Анна Данилова

Женщина-ветер

– Изабелла, мать твою, на выход! С вещами! – крикнула толстая веселая надзирательница, звеня ключами и улыбаясь бледными, не знавшими помады, тонкими губами. – Вместо семи лет – три месяца…

И она смачно, выражая таким образом свой восторг и удивление, снова выматерилась.

Меня прошиб пот. Мои соседки по камере притихли и уставились на меня, как если бы на их глазах у меня выросла третья грудь. В серую душную камеру, провонявшую чесноком и мочой, как будто заглянуло янтарное закатное солнце и ворвался свежий морской ветер…

Глава 1

Она не любила свое скромное немецкое имя Берта, как не любила клетчатые платья, белые носки и туфли, вышитые крестом салфетки, вафли, белый шоколад, молоко, степной ковыль (еще ребенком ей внушили, что он, поставленный в банку с водой, ночью душит спящих), лыжи, снег, мороз, выстуженные трамваи, Генделя, этюды Гедике и звучание виолончели. А потому мы в детстве еще договорились, что ее будут звать Беатрисс, а меня, ее лучшую подругу, не Изабелла (как записано в моих метриках), а просто Белка – ореховая душа, с роскошным рыжим хвостом и темными умными глазами. Беатрисс любила все, что хоть каким-то образом подходило к ее новому, бархатистому и офранцуженному имени, – черные прозрачные чулки, короткую стрижку, дорогие сигареты. Я в силу своей природной уступчивости всегда и во всем потакала ей, выгораживала ее, защищала, как могла, и была к ней искренне привязана. Она казалась мне более уязвимой и слабой, чем я, не совсем подготовленной к той жизни, в которой мы плавали как маленькие, пока еще почти незаметные для окружающих бледно-золотые рыбки, а потому я считала своим долгом заботиться о ней и вести ее через расчерченные мелом школьные годы буквально за руку. Берта была талантливой симулянткой, любила разыгрывать из себя больную, особенно часто у нее болело горло. Вместо того чтобы скучать на уроках, она, лежа в постели и утопая в мягких подушках, читала Флобера и Мопассана, Вальтера Скотта и Бальзака, а в паузах между приятным чтением ела подогретый бабушкой-динозавром (ей уже стукнуло сто лет, когда-то давно она была неплохой драматической актрисой и играла в севастопольском театре; теперь же она, высокая, бледная и костлявая, была похожа на смерть, разве что без косы) суп да просматривала домашние задания.

С моим приходом Берта оживлялась, вставала с постели, носилась по квартире и старалась сделать для меня что-нибудь приятное. То угощала меня шоколадными конфетами или куском торта, то дарила какой-нибудь пустяк вроде старой брошки, то давала венгерскую жевательную резинку (крупные, с карамельным вкусом, сладкие разноцветные шарики)… Моя Беатрисс, моя верная подружка, с которой мы ночами, выбравшись из своих городских квартир (петли входных дверей предусмотрительно смазывали машинным маслом!), одетые в черные штапельные балахоны, срезали розы на парковых клумбах… Какие же невинные развлечения! Школьные годы растянулись на полжизни. Мы едва с ней дождались выпускного, шили, глупые, смешные бальные платья, приталенные, длинные, открытые, ждали, что вот теперь-то наши ленивые и слепые одноклассники заметят нас, вчерашних серых мышек, и пригласят на танец, но не пригласили, мы с моей нежной Беатрисс так и простояли торжественно-девственные, нетронутые, как вазы со свежесрезанными розами, никому не нужные и готовые вот-вот разрыдаться, в то время как наши продвинутые, в коротких платьях и размалеванные под хохлому девицы, хлебнув водочки, в пустых классах ночной гулкой школы постанывали в объятьях наших уже зрячих одноклассников…

Изумрудные глаза Беатрисс, ее черные кудри и белую матовую кожу заметили в университете, куда мы с ней поступили, правда, на разные факультеты. У моей подружки появились любовники, разного возраста и положения – и молочной спелости студенты, и присыпанные пылью и перхотью невзрачные профессора. Словно исполняя только ей известный долг перед мужской половиной человечества, она плавно переходила из рук в руки с удивлявшей меня покорностью, нисколько не заботясь о своей репутации и о своем будущем. Она не боялась ни болезней, ни сплетен, не брезговала ни одним положившим на нее глаз самцом. Ей нравилось, что ее желают, и отдавалась мужчинам так, как если бы это входило в правила поведения студенток университета. У меня тоже была своя личная жизнь, но по сравнению с Беатрисс – вялая и носящая скорее гигиенический характер, нежели связанная как-то с наслаждением или любовью. Моя внешность являла собой полную противоположность внешности подруги. Светлые, отливающие золотом волосы, розовые щеки, карие глаза, узкие бедра и маленькая грудь. У Беатрисс же была рано сформировавшаяся фигура настоящей женщины с красивой налитой грудью, приподнятым округлым задком и призывной походкой профессиональной шлюхи.

И вдруг в один прекрасный день ей словно все это надоело, и она снова вернулась ко мне, к нашим невинным прогулкам по парку, упоительным беседам в кондитерских, бессонным ночевкам друг у дружки и даже совместным посещениям читального зала университетской библиотеки. Она будто наелась мужчин, и теперь ее даже поташнивало при упоминании о каком-нибудь из ее любовников. Оказалось, что моя подружка забеременела. Это было для нее настоящим откровением. Она, как ребенок, словно и не знала, что все эти свидания с мужчинами (на кафедре ли после занятий, в съемных квартирах, гостиницах, у подруг и друзей) могут иметь такие тяжелые и удивительные для нее последствия. Я лично через мамину знакомую нашла ей хорошего доктора, дала ей денег и проводила на аборт. Потом ее (онемевшую, заплаканную, будто проснувшуюся не от наркоза, а от самой себя) на такси привезла к себе домой и ухаживала за ней, как за тяжелобольной. Тогда же Беатрисс, склонная к истерии, розовая от температуры и волнения, поклялась мне измениться, начать другую жизнь, выйти замуж за хорошего парня и зажить счастливой семейной жизнью. Если бы кто слышал ее, подумал бы, что она разучивает отрывок из какой-то бездарной советской пьесы, причем читает этот отрывок, издеваясь над авторским текстом и про себя хохоча над своей же героиней, – настолько это было пошло и смешно. Конечно, я ей не поверила, да и какая разница, думала я, будет и дальше она ходить по рукам или действительно выйдет замуж за нормального парня – главное, что она пережила аборт, не покончила с собой (о чем она как-то вскользь проговорилась), не раскисла, а готова была жить дальше. Понятное дело, что, оправившись после операции, она вернулась к прежнему образу жизни, вот только в сумочке ее теперь помимо пудры, помады, духов и носового платка лежала коробочка с противозачаточными таблетками.

Лето мы проводили на море, ездили дикарями в Сочи, снимали в пригороде домик и откровенно валяли дурака. Купались, объедались персиками, жарились на солнце и отчаянно флиртовали с такими же скучающими парнями, как и мы. Пили с ними вино в маленьких закусочных, играли в карты и нарды, целовались, лежа на песке, до одури, до утра, до первых бледных лучей солнца… Еще там, на море, я стала замечать одну странную особенность Беатрисс: ей нравились мои сандалии, мои шляпы, солнечные очки, сумки, мои рыжие волосы, рыжие глаза и мои – самые разные – мужчины. Ей всегда казалось, что то, что принадлежит мне, ведь могло бы принадлежать и ей, да только вот она что-то как будто замешкалась и выбрала не ту вещь, не того мужчину, а потому откровенно завидовала моему выбору и быстро остывала к своему. Она страдала, и я не знала, чем могу ей помочь. Отдать ей свою шляпу? Свой крем для загара? Своего августовского любовника? Ну не смешно ли?! Смешно не смешно, но именно так и заканчивались ее многочисленные немые просьбы…

Интересный случай произошел с нами в одном маленьком волжском городке, куда нас пригласила ее однокурсница. Пригласила, да и бросила. Сначала мы шестнадцать часов маялись в душном поезде до областного центра, потом мчались в жарком огромном «Икарусе», она нас встретила, накормила обедом, привела на местный, изумительной красоты и чистоты пляж и бросила. Просто ушла, прихватив с собой подстилку, словно что-то вспомнив или, наоборот, забыв… Очень странная особа. Мы долго лежали еще на песке, играя в карты и поглядывая по сторонам, но никого интересного (это был обычный небольшой городской пляж с визжащими и плещущимися в воде детьми, играющей в волейбол загорелой молодежью и поджаривающимися на солнце скучающими одинокими дамами), за исключением человека-орангутанга (молодого высокого армянина, заросшего густой черной шерстью), не приметили. Утомившись и проголодавшись, мы решили сначала вздремнуть, а уж потом тащиться на автовокзал со слабой надеждой сесть в какой-нибудь проходящий автобус, который довез бы нас до областного центра, где мы надеялись снять номер в гостинице. Мы были очень молоды и не особенно-то переживали по поводу нашей временной неустроенности. Уж в крайнем случае заявились бы к нашей странной приятельнице и завалились бы спать у нее.

И вдруг перед нами выросли две мужские фигуры. Удивлению нашему не было предела, когда выяснилось, что они тоже из Москвы. Один из них Захар, начинающий хирург (в этом городке у него живет и работает отец, также хирург), а другой Марк, адвокат. Они были в отпуске и намеревались провести эту ночь в районной больнице, подежурить вместо отца Захара. Они пригласили нас с собой, и мы восприняли это как подарок судьбы. Что может быть интереснее, чем провести ночь в хирургическом отделении почти деревенской больницы, да еще и с двумя москвичами! Для начала мы поужинали в кафе блинами с мясом и компотом, после чего, уставшие от безделья, жары и свежего воздуха, намаявшиеся в чужом городе, благополучно добрались до расположенной на самой окраине города больницы. Белые одноэтажные корпуса были огорожены ярко-зеленым, свежевыкрашенным металлическим заборчиком. Вокруг этого маленького клинического городка расположилось несколько двухэтажных новых коттеджей, а за ними – лес и Волга с орущими гортанным фарфоровым тремоло лягушками…

Глава 2

Я вышла из тюрьмы… Остались позади ненавистные мне мощные ворота… Я стояла и со смешанным чувством тревоги и надежды ждала чего-то… Жара. Духота. Кто был в тюрьме, тому не надо объяснять, что значит человека отпустили на свободу… Как дикого зверя в лес. Мне бы теперь добраться до Москвы, а до этого – помыться, привести себя в человеческий вид… Как же пожалела, что состригла свои длинные золотые волосы. Но как я там, за решеткой, в камере, набитой моими товарками, ухаживала бы за своим богатством? Где бы находила шампуни, бальзамы, фен? Ко мне ведь никто не приходил, за исключением Марка… Но разве нам с ним было до моих волос? Что бы с ними стало за семь отпущенных мне правосудием лет? Выдрали бы в жестокой драке (я теперь знаю, как дерутся женщины, так и норовят схватить за волосы, изуродовать лицо или бьют в низ живота), или, в лучшем случае, они сами очень скоро за отсутствием нормального питания, витаминов и хороших шампуней все вылезли бы.

Я стояла и смотрела на дорогу. В джинсах, растрепанная, в сандалиях на босу ногу, красной майке, одолженной мне одной из сокамерниц (меня привезли в порванной одежде, кажется, я сильно брыкалась)… Беатрисс, спасибо тебе, подружка, за нож в кармане куртки… Но я не выдам тебя, не бойся…

Вот так в этом маленьком волжском городке мы познакомились с Захаром и Марком. Нас было четверо в ординаторской. Сначала мы просто пили пиво. Все, кроме Захара. Потом привезли парня – разбился на мотоцикле – со сломанной ключицей и срезанной пяткой. Мы с подвыпившей Беатрисс ввалились в перевязочную и смотрели, как Захар заливает раны перекисью, слушали, как матерится вдрызг пьяный горе-мотоциклист, а затем, уже после полуночи, в ординаторскую, где мы ели копченых жирных лещей, запивая прохладным пивом, заглянула медсестра и сообщила, что привезли больного с аппендицитом.

Толстый, грязный крестьянин, в бешеном темпе подготовленный к операции, лежал на столе и тоже матерился. Все вокруг матерились. Захар обложил коричневую от йода поверхность живота своего пациента марлевыми стерильными повязками и достал скальпель… Беатрисс моя грохнулась в обморок. Марк унес ее, я же продолжала наблюдать… Но когда из разреза полезли желтые мягкие полоски жира, и у меня закружилась голова…

Ближе к трем часам ночи в ординаторской, пропитанной запахами пива и лекарств, откуда-то появились бисквиты и чай. Я смотрела на Беатрисс, она – на меня. Глаза ее спрашивали: ты с кем хочешь быть, с Марком или Захаром? Я сразу выбрала Марка, когда еще только увидела их там, на пляже, но, зная сложный характер своей подружки, пожала плечами, уступая ей право выбора. В любом случае это всего лишь развлечение, игра, очередная веселая ночевка…

Если бы я тогда выбрала Марка, она сразу же стала бы заигрывать с ним, сначала тонко, умно, изящно, лениво, а потом грубо, вульгарно, так, как это любят мужчины, когда знают, что больше не увидят эту женщину…

– Захар, он… У него такие руки… Как представлю, что он ими только что резал человека, меня сразу заводит… – говорила она, мечтательно закатив глаза к потолку.

Я смотрела на Беатрисс, на лбу ее выступил пот, ноздри трепетали в предвкушении любви, темно-зеленые глаза ее сделались еще темнее, стали почти черными, а волосы закрутились тугими локонами вокруг разрумянившегося лица. Она была так красива в эту минуту, моя подружка, что я мысленно отдала ее и Марку, и Захару…

– Мне тоже нравится хирург, – прошептала я, делая вид, что забыла, как его зовут.

…Я все еще стояла возле ворот и жмурилась на солнце. Дышала полной грудью. А в ушах стоял ее крик, крик моей Беатрисс:

– Белка, открой, немедленно открой!.. Проснись! Открой, я убила мужа, я убила Захара, убила… – скреблась она под моей дверью в половине четвертого утра. – Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать… Он не дышит. Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце… не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?

Мягко шурша шинами по гравию, остановилась подле меня длинная черная машина. Пыльная, но дорогая. Как в кино! Опустилось стекло, и мужская рука, волосатая, белая, холеная, протянула мне конверт и телефон.

Я, как и подобает правилам киношной игры, взяла телефон, сунула большой и тяжелый конверт под мышку, но, даже понимая, что все ждут звонка, все равно вздрогнула, услышав переливчатый сигнал. Включила. И сразу же раздался голос Беатрисс:

– Белка, поздравляю… – голос тихий, придушенный.

– Привет, Беатрисс, – хрипло, волнуясь, ответила я. – Что скажешь, подружка?

– Там, в конверте, деньги. Не очень уж много, но на первое время хватит… Я не хочу, чтобы ты ненавидела меня, чтобы искала, мстила, не хочу, чтобы ты убила меня… Ты же и так все поняла. Если хочешь, приезжай, я буду ждать тебя еще три дня на старой квартире… С ума сойду от волнения в ожидании… Но не надо, а…

– Не бойся, ты же знаешь, я всегда тебя любила и буду любить…

– Значит, приедешь? – захныкала она. – Ну, прости меня, прости…

– Да я простила тебя еще там, когда вспыхнул свет… Не бойся меня. Ты же никогда не боялась меня. Ты всегда просила меня о помощи…

Я отключила телефон – не было больше сил говорить.

– Передайте ей, что я принимаю деньги, – сказала я, даже не заглянув внутрь конверта.

Беатрисс всегда была щедрой, еще со школьных времен, когда кормила меня конфетами и пирожными. Ей ничего не было жалко для меня, даже вонючей тюремной камеры…

Машина исчезла, оставив вместо себя облако пыли и желтый, с шашечками на боках автомобиль-мечту. Усатый, с добродушной мордой толстяк, похожий на тюленя, перевалившись в мою сторону, распахнул дверцу, приглашая сесть:

– Куда едем?

Мне надо было на вокзал. А оттуда – в Москву. Три месяца – к черту! Знает ли Марк, где я?

Я устроилась на заднем сиденье. Машина тронулась, я вскрыла толстый конверт. Негусто. Две тысячи долларов плюс новенький мобильник. Спустя полтора часа, в течение которых я глазела на расплывающуюся и дрожащую от зноя степь, он ожил, взорвался популярной, навязшей на зубах мелодией. Кто выбрал для меня эти темпераментные мальчишеские позывные? Человек из черного авто? Телохранитель Беатрисс? Новый муж? Новый (старый, не очень) любовник? Это звонил Марк.

– Жду тебя, – услышала я, и слезы, которые я копила три месяца, прорвались, затопили красную майку, дошли до выступающих ребер… Я похудела, Беатрисс. Не на килограммы, а на месяцы, недели, дни, часы, минуты и так далее… Вряд ли ты увидела бы меня через год. Я растворилась бы сама в себе, сдулась бы, как воздушный шарик. Сморщилась бы и исчезла. Камера – не для таких чистеньких и благополучных девочек, как я. Ты знаешь об этом, поэтому и прислала ко мне своего троглодита в черной машине с конвертом… Боишься? А ты не бойся. Это не родители, это я воспитала тебя такой. Вот и расхлебываю.

Ты, Беатрисс, все-таки подцепила, заглотила своим ярко-красным, словно обагренным кровью хищницы, ртом Захара. Вцепилась в него мертвой хваткой и уволокла, сверкая своими изумрудными, голодными глазищами, в комнату с холодными диванами и толстыми, под цвет твоих глаз, больничными шерстяными одеялами. Бедный Захар, если бы он знал тогда, чем закончится для него эта бурная ночь! После напряженного дежурства утро с ненасытной и знающей толк в любви Беатрисс! Сколько же сигарет ты выкурила тогда, когда вы, мокрые и утомленные, лежали, прижавшись друг к другу, и ты рассказывала Захару свою заполненную до краев учебниками и сессиями университетскую жизнь? (Представляю, сколько пачек сигарет ты выкурила бы, если бы рассказывала о своей университетской половой жизни!)

Мы с Марком целовались и не могли оторваться друг от друга. Я сказала ему, что замужем и очень люблю своего мужа, закройщика. Сама не знаю, что несла. Остановиться не могла. Он был такой взрослый, умный, а я студентка, согласившаяся переночевать в ординаторской… Не хотелось казаться пошлой. И только утром, когда мы уже засыпали, не получив желаемого, но обнявшись, нежно обнявшись, я тихо всплакнула из-за невозможности повторить эту чудесную, полную неожиданностей и самообмана ночь… Мне все казалось, что Беатрисс не остановится и, получив Захара, примется своими молодыми острыми зубками и за Марка. Мне было бы трудно выбирать между Марком и Беатрисс.

Но она не успела, хотя и поняла, что мы с Марком провели ночь вместе. Скорее всего, весь путь до Москвы (наши каникулы уже заканчивались) она только и думала о том, не прогадала ли, выбрав Захара, может, надо было бы там, в комнате с зелеными одеялами, заняться Марком? Но мы об этом не говорили. Ели купленные на станции персики, яблоки, молодую картошку с укропом, малосольные огурцы и мучились животами. Приехали в Москву похудевшие, загорелые и, можно сказать, отдохнувшие. В первый же учебный день Беатрисс отвесила оплеуху той самой своей приятельнице, бросившей нас на пляже. Потом выяснилось, что у подружки этой в тот день, когда она оставила нас, умерла мать. Она что-то почувствовала и ушла, забыв про нас… Когда Беатрисс об этом узнала, написала ей письмо, в котором просила прощения, и подарила ей золотое колечко с топазом. Она была очень эмоциональная, живая, резко реагирующая буквально на все – на скрежет трамвайных колес, шум листвы, плач ребенка, стоны через стенку…

Глава 3

Она вышла замуж за Захара в том же году, осенью. Сказала, что любит его, что только с ним чувствует себя защищенной, спокойной и ее не тянет на подвиги. Вот так и сказала. Значило ли это, что Захар, этот великан с русыми кудрявыми волосами и добрыми глазами человека, видевшего смерть, устраивал ее как мужчина или же ей было просто стыдно ему изменять, я так и не поняла. Для меня главным было то, что моя подружка счастлива. Что она по-прежнему весела и полна жизни.

С Марком мы тоже время от времени встречались, но я так и не призналась ему, что не замужем, а Беатрисс (надо ей отдать должное) ни разу не выдала меня. Шло время, у нас с закройщиком уже могли бы появиться дети, но почему-то не появлялись. Я жила одна на Садовнической улице, в небольшой, хорошо обставленной квартире, уставленной кадками с растениями, и Марк, часто провожавший меня, ни разу так и не поднялся… Я сходила с ума от любви к нему, видела, что и он любит меня, но самое большое, что мы могли позволить себе, – это походы в кино (как пионеры), прогулки по садам и паркам Москвы и дальние вылазки на электричке за город, к нему на дачу. Понимала ли я, что только таким вот образом могу сохранить его для себя? Что стоит мне только признаться ему, что я свободна, что у меня никогда в жизни не было никакого закройщика, как Беатрисс, моя верная Беатрисс, тотчас возникнет между нами, как пограничный столб, и разъединит нас, как сиамских близнецов. Разрежет по живому. Хотя при чем здесь моя подруга? Она была благополучна, счастлива и находилась в том умиротворенном состоянии, которое предшествует беременности. Может, я боялась чего-то другого? Что прошло так много времени, а я запуталась во лжи? Что Марк никогда не простит мне того, что я попросту выдумала этого закройщика? Или же, в чем я всегда боялась себе признаться, став любовницей Марка, я лишусь удовольствия того сладкого напряжения, эротического магнетизма, что испытывали мы оба, находясь друг с другом и едва касаясь руками, пальцами, щеками, обмениваясь дыханием при поцелуях… Не это ли и составляет истинную ценность влюбленных друг в друга людей? Спать под шум дождя на широкой дачной кровати, под одним одеялом, прижавшись друг к другу, – не это ли мазохистская проверка темперамента, сродни жгучему, концентрированному наркотику? Или же это самая совершенная из всех существующих на земле глупостей? Я бы согласилась на все, будь Марк понастойчивее… Но я боялась, что и он ценит в наших отношениях недоговоренность, недоцелованность, недосовокупленность… Беатрисс же открыто заявляла, что мы извращенцы, каких свет не видывал, и что так можно довести мужчину до инфаркта, если я вообще не превратила его в импотента.

Они жили с Захаром в его двухкомнатной квартире, время от времени приглашали к себе в гости его друзей-докторов с женами и детьми или сами с удовольствием ходили к ним же в гости. Во всяком случае, так рассказывала об этом Беатрисс. Для нее каждое такое, на мой взгляд, наискучнейшее мероприятие было чуть ли не событием в жизни, к которому она основательно готовилась – шила новое платье, делала маникюр… Она тщательно скрывала от меня свою бедность, ей было стыдно признаться в том, что у них подчас нет денег на курицу, что они вторую неделю едят одну картошку. И что маникюр она давно уже делает себе сама, и что два последних платья тоже сшила собственными руками, и духи ей подарили еще в прошлом году… Я никогда не спрашивала подругу, почему она нигде не работает, хотя могла бы при желании устроиться с ее биологическим образованием в школу или какой-нибудь лицей. Устроилась же я с филологическим образованием в нашу же, университетскую, библиотеку! Думаю, она, достаточно хорошо зная себя, не хотела возвращаться в свою прежнюю, полную приключений и острых ощущений жизнь. Она сама себя заперла дома и терпела нищету исключительно из-за своего глубоко семейного чувства к Захару. Я не представляла, сколько она так еще выдержит, и, по правде сказать, не узнавала свою роковую Беатрисс. Она по-прежнему носила черные прозрачные чулки (на это у нее всегда находились денежки), стриглась у хорошего парикмахера и донашивала старые, но еще довольно приличные австрийские туфельки. Курить она стала реже, но обзавелась большой хрустальной пепельницей и серебряным портсигаром. Она изо всех сил пыталась оставаться такой, какой ее знала я… Наша игра продолжалась.

Симпатяга-таксист домчал меня до станции, содрал с меня приличную сумму (потом я узнала, что дорога до железной дороги была оплачена волосатым монстром из черного автомобиля) и, насажав новых пассажиров, уехал. Я купила билет на поезд и села ждать на станции, где было прохладнее, хоть и воняло плесенью и уборной.

Глубинка России – вот место, в котором я оказалась по случаю, устроенному мне моей же подружкой с вычурным и очень красивым именем Беатрисс. Я, прижав к груди потрепанный холщовый рюкзачок (еще один подарочек сокамерниц, наверно, до сих пор не пришедших в себя после моего неожиданного, фантастического вызволения), в котором преспокойно лежали теперь уже неполные две тысячи баксов, откинулась на спинку деревянного, страшно неудобного кресла и попыталась представить себе, что же могло произойти пять месяцев тому назад в квартире, где жила Беатрисс. И как могло случиться, что Захара убили. Марк рассказывал, что похороны были пышные, что люди рыдали, провожая его в последний путь… Марк и раньше говорил мне, что гибель Захара – следствие смерти одного из его пациентов, что на операционном столе, случается, умирают, что хирурги – обычные люди, а родственники погибших на столе пациентов иногда мстят врачам. Но Марк говорил это таким неуверенным голосом, что я не поверила. Однако именно по этой причине, другими словами, за недостаточностью улик и наспех состряпанному делу, в котором не было ничего, кроме подложенного в карман моей куртки ножа (в крови Захара, между прочим, это доказано экспертизой), меня и выпустили на свободу.

У меня внутри все зудело от неуемного желания позвонить Марку и поговорить с ним. Но он и так знает, что я сижу сейчас где-то на станции и жду поезда, а то и еду… Почему бы ему самому не позвонить?

И вдруг позвонил. Словно услышав мой внутренний, полный слез и горечи монолог.

– Привет, как ты?

Голос родной до судорог, до горячей волны между лопатками.

– Марк, сижу вот на станции, жду поезда. Буду в Москве завтра утром…

– Я встречу тебя, – он даже не дослушал меня. – Я уже мысленно стою на вокзале и встречаю твой поезд, и вижу тебя… Как же я соскучился, если бы ты только знала…

– Это ты меня вызволил, тебе спасибо, что бы я без тебя делала?

– Это твой закройщик…

Я разрыдалась.

– И думала, что я не знаю… Дурацкая, растянутая на три года игра в замужество. Изабелла, не реви. У тебя есть с собой носовой платок?

– Нет. Только салфетки. Бумажные. У меня вообще ничего нет, кроме… – И я в двух словах рассказала ему о деньгах. В темноватом помещении станции я была единственным пассажиром, а потому могла спокойно говорить, правда, тихо.

– Ну и правильно. Сначала надо выяснить, а уж потом… – поддержал меня Марк.

– Я не смогу ей мстить, больше того, скажешь, что я дура, но я хочу увидеть ее. Я так по ней соскучилась. Я не верю, что это она, не верю…

– Твое дело. Грязное дело. Мерзкое дело. Захара жалко. Он был хорошим другом. Прекрасным врачом. Талантливым хирургом. Думаю, твоя подружка была с ним счастлива. Несмотря ни на что.

– Но она сама сказала мне…

– Она фантазерка, во-первых. Во-вторых, истеричка. Она шизоидальная особь… Открой глаза… Да ладно, с тобой бесполезно говорить. Ты и меня терзала целых три года рассказами о каком-то портном. Ты смешная, Изабелла.

– Хорошо, что хоть ты называешь меня моим полным именем. – По щекам моим текли слезы.

– Ты сама придумала «Белку», вот и грызи свои орехи. Только смотри зубы не сломай… А теперь возьми себя в руки, успокойся, дождись поезда, садись и лети ко мне, прямо в мои объятия… Закройщик погиб, слава тебе господи… Ты теперь дважды свободна. Я целую тебя, моя Белла…

Я поцеловала телефон. Он был теплый – я крепко держала его в своей ладони. Так крепко, что чуть не раздавила. Думала, что чем сильнее я его держу, тем громче станет голос Марка.

Голод. Я почувствовала голод. До поезда было еще целых два часа. Вышла на перрон, увидела старуху с яблоками. Купила. Спросила, чистые ли. У нее же, оказывается, были и пирожки. Теплые. А начинка яблочная, розовая, густая, с корицей. В буфете к пирожкам нашелся и сладкий горячий чай.

– Как в ваш карман попал этот нож?

Следователь, смертельно уставший, прокуренный насквозь, кажется, что вот-вот из его пор повалит горький синий дым, смотрел куда-то мимо меня.

– Да откуда мне знать, как он ко мне попал. Должно быть, кто-то подложил.

Я вела себя еще пока вызывающе, ждала, что вот-вот все прояснится, откуда-то из темного угла квартиры Пожаровых (это была фамилия Захара) выйдет убийца и, ослепленный ярким светом, как застигнутая врасплох крыса, заслонится руками, а на них тут же наденут эти киношные, но такие холодные и унизительные для любого нормального человека браслеты. Наручники. Я сидела в наручниках. Как опасная преступница. Мне было смешно. Это был, понятное дело, истеричный смех. Он дрожал где-то в животе, отчего мне казалось, что и свитер мой тоже подрагивает, посмеивается над следователем и вообще над всем, что сейчас происходит. Куда подевалась Беатрисс?

У меня язык не поворачивался рассказать правду. Настолько она была нелепа. И я ждала, я еще долго буду ждать, когда же все прояснится и моя подружка сама расскажет, кого же она застала в квартире. Кого? Неужели у нее снова, как вши, завелись любовники? А ведь Захар вытравил их из ее жизни, раздавил гнид, вымыл и расчесал ее жизнь… Мне кажется, он знал о прошлом своей жены, но старался об этом не думать. У него было и других проблем много. Пациенты. Операции. Бессонные ночи. Дежурства.

«Знаешь, – говорила мне не раз Беатрисс, – я не выношу уже этого запаха. Я не могу спать с ним в одной постели. Мне кажется, что я в операционной и он сейчас зарежет меня…» Она впечатлительная, эта Беатрисс. Но она терпела и запах, и Захара, ведь теперь он зарабатывал большие деньги. И моя подружка больше не пользовалась своими уже затупившимися щипчиками для маникюра, она сама ездила на машине в салон, где ее приводили в порядок… Теперь она звонила мне не только чтобы пригласить прошвырнуться по магазинам, купить кое-что по мелочи вроде пудры или новой блузки или посидеть в кафе, просьбы ее стали более серьезными и интересными – мы ездили с ней по Москве и выбирали новую мебель, зеркала и сантехнику, ковры и портьеры…

– Изабелла. – Следователь словно выплюнул мое имя. Первый допрос происходил в квартире Пожаровых, в кухне, в нескольких шагах от места преступления: в спальне ковер был еще влажный от крови, тело Захара уже вынесли, его жену разыскали, она собиралась ночевать у своей знакомой. – Вы, надеюсь, понимаете, что я сижу вот здесь перед вами не для того, чтобы рассказывать анекдоты…

Вот осел! Как будто у меня нет более приятного занятия, чем быть объектом пристального внимания полуспившегося следователя прокуратуры, возомнившего себя крупным специалистом по убийствам. Меня, что называется, повязали на месте преступления, скрутили мне руки и надели наручники. В кармане моей куртки обнаружили улику – небольшой кухонный нож, которым Беатрисс обычно резала мясо. Нож немецкий, с отличной сталью, не требующий особой заточки, просто-таки великолепный нож, мечта всякой хозяйки… Мечта всякого умеющего обращаться с ножом невротика-убийцы? Жаль только, что на лезвии этого чудо-ножа нет желобка для стока крови. Для твоей крови, бедный Захар.

Глава 4

Вымыться в туалете даже хорошего купейного вагона практически невозможно. Но другого варианта у меня не было. Мне оставалось одно – все же попытаться вымыться теплой водой из заплеванного туалетного умывальника, прыская себе в ладонь нажимом на тугой кран. Я разделась и повесила одежду на крюк, вспомнив, что не догадалась купить на станции шампунь, намочила свои короткие, торчащие в разные стороны волосы и принялась их намыливать розовым брусочком земляничного мыла. Волосы не намыливались…

Когда я вышла из туалета, в коридоре уже образовалась целая очередь. Почему-то всем приспичило именно в этот туалет, а ведь в другом конце вагона можно было сделать все свои дела в туалете-близнеце. Стараясь не слышать шипение и возмущенные голоса пассажиров, догадавшихся, чем я могла заниматься там в течение целого часа (видимо, проводники куда-то отлучились, иначе туалет бы давно вскрыли, а меня уличили бы в том, что я превратила туалет в помывочную), я вернулась в свое купе и принялась сушить волосы тонким, похожим на марлевую повязку, положенным мне в комплекте с постельным бельем полотенцем. Относительно чистая, я почувствовала огромное облегчение, и даже волосы мои заблестели при электрическом свете. Я ехала в Москву, к Марку, у меня было немного денег… К тому же на Садовнической улице меня ждала моя квартира. Я старалась не загадывать далеко вперед – насчет работы и моего денежного положения, но возвращаться в университетскую библиотеку я не собиралась. И дело было даже не в том, что все стали бы показывать на меня пальцами, вот, мол, ее оправдали, а ведь она сидела в тюрьме по обвинению в убийстве своего любовника… Захар, ты помнишь, как все было?

Беатрисс повадилась ходить к другу Захара, Валентину Рожкову, и его жене Людмиле, у которых росло двое прелестных мальчиков-погодков, похожих на розовых, с полотен Ватто или Буше, ангелочков. Ей нравилось, рассказывала она, сидеть допоздна на просторной кухне этой семьи, помогая Людмиле готовить или что-то чинить, подшивать, нравился запах подгоревшего молока, которым была пропитана кухня. Нравился постоянный беспорядок, который устраивали толстенькие, лобастые, задастые крошки. Она с ума сходила, когда ей позволялось поухаживать за детьми, прикоснуться к ним своими чисто вымытыми руками. Захар, возвращаясь после работы домой, уставший, голодный, находил квартиру пустой, а в холодильнике – холодный ужин. Жену и упрекнуть-то вроде было не в чем – она была известно где: он звонил Рожковым, Беатрисс подходила к телефону, извинялась, что припозднилась и что уже ночь, она останется у них ночевать, потом трубку брали или Людмила, или сам Рожков, просили за Берту, извинялись за нее… Не у любовника же она была. Но дома-то ее не было!

Беатрисс в разговорах о семье Рожковых менялась. Ее невозможно было узнать. Она в таких подробностях рассказывала мне о малышах, о той приятной для нее возне с ними, что меня начинало тошнить от этой розовой сентиментальности, от этих чужих детских слюней и соплей. Беатрисс, ты ли это? И тогда она вздыхала и брала сигарету. Вот такой она нравилась мне больше. Инстинкт материнства бил в ней ключом, не находя выхода. По всем прогнозам врачей, она могла родить, но, давно уже бросив пить свои таблетки, все равно не беременела. Захар, медик, проверился – он был здоров и мог иметь детей…

Захар, как жаль, что ты не слышишь меня и больше никогда не увидишь. И мы не сможем вспомнить с тобой тот синий морозный январский вечерок, когда я заглянула к вам просто так. Марк уехал по делам куда-то в провинцию, а мне так хотелось с кем-нибудь поговорить, выпить немного вина… Конечно, я ехала в первую очередь к Беатрисс, тем более что заранее созвонилась с ней и договорилась о встрече. Разве что она забыла и поехала к своим Рожковым.

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы без своего адвоката, – вдруг очнулась я, когда поняла, что Беатрисс и не думает ничего рассказывать, глядя на меня с таким ужасом, словно я действительно убила ее мужа, а она все то время, что мы с ней находились здесь, в ее квартире, была у Рожковых, помогала Людмиле печь печенье.

И все равно. Не искушенная в подобных делах, я до последнего ждала какого-то решительного шага с ее стороны, какой-то подсказки, но она старалась и не смотреть на меня… Тогда я решила, что ее заставили в те несколько минут, когда квартира погрузилась в темноту, исчезнуть, испариться и умчаться к Рожковым… Кому-то нужно было убить Захара, и они убили, потом приказали Берте поехать ко мне (или даже сами привезли ее на Садовническую) и попросить меня помочь ей скрыть следы преступления… «Белка, открой, немедленно открой… Проснись! Открой, я убила мужа, я убила Захара, убила… Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать… Он не дышит. Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце… не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?» Только человек с куском льда вместо сердца может забаррикадировать свою дверь и сделать все, чтобы даже не слышать воплей своей лучшей подруги. Но у меня-то с сердцем все в порядке. Оно живое, бьется, разливает по моему телу не только кровь, но и кормит мой мозг любовью, преданностью, жертвенностью… Я не могла не открыть моей Беатрисс. Распахнула дверь, и она, едва стоя на ногах, упала в мои объятия. Она рыдала (благо я успела закрыть дверь, чтобы ее воплей не было слышно за пределами моей квартиры), уткнувшись лицом в мое плечо и вытирая нос и распухшие от слез глаза о мою пижаму (я уже спала – половина четвертого как-никак!), заикаясь, твердила, что зарезала Захара, убила его, что они поссорились, она не знала, что творит, он довел ее, он умеет это делать, ведь он профессионал в своем деле. Знает, как сделать больно… Я не верила ей, мне казалось, что она просто перебрала. Хотя Беатрисс почти не пила, пить не умела, а выпив, хохотала как ненормальная, ее приходилось откачивать… Нервы у нее, чего уж там, были ни к черту.

– Поедем со мной, умоляю тебя, мы затащим его в машину, в подъезде тихо, никто ничего не услышит и не увидит… Завернем в большое шерстяное одеяло…

– Ты уверена, что он мертв? – засомневалась я не столько в том, зарезала ли она его насмерть, а в том, не приснилась ли ей эта дикая сцена с убийством.

– Белка, ты думаешь, что я сошла с ума? Говорю же тебе, – она вцепилась руками в мои плечи и теперь держалась, словно боясь потерять равновесие и упасть, – я убила его…

И тут она заскулила, опустилась на пол и обняла мои колени. Теперь ее слезами стали пропитываться мои пижамные штаны.

– Подожди, дай одеться, поднимись, возьми себя в руки… Пойдем на кухню, сейчас я сварю кофе, мы посидим, поговорим, и ты мне все расскажешь…

И тогда она встала, и так стояла передо мной, покачиваясь, в светлой своей распахнутой шубе (был февраль, на волосах ее уже успели растаять снежинки), и смотрела на меня невидящими глазами, пока до меня наконец не дошло, что она говорит правду.

Через несколько минут я была одета и готова к тому, чтобы сопроводить Беатрисс до дому. Я сама села за руль ее машины, понимая, что она сейчас угробит, убьет и меня, влетит в столб, в другую машину, сорвется с заснеженного моста…

Я почти не спала в ту ночь, в поезде. Мне постоянно казалось, что вот сейчас я проснусь и снова окажусь на своей жесткой и скрипучей койке в камере. Не могла не курить, хотя и понимала, что теперь надо будет отвыкать от этой привычки. У меня были хорошие сигареты. Перед сном я заглянула в вагон-ресторан, чтобы вкусно поужинать и купить сигарет. Сигареты купила, а вот относительно ужина дала маху – с каких это пор в вагонах-ресторанах хорошо кормят? Я побоялась брать бифштекс, заказала селедку с картошкой, сто граммов коньяку и галеты с кофе. Очень боялась, что разболится живот. Но селедка оказалась свежей, хотя и пересоленной. Картошка холодная, ну и бог с ней. Галеты могли бы пролежать в недрах ресторанной кухни (а также на таежной заимке или в деревенском магазине под Ртищевом) еще сто лет – такой вот уникальный рецепт…

Может, от крепкого кофе, может, от крепкой сигареты, не знаю, но я вся извертелась под тонкой простыней, извиваясь всем своим похудевшим телом в поисках удобной позы.

Я снова вспомнила Захара, тот зимний вечерок…

Он открыл мне дверь, и я поняла, что он несказанно рад моему приходу. Он аж засветился весь.

– Белла, привет, ужасно рад, а Берты нет, снова у этих… Надоело, честное слово… Давай-ка твою шубу… Как дела? Поужинаешь со мной?

Я как дура начала рассказывать ему про Марка. Он и без того знал, что у нас странные отношения, что я сама все испортила, с самого начала, что выдумала несуществующего мужа, а Марк ждет, когда я объясню ему все…

– Но он же взрослый мужчина, неужели он не понимает, что я все это придумала? Он отлично знает, что никакого мужа нет, что я живу одна, что я извелась вся, что я люблю его, наконец!

– Не все мужчины так решительны… – осторожно и, как мне показалось, немного отстраняясь от меня, хотя мы и так сидели довольно далеко друг от друга на диване (по телевизору показывали ночную жизнь животных: сов, мышей, ежей, лисиц, диких кошек…), произнес Захар. – Может, он ждет именно от тебя какого-то шага, ведь ты же сама выдумала этого портного…

– Закройщика, – поправила я его, и мы расхохотались.

Потом я разогрела курицу, сделала салат из креветок и грейпфрута.

– А как у вас с Беатрисс? – спросила я самым невинным тоном. Зачем спросила, когда и так знала, что у них все хорошо, а если бы она забеременела, то более счастливой пары не нашлось бы во всей Москве и за ее пределами. (Разве что мы с Марком после того, как я призналась бы ему в том, что не замужем.)

– Ты же знаешь, что Беатрисс никогда не любила меня, – вдруг услышала я и от такой откровенности уронила вилку.

– Как? Почему? Что ты такое говоришь? Беатрисс обожает тебя… Захар, ты же знаешь, она… она только с тобой… Она ни разу тебе не изменила.

Это было, пожалуй, единственное мое предательство по отношению к тебе, моя Беатрисс. Но не каждый распознает в этой короткой последней фразе намек на твою бурную молодость, на скрытые возможности твоей женской натуры. И ты действительно была верна своему Захару. С того самого момента, как надела подвенечное платье. Или я ошибаюсь?

– Она изменила мне с другим мужчиной, – сказал Захар.

– Не может быть!

– Может. Спроси ее, да только тебе она ничего не расскажет.

– Захар, ты напрасно так… Она бы рассказала мне.

– Вот как раз тебе и не скажет. За тебя! – Он поднял бокал с вином и посмотрел мне в глаза. – Изабелла, она сегодня не придет ночевать… Может, ты составишь мне компанию?

…Я опустила голову. Не знала, как отнестись к словам Захара. Он сидел передо мной такой красивый, с сияющей при свете лампы шапкой кудрявых волос и не сводил с меня глаз. Он любил Беатрисс, он не мог вот так предложить мне переспать с ним, он не такой человек. Значило ли это, что он предлагает мне просто остаться ночевать в его доме, в их с Беатрисс квартире? Но вдруг она вернется, как мне себя вести? Поверит ли Беатрисс в то, что я одна сплю в ее кровати, а в другой комнате расстелен диван для ее мужа…

– Я позвоню сейчас Рожковым, уточню на всякий случай, чтобы ты не волновалась… Но мне правда не хочется тебя отпускать… Знаю, как ты дорожишь вашей дружбой, потому и позвоню…

Он позвонил, и я, находясь рядом с ним, собственными ушами услышала, как Беатрисс отпрашивается у него, говорит, что у одного из мальчиков температура, что Людмила попросила ее помочь ей уложить второго…

– Она почти живет там. Бесплатная нянька. А ведь могла бы сама родить.

– Она не может! – возмутилась я.

– Ты загляни в ее сумку – коробочку там видела?

– Она продолжает их пить?

Вместо ответа он развел руками. Это было для меня открытием.

– Говорю же, она изменяет мне…

– И ты знаешь с кем?

– Догадываюсь.

– И что же?

– Жду развязки…

После звонка Рожковым я должна была успокоиться, но я, напротив, разволновалась еще больше. Мы были словно преступники, любовники, хотя нет, пока еще не любовники, но собирающиеся ими стать, а это было еще острее…

Мы сидели – я на диване, он в кресле напротив – и смотрели друг на друга. На мне было глухое платье, но мне казалось, что я раздета. Захар был в широких домашних серых брюках, тонком черном свитере. Я чувствовала его, понимала, но не знала, как мне теперь себя вести, тем более что я как бы согласилась остаться с ним.

– Ты боишься меня? Чего именно? Того, что может между нами произойти или, наоборот, не произойти? Ты же мастер играть в такие игры…

– Мне и так плохо, – вздохнула я. – Я не собиралась играть в эти игры…

– В прошлый раз ты мне рассказывала, как вы с Марком провели ночь в гостинице…

Я действительно рассказывала ему о нас с Марком, мне просто необходимо было с кем-то поделиться. Нет, не так. Я всегда рассказывала ему о нас с Марком. Потому что больше было некому. Беатрисс и так смеялась над нашими с Марком отношениями. Но не могла же я первая…

– У тебя есть еще мужчина? С которым у тебя нормальные отношения? Я имею в виду обычного партнера.

– Нет, у меня никого нет, кроме Марка.

– Белла, так не бывает…

– Бывает… Я люблю Марка, а он любит меня.

– Предлагаю тебе представить себе, что ты с Марком и что ты первая делаешь шаг… Ну? Мы же давние друзья, никто ничего не узнает… – Его взгляд проник в меня, достал до самого дна и свернулся там в клубок, возбуждая меня.

Я закрыла глаза. Да, я себе могла представить, что я с Марком, потому что и с Захаром мне было так же спокойно и легко, как с ним. Но Захар был мужем Беатрисс, а потому я не могла позволить себе увидеть в нем мужчину. Но теперь Марк был далеко, Беатрисс ставила градусник младенцу, а мы с Захаром находились одни в большой тихой квартире.

– Не можешь? Хорошо, тогда представь себе, что я – Марк и что я первый обнимаю тебя…

Он сел возле моих ног на пол, и я обхватила ладонями его голову. Затем я тоже опустилась на ковер и почувствовала, как Захар целует меня, властно, не как Марк, не так нежно, а грубовато, до боли… Я задыхалась.

Тогда он подхватил меня на руки и отнес в спальню. Пока он стаскивал с меня узкое платье, я не открывала глаз.

Потом я попыталась вырваться, но Захар поймал меня и подмял под себя, придавил бедром; я напряглась вместо того, чтобы расслабиться, и вдруг услышала:

– Помнишь, там, в больнице, на Волге…

Как забыть такое. И как признаться себе, что я хотела тогда быть и с Марком, и с Захаром, что таких мужчин я никогда в жизни не видела и больше не увижу. Разные и похожие, одинаково притягательные… Не попалась ли я тогда в капкан, расставленный мне Беатрисс? Не потому ли я сегодня лежу в постели с Захаром, что он – муж Беатрисс? А то, что имеет к ней отношение, не может оставить меня равнодушной.

– Помню. Ты выбрал Беатрисс…

– Нет, это ты выбрала Марка. Ты глаз с него не спускала.

– Неправда!

Но я не могла сказать ему всей правды. Не могла признаться в том, что хотела бы прожить сразу две жизни – и с Марком, и с ним.

– Правда.

– А ты выбрал Беатрисс!

– Не называй ее так. Она Берта. Моя жена. И я люблю ее… А она меня – нет.

Я закрыла глаза. Сейчас он, прикрыв мое лицо, овладеет Беатрисс… Я не знала, радоваться мне или нет. Видимо, у него с женой разладилась половая жизнь, и он вероломно решил воспользоваться моей нерешительностью и повышенной возбудимостью (три года воздержания!), чтобы получить свое. И я была уже, признаться, готова к тому, чтобы побыть хотя бы немного Беатрисс… Но ничего не случилось. Он оторвался от меня, словно ему только что по телефону сообщили, что я его родная сестра или, хуже того, брат…

Я встала, молча оделась, заказала такси и уехала.

Глава 5

Я вышла из вагона самая последняя – не было сил признаться себе в том, что мне стыдно появиться перед Марком в таком вот постзэковском виде. Я увидела его сквозь грязное оконное стекло много раньше, чем появилась на выходе. Он, не выдержав, сам пошел в вагон. Увидел меня, прижатую к котлу (проводница как раз собиралась выставить меня, последнюю свою пассажирку, вон), кинулся ко мне и обнял. Покрывал короткими поцелуями мое лицо, гладил свободной рукой (во второй он держал букет) мои взъерошенные волосы.

– От тебя остались только глаза, – констатировал он уже в машине, качая головой и, видимо, ужасаясь тому, в каком я виде. – Но главное – тебя оправдали, отпустили.

– А кого вместо меня посадили?

– Да психа одного подозревают, – отмахнулся он, внимательно следя за дорогой. – Надеюсь, ты не против, если мы поедем ко мне? Я был у тебя, прибрался, как мог, чтобы квартира приняла жилой вид, полил, как обычно, цветы…

Он поливал мои растения! Это было так трогательно. Значит, они не умерли…

– Марк, ты прости меня. – Я уже хлюпала носом, и он машинально протянул мне свой совершенно чистый и глаженый клетчатый платок. – Я морочила тебе голову целых три года.

– Нет, это ты прости меня, что вел себя как идиот. Думаешь, я ничего не знал? Знал, конечно, мне и Захар говорил…

– Говорил?

– Я пытал его, еще в самом начале. Пойми, он был моим лучшим другом. Но и ему было трудно понять меня, мою нерешительность…

Он вдруг резко затормозил, повернулся ко мне и, схватив меня за шею, притянул к себе, посмотрел в глаза.

– Если бы ты знала, как я истосковался… Целых три месяца…

– Три года и три месяца. – Я нежно поцеловала его в лоб.

– Не могу наглядеться. – Он снова стал покрывать поцелуями мое лицо. – Оторваться нет сил… Но как же ты изменилась, как похудела, у тебя нездоровый вид… Если ты не против, мы на следующей неделе поедем с тобой на море, ты отдохнешь, наберешься сил…

– Я не против. Поехали…

Машина мчалась по Садовому кольцу, я с новым чувством разглядывала проплывающие мимо меня московские дома, сверкающие на солнце витрины магазинов…

– Что Беатрисс? Как она? Ты виделся с ней?

– Конечно, виделся. Если бы ты только знала, как у меня руки чесались… Вот скажи мне, как могла ты повести себя так… Да и меня, как твоего адвоката, поставила в дурацкое положение. У нас с тобой не было ни одной зацепки, ты выдумала какой-то ночной звонок…

– Марк, мы уже тысячу раз говорили об этом. Ты мне скажи: как случилось, что меня отпустили? Это ты постарался или все-таки нашли настоящего убийцу Захара?

– Белла, на ноже с кровью Захара нет отпечатков твоих пальцев. К тому же неясно, кто позвонил и сообщил об убийстве. Какая-то женщина… Словно тебя подставили. А следователю тогда во что бы то ни стало надо было кого-то посадить, чтобы закрыть дело. Ведь ты знаешь, как это все делается… А Берта что? Она просто испугалась, вот и все. Рожкова подтвердила ее алиби. Берты не было в квартире, когда убивали ее мужа, понимаешь? Вот и все. А ты была.

– Значит, это она?

– Говорит, что нет.

– А деньги? Она прислала мне через какого-то мужика деньги, телефон, просила у меня прощения…

– Мы никогда не узнаем, кто убил Захара. Зачем ей было убивать его, когда он не мешал ей жить так, как ей хотелось? Смысла не было. Скорее всего, она приехала поздно от Рожковых, обнаружила труп, испугалась, приехала к тебе…

– Но зачем тогда ей было говорить, что это она убила его?

– Понятия не имею.

– Почему ты не веришь, что это она могла убить Захара?

– Да потому, что она – женщина, понимаешь? К тому же она любила его…

– А мне Захар говорил, что она изменяет ему с другим мужчиной. Возможно, между ними произошла ссора… Ох, не знаю… – У меня от этих воспоминаний и мыслей начинала болеть голова. – Марк, потом о Беатрисс… Не хочу.

– Что ты хочешь прямо сейчас, когда мы приедем?

– Кофе. Горячего кофе с молоком.

– Знаю, у меня и молоко есть, и кофе первоклассный. Подожди еще минут десять, и мы прибудем на место… Как же я рад, что ты снова со мной…

– Это правда, что у тебя кто-то есть? – спросила я Беатрисс на следующий день после того, как сбежала от Захара. Я сидела на том же самом диване, что и ночью, когда Захар откровенно соблазнял меня, и испытывала стыд перед сидящей напротив меня Беатрисс.

– Кто тебе сказал? – возмущенно простонала она, стряхивая пепел со своей тоненькой сигаретки. Розовые коготки ее сверкнули в лучах бледного зимнего солнца. Шторы были распахнуты, форточка – тоже. По комнате гулял морозный, сладкий, дынный воздух. На мне был теплый джемпер, Беатрисс же сидела в фиолетовом шелковом халатике, на голой, ослепительно белой ножке покачивалась крохотная бархатная домашняя туфелька.

– Не простынешь? – заботливо спросила я, все еще чувствуя вину за разыгранный здесь ночью эротический спектакль.

– Нет, мне не холодно. Так кто тебе сказал, что у меня кто-то есть?

– Никто. Подумай сама, ну кто бы мог мне об этом сказать? В том-то и дело, что выглядишь ты как честная домашняя курочка, время от времени играющая с чужими цыплятами…

– Так оно и есть, – спокойно, однако не глядя мне в глаза, ответила она. – Нет у меня никого.

– Но твой взгляд… – Я все придумывала на ходу. Если бы Захар мне не сказал, мне и в голову бы не пришло, что у моей подружки завелся хахаль. – Он выдает тебя с головой.

– Знаешь, у меня хороший муж, от таких не гуляют. Белка, что ты от меня хочешь? – Тут она посмотрела на меня, и взгляд ее был такой же холодный, морозный, как и воздух в комнате. – Откуда просочилась эта гадость? Кто хочет поссорить меня с Захаром?

– Значит, мне показалось. – Я не хотела злить ее, да и к чему мне было знать о тайнах подруги. Захочет – сама все расскажет. Позвонит, пригласит к себе, посадит вот так же, как сейчас, напротив себя, нальет кофе в чашку и поделится всем, что накопилось.

– У меня сосед есть, – произнесла она загадочным тоном и с улыбкой покосилась на меня. Беатрисс, как же я хорошо знаю этот лукавый взгляд! – Ему под пятьдесят. Интересный такой. Худой, высокий, когда видит меня, останавливается и смотрит как загипнотизированный, у него, я думаю, сердце останавливается…

Я вспомнила университетскую голоногую Беатрисс, цыганящую сигаретки на кафедре, стреляющую своими изумрудными глазами и постукивающую (в нетерпении сорваться куда-нибудь подальше отсюда, от нудных лекций и семинаров) каблучками по старому паркету… Тот же взгляд – похоть плюс готовность уступить каждому, кто ее желает. Трудно поверить, что женщина с такой безупречной внешностью может быть неуверена в себе и так радуется каждому оказанному ей знаку внимания.

– Он женат? – Я решила немного остудить ее. – Беатрисс…

Как же она любила, когда я ее так называла! Никто и никогда не будет уже называть ее так… Это наш и только наш, скрепленный многолетней любовью и обожанием контракт. На всю жизнь.

– Да, – поскучнела она. – Женат, но жена его живет в Киеве, у них взрослые дети, есть внуки… Да и вообще какое это имеет значение, если он просто без ума от меня?.. Он приглашал меня в гости.

Я не собиралась подгонять и направлять ее при помощи наводящих вопросов, я молча и терпеливо ждала, когда же она выплеснет этот приторный мед (яд?) очередной любовной истории в мою чашку с остывшим кофе…

Мое молчание раздражало ее, ну не говорить же о двадцатиградусном морозе, ценах на бензин или, начав рассказывать о своем намечающемся романе с соседом, переключиться вдруг на наши извращенческие отношения с Марком?! Это было бы нелепо, глупо, невежливо, наконец.

– Понимаешь, я люблю Захара, но сплю с соседом, – вдруг выдала она и шумно вздохнула. – Звучит пошло, я знаю, но зато сосед часто бывает дома, мне с ним так интересно… Он объездил весь мир, кажется, геолог… У него в квартире разные сувениры, африканские статуэтки, маски, головка Нефертити из золота, серебряные вазы, а на полу – шкура зебры… Иногда мы с ним смотрим фильмы, мне с ним хорошо, к тому же совсем рядом… на одной лестничной площадке. Захар никогда не догадается…

– Ты поэтому продолжаешь принимать это? – Я кивнула на лежащую на ковре красную замшевую сумочку Беатрисс, как будто она была прозрачной и я могла видеть там таблетки.

И она купилась на это. Виновато улыбнулась мне и пожала плечами.

– А Захару вчехляешь, что не можешь забеременеть от него?

– Зачем моему ребенку такой отец, которого никогда не бывает дома? – вдруг взорвалась она. – Я, значит, превращусь в няньку, домработницу, повариху в одном флаконе, а он будет продолжать набирать дежурства?

– Беатрисс, успокойся, ты же сама понимаешь, что он иначе не может, он хирург, он спасает человеческие жизни! Если ты не любишь его, не можешь с ним жить, так разведитесь, освободи его…

И тут она бросила на меня такой взгляд, словно я была ее давней соперницей, змеей, вползшей в ее дом с единственной целью – отобрать у нее Захара. И теперь вот под благовидным предлогом затеяла разговор о разводе, о том, чтобы она освободила мужа, другими словами, отдала его мне…

– Ну уж нет, я никогда с ним не разведусь. – Мочки ее ушей стали малиновыми, а щеки – совершенно белыми. – Только через мой труп.

– Я не то хотела сказать…

Но было уже поздно. Если бы Захар присутствовал при нашем разговоре, она бы схватила его, как тряпичную куклу, и тотчас, по-детски, судорожным движением прижала к груди, утопив свои коготки в его теле… Не отдам, даже и не надейся. Неужели она почувствовала что-то? Неужели внутри ее красивого, слегка располневшего тела находилась невидимая антенна, способная уловить волны измены, исходящие от принадлежащего ей мужчины? Ведь если бы я вчера не сорвалась и не уехала, мы провели бы несколько часов в их супружеской постели, как старые друзья, как новые любовники.

– Скажи, тебе нравится Захар? – припечатала она свой неожиданный вопрос прямо мне в лоб. – Белка, только говори чистую правду.

– Да, мне всегда нравился Захар, – призналась я. – Но Марка я люблю. Вот и вся разница.

– Умница ты моя. – Беатрисс достала еще одну сигарету и с мечтательным видом закурила.

Глава 6

– Изабелла (господи, вот ведь имечко!), говорите. Как видите, адвокат ваш при вас, так что объясните, каким образом вы оказались в квартире убитого.

Марк, заспанный, но чрезвычайно, до трагичности серьезный, как если бы это его обвиняли в убийстве, смотрел на меня с мольбой. Он успел предупредить меня, чтобы я не вздумала наговаривать на себя, чтобы рассказала все как есть, что ко мне ночью приехала Беатрисс… Но что он мог знать, он, мужчина, пусть даже и близкий мне человек, о моих отношениях с Беатрисс. Как я могла выдать ее, вот так, с маху, с головой, с ее прекрасными, цвета подсвеченной солнцем морской воды, удивительными глазами… Нет, я никогда не грешила лесбийской любовью к моей подруге, я обожала ее, искренне восхищалась ею, как существом, превосходящим меня во всем. Но чувство страха перебило, перехлестнуло через край в ту роковую ночь, когда она, как испуганная зеленоглазая кошка, перемахнула через забор, оставив меня внизу, на съедение собакам… Не смогла, не выдержала, не протянула лапу, зная наперед, что потом всю оставшуюся (недолгую, скажу сразу) жизнь будет раскаиваться в содеянном и задавать себе вопрос: почему поступила так?.. Зато я отлично знала ответ на этот вопрос. Потому, моя Беатрисс, что в трудную минуту ты привыкла обращаться именно ко мне, зная, что я помогу, спасу, вытащу тебя за волосы из любой передряги и пожертвую ради тебя всем…

– Он позвонил мне, – произнесла я не своим голосом, стараясь не смотреть на Марка.

– Кто? – словно бы проснулся следователь, столбик пепла свалился в замызганную фарфоровую пепельницу. – Кто позвонил вам?

– Пожаров, – я сглотнула. – Он позвонил мне и сказал, чтобы я срочно приехала, что это очень важно…

Я лгала. Но лгала так, что даже Марк (как потом выяснится) поверил мне и вытаращил на меня глаза. Новички всегда лгут гениально.

Скажи я, что мне звонил женский голос, можно было бы заподозрить Беатрисс. Спасти ее – вот какая задача стояла передо мной в те дни, когда я напрочь забыла о реальной опасности, нависшей над моей собственной головой. Наверняка без меня и Марка найдутся не зависящие от нас факты, подтверждающие мою непричастность, ведь это же не я всаживала нож в тебя, Захар… Я до последнего часа, до суда, все еще надеялась на то, что меня, невиновную, отпустят. Выпустят из зала суда с букетом ромашек.

– В котором часу это было?

– Приблизительно в три часа, не помню точно…

– Его убили в это время. – Следователь со злостью раздавил в пепельнице ни в чем не повинный окурок. – Значит, вы хотите сказать, что он позвонил вам перед самой своей смертью… И что же дальше?

– Вы не можете знать точно время его смерти, его же только что увезли, ну, пусть даже пару часов назад… – За окнами маячил абрикосовый февральский рассвет. Мы подняли Марка с постели. – Я тем более не знаю, когда его убили. Приехала по звонку, вошла в квартиру. Везде горел свет. Я увидела его, закричала, а потом свет погас… Надо ли говорить, что в квартире помимо меня был кто-то еще, кто и выключил свет и кто позвонил в милицию и сообщил об убийстве… Кто звонил? Мужчина? Женщина?

– Женщина. Она сказала, что живет в этом доме и что слышала крики, кричала тоже женщина…

– И что же она кричала? – усмехнулась я тому, что уже не следователь, а я задавала ему вопросы. – «Помогите, убивают»?!

– Она сказала, что в квартире произошло убийство, что так кричат, когда убивают…

– Возможно, она слышала мой крик, – предположила я, хотя я на самом деле не кричала. Даже когда погас свет, ведь именно это-то обстоятельство и позволило Беатрисс скрыться. – Я была в квартире всего несколько минут – вы не могли бы так быстро приехать. Уверена, что милицию вызвали до того, как я вошла в квартиру. Меня нужно было подставить, вот и подставили. Подкинули в карман моей куртки нож. Вряд ли я, совершив такое зверское убийство, оставалась бы в квартире, да еще и с ножом в куртке.

Я с презрением посмотрела на следователя. Не слишком ли примитивно, господин следователь, вы ведете следствие? Если бы так вот хватали всех, кто окажется с ножом в руках (кармане, сумке) на месте преступления, то у вас была бы стопроцентная раскрываемость, премии опять же…

Я повернула голову и встретилась глазами с Марком, который спрашивал меня взглядом, зачем он мне понадобился, если я сижу вот тут и наговариваю на себя… Разве не понятно, милый Марк, что мне нужно было просто время на обдумывание ситуации? И этого часа, пока ты добирался до прокуратуры, мне вполне хватило на то, чтобы собраться с мыслями. Прости меня, что действовала самостоятельно, я не могла, пойми ты, не могла выдать Беатрисс…

– Получается, – между тем размышлял вслух незадачливый следователь, – Пожаров позвонил вам, когда почувствовал нависающую над ним опасность… Кто-то еще был в квартире, возможно, даже убийца. Он впустил его в дом, но потом что-то случилось, может быть, ссора… И он позвонил вам.

– Я не знаю, что случилось, но я тотчас приехала…

– На чем вы приехали?

– На машине, – удивилась я. – На чем же еще?

Понятное дело, я откровенно издевалась над ним, чтобы вывести его из себя. Что еще оставалось мне делать в моем положении, когда я теряла даже Марка?! Я была уверена, что он откажется от моей защиты.

– Вы взяли такси?

Такси при большом старании можно вычислить.

– Нет, я остановила первую попавшуюся машину, даже не помню марку, – отрезала я все пути к установлению истины.

– Скажите, что вы подумали, когда он вам позвонил? Вы ничего не предполагали, пока ехали к Пожарову?

Я вспомнила опухшие глаза Беатрисс, когда она взмолилась, чтобы я поехала с ней. Видел бы он, следователь, ее прекрасные, полные слез глаза, он бы сам не выдержал, приехал бы сюда, упаковал тело Захара в ковер и вывез на собственной машине на какой-нибудь пустырь…

– Предположила, что Беатрисс…

– Постойте, кто?

– Я сказала, что подумала в первую очередь о моей подруге Берте, о том, что она заболела, – убитым голосом проговорила я. – А что еще могло случиться в этой семье? Захара и Берту я знаю давно, это мои друзья…

И только сейчас до меня стало доходить, что я больше никогда, никогда не услышу твой голос, Захар, не увижу твоих умных ироничных глаз, не почувствую на своей коже твоих ласковых рук… Как же я пожалела тогда о том, что в тот, словно выпавший из нашей обычной жизни, синий морозный вечер бросила тебя, что не осталась в твоих руках, не доверилась тебе… Ведь никто, ни одна душа никогда не узнала бы об этом. Я любила тебя, очень любила, но ты всегда казался мне недостижимым и немного чужим, принадлежащим той, что была мне дороже всех… Когда я видела тебя, у меня всегда перехватывало дыхание, и я, глядя на тебя и на не видящую и не ценящую тебя легкомысленную Беатрисс, молила бога о том, чтобы она наконец встретила мужчину, которого бы полюбила по-настоящему, а не в отместку мне… Ведь мы все, все четверо – ты, я, Марк и Беатрисс – еще там, в ординаторской провинциальной больницы, словно договорились разбиться на пары именно так, как и соединились уже в Москве… Это ли не случай? Это ли не одетое в строгие (пусть будут свадебные) одежды желание постоянно видеться всем вместе! Мы все любили друг друга, нам было хорошо вместе, что бы мы ни делали, даже когда собирались просто посидеть за бутылкой вина или пошляться по ночным московским улицам… А помнишь, Захар, как Марк ходил на руках прямо на Красной площади, на Первомай, ночью?! А Беатрисс, сломав каблук, плакала, но бежала за ним, спотыкаясь и прижимая к груди туфлю… Смешная. Вас сейчас нет с нами, и я зажимаю ладонью рот, чтобы не закричать от понимания необратимости случившегося… Я очень надеюсь, что там, в другой жизни, вы, встретившись, снова будете вместе и станете с нетерпением поджидать и нас с Марком… Боже, что я такое говорю! Но это я сейчас знаю, что ты скоро уйдешь от нас, Беатрисс, а тогда я этого еще не знала, но все равно оберегала тебя, и ты это знаешь, Беатрисс, надеюсь, что ценишь… Не знаю, зачем я тогда приняла эти деньги? Может, из страха, что Марк меня забыл и не встретит?..

…Квартира Марка сияла чистотой. Он наполнил ванну теплой водой, сыпанул туда морской соли и, смущаясь, как школьник, отвернулся, пока я раздевалась.

– Марк, если бы ты знал, как жалко мне своих волос, – с горечью поделилась я с ним, как с близким человеком, разглядывая себя в зеркало. – Ни тела, ни волос…

И тут он, опрокидывая какие-то пакеты с фруктами, которые прочему-то стояли в передней (апельсины бильярдными шарами раскатились по ковру в разные стороны), зацепив ногой мой рюкзачок, бросился ко мне, схватил, невесомую, уставшую от ожидания, и отнес на руках в спальню, где он, сходящий с ума от предвкушения встречи, предупредительно, должно быть утром, откинул край покрывала и взбил для нас подушки…

Сцена, которую мы репетировали в течение трех долгих лет (и повторенная, с небольшими отступлениями, с Захаром), закончилась, во всяком случае для меня, небольшим разочарованием. Страсть изменила Марка, исказила его черты, к которым я так привыкла, сделала его безумным, неуемным, и мне подумалось тогда, что все время, что мы мучили друг друга, у него была еще одна женщина, нормальная, как сказал бы Захар, партнерша… И вместо того, чтобы улыбнуться своему возлюбленному, оценив его по достоинству и сдунув со лба влажную прядь волос, отправиться наконец в ванную, я, подобрав под себя ноги и обняв их, сиплым от волнения и негодования голосом произнесла это оскорбительное для него предположение.

Он стоял ко мне спиной, глядя в окно, за которым потемнело от приближающейся грозы. Даже стекла окон стали лиловыми, толстыми…

Пошел дождь, и Марк стоял и смотрел, как крупные капли стекают по стеклам. Возникла пауза, во время которой я многое успела передумать. Во-первых, я решила для себя никогда больше не быть с мужчиной настолько откровенной, как сейчас. Не пристало улитке покидать свой дом. Так же и с людьми. Но и просить прощения второй раз за день я тоже не могла… Марк, нерешительный Марк продолжал стоять спиной ко мне, и я с любовью разглядывала его гладкую спину, стройные, поросшие темной кудрявой шерстью ноги. Раздумывал ли он над тем, стоит ли ему раскрывать мне свою мужскую тайну или нет? И как я отнесусь к тому, если вдруг узнаю, что он спал со своей соседкой (как, к примеру, Беатрисс) или коллегой по работе?

Он, словно придя в себя, вдруг резко повернулся и, увидев меня, закрыл ладонями лицо.

– Неужели ты здесь? У меня? – Он весь прямо светился радостью.

– Марк, я задала тебе вопрос… – Эти слова вырвались помимо моей воли. Словно кто-то внутри меня захотел быть последовательным и узнать все до конца.

– У меня никого не было, если ты об этом… Какой смысл тогда мне было встречаться с тобой?

А какой ответ я ожидала еще услышать?

Он, внезапно вдруг застыдившись своей наготы, оделся и проводил меня в ванную.

– Можно, я посижу на краешке ванны, посмотрю, как ты моешься?

Я снисходительно позволила. Знала, что стану его женой, что с этого дня все буду делать в присутствии Марка, и меня это, как ни странно, не напрягало. Напротив, я вдруг поняла, что радуюсь тому, что теперь никогда не буду одна, что моя жизнь обретет новый смысл и я рожу Марку детей.

Глава 7

Пока шло следствие, я сидела в камере и ждала, что меня вот-вот освободят. На ноже не было отпечатков моих пальцев, наверно, это запуганная до смерти Беатрисс подняла его с пола и сунула мне в карман куртки. Знала, что я выкручусь, что меня, наконец, спасет Марк. А кто бы спас ее, если бы она призналась в том, что убила Захара? Да никто. Захар был слишком заметной и положительной во всех отношениях фигурой, чтобы предположить ту степень семейного скандала, которая допускает поножовщину. Если бы Беатрисс застала его, к примеру, с любовницей и убила обоих, ее бы, может, и оправдали. Но Захар лежал в спальне на полу одетый, как если бы он только что вернулся с работы. Людмила Рожкова обеспечила своей подруге железное (пропитанное запахом молочной отрыжки) алиби. Кому понадобилось убивать Захара?

– Это правда, что вы были любовницей Захара Пожарова?

Очередной допрос. Очередные скучные, бесплодные вопросы.

– Нет, я никогда не была любовницей гражданина Пожарова. Берта – моя лучшая подруга…

– Подумаешь, подруга… Да я сколько угодно знаю таких случаев, когда мужья лучших подруг…

– Меня не интересуют эти ваши истории. Мы были друзьями. К тому же у меня есть любимый человек.

– Адвокат. Понятно. Это мы знаем.

– Может, отпустите? Ну что я вам такого сделала? Захара не убивала, нож мне подкинули…

– Вы шутите, что ли?

Мне казалось, что такие допросы можно вести годами, десятилетиями, веками. Мне не в чем было признаваться, а у следователя иссякли вопросы. Марк уже махнул на меня рукой, понимая, что я все равно буду до последнего покрывать Беатрисс.

– Почему ты это делаешь? – спросил он меня еще в самом начале, когда следователь отлучился и у нас была возможность переброситься парой фраз без свидетелей. – Думаешь, это она?

– А кто еще, Марк? Думаю, что она была не в себе, произошла ссора… У нее в последнее время нервы шалили…

– Это правда, что у нее был любовник?

– Понятия не имею.

– Да разве ты скажешь, – усмехнулся он, понимая всю бесполезность подобных вопросов. – Но если это она, значит, была причина. Я бы мог ее защищать.

– Нет, Марк, не мог. Захар слишком положительная фигура, чтобы его можно было в чем-то заподозрить.

– Но в твоей куртке, между прочим, нашли нож!

– Ничего, я выкручусь.

– Вы с ней, случаем, не любовницы?

Он сказал это со зла, не зная, что бы еще такое сказать, чтобы привести меня в чувство.

– Понимаешь, для убийства нужен мотив, причина, а у меня всего этого нет. Я вообще нейтральный человек. – Я, все еще не чувствуя реальной опасности, продолжала стоять на своем.

– Это тебе так кажется. Захар любил тебя, между прочим…

Мне стало не по себе. Захар убит, и услышать от Марка о том, что Захар любил меня, было все равно что получить подарок с того света.

– Откуда тебе это известно?

– Он сам говорил мне. Да это и так было видно. Особенно мне… Он как-то спросил, почему мы до сих пор не женаты, и знаешь, я не знал, что ему ответить… Тогда он мне сказал такую фразу: «Старик, смотри, потеряешь Изабеллу…»

– Неправда, он всегда любил Беатрисс… – вспыхнула я.

– Их не поймешь… Люблю – не люблю… Но ты снова ушла от ответа. Почему ты не хочешь рассказать следователю правду?

– Беатрисс дадут большой срок, и всю свою молодость она проведет в тюрьме. Она не выдержит там и дня. Она погибнет. Я ее знаю. Она изнеженна, она создана для другой жизни.

– А ты, конечно, создана для нар, баланды и прочей мерзости, да? А обо мне ты подумала?

Нет, не подумала. Говорю же, я до последнего момента, до оглашения приговора была уверена, что меня оправдают и выпустят. Но вместо этого влепили семь лет женской исправительной колонии строгого режима. Мне, мне!!! Это было чудовищно. Помнится, я кричала что-то о Захаре, о том, что он был моим лучшим другом…

Сквозь пеструю муть присутствующих в зале суда выделялась яркая брюнетка в черном. Беатрисс даже на судебные заседания ходила одетая с иголочки, а губы ее горели пунцовыми вишнями. Я знаю, что она смотрела только на меня. Что она чувствовала, когда видела мое бледное лицо с воспаленными от недосыпания глазами? Просила у меня прощения или просила у меня помощи? Все слова, слова…

Она продолжала жить в своей комфортабельной квартире, принимать по утрам душ, намыливаясь душистым мылом, пила на завтрак дорогой кофе, обедала в ресторанах, поскольку готовить теперь было не для кого… А я в это время пыталась научиться жить в нечеловеческих условиях женской колонии… Почему она ни разу не пришла ко мне? Боялась, что разрыдается и выдаст себя? Скорее всего, именно так.

Я, много лет знавшая Беатрисс, не хотела, не могла назвать вещи своими именами, так, как это сделал бы на моем месте любой другой человек. Пусть даже и Марк. Подлость моей подруги я оправдывала ее шоковым состоянием, трусость – страхом, вернее, одним из тех страхов, которые поселились в Беатрисс еще при рождении, желание украсть у меня мужчину – желанием быть похожей на меня, иметь все, что имею я…

А сколько раз я задавалась вопросом, как повела бы себя я, если бы, будучи замужем за Марком и случайно (или намеренно, в данном случае это не имеет значения) убив его, я прибежала бы за помощью к Беатрисс… Подставила бы ее или же попыталась ее убедить в том, что если мы вместе избавимся от тела и придумаем себе алиби, то убийство никогда не будет раскрыто и жизнь наша продолжится дальше… Беатрисс. Она бы поехала вместе со мной, мы бы вместе заворачивали труп в ковер, тащили бы по лестнице вниз, рискуя встретиться с соседями, потом погрузили бы в багажник машины (затертый сюжет, финал нелегкой супружеской жизни) и отвезли бы тело в безлюдное место… Я делала бы вид, что продолжаю ждать Марка… Но в любом случае я никогда не сунула бы окровавленный нож в карман куртки Беатрисс. И не потому даже, что я так люблю ее и привязана к ней. Это другое. И я другая. Хотя мне, к счастью, не довелось испытать того животного страха при виде распростертого на полу убитого мною мужа, чтобы вообще иметь право рассуждать на эту тему.

Мы с Марком подали заявление и стали ждать дня свадьбы. Марк приходил домой поздно (как и Захар), а то и вовсе уезжал в командировку, и тогда я слонялась по квартире одна. Я уже перебралась с вещичками к нему и весь месяц до свадьбы убивала время тем, что благоустраивала его холостяцкую квартиру. Вспоминала, с каким рвением Беатрисс вила гнездо для себя и своего Захара… Неужели я больше никогда не увижу ее?

От Марка, да и от других общих знакомых я знала, что через месяц после похорон Захара моя прелестная вдовушка поменяла черные одежды на белые – снова вышла замуж. Уверенная в том, что ее новый муж – тот самый сосед, ее любовник с золотой головкой Нефертити в сейфе и со шкурой зебры на полу, я была удивлена, узнав, что она вышла замуж за молодого мужчину, из тех, кто умеет делать деньги и жить в свое удовольствие.

Я же, временами забывая тот ад, в котором провела пять месяцев по вине своей подруги, как заведенная кружила по Москве, по тем местам, где мы гуляли с Беатрисс. Пила кофе в кафе, где мы с ней бывали, заказывала себе обед, да так и не притрагивалась к нему в ресторане, облюбованном Беатрисс… Я тосковала по моей подружке и ждала, когда же она даст о себе знать. Ведь не на разных же континентах мы с ней жили, должна же она была как-то проявиться… И проявилась. Позвонил мужчина, видимо тот, с волосатыми руками (ее телохранитель или любовник), я узнала его по голосу, и сказал, что на мое имя открыт счет в таком-то банке… Я только из любопытства решила съездить и проверить, так ли это и во сколько же моя подружка оценила мое подорванное здоровье и остриженные волосы. Пять тысяч баксов. Итого уже семь. Спасибо тебе, Беатрисс…

Марк, щедрый Марк тоже не скупился, у меня появилась пластиковая карточка. Я могла бы теперь тратить деньги, мотаться по магазинам и покупать себе меха и драгоценности, но все это не имело смысла без Беатрисс. Только с ней я смогла бы получить от этого удовольствие. Сейчас же наличие денег лишь придавало мне больше уверенности, и только… Кроме того, конечно, я убедилась в том, что мой будущий муж очень любит меня и щедрость его по отношению ко мне просто не знает границ. Марк очень изменился за то время, что я находилась в колонии. Он, так долго позволявший мне играть с ним в немыслимую по своей жестокости игру, теперь успокоился тем, что обрел меня, и занялся подготовкой к свадьбе. Меня он, к счастью, избавил от этого.

Никто не знает, что для меня самым большим подарком на свадьбу было бы появление на ней моей подруги. Но Марк был категорически против ее присутствия. Он считал, что появление Берты на таком важном для нас торжестве, как свадьба, может стать дурным знаком… Я понимала, что он боится Беатрисс, ее непредсказуемости, что она, сидя скромненько за столом, может выдать такое, что испортит праздник. К примеру, говорил Марк, она может грохнуться на колени и торжественно, при всех попросить у тебя прощения. А то и признается в том, что это она убила своего мужа. Марк был прав, Беатрисс была способна на такое. И все равно я ждала ее появления. Не в день свадьбы, так хотя бы перед ней, чтобы я шла под венец со спокойной душой. Я очень, очень любила тебя, моя подружка.

Глава 8

– Встретимся на нашем месте, ровно в три, не опаздывай.

Тон ее голоса поразил меня. Она позвонила и совершенно буднично, словно мы встречались с ней и вчера, и позавчера и вообще будто ничего не произошло, пригласила меня на прогулку. Прогулку, сулившую массу удовольствия и обещавшую быть не последней.

Марк уже был в дверях, когда я застыла с трубкой в руках, не зная, как мне реагировать на звонок Беатрисс.

– Кто это? – крикнул он уже из прихожей. – Не меня?

– Сорвался звонок… – ответила я, не в силах сказать правду. Если бы он узнал, нашел бы тысячу слов, чтобы убедить меня в том, что мне не следует встречаться с моей подругой. Что она не имеет права даже думать обо мне, не то что звонить и уж тем более приглашать прогуляться.

– Я пошел!

Я не могла не проводить его, так уже было заведено в нашей почти оформившейся семье. Поцелуй перед тем, как он уйдет. Мы должны были обменяться этими поцелуями, как бы подтверждающими причастность друг к другу, что мы, одно целое, расстаемся всего лишь на время, но вечером непременно встретимся.

До трех еще было шесть часов. И я знала, на что потрачу все время. На обдумывание того, в чем я предстану перед Беатрисс, что надену, чтобы не выглядеть как освободившаяся полмесяца назад из мест не столь отдаленных зэчка. Волосы, торчащие в разные стороны, укладывать было бесполезно. Если поднимется ветер, то все, пиши пропало, поэтому здесь и думать нечего, вымыть их, и точка. Прикид. Зеленые джинсы и зеленый бархатный жакет со стразами. Греческие сандалии, цветом сливающиеся с цветом ног. Удобно и изысканно. Изумруды в ушах, изумруд на пальце в перстне, изумруд на шее на тонкой золотой цепочке.

Звонок застал меня как раз когда я выходила из ванной с тюрбаном из полотенца на голове. В халате. Я с криком «минутку!» подбежала к двери, думала, Марк что-то забыл, вернулся. Даже в глазок не посмотрела. Распахнула дверь и онемела, увидев перед собой Беатрисс…

– Не могла больше ждать, не могла! – И она бросилась мне на шею. Разрыдалась. Без краски на бледном лице, с непритязательной мальчишеской стрижкой, худенькая, хрупкая, в джинсах и майке. Совсем юная, с мокрыми от слез щеками, она стояла передо мной и плакала, не могла остановиться.

– Беатрисс, остановись, прошу тебя… – Я усадила ее на диван, принесла воды.

Она говорила, что жизнь ее после всего, что произошло, начала, как она выразилась, обратный отсчет… Что заседания суда она помнит смутно, что в то время постоянно пила какие-то таблетки, что за ней присматривала соседка, как бы она с собой чего не натворила.

– Белка, ты же никогда не сомневалась, что это я убила Захара, ведь так? Только ты знала, какие у нас с ним отношения, как мне с ним было невыносимо, а тут еще его постоянные сцены ревности… Он и в тот вечер стал меня донимать своими расспросами, как я провела день, чем занималась, сказал, что звонил Рожковым, а меня там не было… Ни ты, ни Марк, вы не знали, какой Захар на самом деле, вы никогда не видели его грубым, готовым на убийство! А он знал, как сделать человеку больно, уж он-то знал!

– Беатрисс, успокойся, хочешь, я принесу тебе кофе? Или выпить?

– Нет, ничего, только пепельницу и, пожалуй, воды.

Я поняла: она пришла с единственной целью – чтобы я позволила ей выговориться.

– Я никогда не любила Захара, ты же знаешь… Нет, по-своему я его любила, конечно. Он тоже любил меня, но у нас были очень странные отношения. Мне всегда казалось, что он смотрит на меня, но видит другую женщину… Я тоже, Белка, тоже страшно ревновала его к другой…

– Ты знала ее?

– Знала. – Она метнула на меня быстрый, затуманенный слезами взгляд и отвернулась. – Да это и неважно. Главное, что мы продолжали жить вместе. И не знали, что лучше – вместе нам быть или порознь… Помнишь, ты сказала как-то, что если мы не любим друг друга, то нам надо развестись? И я еще занервничала тогда?.. Нет, ты не подумай, я не ревновала его к тебе, никогда в жизни! Просто представила себе, что Захар собирает вещи, укладывает их в чемоданы и уходит, уезжает почему-то на такси, именно на такси… А я стою и смотрю. У меня от этой картины чуть сердце не разорвалось. Но я же понимала, что долго он один не будет, что его непременно подберут. Кто? Разве кто-нибудь знает, как жить с таким человеком, как он? И никто никогда не будет его любить больше и понимать лучше, чем я.

То она любила мужа, то нет, понимала ли она вообще, что с ней происходит?

– Я собака на сене, я это понимаю. С другой стороны, мне с ним было необыкновенно спокойно, он был чудесным мужчиной. Ласковым, все понимал, я даже думаю: если бы я отпросилась у него на свидание с другим мужчиной, он бы отпустил меня, только сказал бы… – Тут губы Беатрисс задрожали, и она снова разрыдалась. – Берта, не забудь надеть теплый свитер и возьми зонт, дождь обещали…

Она говорила чистую правду. С Захаром всегда можно было договориться. Он бы действительно все понял. Ведь он любил Беатрисс больше всего на свете. Но любил и еще одну женщину, и я даже знала ее…

– Что мне теперь делать, Белка? Я потеряла Захара, потеряла тебя, как мне дальше жить?

– Что верно, то верно, Захара не вернуть, но ты должна радоваться, что тебя не посадили…

– Пойми, я тогда, когда всадила в него нож… Кто бы мог подумать, что он так легко войдет в него!

– Да как же ты могла?! – в сердцах воскликнула я.

– Я знала, понимаешь, знала, что ты была с ним… – Слезы ее высохли, и теперь она даже отодвинулась от меня, словно для того, чтобы получше разглядеть свою соперницу. – Ты не подумай, он молчал, он ничего не говорил, но я поняла по его телефонному звонку… он позвонил тогда, той ночью, к Рожковым… мне показалось, что он как бы с облегчением вздохнул, когда узнал, что я не приеду домой ночевать. И тогда я вдруг вспомнила о том, что мы договаривались с тобой встретиться… Я позвонила тебе домой – тебя уже не было. У Марка дома тоже была тишина, он же был в командировке, я это помнила. Пойми, я не хотела вам мешать. Хотя вот здесь, – она постучала себя маленьким кулачком по груди, – все заболело. Я знала, что Захар неравнодушен к тебе. Что ты для него много значишь и что, если бы меня не стало, он сразу бы женился на тебе…

– Когда ты говорила, что у него есть другая…

– Да, я имела в виду тебя! Ведь ты же была в тот вечер, в ту ночь у нас! Была! – кричала она.

– Была. Я приехала, а тебя нет. Понимаешь, раньше ты была более обязательна по отношению ко мне, я приехала, а Захар сказал, что ты у Рожковых…

Я могла бы сказать ей, что это Захар попросил меня не уезжать, остаться вместе с ним, тем более что это была правда, но я не посмела предать его. Ведь нельзя же так, чтобы одна из двух женщин, которых он любил, зарезала его, а другая – предала.

– Я спросила его, могу ли я остаться… – блеяла я. – Пойми, у меня не было и в мыслях…

– Может, у тебя и не было, но он воспринял твое желание остаться у нас по-своему, по-мужски, понимаешь? И что? Ты, которая извелась вся с Марком, увидела перед собой настоящего мужика… ведь так?

Я понимала, чего она хочет. Ей необходимо было оправдать два своих чудовищных поступка, и она ждала подтверждения тех причин, которые толкнули ее на два преступления: убийство неверного мужа и предательство подруги.

– Беатрисс, я знаю, что ты хочешь от меня услышать, и я бы рада тебе рассказать о той ночи со всеми подробностями, которых не было, но которые так терзали тебя все то оставшееся время, что ты продолжала жить с Захаром. Но я не могу этого сделать. Я и так много для тебя сделала – села вместо тебя в тюрьму… Между нами ничего не было, хотя мы оба хотели этого. Да, ты права, я всегда любила Захара, но не так, как Марка. Я любила его как человека, он был надежным, настоящим, понимаешь ты? К тому же – он твой муж. А с Марком у меня будут дети, это совсем другое…

– Нет, Белка, не обманывай себя. – Беатрисс достала из сумочки теперь уже золотой, усыпанный рубинами портсигар и закурила тонкие дамские сигареты. Она очень хотела казаться спокойной, тем более что Захара, подлого изменщика, уже не было в живых, она сделала все возможное, чтобы отомстить за себя. Но ты в глубине души была не такая, моя Беатрисс, я знала это, и то, что ты сотворила с мужем, было лишь результатом расшатанных нервов… – Нет, Белка, если бы ты там, в больнице, где мы пили пиво и ели лещей, обратила внимание на Марка, а не на Захара, я бы перехватила твой взгляд и провела бы ночь с Марком, а ты все точно рассчитала…

– Беатрисс, с тобой невозможно!!! Даже если бы я отказалась тогда и от Захара, и от Марка, ты бы последовала моему примеру и осталась бы ночью одна, в лучшем случае мы бы ночевали с тобой, но без мужчин… Ты спала бы на диване, я, как водится, на полу, но под утро ты бы решила, что на полу спать просторнее, и попросила меня поменяться с тобой местами… Пойми, нельзя выйти замуж сразу за двух мужчин и спать одновременно и на полу, и на диване. Кто-то должен был выйти замуж за Захара, кто-то – за Марка. И мы, по большому счету, должны быть рады, что нам повстречались такие мужчины, как твой Захар и мой Марк. И кто виноват в том, что мы встретили их в одно и то же время, на одном и том же пляже?.. Со сколькими подонками ты переспала в своей жизни прежде, чем выйти замуж за Захара? Ты не отворачивайся, а признайся хотя бы сама себе, что твое здоровье, точнее нездоровье, чрезмерная возбудимость, впечатлительность, нервозность, истеричность – это все результат тех травм, которые достались тебе от этих мерзавцев!

– Белка, не заставляй меня жалеть о том, что я пришла… – Она смотрела на меня опухшими от слез глазами и качала головой, словно не веря в возможность того, что я посмела ей высказать всю правду.

– Кто еще сказал бы тебе это, как не я? – добивала я ее своими словами. Простила ли ты меня, Беатрисс, с высоты своей сегодняшней неуязвимости и недосягаемости?

– Белка, как ты можешь… – Она судорожным движением схватила губами новую сигарету. – Ну зачем ты так?!

– Скажи, что я права, – потребовала я.

– Да. Я всегда хотела выйти замуж за Марка, будучи одновременно женой Захара. Я не знаю, как это объяснить. Они оба… такие… Они стоят того, чтобы выйти за них замуж. Но Захара я потеряла. – Взгляд ее потух, и я увидела в ее помутневших зрачках отражение ее теперешней жизни, я, ничего не знавшая о ее новом замужестве, вдруг поняла, что она несчастна.

– Кто твой нынешний муж?

– Да ты его все равно не знаешь. Мальчик. Очень любит меня.

– Где ты с ним познакомилась? Когда успела?

– Он постоянно крутился возле нашего дома, караулил меня, когда я была еще с Захаром… У него в нашем доме друг живет. Увидел как-то меня, захотел познакомиться, прямо на улице, я возвращалась из магазина… Он через друга пытался передать мне цветы, конфеты… Я сказала ему, что замужем, что мне это неприятно… Хотя, конечно, было приятно…

– А как же твой сосед?

Она оживилась. Щеки даже порозовели. И так было с ней всегда, когда речь шла о блуде.

– Я и сейчас с ним… У меня с ним отличные отношения.

– А если муж узнает?

– Узнает так узнает. Это его проблемы.

– Убьет, – предположила я.

– Значит, туда мне и дорога.

– Неужели тебе не хватает твоего молодого мужа?

– Если бы ты только знала, Белка, как мне не хватает моего Захара… – Она проигнорировала мой прямой вопрос. – Я так тоскую по нему, так вою по ночам…

– А муж? – все допытывалась я, так хотелось узнать природу их взаимоотношений.

– Да что ты пристала ко мне со своим мужем?! Молчит, ничего не спрашивает, понимает, что явно поторопился, взял меня в траурном платье, на кровати, которая еще не успела остыть от Захара… чулки мне порвал… Пришел с букетом выразить соболезнования и… выразил… Они все скоты, Белка, кроме Захара и твоего Марка…

О Марке она, как мне показалось, сказала особенно уважительно.

– А куда мне было деваться? Я не могу жить одна. Да и тебя потеряла, что самое ужасное… Знаю, ты хочешь спросить меня, как я могла так поступить… Да очень просто. Закатила скандал Захару, сказала, что приезжала ночью к дому, смотрела на окна, видела ваши силуэты, а когда уже собралась уходить, ведь был жуткий холод, я промерзла даже в своей теплой шубе, Белка, то есть ты, вылетела как ошпаренная из дома, села на такси и уехала… Что еще я должна была подумать? Что вы там в шашки играли?

– Но ведь прошло какое-то время… Сколько времени ты молчала?

– Да. Я не знала, как мне дальше жить, что делать, чтобы вернуть себе Захара… То меня подолгу дома не было, то теперь – его…

– Неправда, его всегда почти не было дома, ты заговариваешься…

– Да какая разница?! Понимаешь, мне нужен был повод, и он случился. Захар пришел и сказал, что ему надоело, что я почти уже перебралась жить к Рожковым, что он знает, что я предохраняюсь, что я могу рожать, но не рожаю, что я не хочу рожать от него. И тогда я взорвалась, вспомнила вашу ночь, тебя, сказала, что знаю, что он любил тебя… Господи, как же это все тяжело! И знаешь, что он мне ответил? Он не стал финтить, он сам признался мне в том, что всегда любил тебя, что ты – святая, что он должен был жениться на тебе…

– Не лги мне, Беатрисс, он не мог сказать тебе, что мы были с ним той ночью, он не такой, он не стал бы наговаривать…

– Ну сказал же он, что любит тебя. – Она сощурила свои уставшие глаза и закурила новую сигарету.

– Да мало ли кого мы любим, – философски заметила я, хотя готова была последовать ее примеру и разрыдаться от невозможности когда-либо увидеть Захара. – И что дальше? Ты взяла нож, спокойно так подошла к нему и зарезала?

– Нет, мы поорали друг на друга, а потом он пошел в спальню раздеваться. Он же с работы пришел. И я подумала тогда, что ничего-то в моей жизни уже не изменится, что Захар будет только больше любить тебя, а меня в конечном счете и вовсе разлюбит, и останется у меня лишь… мечта… – Она странно так улыбнулась. Беатрисс, я не знала тогда, что ты имела в виду. А если бы знала, что бы изменилось?

– И что? – Я замерла.

– Поняла, что я в тупике, что моя жизнь словно остановилась… Я не могла допустить того, чтобы он бросил меня. Я пошла на кухню, взяла ножик, такой острый, немецкий, я им всегда мясо резала…

– Замолчи!!!

– Ты же сама хотела, вот и слушай. – Голос ее стал холодный, как сталь того ножа, которым она убила мужа.

Я знала ее в таком состоянии, знала – такая Беатрисс сумеет постоять за себя… Она научилась быть такой уже после того, как вышла замуж за Захара. Ты бы раньше научилась таким вот голосом отбривать мужиков, посылать их куда подальше…

– Я вошла в спальню, а он даже головы не повернул ко мне, мол, разговор окончен, хватит уже орать, выяснять отношения – это я прочла по его спине, ведь он продолжал стоять, отвернувшись от меня. И тогда я сказала ему, что сейчас убью его…

Она сделала паузу и закрыла глаза, видимо, ужасаясь тому, что собирается сказать (хотя я уверена, что эту историю, в красках, ты, Беатрисс, рассказала своему молодому мужу, посвятила его в свою тайну, что сблизило вас, двух животных, больше, чем постель, и что позволило тебе манипулировать им, просить о помощи – послать в тюрьму человека с пакетом для меня).

– И что, он повернулся тогда к тебе?

– Нет, – голос ее стал жалобным, она до сих пор страдала от грубости Захара и его неуважительного к ней отношения. – Тогда я сама схватила его за руку и повернула к себе, конечно, он поддался, он никогда бы не стал сопротивляться… И я ударила его ножом. Если бы нож скользнул по ребру, он остался бы жить, но я задела какой-то жизненно важный орган… К тому же он долгое время пролежал в спальне, пока я ездила за тобой… Потерял много крови. Ведь я была уверена, что это ты во всем виновата, когда осталась у нас той ночью…

– Ты могла бы спросить меня, Беатрисс… Я бы тебе все рассказала…

– Так расскажи мне сейчас, – усмехнулась она, словно заранее не веря в то, что я скажу ей правду.

Я вспомнила Захара, как я спросила его: «А как у вас с Беатрисс?» – «…Она изменила мне с другим мужчиной…»

А потом Беатрисс неожиданно ушла. Словно забыв о своем, казалось бы, самом важном вопросе – были ли мы с Захаром любовниками или нет? Раздавила в пепельнице последнюю сигарету, взъерошила волосы на голове, что-то пробормотала, потом, посмотрев на меня, произнесла со вздохом:

– Сегодня гулять не получится – дождь…

Хлопнула дверь. Я посмотрела в окно – над Москвой сияло солнце.

Глава 9

Я ничего не поняла. Она хотела оправдаться передо мной или перед собой, но у нее ничего не вышло. Она любила Захара, его невозможно было не любить, но страх потерять его и увидеть в качестве моего мужа привел ее к преступлению.

Когда вернулся Марк, я снова начала расспрашивать его о том, как ему удалось доказать мою невиновность, непричастность к убийству Захара. Зная характер Марка и его нежелание травмировать меня воспоминаниями об этом деле, я еле-еле выудила из него скупую информацию о том, что в хирургической практике Захара Пожарова был смертельный случай – пациент умер во время операции. Сын этого пациента, парень и без того склонный к шизофрении, пообещал во всеуслышание отомстить Пожарову, убить его, зарезать так же, как тот зарезал его отца. Состояние этого парня стало ухудшаться, а убийство врача стало прямо-таки навязчивой идеей. После смерти Захара в квартире этого шизофреника были обнаружены целая коллекция ножей, мятый листок с записанным на нем адресом Пожарова. К тому же в момент убийства его не было дома, и доказать свое алиби (он бормотал что-то о прогулке по парку) он не мог. Больше того, услышав о том, что Захара убили, он, бедолага, с радостью воскликнул, что это он, он отомстил наконец-то за своего отца… Парня поместили в психушку, где он продолжал хвастаться тем, что отомстил за отца.

– А остальное ты знаешь, – улыбнулся мне Марк какой-то неестественной улыбкой.

Я и раньше догадывалась, что дело сфабриковали, теперь же убедилась в этом.

– Хочешь сказать, что парня все равно бы не посадили, убей он Захара или нет, ему и так была прямая дорога в психбольницу?

– Изабелла, ну, скажи, тебе надо во всем этом копаться?

– Твои мозги плюс небольшое вознаграждение тем, от кого зависел исход дела, – и я на свободе?

– А как иначе я смог бы тебя вытащить оттуда, если ты сама, своим языком заточила себя в тюрьму? Ведь ты сделала все, чтобы тебя признали виновной! На что ты надеялась, что твоя «лучшая» подруга в последнюю минуту одумается, позвонит следователю и расскажет, как пырнула ножом собственного мужа, а потом, испугавшись, помчалась к тебе домой умолять о том, чтобы ты помогла ей избавиться от трупа? Разве ты не видела, что за человек твоя Беатрисс? И что за имя? К чему эти детские игры? Да она шлюха, первостатейная шлюха эта твоя Беатрисс…

– Марк, Беатрисс – несчастное существо, ты ничего о ней не знаешь. К тому же ты говоришь это сейчас нарочно, чтобы разозлить в первую очередь себя! Я знаю, тебе всегда нравились ее непосредственность, особое очарование, исходящее от Беатрисс, искрящаяся улыбка, даже ее вульгарность…

– Ты точно сошла с ума. – Марк схватил меня за руку и притянул к себе. – Ты идеализируешь ее, натянула на неисправимую махровую эгоистку маску сущего ангела и молишься на нее. Я согласен, она необычайно привлекательна, можно даже сказать, красива, но нельзя же из-за ее зеленых глаз прощать ей целый ворох недостатков и голое предательство!

– Марк, успокойся. Своей эмоциональностью ты лишний раз доказываешь мне и себе, что и сам любишь Беатрис и уже давно простил ее. Прошу тебя, Марк, давай пригласим ее на свадьбу…

– Ну уж нет, Белла, вот только об этом меня не проси. Может быть, спустя год или два вы и встретитесь, и наверняка по ее инициативе, но не сейчас. Пойми, она не должна знать, что ты простила ее и готова была простить уже в тот момент, когда сунула руку в карман и наткнулась там на нож… Скажи, что ты почувствовала тогда?

– Что он острый, – ответила я, высвободилась из его рук и ушла на кухню. Там, готовя ужин, я могла позволить себе спокойно вспомнить сегодняшний визит Беатрисс, ее сумбурное объяснение причины, толкнувшей ее зарезать Захара. Я спросила себя, как долго еще буду обманывать Марка и имею ли я право так поступать с ним, ведь, если бы не он, я ела бы сейчас за ужином черный хлеб с луком, пустой суп да слушала на ночь байки своих сокамерниц.

– Ты записалась на прием?.. – услышала его голос и вздрогнула так, что чуть не рухнула на стул, настолько далеки от реальности были мои мысли. Марк имел в виду, записалась ли я на прием к стоматологу. Мне предстояло привести в порядок зубы и подлечить десны.

– Нет, не успела.

Марк вошел в кухню уже в домашних брюках и обнаженный до пояса. Я залюбовалась его волосатой грудью, мне тут же захотелось погладить его по шелковистой густой шерсти, поцеловать в плечо. Но тут же вспомнилась Беатрисс с ее матовой гладкой кожей…

– Зря ты так о Беатрисс… И, если хочешь знать, она была сегодня у меня.

Я посмотрела на него и попыталась уловить в его глазах эмоциональный психологический всплеск, почувствовать его реакцию на мое неожиданное (я была в этом уверена) признание. Марк стоял не шелохнувшись. Странное дело, но, кроме живого интереса, любопытства к визиту предательницы, я ничего больше не уловила.

– И что же?

Казалось, он даже не разозлился. Еще немного, и он спросит меня, как ее самочувствие, счастлива ли она в своем новом (как очередной наряд) замужестве.

– Помнишь утренний звонок? Да ты садись, успокойся, видишь, я жива и здорова… Больше того, ты должен оценить мое желание ничего не скрывать от тебя… Так вот, она позвонила утром и, как ни в чем не бывало, пригласила меня прогуляться с ней. Как раньше…

Я замерла, не сводя взгляда с Марка. Мне показалось, что он не знает, разозлиться ему на меня сейчас или же все-таки дать мне возможность выговориться. Он не смотрел на меня, и я поняла, что он просто сгорает от любопытства.

– Прогуляться, значит. – Он вздохнул и сел, придвинул к себе тарелку. – И что? Ты согласилась?

– Она не стала дожидаться ответа. Положила трубку.

– Узнаю Берту – поставила перед фактом, даже не удосужившись выслушать, хотят ли ее видеть или нет. – И снова тон его удивил меня, он показался мне более миролюбивым, чем ожидалось, таким тоном журят маленьких детей…

– Марк, я вышла из ванной, когда она пришла. Я открыла дверь, думала, что это ты… И мы проговорили здесь довольно долго. Она раскаивается, она очень переживает… Ты знаешь, что она перевела на мое имя еще пять тысяч долларов?

– Негусто. Белла, ты будешь есть или нет?

Я положила себе на тарелку немного мяса и, вздохнув, поняла, что не смогу передать ему всего разговора с Беатрисс. Не надо ему знать о том, какие мысли роятся в красивой головке моей подружки. И о том, что она любит его и хотела бы видеть своим вторым мужем, – тем более.

– Так ты скажешь, может, самое главное?

И вот тут-то он посмотрел мне прямо в глаза. Бедный Марк! Он, получается, последним узнавал истину.

– Это она убила Захара?

– Да. Она. И нисколько не сомневалась, что мы с тобой об этом знаем. Сказала, что сильно ревновала его к какой-то женщине, что очень боялась, что он уйдет к ней, и вот, чтобы не допустить этого…

– …зарезала его как поросенка, понятно. Надеюсь, меня ты не станешь ни к кому ревновать до такой степени?

– Постараюсь.

Вот, собственно, и весь разговор. А я-то переживала, что Марк будет ругать меня… Нет, не так. Это неточное слово. Марк не может меня ругать в принципе, он не мой отец, не мой учитель, он мой муж и может мне только посоветовать, посочувствовать… Конечно, он может разозлиться, как и всякий нормальный человек, может даже повысить на меня голос, это тоже будет нормально, мы же живые люди, но ругать меня за то, что я простила Беатрисс, – нет…

Я не стала уточнять, могу ли я теперь встречаться с ней, как и прежде, не захотела. Поняла только, что не смогу пригласить ее на свадьбу. Хотя бы из-за уважения к Марку.

– А ты не знаешь, что это за парень, за которого она вышла замуж? – спросила я как ни в чем не бывало после ужина, когда мы лежали в обнимку и смотрели какой-то ковбойский фильм. – Я спросила ее, но она так толком мне ничего и не ответила.

– Да вроде бы нормальный парень, любит ее, – не поворачивая головы и, как мне показалось, сквозь дрему ответил он.

– А ты откуда знаешь? – Я сделала вид, что тоже засыпаю.

– Сорока на хвосте принесла.

Марк был здесь, рядом, мы с ним лежали, прижавшись друг к другу, и моя голова покоилась на его плече, в такой мягкой и словно слепленной по моей голове впадине, и тогда я подумала: а что дальше? Ближе быть уже невозможно. Мы все делаем вместе: едим, спим, любимся, как говорит Марк, а не есть ли это конец всем тем отношениям и ощущениям, что составляли нашу прежнюю, странную для окружающих, но такую понятную и приятную для нас жизнь? Рано или поздно я забеременею, рожу ребенка. Марк будет уходить на работу, возвращаться в теплый, пахнущий молоком и яблоками дом (это мои представления о доме, где обитают маленькие дети), я стану растить ребенка… Что дальше? С Беатрисс мы будем встречаться все реже и реже. Потом и она, наверное, родит наследника своему молодому мужу. И станем мы с ней прогуливаться по парку с колясками. Но не будет уже тех веселых и беззаботных вечеров, которые так объединяли нашу четверку, нас всех, таких молодых, немного сумасшедших… И, главное, никогда больше мы не увидим Захара… Это сегодня я так легко, как мне показалось, простила Беатрисс, сделала вид, что забыла, что это она лишила жизни дорогого мне человека. А что будет потом, когда мы повзрослеем? Не станем ли избегать друг друга?

– Белла, о чем ты думаешь?

– О том, Марк, что ближе, чем мы сейчас с тобой, быть уже невозможно…

– А зачем плакать?

– Я не плачу.

– Почему же тогда у меня плечо мокрое?

Глава 10

Как я и предполагала, Беатрисс на время исчезла, словно дала мне время прийти в себя после ее визита. Она умела быть ненавязчивой и желанной. Я ждала ее звонка или прихода бессознательно, понимая, что рано или поздно она все равно объявится и одним только своим видом даст мне понять, что Марк ни при каких обстоятельствах не сможет помешать нашему скрепленному тайными женскими узами союзу. Да, Беатрисс струхнула, убив мужа и взвалив всю ответственность на меня, но, если бы она поступила иначе, это была бы не Беатрисс. Быть может, я и любила ее за такую вот отчаянность в поступках, такое вот скрытое под белыми ангельскими перьями дьявольское вероломство! Да, для тех, кто не знал Беатрисс, мои слова могут показаться настоящим бредом. Но вы не знали, никогда не видели Беатрисс! И разве я, отправляясь в тюрьму, не предполагала, что Беатрисс сделает все возможное, чтобы меня поскорее оттуда выпустили? Конечно, знала, как знал это и Марк. Странная, согласна, очень странная история. Но она тогда еще только начиналась…

Одна знакомая Марка привезла мне из Лондона красивое свадебное платье цвета шампанского, поверх которого были нашиты белые кружева ручной работы… К платью мне надо было срочно покупать туфли, выбрать и заказать букет. Свадьба – нешуточное испытание. И я, по правде говоря, растерялась. Не знала, какой невестой я должна предстать перед взыскательным Марком – бледной, хрупкой и нежной как цветок – аллегория девственности и чистоты – или же окутанной тайной роковой женщиной. Первая невеста – макияж пастельных тонов, розовые губы, высокая прическа с локонами и прижатый к груди букет флердоранжа; вторая – бледная кожа, алые губы, букет из разноцветных маленьких роз… Я, по правде сказать, не чувствовала себя ни той, ни другой. Да и платье мне не нравилось. Слишком уж роскошное, тяжелое, сложной конструкции, с крючками, «молниями», липучками… Оно сидело на мне как вторая, но уже отмершая кожа… О чем я, собственно, и сказала Беатрисс, стоило мне услышать по телефону ее голос.

– Ты должна мне его показать, – сказала она мне тоном, не терпящим возражения. – Буду у тебя через сорок минут.

И снова гудки. Она даже не брала в голову, что у меня помимо встречи с ней могут быть еще какие-то важные дела. И она приехала. На этот раз она выглядела совсем по-другому: тщательный макияж превратил ее, с коротко остриженными, намеренно взлохмаченными волосами, из девочки-подростка, относящейся наплевательски к своей внешности, в утонченную и наплевательски относящуюся уже ко всему миру, озабоченную даму. На ней был черный брючный костюм, в ушах сверкали неприлично крупные бриллианты, а в руках она держала уже знакомую мне красную замшевую сумочку, которую она любила больше остальных.

– Знаешь, – сказала она мне небрежно, усаживаясь за кухонный стол и придвигая к себе чашку с кофе, – забыла тебе сказать в прошлый раз, что худоба тебе к лицу. Ты прекрасно выглядишь. Ты видишь, я постриглась в знак солидарности, чтобы тоже походить на мальчишку. Мне это удалось?

– Беатрисс, ты же знаешь, что мои стриженые волосы – ничто по сравнению с твоими, – произнесла я двусмысленную фразу, в которую вложила и скрытую в глубине моей травмированной души жестокую обиду на нее, и боль за свои остриженные, некогда густые и красивые волосы. Да, ничего удивительного не было в том, что время от времени во мне вскипала обида на Беатрисс, и я довольно открыто демонстрировала ее. Но все равно, это было как порыв ветра – явление временное, стихийное, не такое глубокое, как любовь к подруге…

– Белка, не злись на меня, – вдруг взмолилась она и взяла меня за руку, крепко сжала. – Я и так наказана.

– Что случилось?

Как я ни старалась, мой вопрос прозвучал издевательски.

– Ничего. Думаю, со мной уже ничего не случится, – уклончиво ответила она и улыбнулась одними губами. – Понимаешь, после всего, что с нами со всеми произошло, моя жизнь словно остановилась. Я вот встаю утром, иду в ванную, потом пью кофе, сижу перед зеркалом – навожу красоту, гуляю по улицам или езжу на машине, хожу по магазинам, но все равно… как будто все это происходит не со мной, не знаю даже, как тебе все это объяснить… Да, конечно, меня мучают угрызения совести, я тревожусь за тебя, за наши отношения, беру у мужа деньги и отношу в банк на твое имя, но, когда я делаю это, мне почему-то становится особенно тоскливо, тошно, так, что жить не хочется…

Она сложила руки ладошка к ладошке и аккуратно зажала между коленями. Словно ставя точку в этом путаном и своеобразном очередном признании своей вины передо мной.

– Беатрисс, может, ты удивишься, когда узнаешь, что те деньги, что ты переводишь на мое имя, тоже доставляют мне неприятные минуты. Нет, я люблю деньги, это понятно, но твои деньги напоминают мне о кошмаре, что я пережила в ту ночь. Не могу избавиться от постоянных страхов, меня мучает бессонница, мне кажется, что вот сейчас я открою глаза и увижу или испитую физиономию следователя, или насмешливый взгляд надзирательницы…

– Белка, – в голосе Беатрисс послышались слезы, – ну что я могу для тебя сделать? Ведь у тебя сейчас, слава богу, все нормально. Все есть. Ты вон замуж выходишь. За Марка. Деньги есть. Здоровье вроде тоже… Вот только зубы, но это дело поправимое.

Меня бросило в пот. Откуда она знает о моих проблемах с зубами? О том, что у меня сломано два зуба и воспалены десны?

– Беатрисс, кто тебе сказал про мои зубы?

– Тюремный врач, – прошептала она, глотая слезы.

– Как это? – Я чуть не подавилась печеньем. – Ты что, знакома с нашим тюремным врачом? Да я же сидела за тысячи километров отсюда!

– Белка, да как же ты могла подумать, что я бросила тебя? Я следила за тобой, я отсюда, из Москвы, отправляла нужным людям деньги, чтобы только ты сидела с относительно нормальными женщинами, я читала дела твоих сокамерниц… К тому же вас иногда подкармливали свежими овощами, лимонами…

– Но это моим «подружкам» присылали посылки.

– Не всегда.

– Постой. Ты хочешь сказать, что ты через определенных лиц подкармливала меня? Так, может, это ты нашла этого… ненормального? Этого психа, который якобы убил Захара из чувства мести за умершего на операционном столе отца?

– Не очень правдивая история, в нее никто бы никогда не поверил, но с помощью денег, Белка, можно добиться многого…

– А как же Марк?

– Моими были идея и деньги, все остальное делал Марк. Находил нужных людей, устанавливал контакты, связывался с… Послушай, главное, что ты здесь, на свободе.

– А как же тот парень?

– Он сбежит из больницы, это уже дело техники. И, поверь, его никто не станет искать. Пока в нашей стране бардак, многие вещи можно проделывать безнаказанно. Пойми, я убила Захара, находясь в полубредовом состоянии, я была не в себе, сама не знаю, как это произошло, но потом, когда взяли тебя, у меня появилось много времени, чтобы обдумать план твоего спасения…

– Беатрисс, скажи только, ты с самого начала знала, что подложишь мне нож? Когда ты приехала ко мне и попросила помочь спрятать труп Захара, ты уже знала, что подставишь меня?

– Нет, конечно, нет. Только когда уже стали подъезжать к дому, я вдруг представила себе, что в квартире уже люди в форме, понятые… В окнах же горел свет… Откуда было мне знать, кто там?..

– Беатрисс, ты не застрелила Захара, а заколола ножом. Никто и ничего не мог слышать. Ни единая душа. И не надо говорить про понятых… Беатрисс, кто, как не ты, вызвал милицию? Ты сообщила в милицию, что по адресу такому-то совершено убийство, за минуту до того, как позвонить в мою дверь, за минуту до того, как, заламывая руки, принялась разыгрывать передо мной спектакль и просить, чтобы я поехала с тобой… Может, когда ты убивала Захара, ты и была невменяемой, но потом страх вернул тебя в реальность и ты, бросив последний взгляд на зарезанного тобой мужа, быстренько состряпала этот убийственный план… Когда мы приехали с тобой, погас свет – это же ты щелкнула выключателем, чтобы исчезнуть и оставить меня одну в спальне на съедение прибывшим на место преступления…

– Да. – Она отвернулась к окну. – А кто еще поехал бы со мной, кто бы согласился помочь мне в таком опасном деле, как не ты, моя лучшая подруга?

Она по-прежнему не смотрела на меня, а сердце мое разрывалось от боли. Мне стало трудно дышать. Она говорила очевидные вещи. Знала, что ее план сработает, потому что отлично изучила меня за долгие годы нашей дружбы. А кому бы она еще могла позвонить и довериться? Самые близкие ей люди были мы с Марком. Но Марк бы ни за что не поехал, он бы уговорил ее не пороть горячку, а сесть и все хорошенько обдумать, как преподнести это убийство (Захара-то все равно не вернуть!) с минимальными для Беатрисс потерями. Он бы что-нибудь придумал, он умница, Марк, но Беатрисс не стала ждать, она предпочла действовать, причем наверняка…

– А Людмила Рожкова? Она знала?

– Да. Но все равно согласилась подтвердить мое алиби, тем более что ее мужа в тот момент дома не было… К тому же она – уважаемая женщина, мать двоих детей, да и я бывала у них постоянно, почти каждый день, меня и соседи уже знали, здоровались со мной…

– А что ты делала так много времени у Рожковых? Тебе доставляло удовольствие возиться с детьми?

– Развлекалась. Представляла себе, что это мои дети, понимаешь? И поняла тогда, что материнство – это почти животная, скучная жизнь. На фоне Людмилы я чувствовала себя полноценным человеком, вот так-то вот.

– А Захару все представила так, будто подобным ущербным образом удовлетворяешь свой проснувшийся вдруг материнский инстинкт? Или же алиби?.. Алиби, только уже другого рода? Чтобы ты могла под прикрытием Рожковых встречаться со своими любовниками? Скажи, Беатрисс, и много у тебя их было?

– Один. Сосед. Говорю же. Белка… – Она снова смотрела мне в глаза. – Предлагаю все похерить.

– Забыть? – Мне было тогда обидно до слез, что наш разговор так ничем и не закончится. Что все произошедшее в ту ночь так и останется навсегда с нами и что наши отношения не могут оставаться прежними, как бы мы этого с ней ни хотели. – Беатрисс… А как же мы… будем?

– Постараемся все забыть. Забыла же я Захара. Почти забыла, – она сказала это с горечью, вздохнув и обхватив свою красивую голову руками. – Живу вот с другим мужчиной… Целую его, разговариваю с ним, жду его вечером с работы… Жизнь продолжается, Белка. Я знаю, что ты все равно не простишь меня, но хотя бы сделай вид, мне так будет легче…

Она была неисправима, невыносима, бессердечна, эгоистична, цинична, наконец. Но даже такую я не могла, не хотела ее потерять навсегда.

– Хорошо, я постараюсь. Только не смогу пригласить тебя на свадьбу.

Вот я и сказала это. Не могла не сказать. Ради Марка. Хотя, как я теперь знала, они с самого начала моего заточения действовали сообща. Вот только почему же мне Марк ничего не сказал? Почему не захотел представить Беатрисс с другой стороны, почему так активно настраивал против нее? Думаю, ему хотелось самому забыть эту историю.

– Ладно, подружка, как-нибудь переживу. И вообще… – она потянулась ко мне и обняла. – Время все лечит. Все, хватит о грустном. Показывай свое платье…

Глава 11

Я не лгала ей, рассказывая о своих страхах, когда просыпалась в поту и, заливаясь слезами, просила, чтобы меня отпустили, потому что я ни в чем не виновата. Марк как мог успокаивал меня, брал на руки и укачивал как маленькую. Тогда я, понимая, что в реальности мне ничто не угрожает, вдруг ни с того ни с сего принималась плакать, теперь уже по Захару, прямо-таки рыдать, вспоминая какие-то подробности нашей общей – с Беатрисс, Марком и Захаром – жизни.

– Ты помнишь, как мы снова поехали в М. (тот город, где и познакомились), как напросились к отцу Захара на дежурство и проторчали в ординаторской до самого утра?.. Отец спал в пустой палате, а мы опять пили пиво, слушали музыку, потом пригласили двух выздоравливающих пациентов и играли с ними в дурака… Захар был такой веселый, ночь выдалась спокойная, ни одного происшествия, ни одной операции… Беатрисс просто сияла, она смотрела на него такими влюбленными глазами, нам всем было хорошо… Потом, уже под утро, когда отец Захара проснулся, мы пошли на пляж… Там было пустынно, холодно, а воздух казался розовым… И мы нагишом кинулись в воду… Марк, неужели все это было с нами или же мне это только приснилось?

И таких бессонных и беспокойных ночей было много. Так много, что Марк осторожно предложил мне отложить свадьбу и поехать с ним куда-нибудь отдохнуть… Как можно было отложить такое грандиозное торжество, к которому мы так долго и тщательно готовились?! Мы с Беатрисс нашли портниху, которая сделала из одного моего платья два. Белые кружева пошли на основное, полупрозрачное и весьма эротичное платье, к нему полагалась маленькая круглая шапочка. Платье же цвета шампанского я должна была надеть на второй день свадьбы, украсив шею и грудь бриллиантовым колье, которое Беатрисс подарила мне на свадьбу… («Серьги чуть позже, всему свое время…» – Беатрисс была в своем репертуаре.) Мои непослушные рыжие волосы решено было выпрямить и, подкрутив концы, заправить за уши, оставив открытым лоб… Она очень хорошо чувствовала меня, моя Беатрисс, и, если бы не она, не представляю, как бы я выглядела в день своей свадьбы…

Но я не рассказала ей о том, что мне снилась сама Беатрисс, в своей шубке, с испуганным лицом, мокрыми от слез глазами… «Белка, открой, немедленно открой… Проснись! Открой, я убила мужа, я убила Захара, убила… Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать… Он не дышит. Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце… не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?»

Иногда моя память играла со мной и вовсе в страшные игры. Беатрисс с белым лицом и почти черными глазами (сон тоже представлял собой экран со своими границами, размерами) занимала все пространство моего кошмарного, черно-белого, с красными вкраплениями сна… Да, она так же обращалась ко мне и звала Белкой, просила открыть дверь и говорила, что убила мужа, но только мужем был почему-то Марк. «Белка, открой, немедленно открой… Проснись! Открой, я убила мужа, я убила Марка, убила… Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать… Он не дышит. Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце… не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?» Хотя ничего удивительного в этом сне не было – если бы случилось так, что Беатрисс вышла замуж за Марка, то из страха, что он уйдет ко мне, она бы зарезала его… Вот такой вывод я сделала из очередного кошмара.

Я не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы эта ее жуткая истеричная мольба выветрилась из моей уставшей от воспоминаний головы. Я разбиваю этот кусок отчаяния на предложения, и каждое звучит как набат!.. «Белка, открой, немедленно открой…» Да, конечно, Беатрисс, родная, сейчас, вот только надену пижаму, ты же знаешь, я сплю раздетая… Не могу, когда вокруг меня во время сна закручивается ночная рубашка или пижамная куртка… «Проснись!» Да я уже не сплю… Я слышу твой взволнованный голос. Что-то случилось? Кто гонится за тобой? Подожди еще мгновение, я уже бегу к двери… «Открой, я убила мужа, я убила Захара, убила…» Нет, ты просто бредишь, моя хорошая. Тебе приснился кошмарный сон. Кошмары, моя Беатрисс, снятся, когда на ночь много ешь… Ничего, сейчас ты окончательно проснешься и поймешь, что это всего лишь сон, будто ты убила Захара, какая нелепица… Ты вся дрожишь… Сними шубу, вот так… Хочешь выпить? «Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать…» Беатрисс, возьми же себя, наконец, в руки. Мы никого не должны прятать. Смотри мне в глаза. Видишь? Это я, твоя Белка… «Он не дышит». Ты опять за свое. Не плачь. Твой Захар жив, жив… Если хочешь, мы поедем сейчас с тобой, и ты сама увидишь, что он жив и здоров, что он спит, он устал после дежурства, и не буди его… Ну же? Ты пришла уже в себя?

И вдруг отчетливо, как удар ножа: «Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце… не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?»

Конечно, я не могла не расспросить Марка о той роли, что сыграла Беатрисс в истории моего удивительного освобождения. Марк признался, что да, действительно, это была ее идея, и деньги на подкуп должностных лиц, как он выразился, и гонорар нашему невменяемому мстителю были получена им от Беатрисс. Я успокоилась – она хотя бы говорила правду. Больше всего я боялась, что у Беатрисс после этой истории стало что-то с головой. Куда хуже было бы, если бы она все это придумала… Все, изначально все было удивительно, странно, подло, чудовищно и пошло. И временами прочная, как мне казалось, и эластичная ткань моей привязанности к подруге прорывалась, и я, к своему ужасу, обнаруживала всю свою уязвимость, слабость перед ней. Я, с детства помогающая ей преодолевать жизненные сложности и неудобства, считающаяся сильнее ее и выносливее, понимала, что мы с ней будто поменялись местами и сейчас Беатрисс, набравшись где-то волшебных сил, превосходит меня во всем и словно тяготится моей дружбой и при каждом удобном случае теперь будет предавать меня. До тех пор, пока меня не станет. Но так я думала лишь в минуты отчаяния. Или ночью, когда мне не спалось и мы с Марком снова и снова анализировали поступок Беатрисс.

– Пойми, твоя Беатрисс, как ты ее называешь, обыкновенная стерва, каких много и каких надо остерегаться. Ну и что, что вы с ней дружите с детства? И что с того, что мы все познакомились в один день? Ты слишком восторженна и впечатлительна, вот и напридумывала себе идеальную дружбу, связала это с нами – со мной и Захаром… Мы тоже обыкновенные мужики, приехали в М., чтобы отдохнуть, половить рыбу, попить пивка в спокойной обстановке, да и приударить за местными девчонками… Думаешь, вы были у нас первыми, кто дежурил с нами в больнице? Брось, Белла!

– Однако Захар женился на Беатрисс, он полюбил ее, а ты – меня…

– Вы оказались девчонками что надо, – развел руками Марк. – Что ты, что Берта. Вы такие разные, но такие… красивые, ну просто сногсшибательные…

– Марк, ну скажи, тебе ведь тоже понравилась Беатрисс…

– Слушай, хватит… Надоело. Поворачивайся, я сделаю тебе массаж, поглажу тебе спинку, и ты уснешь… Забудешь ты наконец эту историю или нет?

– Если бы Беатрисс…

Но он не дал мне тогда договорить, перевернул на живот, задрал пижамную куртку и принялся поглаживать шею, спину, как кошке, разве что за ушами не чесал…

– Марк, проснись, кто-то звонит… Просыпайся же! Марк! – Я растолкала его, заставила набросить халат и выйти в коридор. Звонили в дверь. Только что. Я слышала, оттого и проснулась.

Марк вернулся через минуту. Лицо его было недовольным, заспанным.

– Белла, дорогая, тебе снова это приснилось.

– Нет, Марк. Я отчетливо слышала звонок. И не один.

– Три часа ночи, милая, спи… – Он вернулся под одеяло, ласковым и заботливым движением уложил мою голову к себе на плечо. – Может, в соседней квартире зазвонил телефон, а у тебя слух чуткий, вот ты и услышала… Спи и ничего не бойся. Через неделю у нас такой день… Ты хотя бы рада, что выходишь замуж?

Он старался меня отвлечь. Марк, какой же ты хороший, как же ты хорошо все понимаешь… Вот только почему скрыл от меня, что все те пять месяцев постоянно встречался с Беатрисс и вы думали вместе над тем, как бы вызволить меня?.. И почему после этого ты называешь ее шлюхой, стервой, возражаешь против нашей дружбы и просишь меня, чтобы ее не было на нашей свадьбе? Что это – заговор или стойкие неприязненные отношения людей, связанных чем-то постыдным, грязным? Но ведь Беатрисс же не говорит о тебе плохо. Напротив, она как будто радуется тому, что я выхожу замуж именно за тебя.

– Знаешь, я чего-то боюсь, – призналась я тогда, в ту ночь, когда мне послышался звонок. – Недавно мне приснился сон, будто я прихожу в химчистку, а там прямо посредине приемной стоит такая лохань с черной жижей… И я прошу тетку покрасить мне мое свадебное платье в черный цвет. Марк, ты спишь?

Но он уже спал. Счастливый, спокойный, с бронированным сердцем и непробиваемой кожей носорога…

Нехороший, кошмарный сон. Я еще тогда, во сне, спросила себя, красить мне одно или сразу два моих платья. К чему бы это?

Глава 12

Меня вырвало. Неожиданно. Утром, когда я чистила зубы. Мне вдруг показалось, что паста соленая и отдает селедкой. Меня мутило, а на душе после ночных кошмаров образовалась болезненная пустота. Я знала, что Марк, позавтракав, уедет к себе в адвокатское бюро и что я не увижу его до самого вечера. День в пустой и тихой квартире представлялся мне настоящей пыткой.

Держась за стены, я доползла до кухни. Единственно, от чего меня не тошнило, это запах и вкус кофе.

– Белла, ты бледная. Тебе нездоровится?

Марк даже поднялся мне навстречу. Наверное, я на самом деле выглядела неважно. Марк посмотрел на меня виновато – в последнее время он боролся с моей бессонницей чисто по-мужски, что даже в какой-то мере утомляло меня, но, с другой стороны, я, успокоенная, взмокшая и расслабленная, погружалась в спасительный сон. На этот раз он, видимо, посчитал, что перестарался.

Я протянула к нему руки, чтобы он посмотрел, как они дрожат.

– Да ты ничего не ешь! Кофе – это маловато для завтрака. Поешь яичницу хотя бы…

У Марка, к счастью, был отменный аппетит, и я зачастую принималась за еду лишь за компанию с ним. Если бы не он, я, наверное, растеряла бы последние силы.

– Хорошо, я поем. И бутерброд тоже. Хотя не уверена…

Я не знала, что со мной происходит. Мое сознание словно расслаивалось. С одной стороны, я тосковала по Беатрисс и хотела ее увидеть, поговорить с ней, выпотрошить ее всю-всю, понять, что же двигало ею тогда, когда она так поступила со мной, убедиться в том, что она никогда не любила меня, а просто использовала мою психологическую зависимость от нее, привязанность… С другой – я даже боялась думать об этом, гнала от себя эти невыносимые мысли, страдала и плакала, понимая, что история с Беатрисс все-таки сделала свое черное дело и я теперь потеряю веру в людей и даже в Марка… Но все равно, шли дни, мы с Беатрисс время от времени перезванивались, даже встретились пару раз, чтобы пройтись по магазинам и купить мне какие-то необходимые мелочи к свадьбе, и я понимала, что рано или поздно все утрясется, и в наших отношениях, и в моей душе.

…Марк ушел, уехал на работу, оставив меня одну. И сразу же позвонила Беатрисс. Сказала, что срочно хочет увидеть меня, что у нее есть для меня новости. Я попросила ее купить по дороге маринованных огурцов. Краснодарских. Маленьких. Она знала, какие именно я люблю, рассмеялась, сказала, что будет у меня через час с огурцами и капустой. Я подумала еще тогда, что она захочет выпить, потому и вспомнила про капусту.

…Она появилась через полтора часа с пакетами, полными самой разной закуски. Сказала, что дома ей не сидится, что муж уехал из дома еще в шесть утра, он летит в Голландию и вернется только через три дня. Я пожаловалась ей на отсутствие аппетита, и она принялась накрывать на стол.

– Мы с тобой сейчас перекусим и поедем куда-нибудь проветримся, а то ты просто закисла дома. Вот тебе твои огурчики, это краснодарские, а это – немецкие, выбирай…

И вдруг лицо ее изменилось.

– Белка, ты, случаем, не беременна? – спросила она испуганно, как если бы предположила, что я смертельно отравилась. – Ты как себя чувствуешь?

– Тошнит, голова кружится, бессонница, тоска, часто плачу и вообще, если честно, то мне очень, очень плохо… Какие-то предчувствия мучают… Может, мне действительно послушаться Марка и отложить свадьбу?

– Это нервы, – сказала она очень тихо. – Можно было бы отложить свадьбу, но не сейчас, когда осталось четыре дня. И людей уже наприглашали, и вы уже настроились… Это только поначалу кажется, что свадьба – большой и незабываемый праздник. Свадьба – нервное мероприятие. Ты уж перетерпи, постарайся побольше спать, есть, словом, отдыхай, а после свадьбы вы поедете с Марком куда-нибудь…

– Мы проведем неделю в Греции, у какого-то знакомого Марка, у нас уже и билеты есть… – Я говорила это абсолютно будничным тоном, потому что даже предстоящая поездка в Грецию не вызывала во мне никаких эмоций.

Я сидела за столом на кухне, смотрела на разложенную по салатницам и тарелкам еду и понимала, что напрасно затеяла эту встречу с Беатрисс, и еще эти огурцы… Все было острым, соленым, уксусным, болезненным, сжигающим все внутренности…

Я едва успела добежать до туалета. Меня снова вырвало. Беатрисс побежала следом, твердя что-то насчет беременности (в чем я здорово сомневалась, поскольку не чувствовала ее или же просто не была готова к ней).

А потом со мной сделалась истерика. Меня словно прорвало. Все эти полгода, что я носила в себе обиду, но старалась изо всех сил оправдать поступок Беатрисс, теперь превратились для меня в большую часть жизни, заполненную до краев предательством и злом, а в ушах моих зазвучал, оглушая меня, издевательский хохот Беатрисс… Я набросилась на нее с воем, обвиняя во всех смертных грехах; рыдая и размазывая по щекам слезы, бросала ей в лицо, как шматки грязи, слова обиды и гнева, я в бешенстве отвешивала ей пощечины и вообще готова была, как мне кажется, убить ее… А потом, выплеснув все это из себя, исторгнув, я с ужасом увидела перед собой разбитое лицо Беатрисс, распухший, в крови нос, ссадины на щеках от моих колец и ногтей и бросилась ее успокаивать, просить у нее прощения. Она тоже плакала, обнимая мою голову и, всхлипывая, говорила, что давно ждала этой моей реакции, что это нормально, а то, как я вела себя раньше, – настораживало ее и заставляло постоянно находиться в напряжении, бояться меня. Потом мы выпили водки. Моя тошнота прошла. Я успокоилась. Беатрисс уехала домой, сказала – зализывать раны (я сама сделала ей примочки и замазала царапины крем-пудрой), а я, перемыв посуду, легла спать.

Я проспала довольно долго, а когда проснулась, приготовила ужин, привела себя в порядок и стала ждать Марка. Все ломала себе голову, рассказать ему о приходе Беатрисс или нет, признаться в том, что мы с ней наконец-то во всем разобрались, что я сделала то, что давно должна была сделать, что высказала ей все, что накопилось в душе, правда, реакция моя на ее отвратительный, мерзкий поступок оказалась запоздалой, но что теперь все осталось в прошлом, что я излечилась от своей ненормальной любви к подруге и что это никакая не любовь, а тянущийся с детства след болезненного обожания и даже зависти…

Решила, что Марку рассказывать ничего не стану. Это наши с Беатрисс отношения. И ни один мужчина не стоит того, чтобы так обнажать перед ним душу. Тем более Марк, так хорошо знающий Беатрисс, так долго скрывал от меня свои с ней дела…

Марк пришел и первым делом спросил, как я себя чувствую, ела ли я что-нибудь. Я сказала, что чувствую себя прекрасно, и тогда он предложил мне поужинать где-нибудь в городе. Это было как раз то, что надо. Я вымыла волосы, уложила, оделась, подкрасилась, и через час мы с ним уже мчались по вечерней, плывущей среди разноцветных огней Москве, и голова моя кружилась от ощущения полного счастья и какой-то невесомости, нереальности происходящего… Марк, одной рукой держа руль, другой поглаживал мою руку, и у меня от удовольствия закрывались глаза, перехватывало дыхание… Он говорил мне что-то о своих делах, о том, что он выиграл большое дело, что его подзащитный теперь на свободе и очень благодарен ему, что Марк получил хорошие деньги и мы теперь сможем купить мне машину, а если я захочу, то дом где-нибудь на море… Мы поужинали в маленьком ресторане на Арбате, я выпила довольно много вина и захотела танцевать. Марк, радуясь моему душевному и физическому выздоровлению, пригласил меня на танец, а потом разрешил мне потанцевать с каким-то парнем, который весь вечер не спускал с меня глаз, а когда мы с ним танцевали, сказал мне на ухо, что влюбился в меня с первого взгляда и что он приглашает меня на балкон покурить… Курить я отказалась, вернулась за столик, допила вино и чуть не уснула на уютном плюшевом диванчике…

Марк немного выпил, а потому вел машину очень осторожно, никого не обгоняя и словно наслаждаясь ездой и вдыхая прохладный воздух ночной Москвы…

Дома, пока Марк ставил машину, я помылась, надела пижаму, хотела его дождаться, но не смогла – наверное, сразу же уснула. И снилась мне наша лестница, устланная толстыми, движущимися по направлению к нашей двери змеями…

Ночной звонок всегда заставляет сердце биться быстрее, а в голове одна за другой распускаются, как ядовитые цветы, тревожные мысли… Так было и в ту ночь. Снова ночной звонок. На этот раз телефонный. Марк спал так крепко, что даже не проснулся. Я схватила трубку и отчетливо услышала голос Беатрисс.

– Белка… Проснись. Это очень серьезно. Очень тебя прошу, возьми такси и приезжай ко мне, мне очень плохо… Ты даже представить себе не можешь, что я натворила…

Это было уже слишком. Я хотела ей ответить, что она мне только снится и что я никуда не поеду, но в это время проснулся Марк.

– Это Беатрисс, – сказала я. – Мне приснилось, что она просит о помощи…

Я сидела на постели, растревоженная, расстроенная тем, что мои кошмары, оказывается, еще не кончились. Или, быть может, кончились одни и пришло время других?

– Белла, родная моя, ложись спать, – взмолился Марк, которому я не дала еще ни разу за всю нашу совместную жизнь выспаться как следует. – Мало ли что может присниться…

Я легла, подождала, пока Марк уснет, потом встала, взяла подушку и перебралась в гостиную. Я ждала звонка. Ждала реального звонка от реальной Беатрисс. Ну не могут сны быть такими четкими, такими живыми, как тот голос, что я слышала. Должно быть, я уснула, потому что проснулась, когда часы, огромные напольные часы, пробили три часа ночи. Трубка лежала в изголовье. Мне не спалось. Вместе с трубкой я отправилась на кухню, включила чайник. Дождалась, пока он закипит, приготовила кофе. Плеснула в чашку с кофе молока, достала из холодильника сыр и отрезала довольно большой кусок. Оказывается, я проголодалась. С чего бы это? Ведь я плотно поужинала в ресторане. Трубка лежала на столе. И вдруг взорвалась. Трясущимися руками я схватила ее и прижала к уху.

– Белка! – кричала на другом конце Москвы Беатрисс. – Белка!

Но крик ее звучал странно, глухо и в то же время пространственно, наслаиваясь на длинные телефонные гудки. Не может быть… Я отключила телефон и вернула его на стол, положила рядом с чашкой.

– Белка! – надрывался знакомый мне до боли голос, и я медленно повернула голову в сторону двери, туда, в темноту, кишащую кошмарами сновидений прихожей. Ведь это оттуда, из гулкого подъезда, из-за входной двери звучал и звал меня голос моей Беатрисс.

Нет, я не стану звать Марка. Пусть он выспится хотя бы этой ночью. Это мои кошмары, мои сновидения, мои проблемы. Сколько можно ему страдать из-за меня, из-за моей глупости, из-за моей слепоты, приведшей меня, невиновную, на скамью подсудимых, опозоренную, запертую подальше от глаз людских в вонючую камеру. Я сама пойду туда, открою дверь и впущу Беатрисс.

С бьющимся сердцем, клокотавшим в горле, я приблизилась к двери и заглянула в глазок. Да, это была она. И снова, несмотря на жару, в шубе. Она сошла с ума, Беатрисс. Или это я рехнулась и сейчас февраль? И ничего: ни совместной жизни с Марком, ни наших сплетенных тел и жадных поцелуев, ни суда, ни тюрьмы, ни свадебного платья – НЕ БЫЛО?!! «Белка, открой, немедленно открой… Проснись! Открой!»

Я распахнула дверь, и она просто упала на меня. Рыдающая, бьющаяся в истерике, она призналась мне, что только что убила Захара, что зарезала его и он теперь лежит на полу, он мертв, не дышит, вокруг много крови…

«…Я убила мужа, я убила Захара, убила… Белка, помоги мне, не бросай меня, мы должны его спрятать… Он не дышит. Я ударила его в живот и, кажется, в грудь, где сердце…»

Меня тоже трясло. Я держала в руках ее невесомую шубу, вдыхая тонкий лимонный запах, и мне хотелось заскулить… Беатрисс трясла меня за руку, о чем-то просила, умоляла, в глазах ее застыл ужас. «…Не бросай меня, я не хочу в тюрьму, ведь ты же не бросишь меня?»

– Беатрисс, да как же я могу бросить тебя?! Конечно, мы сейчас же поедем к тебе, вдвоем… Ты уже вызвала милицию? – Я говорила глупость, но мне необходимо было понять, что со мной происходит. И что происходит с нами вообще?!

– Милицию? Ты о чем? Какая милиция? Ты спишь, Белка? Мы затащим его в машину, в подъезде тихо, никто ничего не услышит и не увидит… Завернем в большое шерстяное одеяло…

– Ты уверена, что он мертв? – Я повторяла те слова, что произносила когда-то давно, полгода тому назад, в своей прошлой жизни.

– Белка, ты думаешь, что я сошла с ума? Говорю же тебе, – и она снова, как и тогда, в ту ночь, вцепилась руками в мои плечи, – я убила его…

– Беатрисс, сядь, успокойся… Захар уже давно мертв, ты его убила еще в феврале. – Как приятно было ощущать себя совершенно здоровой на фоне безумия Беатрисс. Но хватит ли у меня слов, чтобы убедить подругу в том, что в ее спальне никого нет, что ее новый молодой муж находится в командировке в Голландии, что сейчас лето, а она притащилась ко мне в своей драгоценной шубке, что она не в себе, наконец?

– Сейчас и есть февраль, Белка, – побелевшими губами прошептала она. – Одевайся, время идет. Торопись, пожалуйста. Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени?

– Поднимись немедленно! – закричала я на нее, но тут же осеклась и замолчала, не желая разбудить Марка. – Мы можем Марка разбудить.

– Марка?

Она встала с коленей, выпрямилась и посмотрела на меня как на душевнобольную, затем указательным пальцем показала в сторону спальни.

– Марк у тебя? Вы… с… ним? Поздравляю… – И тут же рот ее скривился, по мокрым щекам снова потекли слезы. – Марк… Он ничего не должен знать. Поедем, пожалуйста… Ты же знаешь, я не смогу в тюрьме. Там такие женщины… Они будут приставать ко мне, воровать у меня вещи, бить меня… Я не смогу при них ходить в туалет. Я – убийца, ты понимаешь?! Но Захара все равно не вернуть…

Мне необходимо было посмотреть в окно. Если там снег, значит, я сошла с ума. Если тополя зеленые и шумят, значит, безумная – Беатрисс.

– Ты не любишь меня… Ты никогда не любила меня, ты просто была рядом, как тень, как фон… А я так рассчитывала на тебя…

– Ты давно позвонила в милицию?

Она смотрела на меня непонимающим взглядом.

– Ведь мы приедем сейчас к тебе, туда, где мертвый Захар, и ты выключишь свет, поднимешь с пола нож, в крови Захара, и сунешь мне в куртку…

– Белка, да что с тобой? Ты больна? Почему ты так думаешь обо мне?

Пора было просыпаться. Я ущипнула себя. Беатрисс стояла рядом, зубы ее стучали, я слышала. Я потрогала ее, провела рукой по шубе. Ничего не исчезало. Может, все-таки разбудить Марка? Уж он-то точно скажет, что происходит. Но тогда он узнает о том, что Беатрисс убила Захара. Я слишком привязана к ней, чтобы предать.

– Хорошо, я поеду с тобой. Но, если ты подставишь меня, я не стану молчать, я все расскажу, и то, что ты сейчас приехала ко мне, и то, что ты мне рассказала про Захара…

Я сорвала с вешалки куртку, ту самую куртку, в которой была в прошлый раз, помогла Беатрисс надеть шубу, и мы вместе с ней выбежали из квартиры. Вылетели на улицу. Было прохладно. Тополя шумели, но только листва была почему-то черная. Мы остановили первую попавшуюся машину. Беатрисс назвала адрес.

Куда я ехала? Зачем? Разве не знала, чем все это кончится? Меня снова мутило, голова кружилась, и только Беатрисс сидела рядом с вполне осмысленным взглядом и знала, что делает.

На полпути я попросила остановить машину. Меня вырвало. Я сказала Беатрисс, что никуда не поеду, что с меня хватит. Мне показалось, что на лице ее оставались следы от моих ударов, пощечин… Или же это была игра светотени? Где мои вчерашние холодные рассуждения и здравый рассудок?

– Куда же ты? – Она вылезла следом и теперь смотрела на мою удаляющуюся спину. – Белка, вернись!

– Меня зовут Изабелла, – сказала я на ходу, останавливая новый призрак – длинную черную машину. – И никогда не смей больше называть меня Белкой, поняла?

Я села в машину и уехала. Бросила Беатрисс на произвол судьбы. Впервые в жизни, наверное, подумав о себе.

Домой я поднималась на ватных ногах. Я не чувствовала своего тела. Кругом была зыбкая, неестественная тишина, как если бы я внезапно оглохла. Я вошла в квартиру, прислушалась. Марк спал. Вот и пусть спит. Еще ночь. Глубокая ночь, готовая вот-вот перерасти в холодный матовый рассвет. Марк ничего не должен знать о моих опасных вылазках подсознания, не должен заглядывать в разрез моих желаний… Да, когда-то давно, еще в камере, страдая от бессонницы, я хотела снова пережить ту ночь, да только вести себя в ней иначе, так, как должна была бы повести себя нормальная Изабелла. Отказать Беатрисс, холодно, трезво, отшить ее, отбрить, привести в чувство и дать понять, что помимо ее эгоистических желаний существует и моя, обособленная от нее жизнь и я имею право оставаться на свободе в то время, как она, именно она сядет на скамью подсудимых и ответит за убийство Захара. И вот сегодня я это сделала. Только что. Правда, опять едва не попала под очарование Беатрисс: поддалась ее мольбе, раскисла, чуть было не наступила в ту же мерзость…

Кофе с молоком стоял холодный, нетронутый. Я выпила, есть сыр не было желания. Почистила зубы и вернулась в гостиную. Легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Вот, вот сейчас ночь перевалит за бархатную темень и воздух за окнами станет прозрачным, жемчужно-серым, с розовым…

Глава 13

Но сна не было. Я встала. Часы пробили половину пятого. Марку можно спать до семи. Пусть поспит. У меня от нервов разыгрался аппетит. Я снова поплелась на кухню. Все в ней казалось синим. Включила свет, и сразу стало спокойнее – оранжевое с желтым, теплое. Достала из холодильника кастрюльку с куриным супом, поставила на плиту. Так была Беатрисс ночью или нет?

Пока суп грелся, я решила осмотреть прихожую. Дождя не было, потому на полу не должно быть грязных следов от ее сапожек. Их и не было. На полу лежал затоптанный (кем? неужели мною?) узкий голубой конверт. Фиолетовыми чернилами жирно выведено: «Белке». Откуда ему было здесь взяться? Не может же и он мне сниться? Я взяла его двумя пальцами, словно он мог быть заражен безумием, и принесла в кухню. Положила на подоконник. В нем явно что-то есть. Несколько страниц, если судить по его пухлости. Мне хотелось разбудить Марка, чтобы мы вместе с ним прочли его, но я не была уверена до конца, что и письмо мне не снится…

Я все-таки съела несколько ложек горячего супа. Вернулась в гостиную, забралась на диван, включила лампу (в стиле «Тиффани» в желто-оранжево-зеленых тонах), вскрыла конверт. Яркие блики покрыли густо исписанный листок и несколько фотографий, где Беатрисс была вдвоем с Захаром. Пляжные снимки: Беатрисс целуется с Захаром, оба залитые солнцем; Беатрисс – в бирюзовой косынке, черном купальнике, крутой изгиб бедер, пышная грудь, светящаяся, ослепительно белая кожа, смеющиеся светлые, пронизанные солнцем глаза; Захар – в черных плавках, бледное крупное тело, большие руки, обнимающие Беатрисс за талию, кудрявая голова, открытая, с полоской белоснежных зубов улыбка… А вот другой снимок: Захар, задумчивый великан, стоящий на мостках (вокруг густой зеленый хвойный лес, это на Волге, в солнечный жаркий день), а на руках у него хрупкая как эльф, присмиревшая и сонная Беатрисс… Чета Пожаровых в кафе, развалились на плетеных стульях; какой-то красивый европейский город с узкими улочками, словно игрушечными коричневыми домами с красноватыми черепичными крышами, белыми наличниками окон с пышными розовыми, голубыми и белыми гортензиями в горшках на подоконниках, с витринами магазинов и маленькими кафе внизу (неоновая вывеска с поваром в колпаке)… Кажется, это где-то в Германии… Зачем она подкинула мне эти фотографии? Наверное, ответ на этот и остальные, повисшие в гостиной вопросы я найду в письме. Это был ее почерк. Беатрисс…

Содержание этого письма было таковым, что я поняла: надо ехать к ней. Немедленно. Быть может, еще не поздно что-то изменить, остановить… Сон продолжался. И я снова решила обойтись без Марка. Я слышала его дыхание за стеной и понимала, что, разбудив его и рассказав о том, что происходило со мной этой ночью и продолжает происходить сейчас, – самый длинный и нездоровый из всех моих кошмаров. Что, решив показать ему письмо, я вряд ли обнаружу его в квартире – оно вместе с голубым конвертом и снимками Беатрисс останется по ту сторону сознания, в одном из моих снов… Я решила досмотреть сон до конца.

Оделась и вышла из дома, спрятав конверт во внутреннем кармане куртки. Остановила машину (двигалась медленно, казалась себе невесомой, почти воздушной, а холодный утренний воздух дрожал как желе) и назвала адрес моей подруги. Москва клубилась сиреневыми туманами, желтыми всполохами фонарей, шелестела под шинами влажным гладким асфальтом… Машин было мало, город еще спал, досматривал последние, самые невероятные и крепкие сны. Я тоже продолжала жить в своем сне, летела туда, где меня, возможно, уже и не ждали…

Расплатившись с неразговорчивым водителем, я бросилась к подъезду, вызвала лифт (казалось, тяжелая лязгающая громадина могла разбудить весь подъезд!) и поехала наверх. Возле двери остановилась, чтобы перевести дух. Позвонила в дверь. Тишина. Значит, опоздала. Дотронулась до ручки двери («дошла до ручки», «съехала крыша», «не все дома»), она податливо опустилась вниз, словно поклонилась мне, как старой знакомой, и позволила двери открыться. Она, дверь, поплыла внутрь темной, тихой, фиолетовой в этот утренний час квартиры…

Я нашла Беатрисс лежащей на том же месте, возле кровати в спальне, где когда-то видела мертвого Захара. Моя подружка лежала, раскинув руки и ноги. В нейлоновом белом пеньюаре, залитом кровью. Глаза ее были полуоткрыты, и я смогла увидеть драгоценные изумрудные полоски между веками, которые, как мне показалось, наливались серой мертвой мутью… Лицо ее в последние мгновения приняло страдальческое, если не сказать озабоченное чем-то очень серьезным выражение. Она словно не успела что-то сказать или сделать, а может, и пожалела, что уже нажала на холодную металлическую упругость смертоносного жала… Поторопилась? Вспомнила о том, что я-то, ее антипод, остаюсь жить. Это не поменяться кроватями или мужьями, любовниками или платьями. Жизнь и смерть не любят подобных игр. Спохватилась в последний миг, а пуля уже пробила сердце. Пистолет, миниатюрный, изящный, как и сама Беатрисс, покоился в ее ладони. Остывал, приходил в себя после того, что натворил. Маленький черный демон, плюющийся смертью. Беатрисс ушла из жизни, оставив меня на произвол судьбы. Кто теперь будет моей тенью, моими сомнениями, страхами, отражением моих ошибок, моей единственной настоящей любовью?..

Сон ли это? Я кинулась в другую комнату, надеясь найти вместо нее ту самую, душную приемную химчистки, где посередине должна стоять лохань с черной жижей, ведь именно в ней, в этой отвратительной лохани, должна я выкрасить свое свадебное платье в траурный черный цвет.

Но я по-прежнему находилась в квартире Беатрисс. Я давно здесь не была и отметила про себя, что она стала еще комфортнее, светлее, но и таинственнее… Труп Захара не успел остыть, а новый муж, набитый долларами и евро молодой самец, уже заставлял скрипеть под своей тяжестью супружеское ложе Беатрисс… Кто он такой? Как его зовут? Я так ничего о нем и не узнала. А что, если это не она, а он, ее ревнивый муж, убил, прострелил ее нежное маленькое сердце?

Я вернулась в спальню, чтобы еще раз увидеть Беатрисс. Она не исчезла. Нейлоновый пеньюар задрался, обнажив идеальной формы бедро, белое, с тончайшей голубоватой жилкой возле края кружева… Ворот тоже распахнулся, словно затем, чтобы показать нежно-розовый сосок ее роскошной груди.

– Беатрисс. – Я опустилась перед ней на колени и уткнулась лицом в откинутую на ковре руку, пожалуй, единственное место, где я не рисковала быть выпачканной свежей (она застрелилась совсем недавно, ведь еще в четыре часа я видела ее в последний раз на дороге, когда останавливала другую машину!) кровью. – Беатрисс, это что? Как понять? Зачем ты приезжала ко мне? Тебе было так плохо, а я не поняла? Ты в который раз убивала Захара, а я восприняла твой приезд ко мне как попытку свести меня с ума? Что с нами со всеми происходит и зачем ты убила Захара? Зачем ты так подло подставила меня?

И тут я увидела тщательно замазанные ссадины на ее подбородке и возле уха. Следы от моих ударов. А еще нос. Мне показалось, что он тоже слегка распухший. Это тоже мои пощечины. Так, значит, мне это не снится?

Так. Стоп. Беатрисс мертва. Я снова в квартире Пожаровых. С единственной разницей, что в кармане куртки у меня нет ножа. Орудие убийства – в руке трупа. Но звук выстрела могли услышать соседи и вызвать милицию. Что же я здесь делаю? И почему я только не позвонила Марку? Но это не поздно еще сделать…

Я с каким-то сожалением покидала квартиру моей подруги, бежала, спотыкаясь по лестнице, чтобы не столкнуться в лифте с ненавистными мне людьми в форме. Спустилась, прислушалась – тихо, никого. Выскочила из подъезда и кинулась куда глаза глядят. Бежала долго, задыхаясь и не чувствуя под собой ног. Остановилась в какой-то подворотне, где пахло сыростью и мышами. Достала телефон и позвонила Марку. Он долго не брал трубку. Видимо, просыпался. Потом, к счастью, услышала его голос.

– Марк. Я в центре. Недалеко от квартиры Беатрисс.

– Белла, – услышала я его тихий, полный недоумения голос, – что ты там делаешь?

Он разговаривал со мной как с душевнобольной. Как с человеком, стоящим на краю крыши и намеревающимся броситься вниз…

– Марк, я тебе потом все объясню. А сейчас руководи мной, моими действиями, скажи, что мне делать?

– Как что, идти, то есть я хотел сказать ехать домой!

– Господи, Марк, я не сказала тебе самого главного – Беатрисс мертва. Ее застрелили. Точнее, она сама убила себя. Пистолет в ее руке…

– Белла, милая моя, да что с тобой? Ты уверена, что это не очередной сон?

– Марк, я не шучу! И это не сон! Не веришь – сам приезжай и увидишь. Она лежит в спальне, на том самом месте, где лежал Захар. И грудь ее прострелена. Всюду кровь. Может, приедешь за мной? – заревела я. – У меня ноги не идут. Не знаю, сколько я бежала…

– Хорошо. Только скажи мне точно, где ты находишься. Я постараюсь приехать как можно быстрее…

Я назвала перекресток и вошла в незнакомый двор. Зеленый, тихий, где за окнами большого старого желтого дома спали мирным сном люди. Они не носились по Москве в поисках мертвых подруг или их призраков. Я села на скамейку и, порывшись в кармане куртки… Вот ведь куртка! Как у фокусника! Хотите – окровавленный нож, а хотите – вот вам красивая такая коробочка с тоненькими легкими дамскими сигаретками. И зажигалка! Сиди себе – кури! И я с наслаждением закурила. Чтобы убить время. Чтобы хоть немного почувствовать себя Беатрисс. Ведь это ее сигареты. Она меня как-то угостила, и я машинально взяла у нее пачку с зажигалкой. Сто лет тому назад. Присвоила. Зачем? Будто знала, что когда-нибудь они мне пригодятся. Но не знала, моя милая Беатрисс, что это будет день твоей смерти…

Глава 14

Марк приехал через час. Для меня он тянулся несколько суток. Я выкурила всю пачку и теперь сидела, думая о том, что я ему скажу, если мы, приехав к Беатрисс рано утром, застанем ее живой и здоровой. Понятное дело, мы ничего ей не скажем, просто заглянули к ней на чашку кофе, поболтать о том о сем… Но поверит ли она этому объяснению? Да и какое тут объяснение, когда его просто-напросто нет. По нашим лицам она догадается, что дело во мне, что это в моей жизни стряслось что-то очень серьезное, что накануне свадьбы расшалились и без того взвинченные до предела нервы. Беатрисс не так глупа, чтобы сделать вид, будто она догадалась о чем-то. Нет. Она будет весела и улыбчива, найдет именно те слова, которые пригодятся мне в моей будущей жизни, я положу их в копилку, чтобы потом, в подобный критический день, когда мне станет и вовсе невмоготу, разбить ее, копилку, вывалить все содержимое и быстро проглотить, как глотают спасительные таблетки, давясь и запивая водой… Руки мои дрожали так, что я, после того как смяла и выбросила в кусты пачку от сигарет, поспешила спрятать их за спину, словно жители этого тихого дома, напротив которого я сидела на скамейке, могли заметить мою дрожь, мою болезнь.

Марк, увидев меня и бросившись ко мне, сказал, что едва разыскал этот дом. Я заплакала у него на груди. Мне было совсем худо.

– Ну, что с тобой? Как ты здесь оказалась?

– Марк, прошу тебя, позвони Беатрисс, может, она жива и мне все это приснилось?

– Белла, но так рано она никогда не встает, мы только разбудим ее…

– С каких это пор, Марк, тебе жалко Беатрисс? Ты волнуешься о том, что разбудишь ее, больше, чем о том, что твоя невеста потихоньку… Вернее, нет, со скоростью света сходит с ума?! Ты только посмотри на меня, на мое лицо, на мои глаза, руки. Разве ты не видишь, что мне совсем худо?

– Даже если так, Белла, нам совершенно необязательно демонстрировать это всему свету и, уж конечно, твоей подружке.

– Хорошо, тогда сделаем так. Поедем прямо сейчас к ее дому…

– Я на такси.

– Почему?

– Растерялся, и первое, что мне пришло в голову, это вызвать такси. Чтобы быстрее…

– Тогда пешком доберемся до ее дома, спрячемся за деревьями и станем наблюдать за подъездом Беатрисс. Уверена, там сейчас милицейские машины, «Скорая»… Может, еще успеем увидеть, как ее выносят из дома…

Я с трудом его уломала. Марк, он ведь добрый и очень любит меня, поэтому согласился, взял меня за руку, как маленькую, и повел дворами к дому Беатрисс…

В этот ранний час у ее подъезда толпился народ. Я ущипнула себя – было больно.

– Марк, ты снишься мне или эта толпа действительно существует?

Марк не ответил. Он широко раскрытыми глазами смотрел на какое-то движение у самой двери… Что-то белое и узкое проплывало за столпившимися зеваками – это выносили Беатрисс. Несколько машин словно неохотно выезжало со двора – это соседи Беатрисс спешили на работу, а им так хотелось досмотреть конец этого страшно интересного представления. Еще какие-то машины стояли хаотично, они уткнулись носами в подъезд и загородили движение…

– Это прокуратура, их номера, – сказал Марк. – Белла, тебе ничего не приснилось. И я рад…

– В смысле? Ты рад, что Беатрисс погибла?

– Нет, я рад тому, что с тобой все в порядке, что у тебя здоровая психика. А что касается Беатрисс, то я бы и рад отпустить тебя сейчас туда, чтобы ты могла увидеть, как твою подружку на носилках заносят в машину, но ты пойми, тебя же снова схватят и посадят. Я знаю это наперед. Ты мне вот что скажи. Как ты оказалась там?

– Марк, это все было срежиссировано… Сначала она приехала ко мне, и все повторилось…

Я стала объяснять ему то, что произошло со мной ночью, не упоминая только о письме. Я боялась, что его не существует. Не хотела разочаровывать его вновь открывшимся безумием – я не была уверена в том, что это письмо находится во внутреннем кармане моей куртки. А проверить это не желала по многим причинам…

Сквозь мои сомнения и страхи прорвался телефонный звонок. Так звонит телефон Марка.

Он положил его на ладонь и внимательно посмотрел на высвеченный номер. Лицо его побледнело.

– Это тот самый следователь прокуратуры, – сказал он, не отрывая глаз от номера. Он знал, что я не воспринимаю этого типа по фамилии или, тем более, по имени. Для меня он был просто гнусный и невежественный следователь. С маленькой буквы. Садист еще к тому же. Это по его вине меня посадили в тюрьму и вырвали с корнем полгода жизни.

– Поговори с ним, тебе не привыкать, – пожала я плечами, догадываясь, по какому поводу он звонит. Как же, ведь убита Берта Пожарова, вдова того самого Пожарова, по делу которого я проходила. Проплывала. Змеилась. Ходила ходуном. Скакала, как раненый мустанг. Ползла, как подбитая рогаткой мальчишки кошка. Хотя вернее будет сказать – меня тащили за ногу, лицом вниз по асфальту, сдирая кожу с лица, тела… Факты, улики, подозрения, желание повышения… Мерзость.

– Слушаю, – произнес Марк своим интеллигентным голосом. – Да, да, я понял. Что? – Брови его нахмурились. Бедный Марк, сейчас он сделает вид, что первый раз слышит о смерти Беатрисс. Адвокаты должны уметь лгать профессионально. Им за это деньги платят. – Какой кошмар. Где, вы говорите? У себя дома? Нашли уже мертвой? А кто сообщил?

Мне нравится его способность таким образом поворачивать разговор, при котором он сам, а не его собеседник, начинает задавать вопросы, причем самым естественным тоном.

– Соседи, значит, понятно…

Он повторял это для меня. Это было очевидно.

– Борисова? Да-да, разумеется… – Лицо его порозовело. Вероятно, следователь сказал ему, что он, Марк, не может не знать, где находится гражданка Борисова. – Только она еще спит. Может, я сообщу ей об этом чуть позже? Знаете, она к тому же еще приболела… Я ей как раз готовлю завтрак.

Марк делает вид, что мы с ним еще дома, что я в постели и он, такой заботливый супруг ли, жених, в данном случае это не так уж и важно, жарит мне яичницу и варит кофе. Что ж, недурно для человека, стоящего в нескольких шагах от следователя и наблюдающего за подъездом Беатрисс. Ведь это там, в глубине дома, в квартире Беатрисс, сидит за кухонным столом следователь, курит, а свободной рукой держит возле уха свою телефонную трубу.

– А где же ей еще быть? – У Марка вид человека, которого грубо, бестактно спросили, а ночевала ли его приболевшая жена дома. Обиженный тон завершает психологическую зарисовку под названием «Нахальный следователь, пытающийся залезть адвокату под одеяло». – Ей? Прийти? Сегодня? К вам? Но зачем?!

Вот теперь Марк в ярости. Он желает, чтобы его жену, точнее невесту, оставили в покое. Мало того, что ее ни за что продержали в тюрьме и даже не извинились, так теперь еще собираются трепать нервы из-за того, что ее подружка застрелилась сегодня ночью?

– Хорошо, пусть рано утром, – соглашается с уточнением следователя Марк, выяснив для себя таким образом, когда погибла Беатрисс. – Нет, вы должны оформить все должным образом, чтобы у вас было право потревожить мою жену. Через пару дней наша свадьба, и я не желаю, чтобы вы помешали этому событию. После этого мы отправляемся в свадебное путешествие. – И вдруг, смягчившись: – Если вы желаете задать ей какие-то вопросы, то приезжайте к ней сами, сегодня вечером, да и то после того, как я поговорю с ней и узнаю, готова ли она вообще вас видеть.

Бедный Марк – у него нет другого выхода. Все равно я должна узнать о смерти подруги и не могу не понимать, что прокуратуре будет небезынтересно узнать подробности этого самоубийства: что думаю я о жизни Берты Пожаровой, как она жила, что рассказывала о своем новом замужестве, собиралась ли она покончить с собой и какие могли быть мотивы… Вот если бы следователь знал, что я по вине Беатрисс села за решетку, вот тогда бы у меня был мотив убийства подруги – месть. Но никто ничего не знает, как не знает о том, что Захара убила именно она…

– Хорошо, я обещаю вам, что постараюсь уговорить ее… Да, я все понимаю. До свидания. – И уже обращаясь ко мне: – Ты должна увидеться с ним сегодня вечером. Обычная формальность. Тебе надо вести себя естественно. Скажешь, что ничего не знала, что Беатрисс была счастлива в своем новом браке…

…И тут меня впервые за все это время вдруг охватил страх. Настоящий животный страх перед новой встречей со следователем. Мне вдруг показалось, что для меня в этой жизни все еще только начинается, другими словами, что уже всем известно о том, что моя Беатрисс мне крепко задолжала за убийство Захара, и теперь меня-то уж точно посадят, решат, что это я убила Беатрисс, и то, что пистолет, которым она была застрелена, нашли в ее руке, еще ни о чем не говорит – убийца, то есть я, могла вложить его своими собственными руками. Кто-то, те же соседи, что слышали выстрел и успели позвонить в милицию, могли видеть меня входящей в ее квартиру или выходящей из нее. И уж тогда мне не отвертеться…

– Марк, ты напрасно пообещал следователю встречу со мной. Я хочу уехать, и как можно скорее. Пожалуйста, отвези меня куда-нибудь подальше от Москвы, я не хочу обратно в тюрьму, я не вынесу нового следствия и тех обвинений, которые могут на меня повесить… Ты же знаешь, что это не я…

– Белла, успокойся…

И тогда я подумала о том, что Марк сам подозревает меня и, быть может даже, считает, что это я могла убить подругу, находясь, как и она в свое время, в невменяемом состоянии. Ведь отвесила же я ей оплеух, набросилась на нее… Это было, было, и следы от моих рук до сих пор на ее лице. Подумалось, что судмедэксперт непременно отметит это в своем подробном документе, просто не сможет обойти этот факт. Беатрисс… Что же ты наделала?

И все равно, даже рассуждая об этом, я еще не верила тогда, что ее нет в живых. Просто не могла представить себе, что увижу ее еще раз мертвой.

– Белла, повторяю тебе еще раз – ты должна вести себя естественно, понимаешь? – твердил Марк, обнимая меня и пытаясь втолковать простую истину. – Вот сейчас я узнал о ее смерти. Ты, по моим словам, еще в постели, тебе нездоровится. Но я не смогу долго держать тебя в неведении. Через полчаса или час, когда ты проснешься, я должен буду рассказать тебе о трагедии. Как ты повела бы себя, если бы не узнала об этом раньше следователя?

– Не знаю… Находилась бы в шоке, плакала бы, рвалась к ней домой, чтобы убедиться в том, что это правда… Я очень любила ее, Марк, ты даже представить себе не можешь, как любила. Мы с ней были связаны крепче, чем сестры. Она тоже была привязана ко мне. Я, если ты помнишь, – с грустью усмехнулась я, – не выдала ее даже тогда, когда любая другая, окажись на моем месте, поступила бы иначе…

– Тогда, может, тебе не стоит откладывать неприятный разговор со следователем, а встретиться с ним прямо сейчас, сделать вид, что мы с тобой сразу же приехали?.. Я мог и разбудить тебя, чтобы рассказать о смерти Берты сразу после его звонка… Так будет лучше. До вечера ты вся изведешься, а когда он приедет, наговоришь глупостей, я знаю тебя…

– Я поступлю так, как скажешь мне ты, Марк. Обещаю тебе, что больше не буду делать глупостей. Я понимаю, что ты прав. Да и Беатрисс все равно ничем не поможешь…

Он расцеловал меня в щеки, как дочку, которая принесла из школы хорошие отметки.

– Вот и умница.

Глава 15

Следователь улыбнулся мне как старой знакомой. Ни тени раскаяния и тем более вины. Квартира Беатрисс наполнилась посторонними людьми, которые рыскали по комнатам, что-то искали… Вокруг было накурено, грязно, хотя Беатрисс терпеть не могла грязи и, оживи она тогда и вернись в свою квартиру, выставила бы вон всех тех, кто топтал ее настоящие персидские ковры, янтарный, сверкающий паркет… Но теперь в ее квартире останется жить «голландец», так я про себя почему-то называла теперь ее нового мужа.

Следователь первым делом спросил меня, знакома ли я была с ее новым мужем.

– Нет, мне не хотелось даже видеться с ним, потому что рядом с Беатрисс я могла видеть только одного мужчину, Захара. – Я говорила уверенно, то, что думала, и даже назвала свою подругу тем именем, которым называла всю свою сознательную жизнь.

– Как вы сказали – Беатрисс?

– Я звала ее так много лет, не вижу смысла менять что-либо… – пожала я плечами.

– Ваша подруга рассказывала вам что-нибудь о своем муже?

– Да, говорила, что он был в нее сильно влюблен, что еще при жизни Захара крутился около ее дома, искал с ней встречи. У него здесь друг живет, он к нему приезжал и как-то увидел ее, она понравилась ему…

Я изо всех сил старалась вести себя естественно, но нервы мои были на пределе.

– Она очень быстро вышла замуж… – начал следователь, и было нетрудно понять, какой вопрос за этим последует.

– Да уж, поторопилась. Но, скорее, не она, а он. После смерти Захара, после того, как его зарезал этот ненормальный, псих… – Я перевела дух, потому что силы были уже на исходе, а мы с ним ни о чем толком и не успели поговорить. – Ей было очень плохо, понимаете? Она чувствовала себя очень одинокой… Беатрисс никогда не жила одна, без мужчины. А тут появился он, этот парень, и сразу же предложил ей выйти за него замуж. Понимаете, это была идеальная кандидатура для нового замужества, с помощью которого Беатрисс хотела излечиться от депрессии…

– Вы думаете, это новое замужество помогло ей?

– Безусловно. Беатрисс ожила, уж можете поверить мне… Новый мужчина, новые чувства, новые заботы, привычки… Думаю, она даже успела привязаться к нему.

– Значит, в этом плане у нее было все благополучно? – как-то даже разочарованно протянул следователь и достал новую пачку сигарет. Очень долго распечатывал ее, думая о чем-то своем. Должно быть, представлял себе Беатрисс в объятиях молодого мужчины в декорациях этой роскошной квартиры. Что еще ей надо было – молодой мужик, деньги, покой. Или же вспомнил свою жену, такую, какую он оставил ее утром, – растрепанную, в халате, располневшую от постоянного употребления жареной картошки на сале, с недовольным или даже злым лицом (мало того что мужа редко видит, так еще и денег в доме нет) и сигаретой в зубах; интересно, спит она или нет с его другом, офицером в запасе, симпатичным бодрым мужичком, не сводящим с нее похотливого взгляда?..

– Не могу сказать, что она была с ним безмерно счастлива, но то, что продолжала жить, а не гноить себя на кладбище у могилы Захара, это так. Она вообще была очень жизнелюбива, Беатрисс… – И тут я разрыдалась.

Это был уже не театр. До меня постепенно стало доходить, что я никогда больше не увижу ее смеющихся глаз, не услышу ее звонкого голоса, не почувствую щемящую радость при встречах, без которых не могла прожить и недели. Мы были очень близки, и объяснять это сидящему напротив меня мужику, от которого несло козлом и дешевыми сигаретами, я не собиралась.

Этот идиот предложил мне воды. Я выпила сырую, отдающую хлором воду из чудесной, расписанной птицами и цветущими ветками японской чашечки Беатрисс. И от этого снова зашлась в плаче. Марк, дежуривший у входа в кухню, услышав мой вой, распахнул дверь и с видом человека, у которого кончилось терпение, схватил меня за руку и потащил к двери.

– Все, достаточно, вы и так, я думаю, поняли, что Белла ничего не знает, вы просто травмируете ее. Вам нет никакого дела до того, что она по вашей, между прочим, вине перенесла тяжелое потрясение, и вот вы снова пытаете ее… Надеюсь, вы успели спросить у нее все, что вас интересовало?

Я никогда еще не видела Марка таким. Я прекратила реветь. Мне стало ужасно приятно, что мой будущий муж так переживает, так любит меня, что я сочла просто свинством и дальше хлюпать, причиняя ему боль.

Следователь развел руками – он отпускал меня. Ничего особенного он, конечно, от меня не узнал. Да и что проку выяснять что-либо о муже Беатрисс, когда (в случае, если его подозревают в убийстве жены) в момент убийства (или самоубийства) он находился в Голландии. Его ждали в Москве с часу на час. Следователь позвонил в его офис и попросил секретаршу отыскать его и сообщить о смерти жены.

– Марк, к чему было вообще устраивать все эти расспросы, если самоубийство Беатрисс очевидно? – спросила я Марка уже в машине, шепотом, потому что до дома мы снова добирались на такси. Мы сидели с ним на заднем сиденье, в обнимку, он гладил меня по коленке и шептал на ухо ласковые слова.

– Работа у них такая, – сказал он мне уклончиво. – Нам с тобой надо забыть весь этот кошмар, понимаешь? Конечно, мы обязательно примем участие в похоронах Берты, я свяжусь с ее мужем, предложу ему помощь… Не уверен, что он сумеет прийти на нашу свадьбу, но все равно скажу ему, что буду рад видеть его на нашем торжестве…

– Думаешь, он придет? А что, если Беатрисс успела сказать ему о том, что она не приглашена, а стало быть, и он?

– Придет. Из-за Беатрисс и придет. Он же знает, как вы были дружны… Хотя, может, я и ошибаюсь.

Мы вернулись домой, и впервые за последнее время я почувствовала себя какой-то успокоенной, умиротворенной, хотя именно в эту ночь я потеряла Беатрисс… Я сказала о своих чувствах Марку.

– Это реакция на усталость, – он погладил меня по голове. – Знаешь, я страшно проголодался. Ты сама приготовишь нам поесть или мне пойти на кухню?

Я достала кастрюльку с куриным супом. И сразу вспомнила сегодняшнюю ночь. Визит Беатрисс. Меня затрясло… Белла, успокойся, сказала я себе. Так нельзя. Беатрисс была не в себе, когда приезжала к тебе. Ее мучили кошмары, связанные с убийством Захара… И Марк подтвердил это. И только мое желание все повторить, чтобы не допустить прежней ошибки, в искаженном, болезненном виде, заставило меня поддаться ей и поехать ночью в неизвестность…

– Ты даже не представляешь себе, как рисковала, когда садилась с ней в машину. Теперь, когда ты знаешь, чем закончились ее ночные кошмары и что она не шутила, когда говорила о смерти, ведь у нее уже был припасен пистолет, ты понимаешь, чем это грозило непосредственно тебе… Ведь ты, святая, была для нее бельмом на глазу. Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не встречалась с ней, чтобы порвала с ней все отношения! Ты мешала ей жить, понимаешь?! Ты с тех пор, как погиб Захар, была для нее живым упреком, ты постоянно напоминала ей о той ночи, когда она зарезала мужа…

Я старалась пропускать его слова мимо ушей. Налила ему в тарелку горячую куриную лапшу, поставила греться картошку с мясом.

– Сделать салат? – спросила я самым что ни на есть будничным тоном, спокойно двигаясь по кухне и заставляя себя жить обычной, не омраченной смертью Беатрисс жизнью.

– Вот такой, моя милая, я тебя люблю…

И Марк в порыве благодарности за мое понимание схватил меня за руку, притянул к себе и поцеловал в губы.

– Может, мы потом поедим, а? – Он усадил меня на колени и принялся целовать мне шею, уши, губы, спустился к груди. – Ну же, пойдем…

И он, поставив меня как ребенка на пол, легкими толчками направил в спальню. Бедный Марк, он надеялся таким образом излечить меня от Беатрисс…

Глава 16

– Изабелла, мать твою, на выход! С вещами, – услышала я звонкий голос надзирательницы. – Переводим тебя в другую тюрьму, подальше от твоих подружек… Вместо трех месяцев – семь лет!

И площадный, беспощадный мат.

Я не знала, что это сон, в последнее время со мной творится что-то неладное, я все путаю, мне кажется, что я постоянно скольжу между сном и явью, как на зыбкой подушке… Вот и теперь, услышав голос надзирательницы, почувствовала тошноту. Все смотрели на меня с сочувствием… Или мне так только показалось? Я ладила со своими сокамерницами, хотя поначалу и были конфликты, доходящие до мордобоя. В такие минуты я всегда помнила о тебе, Беатрисс, представляла, как тебя хватают за волосы и волокут в угол, где начнут пинать ногами, объясняя какие-то элементарные для этих мест правила…

– Меня же отпустили, такого не может быть, – попыталась я объяснить. – Меня оправдали, отпустили…

– Дура, тебе все это, верно, приснилось…

– Я просидела всего три месяца, и меня отпустили, – прошептала я, глотая слезы.

– Успокойся, Белла, это всего лишь сон… – кто-то ласково провел по моим волосам, затем поцеловал в губы.

Я открыла глаза и увидела встревоженное лицо Марка.

– Марк, но этот сон был такой реальный, я даже почуяла запах камеры… Не помню, чтобы мне еще когда-либо снилась колония… Может, только в самом начале…

Он обнял меня и прижал к себе.

– Ты понервничала из-за Беатрисс…

– Что с ней на этот раз?

– Белла, она застрелилась, – напомнил он мне мягко, поглаживая мое бедро и целуя в шею. – Успокойся, все в прошлом. Она сама приняла такое решение, значит, на это были свои причины…

– Марк, я чувствую – что-то должно произойти… Чувствую, понимаешь? Мне надо уехать из Москвы, скрыться, чтобы меня никто не нашел. Я не смогу вернуться туда, где провела три месяца, я не выдержу, свихнусь… – шептала я, захлебываясь слезами. – Беатрисс и оттуда меня достанет…

– Ты говоришь глупости, Белла, – уже более строгим голосом произнес Марк. – Если ты не будешь держать себя в руках и не поможешь себе сама, тебе никто не поможет, разве ты не понимаешь?

Я сделала вид, что я паинька, встала, приняла душ (так намыливалась и терла себя, словно хотела смыть все свои кошмары и подозрения, чуть не содрала кожу!), накинула халат и отправилась на кухню готовить завтрак для Марка. Самой мне есть не хотелось. Бросила на сковородку приготовленные с вечера отбивные и стояла, завороженно глядя, как шипит раскаленное масло… Чуть не сожгла мясо. Пришел Марк, сказал, что хорошо пахнет. К отбивным я подала ему маринованные огурцы, те самые, что принесла еще Беатрисс… Марк ел, а я смотрела на него, не могла найти подходящих слов, чтобы объяснить ему, что должна уйти, уехать, что мне нельзя оставаться дома, что за мной придут…

После завтрака Марк засел в своем кабинете – ему предстояло подготовиться к ответственному судебному заседанию. Он и ночью работал, сказал, отправив меня спать, что посидит еще, почитает дело.

Я перемыла посуду после завтрака и, заглянув к нему, сказала, что мне надо спуститься в магазин, у нас закончился кофе. Он кивнул головой, мол, хорошо, иди. Конечно, он не придал моему предчувствию никакого значения. Все отнес к расшатанным нервам. Я собралась и, крикнув Марку, что пошла (он что-то ответил, мол, я понял, иди), хлопнула дверью, сама оставаясь на месте. Какая-то опасность подстерегала меня там, за дверью, я чувствовала это кожей. Потом на цыпочках дошла до спальни, осторожно открыла дверь и села на кровать, зажатая, больная и готовая ко всему…

Не знаю, сколько я так просидела (дверь спальни я намеренно оставила открытой, чтобы слышать и видеть все, что может происходить в квартире), когда послышался звонок – это звонили на мобильник Марка.

– Да, слушаю вас. Что? Что случилось? Женщина? Ну и что… Какое отношение к этому имеет моя жена? А-а-а, понятно, что ж, заходите, коли вы тут, да только ее нет дома, она вышла. Послушайте, я не придумываю, она действительно только что вышла, отправилась в магазин… А после магазина она собиралась поехать на рынок… Я ничего не скрываю…

Ах, Марк, Марк, вот что значит не доверять моей интуиции. Говорила же я тебе, что за мной еще придут, что не оставят так просто, пока не сведут с ума или не отправят к моим подружкам-сокамерницам… Вспомнив, что я сказала ему про кофе, он счел нужным добавить и про рынок, чтобы дать понять следователю, что я вернусь еще не скоро… Значит, сейчас он должен позвонить мне и предупредить, чтобы я не возвращалась домой…

Зазвонил теперь уже мой телефон. Я ответила, но тихо, чтобы он не понял, что я нахожусь рядом с ним, в спальне…

– Белла, у нас неприятности. Ты была права, он уже здесь, этот следователь, не возвращайся домой, поезжай куда-нибудь, подальше от дома, я тебя потом найду, и мы подумаем, что делать…

– Что случилось, Марк? – Я замерла.

– Тебя видели в подъезде. Соседка. И еще. Объявился водитель машины, который довез тебя до того дома, у него в соседнем доме живет родственник, представляешь? Водитель, узнав о произошедшем, позвонил в милицию и сообщил твои приметы… Может, я что-то путаю, мы поговорим потом… Все…

В нашу дверь звонили. Требовательно, как если бы мы им, этим людям в форме, сильно задолжали. Я зашла за дверь, обмирая от страха. Марк открыл, поздоровался со следователем.

– Где ваша жена? – спросил тот, задыхаясь, словно бежал по лестнице. Так оно и оказалось: – Я пешком поднимался…

– Проходите.

Конечно, Марк пригласил его в кухню. Что ж, это для меня лучше, чем если бы они разговаривали у него в кабинете. Я отлично слышала весь их разговор.

– Вы уверены, что ее нет в квартире? – задал свой дурацкий вопрос следователь. – Хотя вы же ее в любом случае могли бы предупредить…

– Я бы предупредил, это верно… Но, согласитесь, когда вы позвонили и сказали, что стоите возле подъезда, ни одна мышь не проскользнула мимо вас… Что там с лифтом?

– Мебель грузят. Оба лифта заполнены деревяшками, мои люди проверили… И в подъезде ни души.

– Я же сказал вам, что она отправилась за покупками. Скажите, что вы все кружитесь вокруг моей жены? Какие у вас есть основания, чтобы подозревать ее в чем-то? Оставьте ее в покое…

– Я бы и оставил, но, во-первых, соседка Пожаровых видела ее, как она входила в квартиру…

– Когда?

– После выстрела, – вдруг ответил следователь убитым голосом. – Я честно говорю – после выстрела. Если бы до – я бы взял ее тепленькую, понимаете? Но все равно – она же была там, а вы говорите, что ваша жена не выходила из дома! Значит, у вас были основания мне солгать!

– Соседка могла ошибиться, – мягко проговорил Марк.

– Могла. Но объявился водитель, который вез их обеих – вашу жену и Берту Пожарову… Он отлично помнит их двоих, они остановили машину неподалеку от вашего дома, господин адвокат, и Пожарова назвала свой адрес.

– В котором часу это было?

– Примерно в половине четвертого…

– Водитель видел Берту? Он опознал ее?

– Да, я сам возил его в морг. Он сказал, что на этой женщина была шуба, норковая, хотя на дворе лето, он так и сказал… А вот ваша жена…

– Да почему, черт возьми, именно моя жена? Она была дома и спала вместе со мной!

– Да потому, что они не доехали и ваша жена, ну, хорошо, та, другая, сказала, что дальше не поедет, и попросила остановить машину. Водитель остановил, и вашу жену вырвало. Пожарова стала просить ее не оставлять одну… Пожарова, обращаясь к вашей жене, называла ее Белкой, понимаете? Она же Белла, вот я и подумал… К тому же они дружили, я справился у ее мужа… Он, кстати, уже приехал, мы его допросили… Так вот. Он сказал, что его жена и ваша называли друг друга Беатрисс и Белка. Но и это не все. Муж Пожаровой сказал, что его жена задолжала вашей жене около пятидесяти тысяч долларов, что у них были какие-то свои дела, о которых вы, мужья, ничего не знали… Но это вы ничего не знали. А я сразу догадался, о чем идет речь. И время совпадает…

Меня снова затошнило. Так стало нехорошо, что я не могла больше стоять под дверью. Села на кровать, чтобы не упасть и не привлечь к себе внимание шумом…

– О чем вы? – тихо пробормотал Марк.

– Да о том, Марк, что это Пожарова убила тогда своего мужа, но не смогла признаться, подставила вашу жену… И это просто чудо, что нашелся идиот, который согласился признаться в убийстве, которого он не совершал… Мы-то с вами знаем, как делаются такие дела… Кто сунул в карман куртки вашей жены окровавленный нож, как не Берта Пожарова? Это она убила, теперь-то я это точно знаю. Убила, а потом мучилась. Переживала. Мало того что подставила свою подругу, так еще и призраки стали мерещиться…

– Какие еще призраки?

– Да такие, Марк! Соседка рассказывает, что Пожарова время от времени кричит по ночам, и знаете когда?

– Когда? – Я едва различала голос Марка. – Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– В половине четвертого. Это приблизительно то время, когда в феврале был зарезан ее муж.

– Кажется, он был убит раньше… А кричать она могла в постели со своим новым мужем, – еще тише предположил Марк. – Все, что вы мне тут рассказываете, – бред. Вам снова хочется повесить на мою жену убийство.

– Они были вместе незадолго до убийства, понимаете? Ехали к Пожаровой, но на полпути, говорю же вам, – тут и следователь уже начал терять терпение, – ваша жена передумала, вышла из машины, ее стошнило, Пожарова стала уговаривать ее ехать дальше, но ваша жена отказалась, остановила попутку и уехала. И знаете, что сказала Пожаровой напоследок? Не называй, мол, меня больше Белкой, я Изабелла. У водителя оказалась хорошая память. Это во-первых. Во-вторых, уж больно яркие женщины попались ему в половине четвертого ночи. Берта так вообще была в шубе! Не пьяные, но какие-то взвинченные… Здесь налицо конфликт! Они поссорились. И потом вдруг оказывается, что Пожарова покончила с собой. И после выстрела вашу жену снова видели возле ее двери… Что произошло в ту ночь, Марк? Объясните мне, пожалуйста. Да… Соседка говорит, что слышала доносящийся из квартиры Пожаровых еще и мужской голос. Может, эти подружки не могли поделить одного мужчину? И вам, как мужу, точнее жениху, неприятно об этом говорить? Вы объясните все, и я пойму, если Пожарова застрелилась, то есть никакого убийства не было, я вас всех оставлю в покое. Но нет, понимаете, нет пока что видимых причин для самоубийства. Муж в шоке, плачет, как мальчишка, говорит, что у Берты было все, что она хотела. Он допускает даже, что, если бы она вдруг влюбилась в кого, у нее были все условия для встреч… Такой вот мальчик, на все готов, чтобы только жить с ней, совсем помешался на бабе…

Последние слова следователь произнес как бы про себя, но получилось вслух.

– Или же все дело в ее убитом муже? – вдруг встрепенулся он. – Ваша жена по вине подруги оказалась в тюрьме. Потом вышла оттуда (вы помогли) и стала требовать у Пожаровой должок. Муж ее сказал, что сам лично отправлял к тюрьме своих людей в день, когда вашу жену выпустили, чтобы передать деньги… Он знал о долге и мог только догадываться о том, кто же убил Захара Пожарова…

Я слушала и не верила своим ушам. А следователь-то оказался не таким уж и дураком, каким я его считала. И про Захара все понял, и про долг Беатрисс передо мной, и водителя нашел (пусть даже он сам нашелся, но все равно!), и про конфликт предположил… Да и соседку своими нудными вопросами раскрутил так, что та вспомнила даже и то, чего уж никак не могло быть, – мужской голос в квартире Беатрисс… Откуда там ему взяться? Теперь я нужна следователю как воздух. Я – единственная, кто может рассказать ему и про ночную поездку, и про причину, по которой я отказалась ехать с Беатрисс дальше… И где только выискался этот водитель? Конечно, Марк перепутал, когда говорил мне, что нашелся водитель, который подвозил меня к дому Беатрисс. Если бы… Самый важный свидетель – именно тот, что видел нас вместе. Но он видел также и то, что я не поехала вместе с ней. Отказалась. Это ли не аргумент в мою пользу? Но все равно, они меня не арестуют. Я уже достаточно натерпелась. Марк увезет меня куда-нибудь за город, спрячет на какой-нибудь даче и будет охранять как верный пес. Где угодно, только не в изоляторе. С меня хватит…

– Я должен увидеться с вашей женой, – продолжал гнусавить следователь. – Должен, понимаете? У меня дела, я не могу оставаться здесь, с вами, но я оставлю своего человека, чтобы он поджидал ее тут…

– Вы хотите сказать, что оставите в моей квартире вашего человека? Вы же сами отлично понимаете, что не имеете на это никакого права. Белла не живет здесь. У нее есть своя квартира, вот и устраивайте там ваши засады. А меня оставьте в покое.

Никогда я еще не слышала, чтобы Марк так разговаривал. Это был уже не тот нежный и мягкий Марк, которого я знала, а принципиальный и жесткий адвокат, который сделает все возможное, чтобы только ни одна душа не ступила на его личную территорию.

– Хорошо, тогда я оставлю своего человека на вашей лестнице, – как ни в чем не бывало произнес привыкший к такого рода реакции на свои слова следователь. – Лестница-то не ваша.

– Поступайте как знаете, а мне пора в суд. Все, что вы мне только что рассказали – поездка на машине в шубе, ссора между Беллой и Бертой, – чушь собачья…

– Но водитель…

– Вы придумали его. Научили, что говорить. Но Белла была здесь, со мной, и ни на секунду не отлучалась, уж можете мне поверить. И никаких тайн у нее от меня нет…

Следователь ушел, не попрощавшись с Марком. Хлопнула дверь.

– Марк, – позвала я. – Нам надо придумать, как мне выбраться из дома…

Глава 17

Марк сказал, что я сильно рисковала, что у следователя на меня есть вполне достаточно материала, чтобы хотя бы задержать и допросить, на что я ответила ему, что постараюсь сделать все возможное, чтобы вообще больше не видеть его. Никогда в жизни. Марк хотел рассказать мне подробности, но понял, что я все слышала, и лишь махнул рукой.

– Ты должен радоваться, что твоя будущая жена не сумасшедшая, – напомнила я ему, имея в виду события прошлой ночи. – Теперь ты хотя бы поверил в то, что Беатрисс действительно приезжала ко мне?..

– Но почему ты не разбудила меня?

– Подумала, что это какие-то видения, что так не бывает, ведь она была в шубе, понимаешь? Как тогда, в ту ночь, когда убила Захара. Да и вообще все это смахивало на очередную подставу… Откуда мне было знать, что она решила покончить с собой? А вдруг у нее были другие планы?.. Ее «голландец» был далеко, она могла впустить к себе домой кого угодно и шлепнуть. Она как-то рассказывала мне об одном своем знакомом, большом любителе экзотики…

– Ты хотя бы сейчас понимаешь, как рисковала, общаясь со своей подружкой?

Марк иногда разговаривал со мной, как с ребенком. Я спрашивала себя, насколько я его люблю, чтобы и дальше терпеть такое обращение. Хотя, может, именно в этом и выражается его любовь? Он опекает меня… И как еще можно обращаться с женщиной, которая сначала добровольно села в тюрьму, а потом легко простила ту, по вине которой это произошло? Конечно, он был обеспокоен моим психическим состоянием…

– Марк, мы теряем время. Мне надо уехать. Не могу же я и дальше испытывать судьбу, находясь здесь. Это просто счастье, что квартиру не обыскали.

– У него не было права, – устало проговорил Марк. – Но как ты выйдешь отсюда?

– Очень просто. Ты отвлечешь сторожевую собаку, а я тем временем проскользну…

Сторожевой собакой я назвала человека, которого должен был оставить следователь. Но мы не знали, где он находится, может, прямо возле двери…

План был предельно простой. Марк звонит своей секретарше и просит ее приехать к нам домой. На секретарше должно быть броской расцветки платье и непременно солнцезащитные очки и шляпа. Она приходит, я переодеваюсь в ее одежду и выхожу из квартиры, еду до определенной станции метро и там встречаюсь с Марком, который выходит из дома спустя полчаса после моего ухода. Его секретарша же, надев мои джинсы и майку, выходит следом. На все возможные вопросы сторожевого пса она грозится вызвать милицию… Такие вот самые примитивные планы действуют почему-то лучше всего.

Я собрала небольшую дорожную сумку, и мы с Марком сели перед телевизором в ожидании прихода его секретарши.

Ее звали Мила. Она приехала в красном, на пуговицах, открытом платье, соломенной шляпе. Пол-лица ее закрывали темные очки. Секретарша у Марка была лихая, не так-то просто было у нее что-то спросить, такая отбреет кого угодно. Особенно какого-нибудь стажера, торчащего на лестничной клетке. Я с Милой встречалась и раньше, но в тот раз она показалась мне настоящей принцессой. К тому же у нее была такая улыбка, что даже у меня поднялось настроение. Мы накормили ее отбивными, я своими дрожащими руками приготовила ей салат, после чего в спальне, где мы с ней остались вдвоем, она решительно сняла с себя платье, достала из пакета другое, желтое, в белую полоску, белоснежную бейсболку и легкие туфли (вот что значит человек подготовился!), помогла мне переодеться в свою одежду и со словами: «Ни пуха», проводила меня до самой двери. В передней мы с Марком обнялись, он повторил, чтобы я ждала его возле метро в условленном месте, и я, нахлобучив на голову итальянскую широкополую шляпу с красной лентой и нацепив на нос очки, вышла из квартиры и вызвала лифт. Я спиной чувствовала чье-то присутствие на лестнице, но меня так никто и не окликнул. Должно быть, на этот раз я ошиблась. С прямой спиной, словно я проглотила аршин, я вышла из подъезда, прошлась немного до дороги, потом остановила машину и доехала до метро, всего каких-нибудь несколько минут. Нырнула в него и растворилась в толпе, где сняла шляпу, сунула ее в приготовленный заранее пакет. Если кто-то и следил за мной, то лучшего ориентира, чем огромная шляпа, и придумать было невозможно. Сначала я проехала несколько остановок в противоположную от той, куда я направлялась, сторону, чтобы сбить преследователей. Не скажу, что это была паранойя. Это был страх перед реальной опасностью быть схваченной и доставленной в прокуратуру. И уже неважно, для чего именно – для допроса или просто душевной беседы на тему, может ли быть дружба между девочками и мальчиками. Даже само слово «прокуратура» вызывало во мне чувство, похожее на все признаки тяжелого инфекционного заболевания: ломота во всем теле, мигрень, сухость во рту, высокая температура, шевеление волос на голове, озноб… Вот разве что сыпи не было.

Вышла из электрички, перешла на другую сторону и покатила уже на встречу с Марком.

Увидела его в толпе, возле чугунной решетки садика, и сразу успокоилась. Мой адвокат со мной, чего мне еще надо?

– Марк, ты придумал, куда меня везти?

– Мы поедем сейчас на дачу одного моего знакомого. Красивый дом в бору, тишина, вокруг только пять или шесть дач. Место очень тихое. Я буду приезжать к тебе, привозить продукты и все необходимое.

– А что ты скажешь следователю?

– Ничего.

– Но у нас же свадьба через два дня!

– Вот именно! Скажу, что ты занята приготовлениями к свадьбе и что если у него есть к тебе вопросы, то пусть он подождет, пока мы не поженимся. Нельзя же отменять свадьбу из-за каких-то его догадок или показаний ненадежного свидетеля.

– Марк, а как же Беатрисс?

– Ее похороны состоятся через четыре дня, Белла.

Я подумала о том, что его желание, чтобы Беатрисс не присутствовала на свадьбе, теперь будет выполнено уже по не зависящим ни от кого обстоятельствам. Она не сможет прийти. Она, моя лучшая подруга, которая всегда мечтала побывать на моей свадьбе, ушла из жизни накануне моего праздника… Почему? Что заставило ее так поступить? Я знала, что ответ кроется в голубом конверте, но я пока не решалась показать его Марку… Еще не время…

Марк держал в руках мою дорожную сумку. Мы отправились с ним ловить такси. Я с трудом представляла себе, что он будет отвечать следователю, когда мое исчезновение станет очевидным. На половине пути позвонила Мила, сказала, что ее никто не остановил, ни о чем не спросил, что она спокойно вышла из дома и отправилась в офис. Марк поблагодарил ее, и я в свою очередь тоже.

Машина долго мчалась по шоссе и наконец свернула на мягкую лесную дорогу. Солнце золотыми полосками ложилось на озабоченное лицо Марка; чтобы в салоне было посвежее, я открыла окно и слегка высунулась, вдыхая крепкий запах прогретой за день хвои.

– Еще пятьсот метров – и поворот, – рассеянно сказал Марк, внимательно поглядывая по сторонам.

Я всю дорогу молчала, испытывая с недавнего времени страх перед случайными водителями. Это они поначалу кажутся такими нейтральными, ни в чем не заинтересованными, а в самый ответственный момент сквозь пресное лицо вечно недовольного жизнью водителя проступает дьявольская рожа самого главного свидетеля. Ну как, как могло такое случиться, что у водителя, которого мы с Беатрисс остановили, чтобы добраться до ее дома, где-то по соседству от нее живет какой-то там родственник?.. Неужели людям больше делать нечего, как интересоваться чужими делами? И кто бы мог подумать, что у него такая превосходная зрительная память, что он мог дать мой точный словесный портрет?! Мне положительно не везло.

Машина уехала. Мы с Марком немного постояли на поляне, дожидаясь, когда машина отъедет подальше, словно это могло как-то нас обезопасить, и двинулись по дороге к видневшимся за елями строениям.

За высоким забором скрывался деревянный дом. Сейчас, при солнечном свете, он казался оранжевым. Марк достал из кармана ключи и открыл калитку. Мы проскользнули во двор, усаженный маленькими елками, каштанами и ивами, прошли по гладкой асфальтовой дорожке до крыльца, Марк, повернувшись ко мне, выдавил из себя улыбку. Двухэтажный дом оказался с мебелью, камином, телевизором. Мы так быстро вошли туда, словно за нами гнались, и Марк сразу же заперся на все замки. Марк включил свет в длинном коридоре и большой гостиной с запыленными коврами на полу и головами животных – охотничьими трофеями – на стенах. Мне почему-то всегда очень грустно видеть чучела зверей.

– Вообще-то, это дача одного моего клиента, который сидит, – пояснил он. – Я сделал так, что его посадили не на восемь лет, а всего на шесть месяцев. За это он подарил мне эту дачу, но я не могу принять такой гонорар. Вот вернется хозяин, тогда и видно будет.

– А за что его посадили?

– Жену убил. Застал с любовником и убил. Обычная история. Хороший человек, между прочим.

Я вспомнила Беатрисс. Вернее, я не забывала про нее ни на минуту.

– Марк, а если бы ты защищал Беатрисс, на какой срок бы ее посадили, учитывая все смягчающие обстоятельства?

– Я и сам много думал об этом. Понимаешь, сложное дело, ведь она Захара ни с кем не заставала. У него безупречная репутация, сама знаешь, как его любили. Разве что признать Беатрисс сумасшедшей. Но она не смогла бы долго играть эту роль. Слишком взбалмошна, истерична, но далеко не безумна. Это ты ее избаловала, Белла. Была ей матерью родной…

Он говорил чистую правду. Наверное, поэтому-то я и защищала ее, даже когда она убила Захара.

– Белла, из-за этого следователя мне пришлось просить, чтобы отложили слушание дела в суде, мой клиент недоволен. Мне надо ехать и разговаривать с ним. Люди, которые платят большие деньги, не любят, чтобы с ними так обращались.

– Конечно, поезжай, Марк. Обо мне не беспокойся.

– Там в твоей сумке есть хлеб и кое-какие консервы, фрукты, сок. На первое время хватит, а завтра после обеда я привезу тебе что-нибудь посущественнее. Не переживай, я думаю, что за пару дней, что ты проведешь здесь, я все утрясу и в пятницу ты сможешь спокойно надеть свадебное платье…

– Может, отложить?

– Ни за что, – усталым голосом проговорил Марк. – Ты не представляешь, сколько будет людей и какие это люди, мы должны во что бы то ни стало пожениться.

Он поцеловал меня, вздохнул и ушел.

– Я буду тебе звонить, – пообещал он и бодрым шагом направился от калитки по лесной дороге в сторону шоссе, где он намеревался поймать машину или, если повезет, сесть на рейсовый автобус или маршрутку.

Глава 18

Два часа я, чтобы убить время, приводила в порядок дом, пылесосила, мыла полы и даже включила холодильник, куда сложила привезенные продукты. Распахнула окна, чтобы проветрить комнаты. В ванной комнате, к счастью, душ был устроен таким образом, что проточная вода нагревалась, проходя через специальное, греющееся электричеством устройство, поэтому мне удалось еще и помыться. Во дворе нашла маленький сарай, где аккуратной стопкой были сложены дрова, наверное, для камина. Не хотелось признаваться даже себе, что мне было очень страшно оставаться здесь, в этом пустом доме, совершенно одной, и поэтому я решила до последнего, до того, как меня свалит усталость и сон, что-то делать, как-то двигаться, разжечь, к примеру, камин. Огонь, я думала, сделает мое пребывание в доме не таким уж страшным…

Мне не хотелось верить, что Беатрисс лежит сейчас в холодном морге на столе и ничего не чувствует. Она была самая чувствительная из всех, кого я знала. Нервы ее были будто обнажены. Она была словно без кожи, или же кожа ее была так тонка, что любое дуновение воздуха или касание могли причинить ей боль.

Я вспомнила слова Марка о том, что я сама должна помогать себе приходить в себя, поэтому мне пришлось свыкаться с мыслью, что свою подругу я больше никогда уже не увижу в живых.

Я принесла из спальни большую шкуру медведя и расстелила ее перед камином, в котором мне после нескольких попыток удалось разжечь огонь, потом отправилась на кухню готовить ужин. Поставила на поднос тарелки с нарезанным хлебом, тушенкой, сардинами, маслом, вымыла груши и апельсины. Расположилась у камина лицом к телевизору, где шел неизвестный мне фильм. Дурацкий фильм, где героиня – абсолютная дура, но, видимо, именно такой фильм мне в ту пору и нужен был. Легкие отношения, легкая жизнь, легкие одежды, легкая музыка…

Марк не звонил. Я уже поужинала, просмотрела еще два фильма, но мой телефон по-прежнему молчал. Тогда я решила позвонить сама. Но его мобильник оказался отключен. Молчали и его домашний и рабочий телефоны. Марк отключился от меня. Устал, решил хотя бы немного забыться и, быть может, выспаться?

Я же спать боялась. Боялась своих снов, своих кошмаров. Боялась не проснуться. И позвонить-то было некому. Беатрисс тоже спала, спала уже долго, и я знала, что она никогда не проснется. Я хотела увидеть ее. И чем глуше и темнее становилась ночь, тем больше меня охватывало желание навестить мою подружку в морге. Хотя я даже не знала, где этот морг находится. Дурочка. Взяла и застрелилась. Зачем?

Я вдруг вспомнила, что моя куртка с ее предсмертным письмом находится дома. Возможно, там сейчас Марк. Совершенно дикая мысль посетила меня. Я позвонила и вызвала такси. Знала, что рискую, но не могла больше оставаться одна в этом мертвом доме. Если бы Марк звонил мне, если бы успокаивал, если бы был более внимательным ко мне, разве я поехала бы на такси в Москву в половине первого ночи?!

Мне было довольно трудно объяснить, где именно я нахожусь, на каком километре. И я сказала, что такси с номером, заканчивающимся на 38, привозило меня сюда после обеда. Может, водитель еще не сдал свою смену и помнит, куда отвозил пару – мужчину и женщину. Дача находится в бору. Минут через сорок мне на мобильник позвонили, и бесстрастный женский голос сказал, что машина выехала и что будет примерно через час пятнадцать. Хорошо, что при мне были деньги. Я загасила огонь в камине, оделась и стала ждать.

Только в половине третьего я услышала автомобильный сигнал, вскочила и бросилась к выходу. Да, это был именно тот молчаливый водитель, который привез нас сюда с Марком и которого я в душе боялась, как и всех водителей.

Я оставила включенным электричество в доме, чтобы видно было, что там кто-то есть, сама не знаю, зачем я так сделала… Заперла дом и калитку. Уже в машине, не в силах сдерживаться, сказала водителю, лица которого я теперь и не вспомню – настолько оно было незапоминающимся:

– Понимаете, у меня прошлой ночью умерла подруга. Самая близкая подруга. Застрелилась. Она сейчас в морге. Через два дня я выхожу замуж. Мой жених, Марк, привез меня сюда, на дачу, чтобы я немного успокоилась, но мне так плохо, так страшно здесь… Пожалуйста, давайте сначала заедем ко мне домой, вернее к Марку, а потом – в морг, я должна увидеть ее перед тем, как выйду замуж… Она прямо стоит у меня перед глазами…

– Так куда мы едем? – после небольшой паузы спросил водитель, покачав головой, мол, какие только истории не услышишь за смену, и чего людям не живется спокойно?

Я назвала адрес, и мы быстро, очень быстро полетели в Москву… Сердце мое, казалось, летит еще быстрее, обгоняя влажный желтый нос автомобиля. Я спешила к Марку, к своему единственному спасителю, я уже знала, что он будет недоволен моим приездом, что найдет много слов, чтобы устыдить меня, что я снова ослушалась его и собираюсь сделать очередную глупость, но и я постараюсь убедить его в том, что не могла больше находиться в том доме, одна, в лесу…

Уже возле дома, заплатив водителю и попросив обождать, я поднялась домой и принялась звонить в дверь, начисто забыв про собственные ключи, что лежали в моей сумке. Никто не открывал. Вот только тогда я вспомнила про ключи, достала их и хотела открыть, как вдруг поняла, что наша дверь не заперта. Как там, у Беатрисс… Я толкнула дверь и вошла в переднюю. Нашарила рукой выключатель и, когда вспыхнул свет, увидела на паркете кровь. Брызги крови. Марка убили. Это было моей первой мыслью. Во всяком случае, если бы он был жив, он бы непременно запер входную дверь, это же ясно! Я осторожно, чтобы не наступить на эти кровавые пятна, обошла квартиру. Везде был порядок. Никаких следов борьбы. Разве что в прихожей… Чья это кровь? Может, Марку надоело, что под нашей дверью кто-то торчит, и решил избавиться таким вот грубым способом от сторожевого пса? Но Марк – адвокат, он знает, что за этим может последовать. Значит, это что-то другое… Я снова попыталась набрать его номер – бесполезно. Тогда я позвонила Миле. Она сказала, что не видела Марка с тех пор, как они расстались у нас дома и она поехала на работу, а он – на встречу со мной. Спросила, не нужна ли помощь, я отказалась. Не хватало еще впутывать ее в эту историю.

Я переоделась, накинула куртку (нащупала письмо и успокоилась), заперла квартиру, спустилась и села в машину. Объяснила, что мне нужно в морг, в какой именно – не знаю. Тогда водитель (опять со вздохом, мол, не перестаю удивляться причудам пассажиров) позвонил кому-то, кто, очевидно, знал что-то о моргах, спросил адрес Беатрисс, после чего кивнул головой, дескать, все ясно, спасибо, пока, и мы покатили по ночным московским улицам в неизвестном мне направлении.

Я не знаю, где был Марк и почему в нашей квартире на полу пятна свежей крови, но я ехала к Беатрисс…

На этот раз я точно знала, что не сплю, потому что так мерзко пахнуть может, наверное, только в морге. Я снова дала денег водителю и попросила его сопроводить меня на тот случай, если я грохнусь в обморок. Да и он поверит мне, что я не пьяная, не обколотая, что у меня действительно погибла подруга.

Дежурный эксперт с заспанной рожей, ужасно неприятный тип, получив из моих рук пятисотенную, ухмыльнулся.

– Берта Пожарова. Я ее подруга. Скоро уезжаю, боюсь, что не успею проститься… И вообще это моя самая близкая подруга… – заревела я в голос, забыв о том, где нахожусь и, главное, с кем. Вокруг были чужие мне люди и мертвецы, которых я, правда, не видела. Разве что запах…

Меня провели в просторный полутемный зал, мужик с неприятной улыбкой, в халате, включил свет, и я увидела совсем близко от себя лежащую на оцинкованном столе Беатрисс. Ее даже не прикрыли простыней, как показывают в фильмах.

– У вас стула не найдется? – попросила я жалобным голосом, словно намеревалась просидеть возле покойницы несколько часов.

Мне принесли. Я села и стала наблюдать за лицом моей мертвой подруги. Беатрисс, ты умерла и меня не слышишь. Все думают, что ты в морге, но я-то знаю, где ты и к кому стремишься. Из письма выходило, что ты задумала это много раньше. Почему ничего мне не сказала? Почему не пожаловалась, что не можешь спать по ночам, что вновь и вновь убиваешь Захара, хотя и любишь его больше всех на свете, что тебе лечиться надо, а ты вместо этого вышла замуж… И за кого? Господи, я же так и не познакомилась с твоим новым мужем. И когда только он успел в тебя влюбиться? Когда парковал свой автомобиль во дворе твоего дома? Это неудивительно. Он полюбил тебя с первого взгляда. И он сделал бы все, чтобы ты обрела душевный покой…

Мысли мои путались. Мне сказали, что пора… Ей холодно, заметила я вслух, выходя под руку с водителем. Хороший человек, этот водитель.

В машине я попросила его никому не рассказывать обо мне, о странной пассажирке, и дала ему еще денег. Он сказал – могила. Что, мол, никому ничего не скажет. Тоже мне, нашел слово… Очень кстати.

– Куда теперь? – спросил он в машине. И вдруг: – Какая у вас подружка красивая была. Как артистка. Она что же это, сама себя? Вы извините, если я спрашиваю…

– Да ничего… Да, сама себя. В прошлую ночь. Я дома была, с Марком, с женихом, понимаете? А водитель машины, вроде вас вот, пришел в милицию и сказал, что видел меня вместе с ней, дал мои приметы… Я говорю им, что дома была, что не могла быть одновременно и в постели с женихом, и с Беатрисс, но они не верят. Вот и прячусь. Теперь понятно?

– Понятно. Но я вас не выдам. Я же вижу, как вы любили вашу подругу. А милиция… они такие… К ним только попади. Вот, к примеру, один мой друг…

Мы возвращались в лес.

Глава 19

Уже светало, когда мы прибыли на место. Над лесом застыл голубоватый туман, белые его сгустки цеплялись за верхушки высоченных елей. Я пригласила водителя в дом, согрела воду и приготовила кофе. Угостила бутербродами с сыром и колбасой.

– И куда же подевался ваш жених? – спросил он меня с набитым ртом, было видно, что трудяга смертельно устал и думает только об одном – поскорее домой. Звали его Михаил Александрович, по дороге он даже успел поздравить меня с наступающим замужеством. Он так и выразился – наступающее замужество. Да, замужество наступало мне на пятки, толкало в спину, оставался всего один день до свадьбы, а Марк исчез. Что за потасовка произошла в нашем доме, пока меня не было? Кто приходил к Марку?

– С моим женихом беда, – предположила я. – Говорю же, в прихожей кровь… И телефон молчит. Марк очень заботливый, он очень любит меня, он бы позвонил мне уже тысячу раз, не позволил бы мне трястись от страха в этом доме…

– Может, я могу чем помочь? – скорее из вежливости, чем желая действительно оказаться замешанным в наших делах, предложил Михаил Александрович.

– Да, можете. Если будете молчать обо всем, что произошло со мной этой ночью.

– Об этом можете не переживать, – уверил он меня. – Но, может, заехать еще раз к вам домой? Мало ли что…

– Было бы просто замечательно… – Я уже было открыла сумочку, чтобы достать деньги, но он ласково так положил свою руку на мою. – Вы мне и так сегодня много дали. Даже слишком… Так я поеду?

– Спасибо вам за все. – Мы обменялись телефонами.

Я, кутаясь в куртку, проводила его до калитки, помахала рукой и вернулась в дом. Заперлась. И в который раз позвонила Марку. Абонент не отвечал. И вдруг раздался этот звонок. Неожиданный. С неизвестным, светящимся голубоватым светом номером на моем хрупком телефоне. А вдруг это мобильный следователя? Я хорошо помнила его голос, поэтому, если только узнаю его, тотчас отключусь.

– Да, слушаю, – проговорила я так тихо, как только было возможно.

– Изабелла? – услышала я голос из преисподней. Это был голос Захара!

– Да, это я… – Я не верила своим ушам. – Кто это?

Не могла же я счастливым голосом воскликнуть: здорово, Захар, как поживаешь, как самочувствие, не болят ли твои жизненно важные органы, которые проткнула кухонным ножом твоя любимая Берта?

– Пожаров тебя беспокоит. Значит, так. Ты должна знать, что номер твоего телефона я так и не смог вырвать у Марка… Еще раз повторяю. Ты должна это знать. Мне пришлось даже применить силу, но это не страшно, подумаешь, несколько синяков, разбитый нос… Все это ерунда…

Я ничего не понимала.

– Твой номер мне удалось выудить у зануды-следователя. Я должен с тобой встретиться. Пойми, только ты видела Берту перед тем, как все это случилось. Расскажи мне, где вы были, что произошло и что заставило ее так поступить. Я схожу с ума. Пойми, я же все равно тебя найду, не будешь же ты вечно скрываться. Я тебе ничего не сделаю, если, конечно, не выяснится, что это ты отправила мою жену на тот свет… Изабелла, это ты? Отвечай!

– Ваша фамилия тоже Пожаров? – Я наконец-то начинала что-то понимать. Во всяком случае, то, что мне звонит муж Беатрисс. Возможно, однофамилец Захара.

– Вы что же это, не знали, что Берта вышла за меня замуж?

– За кого – за вас? – твердила я как ушибленная. – Я ничего не понимаю… Вы кто, наконец?

– Моя фамилия Пожаров. Зовут Борис. Я муж Берты Пожаровой.

– Но у нее уже был муж по фамилии Пожаров. С вашим голосом, – не сдавалась я.

– Фу-ты, черт, я его брат. Родной брат. Мы прежде не встречались, поэтому вы меня и не знаете.

Вот теперь все встало на свои места. И никакого соседа он не навещал… Оказывается, это брат Захара, с точно таким же голосом. Наверное даже, они похожи. И после смерти Захара Берта, что называется по наследству, плавно перешла в руки его, скорее всего младшего брата. Как вещь. Как драгоценность. И всем стало от этого спокойнее. Беатрисс знала его, и он знал ее, и, возможно, она снилась ему по ночам, и он часто, быть может, бывал у них дома, и они могли видеться, разговаривать, он подолгу смотрел на нее… А когда Захара не стало, не выдержал, признался Беатрисс в своих чувствах, и она уступила. Я почему-то обрадовалась, когда узнала, что ее муж, этот «летучий голландец», родной брат Захара.

– Я хочу поговорить с Марком, что вы с ним сделали? – потребовала я, уже немного успокоенная тем, что человек, который подрался с Марком, не какой-то там неизвестный муж Беатрисс, которого я и в глаза-то не видела, а брат Захара. С ним можно договориться, я в этом была просто уверена.

Произошло какое-то движение, после чего я услышала взволнованный голос Марка:

– Белла, ты как? Он меня привез к себе, представляешь?! Пытает меня… Нет, не так, как ты можешь это себе представить, но говорит, что не отстанет, пока я не скажу, где ты. Он хочет поговорить с тобой о Берте. Я не давал ему твоего телефона…

– Я знаю, Марк. Знаешь, надо бы положить конец всей этой истории, и я должна рассказать, что произошло в ту ночь… приезжайте с ним вдвоем.

– Здесь такая охрана…

– Мне все равно. Я не собираюсь прятаться до конца своих дней. Только пусть он мне пообещает, что уговорит следователя оставить меня после этого в покое. Послезавтра наша свадьба…

– Да я и сам понимаю, что другого выхода нет. Он упертый, этот Борис…

– А ты знал, что он его родной брат?

– Знал.

– А почему мне не сказал? Я же чуть умом не тронулась, когда услышала его голос.

– Да какая разница, кто чей брат. Я не могу сейчас много говорить…

– Приезжайте. Я жду.

Казалось, эта ночь никогда не кончится. Но, зная, что через час здесь будет Марк, я немного успокоилась. В сущности, этот Борис Пожаров вел себя естественно. Это следователь, конечно, рассказал ему о нашей с Беатрисс ночной поездке, вот он на правах мужа и захотел узнать, куда мы ездили, зачем и почему его жена покончила с собой… На его месте так повел бы себя любой вдовец. Тем более что он, по словам моей подруги, очень любил ее. Значит, будет рыть до самого конца. Пока не выяснит, из-за чего или из-за кого она ушла из жизни. И не убили ли ее.

Я, свернувшись на шкуре и укрывшись пледом, задремала. Проснулась от шума подъезжающих машин. Лесная тишина была безжалостно вспорота громким хлопаньем дверей, мужскими голосами…

Я перебралась в кресло и приготовилась к встрече с родным братом Захара.

…В гостиную вошел мужчина, и мне сразу все стало ясно. Это была просто копия Захара. Беатрисс не могла упустить случая еще раз выйти замуж за своего мужа. Да, он моложе, да, он погрубее, но все равно это был Захар. Так похож, что у меня в носу защипало, захотелось реветь.

В джинсах и летней, песочного цвета куртке, такой же крупный и кудрявый, как и его брат, Борис поздоровался, сел в кресло напротив меня.

Марк с распухшим носом и кровоподтеком под левым глазом кинулся ко мне, поцеловал и устало опустился на ковер возле моих ног. Остальные прибывшие остались где-то там, за дверями. Нас было трое в комнате, и мы сидели довольно близко друг от друга.

– Изабелла, – начал Борис словно бы нехотя, как если бы его кто-то заставил прийти ко мне и задавать вопросы, – мне очень жаль, что мы с вами… с тобой… Словом, мы должны были познакомиться с тобой много раньше… я хочу понять, что ты за человек, поговорить с тобой о Берте… Какие отношения вас связывали, черт подери?!

Он задал свой первый вопрос возмущенно. Даже зло, предполагая, видимо, самое худшее.

– Мы дружили с Беатрисс со школы, были привязаны друг к другу, но это не выходило за общепринятые рамки, если тебя это интересует. Мы были с ней как сестры, понимаешь? Ей нравились мои рыжие волосы, а мне – ее черные кудри. Мне нравился Захар, а ей – мой Марк. Если бы я вышла замуж за твоего брата, то ей бы нравился Захар… Такие дела. Это единственная сложность из всего, что нас связывало, объединяло. Ей всегда хотелось иметь то, что есть у меня, а мне – что у нее.

– Я не дурак, многое могу понять, но это – с трудом… Так вы поэтому часто встречались вчетвером? Он меня долгое время не хотел знакомить с Бертой…

– Да, нам было хорошо вчетвером, скажи, Марк?

– Мне всегда было хорошо с Бертой, – развел руками Марк, не в силах, как и Борис, понять то, что я сказала. – Но я очень любил Захара, мы были с ним друзья. Берта же была женой Захара, красивая женщина, подруга Беллы… Я не испытывал к ней никогда никаких… других чувств. Она мне не нравилась как женщина, – объяснил Марк.

– Борис, вы знали, кто убил вашего брата? – спросила я.

– Знал, поэтому и помогал Берте во всем, что имело отношение к твоему освобождению. Я и людей своих посылал, когда ты вышла…

– Может, она рассказала вам, зачем она это сделала?

– Рассказывала. И не один раз. Она постоянно возвращалась к этой теме, она не могла забыть того, что натворила… Получается, что она просто ревновала его к какой-то женщине, причем каждый раз в ее рассказе появлялось новое имя. Я так понял, что она ревновала его вообще ко всем женщинам, и прежде всего к тебе, Белла. Она сказала, что вы с Захаром были любовниками.

– Но мы не были любовниками, – возмутилась я. Вот что значит не довести дела до конца. Вот если бы между мною и Захаром действительно что-то случилось в ту ночь, то хотя бы не было так обидно! Да и было бы что вспомнить…

– Она его любила, это я знал наверняка. И когда его не стало, она стала искать его во мне. Это я тоже понял. Но не сопротивлялся, потому что она мне ужасно нравилась. Я буквально сох по ней, понимая, что она никогда не станет моей по той простой причине, что она – жена моего родного брата.

Марк во время нашего разговора боролся со сном. Видимо, похожая беседа уже состоялась у Бориса, и теперь ему оставалось лишь слушать и постараться не уснуть.

– А может, это ты его и убил? – Я решила разрядить обстановку и ударить по его самому больному месту. К тому же мне надоело «выкать». – Убил, чтобы жениться на Беатрисс?

– Сама же знаешь, что несешь чушь… Ты не представляешь, чего мне стоило свыкнуться с тем, что я женат на убийце Захара. У меня был такой брат!..

– Послушай, поменьше патетики. Зачем ты приехал? Что тебе от меня нужно? Ты уже выяснил, что у нас с ней были просто дружеские отношения. Дальше?

– Зачем она приезжала к тебе ночью?

– А это я должна спросить у тебя. Как часто она вскакивала по ночам и металась по кухне в поисках ножа?

Я попала в самую точку. Борис опустил голову.

– Почему ты не лечил ее? Она время от времени снова и снова убивала Захара, металась с ножом по квартире…

– Я думал, что это пройдет, – проговорил он убитым голосом.

– Так вот. Она приехала ко мне в половине четвертого. Как и в ту ночь, в феврале. Больше того, можешь спросить у доносчика-водителя – Беатрисс была в шубе! Это летом-то. Понимаешь, все выглядело как в ту ночь. Она приехала ко мне, позвонила, я открыла, она бросилась ко мне, призналась в том, что убила Захара, и стала умолять, чтобы я поехала с ней и помогла ей увезти его тело…

– И что дальше? – Лицо его просто окаменело.

– И я поехала. Сама чуть с ума не сошла. Подумала, что у меня есть шанс все переиграть. Это как во сне, понимаете? – Я повернулась и к Марку, но увидела, что он спит.

– Предположим, ты поехала с ней. А дальше-то что? Почему ты велела остановить машину и вернулась домой? Почему не поехала с ней до конца?

– Да потому что не хотела, чтобы повторился весь этот кошмар. Я даже сказала ей, хорошо, я поеду с тобой, но, если ты подставишь меня, я не стану молчать, я все расскажу, и то, что ты сейчас приехала ко мне, и то, что ты мне рассказала про Захара… Реакция у нее была странная, она сказала: как я могу такое о ней подумать… Потом я напомнила: ведь мы приедем сейчас к тебе, туда, где мертвый Захар, и ты выключишь свет, поднимешь с пола нож, в крови Захара, и сунешь мне в куртку… А она мне: Белка, да что с тобой? Ты больна? Почему ты так думаешь обо мне?

– Тебя послушать, так вы обе сошли с ума.

– Женщина убила мужа. Это шок, пойми. А я вместо нее села. Думаешь, это не шок? Двойной шок, ведь она меня предала.

– Долг моей жены – мой долг, я верну тебе этот долг полностью, но только если ты скажешь мне, что было дальше.

– По дороге мне вдруг стало плохо, я подумала, что делаю очередную глупость, что Беатрисс не в себе, что она что-то задумала, и я решила вернуться домой, к Марку…

– Значит, Марк был дома.

– Да. Он из-за моих кошмаров и бессонницы плохо спит, а у него ответственная работа. Так вот, когда я вернулась, он еще спал, я слышала, как он дышит за стеной… не стала его будить.

– Но каким образом ты снова оказалась у нас?

– Мне стало страшно за нее, я подумала, что она в таком состоянии способна на все… Я не могла бросить ее. Тебя не было в Москве. Марк спал. И я отправилась опять к ней. У меня было предчувствие, понимаешь? Я приехала, пришла и увидела ее в спальне, на полу…

– И никакого письма, записки?

Я не могла рассказать про записку. Было еще рано.

– Нет, Борис, ничего такого не было…

– Значит, просто интуиция?

– Говорю же, мы с Беатрисс знали друг друга много лет…

– И что было потом?

– Я испугалась и побежала… Поняла, что звук выстрела могли слышать соседи и вызвали милицию. Это означало, что меня могут арестовать. Вот я и побежала, сама не знаю куда… Забежала в какой-то двор, позвонила Марку и вызвала его, чтобы он увез меня домой. Он приехал, и мы вместе с ним отправились к вам, Марк должен был удостовериться, что я все это не придумала, что Беатрисс действительно мертва…

– А ее любовник? У нее ведь был любовник?

Глава 20

Я все никак не могла привыкнуть к тому, что передо мной сидит брат – копия Захара. Так и хотелось потрогать, почувствовать реального человека, а не призрака.

– У нее не было любовника, насколько мне известно, – сказала я, пожав плечами. Чтобы я рассказывала мужу Беатрисс о ее похождениях? Это уж слишком… И он словно прочел мои мысли:

– Послушай, я понимаю, ты ее подруга, причем самая близкая, и Берта умерла, ты не можешь предать ее после смерти… Но соседи слышали мужской голос. Берта ссорилась с каким-то мужчиной незадолго до смерти, понимаешь? Он мог ее убить. И я должен найти его.

Уже не первый раз я слышу о мужском голосе. Любовник? Муж в командировке, любовник в кровати. Какая пошлость.

– У нее был один знакомый. – Я даже съежилась от собственных слов, но не могла не рассказать о геологе, о котором мне рассказывала Беатрисс, потому что и сама хотела бы знать, кто стоит за ее внезапной смертью. – Сосед по лестничной клетке. Кажется, геолог, она рассказывала, что бывает у него дома… Он объездил весь мир, по ее словам, у него в квартире разные сувениры, африканские статуэтки, маски, головка Нефертити из золота, серебряные вазы, а на полу – шкура зебры… – повторяла я слова Беатрисс.

Борис опустил голову.

– Я тоже знаком с ним, ему недавно исполнилось восемьдесят пять лет…

Ай да Беатрисс… Выдумала себе любовника… Не могла жить без тайн, без фантазий, без того, чтобы не заморочить мне голову. Только зачем она придумала роман именно с этим стариком, неужели нельзя было выдумать что-нибудь поинтереснее? Или сказала первое, что пришло ей в голову? Но ведь я же видела блеск в ее глазах, когда она говорила мне о своем любовнике. У нее, несомненно, был любовник, с кем она вчера ночью выясняла отношения, да так и не выяснила, не разобралась в себе, запуталась… Выходит, теперь мне придется нести на своих плечах необъятное чувство вины за смерть Беатрисс? Но и это все догадки. Мы ничего, абсолютно ничего не знали о ее личной жизни. Ни я, ни ее муж – Борис Пожаров.

– Поверь, Борис, больше я ничего не знаю и рассказать не могу. Ты обещал поговорить со следователем, чтобы нас с Марком оставили в покое. У нас свадьба послезавтра.

Мы с Марком носились с нашей свадьбой как с писаной торбой. И какие бы напасти ни обрушивались на наши грешные головы, все равно мы должны были во что бы то ни стало провести это мероприятие и наконец успокоиться.

– Я надеялся получить ответы на свои вопросы, – проговорил чуть слышно Борис. – Я любил Берту, так любил, что даже простил ей смерть своего брата, но не могу простить ее собственную смерть. Я должен узнать, кто ее убил. Она слишком любила жизнь, чтобы стрелять себе в сердце. К тому же она была слабой женщиной, неспособной на такое…

Я усмехнулась про себя. Эта слабая женщина зарезала Захара. Ножом. Тоже мне, нашел слабую женщину. Эта слабая женщина, не моргнув глазом, сунула этот нож мне в карман – почти как зарезала, вспорола всю мою жизнь… Беатрисс всегда брала от жизни все, что хотела, и никогда не останавливалась на достигнутом. Да, может, она и боялась мышей, но это не показатель ее беспомощности… Она всегда хотела казаться такой слабой, беззащитной и хрупкой, чтобы ей помогали, чтобы ей всегда шли навстречу, чтобы оберегали… На деле я оказалась куда более слабой, чем она. Но в одном он был прав, этот ее новый муж, Беатрисс слишком любила жизнь, чтобы в расцвете лет – она была хороша, как никогда раньше, – вот так просто взять и прострелить свое сердце… Она любила свое тело, берегла его, ухаживала за ним… Нет, Борис прав, как прав и следователь – это не похоже на Беатрисс, она не могла застрелиться. Значит, кто-то ее убил. Но за что? Из-за ревности. Самое подходящее для такой красивой женщины, как она.

– Борис, я ответила на все твои вопросы. Как видишь, ни я, ни Марк не имеем к смерти Беатрисс никакого отношения. Я рассказала тебе все, что знала, восстановила все временны́е пробелы прошлой ночи. А теперь, будь добр, пообещай мне, что и ты сделаешь для нас кое-что… Пообещай, что поговоришь со следователем и убедишь его в нашей непричастности к смерти Беатрисс.

Борис в ответ на мою просьбу состроил мину человека, у которого вдруг лопнуло терпение и он собирается наконец высказать все, что думает:

– Послушай, Изабелла, что ты разыгрываешь здесь спектакль? А твой жених и вовсе уснул… Ну-ка, просыпайся, мать твою, адвокат! – И он грубо пошевелил плечо задремавшего Марка. Мне подумалось тогда, что, видимо, Марк сильно понервничал, раз уснул в самую, можно сказать, ответственную минуту, когда его невесту собираются обвинить во всех смертных грехах. Мне было его жаль и в то же время непонятно его поведение, словно это вовсе и не Марк… Мой Марк вместо того, чтобы спать, сделал бы все возможное, чтобы оградить меня от этого типа с лицом Захара, и говорил бы вместо меня. На то он и мой жених. На то он и адвокат.

Марк открыл глаза и, судя по его лицу, мгновенно оценил ситуацию, поднялся с ковра и пересел в кресло. Я знала, что сейчас последует. Чувствовала, а потому вся напряглась. Борис тоже выпрямился, расправил спину, плечи, словно готовясь к схватке.

– Значит, так, ребята. Если вы не круглые идиоты, то должны понимать, что Изабелла – первая подозреваемая в убийстве моей жены, Берты. Только у тебя, дорогуша, был настоящий, можно сказать, мотив убийства своей лучшей подруги. И я, и следователь, мы все об этом знаем, как знаем и то, кто убил в свое время Захара. Но смерть Берты развязала мне руки…

– А мог бы и помолчать, – коротко заметила я, имея в виду, что как раз смерть Беатрисс должна была, наоборот, закрыть ему рот и не позволить рассказывать о том, что его жена – убийца. Он же сейчас бравирует этим знанием, чтобы теперь уже по-настоящему, надолго упечь меня за решетку…

– Это ты убила ее. – Он ткнул указательным пальцем в меня. – Ты. И ты поплатишься за это.

– Борис, это надо доказать, – устало проговорил мой адвокат. – И хватит патетики. У тебя на носу похороны жены, а ты тут устраиваешь дешевые спектакли, воруешь людей, – он имел в виду себя, ведь это же, как я поняла, Борис вытащил Марка из дома, предварительно разбив ему нос. – А что, если это ты сам довел ее до самоубийства, а теперь, прикрываясь Беллой и теми непростыми взаимоотношениями, которые сложились у них с Бертой, пытаешься увести следствие от правды?.. Ты только что услышал о том, что Белла и Берта дружили с детства. Ну не могли они друг без друга жить. Беатрисс всю жизнь опиралась на Беллу, как на спасительный костыль, а потом и вовсе села ей на шею и погоняла ее… А вот какие отношения были у тебя с женой – непонятно. Как могло случиться, что она так быстро, просто-таки молниеносно, вышла за тебя замуж? И это при том, что она безумно любила Захара. Так любила, что убила, потому что не могла представить себе его с другой женщиной. Я лично очень хорошо понимаю ее. Но не оправдываю, разумеется… Уж не шантажировал ли ты ее, а, Борис?

Надо было видеть лицо Бориса в эту минуту. Глаза его налились кровью, лицо, особенно скулы, порозовело, кончик носа стал белым, а на лбу выступили капли пота.

– Да мы любили друг друга, – прохрипел он, ну совсем как в мелодраме. – Если бы она была жива, рассказала бы вам сама…

– Да вот почему-то не рассказала, – покачала я головой. – Ни словом, во-первых, не обмолвилась, что ты – родной брат Захара… Во-вторых, не познакомила.

– Может, ей просто неловко было, что она вышла замуж за брата мужа…

– А ловко было говорить, что она вышла замуж за первого встречного, который парковал свою машину в их дворе, что ты тот самый парень, который, увидев ее возле дома, влюбился с первого взгляда и стал преследовать ее, и что у тебя в их доме живет какой-то друг…

– Это она так сказала обо мне? – Видно было, что Борис растерян. – Надо же… То любовника восьмидесятилетнего выдумала, то меня в случайные прохожие записала… В том-то и дело, что она меня отлично знала, мы время от времени встречались, ведь я приходил в дом брата. Я уверен, что она никогда бы не вышла замуж за первого, как ты говоришь, встречного. Конечно, я не исключаю того факта, что я был привлекателен ей именно из-за своей внешней схожести с Захаром, но не видел в этом ничего плохого. Я тоже любил брата и рад был…

– …разделить с ним его жену, – усмехнулся Марк.

– Я понимаю, опошлить можно даже самые возвышенные отношения.

– Возвышенные, как ты сказал, отношения ну никак не предполагают такой мрачный финал, Борис, – сказал угрюмо Марк. Он снова занял позицию нападающего, за что я была ему несказанно благодарна. – Видимо, что-то сильно не устраивало твою жену, или же она, мне очень не хотелось бы это озвучивать… сошла с ума. Запуталась в своих отношениях с покойным мужем, с тобой, мужчиной, который каждый день, каждую минуту напоминал ей о Захаре, да и с Белкой у них отношения стали, я бы сказал, тяжелые… Беатрисс постоянно испытывала вину перед Беллой, старалась ей всячески угодить, барахталась, как зверек, попавший в силки, и чем больше она делала попыток к сближению, тем больше провоцировала эмоциональный взрыв, разве я не прав, Белла?

Я вспомнила, как недавно избила Беатрисс. В порыве злости. Не могла остановиться. Да, Марк был прав на все сто.

– Но я любила Беатрисс, – напомнила я им, двоим мужчинам, которым было трудно понять что-либо в нашей дружбе. – Борис, если бы я хотела причинить Беатрисс зло, разве я села бы вместо нее?

– Вот уж этого вообще никто не понимает… Думаю, что и Марк в первую голову. Ведь так, Марк?

Бедному Марку ничего не оставалось, как развести руками.

– Ты до сих пор полагаешь, что это я убила ее? – тоскливым голосом спросила я, смертельно уставшая и желавшая лишь одного – спать.

– Не знаю… Но у тебя был мотив, – твердил дуболобый Борис.

– Тебе так проще думать. Посадишь бедную Изабеллу в тюрьму и успокоишься. А настоящий убийца будет гулять под твоими окнами, пить за упокой души твоей безвременно ушедшей жены да посмеиваться над тем, как погибает в камере ни в чем не повинная Изабелла…

– А может, у них был один мужчина на двоих? Любовник?

Борис выдавал нам все новые и новые версии, придуманные за то время, что прошло с момента, как он узнал о смерти Беатрисс.

– А пошел ты к черту, – вдруг не выдержала я, поднялась с кресла. – Я хочу спать. Не скажу больше ни слова.

– Я тоже, – поддержал меня Марк.

– Какие же вы свиньи, у человека жена умерла, а они – спать! – осипшим голосом воскликнул Борис, и я увидела, как повлажнели его глаза.

Черт бы побрал этого парня – мне стало так жаль его, что я готова была предложить ему и свои – парочку-тройку – версии убийства Беатрисс… Но завтра, сказала я себе. Спокойно, Белка, тебе надо хорошенько выспаться, чтобы выглядеть утром свежей и отдохнувшей. Я просто физически почувствовала, как во мне просыпается наконец здоровый эгоизм. Хотя, возможно, это сработал инстинкт самосохранения.

– Я тебе больше скажу, – сказала я ему, потягиваясь, – мы с Марком приглашаем тебя на нашу свадьбу. Послезавтра.

– Вы – изверги.

Как ни странно, но голос его уже не звучал враждебно. Мы даже как будто подружились за время его ночного допроса. Нет бы Беатрисс представить нам своего мужа раньше, пришли бы с бутылочкой, посидели бы, как во времена, когда был жив Захар… Может, ты и осталась бы жива, моя Беатрисс?

Глава 21

Конечно, ему не оставалось ничего другого, как оставить нас в покое. Вот только вопрос – надолго ли? Борис уехал со всей своей пышной и, я полагаю, сонной свитой, стадом рычащих и хлопающих дверями авто и куском льда в сердце. Как просто хотел он решить все свои проблемы за счет нас с Марком. Взвалить такое тяжкое по всем статьям преступление, как убийство Беатрисс. Мы с Марком, подкинув в камин дров, растянулись на диване, укрывшись двумя толстыми пледами. Прижались друг к другу, и я подумала в который уже раз, что Борис прав в одном – ну не могла Беатрисс вот так просто взять и застрелиться… Или ее заставили, или просто убили. Неужели у нее действительно был тайный любовник, который так и не смог смириться с тем, что она предпочла ему Захара-2? Второго по счету Захара с такими же, как и у первого, большими руками, кудрявыми волосами и крупным телом. Кто этот мальчик? Я была уверена, что будь у Беатрисс любовник, то непременно моложе ее, горячее и безумнее всех, кто был у нее до Захара. Кто он? Где она его нашла? И почему она вышла замуж не за него, а за Бориса? Вот бы мне пробраться к ней домой и поискать какие-нибудь записки, письма, подержать в руках реальные вещи, подтверждающие тот факт, что у нее действительно был любовник. Но как? Разве Борис пустит меня? Хотя я не исключала того, что он сам всю ночь будет искать нечто подобное в комнате Беатрисс, искать, обливаясь слезами и скрежеща губами от бессилия перед ее смертью… Да, он богат и многое может, но только не воскресить свою жену.

Что мог подарить Беатрисс ее любовник? Какую-нибудь золотую вещицу? Пожалуй. Но помнит ли Борис все ее драгоценности? Он что, рылся в ее шкатулках после женитьбы? Это на него не похоже. В браке с Захаром Беатрисс успела пополнить свой золотой запас настолько, что и сама, пожалуй, не помнила, сколько всего хранится у нее в малахитовом сундучке, серебряной шкатулке, коробке из-под шоколада, хрустальном красном шаре, жестянке из-под английского чая и многочисленных ящичках ее старинного бюро.

Доказательством того, что у нее был любовник, может послужить классическое любовное письмо; записка (несколько слов, написанных в величайшей спешке с указанием места и времени встречи, а в конце – пылкий торопливый поцелуй); фляжка возлюбленного с остатками коньяка, засунутая (случайно!) под подушку Бориса; «случайно» оброненный и залетевший под кровать какой-нибудь мужской документ (прошлогодние водительские права, к примеру!); повесившийся с горя – по случаю нового замужества Беатрисс – галстук молодого любовника на вешалке в передней… Другими словами, этой ночью Борис должен был искать такие неожиданные предметы, не имеющие отношения ни к Беатрисс, ни к нему самому, а именно к постороннему (это еще как сказать!) мужчине, который изо всех сил пытался спровоцировать разрыв, разлад, развод, подкидывая с редким для мужчин усердием улики…

Я засыпала, уткнувшись в плечо Марка, представляя себе любовника Беатрисс. Каким он должен быть? Нежным, белокурым, инфантильным, нервным, эгоистичным, болезненно ревнивым, способным на убийство? Или брутальным самцом, хамоватым и грубоватым, глуповатым и физически сильным, давящим на хрупкую Беатрисс и способным довести ее до самоубийства под действием угроз? Я, много лет знавшая ее, не смогла ответить себе на этот, казалось бы, простой вопрос.

– Знаешь, – пробормотала я прямо в ухо Марка, – а я ведь была сегодня у Беатрисс… в морге… Она лежит там, такая красивая, ее еще не вскрывали… Марк, мне не верится, что ее уже нет в живых. А ведь я не сказала ей самого главного…

– Белла, хватит болтать, давай спать. – Марк сгреб меня в охапку и прижал к себе так, чтобы я случайно не выскользнула из его рук и не провалилась в очередной кошмар.

– Нет, правда, Марк, я и тебе не сказала, потому что не была уверена… не представляю, как бы она отреагировала, наверное, разволновалась бы…

– Ты о чем, Белла? – Я почувствовала, что он поднял голову, напрягся.

– Я беременна, Марк.

Он с силой схватил меня, как будто я ему только что сказала, что ухожу от него, вцепился в меня мертвой хваткой.

– Больше я не позволю тебе встречаться с этим кретином, – сказал он встревоженным голосом. – Нашел крайнюю… Завтра поедем в Москву, сначала хорошенько поедим где-нибудь, ты у меня и так вон какая худющая, а потом я отвезу тебя домой, и ты никому, слышишь, никому не откроешь дверь. Если бы ты знала, как я ждал этого дня… Я сам встречусь с прокурором, попрошу, чтобы нас оставили в покое. А после свадьбы поедем с тобой отдыхать. Тебе просто необходимо восстановиться. И еще, Белла, может, это покажется тебе кощунственным, но я в какой-то мере даже рад, что твоя Беатрисс исчезла из твоей жизни. Я понимаю, так говорить жестоко, лучше бы она уехала куда-нибудь подальше, не умирала, это конечно… И все равно – от нее были только одни неприятности.

Марк был в своем репертуаре. Не особенно-то церемонился. Хотя в душе, я это отлично знала, он относился к Беатрисс как к сложному ребенку. С нежностью, которую боялся выказать. Поэтому я простила ему эти слова.

Весь следующий день я провела дома одна. Приводила себя в порядок, созванивалась с парикмахершей, маникюршей, словом, как и все молодые женщины, готовилась к свадьбе. Пару раз всплакнула, примеряя платья, к которым приложила свою руку моя покойная подруга, вспомнила многое из нашей с ней веселой студенческой жизни, опять же – Захара…

Беатрисс, не поминай меня лихом там, куда ты мчишься навстречу своему обожаемому Захару. Вы непременно встретитесь. И ты, Захар, прости меня за то, что не доверилась тебе в тот вечер. Знай, я жалею об этом.

Переделав все свои дела, я немного поспала, посмотрела телевизор, словом, промаялась, время от времени наведываясь на кухню и перекусывая на ходу. Время текло медленно, как загустевший мед, и к концу дня я устала от безделья. Марк звонил мне часто, справлялся о моем самочувствии, старался говорить бодрым голосом, но я-то понимала, что у него неприятности – клиент треплет нервы за то, что по вине адвоката было перенесено судебное заседание, от которого наверняка зависело многое в его жизни…

…Часто представляла себе похороны Беатрисс и подумала о том, что если у нее был любовник, то он непременно появится на кладбище… Убийца он или нет – все равно. И может такое случиться, что он не выдержит, бросится к гробу и разрыдается на холодной груди своей возлюбленной… А может, и не придет. Напьется где-нибудь и будет искать утешения в объятиях ласковой шлюхи.

Как ни странно, но меня никто из вражеского лагеря не тревожил – ни следователь, ни Борис Пожаров. Я не верила, что на этом их приставания ко мне закончились, нет, они взяли тайм-аут, вернее, предоставили мне возможность почистить перышки и выйти наконец замуж за Марка, но улететь в Грецию нам вряд ли удастся. Задержат прямо в аэропорту, накинутся и порвут на части. И все это из-за моей ненормальной любви к Беатрисс. За то, что я в своих заблуждениях относительно ее душевных качеств зашла настолько далеко, что потеряла ее из виду и любила лишь внешнюю, роскошную оболочку, не замечая тех перемен, которые происходили в ней и безжалостно превращали ее из красивого, доброго и нежного подростка в эгоистичную, лицемерную, завистливую, расчетливую и лживую женщину.

Ты прости меня, Беатрисс, за эти слова, но это чистая правда. Будь ты другой, разве свела бы меня судьба с веселой надзирательницей? Или отрезала бы я свои густые рыжие волосы?

Не знаю почему, моя дорогая подруга, я вспомнила момент, когда под острыми ножницами Наташи, моей соседки по камере (мастер-парикмахер с международными дипломами, получившая шесть лет за убийство своего сожителя, стригла сокамерниц за блок сигарет и делала маникюр за бутылку пива или палку колбасы; удивительно, кто мог позволить ей пронести ножницы и профессиональный маникюрный набор в камеру, разве что та веселая надзирательница, два раза в месяц пользующаяся услугами Наташи и экономившая при этом немалые деньги, которые тратились на выпивку и дорогие сорочки для своего молодого любовника), волосы мои, тяжелые толстые золотые пряди, с сухим стуком падали на грязный пол камеры, а все мои товарки, наблюдавшие эту сцену, готовы были разрыдаться при этом… Убивали мужей, любовников, соперниц – так не плакали, а вот волос моих им было жалко до слез. Нежные сердца были у моих убийц.

Утром мои волосы уложат в простую, как мы и договаривались с Беатрисс, прическу, подкрутив концы и заправив их за уши, оставив открытым лоб.

Первый день мою голову будет украшать шапочка – произведение искусства, роскошная штучка, от которой я была в восторге и которую постоянно примеряла. На второй день все внимание гостей будет приковано к бриллиантовому колье, подаренному мне Беатрисс. Поэтому и прическа будет простой, да и платье цвета шампанского послужит лишь фоном…

Я вертела в руках голубую коробку с бриллиантами, не в силах поверить, что Беатрисс так расщедрилась. Бедняжка, она уже и не знала, что мне подарить, лишь бы я простила ее. Беатрисс, я забираю назад все те дурные слова о тебе, которые только что сказала в запальчивости. Слава тебе, господи, в тебе не угасло чувство вины…

Перед приходом Марка я смыла с волос бальзам, подсушила их, переоделась и теперь сидела в чистой кухне, залитой светом закатного солнца, и раскладывала пасьянс. Скользя взглядом по нарядно одетым дамам, напыщенным королям и нахальным усатым мальчикам-валетам, я была мысленно с Марком и нашим будущим ребенком. Я была почти счастлива…

Потом позвонил Марк и сказал, что задержится, чтобы я ужинала без него, он приедет не раньше одиннадцати.

Глава 22

Я снова принялась слоняться по квартире. И чем темнее становились окна, чем смуглее блики угасавшего солнца на стенах, тем мне становилось тоскливее на душе, и картинка с мертвой Беатрисс на столе в морге, как застрявший в проекционном аппарате слайд, мерцала зловещим мертвенным светом.

Аппетит, который не изменял мне весь день (я только одних бутербродов съела десяток!), пропал. Меня снова тошнило. В такие минуты меньше всего думается о ребенке.

Чтобы отвлечься, решила снова надеть на себя подвенечное платье. Подумалось вдруг: а почему это я должна надеть колье, самое красивое украшение, что у меня было, на второй день, а не на первый? Когда мы с Беатрисс обсуждали мои наряды, разве могла я предположить, что потеряю свою подругу и меня заподозрят в ее убийстве? Так что, милочка, сказала я сама себе, второго дня может и не быть. Надевай-ка колье в первый день, покажи бриллианты, ослепи всех важных гостей, удиви, пусть и Марк полюбуется, какая у него красавица-жена. А вот шапочку можно попридержать до лучших времен. Хотя… А почему бы не надеть и шапочку и колье? Для невесты не вычурно. Я решила примерить еще раз прозрачное, из пышной, воздушной материи платье, надела его, потом нацепила шапочку и наконец открыла голубую коробку. От катящегося в ночь малинового солнечного шара и бриллианты засверкали бордовыми, оранжево-пунцовыми, рубиновыми, остро-фиолетовыми, густо-синими и слепяще-золотыми лучами… Если бы бриллианты могли пахнуть, это был бы сложный, пряный, необычайно свежий, бодрящий и одновременно опьяняющий аромат, отдающий кровью…

…Я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Это была не жертвенная и суетливая, готовая на все подруга Беатрисс Белка, а ослепительная, любимая мужчиной, а оттого и сильная, уверенная в себе золотоволосая кареглазая красавица Изабелла… Судьба так распорядилась, что Беатрисс не должна была увидеть меня такой. Сердце ее не выдержало бы – разорвалось. Ей следовало для этого умереть.

Я торопливо, словно боясь, что меня застанут в таком неприлично роскошном виде, разделась, повесила платье на плечики в гардероб, сняла бриллианты и вдруг подумала о том, что не хватает серег. «Серьги чуть позже, всему свое время…» – вспомнила я слова Беатрисс, и что-то нехорошее шевельнулось под сердцем. Что она имела в виду? Я хорошо знала Беатрисс, она не такая, чтобы забыть о паре бриллиантовых сережек. Она знала, что не придет на свадьбу. Неужели собиралась подарить их мне за день до бракосочетания? Но и в этом не было никакого смысла. И еще. Серьги должны были подходить к этому колье. Безусловно, это был комплект. Тогда куда же она подевала серьги? Неужели носила сама?

Я снова открыла голубую бархатную коробку, устланную белым атласом, и внимательно присмотрелась к углублениям в нем. Ну да, так и есть, вот они – следы пребывания там серег! Я приподняла пальцами шелковую плотную ткань, потянула, и верхняя часть прямоугольного футляра сдвинулась с места, открыв взгляду двойное дно (ай да Беатрисс, ты не можешь и дня прожить, чтобы не удивить, и здесь оставила еще одну тайну! Теперь ты понимаешь, почему я так любила тебя?!), где лежал белый конверт с двумя выпуклостями. Там были сережки. Не обиделась, значит, моя подруга, что я не пригласила ее на свадьбу, просто решила меня немного подурачить, потомить, прежде чем показать мне сережки. Я уверена, Беатрисс, ты хотела мне позвонить вечером, за несколько часов до свадьбы, и, хохоча в трубку, намекнуть, взгляни, мол, дурочка, внутрь футляра, может, и найдешь чего…

Не такая я и дурочка, Беатрисс.

Я открыла конверт, вытряхнула сережки и закрыла глаза. Боже ты мой! Под сережками было письмо. Беатрисс, если бы только знала, как я стала бояться твоих писем!

Еще одно объяснение, почему ты не сможешь прийти ко мне на свадьбу, как не сможешь ни проснуться утром, ни расчесать свои стриженые черные волосы, ни взглянуть на себя в зеркало зелеными глазами, ни поцеловать копию Захара, ни позвонить мне, ни покурить вместе со своим восьмидесятилетним соседом-«любовником», сидя на жесткой шкуре зебры?..

«Белка, я рада, что ты нашла эти сережки. Скажи, они прелесть, напоминают ландыши. Это мой подарок тебе, моя самая близкая и дорогая подруга. Да, у меня не было подруг дороже. У меня вообще никогда не было подруг, кроме тебя. И я люблю тебя, моя ласковая, умная и заботливая сестра. Можно, я буду так тебя называть?»

Я вспотела, пока читала эти строки. Многообещающее начало, ничего не скажешь.

«…Ты хочешь знать всю правду? Так слушай. Дорогая моя, бесценная Белка, если бы ты знала, как я обрадовалась, когда узнала, что ты не беременна от Марка. Это развязало мне руки окончательно. Пойми, теперь, когда ты держишь в руках и колье и сережки, ты должна понять, что такие подарки людям не дарят просто так. Все это стоит денег, и больших. Ты не подозреваешь, моя преданная дурочка, что я купила у тебя Марка. Вот только что, в ту секунду, когда ты взяла своими нежными пальчиками эти чудесные ландыши. Даже если Марк сейчас дома и ест приготовленное тобой рагу или суп, знай: он уже мой и ты не имеешь права даже говорить с ним, не то чтобы дотронуться до него.

Хотя ты и раньше, наверное, догадывалась, что он всегда был моим. Я и оставалась с тобой, не рвала наши отношения только из-за Марка. Он всегда переживал за тебя, что ты останешься одна, что лишишься не только его, но и меня…

Мы с ним – с первой минуты знакомства. Не удивляйся. Захар был моим первым мужем, Марк – вторым. Захар ничего не знал, он бы не простил, и я потеряла бы его. Мне же нужны были оба. Я должна была быть любима этими мужчинами, и я заполучила их…»

Письмо выскользнуло из моих рук и полетело в бездну… Последний закатный луч коснулся «ландышей» и превратил их в две капли крови. В квартире было нестерпимо тихо. Я вдруг физически почувствовала необратимую потерю – Марк уже не вернется…

Не помню, как подняла письмо. Буквы расплывались перед глазами, я уже плохо соображала.

«…Ты морочила голову Марку, тебе казалось, что вы с ним играете в доставляющую вам обоим острое наслаждение игру, чем удивляли нас с Захаром. На самом же деле Марк просто боялся бросить тебя, боялся, что ты сотворишь что-то с собой, он всегда относился к тебе с непонятной для меня жалостью. Он не хотел тебя, моя маленькая рыжая Белка. А как сказать тебе об этом – не знал. Хотя я и давала ему великое множество советов. Ты боялась, что он изменяет тебе с какой-нибудь темпераментной соседкой или со своей смазливой секретаршей, а он хотел только меня.

Я водила тебя и Захара, вас обоих, таких смешных, за нос со своим бесплодием, рассказывала невероятное количество баек, а вы и верили. На самом же деле я ждала подходящего случая, чтобы соединиться с Марком, чтобы родить ребенка именно от него. А уже потом от Захара. У меня было бы два сына, от обоих моих мужей. Почему, спросишь ты, сначала от Марка? Да потому, моя милая сестрица, что он пока еще не был моим до конца, и я чувствовала это. Он должен был бросить тебя окончательно, забыть, чтобы я смогла сделать то, что задумала. Это мои желания, а я, как ты знаешь, всегда получаю то, что хочу. Надо только уметь ждать».

Я посмотрела на часы. Стрелка приближалась к девяти.

«…Когда ты вышла из тюрьмы (не представляю, откуда взялся этот идиот, который взял всю вину за убийство Захара на себя и тем самым спас тебя), Марк сказал мне, что первым делом позаботится о твоем здоровье. Что пообещает жениться. Что будет назначен день свадьбы. Ты убила моего мужа, Захара, я же не могла оставаться без Марка. Больше того, я вышла замуж за родного брата Захара, чтобы он постоянно напоминал мне о первом муже. Вот и получалось, что у меня снова два мужа. Борис согласился, чтобы я называла его Захаром. Он согласился бы на все, лишь бы быть со мной.

Марк дома? Смотрит телевизор или читает газету? Подойди к нему и спроси, пригласил ли он гостей, заказал ли ресторан? И ты увидишь страх в его глазах. Он очень боится за тебя, моя маленькая Белка. Ты наденешь завтра утром белое платье, дурацкую шапку, поверь, ты будешь выглядеть во всем этом как пугало и будешь ждать, когда за тобой заедет лимузин и Марк повезет тебя в загс или в церковь. Знай, никто не приедет. Ты будешь ждать до самого вечера, а потом и еще тысячу лет. Как же хорошо, что ты читаешь сейчас это письмо и бедному Марку не придется с тобой объясняться. Послушайся моего совета. Собери чемоданы, упакуй бриллианты и поезжай к себе, у тебя же есть своя квартира. И, очень тебя прошу, оставь нас в покое…

А теперь самое главное. У нас с Марком будет ребенок. Это уже точно, я сделала анализы. Так что он теперь полностью мой. Ты не представляешь себе, как он ждал этого. И мы будем жить вдвоем. Время от времени будем приглашать Бориса, он заменит мне Захара. У нас будет теплая, веселая компания. Я прощаю тебя, моя дорогая подруга, прощаю тебе все то зло, что ты причинила мне. Прощаю смерть моего мужа Захара. Я понимаю тебя, потому что знаю, как ты любила его и как не могла больше вынести того, что он мой, а не твой муж…

Письмо путаное. Но ты, которая знаешь меня лучше других, поймешь, что я хотела тебе сказать. Деньги у тебя теперь есть, Марк щедрый мужчина, поезжай куда-нибудь, отдохни, найди себе другого и выходи замуж. Пока молода, пока волосы твои горят золотом, а глаза источают янтарный блеск. У тебя нежно-розовый природный румянец, точеная фигурка – предмет моей белой зависти, дивная маленькая грудь, стройные бедра… Как бы я хотела побыть хотя бы немного тобой…

Вот и все. Целую тебя.

Не поминай лихом.

Твоя Беатрисс».

Глава 23

Теперь я точно знала, кто убил Беатрисс.

Я позвонила Борису. Попросила срочно приехать.

– Что случилось, Белла? – спросил он меня участливым тоном, как если бы мы были с ним на дружеской ноге. Ни раздражения, ни злости, ни желания схватить меня и упечь в тюрьму не почувствовала я в его голосе. Разве что усталость.

– Борис, я знаю, кто убил Беатрисс, – сказала я тихо и прислушалась к звукам в трубке. Какое-то движение, тихий сдавленный стон и вздох. Вот бы узнать, что он подумал в ту минуту.

– Вот как? И ты можешь назвать мне имя этого человека?

– Разумеется. Но в ответ на одну услугу.

– Слушаю, – голос его взлетел высоко, верно, нервы сдали. Он затаил дыхание. Вообще перестал дышать.

– Ты должен показать мне подлинник или ксерокопию результатов вскрытия тела твоей жены.

Пауза. Потом сухо:

– Без проблем. Могу привезти прямо сейчас. Это так важно?

– Да. – Я тоже обошлась коротким ответом.

– Буду в течение часа. У меня к тебе, кстати, тоже есть одно маленькое дело.

Я отключила телефон и какое-то время сидела с письмом Беатрисс в руках. Сейчас все разрешится. Все встанет на свои места.

Голубая бархатная коробка лежала на столе рядом с потухшими в сумерках бриллиантами. Рядом я положила письмо Беатрисс, потом принесла еще одно. Разложила все на столе, как считала нужным.

Достала с антресоли чемодан, бросила его на пол в спальне и принялась аккуратно укладывать туда свои вещи. Сердце мое стучало медленно, грозя и вовсе остановиться. Под левой лопаткой закололо, потом боль переместилась в грудину. Снова затошнило. В сущности, мне не надо было очень уж много вещей. Белье, свитер, зубная щетка, ручка, блокнот… И еще поесть. На кухне я приготовила себе бутерброды, вскипятила воду и заварила в термосе чай. И никаких записок, писем, упреков. Все предельно просто. Я даже пожалела, что попросила Бориса привезти результаты вскрытия тела Беатрисс. Разве что ради любопытства…

Когда он позвонил, меня заколотило. Я едва доплелась до двери и открыла ее. Вид у Бориса был хмурый. От него сильно пахло одеколоном – молодой человек только что побрился; мой звонок, видимо, застал его врасплох, когда он, небритый и запущенный, упивался своим горем, уткнувшись в ночную сорочку Беатрисс и вдыхая начавший уже выветриваться запах своей любимой жены… Я так себе это отчетливо представила, что испытала чувство, похожее на стыд, как если бы на самом деле подсмотрела эту интимнейшую картину из жизни молодого вдовца. Беатрисс бы умерла со смеху, если бы увидела Бориса в эту минуту. Дьяволица Беатрисс.

– Вот. – Борис протянул мне папку с документами.

– Входи. Кофе хочешь?

– Валяй.

От этого «валяй» мне стало и вовсе не по себе. Закадычные друзья. Друг семьи. Свой парень. И тени не осталось от того Бориса Пожарова, что грозил мне ночью всеми карами за то, что я пристрелила его женушку.

Зажав под мышкой папку, я отправилась на кухню, по дороге прикрыв дверь спальни, где на ковре стоял уже упакованный и запертый на замок чемодан. Позвала гостя за собой. Слышала, как он разувается, пыхтит. Мальчишка. Беатрисс, что ты сделала с ним? Что за удовольствие издеваться над людьми, которые так преданы тебе?

Пока шумел электрический чайник, разогревая воду для кофе, я раскрыла папку и быстро пробежала глазами документы в поисках интересующей меня информации. Отыскав в сложном, полном медицинских терминов тексте эксперта слово, которого я боялась больше всего, я отшвырнула от себя листы, как если бы они были заражены опасной инфекцией. Даже Борис вздрогнул. Удивился одним взглядом, но ничего не спросил.

– Борис, это я застрелила ее, – сказала я, не отрывая глаз от его лица. – Я. И я готова все написать, как было. Можешь звонить следователю, кому угодно…

– Как это – ты? – Брови Бориса взлетели вверх, по лицу его было нетрудно догадаться, что такого поворота дела он не ожидал. Он не был готов к тому, что убийцу Беатрисс ему выдадут прямо сейчас, на блюдечке. – Изабелла, не дури.

Меня уже который раз поразил тот свойский, дружеский тон, который сохранился у Бориса даже в тот момент, когда я призналась ему в убийстве! Откуда ему взяться? Подумалось, что Борис мог быть знаком со мной заочно, из разговоров с братом…

– Ты издеваешься надо мной? – Он смотрел на меня, не в силах понять, серьезно я говорю или задумала что-то, о чем он не догадывается.

– Борис, той ночью я действительно отказалась ехать вместе с ней к вам домой, я попросила остановить машину и вернулась. Но потом поняла, что должна непременно быть рядом с ней. Я боялась за нее. Приехала, позвонила. Она долго не открывала, а когда открыла, это была уже не та Беатрисс, которую я так любила. Я видела перед собой больного человека. Сумасшедшую женщину. В руке у нее был пистолет. Она сказала мне, что любит Марка, что у нее с ним связь. Что она ждет от него ребенка. И что я, наконец, единственное препятствие. Захара-то она уже убрала. Она хотела застрелить меня, но я бросилась на нее, повалила на пол, мы боролись. И когда прозвучал выстрел, я не была уверена, что пуля вошла не в меня. Мы обе были невменяемы. Мы, любившие друг друга больше всех на свете, потеряли рассудок. Но она люто возненавидела меня. Я же боролась за свою жизнь. Когда я поднялась с пола, то увидела, что Беатрисс мертва. Я протерла полой ее пеньюара пистолет и вложила ей в руку. Вот и вся, собственно, история. Понимаешь, завтра я выхожу замуж за Марка, но мне бы не хотелось ломать ему жизнь. Он еще слишком молод, чтобы клясться мне в вечной любви и верности, я не хочу связывать его. Я так решила, поэтому и позвонила тебе. Собралась. Пойдем, я покажу тебе кое-что…

Борис с убитым видом пошел за мной в спальню. Я показала ему голубую коробку, открыла ее, и он увидел бриллианты.

– Это – подарок Беатрисс. Мы сейчас с тобой уедем, видишь, я приготовила даже чемодан с вещами на первое время, а ты скажешь потом Марку, он сегодня задерживается, чтобы он продал этот набор, деньги никогда не помешают, я хочу, чтобы он снова защищал меня, но только на этот раз ему придется действительно поработать как следует, потому что это на самом деле я убила Беатрисс… И ему надо будет доказать, что я защищалась. Свое же признание я напишу хоть сейчас… Но мне не хотелось бы, чтобы Марк застал нас здесь…

– Белла, скажи, что ты все это придумала! – воскликнул потрясенный Пожаров. – Ты не могла убить ее, не могла…

– Но ты же сам не так давно обвинял меня в этом, – пожала я плечами.

– Потому что узнал, что вы мотались вместе на машине ночью, а потом ее нашли мертвой… Я был сам не свой. Да и Марк вел себя вызывающе, не хотел даже пускать к себе, пришлось применить силу.

– Нам надо уходить, говорю же, не хочу встречаться с Марком. У меня нет сил делать еще одно признание. Куда хочешь меня отвези, пожалуйста…

Я из последних сил сдерживала слезы, даже стиснула зубы, потому что перед моими глазами все еще висело белое облако подвенечного платья. Мне было до слез жалко себя. Я добровольно шла в тюрьму, потому что после письма Беатрисс (более оригинального подарка к свадьбе подруги невозможно и представить!), будь она жива, я бы застрелила ее, отравила, задушила собственными руками… Такой человек не должен жить. Прочтя письмо до конца, я моментально вынесла ей приговор. И пожалела, что вместо меня роль палача взял на себя другой. Спасибо ему. Только зачем кого-то искать, когда есть я, желавшая назваться ее убийцей? Какой смысл тратить силы, время и деньги на поиски фантома? Я хотела выступить на суде и рассказать всем, какая ты на самом деле, Беатрисс, моя подружка… Кроме того, мне нечего было терять. Все, что у меня было, – я уже потеряла. Дружбу Беатрисс, Захара и, самое главное, любовь Марка. Я должна поблагодарить Беатрисс за то, что она подготовила меня к тому, что никакой свадьбы не будет. И, даже если Марк и передумал, поскольку его беременная возлюбленная (вскрытие показало наличие трехмесячного плода) умерла, и решил все же жениться на мне, то мне-то этот брак зачем? Я любила Марка и была уверена, что и он тоже любит меня. Теперь все эти слова казались мне вырезанными из картона – легкие, сухие, с острыми краями…

– Ну, чего стоишь, – завывала я, уже схватившись за его рукав обеими руками и повиснув на нем, – вези меня к следователю, прокурору, к самому дьяволу… Я не хочу, не могу видеть его!

– Белла, у тебя истерика, прошу тебя, успокойся. Мне кажется, я понимаю, что происходит… У тебя шок, во всем виноват я со своим дурацким обвинением. Меня и Марк предупреждал, что у тебя проблемы со здоровьем, что ты вся на нервах, что у вас завтра свадьба, он просил меня, чтобы я не звонил тебе, чтобы попросил следователя, чтобы и он вас не тревожил… Успокойся, возьми себя в руки и прости меня. Я знаю, что ты никого не убивала, что ты любила Берту, ну же! – Он поднял мое лицо и поцеловал в мокрые щеки. – Успокойся, иначе мне придется приводить тебя в чувство пощечинами.

Я захлебывалась слезами, содрогаясь всем телом. Все разрушилось в этот вечер, все, ну просто абсолютно все, и я не то что не хотела оставаться на свободе, я не хотела жить…

Помнится, я что-то кричала об этом, рвалась к двери, хваталась за чемодан, но Борис крепко держал меня в своих руках.

Меня привел в чувство звонок в дверь.

– Ну вот, наконец-то Марк пришел! – с облегчением воскликнул Борис, словно точно знал, что звонит именно Марк. Да, он никогда, когда я была дома, не открывал дверь своими ключами, Марку хотелось, чтобы ему открывала я. Борис сказал это таким будничным тоном, что мне снова захотелось плакать. Конечно. А почему бы ему и не предположить, что это Марк, хотя я-то знаю, что это не он, что он больше никогда не придет, а уж тем более сегодня, накануне нашей свадьбы… По сценарию, написанному Беатрисс, он должен был исчезнуть из моей жизни. Навсегда.

Борис открыл дверь. Марк, увидев его, побледнел.

Глава 24

– Белла! – крикнул мне Марк из-за Бориса. – Ты зачем ему открыла? – И теперь уже обращаясь к самому Борису: – Ну что же ты? Обещал ведь!

Столько драматизма и горечи было в его словах, что я немного опешила. Между тем Марк бросился ко мне и прижал так, как прижимал меня до письма Беатрисс… Наваждение продолжалось. Мы снова играли с ним в сложную, невыносимую уже для меня игру в любовь.

– Белла, ты плачешь? Что случилось? Что сказал тебе этот человек?

Он старался не смотреть на Бориса. Будь он физически посильнее, набросился бы на незваного гостя и набил бы ему морду, но, помня, видимо, о вчерашней недолгой борьбе с ним, закончившейся разбитым носом, просто делал вид, что его нет рядом.

– Ты меня не так понял, старик, – виноватым тоном произнес Борис. – Я приехал сюда по делу, но не по той причине, что вчера… Берта оставила конверт для Беллы…

У меня сразу слезы высохли. Еще одно послание?

– Как это конверт? Что это – посмертная записка? – спросил Марк растерянным голосом.

– Если бы… – вздохнул Борис. – Нет. Просто я знал, что она собирает деньги для Беллы и складывает вот в этот конверт. Здесь и написано на нем: «Белке», видите? Думаю, она определила сумму, которую должна выплатить тебе… – Он смотрел на меня с таким видом, будто я несколько минут тому назад не признавалась ему в том, что убила Беатрисс. – За все то, что ты вытерпела по ее вине.

Но я-то отлично понимала, о каких деньгах идет речь. Они – Марк и Беатрисс – откупались от меня. Они собирались бросить меня, предварительно разорвав на клочки…

Марк, взяв у Бориса конверт, протянул его мне. Я приняла его так, словно внутри его заложена взрывчатка. Приоткрыла его и увидела там пачку потрепанных евро. Меня в это время мало интересовала сумма…

– Вот, собственно, и все, – сказал Борис, не сводя с меня взгляда. Потом, словно очнувшись, добавил: – Хотя нет, не все. У вас же, ребята, завтра свадьба. Понятно, что меня не будет, об этом и говорить нечего. Но я тоже приготовил вам подарок. От нас с Бертой.

Он достал из кармана черную бархатную коробку, открыл ее (руки его дрожали, он едва справился с крохотным замком), и мы увидели часы. Пару наручных часов – мужские и женские. Из желтого металла, стильные, украшенные камнями, с массивными браслетами.

– Пусть время работает на вас.

С этими словами он обменялся с Марком быстрым рукопожатием, затем как-то неловко, как мальчик, которому предложили поцеловать свою кузину, а он еще ни разу никого не целовал, клюнул меня, судорожно вздохнув, в щеку и ушел. В каждом его движении сквозила вина.

Марк увидел брошенный на полу чемодан (Борис так и не позволил мне взять его в руки, он лежал на боку так, словно дремал перед дальней дорогой). В его глазах застыл немой вопрос: куда это мы собрались?

– Понимаешь, – вспыхнула я, видя перед собой прежнего, любящего Марка и тем не менее намереваясь ему солгать, – он позвонил, сказал, что у него дело ко мне, вот у меня и сдали нервы… Я поняла, что за мной едут. Собралась…

– Понятно. А как же наш уговор, что ты никому не будешь открывать? Да мало ли кто тебе позвонит?

– Марк, подожди, не ругай меня… Хватит. Я и так устала. Давай лучше спокойно поужинаем и ляжем спать. Разве ты не видишь, в каком я состоянии?

Мне удалось урезонить его. Он даже успокоился под действием моих слов.

– Да, ты права, Белла, прости. И за то, что я задержался, тоже прости. И за то, что выпил…

А я даже не почувствовала. Марк выпил. С клиентом, надо полагать.

– У тебя все в порядке? – спросила я так, словно наши главные проблемы были связаны с его профессиональными делами. Словно не было запрятанных в конверте «ландышей» и ядовитого письма Беатрисс. Сама не понимаю, как же мне удавалось так контролировать себя, свои слова, поступки, жесты… Ведь мне хотелось тогда бросить письмо Беатрисс ему в лицо и сказать, что самое время вызвать такси и проводить меня домой. Что ему не стоит так напрягаться из-за меня и делать вид, что завтра состоится наша свадьба. С другой стороны, а почему бы ему самому не испить эту чашу с отравой до самого дна? Я терпеливая, дождусь до завтра, надену платье, встречу парикмахершу и даже выпью с ней пару чашек кофе… А потом сяду у окна и стану ждать лимузин. Сколько понадобится. Пока паутиной не зарасту.

– Знаешь, бог с ним, с этим Борисом, к тому же видишь, какой он нам подарок приготовил… Ты что-то говорила про ужин? Что у нас на ужин? – Он ласково ущипнул меня за щеку.

– Двадцать пять бутербродов и бульон, – улыбнулась я непослушными губами.

– А если серьезно?

– Один половник рассольника и немного мясного салата.

– Отлично!

Я смотрела на Марка и удивлялась тому, как может человек быть таким лицемерным и вести себя так, словно ничего не происходит? Я вдруг вспомнила, что Марк своим приходом помешал мне задать Борису вопрос: знает ли он, что его жена была беременна? Ведь наверняка он просматривал заключение экспертизы, да и сам следователь или эксперт должны были поставить его в известность. Да, безусловно, знал, решила я. И думает, бедняга, что ребенок от него. Поэтому и переживает еще больше, и боль его двойная – он потерял и жену и ребенка! Беатрисс продолжает терзать его и после смерти.

Мне очень хотелось рассказать Марку про письмо. Все в подробностях, как другу, как мужу, как любимому человеку, пожаловаться ему на Беатрисс… Но как, если передо мной сидел один из главных персонажей этой мелодрамы? Один из главных злодеев? Мне не верилось… Может, поэтому я как ни в чем не бывало накормила его, даже составила ему компанию, достав из чемодана бутерброды и термос с чаем. Увидев это, Марк даже расхохотался. А почему бы ему и не посмеяться, тем более что он уже был навеселе?

– Ты основательно подготовилась, моя милая, – сказал он, доставая из шкафа бутылку с коньяком и наливая полную рюмку, – даже бутерброды взяла. Ну ты, мать, даешь!

– Тебе смешно, Марк? – прошептала я, во все глаза глядя на его лицо и пытаясь прочесть там всю правду.

– Нет, что ты, я просто пошутил. Извини, если обидел тебя. Но ты сама виновата, зачем ему дверь открыла?

– А если бы он приехал не один, а с бравыми ребятами из прокуратуры или вообще привез бы с собой группу захвата?

Я тоже шутила грубо, меня мутило от этой темы.

И тут только я поняла, какое же мерзкое чувство жило во мне с тех самых пор, как я прочла письмо Беатрисс и поняла, что Марк собирается бросить меня тоже беременную. И зачем я только сказала ему об этом? Но, с другой стороны, разве могла я молчать, когда мы с ним вместе ждали этого и хотели… Может, Марк догадался, что Беатрисс забеременела не от него, а от Бориса, и переметнулся снова ко мне? Нет-нет. Я сказала ему о своей беременности уже после смерти его Берты.

Как же так могло случиться, что память изменила мне, на несколько часов вырвав из сознания собственную беременность? Разве стала бы я звонить Борису и трепать нам обоим нервы, если бы помнила о своем положении? Хотя… Если бы вспомнила, то сотворила бы и еще одну глупость – позвонила бы знакомому врачу и договорилась об аборте. Какое зло худшее? Нет, я никогда не стану убивать ребенка, даже если пойму, что Марк не любит меня. Малыш здесь ни при чем. И в тюрьму не сяду. Ни при каких обстоятельствах. Теперь у меня есть деньги и бриллианты – если Марк откажется защищать меня, я найму другого адвоката. Но до этого дело дойдет лишь в том случае, если Борис поверил мне… Или, что самое ужасное, записал мое признание на диктофон… Но в это верилось с трудом. Хотя в тот момент, когда я говорила ему о том, что вынуждена была застрелить Беатрисс, я и сама верила в это… Думаю, так поступил бы любой человек, оказавшийся на моем месте. Если же приложить к моему делу письмо Беатрисс, любой мало-мальски опытный адвокат выиграл бы мой процесс…

Вот о чем я думала, глядя на то, как Марк заканчивает ужин и допивает свой коньяк.

– Как самочувствие? – Марк ласково погладил меня по голове. – Весь день думал о тебе, о нас…

Надо же, у него даже глаза повлажнели. Артист. Талантливый, надо сказать.

– Если бы не приход Бориса, то чувствовала бы себя вообще отлично, – я старалась вести себя естественно.

– Забудь. – И тут его глаза (или мне только показалось) наполнились до краев такой грустью и тоской, что это его состояние моментально передалось и мне. – Белла, ты готова к завтрашней церемонии? У тебя все в порядке с платьем, фатой, я не знаю… парикмахерша тебя не подведет?

Почему он спросил это таким замогильным голосом? Почему?

– Я бы хотел увидеть тебя, как ты будешь выглядеть завтра… – И снова эта вселенская грусть в глазах. Неужели ему жаль ту, что будет ждать его возле окна целое утро и остаток жизни, неужели ему хочется знать, как я буду выглядеть, в чем, в каком платье умирать, когда пойму, что меня снова предали?

– Хорошо, Марк, я сейчас все надену…

Я понимала, что было бы естественным, если бы я спросила его о причине таких грустных глаз, но не смогла. Язык не повернулся. Пусть он думает, что я ничего не замечаю.

Я позвала его в спальню, где предстала во всем блеске своего наряда и бриллиантов. На мне были и маленькие белые туфельки – настоящее произведение искусства, – изящные, из мягкой тонкой кожи… Я не была уверена, что надену все это великолепие завтра. Может, проводив Марка якобы за машиной или цветами (не знаю, что делают ранним утром женихи, куда так спешат), я в пижаме сяду у окна с сигаретой в зубах и, глядя на проезжающие авто, буду пить коньяк, закусывая его лимоном?.. Или обойдусь чашкой какао?

– Господи, Изабелла… – Опьяневший от выпитого и усталости, Марк даже присвистнул, увидев меня, нарядную, сверкающую бриллиантами. – Это те самые бриллианты, что подарила тебе Берта? Щедрый подарок, ничего не скажешь. А где шапочка? Ты что-то говорила про шапочку. Я хочу увидеть.

– Марк, может, не надо? – порозовела я, вспомнив строчки из письма Беатрисс: «Ты наденешь дурацкую шапку, поверь, ты будешь выглядеть во всем этом как пугало…»

– Белла, не ломайся, будь хорошей девочкой, надень свою шапочку…

Я повиновалась. Достала из шкафа круглую картонку, вынула шапочку… Марк каким-то утробным звуком выразил свой восторг и даже крикнул: «Браво!» Я нехотя нацепила шапочку и, склонив голову набок, посмотрела на своего развеселившегося, по-мальчишески дерзкого жениха.

– Великолепно! Я рад, что увидел тебя в таком виде, а то бы волновался завтра…

– Тебе было бы стыдно перед приглашенными гостями? – Здесь я уже не вытерпела и усмехнулась.

– Моя невеста должна быть самой красивой, вот так!

– Марк, ты пьян, давай спать.

Он встал и, послушно приложив палец к губам, кивнул головой, развернулся на сто восемьдесят градусов и зашагал к выходу. Потом, вспомнив, что находится в спальне, хлопнул себя по лбу, усмехнулся своим мыслям и, уставившись в одну точку, молча, сосредоточенно принялся раздеваться.

Я тоже быстро скинула с себя свадебный наряд, убрала, сложила, пожелала Марку, забравшемуся уже под легкое одеяло, спокойной ночи и вышла из спальни. В кухне выпила немного холодной воды, постояла пару минут возле окна, глядя на рассыпанные по небу бриллиантовые звезды, и тоже отправилась спать.

Глава 25

Утром разразилась гроза, собиравшаяся всю ночь. За окнами квартиры шумела потревоженная листва тополей, исхлестанная, истерзанная мощными порывами ветра. Вода заливала стекла, делала их мутными, серыми. Мы с Марком стояли на кухне с чашками кофе в руках и смотрели, как за окном бушует непогода, и каждый думал о своем. Он, скорее всего, о том, как удручающе подействует на меня, обманутую, этот злой, неистовый ливень. О том, как бы ему и самому не замочиться, не испачкаться, не травмироваться всей этой грязной и не похожей ни на что историей с отложенной на сто лет свадьбой. Как бы не пришлось отвечать перед законом за доведение до самоубийства молодой беременной женщины. Я же, кутаясь в теплый халат, представляла себе, что было бы под таким проливным дождем с моим свадебным нарядом…

Когда же раздался звонок в дверь, мы оба вздрогнули. Этот сигнал означал начало дня нашей с Марком свадьбы. Я усмехнулась и взглянула на своего жениха.

– Это к тебе, Белла, – сказал он самым будничным тоном и погладил меня по плечу. – Думаю, пришли делать тебе прическу. Ты готова?

– Готова, – ответила я, имея в виду совсем другое. – А у тебя какие планы?

Я замерла в ожидании ответа. Сейчас он скажет, что ему надо срочно куда-то ехать, с кем-то договариваться…

– У меня только один-единственный план – любить тебя всю жизнь, – сказал он и, не глядя поставив свою чашку на стол, вдруг схватил меня и принялся целовать. – Ты извини меня за вчерашнее, напился вот… не знаю, с чего это вдруг… Улаживал дела, слава богу, все уладил, и суд перенесли на месяц…

– Марк, звонят же… – Я высвободилась из его объятий, не понимая, чего он добивается. Мне и так было тошно, и так тяжело.

– Нервничаешь? – Он сжал мою руку. – Я понимаю тебя, свадьба – это событие… Но я уверен, что никакой дождь нам не помешает…

И быстрой походкой отправился открывать дверь. Я услышала мужской голос. Кто бы это мог быть? Марк благодарил за что-то, смеялся. А потом он громко позвал меня:

– Изабелла, это к тебе!

Я вдруг представила себе закутанную во все черное, мокрую от дождя Беатрисс. Мертвую, а потому бледную, но с яркими красными губами и неестественно зелеными, цвета весенней травы, глазами.

Волна тошноты подкатила к самому горлу. Я медленно шла к двери, даже не представляя себе, кто бы это мог быть. Я ждала свою парикмахершу, молоденькую девушку Татьяну с тонким, почти детским голосом. Из прихожей же раздавались мужские голоса, я не могла ошибиться…

Это был посыльный. Он принес огромный букет красных роз. Их держал Марк. У парня в форменной куртке и в красной бейсболке в руках был еще один, закутанный в целлофан, маленький букет из маленьких розовых роз.

– Цветы принесли, – объяснил Марк. – Эти красные розы от меня, – он подмигнул мне, – а с этим букетиком ты поедешь в загс… распишись, цветы на твое имя…

Я расписалась, парень широко улыбнулся и поздравил нас с днем свадьбы.

– Дождь – это к счастью, – сказал он и, поблагодарив за щедрые чаевые (Марк сунул парню в руку несколько сотенных), откланялся.

– Спасибо за цветы, Марк. – Мне хотелось плакать. – Такие красивые… Я не ожидала. Думала, ты только сейчас отправишься за ними… И за машиной.

– Машина приедет к десяти. Сейчас еще только семь утра.

Снова раздался звонок. Вот теперь пришла Татьяна. Вымокшая до нитки. Я пригласила ее на кухню, напоила кофе. Марк приготовил нам яичницу. Судя по всему, он на самом деле никуда не собирался.

Утро тянулось медленно. Татьяна привела в порядок мои волосы, сделала маникюр и перед уходом поздравила меня, подарив мне плюшевого щенка. Она ушла в девять. Марк, уже побритый, благоухающий туалетной водой, ходил, напевая, по квартире и одевался. Как же смешно смотрятся мужчины в трусах и носках!

– Ты поможешь мне справиться с этими запонками? Я даже ни разу их не надевал!

Я все еще ходила в халате, не решаясь одеться.

– Марк, а что делать с дождем?

– Ничего! Я подержу над твоей драгоценной головкой зонт – и все! Разве это проблема?

И я стала собираться…

Ровно в десять часов ему позвонили и сказали, что машина прибыла. Мы бросились к окну и увидели длинный белый лимузин. Мы были одеты и готовы к выходу.

– Кольца взял? – Я старалась не смотреть на него.

– Конечно, взял. Вот. – Он достал из кармана коробку с кольцами, но открывать не стал. – Потом увидишь, уже в загсе. Ну что, где мой зонт? Бери букет и выходи… Я запру двери…

В спешке я чуть было не забыла белые перчатки и сумочку.

В лифте он снова обнял меня и спросил:

– Белла, я вижу, что ты волнуешься. Скажи, ты хотя бы любишь меня?

– Люблю, – прошептала я, закрыв глаза. – А ты меня, Марк?

– Я не могу без тебя жить… Скажи, ты будешь со мной и в горе и в радости?

– Да, Марк… – Мне нельзя было плакать, чтобы не потекла тушь.

Водитель лимузина, очень галантный мужчина в черном костюме, принял из рук Марка зонт, раскрыл его над моей головой, а Марк подхватил меня на руки и, чтобы я не коснулась подолом платья или туфлями бурлящего потока под ногами, внес и усадил меня в лимузин.

«…будешь ждать, когда за тобой заедет лимузин и Марк повезет тебя в загс или в церковь, – услышала я совсем близко голос Беатрисс. – Знай, никто не приедет. Ты будешь ждать до самого вечера, а потом и еще тысячу лет…»

…В загсе мы оказались единственной парой, которая прибыла на церемонию бракосочетания без гостей. Нашими свидетелями были водитель лимузина и посторонняя женщина, которую Марк привел прямо с улицы. Сердце мое билось в нехорошем предчувствии, да и Марк, я видела, нервничает, хотя и старается держаться и даже подбадривать меня.

– Марк, что это значит? Где все те, кого ты пригласил на нашу свадьбу? – спросила я его уже на подступах к двери, из-за которой доносились звуки марша Мендельсона, там заканчивалась регистрация предыдущей пары. Я вся дрожала.

– Они в ресторане, ждут нас. Не переживай, Белла, все будет хорошо.

Я смутно помню этот просторный зал и милую женщину в длинном платье, которая говорила нам что-то о любви и верности, а потом попросила нас обменяться кольцами. Я слышала, как где-то рядом работает камера и щелкает фотоаппарат, но ничего не видела вокруг себя. Разве что когда Марк открыл коробочку и я увидела прелестное женское кольцо с бриллиантом (еще один бриллиант, камни так и сыпались в мой бедный, выстуженный недоверием и ожиданием очередного предательства огород) и скромное мужское обручальное золотое кольцо. Нас объявили мужем и женой. Марк крепко поцеловал меня и сказал на ухо:

– Если бы ты только знала, как я счастлив, что стал наконец твоим мужем…

Мы вышли на улицу, сели в машину (дождь уже кончился, выглянуло солнце, но по тротуару еще несся поток дождевой воды, Марк снова нес меня на руках, прохожие хлопали нам).

Праздник в лимузине, где Марк поил меня шампанским, целовал и говорил, что любит меня больше жизни, закончился, когда мы выехали за город. Машина остановилась, Марк помог мне выйти из машины, мы пересели в обычное такси и поехали неизвестно куда…

Мы сидели на заднем сиденье, и Марк всю дорогу держал меня за руку. Крепко сжимал, как и тогда, когда я впервые заговорила о своей беременности. Словно боялся, что я сбегу. Но я уже ничего не боялась. Я уже устала бояться и ждать от жизни пощечин или ударов в спину. Человек ко всему привыкает. Вот и я начала привыкать. Сидела и с отсутствующим видом смотрела в окно. Вовсю светило солнце, сверкали влагой густые хвойные деревья, небо расчистилось от облаков и теперь ярко синело над верхушками сосен и елей. Таксист знал дорогу, потому что ни разу не задал ни одного вопроса.

Моя шапочка сползла на ухо, я сорвала ее и бросила в пакет, в котором лежала пустая бутылка из-под шампанского, коробка с конфетами и яблоки. Мое тонкое платье каким-то непостижимым образом согревало меня, а ведь еще утром, проснувшись, я подумала о том, что замерзну в нем, простыну и умру. Даже туфли не промочила.

– Марк, куда мы едем? – все-таки спросила я, когда мы свернули с шоссе и покатили по лесной дороге в самую глубь бора.

– Увидишь. Не беспокойся, это сюрприз. – И он снова сжал мою руку и поцеловал в висок. – Господи, Белла, какая же ты сегодня красивая!

– Еще пятьсот метров, и поворот, – сказала я вполголоса, обращаясь к водителю, на что тот активно, мол, понял, кивнул.

На этот раз машина остановилась возле ворот того самого дома, где я пыталась спрятаться от правосудия. Судя по тишине, хозяин в доме так и не появился. Оно и понятно: «…Жену убил… Хороший человек, между прочим…» Очень хороший человек. Побольше бы таких людей.

– Приехали, Белла, – сказал Марк, как если бы я не понимала, что на этом наше свадебное путешествие заканчивается. Он помог мне выйти из машины и, стараясь не смотреть мне в глаза, махнул рукой таксисту, отпуская машину, взял меня за руку и повел за собой к воротам.

– А куда ты дел гостей? Спрятал в погребе? В гараже? Они должны выйти на твой свист? – Меня всю колотило. Я не знала, что он задумал.

– Белла, ну перестань, ты же все понимаешь. – Он тащил меня в дом. Мы поднялись на крыльцо. – Никаких гостей нет. Я никого не приглашал…

– …и загс мне приснился, да? И мы не муж и жена? Все это было хорошо поставленным спектаклем? – просипела я, потому что голос у меня, как назло, пропал.

– Тебе кто-нибудь нужен? – Он наконец повернулся ко мне и с каким-то недоверием посмотрел на меня. – Ну кто, кто тебе нужен? Два десятка жирных адвокатов с их расфранченными женами, приятели, которым нравится считать меня другом, прокуроры с опухшими испитыми лицами или судьи, у которых все поджилки трясутся в страхе, что их поймают за взятку? Брось, Белла, я не такой дурак, чтобы портить себе такой день этими рожами. Мне нужна только ты.

Он распахнул дверь, и я почувствовала запах пищи. У меня заурчало в животе в ответ на вкусные запахи.

– Пойдем…

Мы вошли с ним в большую комнату с камином, и я увидела накрытый стол. Хорошо, что не кресло с ремнями и плетками… Я во всем уже подозревала подвох…

– Марк, объясни мне, что происходит, – взмолилась я. – Я ничего не понимаю… что ты задумал?

– Да ничего! – воскликнул он. – Мы отпразднуем только вдвоем с тобой, вот и все. Сейчас я поставлю музыку, мы немного перекусим, выпьем, а потом будем танцевать… Хочешь, я расскажу тебе смешную историю?

– Да, Марк, ты же знаешь, я больше всего на свете люблю смешные истории…

Он все так же, не выпуская мою руку, усадил меня за стол, уставленный закуской и бутылками. Марк, достав из кармана своего элегантного костюма зажигалку, зажег две высоких зеленых свечи.

– Положи нам поесть, а я пока закрою окна…

Тяжелые портьеры всколыхнулись, Марк с каким-то упоением зашторивал одно окно за другим… Было три часа дня, а в комнате стало как вечером. Горели свечи, Марк стал разжигать камин. Я выполнила его указание и положила на тарелки немного салата и ветчины.

– Все, сели. Тебе не холодно? Подожди, я и так знаю, что ты мерзнешь… Я принесу тебе мой свитер.

Откуда-то взялся красный свитер, толстый, теплый. Я надела его прямо на платье.

– А знаешь, он тебе очень идет, к твоим рыжим волосам и карим глазам… Господи, Белла, я, наверное, сейчас задохнусь от счастья!

Марк сидел напротив меня.

– Белла, а ты, ты счастлива? Я вижу, что тебе не очень-то понравилась моя идея отметить торжественное событие только вдвоем… Тебя расстроило, что никто нам не кричит «горько», что не пьют за здоровье молодых? Так я тебе сейчас крикну, Белла, горько! Горько, мне так горько…

Он вскочил, подбежал ко мне и впился губами в мои губы. Как если бы мы не виделись три месяца и он только что встретил меня у ворот тюрьмы…

– За нас! – Он налил нам шампанского, и мы выпили.

– Ты ешь, ешь, милая, не смотри на меня… Я тоже сейчас буду есть. Значит, так. Она всегда, сколько я ее знаю, писала мне письма, звонила мне, угрожала, что упечет тебя за решетку или просто отравит, не знаю… зарежет, застрелит… Ее угрозы, как ты смогла убедиться, были вполне реальны…

Я закрыла глаза. Все, началось…

Глава 26

– Тебе положить рыбы?

– Положи, Марк, – ответила я нежно.

– Вбила себе в голову, что должна родить от меня ребенка, потому что Захара-то нет, а от Бориса не хотела, видишь ли, она не любила его… Зачем, спрашивается, шла за него замуж? Он уложил ее в постель прямо в день похорон Захара, она сама мне рассказывала с видом жертвы.

– Марк, ведь это она убила Захара?

– Да конечно, она! Все, что она рассказывала тебе о том, как это произошло, – чистая правда!

– А Борис? Он знал?

– Сначала догадывался, а потом, когда стало ясно, что ты выйдешь, и когда Берта окончательно потеряла покой, она призналась ему во всем, сказала, что боится тебя, что ты будешь мстить… Ей, конечно, в ее положении нужен был мужчина, защитник, ты же знаешь ее, она постоянно искала защиту. Сначала в твоем лице, потом в лице Захара… Вот несчастный мужик, нашел, на ком жениться!

– Он любил ее, Марк, – напомнила я, постепенно начиная успокаиваться. Не знаю, что больше подействовало на меня – искренность, с которой Марк внезапно начал говорить со мной о Беатрисс (а я ждала от него полного рассказа об их отношениях и уже заранее уважала Марка за то, что он сам, первый начал объясняться), или та особая атмосфера большого и тихого дома, приютившего нас. Зеленые свечи горели ярким сильным пламенем и еще даже не начали оплывать. Огонь в камине бросал оранжевые блики на медвежью шкуру. Мне вдруг стало удивительно хорошо, словно я видела перед собой прежнего Марка, того, которого я знала до письма Беатрисс… И мне было с ним так спокойно!

– Любил, – усмехнулся он, промокая губы салфеткой. – А кого она только не любила? Она и меня, оказывается, любила. Вбила себе в голову, что я непременно должен на ней жениться. Если бы я сохранял все те письма или записки, которыми она забрасывала меня, можно было бы написать целый роман!

– Ты не мог с ней объясниться?

– Бесполезно. Она страшно ревновала меня к тебе, это стало ее болезнью, навязчивой идеей. Она сказала, что не допустит нашей свадьбы, что никакие силы не остановят ее, она обязательно придет и устроит там скандал. Поэтому-то я и просил тебя сначала, чтобы ты ее хотя бы просто не приглашала на свадьбу. Но потом понял, что приглашение здесь ни при чем…

– Ты давно решил, что никаких гостей не будет?

– Я всегда это знал. Но хотел праздника, понимаешь? Я не мог допустить, чтобы она испортила нам такой день… Белла, я так волнуюсь…

– Марк, ты хочешь сказать мне, что никогда не был любовником Беллы?

– Мы поцеловались с ней однажды. В тот самый день, когда познакомились, в клинике… Это все. Откуда я мог знать, какие это будет иметь последствия, тем более что она любила Захара и вышла за него замуж?

– А наши отношения… Ты понимаешь, о чем я… Ты не мог приблизиться ко мне целых три года из-за Беатрисс?!

– Чушь! Я такой от природы, понимаешь? Не мог, и все. С ума по тебе сходил… не знаю, как это объяснить.

– Марк!

– Но это правда. И у меня тогда никого, как могла бы тебе наплести Берта, не было. Я всегда любил только тебя.

– Расскажи мне все. Как случилось, что вы вместе с Беатрисс вызволяли меня из тюрьмы.

– Все началось с того дня, когда тебя взяли под стражу… Мне позвонила Беатрисс и сказала, что хочет поговорить со мной. Я знал, о чем она будет говорить. И я тоже знал, что скажу ей. Мы с ней встретились в центре, она села ко мне в машину и разрыдалась. Еще даже не услышав от нее ни слова, я уже знал, чего она хочет от меня. Ей нужен был защитник.

– Разве она собиралась признаться в убийстве мужа и хотела нанять тебя в качестве адвоката?

– Нет, она никогда бы не призналась в том, что совершила, официальным органам. Но я-то знал, кто убил Захара. Она рыдала, причем натурально, я понимал, что ей страшно, что она боится, что ты заговоришь и что ее алиби ничего не стоит… И тогда я ей сказал, что все знаю. И сам только того и жду, когда ты начнешь защищаться сама, когда расскажешь следователю о ее просьбе помочь ей отвезти труп мужа в лес… Но ты молчала, Белла, и я сходил с ума, не в силах тебе помочь… Ты твердила, что не убивала Захара, но у тебя не было алиби, и ты делала все, чтобы только выгородить Берту. Почему? Я спрашивал тебя об этом тогда. Спрашиваю и сейчас. Что связывало вас так крепко, что ты даже на суде смолчала и ничего не рассказала о ней?!

– Ждала, наверное, когда она сама во всем признается…

– ?

– Да нет, конечно, я знала, что она не способна на такое. Но верила, что в прокуратуре работают не дураки и что рано или поздно разберутся, что это не я убила…

– А ты знала, что твоя подруга на допросе сказала, что вы с Захаром были любовниками?

Я оцепенела и какое-то время смотрела на Марка невидящим взглядом, представляя себе запуганную до смерти Беатрисс, дающую показания следователю.

– Марк, неужели это правда?

– Конечно. Получалось, что у тебя, Изабелла, был мотив. Вы с Захаром были связаны любовными отношениями, что якобы ты ждала, что он разведется с Бертой, а когда у тебя кончилось терпение, ты приехала к ним домой и потребовала, чтобы он рассказал обо всем жене…

– Кто рассказал тебе об этом?

– Следователь, кто же еще? Понимаешь, ее версия настолько гладко легла на некоторые факты, что ни у кого уже не оставалось сомнения в том, что ты действительно была в связи с Захаром…

– Какие еще факты?

– В доме Пожаровых было полно твоих фотографий, каких-то вещей…

– Но Беатрисс сама просила меня, чтобы я дала ей что-то поносить. Это иногда случается между подругами, это не преступление.

– Но в тот момент это было истолковано несколько иначе…

– И как же?.. Что я подкидывала им свои платья или юбки, чтобы спровоцировать в семье скандал, чтобы Захар поскорее развязался с Беатрисс? Разве это не дикость?

– Имеются в виду не носильные вещи, а какие-то мелочи вроде пудреницы, кольца, часов…

– Откуда следователю знать, мои это часы или нет?

– А Берта на что? Она сама показала ему твои вещи и сказала, что находила их в спальне, что знала, что вы с ее мужем любовники, но ничего не могла с этим поделать… Скажи, тебе ведь показывали их?

– Да, что-то такое было. Знаешь, я тогда была как во сне. Меня допрашивали часами, задавали массу наиглупейших вопросов, и я, помнится, сама рассказывала, что давала Беатрисс и свою пудреницу, и часики… Тем самым я хотела доказать, что она является моей лучшей подругой, для которой мне ничего не жалко, что я была вхожа в их дом и одинаково любила и Беатрисс, и Захара и что у меня не имелось причин убивать его и делать вдовой Беатрисс…

– А что было на суде, помнишь?

– Смутно. Мне казалось, что вокруг меня стягивается невидимый и очень тугой обруч, что он мешает мне дышать, что люди, которых адвокат Беатрисс пригласил в качестве свидетелей, вместо того, чтобы подтвердить мою дружбу с этой семьей, наоборот, давали показания против меня, они будто видели, как я приезжала однажды зимой к ним домой, а Беатрисс там не было… Что я провела ночь с ним в квартире. Помнится, я еще объясняла, что мы с ним только разговаривали, что он жаловался мне, что Беатрисс много времени проводит у Рожковых, что он очень хочет иметь детей, но у них с Беатрисс что-то не получается… Мы пили вино и говорили почти до утра, а потом я уехала.

– Ты была не в себе, я это понимал. Неужели ты действительно до последнего ждала, что вот сейчас Берта поднимется прямо в зале суда, не в силах смотреть, как тебя пинают, и признается в том, что сама, в порыве ревности, убила своего мужа?

– Да, где-то глубоко внутри себя я ждала именно этого. И тогда бы я сделала все возможное, чтобы спасти ее, даже придумала бы самую невероятную историю о том, каким негодяем был Захар, только чтобы оправдать ее… Захара-то уже все равно было не вернуть…

– Ты действительно такая наивная дурочка?

– Да, Марк, действительно…

Несмотря на жар, пышущий из камина, и теплый свитер мне все равно было холодно. Марк предложил мне устроиться прямо на шкуре, поближе к огню, сел сам и позвал меня. Я уютно уселась, он меня обнял. Закрыв глаза, я думала о том, что теперь эта история уже в прошлом и весь этот кошмар позади… Я только не понимала, зачем он вообще в такой день вспомнил Беатрисс. Я-то думала, что он признается в связи с ней… Неужели ему так важно было узнать, почему я так сильно любила свою подругу? Я задала ему этот вопрос.

– Ты не видела себя со стороны, Белла. Я даже начал подозревать тебя в интимных отношениях с твоей подругой. Ты вела себя как ее возлюбленная, а не как подруга.

– Глупо, Марк. Ты никогда так не думал.

Он на какое-то время замолчал, вспоминая, видимо, события того нелегкого для него времени.

– Говорю же, я до последнего думала, что меня оправдают хотя бы по той причине, что я никого не убивала! – воскликнула я, начиная терять терпение. – И вообще, у нас сегодня что – свадьба или похороны? И почему ты, зная, что Беатрисс нам уже не помешает, не перенес день свадьбы и не пригласил гостей?

– Ты хорошо помнишь ту ночь, когда Беатрисс… Берта приехала к тебе снова и сказала, что убила Захара?..

– Ты имеешь в виду ее сумасшедшую ночную вылазку?

– Да. Когда ты опять поехала вместе с ней…

– Конечно. Ну и что?

– Вспомни, чтобы было перед этим? Как прошел вечер?

– О, Марк, такое забыть трудно. Мы ужинали в ресторане, пили чудесное вино…

– А потом?

– А что случилось потом? Ничего. Ты очень осторожно вел машину… Мы приехали домой, ты отправился ставить авто в гараж, я поднялась, помылась, надела пижаму…

– А потом? – Марк нежно коснулся губами моего уха. Я сидела к нему спиной, в кольце его рук, и он то и дело касался губами моего затылка, дышал, согревая мою спину.

– А потом я уснула, не дождавшись тебя… Что ты хочешь сказать, Марк?..

Я резко повернулась и посмотрела на него.

– Именно то, что ты и подумала. – Он встал и налил себе водки. Выпил. – Я не ставил машину в гараж. Я поехал к ней…

Глава 27

Он снова вернулся ко мне, но сел теперь напротив меня – глаза в глаза.

– Она назначила мне встречу еще днем. Сказала, что это очень важно, что будет ждать меня после полуночи. Что ее муж в Голландии. Если я откажусь, она расскажет тебе о нашем с ней – несуществующем, поверь! – романе и сделает все, чтобы мы не поженились. Ты помнишь, в каком состоянии ты была в то время? Какие кошмары тебя мучили по ночам, как ты плакала? Я не мог допустить, чтобы она так поступила с тобой.

– Значит, ты повез меня в ресторан, чтобы там напоить, чтобы я лучше спала?

– Ну, в общем, да…

– И что было дальше?

– Я поехал к ней и понял, что она просто-напросто назначила мне любовное свидание. Она была в роскошном дезабилье, в квартире горели свечи и все такое… Звучала музыка…

– Ты переспал с ней? – воскликнула я в сердцах, понимая, что отказаться от Беатрисс в такой обстановке, да еще когда она полуодета, наверное, невозможно.

– Белла, возьми себя в руки! Я заставил ее одеться, задул свечи, включил свет, и мы начали говорить. Помнится, я даже кричал на нее, что так нельзя, что то чувство, которое она испытывает ко мне, никакая не любовь, что ей просто хочется иметь в своей коллекции мужчину, принадлежащего тебе, Белла. Что это все очевидно и что то, как она ведет себя по отношению к подруге, которая спасла ее от тюрьмы, – вообще низость, преступление! Ты бы видела ее… Она хохотала мне в лицо и говорила такие страшные вещи…

– Какие?

– Это был шантаж чистой воды. Она сказала, что скажет тебе, что беременна от меня и что я обещал на ней жениться. Вот такое говорила. А потом сказала, что устроит так, что ты сама, собственными глазами, увидишь, как она выразилась, факт измены… Короче, несла полную чушь.

– Она была пьяна?

– Да нет, в том-то и дело, что нет.

– И что потом?

– Я сказал ей, что она не посмеет оговорить меня, не станет причинять тебе боль. И тогда она вдруг стала плакать, говорить, что очень любит тебя, что не знает, как ей вообще жить дальше, ведь она же постоянно будет испытывать перед тобой чувство вины. И что я якобы люблю тебя именно за твою жертвенность, что ты святая… Вот такая перемена настроения. Потом стала просить у меня прощения, извинилась, что назначила встречу на такое позднее время, поцеловала меня на прощанье в лоб, и мы с ней расстались. Она позвонила тебе первая?

– Да, позвонила и сказала, что случилось что-то очень серьезное, чтобы я взяла такси и срочно приехала к ней. Пойми, Марк, до этого у меня было столько кошмарных снов, что и этот ее звонок я восприняла как очередной… Она сказала, что натворила что-то ужасное… И в это время проснулся ты! Ты помнишь это?

– Смутно. Я тоже стал привыкать к тому, что тебя что-то мучает во сне, кажется, я попытался тебя успокоить…

– Я тебе сказала, что позвонила Беатрисс. Но ты не поверил и сказал, чтобы я ложилась спать. И я, чтобы проверить, действительно ли этот звонок мне приснился или нет, и вместе с тем чтобы не мешать тебе спать, решила перейти в другую комнату и дождаться еще одного звонка. Я подумала, что если звонок был реальный, то она перезвонит.

Я поднялась, взяла со стола тарелку с салатом и немного поела. Марк, не отрываясь, следил за каждым моим движением. Он ждал продолжения рассказа.

– Не знаю, сколько прошло времени, возможно, я немного поспала, но проснулась и услышала, как меня зовут: «Белка! Белка!» Так звать меня могла только она, Беатрисс. Марк, она уже приехала и стояла под нашими дверями. И самое фантастическое в этой истории было то, что на ней была шуба! Это в июле-то! Я подумала, что точно схожу с ума.

Я слышала, как он вздохнул.

– Я не стала будить тебя, я все еще продолжала думать, что мне все это снится… Короче, я открыла ей, она прямо упала на меня, как и в прошлый раз, понимаешь? У нее была истерика, она сказала, что зарезала Захара. Все повторялось! И ей снова удалось уговорить меня поехать с ней. Хотя я ей сказала, что не допущу, чтобы она подставила меня, как тогда… Она сказала, что это свинство так о ней думать. Больше тебе скажу, когда мы с ней выбежали из подъезда, я не была уверена, что на дворе лето. Деревья были темные, зловещие… Вот так-то, Марк. Да, собственно, я тебе все это уже рассказывала. Зачем, зачем тебе все это? Хочешь сказать, что теперь, когда мы с тобой муж и жена, я не должна от тебя ничего скрывать, что в следующий раз, если такое со мной случится, я должна буду разбудить тебя?.. Так?

– Так… – произнес он чуть слышно. – И что дальше?

– Если отрежешь мне кусок торта, то расскажу…

Я уже давно присмотрела стоящий возле окна на столике большой розовый торт.

– Ну же, Марк! Не ленись, тебе дать тарелку?

Марк поднялся и какой-то тяжелой походкой подошел с ножом к столику. Отрезал мне клин и положил в тарелку.

– Какой красивый… И соку налей… Значит, так, – продолжала я с набитым ртом, в то время как Марк снова расположился на шкуре, вытянулся на ней, подперев кулаком голову. – Мы остановили машину и поехали. А дальше ты уже знаешь. Потом я вернулась…

– …а меня дома уже не было, Белла.

Ложка с кремом остановилась на полпути ко рту.

– Как это? Где же ты был?

– Я проснулся, судя по хронологии событий, сразу же после того, как вы с ней уехали, где-то без четверти четыре. Вы разбудили меня своими голосами. И, когда я проснулся и понял, что тебя дома нет и что Беатрисс увезла тебя к себе, я тоже взял машину и поехал за вами… Ну не мог я допустить, чтобы эта ненормальная разбила тебе сердце, чтобы наговорила на меня и в красках, подробно описала тебе наш с ней несуществующий роман. У тебя и так были проблемы с нервами…

– Марк, нет… – прошептала я. – Нет…

– Да, Белла. Я приехал и убил ее. Не хотел, но она была не в себе, размахивала пистолетом и грозилась убить тебя… Кричала, что она лучше тебя, что нельзя любить женщину из-за того лишь, что у нее рыжие волосы, что ты здесь ни при чем, что это природа наградила тебя, Белла, такими волосами, что теперь их нет, их состригли в тюрьме и что надо было тебе оставаться там. Она направила пистолет на меня, сказала, что убить человека из пистолета куда проще, чем зарезать. И что этот пистолет она купила недавно, что с ним она чувствует себя увереннее… А потом попросила меня сделать ей ребенка. Под дулом пистолета. И вдруг вспомнила, что она уже беременна, от Бориса, и расплакалась, сказала, что хотела ребенка или от Захара, или от меня… Понимаешь, совершенно неуравновешенная, психически нездоровая женщина. Думаю, она была такой с детства и ты потому и опекала ее, словно чувствовала, что она нуждается в чьей-то помощи, защите… Ты сама, Белла, испортила ее своим добрым отношением. Но такие люди не могут быть до конца благодарны. Она одной рукой бьет, другой гладит… Кстати, она показала мне синяки на своем лице и сказала мне, что это ты ударила ее… Это правда?

– А ты поверил?

– Я был бы рад, если бы это оказалось правдой, это свидетельствовало бы о том, что ты идешь на поправку.

– Тогда считай, что я уже вполне здорова, – ответила я, оглушенная его рассказом.

– Вот так вот, моя дорогая Изабелла. А ты говоришь – где гости? Какие гости, когда мой арест – лишь дело времени…

– Марк, ты убил Беатрисс?

Я не могла поверить в это.

– Да, я убил, испугался сам, понятное дело, вытер пистолет ее пеньюаром…

Помнится, такую историю я уже кому-то рассказывала. Вот потеха! И даже пистолет протер ее пеньюаром! Как и я в своей выдуманной истории, рассказанной в порыве отчаяния Борису!

– …и вложил ей в руку. Как в кино. И ушел. Спокойно, даже не оглядываясь, понимая, что меня непременно кто-нибудь да увидел… Я не знал, что ты снова понеслась к ней. Зачем?

– Я беспокоилась о Беатрисс, подумала, что она не в себе, что она нуждается в моей помощи…

– Приехала? – усмехнулся Марк. – Помогла?

– Ты дверь не закрыл…

– До двери ли мне было!

– Я вошла, увидела ее, испугалась. Выбежала и позвонила тебе…

– А я в это время только ехал на такси домой. Твой звонок заставил меня развернуться… Поэтому-то я так быстро и приехал…

– Подожди, Марк, все было не так. Я не сама решила поехать туда. Я же приехала к ней не случайно, она, Беатрисс, вызвала меня…

– Как это вызвала?

– Она же оставила на полу у нас дома письмо, оставила сознательно, бросила, должно быть, перед тем, как мы с ней выбежали из квартиры, Марк, теперь я это поняла… Она могла предположить, что я не поеду с ней или вернусь с полпути, и оставила это письмо, точно зная, что уж после того, как я его прочту, я точно поеду к ней, спасать… Думаю, она собиралась устроить великое разбирательство, а то и расправиться со мной… Расплатиться за все сполна…

– Письмо? – удивился Марк. – И что в нем?

– Это теперь я понимаю, что она тщательно подготовилась к этому спектаклю, расписала все мизансцены. Письмо написано чуть раньше, чем она решилась позвонить мне и разыграть нас…

– Белла, что за письмо?

– Не торопи меня, Марк…

Я знала, что когда-нибудь это письмо мне понадобится, не была уверена, что это коснется лично меня, да и вообще относилась к нему несерьезно…

Голубая коробка без бриллиантов, которые до сих пор сверкали на моей груди и в ушах, показалась мне невесомой. Я достала ее из сумки, уронив на шкуру помаду, носовой платок, флакончик с духами, раскрыла и, потянув за белую скользкую ткань, приподняла дно. Вытащила два конверта. Главное, подумала я, не перепутать их. Тот, что поплотнее, с фотографиями Беатрисс и Захара, – протянула Марку. Смотрела, как он разворачивает листы, как рассматривает снимки.

«Белка, это посмертное письмо. Все в моей жизни рухнуло после смерти Захара. Не знаю, кому понадобилось его убивать, главное, что его нет. Мое новое замужество – случайность. Я вышла замуж от отчаяния. Не знала, что творила. Мой муж хороший человек, но страшно ревнует меня к Захару, к его памяти и знает, что у него мало шансов… Все после смерти Захара потеряло смысл, я чувствую себя одинокой и никому не нужной. Прости, что ухожу за несколько дней до твоей свадьбы, но нет сил больше ждать. После моих похорон у тебя останется еще два дня на то, чтобы прийти в себя. Прошу тебя, не откладывай торжество, я всегда хотела, чтобы ты вышла замуж за Марка. Он хороший человек и очень любит тебя. Вы – отличная пара. Не поминайте меня лихом – ваша Беатрисс».

…Марк два раза перечитал письмо, потом перевел взгляд на меня, спокойно укладывающую бриллианты в коробку.

– Что ты думаешь об этом, Белла?

– Что вот это, – я погладила бриллианты ладонью и закрыла голубую коробку, – Беатрисс подарила мне. А то письмо, что ты держишь в руках, – ее свадебный подарок тебе, Марк.

Я подошла к нему, обняла и незаметно бросила в огонь другой конверт…

«Прощай, Беатрисс».

Content

Анна Данилова
Женщина-ветер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27