Александра и Маргариты.

– Да, конечно, знакома. – Я пожала плечами, понимая, что с людьми в погонах надо вести себя умно и осторожно. Бесполезно убеждать их в том, что я впервые в жизни вижу своего любовника. Я все еще продолжала смотреть на фотографии… Ладонь моя инстинктивно зажала рот, чтобы не закричать… Мне хотелось, чтобы этот кошмарный сон поскорее закончился и я проснулась в своей тихой и солнечной саратовской квартире. Я открою глаза и увижу рядом с собой на подушке чистое и гладкое лицо Александра, его густые темные брови, сросшиеся на переносице, поднятые плечи и скрещенные под затылком запястья, темные подмышки и нежно-розовые сухие локотки… Локотки…. Александр Локотко… Его стройное вытянутое тело будет угадываться под тонкой простыней, на ровной спокойной линии бедер проступит молодой упругий холм…

– Когда вы видели этих людей в последний раз?

У меня не было адвоката. Точнее, во мне самой в ту минуту поселился глупый как пробка и наивный адвокатишко, который, не желая работать бесплатно, шептал мне на ухо чудовищные по своему идиотизму советы.

– Сегодня утром, – ответила я, решив для себя говорить правду, чтобы не сбиться и не предстать перед следователем злонамеренной лгуньей.

– Где вы видели Локотко и Субботину? – Переводчик, достав из кармана большой белый платок, промокнул лоб.

– В «Джихан-отеле».

– В котором часу это было?

– Приблизительно в половине одиннадцатого, я точно не помню…

– К кому именно вы приходили – к мужчине или женщине?

– К обоим. Это мои хорошие знакомые. Маргарита – владелица ювелирного магазина, мы с ней давно знакомы… Мужчина – тоже близкий мне человек.

– Некто, кто сообщил нам, где вы находитесь и с какой целью прилетели в Стамбул, рассказал, в каких отношениях состояли с господином Локотко…

– Вот и разговаривайте с этим «некто».

Я вспомнила длинный черный «Мерседес», преследовавший нас из аэропорта вплоть до самого дома Наима. Что надо было от нас этому человеку? И, если не я и не Наим убили Александра с Маргаритой, то, может, это он? Мысли мои работали четко, я со спокойной уверенностью летела в открывшуюся мне пропасть…

В воздухе произошло какое-то движение, следователь держал возле уха телефон и с озадаченным видом кивал головой. Переводчик, отвернувшись к окну, курил толстую коричневую сигару. Потом следователь сказал на турецком, что пришел мой адвокат, должно быть, его нанял Наим. Переводчик, повернувшись ко мне, с кислым видом перевел, что я могу пригласить адвоката, но только мне это будет стоить десять тысяч долларов. Он, душка, импровизировал на ходу, взял эти десять тысяч из воздуха, из синего, провонявшего его сигарой горячего воздуха, возложив на себя ответственность за ложный, пропитанный непонятной ненавистью ко мне перевод.

– Передай ему, сукин ты сын, что я больше ни слова не скажу без адвоката, а тебя, гадина, я раздавлю, не вставая с этого стула…

– Она сказала, что отказывается от адвоката, – «перевел» мои слова дьявольский переводчик следователю на турецком, не допуская и мысли, что я все понимаю.

– Я отказываюсь от переводчика, – неожиданно для всех сказала я по-турецки, обращаясь к следователю, который от неожиданности выронил сигарету, которую он только что прикурил. – Он сказал вам, что я отказываюсь от услуг адвоката, в то время как мне отлично известно, что это адвокат Наима Доана, моего друга, которого я жду… Кроме того, когда вы задавали мне вопросы, касающиеся моего визита в «Джихан-отель», по сути, самые важные вопросы, поскольку моих друзей убили, ваш переводчик предлагал мне уединиться с вами в соседней комнате, тем самым порочил вас, господин следователь. Я не знаю, где вы вообще взяли этого переводчика, но, по-моему, он уже не первый раз поступает подобным образом и подставляет вас перед российскими гражданами…

Следователь спросил меня, почему я сразу не сказала ему о том, что знаю турецкий язык, они не стали бы приглашать переводчика. Потом он, обратившись к покрасневшему, но все еще продолжающему усмехаться и пыхтящему сигарой переводчику, спросил его, действительно ли он искажал смысл сказанного как им, так и задержанной, на что получил отрицательный ответ…

Пришел адвокат, и я тотчас узнала его. Его звали Реджаи. Это был лоснящийся прилизанный толстячок в дорогом светлом костюме и желтых плетеных туфлях. Его гладкое холеное лицо источало благодушие. Он с вежливой улыбкой попросил следователя дать нам возможность уединиться в другой комнате и побеседовать. И я, немного успокоенная его приходом, рассказала ему все, начиная с замеченного еще в районе аэропорта черного «Мерседеса». Свою поездку в Стамбул я объяснила желанием встретиться с Наимом, хотя ему, человеку, которого я и прежде встречала в доме Наима, ничего и объяснять-то не нужно было – он отлично знал, какие отношения связывали нас с Наимом. Рассказала я ему и то, что Александр был когда-то моим любовником, а Маргарита – хорошей знакомой. Он сказал мне, что скрывать тот факт, что нас с Александром связывали близкие отношения, бессмысленно – полицейские не такие дураки, они все равно докопаются до этого факта, когда свяжутся со своими российскими коллегами, поэтому надо было отбиваться от взваленного на мою бедную голову тяжкого обвинения в двойном убийстве с открытым забралом. Да, мы были любовниками, но и что ж с того, обычное дело – мужчина уходит к другой женщине… «Месть? – рассуждали мы с ним дружно. – Ну не смешно ли прилететь в Стамбул, чтобы разыскать своего бывшего любовника и пристрелить его вместе с подружкой. Да разве так убивают? Почти открыто? В отеле?! К тому же, когда я приходила к ним в отель, я была ярко одета, меня видели все, кто находился в то утро за ресепшн. Месть? Смешно? Ха-ха». Да, безусловно, смешно. Особенно если учесть, что именно ради этого я и прилетела сюда… Мы смотрели друг на друга, и я верила в то, что Реджаи и мысли не допускает, что я планировала убийство своего бывшего любовника. К тому же Реджаи располагал фактами, что Александр с Маргаритой были убиты ночью, между двумя и тремя часами, а я в это время находилась в доме Наима, это могут подтвердить Айтен с Наимом.

Поскольку допрос был прерван тем скандалом, что я устроила, уличив в недобросовестности переводчика, и приходом Реджаи, я не успела сказать следователю самого главного – войдя в апартаменты отеля, я обнаружила уже трупы своих «друзей» (ПО ДВЕ ПУЛИ НА БРАТА). Реджаи же мне и рассказал, что меня задержали лишь по телефонному звонку, к тому же анонимному. Звонивший мужчина сказал по телефону, что Александра Локотко и Маргариту Субботину убила прилетевшая в Стамбул как раз с этой целью брошенная Александром любовница Наталья Юркун, называвшаяся Евой. Именно после этого звонка в «Джихан-отеле» и были обнаружены трупы русской пары. Звонивший сообщил также адрес, где остановилась Юркун, и ее приметы… Реджаи сказал, что звонивший скорее всего тоже косвенно причастен к убийству, что он – заинтересованное лицо, вот только каким образом он связан с убитыми или мной – вопрос.

– Кто позвонил, тот и убил, – я пожала плечами. В отличие от полицейских и самого Реджаи я нисколько не сомневалась в этом. Только уж слишком грубая работа. – Пусть поищут в окружении Маргариты – кто из ее знакомых сейчас находится в Стамбуле, тот и убийца.

Реджаи взглядом показал мне, что полностью согласен со мной.

– Но все равно они продержат тебя здесь какое-то время, пока не выяснят, кто ты, чем занимаешься и кем приходишься Наиму.

Странное дело, но я тогда совершенно не переживала и ничего не боялась. Меня беспокоила Валентина. Теперь, когда ее мать обвиняется в убийстве, у нее есть весомая причина отказаться от меня, бросить и вернуться в Россию.

Все, о чем предупреждал меня Наим, случилось. Она, моя девочка, узнала о том, что я – ее мать, и это вместо того, чтобы обрадовать ее, – ошеломило, шокировало, убило ее. Теперь мало того, что она потеряла в моем лице подругу, так еще лишилась всякой надежды на то, что у нее когда-нибудь будет настоящая и, что самое главное, нормальная мать. И разве в самом начале я не предполагала такой финал? Предполагала. Хотя и надеялась на лучшее…

Глава 37

Он лежал на полу, такой большой, с виду тяжелый, лицо его прикрывал черный полиэтиленовый пакет. Я сидела за столом и ела салат. Ела и думала о том, что теперь вся моя жизнь превратится в кошмар, в ожидание все новых и новых страхов. Так я боялась того, что этот мертвый офицер по имени Юра воскреснет, поднимется с пола и будет носиться за мной по квартире. Еще я боялась того, что с минуты на минуту за мной приедут неразговорчивые люди, повяжут меня и увезут, бросят в камеру… Да и просто было страшно, так страшно, что зубы мои стучали.

Следующий эпизод. Труп офицера завернут в тонкое белое одеяло, сквозь ткань которого проступает яркая артериальная кровь. Я знаю, что убила его, но упорно делаю вид, что я здесь ни при чем, что он просто лежит тут, у меня под ногами, что он оказался в этой комнате случайно, и я говорю проплывающим мимо меня смутным фигурам людей, что надо бы это тело убрать, потому что оно мешает всем ходить, что это не дело вообще, когда труп лежит под ногами… И такой лютый страх охватывает меня, что мне не хочется жить, потому что все мое существование отравлено этой смертью, этим преступлением. И ничего уже никогда не сможет меня порадовать, потому что ночью я буду ожидать прихода призрака этого малознакомого офицера (бледное лицо с темными кровяными потеками на лбу), а днем меня станет тошнить при воспоминании о том дне, когда я разбила ему голову, убила его.

Я закричала и открыла глаза. Было утро. Мюстеджеп принес в спальню поднос с завтраком. Лицо его счастливо сияло. Мои глаза быстро наполнились слезами, словно ждали этого момента. В моей женской жизни было уже два мужчины – тот офицер и Мюстеджеп. Дьявол и ангел. Дьявола я убила, ангелу же предстояло потерять меня в ближайшие часы. И я не знала, как объяснить ему свое желание как можно скорее покинуть Стамбул. Я не могла больше оставаться в городе, где для меня было все неопределенно, смутно, где, попав в очередной переплет, томилась в камере предварительного заключения моя авантюристка-мать – девушка по имени Ева, обманщица и трусиха, которую мне безумно жаль, но встретиться с которой у меня не хватало сил… По улицам Стамбула расхаживал и призрак той моей матери, которую я придумала себе под впечатлением рассказов о ней мамы Маши. До сих пор у меня в голове не укладывалось, что та молодая, красивая, в чудесном платье девушка, которая танцевала на моем выпускном вечере и так заботливо ухаживала за мной, девушка по имени Ева – и есть моя мать. Так можно и с ума сойти.

Я спрашивала себя: если вдруг так случится, что Еву выпустят из тюрьмы и я снова встречусь с ней, забьется ли мое сердце, захлебываясь от радости при виде ее или, наоборот, мне захочется сказать ей что-то обидное, засыпать ее градом упреков и обвинений? Я не знала. Хотя думала о Еве постоянно. Было и еще одно чувство, которое я таила и не хотела признаваться даже себе в том, что я горжусь своей матерью, которой за свои тридцать три года пришлось так много, по словам Мюстеджепа, пережить, выстрадать и испытать, не растратив при этом жизнелюбия и сохранив на удивление всем, кто ее знал, внешность совсем юной девушки, что свидетельствовало также и о ее физическом здоровье. Кроме этого, она, прирожденная авантюристка, поражала мое воображение неординарностью поступков, что притягивало к ней еще больше. Я, интернатская девчонка, наслушавшись за свою короткую жизнь немало сиротских рассказов о нерадивых матерях, еще ни разу не слышала, чтобы мать пыталась вернуть себе брошенную дочку таким вот оригинальным, нестандартным способом. Это же надо додуматься до того, чтобы выдать себя за постороннюю, устроить как бы случайное знакомство со своей родной дочерью и потом сделаться ее близкой подругой! Это я решила, что начинать наши отношения со лжи – дурно, недостойно матери, она же не считала это ложью, для нее это был единственно честный способ дать мне возможность узнать ее как человека и проверить самою себя – готова ли она сама к тому, чтобы стать матерью, пусть и с опозданием в семнадцать лет?

Я сгоряча осудила мать и сказала Наиму, что не хочу видеть, тем самым глубоко ранив ее… А кто я сама такая? Ее дочь, ее плоть и кровь, да только во сто раз дурнее, порочнее. Ну чем я лучше матери, чтобы так презирать и так открыто демонстрировать свою к ней неприязнь? Решилась отдаться первому встречному, после чего была изнасилована, а потом и вовсе превратилась в убийцу. Найду ли я в себе силы признаться уже своей дочери в этом постыдном эпизоде моей жизни? Нет, безусловно нет. Я буду скрывать эту историю с офицером всю свою жизнь. Только бы меня не вычислили, не посадили…

Мюстеджеп усадил меня к себе на колени и принялся успокаивать. Он был уверен, что причина моих слез кроется в моих сложных отношениях с матерью. Хотя я плакала от жалости к себе, от невозможности рассказать ему все, поделиться и попросить помощи. Но чем он мог мне помочь? Разве что спрятать меня в каком-нибудь укромном уголке Турции, чтобы меня там никто не нашел, не привлек… Ладно бы я убила человека защищаясь, спасая свою жизнь. Но нет. Я поплатилась за свое распутство и теперь должна была сама расхлебывать последствия.

Он обнимал меня, целовал, а я спрашивала себя, куда же мне податься, где затаиться: в России или в Турции? И несмотря на то, что я наговорила Наиму, будто я не хочу видеть Еву, я вдруг поняла, что она, моя мать, – единственный человек, которому я могла бы признаться в том, что убила офицера. И она, я просто уверена была в этом, поняла бы меня и помогла бы выбраться из этой страшной истории. Но она сама находилась в тяжелейшей ситуации. Мюстеджеп рассказал мне, что в каком-то стамбульском отеле были убиты мужчина и женщина и что мужчина – бывший любовник Евы и что она обвиняется в этом двойном убийстве… И в душе я, пожалуй, догадывалась об этом. Ведь я же видела, как она страдает, знала, что ее бросил мужчина, которого она любила, а потому, сопоставив факты, мне нетрудно было понять, что Ева с самого начала знала, что мы с ней полетим в Стамбул и все ее усилия были направлены лишь на это… Она знала, что в Москве ей лишь придется разыграть небольшой спектакль с соседкой, чтобы лишний раз убедить меня в том, что мать моя существует реально, что она находится в Стамбуле. Она тащила меня с собой сюда, в этот благословенный город, исключительно ради того, чтобы я находилась с ней рядом, чтобы в самую трудную минуту своей жизни она была не одна, а со мной, с родным для нее человеком. Она, моя мать, поначалу думавшая о том, как бы осчастливить меня, помочь мне, стать моей опорой и человеком, на которого я могу положиться, невольно из матери превратилась как бы в мою дочь – это ей теперь требовалась моя поддержка или хотя бы просто мое присутствие… Да, все это так, но тогда получалось, что она из эгоистических побуждений взяла меня к себе в напарницы, в соучастницы преступления, которое она задумала сразу после того, как ее любовник бросил ее и она узнала, где он скрывается со своей новой подружкой… Она тащила меня за собой в самое пекло, где собиралась пристрелить парочку… Да она просто сумасшедшая, моя мать. И я люблю ее за это еще больше… И если не я, то кто же поможет ей?

Мюстеджеп после того, как я рассказала ему о том, что догадываюсь, зачем моя мать прилетела в Стамбул, признался мне, что Наим запер ее в доме, чтобы она не натворила глупостей, а сам со своими людьми поехал рано утром в «Джихан-отель», но они обнаружили любовников уже мертвыми. Они, если можно так выразиться, опоздали, хотя и не собирались никого убивать. Наим пообещал Еве привезти Александра, чтобы напугать его, а ей – дать возможность высказать ему в лицо все то, что она о нем думает.

– Мюстеджеп, но ведь все, что ты рассказал, указывает на то, что кто-то знал о планах Евы. И этот кто-то следил за нами из аэропорта, чтобы выяснить, где остановится Ева, и потом, убив Александра и Маргариту и таким образом подставив ее, позвонить и сдать ее… Кто это может быть? И почему полиция реагирует на анонимные звонки?

– Да потому, что после этого звонка в отеле действительно нашли трупы русских… Кроме того, Ева же была в «Джихан-отеле» тем утром, только уже после Наима, ее видели служащие отеля и теперь смогут опознать…

– А Наима не видели? И его людей?

– Нет, они проникли в отель через черный ход, одна из горничных, родственница зятя Наима, открыла им дверь.

– Ее выпустят? Что говорит Наим?

– Не знаю. Ситуация сложная. Тем более что слишком много совпадений… Она прилетела в Стамбул, понимаешь?

Конечно, я все понимала. Мюстеджеп сказал мне, что Наим подключил к делу своего адвоката и друга Реджаи, который сделает все, чтобы Еву хотя бы выпустили под залог.

– Может, ты все-таки навестишь ее? Встретишься с ней? Ты не представляешь, как она обрадуется. Твое присутствие и, быть может, прощение придаст ей сил. Я понимаю, ее поведение трудно объяснить, оно все строится на импульсах, она очень эмоциональна, да и нервы ее расшатаны… И с тобой она поступила не очень-то хорошо, и если бы она совершила то, зачем приехала, то тебя тоже не оставили бы в покое, потому что ты летела вместе с ней, да и вообще сопровождала ее всю дорогу из Саратова… Но все равно, постарайся простить ее или хотя бы сделай вид…

– Я подумаю, – сказала я, замирая от счастья, когда Мюстеджеп касался меня своими теплыми губами. – Думаю, я сделаю так, как ты говоришь, тем более что я готова к этому.

Разве я знала тогда, что уже очень скоро меня не будет в Стамбуле…

Глава 38

Невысокий хрупкий человек в клетчатом костюме сидел напротив «Джихан-отеля» и пил черный кофе. Он смотрел на розовую мраморную лестницу, уставленную кадками с цветами, и с какой-то рассеянной грустью вспоминал себя пару дней назад, свое оглушительное чувство злобной мести, которое держало его в напряжении настолько долго, насколько сильно билось его сердце после того, как его жена сообщила по телефону, что не хочет с ним больше жить. Она сказала ему об этом с такой скукой в голосе, что ему, Сергею Васильевичу Субботину, человеку, всю свою жизнь посвятившему этой женщине и передавшему в ее руки весь свой бизнес вместе с ворохом своих амбиций и чахлым цветком своего мужского самолюбия, вдруг стало не по себе. Маргарита, родной ему человек, предала его. От друзей он узнал, что она сняла квартиру неподалеку от их ювелирного магазина и живет там с известным в их кругу альфонсом, недавним любовником Евы, женщины, которую он всегда уважал, которой восхищался все те годы, что она работала бок о бок с ними, и которую никогда не понимал во всем, что касалось ее личной жизни. В делах ее всегда был порядок, ее «каменный» бизнес процветал, она умела зарабатывать сама и давала возможность заработать тем, кто был с ней связан делами. Вот только с мужчинами ей не везло – такой красотке и умнице, богатой женщине, наконец, всегда доставались пусть и красивые, прямо-таки модельной красоты самцы, но все, как правило, банальные бабники, профессиональные волокиты, патологические эгоисты. Ни одного нормального мужика.

Сергей несколько раз видел Еву в обществе Александра на скучнейших вечеринках общих знакомых и не мог не обратить внимание на то, как ослепительно хороша эта молодая женщина, и в глубине души даже пожалел ее, что она тратит силы и время на этого приторного, ну просто посыпанного сахарной пудрой любовничка, но не мог не признаться себе и в том, что завидует этому бездельнику, без зазрения совести пользующемуся и ее роскошным телом, и ее деньгами, и ее доброй, отзывчивой душой.

И вдруг – как гром среди ясного неба! – Александр бросает ее, уходит от этого ангела, чтобы забраться на белую и крепкую шею его Маргариты! Почему? Что заставило этого подлеца принять такое решение? Что такого особенного он нашел в его жене, чтобы оставить прекрасную Еву? Чтобы понять причину, и напрягаться-то не надо было – естественно, деньги. Маргарита, например, богаче Евы, ведь ее деньги – это его, Сергея, деньги, и на них-то и позарился этот негодяй, этот мерзавец. А что Маргарита? Не смогла устоять перед молодым парнем, не разглядела в нем вора, а приняла его, как свою единственную и последнюю любовь. Все они, бабы, одинаково устроены, особенно когда к сорока подваливает, они просто с ума сходят, боятся упустить свое – пока тело хранит форму, пока не перешагнули барьер между молодостью и старостью. Сергей жалел ее, ту, прежнюю Маргариту, молодую, какую знал и любил, жалел теперь отстраненным каким-то чувством, по-дружески, по-свойски, и ненавидел, но уже сегодняшнюю, настоящую, подлую, заслуживающую смерти за предательство. Так много лет они прожили вместе, так долго просыпались и засыпали в одной постели, столько всего пережили, пока не встали по-настоящему на ноги, что сейчас, когда она ушла от него, он понимал, что не простит ее никогда и сделает все, чтобы она прочувствовала всю его боль, всю жестокую обиду. Сергей, тихий и незаметный человек, на которого Маргарита опиралась всю свою жизнь и на которого могла положиться в любой ситуации, вдруг стал не нужен ей, не интересен, не важен в ее жизни. Она ушла – как убила.

И сразу Сергею доложили, рассказали, спели о Марго все – и о ее прежних любовниках, и об этом любителе чужих женщин и денег Александре. История банальная…

Когда он собрался было нагрянуть к любовникам, чтобы разорить их теплое гнездышко, ему сразу же доложили, что они улетели в Турцию, в Стамбул – город авантюристов, жуликов и проходимцев, город, куда прежде Александра, этого черного холеного ручного комнатного котяру, возила его прежняя хозяйка – Ева. И поскольку Стамбул на тот момент был от Сергея далеко, как и понимание того, что произошло в его жизни, то ему ничего не оставалось, как обратить всю свою ненависть, всю свою боль на Еву – женщину, не сумевшую удержать возле себя своего любовника. Это она, по мнению Сергея, оказалась виновницей его трагедии. И она же только, по словам сердобольных друзей, могла указать точное местонахождение сбежавшей парочки. Александр не раз хвастался окружающим, как ему хорошо в Стамбуле, в каком роскошном отеле они с Евой там жили. И прошло не так уж много времени, как вдруг Сергей узнал, что Ева собралась в Стамбул, не выдержала, проговорилась кому-то из подружек, раскисла и призналась, что не просто так едет туда, что сердце ее разрывается от ревности и что облегчение принесет ей лишь встреча с Александром, последняя… Может, хотела испугать его своим визитом, может, собиралась вернуть его себе, может… Это было ее дело. Сергей же через знакомых вышел на турка по имени Фикри и вылетел к нему в Стамбул. В ожидании Евы в Стамбуле он выпил не одну бутылку турецкой анисовой ракии и, запивая ее болгарской абрикосовой ракией, окончательно пришел к выводу, что то, что он задумал, – единственно верный способ наказать Марго и остаться человеком в собственных глазах. Фикри, киллер, маленький худой и темнокожий, с шапкой непрочесанных густых черных волос и лицом полного идиота, сообщил ему точное время прилета Евы и вызвался сам встретить женщину в аэропорту и проследить весь ее путь от аэропорта до отеля, где она остановится. Но Ева прилетела не одна, это первая неожиданность, и вторая – их встретили на дорогом синем кабриолете, на котором она покатила с подружкой из аэропорта в богатый квартал Стамбула, расположенный на самом берегу Босфора, из чего Фикри сделал вывод, что Ева не так проста, как казалось Субботину, и она могла прилететь в Стамбул вовсе не для того, чтобы встречаться со своим бывшим любовником, а по своим, личным делам. О чем он и рассказал своему русскому заказчику. Субботина это нисколько не задело. Главное, у него был адрес, где остановилась Ева, кроме того, внутреннее чувство подсказывало ему, что Ева знает, что Александр в Стамбуле, и все равно не сможет не проведать его в гостинице. Вот только названия и адреса гостиницы он пока не знал. И тут вдруг ему повезло, неожиданно, как бывает, когда помощи и ждать-то, кажется, неоткуда. Ему позвонил его хороший друг из Саратова и сказал, что Ева, по словам его жены, когда приезжала в Стамбул, всегда останавливалась в «Джихан-отеле». Вот это был подарок так подарок. Выяснить адрес этого отеля Субботин поручил Фикри, и уже через пару часов Сергей стоял, задрав голову и щурясь на солнце, на узкой стамбульской улице и разглядывал окна аккуратного, по-европейски чистенького и по-стамбульски розового и пышного, увитого розами «Джихан-отеля», расположенного в самом сердце города. Фикри поджидал его в машине. Субботин стоял и думал, готов ли он к тому, чтобы увидеть Марго и поговорить с ней по душам прежде, чем Фикри сделает свою грязную работу. И вдруг понял, что не готов. Он вообще не хочет и не может видеть ее, а если вдруг он увидит жену, выходящую под ручку с Александром, то сам, без Фикри, набросится на нее, как делал это уже не раз в своем воображении. Чувства злости и ненависти, ярости и бессилия то накатывали, то откатывали, заставляя его, несчастного рогоносца, отчаянно страдать. Ему вдруг захотелось уехать отсюда, и он бы уехал, если бы знал, что Марго со своим любовником останутся навсегда в Стамбуле и он никогда в жизни больше не увидит ее, но все было слишком сложно и тяжело для него – он знал, что Марго приедет в Саратов и вновь вернется к своим, вернее, к их делам, и что дела их запутаются еще больше, и что она будет стараться сделать все возможное, чтобы окончательно отпихнуть его от «золотых», ювелирных дел, и что все их окружение станет показывать на него пальцем и говорить, что Сергей Субботин, который по дурости своей доверился жене и отдал ей в руки весь свой бизнес, теперь остался ни с чем, к тому же еще жена бросила его и теперь живет с молодым красавцем, на которого тратит бешеные деньги, а мужа своего бывшего держит в черном теле, даже денег не дает…

И тут вдруг он услышал смех. Ее смех. На втором этаже распахнулось окно, ветер вырвал из комнаты прозрачную занавеску, и за ней вылетела голая рука, рука Марго, блеснули браслеты, затем она вся, такая белая, в чем-то открытом, соблазнительном, перегнулась и, подставив счастливое лицо свое жаркому солнцу, крикнула, обращаясь к кому-то в глубине комнаты: «Сегодня жарко, никуда не пойдем… Достань из холодильника груши…»

Субботин увидел внутренним взором и комнату, и голого бесстыжего Александра, и свою раздетую жену, принадлежащую теперь любовнику, и успокоился – да, он не зря прилетел в Стамбул, все идет по плану…

Ночью они с Фикри проникли в отель (сонному портье пришлось заплатить пятьсот долларов), поднялись на второй этаж и постучались в номер, где мирно спала сладкая парочка. Им открыли не сразу, Марго понадобилось время, чтобы проснуться, включить лампу на ночном столике, набросить на себя халат, надеть шлепанцы и, дойдя до двери, спросить тихо и испуганно: «Кто там?»

– Это я, Марго, – сказал задушевным голосом Сергей. – Твой муж.

И она открыла. Как сомнамбула. Увидела его и ахнула, прикрыв белой ладошкой рот.

Субботин взглядом приказал ей вернуться в спальню. Она послушно засеменила. Профессиональный убийца Фикри, стоящий в дверях, тупо улыбался, Александр спал, раскинувшись на простынях. Спокойный, уверенный в том, что он всю жизнь будет спать с чужими бабами и тратить чужие деньги.

– Ложись, – приказал Сергей своей теперь уже бывшей, зажравшейся и обнаглевшей жене. – Раздевайся и ложись.

И она легла. Голая. Рядом со своим голым любовником. Глаза вытаращила, того и гляди выкатятся… Розовая спальня. Розовая баба. Уже чужая баба, которую не жалко. Розовый раскормленный самец с розовыми яйцами.

– Не надо, Сережа, – прошептала Марго уже чужими для него губами. – Я брошу его и вернусь к тебе… И сама не знаю, как все получилось… Хотела ради бизнеса, он знает канал, по которому она, Ева, переправляла камни… Да, он нехорошо поступил с ней, но сейчас ведь как? Каждый сам за себя… Ты же сам меня так учил, помнишь? Когда мы кредиты не погашали? Долги не отдавали… Ну же, ты тоже не такой чистенький, каким хочешь казаться, ты и в тень-то ушел, чтобы я за все отвечала… Мало кто знал, что я вообще замужем, так ты отдалился от меня…

– Давай, Фикри… – Он не мог больше смотреть на свою жену, блеющую на шелковых простынях турецкого отеля рядом с голым парнем, словно нарочно демонстрирующим свой налитый кровью спелый член. – Как договаривались. А ты, сучка, в следующий раз… Хотя что я такое говорю, следующего раза уже не будет…

Он отвернулся.

Раздались сухие резкие щелчки, по щеке Субботина стрельнули теплые капли крови… Все произошло слишком быстро, чтобы он успел передумать. Оба, и Марго и Александр, уже были необратимо мертвы. Пахло чем-то горелым и еще духами. Духами его уже мертвой жены. В глазах рябило от кровавых пятен, застывших в его глазах…

Спустя вечность он звонил в полицию и, захлебываясь, откровенно и зло, словно она и впрямь была в чем-то виновата, подставлял Еву…

Глава 39

Я не знала, сколько ее продержали в камере, пока шло следствие. К тому времени, как я созрела для того, чтобы вернуться домой, Ева меня уже не интересовала. И если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что жизнь моя круто повернется после одного-единственного звонка в Россию, я бы захохотала тому в лицо или же у меня началась бы истерика…

Оставаться в доме парня, в которого я влюблялась все больше и больше и перед которым я чувствовала свою вину из-за пошлого знакомства с офицером и тем, что за этим последовало, я больше не могла. Я сбежала от него, остановила такси и поехала в аэропорт, решив для себя, что на этом мои стамбульские приключения подошли к концу. У Наима я жить не могла, потому что он, во-первых, являлся братом Мюстеджепа, которому я не хотела осложнять жизнь, во-вторых, он был связан с Евой. Вот и получалось, что я должна была забыть о них обо всех, просто вычеркнуть из своей жизни и начать жить заново, в своем родном городе, даже если бы мне пришлось отвечать за совершенное мною убийство.

Убийство. От ночных кошмаров мне все равно не удавалось спрятаться. Они сводили меня с ума. И тогда я решила позвонить Мише. Если меня ищут, об этом известно в интернате. Миша непременно узнает об этом одним из первых. И я позвонила. Из автомата. Незнакомая девчонка на интернатовском телефоне сказала, что Миша был там вчера вечером, спрашивал, не звонила ли я, не появлялась ли, и напомнил, куда ему звонить в случае, если я объявлюсь. Он такой, мой Мишка. Я продиктовала девчонке номер своего мобильного телефона, вышла из кабины и устроилась в прохладном холле аэропорта. И примерно через час мне позвонили. Дрожащими руками я держала свой телефон и смотрела на его мигающий розовым светом экран. Мне не верилось, что Миша так быстро разыскал меня.

– Слушаю, – опомнилась я. – Кто это?

– Валя? Это я, Миша. Ты где?

– Миша, со мной все в порядке, собираюсь вот домой… Что у нас нового в интернате?

– Валя, с какой стати тебя интересуют интернатские дела? Тебе уже кто-то звонил из наших? – Голос его как-то странно вибрировал, словно он дрожал от холода. – Скажи, ты ничего не знаешь или просто хочешь услышать от меня?

– Хочу услышать от тебя, – проговорила я, давясь слезами, понимая, что все то, чего я так боялась и что не давало мне спать и превратило мою жизнь в ад, свершилось. Меня ищут. – Говори, Миша. Я еще ни с кем не разговаривала… Я очень далеко от Саратова…

– Значит, ты позвонила просто так?

– Да, просто так, – горько усмехнулась я. – Вот взяла просто и позвонила… Ну не томи же! Говори, у меня нет сил больше ждать…

– Валя, твоя мать нашлась.

Меня прошиб пот. Колени ослабли, мне стало дурно.

– Миша, мне не до шуток.

– А я и не шучу. Я видел ее, нарочно приезжал сюда, чтобы встретиться, вернее, просто увидеть ее.

– Она была в интернате? И что она там делала?

– Тебя искала. Ходила по коридорам, плакала и говорила, что до сих пор не может поверить, что нашла интернат, где ты училась…

– Ты серьезно? И как она выглядит? Сколько ей лет на вид? – Теперь уже мой голос звучал звонче, силы возвращались ко мне. Хотя я так ничего и не поняла. Какая мать? Откуда?

– Ей лет под сорок, приятная на вид женщина, хорошо одета, мне даже показалось, что ты похожа на нее… Черноволосая, черноглазая, интеллигентная, голос очень приятный… Я сказал ей, что постараюсь тебя найти. Знаешь, я так рад за тебя…

– И где она теперь? Ты взял ее адрес?

– Нет, она не дала мне адреса, сказала, что хочет сама увидеть тебя, что не собирается действовать через посредников, что ее уже хотели обмануть…

– А как ее зовут?

– Тоже не сказала. Просто сказала, что она ищет Валентину Дунаеву, что она ее мать, вот и все… Она страшно нервничала, была сама не своя… Мы с ней договорились, что, как только ты дашь о себе знать, я сразу же постараюсь вас свести… Она оставила номер своего телефона у заведующей… Ты хочешь видеть ее?

– Да кто же не хочет увидеть свою мать? – пожала я плечами. Голова моя кружилась. Я даже не уверена была, что нахожусь в Стамбуле. Словно ничего и не было: ни Евы, ни Наима, ни Мюстеджепа… Хотя, нет, Мюстеджеп был, у меня до сих пор саднили губы и подбородок. Я провела языком по губам – они казались обветренными, зацелованными. – Я перезвоню тебе завтра или сегодня вечером, – сказала я и, чтобы не слышать ничего больше о своей неизвестно откуда взявшейся матери, отключила телефон.

Ева. Обманщица. Заманила меня в Стамбул. Зачем? Кто такой Наим? Они все подстроили. Хотели сделать из меня проститутку… Чертовщина какая-то.

Я на удивление быстро, без проблем, купила билет до Москвы на ближайший рейс. Долго ждала, пока начнется посадка. Ходила по аэропорту, купила хорошие сигареты для Миши, шоколад для себя и постоянно думала, все ли со мной в порядке. Меня мутило, а перед самой посадкой на самолет в туалете меня вырвало. Словом, нервы мои стали ни к черту. В самолете я не смогла проглотить ни кусочка горячего завтрака, зато долго спала. Почти весь полет. Теперь, когда меня никто не опекал и я была предоставлена сама себе, мне стало почему-то легче. И встреча с матерью, моей настоящей, нормальной матерью меня больше не пугала. Подумаешь, мать. Она мне никто. Но, если окажется, что она хороший человек и готова признать меня своей дочерью, почему бы не попробовать?.. А как же Ева? Чем дальше я становилась от нее, тем больнее мне было вспоминать все, что было связано с ней. Бедняжка, как же тяжело ей было скрывать от меня, что она моя мать… И тут же я ловила себя на мысли, что все еще думаю о ней как о матери… Я окончательно запуталась. Я ничего не понимала. У меня не могло быть сразу две матери. Разве что мама Маша после нашего визита развила бурную деятельность и решила свести меня наконец-то с моей настоящей матерью? Но кто же такая Ева? Просто случайная знакомая, которая подцепила меня… Стоп. Еще неизвестно, кто кого подцепил. Разве не я хотела этого знакомства? Разве не я первая обратила на нее внимание и притащилась в кафе, чтобы только она увидела меня и заговорила? Я сама захотела попасть в ее мир. И попала… Нет, это не может быть совпадением. А встреча в «Золушке» с этой вульгарной теткой, Ольгой Адамовой, которая, собственно, и рассказала мне, что Наталья Юркун и Ева – одно и то же лицо… Это невозможно было подстроить хотя бы по той причине, что никто не мог знать, в какой именно русский ресторан я зайду. Хотя меня же туда кто-то направил… Ха! Девчонки, просто случайные русские девчонки, смахивающие на проституток, которых я встретила возле моста, когда переплыла Босфор: «Поезжай в Лялели, Байазыт и Аксарай, там все наши ошиваются… найдешь ресторан «Золушка», спросишь у бармена, может, он и подскажет…» Значит, никто не собирался меня никуда втравливать. Все шло как шло. Само собой. И Ева действительно может быть моей матерью. Да и Мюстеджеп говорил об этом и так хотел, чтобы мы с ней помирились. Он не мог мне солгать. Но кто же тогда та женщина, что выдает себя за мою мать? А что, если Ева – это ошибка, что мама Маша ошиблась и дала мне неправильный московский адрес, а та, которую видел Миша, – и есть моя настоящая мать?!

В Москве я чувствовала себя еще хуже. Зато позвонила Мише и подробнейшим образом спросила его, не искал ли меня в интернате кто, не расспрашивал ли, где я и что. Миша удивился и спросил, почему я интересуюсь этим, и я ответила, что не сдала книги в районную библиотеку и теперь меня наверняка оштрафуют… Врала, конечно. Врала и дрожала от страха. Но когда он сказал, что никто меня не спрашивал, поняла, что я, кроме него и той тетки, которая выдает себя за мою мать, никому не нужна, и мне стало легче. Может, никто и не видел, как я входила в подъезд вместе с тем несчастным офицером? Господи, пусть эта история обойдет меня стороной… Я и так настрадалась. Да и вообще, он же изнасиловал меня, а я его постоянно жалею и мысленно прошу у него прощения. Он-то изнасиловал, это понятно, но я осталась жива, а он-то… умер. Я убила его.

На метро я добралась до вокзала, села на вечерний поезд и поехала домой.

Глава 40

Моя вторая мать, встречу с которой организовал Миша, нервничавший не меньше моего, поскольку именно он сообщил мне о ее существовании, и сделавший все, чтобы мы с ней встретились, оказалась красивой брюнеткой, элегантной и улыбчивой женщиной лет сорока с небольшим. Не скажу, чтобы я сильно переживала перед встречей с нею. Нет. Я не могла забыть Еву – мою невезучую первую мамашу, мою красавицу и лгунью, прирожденную авантюристку… Но все равно была неспокойна, не могла поверить в то, что в моей жизни появилась еще одна мать.

Мы встретились возле ворот интерната. Я стояла, высматривая ее среди прохожих и принимая каждую высокую брюнетку за свою мамашу, пока не увидела ее, женщину, которая сразу бросилась в глаза своей нерешительной походкой. На ней был светлый костюм, в руках – маленькая золотистая сумочка. Высокая, стройная, на каблучках, подтянутая, аккуратная. О такой красавице-матери можно было только мечтать. Это не рассеянная и задумчивая Ева с ворохом проблем, которые светились в ее прозрачных зеленых глазах…

Мы подошли друг к другу и поздоровались. Наталья Юркун обняла меня и поцеловала в макушку. Так смешно, нелепо. Мы, совершенно чужие люди, вдруг стали для всех окружающих матерью и дочерью.

– Я понимаю, ты удивлена и немного шокирована, да и я тоже, – сказала она мне приятным грудным голосом. – Знаешь, я купила торт… Поедем ко мне, я покажу тебе, где живу, и расскажу тебе все-все… и почему так случилось, что я отдала тебя в интернат, и почему так долго не давала о себе знать… словом, поедем ко мне, здесь, на улице, разговора все равно не получится…

Как же сильно она отличалась от Евы, так мечтавшей подружиться со мной, не признаваясь в том, что она моя мать…

Я согласилась поехать к ней домой, тем более что и самой не хотелось торчать возле интернатовских ворот, совсем рядом от того места, где я познакомилась с офицером Юрой.

Она приехала на машине, сама сидела за рулем. Моя богатенькая мать. Мне вообще везло с мамашами: одна – замужем за богатым турком, другая сама водит машину… Не из бедных, не из нищих… Мне почему-то хотелось плакать. Мать. Да зачем она нужна мне, когда я уже выросла и умею сама держать ложку и надевать колготки?

Мы приехали в девятиэтажку на окраине города, в поселке Солнечном. Не разговаривали, но я видела, как она нервничает. От нее сладко пахло духами. Мы поднимались на третий этаж по лестнице, потому что лифт не работал. Я шла за ней и видела ее красивую прическу, тонкую шею, изящную фигуру и даже туфли…

Поднялись. Она достала из своей золотистой сумочки ключи и принялась открывать все замки. Одна дверь, вторая, темный холл, запах душистых белых лилий… Что она, удушить меня хочет? Какой сильный запах! С ума сойти!

В гостиной на круглом столе, застланном кружевной скатертью, стояла большая хрустальная ваза с роскошным букетом лилий. В тени букета – бело-розовый круглый торт, украшенный ягодами. Рядом – бутылка шампанского и три бокала.

– Садись, – Наталья Юркун предложила мне стул и сама села напротив. – Вот ты и здесь.

Щеки ее порозовели, как розочки на торте. Казалось, она не знает, с чего начать. И вдруг на столе, я так и не поняла, откуда именно, появился конверт. Моя вторая мамаша осторожно придвинула его мне.

– Валя, так случилось, – начала она, стараясь не смотреть мне в глаза, – что один человек очень сильно задолжал тебе…

Она явно сбрендила, подумалось мне. Несет какую-то околесицу. «Один человек», это, надо полагать, она и есть?

– Давайте лучше есть торт, – предложила я, чтобы хоть как-то помочь ей начать нелегкий для нее разговор. – А там видно будет… Вот только шампанское надо было охладить…

– Валя, выслушай меня внимательно… Один человек вот уже почти месяц не может спокойно жить и готовит себя к самому худшему. И только от тебя зависит его дальнейшая жизнь… Он неплохой человек, но допустил большую ошибку… Прими от него вот этот конверт. Там находится банковский документ, по которому ты сможешь получить тридцать тысяч долларов. Я понимаю, конечно, что деньги небольшие, что то, что произошло между вами, вернее, то, что он себе позволил… Это стоит много дороже. Я имею в виду его свободу. Словом, мы просим тебя забрать свое заявление назад. Он устал прятаться, он хочет жить нормальной жизнью. Если сумма недостаточная, ты скажи, сколько… В тот день, когда все произошло, он позвонил мне, я приехала… и с тех пор он прячется… Только сегодня я уговорила его приехать сюда…

Сзади послышался шорох, и я не посмела повернуть голову. Я не могла заставить себя сделать это, потому что знала, кого увижу. Они заманили меня ложью, самой изощренной ложью, понимая, что сирота, услышав про мать, бросится за ней хоть на край света. Кем же приходилась ему эта женщина? Не матерью и не женой. Значит, сестрой. Я старалась оставаться хладнокровной и спокойной. Позади меня стоял оживший мертвец, человек, который тоже, в свою очередь, мог осчастливить меня уже тем, что он дышал…

Я все-таки обернулась. В худом и бледном мужчине, одетом во все черное, я едва узнала своего насильника – офицера Юру.

– Прости меня, – произнес он тихо. – Я так часто представлял себе эту встречу, что теперь не знаю, что и сказать. Я вел себя как последняя скотина…

У меня перехватило дыхание. Глаза мои наполнились слезами, но не из-за того, что встреча оказалась трогательной, тем более что я видела перед собой человека, чей образ последние недели лишь мучил меня и приносил одни страдания. Нет. Я плакала из чувства великого облегчения. Значит, подумала я, в том доме, где он жил, умер совсем другой офицер, жена которого приходила в интернат и приносила конфеты, чтобы помянули ее мужа… Те самые конфеты, которые носил в своем кармане Миша… Теперь я могла спокойно вернуться в Стамбул, к Еве, к Мюстеджепу, к той чудесной новой жизни, которая была мне уготована моей настоящей матерью. Шлейф убийства, мокрый от крови и слез, теперь не тащился за мной, я свободна и предоставлена сама себе. И сейчас уже я могла помочь Еве своей любовью, своей заботой. Я уже видела, как навещаю ее в стамбульской тюрьме, как приношу ей, ожидающей меня в помещении для свиданий, сигареты и почему-то печенье.

– Ты думал, что я подала заявление? – спросила я, размазывая слезы по щекам.

– Думал, – сглотнув, ответил он. – Я закурю?

Я кивнула головой, он быстрым нервным движением достал пачку сигарет и закурил.

Оказывается, мы, он и я, весь этот месяц собирались в тюрьму, рисовали себе страшные картины тюремной жизни. Значит, он, придя в себя после моего удара бутылкой по голове, вспомнил все, что совершил, и сбежал, понимая, что изнасиловал невинную девушку, к тому же интернатовскую, которая не станет молчать и обязательно напишет заявление в милицию. Я же, в свою очередь, увидев его в бессознательном состоянии, бледного и неподвижного, испугалась настолько, что решила, будто убила его, и тоже сбежала. Так мы разбежались в разные стороны – друг от друга и от последствий того, что совершили.

– Это твоя жена? – спросила я его, кивнув в сторону «Натальи Юркун».

– Нет, сестра. С женой отдельная история… Словом, она ушла к другому. Мы никогда с ней не ладили…

Непонятно, зачем я спросила его про жену? Какое мне было дело до их отношений? Видимо, я тоже нервничала. Да, конечно, я волновалась, у меня даже зубы стучали.

– Что это за банковский документ?

– Я открыла валютный счет на твое имя, – сказала сестра Юры, порывистым движением придвигая конверт в мою сторону, почти на самый край стола. – Ну что? Ты принимаешь деньги?

– Да, принимаю. И не хочу вас больше видеть. Никогда.

Я взяла конверт и, не помня себя от необыкновенного чувства, охватившего меня, словно тело мое стало невесомым, а в горле застрял сладкий ком, вышла, шатаясь, из квартиры. Спустилась по лестнице вниз и пошла, плохо соображая, куда глаза глядят. Когда меня окликнули, я не сразу поняла, что происходит. Оказывается, эта женщина, которая еще несколько минут была моей матерью, предложила отвезти меня в центр города. Я кивнула головой. Вспомнила вдруг, что она допустила ошибку при встрече, когда сказала, что собирается рассказать мне, как отдала меня в интернат. Моя мать оставила меня в роддоме… Да и вообще… Они оказались правы: я, интернатовская девчонка, действительно могла клюнуть лишь на объявившихся родителей. Хорошо еще, что они не убили меня, а заплатили. Разные люди встречаются…

Миша поджидал меня в интернате. Рассказать ему о том, что произошло, я не могла. Сказала только, что вышла ошибка, что эта женщина – не моя мать. И все. Думаю, он понял, что я рассказала ему далеко не все. Мы зашли с ним в кафе, то самое, что когда-то познакомило меня с Евой, и Миша засыпал меня вопросами: где я была, что произошло со мной в Москве, где Ева, все-все… И тут вдруг меня прорвало. Я рассказала Мише не только про Еву, про то, что она оказалась моей матерью, но и про офицера Юру, который только что расплатился со мной… Миша слушал, не проронив ни слова, но по лицу его я поняла, что он, отвергнутый мною, уже никогда не сможет простить меня и что мы с ним, возможно, видимся последний раз.

– Валя, мне все это снится или ты действительно была в Стамбуле?

– Стамбул? Больше всего на тебя произвел рассказ о моих похождениях в Стамбуле? – вдруг разозлилась я. – Я сказала тебе о том, что меня изнасиловали, а тебя потряс лишь Стамбул?

– Я не уверен, что тебя изнасиловали, раз ты сама пошла с ним, – произнес он холодно. – И только ты знаешь всю правду. Вас было двое, и произошло ли все это по согласию или нет, знаете только вы двое. Но, судя по тому, что он сбежал после этого, он все-таки чувствовал свою вину, значит, был элемент насилия…

Как же я пожалела о том, что рассказала ему все. Мишка, мой самый близкий человек, мой друг, неожиданно предстал передо мной в образе отвергнутого, обманутого мужчины! Нет, он никогда не сможет простить меня, и мы уже не сможем с ним оставаться друзьями. В минуту слабости, раскрывшись ему, я потеряла его и теперь чувствовала себя нечистой, нечестной, неверной, недостойной его. Лицо мое пылало. Закрыв глаза, я вспомнила, каким он предстал передо мной в библиотеке, и осознала, какое же глубокое разочарование испытал он тогда, когда я отвергла его… И вдруг теперь он узнает, что я, отказав ему, согласилась пойти с офицером… И не по любви, это же понятно. Другое чувство, дурное, отчаянное, постыдное, но сильное, двигало мною, когда я отправилась на квартиру к незнакомому мужчине. Я хотела принадлежать ему, да, это было так, и мне стыдно признаваться в этом, но, видимо, желание отдаться мужчине не всегда связано с чувством любви, это что-то другое… Так я думала, помешивая кофе и слушая обвинения, которые бросал мне в лицо Миша. И тогда я, разозлившись на саму себя за свои глупость и слабость и на Мишу, который взялся вдруг осуждать меня, хотя не имел на это ни малейшего права, поскольку я никогда не давала ему надежды на то, что мы будем когда-нибудь вместе, сказала ему, как отрезала:

– Да, я хотела его, но не представляла, что он будет так груб со мной…

– Если бы ты захотела, то все могло бы произойти по-другому, – пробормотал, смущаясь, Миша, и лицо его стало розовым. – Сама виновата.

– Сама виновата, – эхом отозвалась я. – Что теперь говорить об этом? Все закончилось…

И вдруг он перешел на Еву.

– Хочешь узнать мое мнение об этой девице?

– Моей матери, – напомнила я ему.

– Держись от нее подальше. Я понимаю, что мое мнение для тебя ничего не значит, но все равно выслушай меня. Тем более что со стороны твоя история выглядит куда правдивее, чем это видишь ты, изнутри…

– Валяй, – махнула я рукой.

– Ты знакомишься со своей матерью, которая выдает себя за случайную знакомую. Окружает тебя роскошью, делает так, что ты как будто сама зарабатываешь деньги, потом везет тебя к маме Маше, где они одурачивают тебя, делая вид, что не знакомы друг с другом, словом, ты становишься участницей дешевого спектакля, второе действие которого происходит уже в Москве, на лестничной площадке перед квартирой Евы… Так?

– Так, – коротко ответила я.

– В конечном счете ты оказываешься в Стамбуле. Как ты думаешь, зачем она тебя туда привезла?

– Не знаю! – в сердцах воскликнула я. – Ну что ты от меня хочешь?

– У нее проблема – ее бросил любовник. Твоя Ева от знакомых узнает, что он с любовницей в Стамбуле, и она стремится туда как можно скорее, чтобы успеть, пока они не вернулись назад… Она хочет отомстить ему, этому парню, который жил, видимо, за ее счет, таких называют альфонсами… Она собирается убить его в Стамбуле, но ей нужен помощник, человек, который никогда не предаст ее. И она нашла такого человека – тебя. И это просто чудо, что она не взяла тебя с собой, чтобы пристрелить эту пару… Ведь их убили, этих русских?

– Да, убили. – Я вспомнила рассказ Мюстеджепа о том, какое чудовищное совпадение произошло с Евой, решившей навестить своего любовника в отеле и нашедшей его и соперницу уже мертвыми.

– И ты думаешь, что кто-то другой убил их? Что это не твоя мать пристрелила их?

– Мюстеджеп сказал, что их убили ночью, когда моя мать была дома, у Наима… Я же тебе уже все рассказала…

– Как ты не поймешь, что и Наим, и Мюстеджеп… ну и имя, язык сломаешь… Так вот, все они – свои люди, они давно знают Еву и сделают все, чтобы только обеспечить ей алиби…

– Но даже если так, все равно, она же не взяла меня с собой, чтобы сделать это… – Я не могла поверить в то, что говорил мне Миша. Он не знал Еву, не знал ни Наима, ни Мюстеджепа, все они казались ему выходцами из преступного мира, и он искренне переживал за меня, боялся, что я снова вернусь к ним, в их мир и стану такой же, как они. – Она не подставила меня, если ты это имеешь в виду…

– Все равно, ты не должна возвращаться к ней, – шумно вздохнул Миша и взъерошил влажные светлые волосы на своей голове. Рубашка его, пропитанная потом, прилипла к телу, он сильно нервничал. – А ведь ты хочешь этого, особенно теперь, когда освободилась от своих кошмаров, когда тебя здесь ничто не держит, даже я…

Хорошо еще, что я не успела рассказать ему о своем романе с красивым турком, Мюстеджепом, которого я бросила, где-то глубоко внутри понимая, что все равно вернусь к нему, что только с ним я буду спокойна и счастлива. Он был единственным человеком, с которым мне было хорошо, который словно всю жизнь ждал меня, чтобы жить со мной, любить меня. И еще: я откуда-то знала, просто была уверена, что он готов простить мне все, даже мой внезапный отъезд, и мне не придется объяснять ему свой отвратительный по отношению к нему поступок… Он скажет мне так: если ты уехала, значит, тебе так надо было. Но ты вернулась ко мне, и это главное.

С Мишей все было куда сложнее, тяжелее, муторнее. Мне даже казалось, что Миша не любит меня, но все равно испытывает ко мне чувство собственника.

Мы расстались с ним холодно. Как люди, сгоряча раскрывшиеся друг другу и теперь неожиданно осознавшие невозможность оставаться даже друзьями. Он узнал обо мне то, что не должен был узнать, как мужчина, я же увидела в нем не способного к прощению собственника, но никак не потерявшего от любви голову парня.

Не в силах оставаться больше одна и не зная, куда мне податься, поскольку в общежитие я ехать не хотела, а в интернате мне тем более нечего было делать, я решила навестить маму Машу.

Глава 41

Был конец марта, а за окнами маленькой квартирки, что снимала Валентина, сыпал снег. Она сидела за столом при включенной лампе и читала очередное письмо Мюстеджепа, которое ей принесла мама Маша. В комнате до сих пор пахло ее ландышевыми духами и пирожками с капустой, которые она привезла своей подопечной. В оранжевом круге света лежал лист бумаги, на котором было всего-то несколько строк, написанных латинскими буквами. «Askim, moya lubov skuchayu po tebe, dumayu o tebe… Eva zdorova, poehala otdihat v Rim, Naim I Ayten peredayut tebe privet…»

Еще летом, когда Еву выпустили из камеры предварительного заключения, поскольку выяснили, что Александра Локотко и Маргариту Субботину застрелил человек по имени Фикри, который действовал по заказу мужа Субботиной, и она приехала в Саратов к маме Маше, чтобы разыскать Валентину, она привезла для дочери первое письмо Мюстеджепа. По словам мамы Маши, Валентина жила в Саратове, но адреса своего ей не сообщила, и, когда Вале нужно было встретиться с ней, она звонила ей сама. Маша говорила чистую правду, но Ева ей все равно не верила. Она умоляла Машу дать ей адрес и телефон дочери, ругалась с ней, обвиняя ее во всех смертных грехах, рыдала у нее на груди, рассказывая о том, как нелепо закончилась их стамбульская эпопея и как она виновата перед Валентиной, но Маша, и без того догадывающаяся о том, что между Евой и Валентиной в Стамбуле пробежала черная кошка, лишь разводила руками и клялась ей, что не знает адреса. Ева ненадолго оставила Машу в покое и вернулась к ней через месяц все с тем же – помочь ей разыскать Валентину. Все оказалось бесполезным. Ни адреса, ни телефона Маша не знала. На вопросы Евы о том, что с дочерью, где и как она живет, на какие средства существует, Маша рассказала ей, что после возвращения из Стамбула Валя поступила на курсы парикмахеров, закончила их и устроилась работать в парикмахерскую. Сняла квартиру на окраине города, живет очень уединенно, ни с кем не встречается и, по ее, Валиным, словам, никого не хочет видеть. Она поссорилась даже со своим интернатовским дружком, Мишей, и что вообще с ней что-то не в порядке… Ева оставила Маше деньги для Валентины, письма от себя и Мюстеджепа и попросила подругу в случае, если той станет известно, где Валя живет, позвонить ей в Стамбул.

И лишь в декабре, перед самым Новым годом, Валентина позвонила Маше и попросила приехать, продиктовала и номер своего телефона, и адрес. Маша, сгорая от любопытства, примчалась, нагруженная сумками с продуктами, прихватив с собой деньги и письма, и была просто убита наповал, когда увидела на пороге дешевой однокомнатной квартиры округлившуюся, беременную, уже на сносях, Валентину.

История повторялась – сначала Маша ухаживала со своей матерью за беременной Евой, теперь Маше предстояло – и она уже внутренне была готова к этому – приглядывать за Валей.

– И ты молчала все это время? Ведь ты же приезжала ко мне, почему ничего не сказала? – набросилась Маша на Валентину. – А я-то, глупая, ничего и не замечала! Думаю, приехала девчонка просто так, поболтать о том о сем, чайку попить, рассказать о своих парикмахерских делах, а она, оказывается, была беременная и скрывала до тех пор, пока живот не вырос…

– Вот, – показала глазами Валя на большой живот, обтянутый джинсовым сарафаном, – теперь вырос, и мне страшно. Я живу одна и боюсь, что роды начнутся, а я не смогу даже доползти до телефона… Сны страшные снятся…

– Переезжай ко мне, – предложила Маша сразу, с маху, с лету, рассчитывая на то, что, живя с ней, Валентина расскажет о своей стамбульской жизни и о том, как согрешила с тем турком, что пишет ей теперь письма. Уж не отбила ли она этого Мюстеджепа у собственной матери? Маша просто умирала от любопытства.

– Не сейчас. Мне рожать через три месяца, а я перееду, если вы не против, через месяц. И еще, умоляю, не говорите ничего Еве. Я сама ей все напишу. Расскажу обо всем, но только после того, как рожу.

– Она извелась вся, постоянно звонит мне, спрашивает, где ты, и она бы нашла тебя, поверь, но знает же, что ты не готова встретиться с ней… Может, ты все же простишь ее? Она рассказала мне жуткую историю с убийством этого мерзавца, пусть бог меня простит, но так ему и надо было… И ты могла подумать, что это она убила их? Нет, Ева не такая, что бы ты о ней ни думала.

– А я и не думала. Просто не хотела, чтобы она оставалась в моей жизни. Вы все обманывали меня, морочили мне голову, а я живой человек… И если она хотела мне доказать, что может мне быть интересна и полезна просто как человек, то и я, в свою очередь, хочу ей доказать, что смогу прекрасно обойтись без нее, что и я чего-то стою в этой жизни и смогу сама себя содержать, что мне не нужны ее деньги… Она принципиальная, и я тоже. Родные же…

Маша прошла в квартиру и поразилась той бедности, в которой жила Валентина. Хотя так жили практически все интернатовские девчонки, которых она знала. Но, помимо бедности, они все, как одна, сталкивались и с такими проблемами, как неумение готовить, стирать, ведь в интернате они ели в столовой и никогда не стирали постельное белье…

– Она передала для тебя деньги.

– Оставь их себе, я все равно не возьму.

– А письмо от своего турка возьмешь?

Письма она брала, и лицо при этом у нее было каким-то застывшим, бледным, нерадостным. Машу так и разрывало от желания позвонить Еве и рассказать о том, что Валя беременна, что отказывается от денег, что переживает, когда получает письма от Мюстеджепа…

«…ne znaem tvoego adresa… ya priedu k tebe…»

Валентина поднесла письмо к лицу и поцеловала его. Слезы покатились по щекам. Она вздохнула. Мюстеджеп. Только из этих редких писем она и черпала силы. Беременность изводила ее. Деньги кончались, все рушилось при мысли, что у нее появится ребенок, к которому она совсем не готова… Она молода, и у нее ничего нет. Кроме долгов. Что она наделала? Как она могла пойти с этим офицером?! Ему-то хорошо, он живет себе спокойно, даже не представляя, что она носит под сердцем его ребенка… Если бы не эта беременность, она бы вернулась к Мюстеджепу. А так? Куда она со своим стыдом, со своим животом? Хорошо, что Маша есть, что она все знает и не задает лишних вопросов… Хотя видно, что она сгорает от любопытства – от кого этот ребенок, не от турка ли? Смешная. Питается чужими жизнями, тайнами, проблемами…

На обратной стороне письма, как всегда, номера телефонов Мюстеджепа, Евы, Наима и даже Айтен! Сколько раз она мысленно представляла себе, что звонит им – всем по очереди… И что она им скажет? Ребята, вы уж извините меня, но я шлюха, залетела от офицера… Я люблю Мюстеджепа, но рожаю от случайного мужика…

Глава 42

У меня родилась девочка. Без имени. Без матери. Без отца. Сирота. Я даже не кормила ее. Лежала на кровати, приходя в себя после родов и пряча лицо в подушку, чтобы меня не прожгли своими осуждающими взглядами соседки по палате. Что я могла дать ей, моей девочке? Жидкое молоко, потому что у меня в грудях вместо жирного молока от недоедания плескалась вода? Жалкие самодельные подгузники и место у стены на продавленном диване вместо кроватки? Сколько нормальных женщин, устроенных в этой сумасшедшей жизни, не могут родить ребенка, но по природе своей уже давно готовы к материнству? Пусть одна из них возьмет тебя к себе… Малышка моя, прости меня…

Живот мой опал. Вместо него образовалась глубокая впадина. Груди распухли и болели. Я сильно похудела, лицо мое выглядело осунувшимся, больным. Оставив ребенка в роддоме, я собиралась отправиться в Москву, на заработки…

– Дунаева? На выписку…

Молодая женщина, акушерка, принимавшая у меня роды, остановилась возле моей кровати и посмотрела на меня, к моему удивлению, не с осуждением, а с сочувствием:

– Валя, ты не передумала?

– Нет, – прошептала я, глотая слезы.

– Жаль, – она поджала губы. – И все равно хорошо, что ты рожала, а не сделала аборт, честное слово. Может, тебе повезет, жизнь твоя сложится, и ты родишь еще детей? Ты, слава богу, здорова…

Она ушла, в палату вошла санитарка, новенькая, с синим полотняным мешком, и протянула его мне:

– Вот ваши вещи, мамаша. За вами уже приехали?

– Да, – я закашлялась, в горле моем пересохло. – Приехали…

«Askim, moya lubov…» – «Ашкым, моя любовь…» Не знаю когда, но мы с тобой, Мюстеджеп, еще увидимся…

Я быстро, под тяжелыми взглядами еще троих рожениц, поднялась и принялась одеваться. Одежда висела на мне мешком. Меня качало от слабости. Мысль о том, что мне предстоит сейчас возвращаться в свою выстуженную квартиру, приводила меня в ужас. Как хорошо, что, кроме мамы Маши, никто не знает о том, где я… Даже Миша.

Крыльцо роддома занесло снегом. Я стояла и вдыхала в себя свежий морозный воздух. Вокруг не было ни души. Даже прохожие словно обходили этот переулок, расположенный в сердце старого города, чтобы не встретиться со мной взглядами. Вместо ставшей уже привычной тяжести моего тела я чувствовала себя легкой настолько, что даже боялась спуститься с крыльца, боялась поскользнуться и слететь вниз, на присыпанный голубым снегом тротуар… Пустота была не только в теле, но и в душе, в голове. И только глаза были по-прежнему влажны от слез. Моя маленькая дочка осталась там, за дверями, в казенной кроватке и со следами казенного засохшего молока на губах. Точнее, нет, молоко-то было не казенное, это было сцеженное молоко нормальных здоровых рожениц, с радостью и открытым сердцем родивших своих детей и теперь с нетерпением дожидавшихся выписки.

Напротив крыльца остановился автомобиль лимонного цвета. Такси. Из него вышла высокая девушка в светлой шубке и быстро кинулась ко мне. Схватила меня за руки и взглянула мне в глаза:

– Господи, успела… Поворачивай назад…

Это была она, Ева. Ее зеленые глаза смотрели на меня с нежностью.

– Но сначала мне скажи… Чем ты лучше меня? Чем? Ты осудила меня, ты много лет думала обо мне, как о преступнице, а сейчас стоишь на этом же крыльце и… одна?! Почему? Где твой ребенок? Как ты могла оставить его там, одного, такого маленького и беззащитного?

Она обняла меня и крепко прижала к себе. Я задыхалась от счастья. Я была не одна на крыльце, а с Евой. Пусть даже она сейчас скажет мне, что она не моя мать, что она все это выдумала, все равно, она успела, она пришла ко мне в самую тяжелую минуту моей жизни… И она поможет мне вернуть мою дочку. Прямо сейчас, сейчас!

– Я ничем не лучше тебя. – Голос мой исказился от плача, в нем появилось что-то стонущее, кошачье. – Я хуже тебя, потому что я старше, чем была ты, когда оставила своего ребенка…

– Этим ребенком была ты, Валечка, и я очень прошу: прости меня. И то, что ты сейчас здесь одна, а ребенок твой остался там, в этом тоже виновата я. Поэтому я тут. А теперь пойдем, еще не поздно…

Мы повернули и ворвались в густо пахнувшее хлоркой и лекарствами душное помещение – холл родильного дома. Я летела по лестницам, крепко держась за руку Евы, и не слышала ни грубых окликов дежурных, никого…

Я влетела в кабинет той самой акушерки и, подбежав к ней, схватила ее за руку:

– Я передумала, я передумала, я забираю мою дочку с собой… Пожалуйста, отдайте ее мне…

Она растроганно смотрела на меня и на Еву.

– А это – моя мама, – сказала я с гордостью. – Она приехала, понимаете?

– Конечно, понимаю. Я так рада… – Она достала какие-то бумаги и сказала, что ей необходимо оформить документы. Потом выяснилось, что нужна одежда для моей малышки.

– Она в машине, пойдем… пока здесь будут все оформлять, я познакомлю тебя с одним человеком…

Я вышла с ней и спустилась к машине. Из нее тотчас вышел высокий брюнет в светлом пальто. Я посмотрела на него и замотала головой. Мне показалось, что я уже где-то видела это лицо, эти глаза, брови, губы… Снег сыпался на его густые волосы.

– Это, Валентина, твой отец, Паоло… Мы специально прилетели из Рима, чтобы успеть взять тебя и нашу внучку из роддома.

– Привет. – Красавец Паоло чмокнул меня в щеку.

«Ну и родители у меня, – подумалось мне тогда. – Что имена, что внешность… И время не берет их, любит, что ли…»

– Привет. – Я поцеловала его в чисто выбритую гладкую смуглую щеку. Он смотрел на меня черными глазами, и в них я видела свое отражение!

– Паоло, отомри. – Ева хлопнула его перчаткой по плечу. – Где пакет с одеждой для малышки?

Он достал огромный красный пакет и протянул нам. Мы вернулись в роддом…

В машине я сидела между своими родителями и прижимала к себе пухлый кружевной конверт, в котором посапывала моя дочка. Все, что происходило со мной, казалось мне волшебным сном.

– А мама Маша, мы позвоним ей?

– Да она уже дома, ждет тебя не дождется…

Я понимала, что только ей я была обязана тем, что сейчас произошло, и, что если бы не она, этой встречи могло бы и не случиться.

– Она передавала тебе деньги? Письма?

– Да, – кивнула я головой.

– Тогда вот тебе еще одно письмо… – Ева достала из кармана шубы конверт и протянула мне.

Я с бьющимся сердцем схватила его и посмотрела на Еву, спрашивая ее взглядом, знает ли Мюстеджеп о том, что произошло со мной, что я родила…

– Понятия не имею. – Она пожала плечами. – Главное, что мы теперь все вместе…

Конечно, мы приехали в ее квартиру. И первым, кого я встретила, была мама Маша. Она приняла из моих рук дочку и осторожно внесла в комнату, положила на диван.

– Слава богу, слава богу, – перекрестилась она и произнесла какую-то короткую молитву. – Забрали девочку…

Я застыла в дверях, сжимая конверт от Мюстеджепа.

– Он передавал тебе поздравления, – вдруг сказала, как бы между прочим, Ева, что было вполне свойственно ей, рассеянной, летящей, легкомысленной. – Не стой – замерзнешь. – Она поцеловала меня в щеку и легонько подтолкнула в спальню. – Иди переоденься, я приготовила тебе очень красивый халат… – И защебетала радостно, кружась вокруг ребенка, мамы Маши и счастливого, оглушенного происходящим Паоло: – Этот халат мы оставим здесь, потому что в Риме, куда мы уже очень скоро отправимся, для тебя приготовлен другой халат, тоже потрясающий, вышитый маргаритками…

Она была неподражаема.

Я вошла в спальню, и лица моего коснулся букет роз.

– Ашкым, – услышала я голос, который наполнил меня жизненной силой. – Любовь моя…

Он обнял меня и прижал к себе. Откуда-то издалека, из далекого Стамбула, с площади Кадыкёй, потянуло дымом и запахом жареной скумбрии… Послышалась подзабытая мною заунывная и невыразимо грустная песня уличных слепых музыкантов… «Это цыганская музыка, они играют на инструменте, называемом «саз»…»

Моя ладонь оказалась крепко зажатой в ладони Мюстеджепа, и я поняла, что впереди нас ждут не только Стамбул и Рим, нас ждет длинная, наполненная детскими радостными голосами жизнь…

– Ашкым беним… – ответила я. – Любовь моя.

Content

Анна Данилова
Правда о первой ночи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42