Черри Кэролайн Джэнис

Иноземец

Кэролайн Черри

ИНОЗЕМЕЦ

Foreigner

Роман о первом контакте

Все персонажи и события в этой книге вымышлены. Любое сходство с живыми или умершими лицами является совершенно случайным.

КНИГА ПЕРВАЯ

I

Это была глубокая тьма, не исследованная никем, кроме побывавших здесь роботов. Масса, которая находилась в этом месте, была второй ступенькой Земли на пути к череде многообещающих звезд; а для первого корабля с людьми на борту, попавшего в зону ее влияния, этот масс-пункт был пустынным местом, свободным от электромагнитной мякины, которая засоряет освоенное человеком пространство, — от слухов и пустой болтовни торговцев, от указаний руководства кораблям и их экипажам, от прорвавшейся вдруг трескотни разговора между двумя машинами. А здесь лишь излучение этой массы и далеких звезд, да еще фоновый шепот самого существования скользили по датчикам, и силы их прикосновения едва хватало, чтобы привлечь внимание.

Здесь людям приходилось вспоминать, что вселенная намного шире, чем их маленькое гнездышко из звезд, — что во вселенной в целом тишина всегда больше, чем самый громкий крик жизни. Люди вторгались в тишину, исследовали вселенную, и строили свои станции, и проживали там свои жизни биологическое загрязнение беспредельности, узко локальное и кратковременное состояние.

И люди знали, что они не единственные обитатели вселенной; сомневаться в этом уже было невозможно. Так что стоило космическим зондам сообщить, что где-то могла бы существовать жизнь, что звезды там выглядят дружественными к живым существам, туда с некоторыми предосторожностями устремлялись люди, и раскрывали свои механические уши, и вслушивались во тьму — так сейчас настороженно вслушивался «Феникс», вот уже сто часов своего движения в реальном пространстве.

Корабль не слышал ничего ни в каком диапазоне — и это вполне устраивало капитана и экипаж. «Фениксу» никак не хотелось обнаружить вдруг чьи-то ранее поставленные заявочные столбы — ему был нужен этот мост к новой, богатой ресурсами территории, в частности (и в первую очередь) — к звезде класса G5[1], имеющей в кодовых книгах Управления Обороны обозначение Т-230, на звездных картах — 89020, и указанной в качестве цели экспедиции в приказах и планах, которые «Феникс» содержал в своем банке данных.

Он должен был добраться до звезды, приготовить к работе тяжелое оборудование и создать станцию, которая будет принимать торговцев и распространять человеческое присутствие на новую зону космоса, полезную и прибыльную.

А потому «Феникс» нес на борту заранее подготовленные части и блоки для строительства, водоросли и различные культуры для баков системы жизнеобеспечения станции, чертежи и схемы, диаграммы, описания процессов и программы, данные и детали; а кроме того, он вез шахтопилотов и механиков, строителей и операторов, рабочих и технический персонал — всех этих людей ждала, в качестве главного вознаграждения, возможность стать первыми акционерами вновь создаваемой торговой Станции, которая удлинит еще на шаг цепь освоенных звезд, — Земля, исходя из опыта прежних успехов, последнее время возлагала самые большие надежды именно на такой способ колонизации.

Оптические наблюдения сообщили Матери-Земле, где есть богатые звезды. Роботы прозондировали путь к ним без всякого риска для человеческой жизни… Проверили — и вернулись с астронавигационными данными и результатами первых наблюдений: Т-230 — система чрезвычайно богатая. Настолько богатая, что «Феникс» ушел с предельной массой загрузки, развил скорость, которую корабль рискует поддерживать, когда не ожидает помех со стороны других транспортных объектов и когда уверен, что сможет заправиться топливом в пункте назначения. Он расшвыривал вокруг себя межзвездный газ и пыль короткими, яркими вспышками возмущений, а тем временем его команда выполняла сточасовую программу по техническому обслуживанию, повторной калибровке и навигационному контролю. Сменные капитаны пили вместе кофе на последней вахте перед обратным выходом в обычное пространство, принимали сводные рапорты и утверждали график — по мере того, как штурман Макдоно вводил его с клавишного пульта.

Но для Тейлора, пилота, все их разговоры выливались всего лишь в мигающую зеленую точку на краю дисплея и смутное ощущение, что дела идут спокойно, по графику, а на борту корабля все в порядке. Тейлор был «включен» — это означало, что входные данные поступают к нему с той скоростью, с какой успевает их рассортировать интерфейс компьютера. Человеческий мозг, не вооруженный системами поддержки, имеет тенденцию отклоняться на параллельные процессы и отвлекаться от потока данных. Но сейчас слух Тейлора воспринимал только сигналы компьютера, а его глаза и системы восприятия были химическим путем перенастроены на профильтрованную через компьютер скорость движения корабля.

Зеленая точка, должно быть, светилась здесь еще до того, как стимуляторы вывели его на режим. Она светилась, а что делали с ней другие люди, ни в каком смысле не заботило Тейлора, да и понимать их дела ему не требовалось. Когда этот пункт выхода поступил к нему и время свернулось у него на глазах, он уверенно потянулся вперед, через пространство, к звезде Т-230.

Он был мастер-пилот. Благодаря химическим веществам, введенным в кровь, он мог невероятно сосредоточиться и полностью отвлечься от посторонних факторов — ничто не мешало ему понимать данные, которые вспыхивали у него перед глазами и с визгом врывались в уши. Он бы направил «Феникс» прямо в сердце пекла, если бы компьютер выдал ему соответствующие координаты. Но сейчас он смотрел на Т-230.

Только из-за этой сверхчеловеческой скорости восприятия он единственный на борту — осознал, что происходит, когда корабль продолжил движение, но время осталось свернутым.

И продолжало оставаться…

Сердце начало колотиться в реальном времени, глаза были зафиксированы на экранах, вспыхивающих красным, на линиях, рассыпающихся в точки по мере того, как эти линии становились все более гипотетическими… и в конце концов весь экран стал черным полем, на котором запылала красными буквами надпись «ОШИБКА ПУНКТА», словно окончательный, не подлежащий обжалованию, приговор Бога.

Сердцебиение все ускорялось. Он потянулся к кнопке «ПРЕРВАТЬ», ощутил под пальцами страховочный колпачок. На экране уже ничего не было видно только сообщение «ОШИБКА ПУНКТА». Он с трудом нащупал замок, и время еще оставалось свернутым, когда он откинул колпачок и нажал кнопку «ПРЕРВАТЬ», а зачем — он уже не помнил. В отличие от компьютера, у него не было никакого задания, кроме этой единственной и тяжелой необходимости.

Прерывание программы.

Черный экран. «ОШИБКА ПУНКТА».

У Бога больше не было данных.

II

Корабль вывалился, прозвучал сигнал тревоги: «Это не учебная тревога. Отказ компьютера. Это не учебная тревога…»

У Макдоно бухало сердце, пот лился ручьем от натуги, когда он нажимал кнопку, чтобы запросить Тейлора. Все экраны остались пусты.

Это не учебная тревога…

Режим прерывания был введен не программно, а с пульта. «Феникс» спасал себя. Он гасил скорость, не считаясь с тем, что внутри него находятся хрупкие существа — люди.

Затем «Феникс» попытался перезагрузить свои компьютеры потоком входящей информации. Он запросил своего капитана, своего штурмана, пилота и второго пилота, послав болезненные импульсы в Q-зоны. Последовало еще два таких удара, прежде чем Макдоно обнаружил, что на экранах штурманского поста начинают формироваться данные.

Видеоэкран показывал звезду.

Нет, две звезды: одна — полыхающая бело-голубая, другая тускло-красная. Макдоно окаменел на своем месте: линия прогнозируемого курса рисовала, как «Феникс» будет сползать к белому ядерному аду.

— Где мы? — спросил кто-то. — Где мы?

Этот вопрос штурман воспринял как обвинение. Физически ощутил, как удар под ложечку, — а у него и так все в кишках переворачивалось; он глянул на пилота, ожидая ответа. Однако Тейлор просто смотрел на свои экраны, ничего не делал и не двигался.

— Иноки! — позвал Макдоно.

Но второй пилот лежал — то ли без сознания, то ли еще хуже.

— Вызовите Грина сюда. Грин и Голдберг, на мостик!

Это Лафарж, суровый и бескомпромиссный старший капитан, вызывал по каналу экипажа двух пилотов-дублеров.

Макдоно чувствовал, как продолжается болезненная тряска, думал, собирается ли Лафарж вызвать всех дублеров, и — ох! — наполовину ему этого очень хотелось, так хотелось отправиться к себе на койку, лечь и лежать, тупо и неподвижно, и не пробовать разобраться с реальностью, но все же надо было выяснить, что это за двойная звезда, и где оказался «Феникс», и какую мыслимую ошибку он мог совершить — из-за чего загнал корабль сюда. Питательные вещества, которые вводились в тело через трубки мед-системы, вызывали тошнотворное состояние. Картина у него перед глазами была нелепа. Чистое безумие. Оптические наблюдения не могли быть ошибочными. И роботы не могли ошибиться. И наши приборы не могли ошибаться.

— Сэр!

Рядом с ним уже сидела Карли Макьюан, такая же ошарашенная, как он сам, — его дублерша, второй номер; она тряслась, но все же, стиснув зубы, тыкала в кнопки, пытаясь добыть какой-то смысл из хаоса.

— Сэр, перейти на настройку, принимаемую по умолчанию[2]? Сэр!

— По умолчанию — пока, — пробормотал он, а может, это сделала за него какая-то высшая функция мозга, пока его сознательный разум работал на самом нижнем этаже. Слово «пока», которое он промямлил просто из осторожности, вдруг ударило по его спотыкающемуся разуму, словно приговор судьбы, ибо он не видел никакого быстрого способа получить опорные данные для навигационной системы.

— Анализ спектров — посты второй и третий. Сопоставление карт — пост четвертый. Пост пятый — повторный прогон начальной процедуры и координат цели… — Передний мозг продолжал отдавать приказы. Все остальное функционировало на уровне Тейлора, то есть совсем никак. — Нам здесь нужен медик. Кийоси на мостике? Тейлор и Иноки в плохом состоянии.

— Мы стабильны?

Это был голос Кийоси Танака, он хотел понять, можно ли без опасений отстегнуть привязной ремень, но каждый вопрос словно бы имел звучащий эхом второй смысл, каждый вопрос уплывал в область непознанного и непознаваемого.

— Стабильны, насколько возможно, — сказал Лафарж.

Тем временем включилась программа анализа спектров и погнала поток данных; они немедленно сопоставлялись с характеристиками всех звездных систем, занесенных в файлы, и по экрану номер один на пульте Макдоно снизу вверх понеслись сообщения о несовпадении наблюдаемых спектров с зарегистрированными, пока наконец в нижней строке не загорелась надпись:

«СООТВЕТСТВИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО. ИЗУЧЕНО 3298 ОБЪЕКТОВ».

— К нам обращаются по каналу Б, — сообщили по связи. — Специалисты просят разрешения покинуть свои помещения. Просят вывести изображение на экраны.

Обязанности Тейлора. Это Тейлор всегда показывал пассажирам картинку: когда покидали систему Земли, входили в масс-пункты и выходили из них…

— Нет, — резко ответил Лафарж. — Нет изображения.

Нельзя. Даже слепой бы увидел, что случилась беда.

— Скажите, что на мостике врач. Скажите, что мы заняты.

Танака уже добрался до Тейлора и Иноки — делает какой-то укол Тейлору, сообразил Макдоно. Пассажиры ощущали отклонение от нормальной процедуры, а надпись «СООТВЕТСТВИЙ НЕ ОБНАРУЖЕНО» оставалась на месте.

Наконец ее сменила следующая:

«ИСКАТЬ ДАЛЬШЕ?»

Компьютер закончил перебирать местные звезды.

— Карли, вы задали приоритетный поиск от звезды, принимаемой по умолчанию?

— Есть по умолчанию, — ответила штурман-два.

Поиск совпадающих звезд начался от Солнца и его ближайшего окружения.

— По нашему вектору, плюс-минус десять световых лет.

Макдоно чувствовал, что скручивает кишки — совсем тошно стало. Полная бессмыслица…

Появились пилоты-дублеры, начали задавать вопросы — только отвлекали, ответить им все равно никто не мог, те же самые вопросы каждый штурман задавал приборам и записям. Капитан велел медику убрать Тейлора и Иноки с мостика — капитан выругался, когда отдавал приказ, и Макдоно рассеянно начал свою собственную проверку, пока Танака поднял обоих пилотов на ноги Тейлор мог идти, однако, казалось, ничего вокруг не видел и не слышал. Иноки шевелился, но еле-еле, и кому-то из техников-связистов пришлось вытащить его из кресла и понести — после того, как Танака отстегнул ремни и отсоединил трубку от вшитого в его тело катетера. Ни один из них и не взглянул на подошедших Грина и Голдберга. У Тейлора глаза смотрели в бесконечность, у Иноки были закрыты.

«ИСКАТЬ ДАЛЬШЕ?» — спросил компьютер, когда проверил все звезды в пределах тридцати световых лет от Земли.

— У нас пять процентов топлива, — хладнокровно сообщил капитан. Возможно, это прозвучал смертный приговор. — Какие-нибудь сигналы есть?

«Сигналы — возле такой звезды?» — спросил про себя Макдоно, а по связи сказали:

— Звезда жутко фонит, она все что угодно может заглушить.

— Перейдите на большую дальность, обратно вдоль нашего вектора. Предполагаю, что мы проскочили за звезду.

— Есть, сэр.

Через секунду снаружи, на корпусе визгливо заныла гидравлика. Там раскладывалась и разворачивалась большая тарелка антенны, готовясь слушать эфир. Скорость V сбросили до ползучей, при которой раскрывать антенну безопасно, — то есть, безопасно в системе звезды типа земного Солнца, но тут дело обстояло иначе. По этой системе сведений не имелось. Корабль поспешно собирал данные, впитывал каждым датчиком, но в чужой системе это капля в море — ни малейшей гарантии, что на дороге не окажется какой-нибудь каменной глыбы. Никто никогда не приближался к тесной двойной — или к другому объекту такой массы. Одному Господу известно, что здесь творится с гравитационным полем.

Когда Макдоно набирал на пульте зоны поиска для двух очередных последовательностей, у него тряслись руки; поиск был проведен до дистанции почти сто световых лет во всех направлениях — и не дал результата, хоть явно должен был захватить звезду-цель. Мы по-прежнему не знаем, где находимся, знаем лишь, что отсюда нужно удирать куда глаза глядят, но, имея в резерве всего пять процентов топлива, вряд ли сможем скоро уйти. Однако на борту есть вспомогательный корабль для горных разработок — шахтосудно; слава Богу, у нас есть шахтосудно и детали для сборной станции. Мы сможем собрать лед в здешней системе и заправиться…

Если не считать, что снаружи радиационный ад, если не считать, что солнечный ветер от этого бело-голубого солнца несет смерть. Это не та звезда, вблизи которой могут выжить существа из плоти и крови, и если шахтеры выйдут в космос работать, им придется ограничивать время пребывания снаружи.

Или же, если корабль скользит по гравитационному скату массивной звезды — что вполне возможно, — мы увидим эту радиацию крупным планом еще до того, как скатимся вниз.

— Мы повторно прогнали всю начальную последовательность, — сказал Грин, занявший кресло Тейлора. — И никакой ошибки в командах не нашли.

Это значит, что Тейлор вводил именно то, что давала ему система навигации. Холодное предчувствие вгрызлось в желудок Макдоно.

— Есть какой-нибудь ответ, мистер Макдоно?

— Пока нет, сэр.

Он старался говорить спокойно. Но отнюдь не был спокоен. Ошибки он не допустил. Хотя не мог этого доказать никакими данными приборов.

Корабль не мог выйти из гиперпространства под другим углом, не таким, как при входе. Этого и не случилось. Просто не могло, принципиально.

Но если какая-то гиперпространственная частица повредила резервную память, если компьютер потерял пункт назначения и потому выдал сообщение «ОШИБКА ПУНКТА», мы не могли на своем запасе топлива уйти слишком далеко и оказаться за пределами видимости звезд, которые нам известны.

Нам нужно всего-навсего найти две звезды, не очень далекие друг от друга, спектры которых совпали бы с тем, что значится на картах. Опираясь на две опознанные звезды, уже легче определиться, найти свое место, и оно никак не может находиться дальше пяти световых лет от нашего второго масс-пункта, даже если бы мы израсходовали абсолютно все топливо, что у нас было, — просто никак не может. В сумме — максимум двадцать световых лет от Земли. Самое большее.

Но в пределах двадцати световых лет от Солнца нет бело-голубых гигантов, кроме Сириуса, а это не Сириус. Спектры обеих составляющих пары не соответствуют никаким известным звездам. Это бессмыслица. Все бессмыслица.

Он начал разыскивать пульсары[3]. Когда не хватает короткой линейки, ты хватаешься за длинную, такую, что не обманет, и начинаешь придумывать всякие скороспелые гипотезы, вроде космической макроструктуры, свернутых межпространств, ты готов схватиться за любую соломинку смысла, которая может дать разуму опору для деятельности, либо подсказать направление, куда двигаться дальше, либо намекнуть, какая из сотни невероятных возможностей окажется истиной.

III

«Что-то неладно» — такая весть понеслась по внешним коридорам с той минуты, как пассажиры — персонал станции и рабочие-монтажники — получили разрешение покинуть свои каюты. Слух пробрался в гостиные, где люди из персонала, пилоты космобуксиров-толкачей и механики стояли вплотную друг к другу перед видеоэкранами, которые на всех распроклятых каналах сообщали одно и то же: «ЖДИТЕ».

— Почему они нам ничего не говорят? — спросил кто-то, пробив брешь в тишине. — Они должны нам что-нибудь сказать!

Другой техник сказал:

— Почему нет изображения? Раньше нам всегда передавали изображение.

— Мы можем убираться к черту, — сказал пилот толкача. — Мы все можем убираться к черту под хвост. Они слишком большие шишки, чтоб о нас думать.

— Да бросьте, наверное все в порядке, — сказал еще кто-то, и наступила нелегкая тишина — потому что ощущение было не такое, как в других случаях. Корабль испытал жуткий рывок при торможении, когда выходил в реальное пространство, и у техников, которые знали кое-что о глубоком космосе, лица были такие же вытянутые и нервные, как у шахтеров, работавших только в околосолнечном пространстве, или монтажников, которые вообще не имели опыта полетов, — этим вообще не с чем было сравнить.

И в мыслях у Нилла Камерона тоже было что угодно, только не «наверное все в порядке», — даже простой механик толкача может почувствовать разницу между тем, как вошли в эту систему и как бывало раньше. Друзья и пары, вроде него и Миюме Литтл, большей частью стояли рядышком и ждали. Рука Миюме была прохладная и неподвижная. Его ладонь — потная.

— Возможно, — сказал он Миюме, — техники там, наверху, готовят какое-то большое представление по случаю прибытия в наш новый дом.

Не исключено, впрочем, что это просто так положено, закрыть нас и держать здесь, — экипаж, допустим, сейчас рассчитывает внутрисистемный курс или местные ресурсы, и в любой момент может поступить команда «ДЕРЖАТЬСЯ ЗА НЕПОДВИЖНЫЕ ПРЕДМЕТЫ», потому что «Фениксу» надо выполнить коррекцию курса. Нилл слышал эти рассуждения от кого-то в гостиной. Он искренне надеялся, что так оно и есть.

Или же «Феникс» попал в какую-то беду. Эта мысль неявно звучала во всех вопросах… но пока еще рано впадать в панику. Команда корабля там, наверху, делает свое дело, и он, щенок в космосе, видевший всего одно солнце, понимал, что нечего брать на себя чужие трудности или распускать какие-то слухи — хоть успокоительную ложь, хоть рассуждения о самом худшем (которые и без того у всех на уме): вроде того, что они падают или что вышли из гиперпространства слишком близко к самой звезде.

Глупые страхи. Тут побывали роботы и зафиксировали координаты Т-230 с абсолютной точностью. Экипаж «Феникса» — опытные, отборные люди. Сам «Феникс» проверен — пять лет возил торговые грузы, пока его не переоборудовали для монтажа космической станции у Т-230, а ООН не стала бы тратить миллиарды на второсортное оборудование или на команду, с которой станется обронить свой корабль на звезду.

Господи, ну не может вся суета там наверху быть из-за падения! Слишком уж мала вероятность.

Он мог разобрать на части толкач или шахтосудно и собрать снова. Большинство неисправностей, которые появляются на внутрисистемном горнодобывающем планетолете, механик умеет устранить с помощью отвертки и здравого смысла; но что может стрястись с межзвездным приводом, с этими громадными машинами, генерирующими какие-то эффекты в гиперпространстве, это полностью выходило за пределы его знаний и понимания.

Мигающая надпись «ЖДИТЕ» внезапно исчезла. На экране возникло звездное небо, и по залу пронесся общий вздох облегчения, слегка охлажденный испуганным ропотом в группе техников, которые сбились кучкой в центре салона. Рука Миюме сильнее сжала пальцы Камерона, да и он напрягся, слыша, как техники перебрасываются фразами вроде «Это еще что такое?» и «Куда нас занесло, черт побери?»

Белое сияние для него выглядело как звезда. Возможно, и для Миюме тоже. Но техники покачивали головой. А кроме того, в поле зрения светилось еще что-то красное, этого он уже совсем не понимал.

— Это не G5, - сказал кто-то. — Это двойная звезда, будь она проклята!

А когда какой-то обыкновенный работяга беспокойно поинтересовался, о чем это он толкует, техник рявкнул на него:

— Осел глупый, мы не там, где должны быть!

«О чем они говорят?» — спрашивал себя Нилл. Услышанные слова ничего для него не значили, а Миюме явно испугалась. Техники пытались успокоить людей, призывали не распускать панических слухов, но тот техник, который заявил, что они попали не туда, заорал, перекрывая все голоса:

— Да говорю вам, никакая это не G5, черт вас раздери!

— Так где же мы? — спросила Миюме — это были ее первые слова.

Она спрашивала у Нилла, у кого угодно, а Нилл не знал, что ответить, непонятно, как они могли промахнуться мимо Т-230, если все же вышли к какой-то звезде… Из того, что он знал, чему его учили, следовало, что корабль продолжает движение в заданном направлении, это фундаментальный закон физики… так ведь? Нацеливаешься в нужную точку, создаешь поле, трогаешься, и если у тебя хватит горючего, то попадаешь туда, куда целился.

А тем временем его привычные к железкам мозги подкидывали новые мысли: «А не мог получиться перелет, как у снаряда? Как далеко мы могли залететь на своем запасе топлива?»

— Говорит капитан Лафарж…

Капитан обращался ко всем на борту, и люди нетерпеливо закричали: «Тихо! Тихо!»

— …неблагоприятные обстоятельства…

Это было все, что прорвалось сквозь шум, что удалось расслышать Ниллу — а ведь абсолютно необходимо услышать, что говорит капитан! Ногти Миюме впились ему в руку, люди вокруг снова заговорили все разом, и Миюме закричала во всю глотку: «Молчите!» — как многие другие вокруг нее.

— …проблема с определением нашего места, — так звучала следующая разборчивая фраза. А потом еще кусок: — …что не подвергает корабль никакой сиюминутной опасности…

— Да ведь это же голубой гигант! — воскликнул какой-то техник. — Что он там плетет?!

Кто-то заткнул глотку этому дураку. Другие шикали на соседей, которым не терпелось задать вопросы.

— …прошу всех заняться обычными делами, — говорил Лафарж, — и оказывать помощь техническим службам, пока мы пытаемся установить свою позицию. Мы будем искать в этой системе возможности для дозаправки топливом. Мы прекрасно оснащены для подобной ситуации. Это все. Сохраняйте спокойствие.

Слова «установить позицию» звучали успокоительно. «Дозаправка топливом» — еще более обнадеживающе. «Мы прекрасно оснащены для подобной ситуации» можно было понять так, словно экипаж уже имеет план действий. Нилл старался держаться за эту часть речи капитана, но где-то на заднем плане сознания неслись бешеные мысли: «Не могло такое с нами случиться, с кем угодно, только не с нами… Этот корабль никак не мог попасть в беду, приняты все меры, соблюдены все предосторожности, все продумано…»

Всех их просвечивали насквозь, экзаменовали, проверяли профессиональный уровень, они должны были предъявлять горы рекомендаций, чтоб хотя бы приблизиться к этой работе. Всякую бестолочь не берут на корабль, на котором держится все распроклятая колониальная программа Земли, такую важную экспедицию просто не может постичь катастрофа. Ее так долго планировали. Так старательно все продумывали и предусматривали. И до сих пор все шло как по маслу…

— Установить позицию, — повторил слова капитана какой-то техник. Что-то мне не нравится это «установить позицию». Что, разговор идет о падении на звезду?

— Нет, — ответил техник постарше. — Разговор идет о том, где мы находимся. А это определенно означает, что мы не там, где должны быть.

— Дозаправка, дьявол, — пробормотал другой техник. — Там, снаружи, радиоактивный ад.

«У буксира-толкача совершенно недостаточная защита для работы в таких условиях, — подумал Нилл, и ему внезапно стало тошно, когда он уяснил последовательность дальнейших действий. — Даже возле Юпитера рискованно работать из-за радиации. А эта штуковина, это двойное солнце… от одного света камеры полыхают и дают искажения…»

Шахтопилотам не выжить на этой работе. Долго они не выдержат. Шахтеры не смогут подолгу оставаться снаружи без неизбежных потерь, регистрирующие облучение пленки будут засвечиваться все сильнее с каждым часом. Защита толкачей рассчитана на условия, в которых они должны были работать, условия в системе мирной и приветливой звезды подкласса G5.

Но вслух он всего этого не говорил. Миюме и так напугана. Да и он сам, наверное. «Цифры начали складываться» — в смысле, «наш номер вот-вот выпадет», так говорят пилоты, когда дела оборачиваются неважно: компания может врать, и капитан, нанятый компанией, может отказаться отвечать на твои вопросы, но цифры тебя не обманут, что бы ни случилось.

Они складываются, и результат какой есть, такой и будет — не может он оказаться другим. А желания людей в счет не идут.

IV

Появился силуэт Макдоно, завис над креслом Тейлора и сообщил, что ошибки не было. Тейлор обработал эти данные — хоть что-то в затянувшемся информационном вакууме. События развивались мучительно медленно или вообще стояли на месте. Другие вводы из окружающей его среды были несущественны. Мозг отказывался отвлекаться на обыденность. На все — кроме штурмана, которому он уделял все внимание… Он попытался спросить, хотя потребовалось невероятно замедлить работу мозга, чтобы издать один-единственный сложный звук:

— Что?

Невнятное бормотание, какие-то неположенные люди, не имеющие права, касаются его, что-то говорят. Тейлор отстраивается от этих помех, пока наконец не возвращается голос Макдоно. И с бесконечной медлительностью сообщает, что они заправились топливом.

Эти сведения уже можно обрабатывать: значит, они находятся возле этой звезды несколько месяцев реального времени. Важные данные.

Дальше штурман сообщил, что Грин болен, рассказал о каком-то несчастном случае, о том, что шахтопилоты и команды шахтосудов умирают от радиации, что пилоты готовят смену — учат людей, как делать их работу, когда они умрут… что-то еще о звезде, к которой они надеются уйти. Штурман подобрал для него какую-то звезду, корабль уже заправился и начал двигаться, уходя прочь от этого дьявольского соседства, от этого двойного чудовища, которое непрерывно пело Тейлору свою песню в медленно ползущей тьме. В первый раз за прошедшую пустую безмолвную вечность на вход поступили новые данные.

— Точку, — с трудом выговорил Тейлор, которому нужен был пункт назначения, и Макдоно ввел ему координаты, которые не имели смысла без точки отсчета и никак не вязались с тем, куда они должны были прибыть.

— Ошибка, — сказал Тейлор.

Но Макдоно объяснил пилоту, что они приняли новое начало координат, здесь, у этой звезды, что обнаружили оптическими наблюдениями возможный масс-пункт и нацелились на какую-то G5 за ним.

Макдоно вводил новые цифры — Тейлор упивался ими, они несли колоссальное облегчение, но не спешил обрабатывать их, он все еще внимательно слушал Макдоно — Боже, как мучительно, как медленно… По словам Макдоно, команда и капитан хотят, чтобы он знал, что они собираются двигаться. Еще Макдоно сказал — тут он не был абсолютно точен — будто они думают, что он может уже осознавать движение корабля.

О да, черт побери, могу! Все вокруг двигалось быстрее и быстрее. В поле зрения появился текущий пункт, источник данных, и не один. Тейлор выговорил мучительно медленно, со скоростью, доступной для Макдоно:

— На мостик. Быстро.

Макдоно ушел. Поток данных остановился. Тейлор ждал. Ждал. Иногда ему казалось, что прошли годы, и не было другого способа сохранить здравый рассудок, кроме как ждать следующей точки, следующего правомочного контакта.

Но после долгого, бесконечно долгого ожидания снова вернулся голос Макдоно и сообщил, что капитан хочет видеть его на мостике, в кресле пилота. Дублером при нем будет Голдберг. Грин болен, напомнил Макдоно. Иноки умер. Три года назад. По земному времени.

Это данные для обработки. Надо учесть факторы, связанные с тем, что дублером будет Голдберг. Мозг рвался начать гонку, но Тейлор его сдерживал. Еще будут цифры. Наконец-то появятся данные о скорости, и экспедиция возобновится.

Он сидел. Он чувствовал, как обнимает его кресло. Кто-то сказал — это полномочный голос, это Танака, подумал он, — что медикаментов ему не нужно. Что его мозг уже вырабатывает нужные вещества самостоятельно.

Интересные данные. Важная информация. Потом заговорил Голдберг, рассказывая, как они оказались на краю ада, потеряли Землю и Солнце, что до сих пор не знают, как попали сюда, но все же сумели пробиться и теперь, можно надеяться, не прикованы навсегда к этой звезде.

— Следи за ней, — сказал Голдберг. — Ты меня слышишь?

— Да, — медленно, терпеливо ответил Тейлор.

Но данные начали множиться.

Он видел масс-пункт назначения. Он его засек. И на этот раз не потеряет.

Голдберг был рядом. И вселенная снова говорила с Тейлором на той скорости, которую он мог понимать. Он четко вошел в колодец масс-пункта и легко вышел из него, несмотря на гравитацию. Он уже видел эту G5. Голдберг перестал обращаться к нему — или говорил так медленно, что Тейлор не слышал. Он видел звезду — и устремился к ней, спокойно и уверенно, теперь цифры были правильны.

Он привел свой корабль.

Лучи желтого солнца заливали все вокруг, и он начал отключаться система за системой.

Вот теперь можно уснуть.

КНИГА ВТОРАЯ

I

Чужая звезда восходила, поднимаясь верхом на луне над известняковыми холмами в последних лучах солнечного света. Манадги опустился на корточки над странными, правильными следами в глине на берегу ручья и увидел на них шрамы, оставленные на машине песчаником; он зажал полы своего пальто между коленями и прослушал все четверти неба, благоприятные и неблагоприятные, одинаково внимательно. Но услышал он только негромкий щебет и о'о'о'клик маленького зверька где-то в кустах.

Сейчас подвижных звезд было больше — крохотных искорок света в нерегулярном движении вокруг первой. Временами очень остроглазый наблюдатель мог сосчитать их, по две-три пылинки за раз; они светили перед рассветом или перед вечерними сумерками поблизости от чужой звезды.

Число их менялось. Они соединялись и разъединялись. Нужно ли относить чужую звезду к их числу или учитывать только сопровождающие ее звезды, и от какой даты считать? И как можно решить, благоприятна такая их активность или нет?

И астрономы тоже не могли сказать, в какой именно день сто двадцать два года назад чужая звезда впервые стала вырастать в небесах, звезда поначалу такая тусклая, что только самый зоркий глаз мог ее увидеть, звезда, которая восходила и садилась вместе с луной в ее извечном парном танце с солнцем.

Потом астрономов охватило смятение, потому что даже со всеми своими стеклами и планетариями они так и не могли определить, является ли это небесное явление луной или звездой, поскольку по виду своему и поведению оно было и тем, и другим, — и не могли уверенно оценить ее влияние. Одни считали это влияние хорошим, другие — плохим, и сколько бы событий ни приводили в пример первые, чтобы доказать, что влияние это благотворно, ровно столько же дурных примеров называли их оппоненты. И только нанд'[4] Чжадишеси не знал колебаний, утверждая, и вполне разумно, что чужая звезда предвещает перемены.

Но к такому же мнению в конце концов пришло и большинство астрономов, пока звезда вырастала в величине из года в год и собирала вокруг себя спутников: постоянная нестабильность.

А отважится ли кто-то назвать ее счастливой звездой теперь?

Вот эти отпечатки, следы машины, вне всяких споров вполне реальны и несут в себе рассказ о неоднократных выходах с места посадки — рассказ, ясный даже в сумерках, даже для неопытных глаз городского жителя. Татчи, которые пасли скот в этих холмах и знали их не хуже, чем горожанин знает свою улицу, говорили, что машины упали с неба, свисая с цветов, и спускались на этих цветах все ниже, ниже и ниже, пока не опустились на землю.

Стало быть, получается, и в самом деле это странное явление пришло с облаков, и вместе с этими спускающимися цветами прибыли машины, которые бегают по земле, вырывают деревья и пугают детей татчи.

Манадги сомневался, что происходят они из облаков, точно так же, как сомневался, что тень осенней луны помогает от ревматизма. Сейчас люди знают, что земля кружится вокруг солнца и что смена времен года объясняется наклоном ее оси. Все такие вещи они научились понимать в нынешний век разума, и понимают их все лучше с тех пор, как придворные астрономы айчжи взялись за проблему дурно себя ведущей звезды и стали заказывать все лучшие и лучшие объективы.

Луна, как сейчас известно всем образованным людям, представляет собой шар планетной природы, движущийся в эфире точно так же, как земля, маленькая кузина планеты, отмеряющая свой год оборотом вокруг земли, как земля отмеряет свое время оборотами вокруг солнца.

А потому падение машин с неба — событие поразительное, но не невероятное. Размышляя об этом устрашающем отпечатке на глине, которого не могла бы оставить никакая крестьянская повозка, можно легко допустить, что на луне живут люди. Можно себе представить, как они спускаются на землю на больших белых лепестках, или на холщовых парусах — это Манадги надеялся увидеть собственными глазами завтра, когда появится в полной фазе луна, самый вероятный источник этих посетителей.

Или же в качестве другого возможного источника цветов-парусов можно представить себе эту бродячую звезду, постоянная необычность которой доказывает, по крайней мере, что именно она как-то связана с появлением этих машин, поскольку звезда — пришелец в небе и поскольку в течение последних сорока лет она в изобилии приобретала все новые… вот эти крохотные искры — может быть, свободные маленькие луны.

Но, с другой стороны, рассуждал Манадги, и сами эти искры могут вырастать — или подходить все ближе к земле и воздействовать на людей.

Может быть, лунный народ привел чужую звезду на то место, которое она сейчас занимает, перемещая созданный ими для себя мир под ветрами эфира таким же способом, как океанские корабли используют силу ветров здесь, в нашем мире.

Впрочем, до сих пор как будто не наблюдалось соответствия между видом звезды или фазой луны и временем падения цветочных парусов.

Можно только удивляться тому, как татчи ведут записи, а также как точно воспринимают ситуацию эти простые пастухи — как они упорно настаивали, что это были цветочные лепестки, а не обычная парусина; и другое поразительно: они видели своими глазами, как с облаков спускаются люди, и все же спокойно сносили это невероятное событие четверть года, обсуждая, что делать, — вплоть до сего дня, когда машины уже прочно устроились и опустошают землю как хотят. Только теперь айчжи татчи потребовал от айчжи Мосфейрской Ассоциации немедленных и суровых действий, дабы прекратить это разрушение западного района и не держать в страхе детей.

Манадги поднялся, отряхнул руки от пыли и, пользуясь последним светом зашедшего солнца, нашел плоский камень, чтобы перебраться через ручей, не замочив ног, — глыбу песчаника, которую колесная машины обрушила с берега, пробивая себе дорогу вверх, на холм. Странно выглядела эта дорога, отпечатки колес имели повторяющийся рисунок, а тяжесть машины продавила глубокие колеи там, где грунт был влажный. И машина не увязла на этих местах, что свидетельствует о мощности ее двигателя… опять-таки ничего удивительного — если лунные люди умеют ловить эфирный ветер и на огромных парусах спускаться на землю, значит, они очень могущественные инженеры. И можно заподозрить, что их грозное могущество проявляется не только в этом.

Конечно, он следовал за машиной без труда, она оставляла за собой полосу вырванных корней и выпачканной грязью травы. Сумерки сгущались, и он мог только надеяться, что люди с луны не найдут его в темноте раньше, чем он сам найдет их и сумеет определить характер и размах их деятельности.

Недалеко, сказал айчжи татчи. В середине долины, за камнем праматери.

Он не сразу узнал этот камень, даже когда взобрался на него. Камень лежал на боку.

Крайне неприятно. Но вполне можно было догадаться, поглядев на поваленные деревья и разрушенные берега ручья, что лунные люди самовластны, не боятся никакого осуждения, а может, просто не понимают, что татчи вполне цивилизованный народ, к которому надо относиться с уважением.

Он собирался выяснить, по меньшей мере, насколько сильны эти незваные гости и можно ли с ними договориться. Это важнее всего, остальными вопросами можно заняться потом — откуда они явились, что представляет собой эта бродячая звезда и что она означает.

Впрочем, и это все Манадги тоже надеялся выяснить.

Пока не взобрался на следующий подъем по следам колесной машины — они выделялись среди травы, две полосы желтой глины — и не увидел в сумерках огромные здания: белые, квадратные и голые, без всяких украшений.

Он присел на корточки. Единственный способ меньше бросаться в глаза, потому что спрятаться тут просто негде, лунные люди все ободрали дочиста, оставив по всей ширине долины голую землю и безжизненное однообразие вокруг своих холодных квадратных зданий, выкрашенных в цвет смерти, — дома эти даже не были благоприятно сориентированы среди холмов. Он поднес руки ко рту, чтобы согреть дыханием, потому что с заходом солнца воздух быстро остыл.

А может, холод пробрал его по другой причине: потому что эта чуждая необычность внезапно показалась подавляющей и ошеломляющей, он усомнился, что сумеет войти живым в это здание, так зловеще окрашенное и так пренебрежительно, просто нагло, не сориентированное на местности — ему стало страшно от мысли, какова может оказаться цель у этих людей, спустившихся на Землю на парусах-лепестках.

II

При взгляде из космоса солнце, затемненное краем планеты, представляло собой великолепное зрелище, но те, кто жил на станции, видели его только через камеры или в видеозаписях, — а живущий на планете глядел на него каждый день, если удосуживался выйти наружу или остановиться на обратном пути с работы. Иан Бретано все еще пользовался каждой такой возможностью, потому что для него это чудо было еще новым.

Новым — и сбивающим с толку, как только он задумывался, где он находится — на этой планете… и где его дом: где этот дом теперь и где он будет всю оставшуюся жизнь.

А иногда по ночам, когда звезды поворачивались над долиной, иногда когда луна поднималась над линией горизонта и весь космос был над головой, он страшно тосковал по станции, и в минуты безумного панического страха спрашивал себя, зачем ему вообще захотелось оказаться здесь, на планете, словно на дне колодца, зачем он бросил своих родных и друзей, почему не мог вносить свой вклад в общее дело, сидя в чистой и безопасной лаборатории там, На Верхнем Этаже — они все теперь говорили «На Верхнем Этаже», переняв это выражение у первой команды, спустившейся вниз.

«На Верхнем Этаже» — как если бы до станции, до уюта и безопасности, до семьи и друзей добраться было так же просто, как подняться на лифте.

Но семья и друзья для нас недосягаемы — и останутся недосягаемы на долгое время, может даже навсегда, насколько можно судить. Мы все сознательно пошли на риск, спустившись сюда и оказавшись под воздействием нерегулируемой погоды, в таком разреженном воздухе, что даже простая прогулка по лагерю превращается в суровое испытание.

Медики твердили, что они акклиматизируются без труда, привыкнут к разреженному воздуху, приспособятся — но сам Иан, ботаник, который прежде имел дело в основном с водорослями в удобных баках да с таксономией[5] в записанных на пленку текстах, был вовсе не уверен, что подходит для роли первооткрывателя или пионера.

И тем не менее все здешние неудобства и трудности возмещаются главным. Каждый образец в лаборатории представляет собой новый вид, химизм и генетику которого еще предстоит раскрыть.

А те из них, кто постепенно привык к дневному небу, к этому сияющему, голубому (от дифракции света на пылевых частицах) пространству над головой, кто сумел убедить свой желудок, что не собирается свалиться с планеты, когда поднимает глаза к горизонту — слава Богу, что вокруг холмы, которые создают иллюзию положительной, как на станции, а не отрицательной кривизны поверхности, — эти люди могли сознательно подвергать риску свой желудок, могли ходить, уставив глаза в непрозрачное небо, и следить, как меняются цвета за холмами, когда этот мир поворачивается лицом к глубокому космосу.

Каждый вечер и каждое утро приносят новые вариации погоды и разные оттенки теней на холмах.

Погода и холмы… эти слова мы выучили на уроках Земной Науки, по фотографиям, которые даже намеком не говорили о прозрачности неба на планете, о холоде ветра в грозу, о порывистом звуке, с которым этот ветер несется над травой. Иана по сей день нервировали до дерзости тонкие стекла в окнах, такие тонкие, что гром их трясет и тарахтит ими. Ему никогда не приходило в голову, что облако, закрыв на минуту солнце, может так быстро охладить воздух. Он не догадывался, что у бури есть запах. Он не воображал всей сложности звуков, блуждающих над местностью, или запахов, и приятных, и неприятных — запахов, которые ощущались бы куда острее, если бы перестала сочиться кровь из носа и перестали ныть легкие.

Ему все еще не удавалось перестроить мысли — прежде он находился на станции и рассматривал видеозаписи с планеты, до которой было не дотянуться, а теперь оказался на земле и смотрит на светящуюся точку, до которой, возможно, никогда уже не доберется.

Прощание там, На Верхнем Этаже, было нелегким. Родители, бабушка с дедом, друзья… что там можно было сказать? Обнимал их, может быть, в последний раз, в гостиной, где не допускалась установка камер — и отлично держался вплоть до того момента, как увидел взгляд отца; вот тут все сомнения внезапно собрались комком да так и стояли в горле все время, пока спускалась капсула, даже после того, как они почувствовали рывок раскрывшегося парашюта.

— Увидимся, — сказал он на прощание. — Через пять лет. Через пять лет вы спуститесь вниз.

Таков был план: устроить базу и понемногу забирать вниз отобранных колонистов, форсировать создание возвращаемого посадочного аппарата многократного использования, как только колонисты найдут что-нибудь, достаточно нужное Гильдии; и первоочередное право воспользоваться этим более безопасным транспортом получат семьи и друзья членов наземной команды, работавшей на начальных этапах экспедиции. Вот такую привилегию Иан добыл для своих, оказавшись здесь и рискуя… пусть не среди самых первых, но все-таки его сбросили достаточно рано и он тоже считался пионером.

Боже, как я боялся, когда вышел из гостиной и направился в скафандровую вместе с десятью остальными членами команды! Если бы можно было передумать, сбежать обратно, упросить, чтобы разрешили подождать со сбросом еще годик, убедиться, что эти парашюты действительно раскрываются…

Если вот это называется быть героем, то я не хочу становиться дважды героем… Господи, это тошнотворное чувство свободного падения… да и приземление…

Первые земные космонавты тоже опускались на планету в таких капсулах, на парашютах. Так утверждают исторические файлы. В банках данных есть вся история старой Земли. Поэтому мы твердо знали, что первая капсула должна сработать, точно так же знаем, что должен будет работать возвращаемый посадочный аппарат — когда Гильдия выделит достаточно ресурсов на его строительство.

Но, как бы дело ни обернулось, а мы уже внизу. Пилотская Гильдия могла отказаться переправить нас вниз, но Гильдия не имела никакого права запретить сброс того, что мы сами построили, — а то, что мы построили, привода не имеет и потому обходится без пилотов Гильдии; то, что мы построили, сделано из запасных частей и по чертежам из исторических файлов — которые Гильдия в глубокой мудрости своей назвала бесполезными для этого мира.

Гильдия могла остановить нас силой, притащить капсулы на буксире уже после сброса — конечно, Гильдия и сейчас может это сделать, потому-то так опасно идти на раскол.

Но если Гильдия пожелает играть по таким правилам, то у Станции найдутся свои силы, — а Гильдия тоже не хочет открытого раскола. То ли гильдейцы не пришли к согласию между собой, то ли Гильдия не ожидала, что первая грузовая капсула приземлится удачно, то ли у нее случился, помоги Господи, острый приступ совести — никто из обитателей станции не знал, что происходит на заседаниях совета Гильдии, но пока что всемогущая Гильдия не сделала никакого решительного хода. А теперь, когда мы здесь, Гильдия не может уморить нас голодом, не вызвав конфронтации со станцией, от чего Гильдия уже не раз отказывалась. Так что пока сбросы пищи и оборудования продолжаются регулярно.

Сбросы пищи и оборудования, которые через год уже могут не быть жизненно необходимы. А тогда уж пусть себе Гильдия приказывает, что ей заблагорассудится. Если мы сможем есть то, что здесь растет, значит, мы сможем жить здесь. Первый взгляд «Феникса» на планету с близкого расстояния показал города и плотины, явные свидетельства земледелия и добычи ископаемых и все прочие атрибуты неплохо развитой цивилизации… то есть наличие туземцев — со всеми их правами, само собой. Но никакие права и законы не перевесят наше собственное право.

Садящееся солнце окрасило небеса в алые, желтые и золотые цвета. Над холмами засверкала яркая звезда. Это Мираж, вторая планета от здешнего солнца, которое мы называем просто солнцем, за неимением лучшего названия, точно так же, как третью планету называем миром, или иногда — Низом («здесь, Внизу»), в том смысле, в каком гильдейцы этого слова никогда не произносят.

Иан полагал, что глупо называть так планету: он лично считал, что первое поколение должно придумать какое-то конкретное название для этого мира… Некоторые хотели назвать его Землей, доказывая, что именно так каждый называет свою родную планету, свой дом, а это ведь, как ни поверни, и есть сейчас наш дом. Но Гильдия немедленно отвергла такие рассуждения.

Другие же, особенно биолог-гидропонист Рено Ленуар, страстно и красноречиво доказывали: нет, это не Земля! И не должна быть Землей. И солнце — это не Солнце. Это даже не та звезда, к которой мы направлялись, когда в гиперпространстве случилось… ну, то, что случилось, и Тейлор спас корабль.

Тейлор может быть святым для Гильдии — Тейлор, и Макдоно, и шахтопилоты, которым, благослови их Господь, обязаны своими жизнями все, ныне живущие, — но Ленуар, который так убедительно призывал не путать имя Земли с этим миром, тоже будет святым; и неважно, что в скором времени Гильдия проголосовала за его предложение — по причинам, совершенно противоположным тому, во что верил Ленуар; и что рабочие-монтажники и техники станции в большинстве своем на том собрании голосовали против него — а ведь именно их сыновьям и дочерям предстояло осуществить предвидение Ленуара и опуститься на планету.

Не Земля, доказывал Ленуар, и не та звезда, что была их целью. Планета прошла свой путь эволюции вплоть до создания высокого разума и в процессе развития, начиная с первого успешного эксперимента с жизнью, выработала собственные биологические законы и собственные требования своей уникальной окружающей среды к организмам — отдаленным потомкам того, что возникло в первом эксперименте.

Биохимия, таксономия и взаимоотношения биологических видов вплоть до микробов, с одной стороны, и до больших экосистем Земли с другой — все отрасли человеческой науки хранились в библиотеке «Феникса»: систематизированные знания об одной биосфере, созданной жизнью, находящейся под ее влиянием, испытывающей постоянное воздействие человека; биосфере, которую люди понимают до мелких подробностей; накопленные за тысячи лет знания о природных системах Земли, об их эволюции и взаимоотношениях.

Ленуар доказывал: лепить земные имена и названия на основе чисто поверхностного сходства — значит, вводить в заблуждение последующие поколения, сбивать их с толку; они будут путаться, забывая, где они находятся и кто такие они сами. Это может создать умонастроение, которое будет рассматривать этот мир с позиций нашей собственной эволюционной истории, хозяйское, собственническое умонастроение — а это нехорошо, доказывал Ленуар; и более того, такое умонастроение раз за разом будет устанавливать ошибочные связи в науках о жизни и, из-за этих ошибочных связей, приводить к ошибочным решениям, которые обойдутся очень дорого. Порча языка в попытках дать название тому, чего не понимаешь полностью, может, с одной стороны, оказаться роковой для нашей собственной культуры и человеческой природы, а с другой — страшно вредоносной для тех самых экосистем, которые мы ищем ради собственного выживания.

Итак, это не Земля. С другими вариантами названия совет заклинило намертво; и как еще, если не «мир», могли называть пра-правнуки Ленуара этот голубой, окутанный облаками дом, который нашел для них Тейлор?

И вот теперь, когда мы перекопали эту солнечную систему, добывая полезные ископаемые, построили станцию, создали экономику, которая смогла, пусть не без трудностей, соорудить посадочный аппарат для достижения поверхности планеты, Пилотская Гильдия хочет, чтобы мы все бросили, просит нас, после почти ста пятидесяти лет пребывания на орбите вокруг этого мира, закрыть станцию и переправить все на безвоздушную и безводную планетную базу, которую Гильдия с радостью предоставит нам на Модетте, четвертой от солнца планете… подальше от возможности вмешаться в дела мира, который, по несокрушимому убеждению Гильдии, должен оставаться священным и неприкосновенным, не затронутым человеческим влиянием, не загрязненным человеческим присутствием.

И означает это, что нам всем придется жить под пятой у Гильдии, — ибо это тоже входит в цену Модетты…

Теперь солнечные лучи касались лишь самых верхушек зданий. Западный склон холма был уже весь в тени. Иан прислонился к стене четвертой лаборатории и залюбовался буйством красок, скользя взглядом поверх рыжей глины на охранных полосах дальше, к холмам, покрытым вздыхающей травой.

Травы оказались именно травами, департамент заявил это определенно и официально, и вот уже две недели мы можем пользоваться этим названием вполне официально и строго научно — что подтвердило теории и догадки, высказанные за сто пятьдесят лет наблюдений с орбиты. Они действовали в точном соответствии со своими критериями, люди, которые считали такие дела важными, — те, кто посвятил всю свою трудовую жизнь заучиванию названий для предметов, которые они видели только на картинках, а потом обучали других, поколение за поколением, — сто пятьдесят лет изучения таксономии и экосистем мира своих предков, которого сами они никогда не видели…

Гильдия, конечно, твердила, что все это выеденного яйца не стоит. Сыновья и дочери гильдейцев не посещали уроков Изучения Земли, ну уж нет. Сыновья и дочери гильдейцев изучали физику и техобслуживание корабля — все эти годы, пока «Феникс» не полетел снова, — а это практично, отправлять в рейс звездолет, когда мы тут с трудом добываем самое необходимое для жизни?

«Ну вас, дураков!»

Гильдейские щенки называли ребят со станции и дураками, и похуже…

А за что? Дураки — потому что подвергаем опасности планету, на которую Гильдии наплевать? Дураки, потому что мечтаем о мире, который, любому видно, так щедро предлагает все, что мы добываем с риском для жизни, причем большую часть добытого нами в шахтах закладывают в резерв, согласно гильдейскому списку приоритетных задач?

Дураки — потому что оспариваем власть Гильдии? Когда ты никак не можешь войти в Гильдию, если не являешься потомком первого экипажа «Феникса»? Не это ли главная причина, из-за которой рожденные в Гильдии называют нас дураками? Потому что ни один потомок строителей станции никогда не сможет переступить разделительную линию и обучаться на гильдейца, и Гильдия всеми силами старается сохранять такое положение…

Конечно, оскорбления обижают особенно сильно из-за того смысла, который вкладывают в них ребята из Гильдии. И неважно, что если гильдейцы из старшего поколения поймают на таких разговорах своих щенков, то продержат целую неделю на голодном пайке… это не заденет гордость гильдейского сопляка и не позволит парнишке со станции получить то, для чего он не был рожден, — и не сделает науку утраченной Земли важной или значительной для Гильдии.

Итак, теперь Гильдия говорит: «Покиньте этот мир»? Отправляйтесь колонизировать бесплодную Модетту, а мы пока будем обшаривать звезды в поисках другой планетной системы, свободной от хозяев, — о-о, и еще, кстати сказать, вам надо будет добывать топливо и ископаемые, и строить станции возле тех звезд, чтобы дозаправлять корабли Гильдии, жить там, и умирать там, и делать это снова и снова, снова отдавать жизнь, проливать пот, преодолевать опасности — быть рабочими пчелами, пока гильдейские корабли путешествуют к новым местам, где снова понадобятся рабочие пчелы, чтобы строить… без конца через бесконечный космос, и все это время Гильдия будет сохранять свои приоритетные задачи и свои привилегии, которые поглощают почти все наши ресурсы…

Нет, лучше уж мы останемся здесь, на холодном ветру под угасающим небом. Под нашим небом, в котором сейчас заходит Мираж, а Модетта еще только должна взойти, в этот занятный промежуток между сиянием дня и настоящей ночью.

Мы можем умереть здесь. Дела могут обернуться плохо. Микробы могут выкосить нас быстрее, чем мы разберемся, какая дрянь вызвала эту напасть. Мы можем нанести жуткий вред этому миру и каждому живому существу на нем.

Снова и снова возвращались к нему всякие страхи, пока он стоял в темноте, в шепчущей тишине на чужом склоне. Накатывала тоска по дому, стоило лишь подумать: вот, хорошо бы рассказать о том или этом родителям или друзьям, близким с самого детства, — тогда, словно воспоминание о недавней смерти, приходила мысль, что отсюда не позвонишь так просто по телефону, и никто не даст абсолютной гарантии, что посадочный челнок, на который мы возложили все свои надежды и само свое будущее, будет когда-нибудь построен.

Сюда, Вниз, вместе с Ианом прибыл Эстевес — помоги Господи бедному Хулио с его насморком и чиханьем. Они с Эстевесом просто не заговаривали о Верхнем Этаже, о своих сомнениях… они вместе учились, вместе получали специальность — знали друг друга всю жизнь… а как не знать в ограниченном мирке станции? Они с Хулио вдоволь обмусолили эти сомнения, пока не приняли решение, — но не зацикливались на них, когда узнали, что будут в команде, и уж тем более не начали пережевывать все снова, когда оказались здесь, Внизу. Здесь все отлично, нам нечего бояться, и Эстевес не станет тревожиться, если я запоздаю на ужин, нет, конечно не станет. Хулио сейчас наверняка просто стоит у окна и гадает, не стало ли мне дурно по дороге, не укусила ли меня какая-нибудь летучая тварь, еще не занесенная в каталоги…

Иан сунул руки в карманы и двинулся обратно к жилым баракам — Эстевес, наверное, уже поставил ужин в микроволновую печь, настроив таймер на конец заката — здесь не устраивали общих трапез в установленное время, все ведь работали по расписаниям своих лабораторий, и ужин, какой ни на есть, выпадал на то время, когда кончается работа. Никакого шика, разносолов, да и надеяться на холодильники и всякое хитрое оборудование не приходится: на первом месте всегда оборудование для лабораторий, а кормежка — все замороженное, высушенное, обезвоженное, «добавь воды и вскипяти», и до смерти отвратительное, когда вспомнишь, что так будет всю жизнь. Наверное, Гильдия специально так выбирает меню, чтобы поставить нас на колени… чтобы мы молили Гильдию о спасении и хорошем обеде на станции.

А пока что Иан обнаружил у себя неожиданную и непривычную тягу к сластям, которые, несмотря на вечный медный привкус, были единственной приятной на вкус едой. И большей частью происходили они из лаборатории, где работал Иан, так что называл он их тем, чем они и были на самом деле полными химическими титулами.

Вот эта полная зависимость от пищи с орбиты и была самой настоятельной причиной, заставляющей определять травы и злаки, препарировать семена, изучать их жизненные процессы и химизм, разбираться, в чем они похожи на земные, а в чем отличаются: они экологически иные, твердила Гильдия, наверняка в них полно токсинов, не связывайтесь с ними!

Но Гильдия, похоже, в этом вопросе окажется неправа, если результаты не изменятся вдруг, — Боже, тесты обнадеживали, вплоть до химического уровня, что самое важное: в пробах имелись крахмалы и сахара, вполне знакомые, и никаких токсинов в семенах, а семена, как гласили исторические сведения из библиотеки «Феникса», можно перерабатывать и готовить в качестве основной пищи, люди так делали тысячелетиями.

И опять-таки, чего стоят назойливые утверждения Гильдии, мол, нечего вам копаться и разбираться с природными системами — Гильдия твердит об их бесполезности как раз по той же причине, по какой (с точки зрения Гильдии) нет никакой пользы от планет и — что, правда, вслух не высказывается никакой пользы от станции и ее жителей, кроме той работы, которую они выполняют для Гильдии. Гильдия разглагольствует об экологических катастрофах, о правах местных жителей, о всех и всяческих правах, включая даже местную фауну, которая имеет больше прав, чем работники станции… та самая Гильдия, которая твердокаменно отказывается понимать хоть какую-нибудь природную систему.

Но вопреки мрачным предсказаниям, микроорганизмы, которые мы тут собрали, и те, что постоянно присутствуют в человеческом организме, не проявляли склонности срываться с цепи и накидываться друг на друга, на людей или на планету — а именно это было самым жутким нашим кошмаром: что вирусы, содержащиеся в человеческом теле, или ориентированные на человека бактерии учинят здесь полное опустошение быстрее, чем специалисты-генетики успеют нащупать проблему.

Мы готовились к бедствию, принимали все меры предосторожности — но ничего катастрофического не происходило; даже на лабораторных культурах мы не сталкивались с проблемами, на которые себя настраивали. Сами по себе постоянно выявляемые биологические соответствия, уже, конечно, представляли угрозу и риск, но пока что, суеверно скрестив пальцы, иммунологи начинали доказывать, что раз есть соответствия, то должна наличествовать и эффективная защита.

Темы бесед в лаборатории начали переходить на уровень микробиологической эволюции, связанной с геологией и планетообразованием куда более интимно, чем ранее предполагала теория; и совсем уж смелые пошли разговоры, когда генетики, геологи и ботаники сложили мозги вместе во время шикарной пирушки в тот вечер, когда с очередным сбросом припасов мы получили не предусмотренный заказом Подарок с Верхнего Этажа…

Господи, что за непочтительное безумие царит тут, Внизу! Вся наша прежняя жизнь прошла под священными знаками Дела, политики, Движения. Но после полутора столетий монотонного изучения таксономии на ученых вдруг хлынули потоком открытия. Исследователи пьянели от мыслей и идей. Они понимали природные системы, которые видели перед собой. Они заранее создали общую схему сопоставления, подготовили ключевые вопросы, базируясь на принципах Ленуара и на информации, которая тонкой струйкой поступала в течение ста пятидесяти лет через оптику, от наблюдений планеты с расстояния; они занимались планетарной наукой — и делали это, несмотря на насмешки Гильдии, на строительство кораблей Гильдии, на каждый благословленный Гильдией проект, до капли выпивавший и время станции, и ресурсы, и материалы.

А главное, о чем пришлось совету Гильдии глубоко пожалеть, — это о собственном решении начать строительство станции здесь, на орбите вокруг голубой, живой планеты, а не возле голой, навсегда безвоздушной Модетты.

Так безопаснее, доказывали ученые тех дней. Если дела пойдут плохо, то все ресурсы под рукой, в пределах досягаемости.

Планета со всеми своими ресурсами действительно была в пределах досягаемости — с ресурсами и с разумной цивилизацией, которую уже на ней обнаружили. О да, Гильдия с самого начала выдвигала этические аргументы, но, сказать по правде, пустой болтовней занималась Гильдия, гроша ломаного не стоили ее разглагольствования о моральном выборе, о праве планеты на самостоятельное развитие — ах, как они заботятся о жителях планеты, любил говаривать папа. Так почему же, если жизнь там, внизу, так священна для Гильдии, почему так дешево гильдейцы ценят наши жизни?

И вот я здесь, потому что папа не мог оказаться здесь, а мама не могла без папы: они нужны были станции и Движению на своем месте, чтобы проект посадочного аппарата мог пройти через совет.

Что Гильдия думает сейчас, Иан не знал и знать не хотел. Слава Богу, теперь все позади — и политика Движения, и кто в ответе, и кто ведет, а кто следует (будучи сыном администратора, он слышал все аргументы за и против своего пребывания здесь, Внизу, и от некоторых доводов просто корчился), и какие шаги предпринять в первую очередь, и какова будет их политика в общении с Гильдией — все это больше не его проблемы. Он находится здесь, чтобы применять на практике науку, которой увлекся в восьмилетнем возрасте… и тогда же понял насмешки отпрысков Гильдии, которые твердили, что у него ни малейшего шанса заниматься ею как работой.

Но отцовская мечта была для Иана абсолютной уверенностью даже в восемь лет… потому-то он и говорил не задумываясь: конечно, мы отправимся на эту планету, конечно, мы в один прекрасный день ступим на нее.

И вот теперь он ступал по поверхности планеты, теперь он делал работу Ленуара, он ее делал, и по причинам, сформулированным Ленуаром: все коллекции, таксономии и эквиваленты могут помочь экстраполировать знания о природных системах, хранящиеся в банках данных, на эту, живую систему. Он закладывал фундамент естественных наук для этого мира и создавал средства, которые помогут людям поладить с этим миром и защитить его от их собственных ошибок — потому что, черт побери, без этих средств не обойтись: рано или поздно люди будут здесь.

Ленуар был прав — да, мир уже имеет высшую форму жизни, и мир наверняка уже не одну тысячу лет имеет собственное имя на чьем-то языке но люди с Земли пришли в эту солнечную систему не по своей воле, и столь же неизбежно им придется поладить с этим миром, до того как он выйдет в космос или после, потому что Модетту люди никак не выберут по своей воле, даже Гильдия не выбрала бы ее по своей воле — это просто способ убрать рабочих пчелок Гильдии подальше от единственной планеты, которая дает им хоть какие-то другие варианты. Еще до того, как первый человек ступил на поверхность планеты, этот мир стал нашей надеждой, нашим единственным средством обеспечить себе свободу и сохранить свою самобытность.

Но вот теперь я здесь, в том месте, ради достижения которого трудились несколько поколений, и, что бы ни случилось, не признаю поражения. Я не отправлюсь на каком-нибудь корабле Гильдии обратно на Верхний Этаж спасаться от голода.

И уж черта с два допущу я, чтобы меня забрали наверх и увезли к безвоздушной Модетте, как того желает Гильдия.

Теперь уже слишком поздно, теперь уже навечно стало слишком поздно. Гильдия опоздала!

Кстати об опозданиях…

Это ведь там Хулио в окне, темный силуэт на фоне света.

Силуэт внезапно дернул головой — Хулио чихнул.

III

Манадги подумал, что спуститься в долину ему помешала просто трусость — может быть. А может, вмешалось благоразумие; он видел, как с закатом суета вокруг зданий успокоилась, и думал, что наблюдения и размышления в течение ночи подскажут какую-нибудь полезную мысль.

Одно здание имело окна. Большинство других — нет. Размер и высоту окон оценить на таком расстоянии было трудно. Он видел, как между зданиями двигаются живые существа — ближе к сумеркам, да и потом время от времени.

Он видел хищные машины, они рыскали по следам разрушений, которые сами наделали. Ни одна из них к нему не приближалась, наверное, потому, что он устроился подальше от этих следов. Постепенно у него складывалось впечатление, что, по-видимому, целью этих машин были следы сами по себе: они сплетались в густую сеть, по всей зоне, как будто машины не столько стремились добраться до какого-то конкретного места, сколько обязаны были проложить побольше маршрутов в пределах видимости из этих зданий.

Но действительно ли им нужно создавать опустошенные полосы, чтобы ходить по ним?

А может, они обдирают землю не просто так, может, им велят люди с луны и видят в этом какую-то цель и смысл? Возможно, они боятся, чтобы не подкрался враг. Возможно, они хотят лишить разведчиков всякого укрытия.

Возможно, лунные люди умышленно желают продемонстрировать опустошение, а может быть — противно подумать — находят такие разрушения эстетичными.

Он мог бы пройти к зданиям, как собирался, и представиться какому-нибудь начальству. Но мысль об эстетичном разрушении заставила его надолго задуматься.

Ниже его укрытия прошла машина, испуская впереди себя свет, яркий, как от солнца. Лучи тянулись вдоль изрезанной колеями земли, скользили над травой по краю зоны разрушения. Колес у машины не было, она ползла на соединенных между собой пластинах. Передняя часть ее представляла собой коготь, машина его держала на весу. Возможно, он нужен ей, чтобы копать или сдирать верхний слой земли. А может, это оружие.

Конечно, никому не захочется подойти к этой штуке и спросить о ее склонностях.

Луч света ударил в камни и побежал по холму, Манадги затаил дыхание и застыл, боясь шевельнуться. Он говорил себе, что наверняка кто-то сидит внутри и командует машиной, но перемещение луча было совершенно неживое, механическое, как в часовом механизме или заводной игрушке, — от одного вида по телу ползли мурашки.

«А вдруг они и есть заводные, эти машины? — спросил он себя. — Вдруг хозяева просто выпускают их на свободу разрушать все вокруг, бросают на волю судьбы и не заботятся, кого или что они уничтожат?»

Копье света от клацающей машины метнулось назад. Манадги решил, что пролетело оно слишком близко, попятился от своего места — и вдруг застыл, заметив блеск стекла и гладкого металла прямо под собой, среди кустов и травы.

Наверное, это глаз, единственный глаз машины, который высунулся из травы, но пока что не двигается, очевидно, еще не знает, что я здесь…

Манадги пришел сюда, надеясь осторожно и обдуманно вступить в контакт. Но не с этой вещью. Нет уж, только не с ней. Он затаил дыхание, подумал, решится ли сдвинуться с места, или же оно само двинется, и, кстати, долго ли этот глаз был здесь, пока свет от машины не выдал его?

Покрытый кустами участок, где исчезла машина с когтем, был сейчас темен, Манадги сидел на корточках в неудобной позе, наполовину готовый уйти отсюда — и сомневаясь, решится ли. Он гадал, не рыщут ли здесь с механической терпеливостью другие такие машины, не прячутся ли такие глаза повсюду в траве и камнях — а я просто каким-то чудом проскочил мимо них незаметно. Он трепетал от этой мысли: именно на мне держатся сейчас судьбы больших людей, и от моего благоприятного или неблагоприятного решения (и от суммарного числа этих странных и чужих участников, о количестве которых даже гадать не приходится) зависят весы Фортуны, застывшие в неустойчивом равновесии; сейчас я приму решение, оно склонит ту или иную чашу и приведет в движение события — на благо или во вред айчжи, чьи интересы связаны со многими, многими жизнями.

Совершенно ясно, что лунные люди не имели права вторгаться на землю татчи, в пределы власти айчжи. Они в своем высокомерии и могуществе причинили вред и тем бросили вызов людям всей земли — но сейчас не все люди, а я один должен решать, что делать и ждать ли здесь дальше, рискуя, что глаз вдруг выпустит ноги и побежит с докладом или, например, подаст голос, известит другие глаза и вызовет машину с когтем обратно на этот склон.

Но пока что глаз ничего не делает. Может, он закрыт. Может, он не является целой самостоятельной машиной, а только частью от какой-то поврежденной машины. Если они падали с неба, то, может быть, испортился парус-лепесток и какая-то машина разбилась о камни…

Он едва перевел дыхание — и тут же двинулся обратно, тихо, осторожно, напрягая во мраке свои живые глаза, не сводя их с неживого, стеклянного глаза, стараясь не нашуметь и пугая себя вопросом, а нет ли у этого глаза ушей, не услышит ли он шелест одежды, или дыхание, или — и это ему тоже казалось возможным — стук сердца. Но глаз неподвижно и молча сидел в темноте — может, ослеп, может, спит или притворяется. А могут ли заводные вещи слышать, нюхать, думать?

И еще — как они узнают, когда и куда двигаться? Неужели сами включают и выключают свои выключатели? Это, пожалуй, невозможно.

Но, как бы то ни было, глаз пока не проявлял никаких признаков деятельности. Манадги прибавил шагу, стараясь незаметно пробраться вверх, на холм — и, по крайней мере пока, другие глаза в траве ему не попадались.

Он нашел себе укрытие выше на склоне и забился среди еще не разоренных камней — перевести дыхание и собраться с мыслями.

Он недовольно говорил себе, что айчжи должен был послать одного из своих убийц, а не оратора-представителя — хотя бы кого-то из телохранителей, привычных к рискованным заданиям, тот бы знал, как двигаться бесшумно и как оценить опасность здешней ситуации.

А может, теперь, когда явно видно, что дело это выходит за пределы моего понимания, самое разумное будет вернуться, рассказать все, что видел, и посоветовать айчжи и хасдраваду послать кого-то другого, искусного в таких делах, кто сумеет преодолеть эту зону опустошения. Сам я не вижу безопасного подхода.

Но разве хоть одна машина напала на меня? Разве машины причиняли вред детям? Могут ли татчи сказать, что такие бродячие машины убили хоть одно животное из их стад?

Он вынужден был признать, что страх повлиял на здравость его суждений. Да, заводные машины портят землю, но, хоть и имеют возможность, не нападают на людей и скот. Дети, которые сообщили о машинах, ушли отсюда живыми и здоровыми, никто и ничто не гналось за ними до деревни. Пастухи, которые подсматривали за местами приземления парусов-лепестков, тоже остались целыми и невредимыми, и машины лунного народа их не преследовали.

Так что наверняка машины — просто глухие и безмозглые предметы, а сам я дурак, что кинулся наутек.

Он даже порадовался, что никого нет рядом, что никто не видел, как он пытался решить проблему, забившись в темную яму и трясясь — отнюдь не от холода.

Неужели мне захочется рассказывать айчжи и всему двору, как я удрал, даже не присмотревшись поближе к здешним делам? Я ведь верил в свое искусство наблюдателя, в свое умение вести переговоры. Так неужели я не сумею хотя бы оценить количество и позицию чужаков? А это окажется полезным, когда хасдравад проведет дебаты и айчжи снарядит другую, более агрессивную экспедицию…

Да и как решишься прийти с ошибочным докладом или просить послать убийцу — ведь может так получиться, что убийца с профессиональной, слишком быстрой реакцией на угрозу, подтолкнет всю ситуацию к враждебности, которая, не исключено, вовсе не входит в чьи-либо намерения. А ты все же пришел сюда просто спросить у лунных людей, что они делают, и передать их ответ айчжи. Ты всегда понимал, что есть риск погибнуть из-за ошибки или враждебных действий. Но на этот риск ты пошел добровольно, когда айчжи прямо тебя спросил… Вот только в уюте и покое дворцовых апартаментов все выглядело просто и нестрашно.

Так можно ли отступить сейчас, заявив, что испугался машин — а кроме трусости, другого оправдания у тебя нет, — если знаешь, что твой доклад будет воспринят как обоснованное заключение и вызовет необратимые последствия?

Нет. Нельзя. Такой поступок ничем не оправдать. Айчжи считал, что в этой ситуации ты сумеешь использовать свое искусство, и потому разумно и взвешенно выбрал тебя для выполнения этого задания.

И еще Манадги надеялся, что айчжи увидел в нем также ум, здравомыслие и изобретательность, и в надежде этой было не только почтение к проницательности айчжи — ему очень хотелось, чтобы все эти свойства у него действительно были, а сейчас ему самому собственные возможности представлялись самыми скудными, а вечер был очень холодный, и ничто в прежней жизни не подготовило его к такой ситуации…

IV

Утро пришло молочно-блеклое, с россыпью невероятно розовых облаков, как в самый первый день, когда Иан проснулся на планете. Розовое… и золотое, и жемчужно-белое, с клочьями тумана в низинках. Конденсация, вызванная тем, что воздух насыщен влагой, а окружающая температура достигла критической точки: погода. Влага поступает от выпавших ранее осадков, от испарения с грунта и от дыхания растений. Наверху, на станции, можно получить тот же эффект в оранжерее путем комбинирования естественных и механических процессов.

Здесь этот эффект выглядел красиво. Но людям никогда не приходило в голову, что облака будут розовые. «Недосмотр, — подумал Иан. — Надо немедленно назначить цену и организовать экскурсии. Любуйтесь планетарными эффектами».

— Красиво, — сказал Хулио из дверей барака. — Красиво, холодно, желаю тебе приятно провести время.

Эстевес с его регулируемой температурой и профильтрованным воздухом: инженер по системам жизнеобеспечения с аллергией на окружающие условия был не самым счастливым экспериментальным образцом для медиков.

Эстевес дергается от одного вида дневного неба. Но признается ли Эстевес в своих страхах? Отступает перед ними? Наверное, нет, если ему приходится каждый раз после того, как выйдет поглядеть на погоду, удирать обратно в помещение и рвать. Аллергия, говорит Эстевес.

Забавно — но не слишком забавно, потому что Эстевес не имеет возможности покинуть эту планету. Стероиды не давали продолжительного результата, а на станции у нас уже больше сотни лет не было проблем с иммунными реакциями. Генные пробы недоступны для нашей маленькой планетологической и химической лаборатории здесь, внизу, послать образцы на Верхний Этаж возможности нет, а среди нас никто не обучен работать с оборудованием, даже если его сюда сбросят; да и все равно не уверены мы на сто процентов, что должны пытаться латать гены в этом экзотическом окружении, — а тем временем Архив вытащил на свет старую и более простую идею: найти виновное вещество и попытаться осуществить десенсибилизацию понизить чувствительность организма к аллергену.

«Отлично», — говорил Эстевес, потерявший сон от стероидов, исколотый иголками, облепленный лейкопластырем, замученный экспериментами ботаников и зоологов. Эстевес соглашался испробовать что угодно, а сам отсиживался в помещениях с отфильтрованным воздухом, сохранял спокойствие и чувство юмора — если не считать, что чувство это уже побаивалось реагировать на что-нибудь после двух месяцев здесь, Внизу. Медики думали, что лечение затянется. Они не чувствовали уверенности. Никогда еще не существовало человеческой популяции, генетически изолированной в течение ста пятидесяти лет, подвергнутой мощному радиационному стрессу, а потом выброшенной в чужой мир. Во всяком случае, в их записях такой не значилось.

«Восхитительно», — говорил Эстевес.

А тем временем все, кто выходил на разведку — раскладывать свои сетки из липкой ленты и пересчитывать травы — внимательно отбирали образцы всего нового: кустов, травянистых растений, размножающихся семенами и спорами, грибов и чего угодно. Некоторыми из этих образцов медики водили под носом у Эстевеса, другие лепили на кожу. Вывешивали на ветру ленты обыкновенной липучки и пересчитывали все, что на них приклеилось, и анализировали срезы с фильтров, полагая вначале, что воздействующий на Эстевеса аллерген находится в воздухе. Но сейчас они разрабатывают новую теорию и взялись за анализы образцов почвы и мертвых трав, выискивая плесень.

А потому к обычной программе сборов они добавили теперь пробы почвы и расширили сеть точек отбора образцов за пределы зоны стерилизованного грунта.

Иан отбирал почвенные пробы через каждые сто метров, вбивая пластиковую трубу глубоко в землю, за нижнюю границу корневой зоны, и оставлял эти синие трубы торчать рядком вдоль склона, чтобы собрать их на обратном пути. Те, кто уже давно работал Внизу, могли ходить быстро. А он шел не спеша, часто останавливался, давая отдых ноющим легким — маршрут его тянулся вверх по длинному склону, на восток, прямо к поднимающемуся солнцу.

Вчера он заметил на восточном склоне какое-то место, выделяющееся другим цветом. Издали похоже это было на цветущее растение, а если оно действительно цветет, то, помня об экономности природы, можно предположить, что цветет оно не просто так, а чтобы представить генетический материал для половой комбинации с целью создания семян, как у разных земных растений, согласно принесенным с Земли убеждениям, красивая и выгодная система.

А это указывает, далее, что растение выбрасывает что-то в воздух, а если оно действительно что-то выбрасывает, то поспорить можно, что это пыльца. Комиссия все еще спорит о терминах — квази-пыльца или квази-споры от квази-цветов — но спросите у Эстевеса, есть ли для него разница. Вопросы размножения широколистных травянистых растений могут потребовать дискуссии и, может быть, даже создания новой номенклатуры терминов, но то, что Иан видел сейчас, казалось ему похожим на цветы, которые они выращивали в оранжерее из земных семян: красно-сиреневые цветы, особенные, не похожие ни на что, уже обнаруженное в здешней местности.

И с приятным запахом, изысканно приятным — это он ощутил, когда поднялся достаточно высоко на холм, чтобы взять образец полного растения.

Иан упаковал образец (надеясь, что, может быть, это растение пойдет на пользу Эстевесу), расстелил и прикрепил колышками свою пластмассовую квадратную сетку метр на метр, взял в руку диктофон и начал подсчитывать обычные злаки — по мнению Лоутона, был среди них один вид, который, имея в среднем 136 зерен в колосе, явно свидетельствовал об искусственной селекции; возможно, он попал сюда с обрабатываемого поля, а это позволяет на безопасном расстоянии получить информацию о съедобности для человека культур, которые выращивают местные жители.

Что, в свою очередь, скажет нам…

Внезапно внизу, среди зданий базы, резко взвыла сирена. Иан застыл, сидя на корточках, посмотрел вниз, огляделся вокруг, думая, что кто-то из вышедших на разведку мог отклониться от маршрута, нечаянно пересечь границу периметра на другой стороне долины и включить сигнал тревоги.

Трава возле него вдруг зашелестела, хоть ветра не было.

Он испуганно крутнулся на одном колене — и уставился на пару пыльных коричневых сапог, над которыми увидел край коричневого, по колено длиной пальто со многими пуговицами, а еще выше, словно в далекой перспективе, эбеново-черное лицо существа гигантского роста.

Он шевельнуться не мог. Он все еще слышал вдали сирену и наконец-то понял, что тревога поднята из-за него самого, а причиной ее явился этот… человек, это существо, которое выбрало удобные для себя момент и место, чтобы подойти ко мне…

Туземец поманил его — раз, второй, ошибиться было невозможно, он приглашал его встать. И невозможно было не узнать разумность, целесообразность действий и цивилизованную натуру туземца, который был черный как ночь, с лицом, никак не позволяющим заподозрить в нем земного человека, и все-таки черты этого лица — непривычные поверхности и углы складывались в суровую красоту.

Существо поманило его в третий раз. Иан поднялся на ноги. Пока что он не видел никакой сиюминутной угрозы. Оно было очень рослое — выше Иана на голову с лишним — и широкоплечее. Он не заметил у туземца никакого оружия однако при этой мысли внезапно сообразил, что существо могло бы схватить в качестве оружия что-нибудь из его собственного оснащения. Но сам он побоялся взять в руки даже зонд, которым пользовался при работе, побоялся сделать хоть малейшее движение, вспоминая разные эпизоды из истории Земли, когда случайная ошибка вызывала войну и исключала возможность договориться разумно.

Тем не менее он все же осторожно потянулся к нагрудному карману и сдвинул выключатель карманной рации, все время следя, не вызовет ли это тревоги у туземца.

— База, — сказал он негромко, — я вступил в контакт… — База! Говорил он тихо, не сводя глаз с незваного гостя — словно обращался к нему. — База, это Иан. Я вступил в контакт. У меня тут гость.

Туземец пока вроде бы не возражал, но Иан вдруг испугался, что неосторожный ответ Базы может прозвучать во всю громкость, и торопливо повернул регулятор, от души надеясь, что в сторону уменьшения громкости.

— Нил ли сат-ха, — сказал ему гость — по крайней мере, так Иан это услышал; голос был низкий и, слава Богу, звучал вполне разумно.

Теперь Иан сделал приглашающий жест, показывая вниз, в сторону базы.

Но существо снова показало вверх, на вершину холма.

— База! — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — это он говорил. Я думаю, он именно он. Выглядит так. Высокий парень. Хорошо одет. Без оружия. Не подходите сюда. Вид у него цивилизованный. Я собираюсь сделать то, что он просит — выхожу за периметр. Я не хочу его встревожить. Держитесь подальше. И не говорите мне ничего.

Твердые, сильные пальцы сомкнулись на его руке. Он испуганно оглянулся на туземца — никто еще в жизни не хватал его с такой бесцеремонной силой. Но ситуация внезапно усложнилось; он посмотрел вниз и увидел, что оттуда бегут его друзья, а гость явно встревожен — и теперь их жизни и все, ради чего они работали, оказалось на грани риска. Стоит кому-то сделать нерасчетливый шаг…

«Идем», — явно звал гость.

А Иан — скажем так, половиной души — больше всего на свете хотел удрать отсюда подальше, на базу, к безопасности, ко всему знакомому, где можно действовать не по принуждению, а как сам захочешь.

Но рука, которая тянула его, была слишком сильна, сопротивление не дало бы ничего, и он, все еще раздумывая, что делать дальше, пошел туда, куда хотело это существо. Рацию он оставил включенной, он очень надеялся, что никто не станет преследовать их или загонять чужака в угол.

— База, все нормально, мне ничто не угрожает, это существо хочет поговорить. База, ради Бога, скажите ребятам, чтобы вернулись обратно…

Сам он понятия не имел, почему его товарищи бегут следом — может, им известно что-то такое, чего он не знает; а он не знал даже, передает ли база вообще что-нибудь. Сражаться мы не в состоянии. На базе есть, конечно, горсточка оружия на случай, если звери ворвутся на территорию, но в этом мире нас, людей, совсем немного, и мы понимаем, что мир этот не наш, и не можем убраться с планеты, и никто не может спуститься сюда за нами, даже Гильдия, пока не построен возвращаемый посадочный аппарат, и никак нам не отбиться от жителей этой планеты, если они вздумают напасть на нас…

Кто-то внизу закричал, Иан не разобрал, что он кричит, но существо бросилось бежать, и он ощутил, как эти клещи, стиснувшие руку, тащат его со скоростью, на которую у него не хватает ни дыхания, ни сил.

— Остановитесь! — сказал он, надеясь, что кто-то его слышит. — Черт побери, он мне ничего плохого не делает, не гоните вы его!

Иан задыхался. Он не успел еще акклиматизироваться в здешней атмосфере, он не мог бежать и говорить одновременно, он с трудом удерживался на ногах, когда туземец нырял то за куст, то за камень и волок его за собой.

Наконец у него не выдержали ноги, он упал коленями на каменистый склон, а туземец все еще так стискивал ему руку, что кровь в пальцы не проходила.

Иан поднял глаза на туземца, потом, испугавшись, попытался отдышаться и подняться на ноги, но существо дернуло его кверху и чуть не вывернуло руку, когда он оглянулся назад. «Оно перепугано не меньше меня», — подумал Иан, несмотря на боль.

— Я в полном порядке, — сказал он тем, кто слушал его рацию. — Я полностью отключил громкость. Вас я слышать не могу. Я не хочу напугать этого человека, не идите за мной!

Туземец потащил Иана дальше, и он изо всех сил старался не отставать, но легкие горели, а от каждого вдоха в горле резало как ножом. У него закружилась голова, туземец уже почти нес его, а он задыхался в разреженном воздухе, и весь мир вокруг был серым.

Наконец существо затащило его в какое-то темное место и прикрыло своим телом и своим пальто. Он не протестовал, только пытался отдышаться и, высвободив лицо, дальше уже лежал спокойно, прикрытый сверху телом туземца, который тоже тяжело дышал. Иан хотел лишь одного — остаться живым и не спровоцировать никого ни на какое безумие.

V

— Остался с этим существом, — повторил Паттон Бретано упавшим голосом, и Пардино, там, внизу, на планете, продолжил рассказ о том, как они поймали радиопередачу — они ее до сих пор слушают, и хотят, чтобы станция приняла решение.

Паттон Бретано сидел с приемником в руке, слушал, и думал: ну почему это случилось именно с моим сыном, и какое безумие толкнуло Иана выйти наружу в одиночку, и почему Иан побежал не на базу, а от нее — и боялся, что уже знает ответ.

Иан не хотел подвергать риску проект, не мог подвергнуть его риску. Пардино говорит, он работал возле периметра. В зоне, где, как им представлялось, они могут спокойно искать ответы на свои вопросы еще не один год.

Но ответы сами нашли их. Нашли Иана, на самом краю зоны, беззащитного. Пардино говорил, что рация все еще включена на передачу, и если так останется и дальше, то есть надежда выследить их.

«Но как я скажу Джой?» — метался в голове у Паттона жуткий вопрос, расшвыривая более здравые мысли. Отцовские инстинкты кричали: немедленно выслать поисковую партию, обругать Иана за то, что он наделал, отцовским инстинктам было наплевать, с каким риском столкнутся такие поиски.

Отца совершенно не беспокоило, как отразится попытка спасти сына на отношениях с Гильдией — в политическом смысле. А политик в нем думал о том риске, на который они сознательно пошли, устроив базу именно в этом месте… Господи, конечно там есть опасности, но есть также средства и меры, помогающие избежать их. Они создали периметр — электронную ограду. Туземцы не настолько развиты технически, чтобы незаметно пересечь ее. Колонисты там внизу уже несколько месяцев — и никаких инцидентов. Они никогда не ослабляют предосторожностей, а Иан все же не попал вниз с самым первым составом, Паттон лично потянул за все возможные ниточки, чтобы Иан не оказался в первой команде…

— Пат! — позвал Пардино. — Пат, ты меня слышишь?

— Да, — ответил он, думая: «Помоги нам Господи, это произошло. Контакт состоялся. С этого момента — окончательно и бесповоротно. Но мой сын…»

— Мы не можем гнаться за ним, — говорил Пардино. — Тут весь персонал единодушен, мы не можем преследовать их, не в таком мы здесь положении…

— Я хочу послушать, что он передает.

Он дрожал. Потрясение все еще металось рикошетом в нервах, твердило, что все неправда, не на самом деле. Но эта включенная рация была единственной хрупкой связью с Ианом, и он хотел слышать сына, а не Пардино; он хотел слышать своими ушами, что у Иана все в порядке, и не хотел думать, что предпримет по этому поводу Гильдия, не хотел думать, что новость разойдется по всей станции со скоростью, доступной телефонной системе, что еще придется как-то сообщить эту новость жене, а потом выпустить какое-то официальное сообщение.

Нужно занять четкую позицию до того, как Гильдия опубликует свою версию событий.

Паттон не был плохим человеком. Он повторял себе, что он не плохой человек. Просто он шел по узкой грани между Пилотской Гильдией, которая не постесняется использовать эту историю как аргумент против всего, на чем держатся их надежды, и Советом, который побаивается спорить с Гильдией слишком уж радикально… а теперь Иан исчез и оказался в самой гуще событий, которые Паттон сам и планировал — помоги мне Господи…

Потому что Паттон знал, и комитет знал, что в этом районе острова имеются обитатели, не особенно развитые в техническом смысле, — идеальный вариант для первого контакта: никому не хотелось сразу же сталкиваться с самыми искушенными политиками и с самым высоким техническим уровнем планеты… но Бретано ни в коем случае не хотел, чтобы главным действующим лицом этого события оказался Иан.

Пардино беспокойно говорил о подозрительных тресках на канале Б, и Паттон никак не мог отвязаться от мысли, что Гильдия будет подслушивать все переговоры с того самого момента, как поймет, что происходят серьезные события. Каждое слово Пардино и каждое слово Иана дойдет до Гильдии в ту же секунду, что и до него, можно биться об заклад.

— Пат, — говорил Пардино, заглушая то, что на самом деле хотелось слышать Паттону, — голос Иана, — Пат, у парня есть голова на плечах, он сообразительный, ведет себя правильно, он никак не пострадал, они ему не угрожают. Он с нами говорит, но они не подозревают, что мы слушаем, у них нет радио. Он сказал, что выключил громкость, чтобы местные не услышали, если мы заговорим, но мы его слышим, он не очень далеко. Батарей ему хватит минимум на четыре дня, он говорит, чтобы мы не преследовали этого парня, ему ничто не угрожает. Ты меня слышишь, Пат?

— Да-да. Да, я все понял. Включи же мне передачу, черт побери!

— Ты сейчас услышишь все, что мы слышим.

На том Пардино отключился, как будто все проблемы решились сразу и разом; но Паттон ухватился за слова Пардино «он сообразительный» и держался за эту мысль — и вот голос Пардино исчез, а в трубке осталось только негромкое дыхание, перемежаемое тресками фона.

Наконец послышался запыхавшийся голос Иана:

— По-прежнему все нормально, не беспокойтесь, он просто боится, что кто-нибудь погонится за нами. Мы в пещерке между скал. Он все время держит меня за руку, но очень мягко, как будто пытается меня успокоить, он мне что-то говорит, а я притворяюсь, что отвечаю ему.

Донесся другой голос, негромкий и низкий, словно бы гортанный.

— Он выше меня по крайней мере на голову, — продолжал Иан, — выглядит в основном как мы, но неимоверно сильный. Кожа черная как космос, глаза узкие, нос вроде бы с горбинкой и довольно приплюснутый, он умеет хмуриться, я бы так сказал…

Снова другой голос. Пауза, потом:

— Он мне что-то говорит. Думаю, вам слышно; совсем спокойно говорит, как будто пытается убедить меня, что все в порядке.

У самого Иана голос дрожал. Паттон слышал в нем страх, ощущал напряжение, дыхание было коротким и тяжелым. Он сцепил пальцы и стиснул руки — понимал, что сейчас Гильдия все записывает, каждую минуту, чтобы воспроизвести потом на Совете и перед всей станцией.

Паттон знал своего сына — Иан не повредится в уме. Он прекрасно справляется с эмоциями. И эта дрожь в голосе вызвана физическим напряжением или физическими неудобствами — но другие слушатели могут предположить что угодно…

Он набрал номер кабинета жены — лучше сообщить самому, пока новости не разошлись. Изложил очень коротко, как ему самому рассказывал Пардино:

— Джой, Иан попал в небольшую переделку, только не паникуй — у них там внизу состоялся контакт, и именно Иан встретился с местным.

— Контакт? — отозвался голос Джой. — Что значит — у них состоялся контакт? С ним все в порядке? Пат, ты меня слышишь? С мальчиком все в порядке?

— Пока все отлично, — ответил Паттон. — Мы его слышим, у него включена рация, я его слушаю по другому каналу. Включи у себя канал Б.

— Включила, — сказала Джой. — Да, я слышу!

— …слегка запыхался, — сказал Иан и откашлялся. — И ноги подкашиваются. Я тут внизу еще не акклиматизировался. Я бы сказал, мы от базы в паре километров, точнее оценить не могу. Вокруг — что-то вроде деревьев, по-моему, с мягким стволом, листья большие и плоские, и как будто мох везде, я думаю, где-то рядом должна быть вода, потому что вся эта лиственная растительность…

«Боже, — думал Паттон, — мальчик продолжает вести наблюдения, передает свои несчастные ботанические сведения — лучше бы о туземце говорил!»

Он снова услышал, как заговорило то существо, Джой тут же спросила: «Это один из них?», а он буркнул: «Пока что там всего один и есть. Прошел прямо через сигнализацию периметра и прицепился к Иану. Иан приказал вернуть назад спасательную партию. Он явно не чувствует угрозы для себя».

— Простите, сэр, — вмешался голос его секретаря. — Звонит Вордикт, говорит, это срочно, по поводу вашего сына, сэр.

Итак, Гильдия действительно слушала. Гильдия собирается раздуть вокруг этой истории жуткий скандал и поиграть с избирателями в суровую политику. А я к такому не готов. У меня сын попал в беду там, внизу, а Вордикт, будь он проклят, хочет устроить цирк из этого события — все ведь отлично понимали, что оно неизбежно случится, с того самого часа, как добрались до этой звезды, — хочет мне мораль читать на тему «а знаете, что теперь будет?».

— Ему не сидится на месте, — сообщил слабый голос Иана. — Он хочет, чтобы мы шли дальше. Мне холодно и дышать трудно, вы уж простите, что я трясусь…

— Соедините его, — сказал он секретарю, имея в виду Вордикта, и объяснил жене: — Это Вордикт. Мне придется поговорить с ним. Иан нас не слышит. Но то, с чем он там столкнулся, не враждебное, там все нормально…

Иан словно задохнулся — резкий короткий вдох, и у Паттона застыло сердце.

Но тут далекий голос Иана проговорил:

— Это я на минутку потерял равновесие, вот и все. Все в порядке, со мной все в порядке, пусть никто не делает никаких глупостей.

Паттону захотелось, чтобы Гильдия отнеслась к этим словам со вниманием.

— Паттон! — донесся голос по другому каналу, — Паттон, это твоих рук дело, эта история на твоей совести, это твой сын там подвергается опасности, ты чертовски хорошо знал, что недалеко от базы находится селение. У меня есть документы. У меня есть свидетели. Ты все это задумал еще до того, как сделал сброс туда, попробуй только возразить! И будь уверен, я это дело вытащу на совет!

VI

Не было ни попыток сопротивления, ни угроз, ни оружия, и пока все шло удачно без особенных усилий. Может быть, лунный человек рассудил, что так лучше, и потому не сопротивлялся похищению. А может быть, на самом деле действует неблагоприятный случай, в нежелательном направлении, и вся это легкость только кажущаяся.

Манадги не считал себя ни суеверным, ни легковерным — по крайней мере, старался не быть таким. И если дело пошло так легко, когда другая сторона могла пустить в ход огромные силы, это его очень беспокоило.

Но лунный человек, маленький, на целую голову ниже его самого, казался очень хрупким созданием, легко запыхивался, быстро выдыхался даже на пологом подъеме. Бледная кожа этого существа стала еще бледнее, оно часто спотыкалось — но упорно старалось не отставать от Манадги.

Может быть, оно боится, как никогда и ничего в жизни не боялось. Может быть, просто у лунных людей такой характер, что они терпеливо на все соглашаются — по причинам, которые только им и понятны, — но Манадги никак не мог поверить в такой вариант, точно так же, как не мог полностью себя убедить, что заводные машины безопасны для посторонних.

Он шел и шел, и лунный человек брел спотыкаясь рядом и непрерывно что-то бормотал — Манадги даже начал гадать, это существо всегда такое странное или просто повредилось в уме. Да ведь когда он нашел его, оно сидело перед квадратом травы, дергало стебельки и тоже разговаривало само с собой, и тыкало пальцем в черную коробку со множеством пуговиц, что, наверное, имело какой-то смысл, но для какого дела — Манадги представить не мог.

Может, оно просто сумасшедшее. Может, все лунные люди такие — в том числе и те свирепые преследователи, которые сперва бросились в погоню, а потом отстали.

А может, все-таки, это и в самом деле слабый и вялый народ, который даже не в силах оказать сопротивление, когда одного из них похищают…

Но тогда кто выпустил заводные машины разорять долину?

Лунный человек отставал все сильнее — не выдерживал скорости, спотыкался на каждом шагу, а потом упал на колени и схватился за бок.

— Встань! — строго сказал Манадги и показал рукой.

Лунный человек вытер лицо — и на нем оказалась кровь, да, бесспорно кровь, красная, как у любого человека, она текла из носа — поток жизни, разорванный из-за того, что Манадги заставил это слабое существо бежать и подниматься в гору.

Манадги расстроился — он ведь совсем не хотел причинять существу вред, а оно все время старалось делать то, о чем он просил, даже сейчас, когда у него кровь течет по лицу.

Он, слегка тронув существо за руку, предложил ему сесть снова, и оно, похоже, обрадовалось и почувствовало облегчение; согнулось, прищемило пальцами ноздри, но тут же начало кашлять — а он забеспокоился, как бы оно не задохнулось от этого кашля и кровотечения.

Манадги присел, зажав руки между коленями, и подождал — он надеялся, что существо знает, как себе помочь. Да, в эту минуту оно вряд ли кого-нибудь напугало бы, оно, похоже, задыхается, словно жизни его угрожает неотвратимая опасность… Он вытащил свою флягу с водой и протянул существу, надеясь, что вода поможет.

Лунный человек глянул на него страдающим взглядом, потом открыл флягу и вылил немного воды себе в ладонь — наверное, хочет убедиться, что это действительно вода, подумал Манадги, — а потом обтер себе лицо мокрой рукой. Затем налил еще немного в окровавленную ладонь и выпил глоток. Кажется, это помогло ему унять кашель.

Но тут же, едва пришло в норму дыхание, лунный человек снова забормотал — вот странное создание!

Не уродливое, не страшное существо, решил Манадги, вот только эта кровь, размазанная по бледному лицу. Не страшное — но настолько странное, что его мутило при одной мысли, что надо прикоснуться к нему — или когда-нибудь снова воспользоваться своей флягой… но все равно ему было очень совестно, что он причинил вред этому созданию — только кто же мог знать, какое оно слабое…

Тем не менее, насколько он понимал, ассоциаты[6] лунного человека пустили по следу одно из заводных чудовищ.

— Встань, — сказал Манадги, используя точно то же слово, что и раньше. — Встань!

Лунный человек немедленно попытался сделать то, о чем его просили, и показывать жестом не потребовалось, значит, существо действительно поняло это слово. Он поднялся на ноги, сунув флягу под мышку, словно хотел оставить ее себе, и снова все время говорил на ходу — только теперь тонким, неуверенным голосом, без всякой твердости.

Они миновали поваленный камень праматери. Оставили позади ободранную догола землю и пошли по участку, заросшему густой травой с мелкими колючками, которая цеплялась за штаны и заплетала ноги. Дальше, у подножия холма, есть ручей, вспомнил Манадги, по другую сторону крутого откоса, за густыми папоротниками, тот самый ручей со сброшенным в воду плоским камнем. Вот это ему и нужно было — холодный, чистый ручей и возможность передохнуть немного в хорошо укрытом месте, куда заводная машина так просто не доберется.

— Осторожно! — предупредил он существо, потянув за синий рукав, и оно оглянулось на него, бледное, с окровавленным и испуганным лицом — и тут же лунный человек поскользнулся и свалился вниз под грохот камней и треск папоротника.

Свалился — но даже не вскрикнул. Шлепнулся задом наполовину в воду, наполовину на берег, опрокинулся на спину и остался лежать без движения, пока Манадги в страхе и ужасе торопливо съезжал вниз.

Он подумал, уж не переломало это хилое существо кости. Оно лежало тихо и неподвижно, а он мог думать только о том, что если злая судьба нашла способ вмешаться в их встречу, то он, возможно, только что погубил и себя, и айчжи — ему жутко было даже коснуться этого существа, но что другое оставалось делать, кто ему тут поможет?

Манадги за руку и плечо вытащил лунного человека из воды — а тот посмотрел на него странными затуманенными глазами, и все продолжал смотреть, словно испытывал такое же замешательство, как он сам, словно его восприятие своей вселенной было опустошено и разрушено точно так же, как у Манадги.

Тогда он отпустил существо, а оно присело у воды и начало мыть лицо и шею, и кровь стекала в чистую воду, будто предзнаменование событий, которых он так опасался.

Но теперь Манадги ясно понимал, что тащил и гнал это существо с безрассудной и безумной скоростью, оно совершенно лишилось сил, чувствовало себя отчаянно плохо — и все-таки не протестовало.

В целом оно представлялось ему достаточно смелым созданием, и совсем не агрессивным, и проявляло искреннее желание выполнить все, о чем просил Манадги. Он обрадовался, когда увидел, что оно восстановило дыхание и как будто не пострадало слишком сильно от падения. Затем оно посмотрело на него, словно бы ожидая, что сейчас опять придется продолжить эту безумную гонку. Только глазами могло оно спросить, кто он такой, чего хочет и куда они идут, задать все вопросы, которые задал бы любой нормальный человек, так почему бы и ему это не спросить? Разве не спросил бы любой человек, чего от него хотят и почему он должен куда-то идти?

И в самом деле, зачем лунный человек пошел с ним, когда намного безопаснее было бы остаться в этих страшных зданиях, и что он делал один на холме, и зачем ему было убегать от своих, этому странному существу, которое сидело и пересчитывало стебельки травы?

Может быть, Фортуна так велела, а лунный человек чувствовал это и не стал противиться.

А если это так, если это так, то осмелится ли он, Манадги, потерять то, что послал ему в руки благоприятный случай, или рискнуть безопасностью этого существа, заставляя его напрягаться сверх сил?

Он заговорил спокойно, вполголоса, даже осмелился мягко тронуть лунного человека за колено, опустившись рядом с ним на берегу ручья, он старался, чтобы голос звучал тихо и успокаивал:

— Отдохни, отдохни тут, отдышись. Все хорошо. Пей.

Можно предположить, что обычно это существо пьет нормальную воду, а не какую-то эфирную субстанцию. Он согнул ладонь ковшиком, зачерпнул воды из ручья и напился сам, и снова сказал: «Пей», чтобы оно поняло и запомнило это слово — и лунный человек повторил его, пусть нечетко и слабо.

Мало того, глаза человека на мгновение стали ясными, из них исчез испуг (если Манадги правильно оценивал выражение этого лица), они красноречиво говорили об интересе к нему — и даже благодарности.

— Иан, — сказал лунный человек, показывая на себя, и повторил еще раз.

Манадги был почти уверен, что это имя. И назвал собственное имя, повторив жест существа:

— Манадги.

— Иан, — сказал лунный человек и протянул руку, словно ожидая, что тот сделает точно так же.

— Манадги.

Он протянул руку в ответ, готовый показаться дураком, а существо схватило ее и начало энергично трясти.

— Иан, Манадги, — сказало существо, словно испытывало восторг от своего открытия. Они сидели, тряся друг другу руки, как два дурака, одинаково напуганные, одинаково испытывающие облегчение, одинаково смущенные своими различиями.

Манадги не имел представления, каковы у них обычаи и чего они могут ждать. А это существо не имело никакого представления о его обычаях и ожиданиях. Но все равно можно было держать себя цивилизованно, и он считал, что вполне правильно быть любезным с таким существом, сколь ни странно оно, — может быть даже, пришла ему в голову поразительная мысль, установить отношения ассоциации с их определенно могущественным сообществом, обладающим неизвестной силой, с существами, искусными в самых удивительных делах.

— Мы пойдем, — медленно проговорил он, показывая пальцами. — Мы пойдем в деревню, Иан и Манадги, вместе.

КНИГА ТРЕТЬЯ

I

Через открытую решетку выходящей в сад двери лениво вползал воздух, напоенный ароматом цветущего по ночам вьющегося растения вроде винограда, которое оплетало наружную стену спальни. Пробежала — клац-клац — о'ой-ана, снова крикнула, предсказывая дождь, а Брен лежал без сна и думал, что, будь он поумнее, поднялся бы и закрыл решетку и дверь, прежде чем заснуть. Ветер скоро переменится с восточного на западный, нахлынет воздух с моря и выстудит комнату. Для свежести вполне хватит вентиляционной системы. Однако ночь была душная, нагоняла вялость, он лежал и дожидался перемены ветра, дожидался без сна, а первые отблески молний отбрасывали тень решетки на шевелящуюся кисею гардины.

Фигуры на панелях решетки представляли Фортуну и Случай — бачжи и начжи. Тень от лоз снаружи шевелилась под легким бризом, который наконец наконец-то! — надул гардину, обещая прогнать жару и духоту.

Следующая вспышка осветила тень атеви, словно на террасу снаружи была внезапно трансплантирована статуя. Сердце Брена остановилось на миг, когда он увидел эту тень на блеклом пузыре вздувшейся кисеи, на террасе, где никто не мог оказаться в нормальных обстоятельствах. Брен застыл на мгновение, а потом соскользнул с кровати.

Следующая вспышка высветила решетку, уже сдвинутую дальше назад, и незваного гостя, входящего в комнату.

Брен сунул руку под матрас и выхватил спрятанный там пистолет — сцепил руки, вытянутые на матрасе, как учил его айчжи, и нажал на спусковой крючок. Отдача ударила по рукам, вспышка пламени ослепила, скрыв и ночь, и неизвестного. Он выстрелил еще раз, просто для устрашения, в слепую тьму, в звенящую тишину.

А потом не мог даже шевельнуться. Не мог перевести дух. Он не слышал, чтобы кто-то упал. Подумал, что промахнулся. Белые прозрачные гардины вдували внутрь прохладный ветер, очищающий спальню.

Руки, стискивающие пистолет, онемели. Уши заложило, он не услышал бы сейчас никакого звука слабее грома, слабее, чем скрежет замка в дверях спальни — охранники открывают своим ключом, подумал он.

А может, и не охранники… Он перевернулся, оперся спиной на боковину кровати и, зажав вытянутые руки между коленями, нацелил ствол на середину дверного проема — но тут внутренняя дверь с грохотом распахнулась, в лицо ударили свет и тень.

Охранники айчжи не тратили времени на расспросы. Один бросился бегом к решетчатой двери и выскочил наружу, во двор, под струи начинающегося дождя. Другой — безликая, посверкивающая металлом тьма — завис башней, выворачивая у него из рук пистолет.

Появились другие охранники; а тем временем Банитчи — это его голос звучал над головой — забрал пистолет.

— Обыскать территорию! — приказал Банитчи. — Позаботьтесь об айчжи!

— Табини невредим? — спросил Брен, ошеломленный и дрожащий. — С ним все нормально, Банитчи?

Но Банитчи говорил по карманной рации, раздавая дальнейшие приказы, и был глух к его вопросам. С айчжи наверняка все в порядке, убеждал себя Брен, иначе Банитчи не стоял бы здесь, разговаривая с наружной охраной так спокойно, так уверенно. Он слышал, как Банитчи отдает приказания, слышал, как чей-то голос ответил, что на крышу никто не забирался.

Брен боялся. Он знал, что пистолет у него находится незаконно. Банитчи тоже это знал, и Банитчи мог его арестовать — Брен боялся, что тот так и сделает; но вот Банитчи спрятал рацию, вот Банитчи подхватил его под голые руки и усадил на край кровати.

Через садовую дверь вошел другой охранник — это оказалась Чжейго. Она всегда работала в паре с Банитчи.

— Там кровь. Я предупредила охрану у ворот.

Выходит, я кого-то подстрелил… Чжейго выскользнула обратно в сад — а его начало трясти. Банитчи включил свет и вернулся к нему — атева, черный, гладкокожий; желтые глаза сузились, тяжелая челюсть хмуро и грозно выдвинута вперед.

— Это айчжи дал мне пистолет, — сказал Брен, прежде чем Банитчи успел обвинить его.

Банитчи постоял, пристально глядя на него, наконец проговорил:

— Это мой пистолет.

Брен был смущен. Он сидел голый, покрытый гусиной кожей, в конце концов шевельнулся и натянул на колени одеяло. Он слышал суету во дворе, Чжейго кричала на других охранников.

— Это мой пистолет, — с ударением повторил Банитчи. — Разве могут у кого-то появиться сомнения, что это мой пистолет? Вас разбудил шум. Я лежал, подстерегая убийцу. Я выстрелил. Что вы видели?

— Тень. Какую-то тень, проходящую через гардины.

Его снова передернуло и затрясло. Он вдруг понял, какой был дурак, когда стрелял прямо по открытой двери. Пуля могла пролететь через весь сад, до самой кухни. Могла отлететь рикошетом от стены и попасть в кого-нибудь, спящего в другом помещении. Перенесенное потрясение до сих пор отдавалось в руках и ушах, сильное, как запах порохового дыма в воздухе, совершенно не место этому запаху возле меня, в моей комнате…

Дождь припустил с мстительной яростью. Банитчи снова вытащил рацию, поговорил с теми, кто обыскивал здание и территорию, со штабом охраны, солгал им — заявил, что это он стрелял, увидев неизвестного, который направлялся в комнату пайдхи, нет-нет, пайдхи не пострадал, только напуган, не нужно будить айчжи, если он не слышал выстрелов. Но стражу надо удвоить и обыскать все до южных ворот, пока, сказал Банитчи, дождь не смыл следы.

Наконец Банитчи выключил рацию.

— Зачем они пришли сюда? — спросил Брен.

Он понимал, что это были убийцы; но чтобы какой-то обыкновенный убийца решился войти в дворцовый комплекс, где повсюду были охранники, где сон айчжи охраняли сотни усердных защитников? Такого не сделал бы никто в здравом уме.

А убивать меня, Брена Камерона, когда айчжи на вершине полной власти, когда все най'айчжиин утвердились в своих домах и поддерживают Табини, какой в этом смысл? Где тут выгода для человека в здравом уме?

— Нади Брен! — Над ним стоял Банитчи, сложив большие руки, глядя на него сверху вниз — словно разговаривал с беспомощным ребенком. — Подробно: что вы видели?

— Я уже сказал вам. Просто тень, входящую через гардины.

Его встревожил настойчивый тон этого вопроса. Это ведь все могло мне просто присниться. Может быть, я поднял на ноги весь дворец и переполошил охрану всего-навсего из-за страшного сна. Собственно, я ведь и был уже на грани сна, я теперь сам уже не знаю наверняка, что именно видел.

Но там была кровь. Так сказала Чжейго. Я действительно подстрелил кого-то.

— Это я стрелял, — сказал Банитчи. — Нади, встаньте и вымойте руки. Дважды вымойте, лучше даже трижды. И держите двери в сад на замке.

— Да ведь они стеклянные!

До этой ночи он чувствовал себя в полной безопасности. Айчжи подарил ему пистолет две недели назад. Айчжи учил его пользоваться этим оружием, сам, в своем деревенском доме в Тайбене, и никто об этом не знал, даже Банитчи, а уж меньше всех, конечно, убийца — если мне не приснилось, что кто-то входит в комнату, раздвигая гардины, если я не подстрелил незадачливого, ни в чем не повинного соседа, который душной ночью вышел в сад глотнуть свежего воздуха.

— Нади, — снова сказал Банитчи, — пойдите вымойте руки.

Брен не мог шевельнуться, не мог он думать в эту минуту об обычных повседневных делах, не мог сообразить, что случилось, — или почему, Господи, почему вдруг айчжи сделал мне такой беспрецедентный и настораживающий подарок, несмотря на всеобщий запрет и на то, что охрана строго учитывает разрешения и правила?..

А Табини-айчжи только сказал: «Держите его под рукой». И Брен все боялся, что слуги найдут пистолет у него в комнате.

— Нади!

Банитчи на него сердился.

Брен встал — голый, дрожащий — и пошел в ванную, шлепая босыми ногами по ковру. Его все сильнее и сильнее мутило.

Последние шаги он уже не прошел, а пронесся, отчаянно ворвался в туалет — и едва успел; его вывернуло, он вырвал все, что было в желудке, он чувствовал жуткое унижение, но ничего не мог с собой поделать — трижды его скручивали болезненные спазмы, пока он смог наконец перевести дух и слить воду.

Ему было стыдно, он сам себе был противен. Он набрал воды в раковину и принялся отмывать и скрести руки, снова и снова, пока не исчез запах порохового дыма и остался только свежий аромат мыла и вяжущего вещества. Он надеялся, что Банитчи уже ушел совсем или, может быть, вышел позвать ночных слуг, чтобы убрали ванную.

Но когда он выпрямился и протянул руку за полотенцем, он обнаружил в зеркале отражение Банитчи.

— Нади Брен, — сказал Банитчи траурным тоном. — Сегодня мы вас подвели.

Эти слова его поразили и обеспокоили, действительно обеспокоили, потому что исходили от Банитчи, который никогда еще прежде так не унижался. Брен вытер лицо, голову, с которой текла вода, но в конце концов вынужден был посмотреть в лицо Банитчи, черное, желтоглазое лицо, бесстрастное и сильное, как у каменного божества.

— Вы вели себя отважно, — снова заговорил Банитчи, и Брен Камерон, потомок космоплавателей, представитель шести поколений, вынужденно прикованных к земле в мире атеви, воспринял эти слова, как пощечину.

— Я его не достал. И кто-то там ходит на свободе, с пистолетом или…

— Мы не достали его, нади. Это не ваша работа — «доставать его». Не сталкивались ли вы с кем-нибудь необычным? Не видели чего-нибудь ненормального до сегодняшней ночи?

— Нет.

— Откуда вы достали этот пистолет, нади-чжи?

«Он что, думает, я вру?»

— Мне его дал Табини…

— Из какого места вы достали пистолет? И что, этот человек двигался очень медленно?

Теперь он понял, о чем спрашивает Банитчи. Он набросил полотенце на плечи, завернулся — холодно, на дворе гроза, ветер задувает в комнату. Над городом ударил гром.

— Из-под матраса. Табини велел держать его под рукой. И я не знаю, насколько быстро он двигался — в смысле, убийца. Я просто увидел тень, соскользнул с кровати и схватил пистолет.

Брови Банитчи слегка приподнялись.

— Слишком много телевидения, — проговорил Банитчи с ничего не выражающим лицом и положил руку ему на плечо. — Отправляйтесь обратно в постель, нади.

— Банитчи, что происходит? Почему Табини дал мне пистолет? Почему он сказал…

Пальцы на плече сжались сильнее.

— Ложитесь в постель, нади. Больше вас никто не побеспокоит. Вы увидели тень. Вы позвали меня. Я выстрелил два раза.

— Но я мог попасть в кухню!

— Весьма вероятно, что одна пуля попала. Будьте добры припомнить направление выстрела, нади-чжи. Разве это не вы сами учили нас?.. Держите.

К полному изумлению Брена, Банитчи вытащил из кобуры свой пистолет и протянул ему.

— Положите к себе под матрас, — сказал Банитчи и покинул его — вышел из спальни в коридор и прикрыл за собой дверь.

Замок щелкнул — а он остался стоять посреди спальни в чем мать родила, с пистолетом Банитчи в руке; мокрые волосы липли к плечам, с них капало на пол.

Он засунул пистолет под матрас, на то же место, где прятал прежний, потом, понадеявшись, что Чжейго придет с другой стороны, захлопнул решетку, а за ней и стеклянную дверь, преградив путь холодному ветру; да и брызги дождя перестали попадать на гардины и ковер.

Вновь раскатился гром. Брен насквозь промерз. Он неловко попытался поправить постель, потом вытащил из гардероба толстый халат, надел на себя, выключил свет в комнате и, кутаясь в просторное одеяние, забрался под спутанные простыни. Свернулся клубочком, но дрожь не унималась.

«Ну при чем тут я? — спрашивал он себя снова и снова. — Мыслимое ли дело, чтобы я вдруг представил собой для кого-то настолько серьезную помеху, что этот неизвестный согласился рискнуть собственной жизнью, лишь бы избавиться от меня?»

Он не мог поверить, что поставил себя в подобное положение, он ни разу не уловил и намека на такой полный профессиональный провал со своей стороны.

Возможно, убийца подумал, что я — самый беззащитный обитатель садовых апартаментов, и потому моя открытая дверь представилась злоумышленнику простой и удобной дорогой к кому-то другому, может быть, во внутренние коридоры и дальше, к самому Табини-айчжи.

Но там ведь столько охраны! Это совершенно безумный план, а убийцы, по крайней мере профессиональные наемные убийцы, отнюдь не безумцы и вовсе не склонны идти на такой риск.

Убийца мог просто перепутать комнату. Возможно, кого-то важного поместили в гостевых покоях на верхней террасе сада. Брен о таком событии ничего не слышал, но иначе в садовом дворе вообще не нашлось бы никого подходящего — охранники, секретари, шеф-повар, старший счетовод, ну и он сам — пешки, которые не могли никому встать поперек дороги.

Но Банитчи оставил свой пистолет вместо подаренного айчжи, того, из которого Брен стрелял. Теперь-то, с прояснившимися мозгами, он понимал, почему Банитчи забрал тот пистолет с собой и почему Банитчи заставил его вымыть руки — на случай, если шеф службы безопасности не поверит представленному Банитчи докладу, на случай, если шеф безопасности пожелает допросить пайдхи и пропустить его через соответствующие процедуры в полицейской лаборатории.

Он от души надеялся, что будет от этого избавлен.

Шеф безопасности не имеет материалов против меня — насколько я знаю и не имеет повода обследовать меня, если я сам был предполагаемой жертвой преступления, и не имеет (опять же, насколько я знаю) причин подвергать сомнению доклад Банитчи, ведь в некоторых отношениях Банитчи по рангу выше, чем шеф службы безопасности.

Но тогда… кому понадобилось вламываться ко мне в комнату? Размышления вновь и вновь возвращались по кругу к этому вопросу — и к леденящему тело сквозь матрас пистолету, который оставил Банитчи. Это был опасный поступок. Кто-нибудь может решить все-таки допросить меня. Кто-нибудь может обыскать комнату — и найдет пистолет, который наверняка удастся проследить до Банитчи, тут уж вся общественность крик подымет, все кому не лень. Благоразумно ли было со стороны Банитчи так поступать? Мог ли Банитчи сознательно принести себя в жертву, чего я никак не хочу, причем из-за какой-то неприятности, которую, может быть, я сам и вызвал?

Брену даже пришло в голову усомниться в честности Банитчи — но Банитчи и его молодая напарница Чжейго нравились ему больше всех остальных телохранителей Табини, именно они охраняли его персонально, когда каждый день стояли рядом с Табини, и если бы что задумали, то имели все возможности совершить любое злодейство против самого айчжи — а тем более против земного человека, отнюдь не такой важной и незаменимой персоны…

О боги, нет, их подозревать просто глупо. Банитчи не хотел, чтобы я пострадал. Банитчи ради меня пошел на прямую ложь. И Чжейго тоже так поступила бы — пусть не ради меня, но ради Табини, ведь я — пайдхи, Переводчик, айчжи во мне нуждается, а это достаточно весомая причина и для Банитчи, и для нее. Табини-айчжи воспримет случившееся очень серьезно, Табини немедленно начнет расследование, перевернет все вверх дном…

А я, черт побери, вовсе не хочу, чтобы вся цитадель стояла на ушах из-за этой истории. Я не хочу оказаться на виду, не хочу оказаться ключевой фигурой атевийской междуусобицы или кровной мести. Шум вокруг персоны пайдхи плохо отразится на его положении среди атеви. Сведет на нет мою эффективность, в тот самый миг, как политика полезет в зону моего личного влияния, а политика не замедлит влезть в такое дело — да что там влезть, она тут же прыгнет с ногами, как только весть будет объявлена в телевизионных новостях. У каждого будет свое мнение, у каждого — своя теория, и все это просто сокрушительно отзовется на моей работе.

Брен все плотнее сворачивался под холодной простыней, пытаясь собраться с мыслями, но отвлекал пустой желудок, а от запаха порохового дыма мутило. Можно позвать, чтобы принесли какое-нибудь успокоительное, ночной персонал доставит все, о чем ни попросишь, или по первому требованию поднимет моих собственных постоянных слуг, но Мони и Тайги, бедняг, и так уже, наверное, вытащили из постелей и терзают идиотскими вопросами: «Это вы стреляли в пайдхи? Это вы оставили его дверь незапертой?»

Служба безопасности, вероятно, перетряхивает список работников дворца, вламывается в комнаты ночного персонала и вообще каждого, с кем я имел дело, — как будто хоть кто-то во всем крыле может сейчас спать. Выстрелы, наверное, прокатились громом вниз с холма и до самого города, телефонные линии перегружены, железнодорожная станция уже перекрыта и будет полностью очищена к утреннему наплыву пригородных жителей, едущих на работу в столицу… И Брен вовсе не пытался себе льстить: просто он уже уже видел, что получается, когда охрана Табини поднята по тревоге.

Ему хотелось горячего чаю с крекерами. Но этим только затруднишь работу охраны — не время посылать кого-то бегать взад-вперед с личными поручениями по коридорам, которые сейчас обыскивают.

А дождь тем временем стучал в стекло. И надежд, что убийцу поймают, становилось все меньше и меньше.

* * *

Мони и Тайги появились утром с завтраком на тележке — и сообщением от главы персонала, что Табини-айчжи желает видеть его на ранней аудиенции.

Для Брена это не было большим сюрпризом. Предвидя вызов, он принял душ, побрился и оделся без помощи слуг еще до рассвета — не полностью, лишь в привычные мягкие брюки и рубашку, — и сам заплел волосы в косу сзади. Включил телевизор еще до их прихода и послушал утренние новости: опасался, что дело уже получило огласку, но, к своему удивлению, не услышал даже мимолетного упоминания об этом случае, только репортаж о ночной буре с грозой, которая вызвала град в местечке Шиги и повредила черепичные крыши в Уингине, а потом с ревом унеслась на открытые равнины.

Как ни странно, это замалчивание его разочаровало и даже уязвило. К человеку в комнату вламываются убийцы, и человек, несмотря на искреннее желание оставаться в тени для всего внешнего мира, все-таки где-то в глубине души надеется услышать подтверждение, что была попытка незаконного проникновения в резиденцию айчжи, этакое отфильтрованное сообщение — или, еще лучше, что незваный гость находится в руках айчжи и подвергается допросу.

Но ничего подобного — во всяком случае, в телевизионных новостях; а Мони и Тайги поставили на стол завтрак без единого вопроса или замечания о том, что произошло ночью в садовом дворе, не поинтересовались, почему в ванной по полу разбросаны полотенца. Просто передали сообщение, поступившее из главного управления персонала, и тут же принялись устранять всякий беспорядок в помещении, словно бы ничего больше не замечая, и даже намеком не упомянули о каких-то неприятностях или слухах, разносящихся по коридорам дворца.

Прошлой весной в водяном саду у наследника заместителя айчжи провинции Талиди был убит дальний родственник, в споре из-за старинного ружья, — так коридоры комплекса гудели от разговоров на эту тему несколько дней.

Но только не сегодня утром. Доброе утро, нанд' пайдхи, как вы себя чувствуете, нанд' пайдхи? Еще ягод? Чаю?

И только под конец Мони, обычно немногословный, сказал, опустив глаза:

— Мы очень рады, что вы в полном здравии, нанд' пайдхи.

Брен проглотил кусочек какого-то фрукта, удовлетворенный и умиротворенный.

— Вы слышали суматоху ночью?

— Нас разбудил охранник, — сказал Тайги. — Вот только тогда мы узнали, что что-то случилось.

— Так вы ничего не слышали?

— Нет, нанд' пайдхи.

А что ты себе вообразил — что в грозу, среди грома, в шуме проливного дождя и завывании ветра резкий треск пистолетных выстрелов как-то выделится? Тем более, что пистолет стрелял в помещении, а не снаружи… К утру фигура в дверях уже полностью представлялась сном, ночным кошмаром, в котором детали постепенно меняются и уменьшаются. Полное молчание слуг относительно ночного происшествия нервировало, даже заставило усомниться в собственной памяти… а заодно в том, что он правильно понимает атеви, даже самых близких знакомых.

И сейчас он обрадовался, услышав вполне разумное объяснение. Значит, звуки выстрелов просто не дошли до двора прислуги, расположенного ниже по склону, у древних стен. Наверное, гром все перекрыл. Наверное, когда разразилась гроза и убийца попытался проникнуть в дом, гремело очень сильно, — у него-то в ушах выстрелы эти отдались, как трубы Страшного суда, но это вовсе не значит, что весь остальной мир тоже находился в его комнате и все слышал.

Но Мони и Тайги хотя бы добросовестно беспокоятся; наверное, сбитые с толку его человеческим поведением (или своими представлениями о поведении людей), они просто не знают, что еще сказать, — так ему казалось. Выходит, когда сам окажешься в центре событий, собрать слухи не так просто. Когда дело коснулось жизни и смерти, любые сведения становятся важными и значительными; покажи, будто знаешь что-то, — и тут же заявится какой-нибудь чиновник и начнет задавать вопросы, потому-то никто из его окружения не хочет распускать слухи — точно так же он сам не хотел, чтобы какие-то рассуждения о нем исходили от слуг: окружающие могут ведь подумать, что слуги обладают какой-то информацией.

И сами Мони и Тайги вовсе не хотели еще раз услышать стук в свои двери и выдержать второй круг расспросов среди ночи. Вообще-то говоря, предательство и слуги — это классическое клише в пьесах атеви. И пусть в данном случае такое предположение просто смехотворно — но это вовсе не означает, что они не ощутят на себе бремени подозрений, не почувствуют страха (для Брена очень даже понятного страха) перед не высказанными напрямую обвинениями, которых не опровергнешь никакими свидетельствами.

— Я надеюсь, что все уже кончено, — сказал он им. — Мне очень жаль, надиин. Я верю, что больше полиция вас не станет беспокоить. Я знаю, что вы — честные люди.

— Мы глубоко ценим ваше мнение, — сказал Мони, и оба поклонились. Пожалуйста, будьте осторожны.

— Делом занимаются Банитчи и Чжейго.

— Это очень хорошо, — сказал Тайги и поставил перед ним омлет.

Итак, он доел завтрак и надел свое лучшее летнее пальто — с кожаным воротником и кожаной отделкой впереди.

— Пожалуйста, не задерживайтесь в коридорах, — сказал Тайги.

— Обещаю, — ответил он.

— А разве там нет охранников? — спросил Мони. — Давайте вызовем службу безопасности.

— Чтобы дойти до аудиенц-зала? — Они и вправду обеспокоены, теперь-то он понял — когда прорвалась плотина молчания. И почувствовал еще большую благодарность. — Заверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Наверное, это был какой-то совершенный безумец, может, прятался где-нибудь в бочке. На властителя Муриду убийцы могли напасть средь бела дня в водяном саду но не на меня. Уверяю вас. Когда личная охрана айчжи так и роится вокруг совершенно невероятно. — Он взял свой ключ и сунул в карман брюк. — Просто следите за замками ближайшие несколько дней. Особенно со стороны сада.

— Да, нади, — отозвались они и поклонились снова — встревоженные, решил он, они ведь правда были встревожены, когда пришли, просто не афишировали своего настроения, у атеви такое не принято.

Это напомнило Брену, что ему тоже не следует проявлять своего беспокойства внешне. Он вышел за дверь с веселым видом…

И чуть не уткнулся прямо в черную униформу — с нахмуренным атевийским лицом высоко вверху.

— Нанд' пайдхи, я здесь для того, чтобы сопроводить вас в зал, сообщил офицер охраны.

— Вряд ли в этом есть необходимость, — сказал Брен.

Но сердце его замерло на несколько секунд. Этого человека он не знал в лицо. Да нет, профессиональный убийца не осмелится переодеться в такую униформу, это скажется на всей его последующей жизни, — и Брен пошел с офицером, дальше, в коридоры комплекса, мимо столика обычной местной охраны, в главную зону здания — вдоль заполненной людьми колоннады, где гулял свежий ветер, прохладный после ночного дождя.

Древняя кладка не один век впитывала в себя солнечный свет и тени. Крепостные стены Бу-чжавида, цитадели и правительственного комплекса, протянулись по высокому холму, выше расползшихся городских кварталов Шечидана и чуть в стороне от них — а внизу, под этими стенами, отели и гостиницы сейчас переполнены. Сегодня утром начинается происходящая раз в три года публичная аудиенция, она привела в город сотни провинциальных властителей, чиновников из городов, местечек и округов — они приехали на поездах, на подземных железных дорогах, но последнюю милю от отелей, окружающих кольцом древний Бу-чжавид, все пройдут пешком, все эти толпы с петициями в руках будут подниматься по террасам каменной церемониальной дороги, проходящей под укрепленными Вратами Обещания Справедливости и бегущей на последней прямой широкими, разделенными грядками цветов полосами к обновленным Девятистворчатым Дверям, — сплошной поток высоких, широкоплечих атеви с черной как ночь кожей и лоснящимися черными косами, некоторые в богатых пальто, окаймленных золотом и атласом, некоторые в простых крепких одеждах — но явно самых парадных, какие у них есть. Профессиональные политики окажутся здесь плечом к плечу с простым торговым людом, властители Ассоциаций — со взволнованными неопытными просителями, и все будут нести свои обвязанные разноцветными ленточками петиции, свернутые в трубку и запечатанные сургучом, а вместе с ними маленькие букетики цветов, которые они положат на столы в фойе, — старый обычай для теплого сезона.

Заполненный запахами цветов и недавнего дождя холл в конце открытой колоннады звенел от голосов — атеви встречали знакомых или занимали очередь к секретарям-регистраторам, на чьих столах, установленных в просторном нижнем вестибюле, вырастали груды документов и петиций.

Земной человек, пробивающийся через этот бурлящий хаос по своим дворцовым делам, был обыденным зрелищем для придворных — светлокожая небольшая фигурка, на добрую голову ниже толпящихся вокруг атеви, подчеркнуто консервативного вида, с простой косичкой без лент и в кожаном наряде — необычным был сопровождающий его полицейский, но никто на них не пялился, кроме деревенского люда и частных просителей.

— Гляди! — крикнул какой-то ребенок и показал на него пальцем.

Расстроенный родитель так шлепнул по оскорбительно вытянутой руке, что под сводчатыми потолками разнеслось звонкое эхо. Атеви оглянулись. И притворились, что не видят ни Брена, ни его охранника.

Не привлекая к себе неучтивых взоров, проходили через холл властители провинций в сопровождении собственных помощников и телохранителей, а также гвардейцев айчжи. Брен шел со своим полицейским сопровождающим, все в той же притворной невидимости, слегка обеспокоенный после детского выкрика, но без всякой опаски: охранники айчжи демонстративно маячили на виду, стояли у каждой двери и на каждом повороте — обычная предосторожность в день аудиенции.

При такой всем видной и близкой охране он смог любезно распрощаться с полицейским конвоиром у маленькой Шепчущей двери, небольшой секции одной из величественных церемониальных дверей, через которую можно было незаметно и без официального доклада пройти в заднюю часть аудиенц-зала. Он проскользнул внутрь и тихо прикрыл дверь за собой, чтобы не мешать уже начавшейся церемонии.

«Опоздал!» — испугался он. Мони и Тайги не разбудили его заранее, просто пришли в свое обычное время, не имея на этот счет особых приказов и, наверное, опасаясь сделать что-то необычное, когда у его двери стоит полицейский охранник. Он понадеялся, что это не противоречило желанию Табини, и поторопился к приемному столу — узнать свою очередь в слушаниях.

В зале находился Банитчи в усеянной металлическими заклепками черной форме личной охраны айчжи. Банитчи остановил его, прикоснувшись к руке.

— Нади Брен! Вы спали?

— Нет, — признался он. И спросил с надеждой: — Вы его поймали?

— Нет, нади. Была гроза. Нам не повезло.

— Табини знает, что случилось? — Он бросил взгляд в сторону возвышения, где Табини-айчжи разговаривал с правителем Броминанди, ведя одну из частных бесед по приглашению. — Думаю, я у него на повестке дня. Он хочет говорить со мной? Что мне ему сказать?

— Правду — только один на один. Это ведь был его пистолет, не так ли?

Брен бросил на него обеспокоенный взгляд. Если Банитчи усомнился в его словах, то вчера ночью он этого не показал.

— Я сказал вам правду, Банитчи.

— Я в этом уверен, — сказал Банитчи, но когда Брен хотел продолжить путь к столу секретаря, чтобы назвать свое имя, как собирался, Банитчи поймал его за рукав и потянул назад.

— Не надо официально регистрироваться.

Банитчи кивнул в сторону возвышения, все еще придерживая его за рукав, и повел к ведущим наверх ступеням.

Там заканчивал изложение своего дела Броминанди, най-айчжи провинции Энтайлл. Броминанди, в черных волосах которого уже пробивалась седина, а руки сверкали бесчисленными кольцами — и украшениями, и знаками достоинства — мог бы камень заговорить до скуки, но стоящие рядом охранники никак не находили деликатного способа оттеснить правителя в сторонку.

Табини кивнул в ответ на слова Броминанди, кивнул вторично и наконец сказал:

— Я поставлю ваш вопрос перед советом.

Звучало это до ужаса похоже на очередное повторение дела о правах на реку Алучжис, спора между двумя провинциями в верхнем течении и тремя провинциями в нижнем течении, которые использовали воду из этой реки для орошения. Эта каша варилась уже пятьдесят лет, с прошениями и встречными прошениями. Брен сложил руки перед собой и остановился рядом с Банитчи, опустив голову, стараясь выглядеть незаметно — насколько это возможно для земного человека при дворе атеви.

Наконец Табини-айчжи принял от Броминанди неизбежную петицию (или это была контр-петиция?), увесистый свиток со многими лентами и печатями, и передал ее своим помощникам по законодательным делам.

В эту минуту Брен как бы невзначай поднял глаза на Табини и встретил ответный взгляд, который призывал их с Банитчи подняться на несколько ступенек, к креслу айчжи, во время короткого перерыва — привилегированные ранние просители пока что вертелись в толпе и сплетничали, в сводчатом бело-золотом зале стоял приглушенный гомон.

Табини спросил, не теряя времени:

— Брен, вы знаете, кто это был? Какие-то мысли есть?

— Никаких, айчжи-ма, абсолютно. Я в него стрелял. Промахнулся. Банитчи велел говорить, что стрелял он.

Взгляд переместился с него на Банитчи. Желтые глаза Табини были очень светлыми, даже призрачными при определенном освещении — и устрашающими, когда он гневался. Но сейчас он как будто не сердился и не обвинял ни одного из них.

Банитчи объяснил:

— Это устраняет все вопросы.

— И никаких предположений, зачем он пытался к вам проникнуть?

— Ограбление — надо быть последним дураком. Свидание…

— Нет, — отрезал Брен, которому стало неловко от такого предположения, но Табини его знал — впрочем, знал и то, что женщины-атеви проявляют к нему некоторое любопытство, и это не раз вызывало шутки по его адресу.

— Значит, не какая-то обожательница.

— Нет, айчжи-ма.

Брен от души надеялся, что дело не в женщине, — не давала покоя кровь, которую Чжейго нашла снаружи на террасе, пока дождь не хлынул вовсю.

Табини-айчжи прикоснулся к его руке, извиняясь за неуместную шутливость.

— Никто не зарегистрировал официально. Это серьезное дело. Я воспринимаю его серьезно. Будьте осторожны, не забывайте запирать замки.

— Садовая дверь — стеклянная, — сказал Банитчи. — Но замена ее вызовет подозрение.

— А проволока не вызовет, — сказал Табини.

Брен был встревожен и озадачен. Можно оправдать такую смертоносную защиту на окнах и дверях айчжи. Но иметь ее у себя Брен согласился бы лишь с самыми серьезными оговорками.

— Я займусь, — сказал Банитчи.

— Да я сам на нее наступлю! — запротестовал Брен.

— Не наступите, — сказал Табини. И повернулся к Банитчи: — Займитесь. Сегодня же утром. На всех дверях. Чтобы отключалась его ключом. Поменяйте замки.

— Айчжи… — начал Брен.

— У меня сегодня длинный список, — сказал Табини, что означало: заткнись и сядь на место, а когда Табини-айчжи говорит таким тоном, спорить не приходится.

Они спустились с возвышения. Брен остановился на четвертой ступеньке это было его обычное место.

— Вы оставайтесь здесь, — подчеркнул голосом Банитчи. — Я принесу вам новый ключ.

— Банитчи, кто-то хочет моей смерти?

— Выглядит именно так, разве нет? Я лично сомневаюсь, что это была любовница.

— Вы знаете что-то такое, что мне не известно?

— Сколько угодно. Что вас интересует?

— Моя жизнь.

— Не забывайте о проволоке. Садовая сторона будет включаться тоже ключом. Я передвину вашу кровать, чтобы не стояла напротив двери.

— Сейчас лето. Жарко.

— Все мы испытываем какие-нибудь неудобства.

— Я хочу, чтобы мне объяснили, что происходит!

— Не надо было отвергать дам. Некоторые воспринимают это с большой обидой.

— Вы несерьезны.

Да, Банитчи говорил несерьезно. Банитчи просто очередной раз уклонился от ответа. Банитчи, черт его подери, точно что-то знает. Брен стоял и злился, а Банитчи бодрым шагом отправился превращать его комнату в смертельную ловушку: устанавливать защитные маты перед дверьми и смертоносные проволоки, которые замкнут цепь, если глупый землянин забудет про все на свете и спросонья кинется захлопывать садовую дверь, когда вдруг начнется дождь.

Ночные события его напугали. А сейчас он просто бесился, кипел от злости, потому что ему исковеркали жизнь и жилище, лишают возможности свободно уходить в город и возвращаться — нетрудно догадаться, что его ждет: охрана, ограничения, запреты, угрозы… без всякой, черт побери, причины, кроме какого-то психопата, который, наверное, просто не любит земных людей — один Бог знает почему. Другого объяснения он не находил.

Брен опустился на ступеньку, где по своему рангу имеет право сидеть пайдхи-айчжи, и начал слушать последнюю частную аудиенцию перед началом официальной аудиенции — может, что-то из услышанного даст какую-нибудь ниточку, по крайней мере, подскажет, нет ли более важных, политических причин для беспокойства, но, судя по тому, что Банитчи, кажется, утаивает от него какую-то информацию, да и Табини молчит — сам, вероятно, что-то знает, но не хочет говорить — похоже, действительно все сводится к неизвестному атеви-одиночке с личными причинами для недовольства.

Никакой лицензированный убийца не стал бы связываться с заказом на устранение землянина, присутствие которого при дворе айчжи было важным элементом, предусмотренным Договором, — пусть без права носить оружие, но тем не менее официального придворного, приближенного и лично близкого к айчжи Западной Ассоциации. Никакой профессионал в здравом уме не принял бы такого заказа.

А тогда остается какой-то случайный идиот, напавший на пайдхи, наверное, как на символ, или же безумец, обозлившийся из-за внедрения в жизнь атеви земной техники… либо по какой-то другой, столь же далекой от понимания причине — кто знает? Кому по силам выследить такого?

Утешает только, что если покушение совершил не лицензированный убийца, то сделал это сам псих — или нанятый психом любитель, который не сумел получить лицензию, — такой может скосить невинного прохожего по ошибке, чем, собственно, и опасен.

Но Банитчи, в отличие от большинства телохранителей айчжи, имеет лицензию. С ним так просто не потягаешься. И с Чжейго тоже. Ночная гроза оказалась для посетителя чистой находкой — то ли он сознательно рассчитал, что дождь смоет все следы на гравии и цементе садовых дорожек, то ли просто повезло; дуракам, как известно, везет.

Но теперь везение убийцы кончилось. Его ищет Банитчи. И если посетитель — Брен считал, что фигура была мужская, — оставил след ноги на клумбе или отпечаток пальца где-нибудь, то дело его плохо.

Во-первых, он не решится пойти к легально практикующему врачу. А врач ему понадобится, ведь на террасе была кровь. Брен надеялся, что подпортил удовольствие от жизни этому убийце, который явно не ожидал такого приема. А больше всего он надеялся, что теперь, когда за дело взялся Банитчи, жизнь перестанет доставлять удовольствие тому, кто нанял убийцу, если такой наниматель существует… может, до такой степени перестанет, что он разорвет контракт…

Но тут отворились двери. Стражи и церемониймейстеры впустили в зал толпу, и секретарь принял из рук гофмаршала гору обвешанных ленточками и печатями петиций, аффидевитов[7] и заявлений.

В отношениях между атеви и людьми были некоторые странные тонкости. Нельзя же осуждать атеви за приверженность к традиционным процедурам, таким неудобным и неуклюжим, как эти горы свитков… и, в конце концов, у них действительно есть записи в компьютерах. Их вводят секретари в фойе.

Но попробуй попросить атеви использовать гражданские номера или номера дел! Сначала убеди их, что личные номера, которые присвоил им компьютер, достаточно благоприятны и сочетаются со всей их прочей нумерологией[8]. Убеди их, что изменение этих номеров вызывает хаос и потерю записей потому что если дела оборачиваются плохо, атева сваливает вину на свой неудачный номер и требует его немедленного изменения.

Придумать коды для провинций, просто чтобы облегчить компьютерный поиск? А благоприятны ли эти числа, или же это злонамеренная попытка двора шечиданского айчжи принизить значение провинций и ограничить их власть?

Дальше, конечно, появились ужасные слухи, что печатание имен все равно создает номера в компьютере, числа нечестные и несомненно злонамеренные, что явно свидетельствует о сговоре айчжи с людьми из космоса, которые принесли на эту землю коварные устройства.

Конечно, не все, что люди принесли на эту землю, подвергалось анафеме. Телевидение стало просто неистребимой привычкой. Полеты на самолетах становились все более важным удобством; правда, провинциалы с боязливой решимостью летали по принципу «посмотри разок и держись подальше», хотя после нашумевшей катастрофы у моста Уэйнати айчжи издал указ о неукоснительном представлении полетных планов.

Слава всем богам атеви, что Табини-айчжи совершенно нерелигиозный человек…

На каждое дело, представляемое вниманию айчжи, отводилось время, отмеряемое одним переворотом песочных часов, — за это время проситель должен был кратко изложить суть своей просьбы. В основном это были дела деревенские, некоторые касались торговли, несколько петиций затрагивали проекты общественных работ — шоссе и дамбы, мосты и гавани — третьи относились к правам на охоту и рыболовство, которые принадлежали Ассоциациям, объединенным влиянием айчжи. Выдвижение проектов, конкретные детали ассигнований и финансирования относились к ведению двух палат законодательного собрания — хасдравада и ташрида; такие законопроекты сам айчжи не мог выдвигать, он их лишь одобрял или отклонял. Но при всем при том — поверить невозможно! — все равно требовалась личная печать айчжи и его личное заслушивание.

Ярким примером рассматриваемых дел были заявления о регистрации смертельной вражды — в этот день их было подано два, причем одно подала женщина против своего бывшего мужа, за незаконное обращение в свою пользу ее имущества.

— Лучше обратитесь в суд, — прямо сказал Табини. — Вы получите свои деньги обратно, частями, путем отчисления из его доходов.

— Нет уж, лучше я его убью, — сказала женщина.

— Зарегистрируйте, — сказал Табини, отпустил женщину движением руки и перешел к следующему делу.

Вот потому-то земляне предпочитали свой анклав, изолированную территорию на Мосфейре. Мосфейра была островом, находилась под человеческим управлением, в компьютерах содержались никем не оспариваемые числа, и законы не допускали кровной мести в качестве альтернативного средства разрешения конфликтов.

Однако, между прочим, на все шестьдесят так называемых провинций и на все — по заниженным оценкам — триста миллионов населения, находящегося под рукой айчжи, хватало одной-единственной тюрьмы, и обычно в ней содержалось в ожидании суда или слушания не более пятидесяти лиц, которые не могли быть отпущены под подписку о невыезде. Имелось несколько психиатрических лечебниц для тех, кто нуждался в таком лечении. Было еще четыре трудовых лагеря для неисправимо антисоциальных лиц — таких, например, что брали функции убийц в собственные руки после отказа гильдии, которая честно отвергала незаконные заказы.

Здравомыслящие, законопослушные атеви просто избегали склочников. Атева старался разводиться вежливо. Атева старался не вступать в конфронтацию со своими естественными противниками и не ставить их в неловкое положение. Слава Богу, атеви обычно предпочитали переговоры или, как последний разумный выход перед официальным объявлением смертельной вражды, физическую схватку без оружия — чего людям тоже следовало избегать. Земной человек, высокий и сильный, все равно был на голову ниже ростом и на треть легче, чем средний атева, мужчина или женщина — и для людей это была дополнительная причина предпочитать свою человеческую юрисдикцию.

Брен явно досадил какому-то лицу, не соблюдающему правил. Мысли его все время возвращались к этому объяснению. Никто не зарегистрировал смертельную вражду. Враги обязаны были известить его, это одно из самых строгих требований регистрации, но никто не проявил по отношению к нему даже обычного раздражения — а теперь Табини устанавливает в его жилище смертоносную защиту.

Ночной инцидент все еще прокатывался тревожными волнами в душе, перестраивая привычный ход мыслей, пока Брен не сообразил внезапно, что совершенно напрасно чувствует себя в полной безопасности, расхаживая по здешним коридорам. Профессиональные убийцы не склонны к публичной работе и не стремятся к широкой известности — но бывали случаи, когда нож выныривал из безликой толпы, когда жертву внезапно сталкивали с лестницы…

И многие властители держали у себя в штате лицензированных убийц, с которыми Брен ежедневно сталкивался в толпе, совершенно ни о чем не беспокоясь, — до этой минуты…

Некий пожилой господин принес сорок шестое дело, которое касалось, вкратце, просьбы о присутствии айчжи на региональной конференции по городскому развитию. Эта петиция легла в общую кучу, для архива.

Брен сам не раз говорил айчжи — и, как он знал, его предшественники говорили то же самое, — что в один прекрасный день архив завалится под тяжестью печатей, лент и бумаги, все десять этажей здания длиной во весь квартал рухнут в клубах пыли… Но на сегодняшний прием это была последняя петиция. Секретарь не вызвал следующего просителя. Стол перед ним, похоже, опустел.

Но, как оказалось, это было не последнее дело. Табини подозвал секретаря, который принес изукрашенную сверх обычного бумагу, отягощенную красной и черной лентами — знаком высокого благородства.

— Регистрация Намерения, — поднявшись, объявил Табини, чем перепугал помощников и многочисленных свидетелей.

Секретарь развернул перед собой документ и зачитал:

— «Табини-айчжи против неизвестных лиц, которые, без регистрации Намерения, нарушили мир в моем доме и принесли угрозу причинения вреда персоне пайдхи-айчжи, Брена Камерона. Если из этого проистечет вред для любого гостя или же лица из состоящих при моем дворе, причиненный этими лицами или любым другим лицом, злоумышляющим против пайдхи-айчжи, я лично объявляю намерение зарегистрировать смертельную вражду за осквернение безопасности моего крова, через посредство Банитчи из города Дачжошу провинции Талиди в качестве моего зарегистрированного и лицензированного агента. Я публично объявляю настоящее Намерение и повелеваю опубликовать и поместить в общественных записях с его печатями, его подписями и знаками».

Брен был глубоко потрясен. Он почувствовал себя нечистым и подозрительным, когда отовсюду начали поворачиваться головы и зазвучал говор — комментарии и вопросы посыпались сразу же, как только Табини-айчжи покинул возвышение и прошел мимо него со словами:

— Будьте благоразумны, нади Брен.

— Да, айчжи-ма, — пробормотал он и отвесил глубокий поклон, чтобы скрыть смущение.

Аудиенция была окончена. Табини прорезал широкий проход через толпу, направляясь к боковым дверям и внутренним коридорам, Чжейго устремилась вслед за Табини вместе с отрядом приближенных и телохранителей.

Брен двинулся прочь своим путем, со страхом думая о длинной дороге через внешние коридоры и гадая, находился ли в зале совершивший покушение или его наниматель и ждет ли его самого полицейское сопровождение снаружи.

Но на пути у него возник Банитчи и пошел рядом, провожая через Шепчущую дверь и по открытым для публики коридорам.

— Табини объявил Намерение, — сказал Брен, гадая, знал ли Банитчи заранее, что задумал Табини.

— Не удивляюсь, — сказал Банитчи.

— Я должен ближайшим самолетом улететь на Мосфейру.

— В высшей степени глупо.

— У нас другие законы. И на Мосфейре атева резко выделяется. А попробуйте найти убийцу в этой толпе.

— Вы ведь даже не знаете точно, что это был кто-то из нас.

— Тогда это был такой чертовски широкоплечий землянин, каких я в жизни не видел… прошу прощения.

Если ты пайдхи-айчжи, то не должен произносить бранных слов, по крайней мере в открытом для публики коридоре.

— Это был не землянин, я знаю точно.

— Вы знаете, кто входил в вашу комнату. Однако вы не знаете, кто его нанял. И Мосфейра не свободна от контрабанды, как известно пайдхи. Связи, о существовании которых мы не знаем, создают весьма опасные возможности.

Спряжение глаголов в языке атеви не указывает на грамматический род. «Входил, нанял» могло означать и «входила, наняла». Имелись, в отличие от земного языка, и «бесполые» личные местоимения, общие для мужского и женского рода. Политики и персонал айчжи пользовались такими грамматическими формами традиционно и привычно.

— Я знаю, где мне будет безопаснее.

— Табини вы понадобитесь здесь.

— Зачем?!

Значит, айчжи собирается предпринять что-то кроме рутинных дел? Это новость. Он ничего не слышал. Банитчи имел в виду какое-то дело, о котором Брену никто не говорил.

А ведь пару недель назад Табини проявил беспрецедентный каприз: вооружил Брена и целых два часа лично тренировал у себя в охотничьем домике. Они шутили, стреляли по дыням, насаженным на колья, а потом поужинали вместе, так что у Табини было предостаточно времени предупредить его, если надвигалось что-то особенное, кроме обычных заседаний совета и собраний комиссий, в которых положено участвовать пайдхи.

Они свернули за угол. Банитчи, как не преминул отметить Брен, словно не слышал его вопроса. Вышли в колоннаду. За колоннами поднимались светлые и ровные стены древнего Бу-чжавида, поток людей на ступенях теперь лился в обратную сторону, вниз. Атеви, которые записались на аудиенцию, получали номера, и айчжи будет принимать их в порядке очереди.

Но когда они свернули в пустой коридор, ведущий к садовым апартаментам, Банитчи дал Брену два ключа.

— Пользоваться надо только этими ключами, — сказал он. — Будьте любезны, не перепутайте их со старыми. Старые тоже действуют. Только они не отключают проволок.

Брен встревоженно глянул на него — но и этого Банитчи, кажется, не заметил.

— А вы не можете просто отбить охоту этому ублюдку? Нагнать на него страху. Он не профессионал. Извещения не было…

— Я действую в пределах моей лицензии, — ответил Банитчи. — Намерение объявлено. Разве не вы сами это сказали? Дурак он будет, если попробует снова.

У Брена замутило в желудке.

— Банитчи, черт побери…

— Я предупредил слуг. Честные и разумные слуги, пригодные для работы в этом доме, отныне будут спрашивать разрешения войти. Ваши апартаменты теперь не отличаются от моего жилища. Или квартиры Чжейго. Я себе сам меняю простыни.

Как ни хорошо он знал Чжейго и Банитчи, но понятия не имел, что они у себя дома подвергаются такому риску. Впрочем, если говорить о них или о Табини, это имело смысл. Но стеречь так пайдхи?

— Я полагаю, — говорил дальше Банитчи, — что дубликаты ваших ключей не ходят по рукам. Никаких дам. Никаких… гм… прочих связей. Вы ведь не стали бы рисковать?

— Нет!

Банитчи тоже его знал, знал, что у него есть связи с женщинами на Мосфейре, во-первых, а во-вторых, что Брен не склонен к тому, что Банитчи назвал бы «ночь на одну свечку». А на более основательное общение здесь у пайдхи-айчжи не было времени. Ни на долгие романтические маневры, нежные или оскорбленные чувства, долгие разговоры при встрече и прощании — а самое главное, он избегал риска: не хотел, чтобы кто-то торговал его влиянием и пытался подтолкнуть его в том или ином деле. Даже на Мосфейре его подруги не задавали вопросов. И не ждали от него большего, чем букет цветов, телефонный звонок или вечер в театре.

— Просто подумайте, не давали ли вы кому-то ключей.

— Не такой я дурак.

— В Бу-чжавиде таких дураков полно. Я уже поговорил с айчжи достаточно строго.

Дайте атеви одну-другую техническую новинку, и они порой соединят их так, как не пробовали земляне за всю свою историю — изобретатели, выходя за рамки своего социального окружения, комбинировали идеи таким образом, какого вы никогда не ожидали и уж никак не желали, ни по социальным последствиям, ни по техническим. «Проволока» была одним из таких примеров. Вспомните, что атеви имеют пристрастие к изобретениям, относящимся к личной защите, вспомните, что атевийские законы не запрещают использования смертоносных устройств, — и спросите себя, как далеко они продвинули другие новинки и какие виды их использования не особенно афишируют.

Пайдхи старался предвидеть такие вещи. Пайдхи старался идти голова в голову с каждой технической новинкой и каждой новой статьей словаря в известной вселенной, но разные мелочи постоянно ускользали от его внимания, и процесс этот все ускорялся — утечка знаний, рекомбинация известных предметов в вещи, совершенно не поддающиеся контролю землян.

А самое главное, атеви вовсе не были лишены способности делать технические открытия и изобретения чисто своими силами — и без особых усилий благоразумно сохраняли их в тайне. Это не очень болтливый народ.

Остановились у двери. Брен воспользовался ключом, который дал ему Банитчи. Дверь открылась. Ни защитный мат, ни проволока не были видны.

— На высоте лодыжки и черная, — сказал Банитчи. — Но сейчас она опущена и деактивирована. А вы и в самом деле воспользовались нужным ключом!

— Вашим ключом. — Брену не нравились шуточки Банитчи. — Но я не вижу мата.

— Он под ковром. Не вздумайте ходить босиком. Поранитесь до крови. На проволоку легко наступить. Пока она отключена, по ней можно ходить. Но только не босиком, даже когда отключена.

Брен едва разглядел проволоку. Прошел по мату. Банитчи остался на другой его стороне.

— Эта штука пробивает через изоляцию, — сказал Банитчи. — И через кожу обуви, когда включена. Не трогайте ее, пайдхи-чжи, даже когда она отключена. Заприте дверь и не бродите по коридорам.

— У меня сегодня во второй половине дня совет по энергетике.

— Вы захотите сменить пальто, нади. Подождите здесь Чжейго. Она вас проводит.

— Зачем это? Меня что, будут провожать, куда я ни пойду? На меня нападет министр общественных работ? Или застрелит начальник Водного управления?

— Благоразумие, благоразумие, нади Брен. Чжейго — остроумная спутница. И она в восторге от ваших коричневых волос.

Он был возмущен.

— Вам все эти гадости доставляют удовольствие! Это не смешно, Банитчи.

— Простите меня. — Банитчи тут же стал безукоризненно серьезен. — Но все же развлекайте ее. Сопровождение — страшно скучное занятие.

II

Это был давний спор — шоссейный транспорт или рельсовый, он вызывал серьезное давление со стороны лобби автодорожников: они хотели протянуть асфальтированные дороги в горные города и вовсю интриговали против железнодорожной индустрии, которой нужны были деньги на исследования по повышению скоростей, а в дальнейшем — на прокладку веток в горные районы. И те, и другие боролись против коммерческой авиации и против рядовых налогоплательщиков, которые не хотели повышения налогов. Губернатор провинции отдавал предпочтение шоссе, а не железнодорожной ветке, и подогревал споры, привлекая самые влиятельные силы, чтобы подействовать на министра общественных работ.

Брен, у локтя которого стоял компьютер с давным-давно выключенным экраном, выслушивал аргументы, которые слышал уже много раз под разными личинами, — сейчас звучала перекрашенная и подштукатуренная в очередной раз версия — и рисовал в блокноте переплетенные кольца, которые психологи сочли бы многозначительными.

Куда более интересное времяпрепровождение, чем выслушивать речи министра. Чжейго осталась снаружи, наверное, наслаждается прохладительными напитками, а у пайдхи-айчжи уже кончается вода со льдом.

Речь министра общественных работ отличалась певучим убаюкивающим ритмом. Но пайдхи-айчжи обязан слушать — не исключено, что с его стороны понадобятся какие-то действия по этому предложению. Пайдхи-айчжи, конечно, не имеет права голоса (хотя мало похоже, что вопрос о шоссе сегодня дойдет до голосования). Он не имеет даже права выступить без приглашения, если только не решит воспользоваться своей единственной реальной властью: наложить прямое вето на рекомендации комитета высшей палате, ташриду вето, которое будет в силе до тех пор, пока ташрид не соберется для рассмотрения вопроса. Он дважды использовал свое право вето в совете по исследованиям и развитию, но не при этом министре общественных работ, хотя его предшественник делал это рекордное число раз — восемнадцать, по поводу так и не достроенного Горного шоссе через хребет, которое теперь, после стыковки железнодорожной линии, стало предметом бесконечных споров.

Человек всегда надеется.

В библиотеке на Мосфейре имелось полное описание всей человеческой истории, все записи и отчеты их предшественников и все, до чего им еще предстоит добраться, — все эти записи показывали, с глубокой мудростью взгляда из настоящего в прошлое, что неуемное потребление нефтехимических ресурсов планеты в не знающей удержу оргии личного транспорта — не самый лучший долгосрочный выбор, если думать об окружающей среде или уровне жизни. Советы пайдхи могли противоречить местническим амбициям. В случае с системой шоссейных дорог эти советы действительно противоречили, еще как. Но атеви сумели совершить небывалый прогресс, а воздух над горами Бергид все еще чистый и искристый. Пайдхи испытывал от этого определенную гордость — от имени всех пайдхиин[9], своих предшественников на протяжении почти двухсот лет.

Когда на планете появились люди, незваные и непрошеные, атеви еще не овладели как следует энергией пара.

Атеви видели технику, атеви, как и люди, жаждали выгод и прогресса но, в отличие от людей, они были склонны видеть выгоды преимущественно в мерках власти, нарастающей в их сложных и переплетенных взаимоотношениях. Это как-то связано с устройством их мозгов, говорили человеческие теоретики, поскольку склонности эти, кажется, выходят за пределы сугубо культурных традиций; схоластические рассуждения, имеющие какую-то ценность для теоретиков, уютно отсиживающихся на Мосфейре, но не для пайдхи-айчжи, который должен давать практически осмысленные советы властителю атеви Ассоциации Раги, в городе Шечидан, центральном городе ближайшей к Мосфейре Ассоциации, ее давнего союзника…

А без верных и своевременных советов может наступить второе неприглядное испытание человеческой техники в борьбе против атевийского харониин — понятия, для которого в человеческом языке нет соответствующего слова или даже полного перевода. Если сказать, что терпение атеви имеет свои границы, что кровная месть и легальные убийства необходимы для того способа, каким атеви поддерживают свое социальное равновесие, тогда можно считать, что харониин означает что-то вроде: «накопленное перенапряжение в системе, которое оправдывает вмешательство с целью урегулирования». Очень приблизительно — как и все прочие приблизительные аналоги: «айчжи» был не совсем «герцог», хотя никак уж не «король», а понятия атеви о странах, границах и пределах власти имели много общего с их представлением о плане полета[10].

Нет, это была не самая удачная мысль — развивать шоссейные дороги и независимый транспорт, децентрализуя тем самым эффективную систему общественных работ, финансируемых из налоговых поступлений, систему, которая помогала различным айчжиин по всему континенту удерживаться на своих постах, — а они, в свою очередь, поддерживали Табини-айчжи и систему в Шечидане.

Нет, это была не самая удачная мысль — поощрять развитие системы, при которой предприниматели начнут делать большие деньги, рассеивая вдоль дорог новые коммерческие поселения и формируя корпорации в человеческом стиле.

Где угодно — но не в общественной системе, где убийство является обычным и легальным способом урегулирования межличностных отношений…

Черт побери, противная история с этим покушением… вторжением… вроде бы все страхи уже позади, а беспокойство не уменьшается, а увеличивается. На этой работе поневоле приобретаешь сложный и запутанный ход мысли — многие годы учишься и прорываешься через конкуренцию, чтобы стать пайдхи, после чего начинаешь бегло говорить на языке, который в принципе не позволяет точно перевести человеческие слова и человеческие мысли… И когда он осознал свое беспокойство, обрывки и мелочные детали связей начали всплывать на поверхность очень темных вод атевийской ментальности. Эти обрывки и мелочи повели себя так с прошлой ночи случайные крохи тревожной мысли, стекающие с водораздела между атевийскими и человеческими идеями.

Очень тревожные мысли, которые говорили, что нападение на пайдхи-айчжи, по всем понятиям безобидного, нейтрального и скромно-молчаливого пайдхи-айчжи, было (если не делом безумца) предумышленной атакой на некую систему, причем в слово было можно вкладывать любой смысл.

Он пытался сделаться по возможности самой аполитичной и тихой фигурой при дворе Табини. Он не добивался участия ни в каких политических процессах, только сидел молча при дворе или в уголочке на какой-нибудь технической или социологической конференции — и изредка, очень редко, представлял какой-нибудь доклад. И вот так привлечь к его персоне публичное внимание, как только что сделал Табини… это противоречило давно установившейся политике его должности.

Он предпочел бы, чтобы Табини не регистрировал Намерение — но Табини явно был вынужден самым суровым образом отреагировать на вторжение в Бу-чжавид, тем более, когда наниматель убийцы не объявил кровную месть заранее.

Неважно, что заказное убийство было делом легальным и общепринятым, нельзя, по мнению атеви, действовать без регистрации, нельзя действовать без лицензии и нельзя заказать оптовую кровавую баню. Вы устраняете одного-единственного индивидуума, что и должно решить проблему. Атеви называют этот принцип биитчи-ги, люди это слово переводят как тонкость, искусность или точность.

Вот тонкости-то как раз и не хватало в этом покушении, даже если учесть — или особенно если учесть, что потенциальный убийца не ожидал, что у пайдхи окажется оружие, которого по эту сторону Мосфейрского пролива землянину иметь не полагается.

Оружие, которое Табини дал ему совсем недавно.

А Банитчи и Чжейго твердят, что не могут найти улик.

Чертовски настораживает.

Атака на какую-то систему? Пайдхи-айчжи мог обнаружить, что его причисляют к очень многим системам… например, он не атева, а человек; например, он просто пайдхи-айчжи; например, он убеждал айчжи, что по долговременным экологическим соображениям железнодорожная система лучше, чем автомобильный транспорт… но кто и когда с абсолютной уверенностью знал конкретную причину или обиду, кроме стороны, которая решила «тонко» устранить проблему?

За всю историю пайдхи-айчжи никогда не становился мишенью. Сам Брен лично все время пребывания на этой должности собирал слова, обновлял словари, наблюдал за общественными изменениями и докладывал о них. Совет, который он дал Табини, был вовсе не его персональной идеей, далеко нет: все, что он делал и говорил, исходило от сотен экспертов и советников на Мосфейре, которые подробнейшим образом объясняли ему, что сказать, что предложить, что признать — поэтому «тонкое» устранение его со сцены могло вызвать демарш, изъявление в письменном виде неудовольствия со стороны землян, но вряд ли приблизило бы к существованию шоссейные дороги.

Табини почуял что-то нехорошее в атмосфере и вооружил меня.

А я не доложил об этом на Мосфейру, вот второй пункт, который надо хорошо обдумать: Табини просил меня никому не говорить о пистолете, я всегда ценил и уважал некоторые — и редкие — частные разговоры с айчжи и распространил свою сдержанность до такой степени, что не включил этот факт в официальный доклад…

Брен из-за этого тревожился, но доверие Табини ему льстило, и персонально, и профессионально — там, в охотничьем домике в Тайбене, где на время забывались придворный этикет и правила и все оказывались на каникулах. Стрельба в цель была любимым видом спорта атеви, их страстью — и Табини, настоящий чемпион в стрельбе из пистолета, по-видимому, из чистого каприза нарушил недвусмысленное запрещение Договора, чтобы представить своему пайдхи, как тогда казалось, редкую неделю личной близости к нему, сделал редкостный жест — если не дружбы, то по крайней мере чего-то настолько близкого к ней, насколько под силу атеви, — отменив на время все формальности, которые окружали и ограничивали и Брена, и самого Табини.

Это чрезвычайно повысило статус Брена в глазах определенной части персонала. Табини, казалось, был доволен, что пайдхи усваивает уроки, и, вручая ему пистолет в качестве подарка, похоже, проявил на мгновение сумасбродную мятежную натуру. Табини настаивал: «Держите его под рукой», а в голове у Брена бешено стучало — он разрывался между абсолютно беспрецедентной, возможно, меняющей всю политику, теплотой дружеского жеста Табини по отношению к землянину и незамедлительно нахлынувшим паническим чувством вины, вызванным его официальным положением и обязанностью докладывать своим начальникам.

Тут же добавились переживания, что делать с этой штукой во время полета домой, нужно ли от пистолета избавиться и если да, то как — или доложить о нем… а ведь это может быть испытанием, которому подвергает меня Табини, чтобы понять, есть ли у меня личное отношение к правилам, которые навязало мне человеческое начальство.

И вот тогда, после того как он благополучно сел в летящий домой (в Шечидан…) самолет, а пистолет и патроны устроились пугающим секретом в сумке у его ног, когда он уже сидел, глядя на проползающий внизу ландшафт, ему впервые пришло в голову, что за последние несколько недель кольцо охраны вокруг Табини стало намного плотнее.

Вот тогда-то его охватил страх. Только тут он понял, что сам попал в какую-то историю и не знает, как из нее выбраться, — должен был доложить, но не доложил, потому что никто на Мосфейре не мог прочитать в реальном масштабе времени ситуацию при дворе Табини так, как он здесь, на месте. Он знал, что надвигается какая-то опасность, но в его оценке ситуации могло не хватать критически важных сведений, а ему не хотелось получать приказы от своих руководителей, пока он сам не разберется, что за глубинные течения действуют в столице.

Вот потому-то он засунул пистолет под матрас, которого его слуги обычно не трогали, а не спрятал в каком-то из ящиков стола — там они изредка наводили порядок.

Вот потому-то, когда через дверь его спальни проникла тень, он не потратил лишней секунды, доставая пистолет, и ни секунды лишней на выстрел. Он прожил в Бу-чжавиде достаточно долго, он знал на самом фундаментальном уровне, что атеви не входят в чужие двери без приглашения, — нет, так не поступают в обществе, где каждый вооружен, а убийство разрешено законом. Да, этот убийца наверняка был уверен, что у пайдхи нет оружия, — но его ждал самый большой сюрприз в жизни.

Если все это не было ловушкой, подстроенной, чтобы поймать меня с оружием в руках. Но даже такая версия не говорит, почему…

Он отвлекся. А тем временем было внесено предложение провести голосование на следующем заседании. Брен прозевал последние фразы министра. Если пайдхи позволит чему-нибудь пройти в совете без своего самого пристального внимания, то в конце концов потеряет позицию, которую в течение двухсот лет завоевывали его предшественники. Были такие критические пункты, после которых даже Табини не смог бы отменить рекомендацию совета пункты, после которых Табини не захотел бы затевать драку, ибо из-за нее могут пострадать интересы Табини, особенно если пайдхи поставит Табини в такое положение, когда тому будет удобнее отвергнуть его совет, — ведь Табини, вполне понятно, останется на стороне атеви в любом сомнительном вопросе.

— Мне понадобится расшифровка стенограммы, — сказал он, когда заседание окончилось, и тут же на него со всех сторон обратились шокированные взоры.

Вероятно, этими словами он без надобности растревожил всех — они могли принять его угрюмое настроение за гнев, а отсрочку и требование стенограммы за предупреждение, что пайдхи намерен наложить вето — но на какое из двух предложений? Против чьих интересов?

Брен видел, как на лице министра собираются хмурые морщины: министр гадал, не занимает ли пайдхи позицию, непонятную совету, — а в атеви лучше не пробуждать недоумение и замешательство. Действие порождает противодействие. И без того хватает неприятностей, незачем зря пугать… никого.

Министр общественных работ может даже прийти к выводу, что пайдхи косвенно обвиняет кого-то из его министерства в нападении, о котором сейчас наверняка шумят по всему континенту от берега до берега, а в этом случае министр и другие заинтересованные лица могут подумать, что им надо защитить себя или заручиться поддержкой таких союзников, которых, по их мнению, он будет опасаться.

Так что, сказать прямо: «Я не слушал вашего выступления»? Оскорбить мягкого и многоречивого министра, ударить в самую чувствительную точку его тщеславия? Оскорбить весь совет, создав впечатление, что их дела нагоняют на него скуку?

Черт, черт побери, малейшая оплошность в отношениях с атеви ведет к самым серьезным последствиям. Тут ведь любой шаг требует такой проклятой щепетильности… А они просто не понимают землян, которые позволяют всякой мимолетной эмоции отразиться на лице.

Брен взял свой компьютер. Вышел в коридор, не забывая кланяться и проявлять вежливость к атеви, которых мог расстроить.

Рядом немедленно оказалась Чжейго, строгая и официальная Чжейго, не такая высокая, как окружающие мужчины-атеви, но целеустремленная, собранная и опасная до той степени, которая заставляет каждого еще раз внимательно оценить занимаемую Бреном позицию и его возможности.

Строго говоря, не его возможности, а возможности айчжи, если минуту назад они показали какое-то недовольство Бреном.

Еще одна особенность мышления атеви — они полагают, что если некое лицо имеет подобную власть и не воспользовалось ею, то оно и не станет ею пользоваться, пока сохраняется ненарушенным статус кво…

— Нашли что-нибудь? — спросил он у Чжейго, когда они выбрались в свободную часть коридора.

— Мы наблюдаем, — ответила Чжейго. — И это все. След остыл.

— На Мосфейре мне было бы безопаснее.

— Но вы понадобитесь Табини.

— Банитчи тоже так сказал. Но зачем? У меня для него нет никаких рекомендаций. Насколько я знаю, ко мне никто не обращался ни с какими запросами — если не вылезет что-нибудь в стенограмме по транспорту. Тут я виноват. Голова не была настроена на дела.

— Поспите сегодня ночью.

Со смертельными ловушками под каждой дверью? На такой совет ему нечего было ответить. Он повернул к почтовой конторе забрать свою почту — в надежде получить что-нибудь приятное. Письмо из дому. Журналы с картинками (поглядеть на человеческие лица), статьи, написанные на человеческом языке и основанные на человеческой логике, — хоть на несколько часов после ужина отогнать мысли, которые не дадут спать вторую ночь подряд. Вот в такие дни ему хотелось позвонить Барб, сказать, чтобы села на самолет и прилетела сюда, просто на двадцать четыре человеческих часа…

Со смертоносной проволокой на дверях спальни?

Он вытащил ключик от своего абонентского ящика, он потянулся к дверце, но Чжейго перехватила его руку.

— Пусть почту вытащит служащий.

С обратной стороны стены, она имела в виду — потому что кто-то покушался его убить, и Чжейго не хотела, чтобы он своей рукой лез в ящик.

— Это уж вы ударяетесь в крайности, — сказал он.

— Именно так могут поступать ваши враги.

— Мне казалось, у вас говорят «тонкость». Заминировать абонентский ящик — это тонкость?

— Или вставить иголку в пакет. — Она отобрала у него ключ и сунула в карман. Обратилась к служащему: — Нади-чжи, принесите почту пайдхи.

Тот ушел — и вернулся обратно.

— Ничего нет, — сообщил он.

— Всегда что-то есть, — сказал Брен. — Простите мою настойчивость, нади, но мой почтовый ящик никогда не бывает пуст. Ни разу за всю мою работу здесь он не был пуст. Проверьте еще раз, пожалуйста.

— Я вас не мог ни с кем перепутать, нанд' пайдхи. Ни вас, ни ваш ящик. — Служащий развел руками. — Я тоже никогда не видел вашего ящика пустым. Может, там праздники.

— В последние дни не было никаких праздников.

— Может, кто-то уже забрал почту для вас.

— Я никому не поручал.

— Простите меня, нанд' пайдхи. Но там просто ничего нет.

— Благодарю вас. — Он поклонился — говорить было больше нечего и искать больше негде. — Извините за беспокойство.

Он повернулся к Чжейго, сказал с недоумением и тревогой:

— Кому-то понадобилась моя почта.

— Наверное, это Банитчи забрал.

— Очень любезно с его стороны проявить такую заботу, Чжейго, но я вполне способен сам забирать свою почту.

— Может, он хотел избавить вас от беспокойства.

Брен вздохнул, покачал головой и пошел прочь. Чжейго оказалась рядом, как только он шагнул в коридор.

— Он ее унес к себе в кабинет?

— Думаю, там его нет. Он говорил о каком-то совещании.

— Он понес мою почту на совещание?

— Возможно, нади Брен.

Наверное, Банитчи принесет почту прямо в комнату. Тогда можно будет читать, пока не заснешь, или сесть писать письма, пока не забыл совсем человеческий язык. А если почты не будет, может, по телевизору покажут какую-нибудь пьесу матчими. Немножко мести, немножко юмора — легкое развлечение.

Они прошли через задние залы, чтобы выйти к главному нижнему коридору, добрались до его комнаты. Он воспользовался своим ключом — отпер дверь — и тут увидел, что кровать переставили на другой конец комнаты. На том месте, где стояла раньше кровать, теперь оказался телевизор. Все не с той руки.

Он постарался не наступить на опущенную проволоку, хоть она и должна быть сейчас обесточена. Чжейго тоже через нее переступила и прошла в его ванную без всяких даже «позвольте» или «можно мне?». Потом вытащила прибор для поиска жучков и обошла всю комнату.

Брен взял пульт дистанционного управления и включил телевизор. Прошелся по каналам. Канала новостей в эфире не было. Вообще никаких общих каналов в эфире не было. Работал канал погоды. И один развлекательный канал.

— Половина каналов отключена.

Чжейго взглянула на него, наклонилась, осматривая коробку, в которую входил один конец проволоки.

— Наверно, из-за вчерашней грозы.

— Сегодня утром все работало.

— Я не знаю, нади Брен. Может быть, ремонтируют.

Он бросил пульт на кровать.

— У нас есть выражение «тот еще день».

— Что значит «тот еще день»?

— Когда ничего не работает.

— День сейчас или день потом?

Тут Чжейго была права. В языке атеви глаголы спрягаются по временам. Банитчи немного говорил на «мосфейском». Чжейго в языке была более скована.

— Нади Чжейго! Что вы ищете?

— Счетчик входов.

— Он считает, сколько раз сюда входили?

— Очень специфическим способом, нади Брен. Даже если работают профессионалы, то не надо думать, что не существует контрмер.

— Это не профессионалы. Они должны были зарегистрировать намерение. Разве не так?

— Люди должны хорошо себя вести. Разве они это делают всегда? Мы обязаны предполагать наихудшее.

Несложно догадаться, что работающие на айчжи убийцы должны быть очень бдительны и принимать такие меры предосторожности, о которых никто другой и не подумает, — просто потому, что они знают возможности своего ремесла от первой до последней. Надо только радоваться, твердил он себе, что они тут рядом и присматривают за мной.

Господи, хоть бы сегодня никто не вломился! Никакого желания проснуться среди ночи и обнаружить на ковре чье-то обугленное тело…

Но и самому оказаться застреленным или зарезанным в собственной постели тоже как-то не хочется. Ладно, будем надеяться, что атева, который совершил одну попытку, получил пулю, но унес ноги, может на вторую попытку не решиться. А если это был профессионал, то его наниматель мог пасть духом и отозвать его.

Мог.

Но рассчитывать именно на такой исход не приходится. Разумный человек не верит, что даст Бог, пронесет — просто можно почувствовать себя немного легче через несколько дней и надеяться, что этот ублюдок бросил свою затею, а не дожидается более удобной возможности.

— Профессионалу следовало бы сделать это получше, — сказал он Чжейго.

— Мы редко кого упускаем, когда ищем, — сказала Чжейго.

— Дождь был.

— Все равно, — сказала она.

Лучше бы она этого не говорила.

* * *

Банитчи вернулся к ужину, появился с двумя новыми слугами и тележкой с едой на троих.

— Алгини и Тано, — представил новую пару Банитчи.

Алгини и Тано поклонились с той степенью холодности, которая говорила, что это слуги из высших покоев, благодарю вас, привыкшие к более изысканным апартаментам.

— Я не сомневаюсь в Тайги и Мони, — пробормотал Брен, когда слуги вышли, оставив тележку.

— Алгини и Тано имеют допуск, — сказал Банитчи.

— Допуск… Вы взяли мою почту? Кто-то забрал мою почту.

— Я оставил ее в кабинете. Прошу прощения.

Вполне можно было попросить Банитчи сходить за ней. Можно было даже настоять, чтобы Банитчи вернулся за ней в кабинет. Но тогда ужин Банитчи остынет — а Банитчи пригласил себя и Чжейго поужинать в его комнате.

Он вздохнул и принес еще один стул. Чжейго принесла третий от боковой стены. Банитчи поднял крылья сервировочного столика и расставил тарелки — в основном вареные фрукты, щедро приправленные специями, и дичь из охотничьих угодий Нанчжирана. Атеви не разводят скот на мясо, во всяком случае атеви раги. Мосфейра закупала в тропиках, в Нисеби, далеко на юге, мясо, обработанное для длительного хранения — копченое, вяленое и консервированное, так что там не приходилось экономить и нарезать ломтиками толщиной с бумагу, до прозрачности, — однако Табини-айчжи называл эту коммерцию позорной, а Брен неохотно обещал попытаться ей воспрепятствовать, ведь пайдхи обязан оказывать обоюдное влияние, впрочем, без права налагать вето на человеческие привычки.

А потому даже на Мосфейре со стороны пайдхи было бы политически неблагоразумно есть любое мясо, кроме дичи, да и то лишь в положенный сезон. Обрабатывать и сохранять мясо было коммерчески выгодно, но коммерческий подход к лишению животных жизни был не кабиу, не «в духе хорошего традиционного примера». А двор айчжи обязан быть кабиу. Очень кабиу.

И соблюдение этого правила изысканности было — как не раз подчеркивал Табини, с особым удовлетворением меняя стол по сезону, — экологически оправданной практикой, вроде уборки урожая. А такое пайдхи должен, конечно, поддерживать с тем же энтузиазмом, хоть идея исходит не от людей, а от атеви.

Внизу, на городском рынке, можно найти богатый выбор мяса. Замороженного, консервированного, вяленого.

— Вы не голодны, нади?

— Не самый мой любимый сезон. — В этот вечер он был неблаговоспитан. И несчастен. — Никто ничего не знает. Никто мне ничего не говорит. Я ценю заботу айчжи. И вашу. Но есть ли какие-то особые причины, почему я не могу улететь домой на день-два?

— Вы потребуетесь…

— …айчжи. Но никто не знает, зачем. Вы бы не стали вводить меня в заблуждение, а, Чжейго?

— Это моя профессия, нади Брен.

— Врать мне.

За столом повисло неловкое молчание. Он в своей грубоватой прямоте видел только грустный юмор. Но прозвучали его слова в неподходящую минуту, в неподходящем настроении, когда эти двое честно и, наверное, не без огорчения пытались найти ответы. А он-то лучше всех землян был обучен не допускать таких ошибок при общении с атеви.

— Простите, — сказал он.

— Его культура не против лжи, — прямо объяснил Банитчи своей напарнице. — Но открыто объявить, что кто-то солгал, значит оскорбить жертву.

Вид у Чжейго стал озадаченный.

— Простите, — повторил Брен. — Это была шутка, нади Чжейго.

Чжейго все еще сидела с озадаченным видом и хмурилась, но не сердито.

— Мы восприняли эту угрозу очень серьезно.

— А я — нет. Но теперь начинаю. — Ему хотелось спросить: «Где моя почта, Банитчи?» Но вместо этого он проглотил ложку супа. Слишком спешить с атеви бесполезно, крайне непродуктивно. — Я благодарен вам. Уверен, у вас были другие планы на этот вечер.

— Нет, — сказала Чжейго.

— И все же… — возразил он, думая, закончили или нет ремонт на телевидении, и если нет, то какими разговорами занимать Банитчи и Чжейго остаток вечера. Похоже, они собираются остаться здесь на всю ночь. Может, покажут какую-нибудь пьесу на развлекательном канале…

И в чьей же кровати будут они спать, интересно знать? И будут ли спать вообще? Последствий прошлой ночи на них совсем не видно.

— Вы играете в карты?

— В карты? — переспросила Чжейго.

Банитчи отодвинулся от стола и сказал, что научит ее.

— Что такое карты? — спросила Чжейго в тот момент, когда Брен хотел напомнить наконец Банитчи о своей почте. Но у Банитчи, наверное, были на уме куда более важные предметы — вроде обхода охраны и проверки функционирования устройств наблюдения и оповещения.

— Это числовая игра, — ответил Брен.

Ему очень не хотелось, чтобы Банитчи оставил его под присмотром Чжейго — уж во всяком случае, не на всю ночь. А спросить прямо «Когда вы уйдете?» неблагоразумно. Он все еще пытался придумать, как бы поделикатнее узнать это у Банитчи и что сказать, если Банитчи объявит, что Чжейго остается, но тут Банитчи вышел за дверь со словами:

— Не забывайте о проволоке, нади Брен.

* * *

— Джин[11], - сказала Чжейго.

Брен вздохнул, положил карты и порадовался, что игра идет не на деньги.

— Простите меня, — продолжила Чжейго. — Но вы сами говорили, что я должна так сказать. Я весьма далека от недостойного злорадства…

— Нет-нет-нет. Так полагается по правилам.

— Я не знала точно… Я могу быть уверена?

Нехорошо. Смутил Чжейго. Оказался мишиди — не то чтобы бестактным, но неловким, неуклюжим. Он поднял руку, успокаивая ее.

— Вы может быть вполне уверены. — Господи, шагу не сделаешь, не задев чью-то чувствительность. — Фактически с вашей стороны это любезность объявить мне о своем выигрыше.

— Вы не считаете карт?

У атеви память просто несокрушимая, особенно на числа, пусть даже Чжейго не увлекается магией чисел так фанатично, как многие в городе. Но он действительно не считал карты как следует. Никогда не играй с атеви в числовые игры.

— Я бы, наверное, играл лучше, нади Чжейго, если бы меня так не отвлекала сложившаяся ситуация. Боюсь, для меня она имеет несколько личный характер.

— Уверяю вас, за вашу безопасность мы ручаемся своей профессиональной репутацией. А мы к своей работе относимся как минимум ревностно.

Ему вдруг захотелось опустить голову на руки и замолчать, послав к черту все разговоры. Но и это Чжейго восприняла бы как оскорбление.

— Ничего иного я и не ожидал, нади Чжейго, и сомневаюсь я не в ваших способностях, отнюдь нет. Мне просто хотелось бы, чтобы мои собственные способности действовали в полной мере и чтобы я не ставил себя в неловкое положение… лишь из-за этого могло возникнуть впечатление, что я в вас сомневаюсь.

— Мне очень жаль.

— Я буду соображать намного лучше, когда высплюсь. Прошу, смотрите на мои ошибки как на следствие усталости.

На плоском черном лице Чжейго и в живых желтых глазах на смену обычной невозмутимости пришло более заметное выражение, — но не обиды, подумал он, а любопытства.

— Признаюсь, я чувствую себя неловко, — сказала она, нахмурив брови. Вы не проявляете абсолютно никакой обиды.

— Конечно.

Он редко когда прикасался к атеви. Но сейчас ее поведение к этому располагало. Рука ее лежала на столе, он похлопал по ней ладонью.

— Я понимаю вас. — Эти слова, кажется, не полностью выражали смысл, и он, глядя ей прямо в глаза, добавил свои искренние мысли. — Я хотел бы, чтобы вы поняли меня в этом. Это человеческая мысль.

— Вы можете объяснить?

Она спрашивала не у Брена Камерона: она не знала Брена Камерона. Она спрашивала у пайдхи, переводчика с языка людей на язык ее народа. А большего она просто не может, думал Брен, по отношению к человеку, защищать которого назначил ее айчжи после вчерашнего происшествия, — к человеку, который, как ей представляется, не воспринимает угрозу достаточно серьезно и ее саму не воспринимает серьезно… да и откуда ей знать хоть что-нибудь о Брене? Как ей догадаться, если пайдхи дает такие беспорядочные сведения? Она ведь спросила: «Можете ли вы объяснить?», когда он высказал желание, чтобы она его поняла.

— Если бы это было легко, — начал он, изо всех сил пытаясь растолковать ей — или хотя бы просто отвлечь ее мысли в сторону, — тогда вообще не нужен был никакой пайдхи. Но тогда я не был бы земным человеком, а вы не были бы атеви, и я никому не требовался бы, верно?

Ничего он не объяснил. Только постарался преуменьшить значительность недоразумения. Чжейго, конечно, может это сообразить. А возникшее непонимание ее ведь обеспокоило, она о нем думает. Это у нее по глазам видно.

— Куда делся Банитчи? — спросил он, чувствуя, как взаимопонимание между ними ускользает все дальше и дальше. — Он собирается вернуться сюда вечером?

— Не знаю, — ответила она, все еще хмурясь.

Он, совсем запутавшись в усталых и бессвязных мыслях, решил, что даже этот его вопрос можно воспринять так, будто он хотел бы видеть здесь не ее, а Банитчи.

Как оно и есть на самом деле. Но вовсе не потому, что я не доверяю ее профессиональной компетенции. Можно как-то договориться с лавочником, который не доверяет компьютерам, — трудно, но можно. Но вот в разговорах с Чжейго я справляюсь не лучшим образом — все никак не могу выбросить из головы фразочку Банитчи, что ей нравятся мои волосы.

Он решил сменить тему.

— Мне нужна моя почта.

— Я могу вызвать его и попросить, чтобы принес.

Брен совсем забыл о карманных рациях.

— Вызовите, пожалуйста, — попросил он, и Чжейго попыталась.

Снова попыталась.

— Я не могу связаться с ним, — сообщила она.

— Но он жив-здоров?

Вопрос о почте внезапно утратил важность — но отнюдь не многозначительность. Как-то вдруг все пошло ненормально.

— Я уверена, у него все в порядке. — Чжейго собрала карты. — Хотите еще сыграть?

— А если кто-то ворвется сюда и вам потребуется помощь? Как вы думаете, где он?

Широкие ноздри Чжейго еще раздулись.

— Я не беспомощна, нади Брен.

Опять оскорбил ее!

— А если он попал в беду? Что, если на него устроили засаду где-то в коридорах? А мы ничего не знаем…

— Вас сегодня переполняют тревоги.

И в самом деле. Он пытался разобраться в сущности атеви — и тонул; внезапно его охватил панический страх, а неспособность понять заставила усомниться в своей пригодности для этой работы… Только что в разговоре с Чжейго я проявил отсутствие такта, чуткости, восприимчивости — уж не является ли оно моим всеобъемлющим недостатком? Может быть, именно эта душевная глухота, сказавшись в общении с кем-то, и вызвала нависшую надо мной угрозу…

А может, наоборот, это просто паника, вызванная усердием моим охранников, — а они хлопочут, опасаясь какой-то угрозы, которая никогда больше не материализуется…

— Тревоги — из-за чего, пайдхи?

Он поморгал, поднял голову и наткнулся на бестрепетный взгляд желтых глаз.

«А ты не знаешь? — подумал он. — Или этот вопрос — вызов на ссору? Или недоверие ко мне? Зачем эти вопросы?»

Но на языке Чжейго невозможно просто сказать «доверие», по крайней мере в терминах, понятных человеку.

Каждый дом, каждая провинция принадлежит к десятку «ассоциаций» (объединений? сообществ? альянсов? или просто «связей»?), которые образуют целую сеть «ассоциаций» по всей стране, а пограничные провинции этой страны устанавливают ассоциации через условные границы с соседними ассоциациями, и бесконечное, сложное и размытое переплетение границ, которые не являются границами — ни в географическом смысле, ни в смысле разделения сфер интересов… «Доверие», говорите? Скажите лучше ман'тчи — «центральная ассоциация», единственная «ассоциация», которая действительно определяет данную конкретную личность.

— Ман'тчина айчжииа най'ам, — сказал он, на что Чжейго мигнула в третий раз. Это означало: я в первую очередь ассоциат айчжи (товарищ? компаньон? помощник? вассал?). — Най'даней ман'тчини сомай Банитчи?

А чьи в первую очередь ассоциаты вы и Банитчи?

— Табини-айчжииа, хей.

Но атева соврет любому, кроме своего «центрального ассоциата» (товарища? сотрудника? компаньона? сюзерена?).

— Не друг друга? — спросил он. — Я думал, вы с Банитчи очень близки.

— У нас один и тот же ман'тчи.

— А друг к другу?

Он видел, как то, что могло быть правдой, проскочило в ее выражении лица, — и сменилось неизбежной хмурой морщинкой…

— Пайдхи знает вред от таких вопросов, — сказала Чжейго.

— Пайдхи-айчжи, — подчеркнул он, — знает, о чем он спрашивает. Он считает своим долгом спрашивать, нади.

Чжейго поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Какое-то время молчала. Постояла у садовых дверей, глядя наружу, совсем рядом с активированной проволокой — он из-за этого нервничал, но подумал, что не нужно предостерегать ее, просто быть готовым напомнить. Чжейго достаточно обидчива. Он не нанес ей прямого оскорбления. Но, тем не менее, задал вопрос о деле сугубо личном и приватном.

— Переводчику следовало бы знать, что он не получит честного ответа, намекнула она.

А он ответил прямолинейно и вполне ясно для ее политически чувствительного слуха:

— Переводчик служит айчжи, задавая вопросы об истинной иерархии ваших личных взаимосвязей и зависимостей.

В вольном переводе: если тебе придется выбирать, кого предать — айчжи или Банитчи… Так кого ты предашь, Чжейго?

Кого ты уже предала?

А не слишком ли глупо задавать такие вопросы, когда находишься с ней в комнате один на один?

Но, если уж на то пошло, он был один во всей стране, один-единственный человек среди трех миллионов атеви — и миллиардов по всему свету, и он был обязан задавать вопросы — только умнее и мудрее, чем минуту назад; но сейчас он изрядно устал и просто с ума сходил от желания быть уверенным хотя бы в троих из них — в Табини, Банитчи и Чжейго — прежде чем сможет продвинуться еще хотя бы на шаг по гладкой и приятной дороге доверия. Уж слишком много вреда можно принести своему собственному биологическому виду, если поверить лжи, зайти слишком далеко по ложной тропе, оказать слишком много доверия не тем, кому нужно…

Потому что он не был просто переводчиком айчжи. Он имел «центральную ассоциацию», первичный долг, превышающий обязанности перед айчжи, ассоциацию, отпечатанную у него на коже и на лице, — и атеви не могли этого не видеть каждый раз, когда смотрели на него. Не могли заставить себя не видеть.

Он ждал, пока Чжейго продумает ответ, — может быть, даже задавая себе вопросы о своей верности, вопросы, которые атеви, вероятно, предпочитают себе не задавать. Возможно, атевийские мозги, как и человеческие, имеют сотни разгороженных отделений, а хозяин не отваживается распахнуть дверцы во все эти отделения разом и заглянуть внутрь. Неизвестно. Возможно, спрашивать об этом — слишком… слишком лично и слишком опасно. Возможно, вопросы о верности атеви воспринимают, как группа, вынужденная постоянно отстаивать от скептичного окружения свой догмат веры, — и, может быть, сама их концепция ман'тчи в глубине своей фальшива — так всегда считали люди, которые стремились (на эмоциональном уровне) убедиться, что атеви такие же, как мы, так же думают и имеют те же личные и межличностные ценности.

Но пайдхи не может верить в это. Пайдхи не смеет верить в эту смертельную и самую опасную из иллюзий. Ему нельзя мыслить эмоциями, он обязан существовать за их гранью.

И Чжейго, распознав, видимо, что пайдхи за гранью, отказалась отвечать ему. Она снова включила рацию и стала вызывать Банитчи, спрашивать, слышит ли он ее — по-прежнему не глядя на Брена.

А Банитчи по-прежнему не отвечал.

Опять нахмурившись, хотя, возможно, уже по другой причине, Чжейго вызвала штаб и спросила, где Банитчи, знает ли кто-нибудь, где он, — но и штаб не знал.

Может, Банитчи с какой-то женщиной, подумал Брен, но решил оставить эту мысль при себе, предположив, что Чжейго и сама в состоянии до такого додуматься, если об этом вообще может идти речь. Он не знал, спит ли Чжейго с Банитчи. Он никогда не понимал до конца, какие отношения их связывают, кроме тесного и многолетнего профессионального партнерства.

Он видел, как углубляются хмурые складки на лбу Чжейго.

— Пусть кто-нибудь выяснит, где он, — сказала она в рацию.

Существовали вербальные коды; он знал это и не мог сказать наверняка, относится ли к ним ответ, который донесся до него не очень разборчиво: «Лабработа» — так ответил штаб, но Чжейго этот ответ как будто не понравился.

— Передайте ему, чтобы связался со мной, когда освободится, — сказала Чжейго с неудовольствием и после подтверждения щелкнула выключателем.

— Вы не спали прошлую ночь, — сказала она более гладким, профессиональным тоном и, избегая проволоки, открыла выходящие в сад двери, оставив закрытой решетку. — Пожалуйста, отдохните, нади Брен.

Да, он был измотан. Но он получил слишком простые ответы. И не знал, хочет ли, чтобы садовая дверь была открыта. Может, они устраивают ловушку. А он был не настроен изображать из себя спящую приманку сегодня ночью.

— Нади, — проговорил он, — вы забыли мой вопрос?

— Нет, пайдхи-чжи.

— Но отвечать не намерены.

Чжейго пригвоздила его желтым, светящимся взглядом.

— На Мосфейре задают такие вопросы?

— Всегда.

— А у нас — нет, — отрезала Чжейго и двинулась через всю комнату к дверям.

— Чжейго, скажите, что не сердитесь.

Снова тот же взгляд. Она остановилась перед смертоносным квадратом ковра, отключила его и снова посмотрела на Брена.

— Зачем задавать бессмысленные вопросы? Вы все равно не поверите никакому ответу.

Ее слова поставили его на место. Сделали чужим и заставили осторожно подбирать слова.

— Но я — земной человек, нади.

— Значит, все-таки ваш ман'тчи не с Табини?

Опасный вопрос. Смертельно опасный.

— Конечно с ним!.. Но что, если у кого-то два… два очень сильных ман'тчиин?

— Мы называем это испытанием характера, — сказала Чжейго и открыла дверь.

— Мы — тоже, нади Чжейго.

Он все-таки завладел ее вниманием. Черная, широкоплечая, внушительная, она стояла на фоне светлого прямоугольника — в коридоре освещение было ярче. Стояла так, словно хотела что-то сказать.

Но тут назойливо запищала карманная рация. Чжейго лаконично поговорила со штабом, снова спросила, где Банитчи, и штаб сказал, что из лаборатории он уже ушел, но сейчас на совещании и отрывать его нельзя.

— Спасибо, — сказала она в рацию. — Передайте мое сообщение. — И, уже Брену: — Обе проволоки будут активированы. Ложитесь в постель, нади Брен. Если понадоблюсь — позовите, я буду снаружи.

— Всю ночь?

Несколько секунд тишины.

— Не выходите в сад, нанд' пайдхи. Не стойте перед дверью. Будьте благоразумны и ложитесь в постель.

Она закрыла за собой дверь. Проволока автоматически включилась — так он решил. Потому что она поднялась, когда защелкнулся замок двери.

И все это — и Чжейго, и проволока — в самом деле нужно, чтобы охранять мой сон?

И где Банитчи? И что означал этот обмен вопросами, эти разговоры о верности? Он не мог вспомнить, кто первым затронул эту тему.

* * *

Возможно, Чжейго отказалась от спора с ним — но сейчас, на краю сна, когда ему больше всего хотелось спокойствия мысли, он не был уверен даже, кто этот спор начал и кто на нем настаивал или с каким намерением. Плохо справился. Весь вечер с Банитчи, а потом с Чжейго, прошел в напряжении, на грани, как если бы…

Сейчас, когда он прокручивал в мыслях последний разговор, ему казалось, что Чжейго пыталась что-то выведать так же настойчиво, как он сам, хотела узнать что-то, все время — ловила каждую возможность, подталкивала, вызывала на разговор, была готова стерпеть обиду и самое худшее истолкование своих слов. Может быть, просто сказывалась неопытность Чжейго в общении с пайдхи — он больше имел дело с Банитчи и обычно надеялся, что Банитчи все растолкует ей. Но никак не получалось вычислить, почему Банитчи бросил его в этот вечер — ничего не приходило в голову, кроме самого очевидного ответа: что Банитчи, как старший в этой паре, был озабочен более важными для властителя делами, чем какой-то пайдхи.

И, насколько можно судить, ни я, ни Чжейго не добились в споре полного преимущества, ни один из нас не вынес из разговора ничего полезного, что можно обдумать и сделать выводы, — лишь еще одно напоминание и мне, и ей, насколько глубока разница и какой опасностью может обернуться в любую минуту эта непреодолимая граница между атеви и людьми.

Не удалось даже донести смысл, растолковать свою точку зрения одной-единственной женщине-атева, высокообразованной, непредубежденной и имеющей все основания внимательно слушать. Как же тогда удастся передать хоть что-то какому-нибудь совету не в диалоге, а с помощью заранее подготовленных речей, как добиться лучшего понимания у народа в целом, который, после двух столетий мира, согласился: ладно, очень хорошо, что люди остаются на Мосфейре, и с недовольным ворчанием уступил — так уж и быть, пусть компьютеры имеют числа, как имеют определенные размеры столы и определенную высоту — барьеры… но, Господи, даже просто расставить мебель в комнате — это значит соблюсти правильные соотношения и соразмерения и не забыть о счастливых и несчастливых сочетаниях, благоприятных и неблагоприятных — атеви говорят агинги'ай — «счастливая числовая гармония».

Отсюда исходит красота, считают атеви. Несчастливое не может быть прекрасным. С несчастливым нельзя спорить или воздействовать доводами разума. Правильные числа должны складываться, а равное распределение даже в простом букете цветов — это выражение враждебности.

Одному Богу известно, что выразил я в этом разговоре с Чжейго такого, чего вовсе не собирался выражать…

Он разделся, он выключил свет и бросил опасливый взгляд на гардины, которые ничем не намекали на присутствие смертоносной проволоки — или таящегося убийцы. Он лег в кровать — не в том конце комнаты, свежий воздух из решетчатых дверей не доходил сюда по прямой.

И вечерний бриз был слишком слаб, чтобы сюда достать.

Он не собирался спать, пока не переменится ветер. Можно смотреть телевизор. Если телевидение работает. А это сомнительно. Если уж случалась авария, ее не устраняли всю смену. Он смотрел на гардины, он пытался думать о деле, которое обсуждалось в совете… но мысли его снова и снова возвращались к этому утру, к аудиенц-залу, к Табини, объявляющему эту проклятую месть, которой Брен вовсе не хотел — определенно он не хотел такой рекламы.

И этот проклятый пистолет — перенесли они его или нет, когда двигали кровать?

Он не в силах был терпеливо лежать и гадать, нашел кто-то оружие или не нашел. Он встал и пошарил рукой под матрасом.

Пистолет был на месте. Брен медленно выдохнул, влез на кровать, опершись коленом, и нырнул под простыню. Снова лег и уставился в темнеющий потолок.

Не раз за несколько быстролетных часов сегодняшнего утра подвергал он сомнению то, что как будто бы твердо знал. Как ни близки были они с Табини в некоторых делах, он сомневался, что хоть когда-нибудь сумел заставить Табини понять что-то новое, чего Табини не узнал раньше, от предшественника Брена на посту переводчика. Он проводил лингвистические изыскания. Диссертация, которая открыла ему дорогу к должности пайдхи, была солидной работой: анализ форм группового множественного числа в диалекте атеви-раги, которым Брен по праву гордился, но не такое уж это было открытие, просто завершение этапа, и к этой работе он многое сумел прибавить с тех пор благодаря терпеливой и свободной от религиозности помощи Табини.

Но временами их совершенно не понять, ни Табини, ни Тайги и Мони, и одному Богу известно, до чего додумаешься насчет этих новых слуг — ну и мрачные физиономии! — которых навязали Банитчи и Чжейго, — но это снова будет долгий труд. А пока что попал в страшную кашу, которую сам и заварил — не улавливал нюансов и впутался в какой-то идиотизм, которого самому не понять. Так недалеко и до полного провала. А ведь еще мечтал когда-то, что хватит таланта повторить успех первого пайдхи: тот сумел перешагнуть лингвистическую пропасть, сдвинуться с мертвой точки на уровне принципиальных понятий — да еще в самый разгар войны…

В те годы, когда земляне только спустились на планету, сперва всего несколько человек, а затем все большими и большими группами, потому что это казалось так легко… тогда столь же легко было людям верить, что они понимают атеви, — пока в один весенний день через двадцать один год после первой высадки, когда земляне мирно продвигались на континент, эта иллюзия вдруг не взорвалась у них перед носом — совершенно внезапно и по причинам, о которых до сих пор спорят между собой кандидаты на должность пайдхи.

Началась война, короткая и ожесточенная — атеви называют ее «Войной высадки»: вся передовая техника на стороне людей, огромное численное превосходство и сверхъестественная решимость со стороны атеви; те за один год изгнали людей с прибрежных земель раги, вытеснили обратно на Мосфейру, атаковали их даже в долине, которую не ожидавшие такого люди считали своим глубоким и безопасным тылом. Человеческий род в этом мире оказался на грани полного уничтожения, но тут тогдашний айчжи, четвертый по счету предшественник Табини, встретился лично с человеком, который стал потом первым пайдхи, уступил Мосфейру и позволил людям полностью отделиться от атеви на острове, где они смогут жить в безопасности и изоляции.

Мосфейра и прекращение огня — в обмен на технику, которую хотелось иметь атеви. Четвертый предшественник Табини, отнюдь не дурак, видел перед собой ясный выбор: либо заключить сделку с людьми и стать для них незаменимым, либо беспомощно смотреть, как собственные союзники-соперники превратят его землю в поле битвы за технику, которую им хочется прибрать к рукам, как перебьют всех землян до последнего и, скорее всего, попутно уничтожат источник знаний.

Так появился Договор, который предусматривал учреждение поста пайдхи и планомерную передачу человеческой техники и технологии атеви Западной Ассоциации, с таким темпом — ни предок Табини, ни первый пайдхи не были дураками — который будет поддерживать в существующем на тот момент равновесии экономику атеви и относительное могущество айчжиин разных Ассоциаций.

А это означало, что, невзирая ни на каких соперников, земляне и земная техника будут благополучно пребывать в руках предка Табини. Война была остановлена… Атеви с Мосфейры были переселены на прибрежные земли раги, принадлежавшие лично айчжи земли, куда более богатые, чем их прежние поля; айчжи раги пожертвовал огромным богатством, но это был мудрый, очень мудрый маневр, который обеспечил мир — и дал атеви с Мосфейры и другим атеви-раги все до последней эти чертовы штучки, о которых они мечтали.

Люди оказались под этим солнцем не по своей воле. И (постоянная, хоть не упоминаемая истина) люди до сего дня не могли вести дела с атеви по своей воле или к своей выгоде. Люди проиграли войну: малочисленные, без средств к существованию; их единственная станция скоро разрушится, а число их падало и там, наверху, и здесь, внизу… Высадка на планету была для них последним, единственным выходом.

Невозможно скрыть свою чужеродность, невозможно доверять существам, на язык которых нельзя перевести слово дружба, невозможно прямо сказать, чего люди на самом деле хотели от этого соглашения, потому что атеви в целом не доверяли — вот тоже чужое, не поддающееся переводу на их язык слово, народу, настолько глупому, чтобы высадиться, не спросив даже разрешения, и обладающему секретами, которые он пока еще не выдал.

Пайдхи не рассказывал всего, что знал, — но договор обязывал его медленно и постепенно передавать все, чем владели люди, в качестве арендной платы за остров Мосфейра — и укреплять мощь единственного дружественного к землянам правительства на планете, чтобы то могло держать в руках самых непримиримых врагов Мосфейры. Айчжи тех дней хотел получить мощное огнестрельное оружие — атеви имели заряжающиеся с дула ружья и нескладные пушки, и к пулям с высокой убойной силой рвались всей душой (что за жуткий оборот речи!).

Вот тогда Бретано вынужден был провести самые тяжелые переговоры из всех, что выпадали на долю его и всех остальных пайдхи. Когда айчжи нажимал, требуя конструкций, которые дали бы в руки раги устрашающий арсенал, Бретано вынужден был доказывать, что такое оружие наверняка окажется и у соперников раги, а раги сейчас и без того имеют превосходство. Неужели они хотят нарушить равновесие?

От Бретано требовали новейших промышленных методов — а он возражал, указывая, какими экологическими потерями это обойдется для планеты. Весь комитет, стоящий за ним, а потом и за его наследниками, начал медленный, рассчитанный на века, труд — постоянно направлять науку атеви в русло экологического мировоззрения…

А заодно — в сторону создания материальных ресурсов, которые смогут послужить людям с Земли.

Единственная тактика, экологическая философия… с надеждой исключить войну из умонастроений атеви, строить исследовательские ракеты вместо боевых, железные дороги вместо пушек, научить думать о том, что станет с низовьями реки, если в верхнем течении сбрасывать в нее мусор, думать о том, что будет, когда ветер понесет ядовитые химикаты через лес или токсичные вещества попадут в грунтовые воды, — слава Богу, атеви восприняли эту идею, потому что она затронула какие-то культурные извилины, уже сложившиеся в ментальности раги, по крайней мере. Она так утвердилась в последующих поколениях, что в последней половине столетия маленькие дети уже учили наизусть стихи о чистых реках — пока тактики на Мосфейре (в полной безопасности на Мосфейре, в отличие от пайдхи) раздумывали и решали, развитие каких отраслей промышленности они отважатся поддержать и какие отрасли атеви должны развивать, чтобы люди получили нужные им стартовые установки и космические аппараты.

Не упоминаемая вслух двухсотлетняя программа, о которой знал каждый человек, и пайдхи тоже знал, а потому жил, боясь собственных мыслей, — ибо даже если атеви догадываются теперь, что развитие космической программы означает создание материалов, столь же нужных людям, как и им самим, даже если он мог сидеть на заседаниях космического совета и подозревать, что каждый атеви в зале догадывается о таких возможностях их разработок, все равно это был вопрос, который он никогда не ставил ни перед ними, ни перед теми атеви, которых знал лучше всех, — потому что это была одна из самых непроходимых чащоб в мышлении атеви: как они отреагируют на это знание, когда станет невозможно его игнорировать. И уж тем более он не имел представления, чем это обернется за пределами двора Табини, по всей стране — ведь популярные романы все еще изображают землян злодеями, и в пьесах матчими эти злодеи появляются в тени, в небай (в тени — потому что атеви не могут добыть актеров-людей)…

Люди все еще детское пугало, чудища в чулане, твари под кроватью… а как иначе может быть в этой культуре, где каждый постоянно начеку, постоянно помнит о реальной опасности от реальных убийц, в культуре, где телевидение приучает детей к параноидальному страху перед чужаками?

К чему на самом деле стремятся чужие люди на Мосфейре? Какие страшные технические тайны придерживает Табини-айчжи для собственного пользования? И о чем на самом деле говорится в телеметрии, обмен которой идет непрерывным потоком между станцией в космосе и островом, находящимся в часе полета от принадлежащих Табини берегов?..

И почему какой-то псих хотел убить пайдхи?

Завтра заседание космического совета — ничего такого, что вызвало бы возражения пайдхи, просто небольшая статья с технической информацией, которую совет запросил в библиотеке Мосфейры, а он перевел.

Не ожидалось ничего, предвещающего споры. Как и в предстоящем запуске спутника. Связь не вызывала споров. И прогнозы погоды не вызывали споров.

Был, правда, финансовый вопрос: прибавить или вычесть миллион из сметы на запуск беспилотного аппарата, чтобы сумма бюджета составила благоприятное число, — но миллион, по сравнению с шестью миллиардами, уже выделенными на программу, не представлялся критической, способной вызвать распрю суммой, из-за которой в его спальне кишели бы убийцы.

Были еще горячие и язвительные дебаты, постоянно тлеющие и время от времени вспыхивающие поярче: споры между сторонниками пилотируемых космических полетов и беспилотных, и споры о том, должны ли атеви пытаться восстановить стареющую без регулярного ремонта космическую станцию землян, которая теперь, с опустевшими топливными баками, медленно, но верно уходит со стабильной орбиты.

Политика землян сводилась к тому, что не следует никого пугать, поднимая шум вокруг отдаленной возможности падения станции в населенном районе. Официально, по расчетам, обломки станции должны были свалиться в бескрайние просторы открытого океана лет этак через пятьсот — плюс-минус что-нибудь из-за солнечной бури или еще какой причины; сам Брен лично не стал бы клясться ни насчет места, ни насчет сроков, потому что астрофизика не была самой сильной его стороной, но эксперты говорили, что именно так он должен утверждать, — так он и утверждал.

Он огласил свой скромный доклад на тему о целях миссии во время первого заседания космического совета после его вступления в должность, выдвинув далекую от оригинальности идею о том, что поднимать металл на орбиту — дело дорогостоящее, а потому не по-хозяйски будет позволить сгореть тому, что уже находится на орбите; так что им следовало бы сделать что-то с мертвой, покинутой станцией, а после уж всаживать большие средства в беспилотные полеты.

Конечно, защитники идеи пилотируемого освоения космоса согласились немедленно и с торжеством. Астрономы и некоторые античеловеческие группы страстно воспротивились. Это отодвинуло вопрос на задний план, пока члены совета советовались с нумерологами по действительно животрепещущим проблемам, таким как (постоянно актуальный вопрос), благоприятна или нет дата запуска, а если нет, то сколько благоприятных данных требуется, чтобы превратить неблагоприятную дату в благоприятную, — что вызывало следующий виток дебатов между несколькими конкурирующими (и этнически значимыми) школами нумерологии на тему о том, должна ли вводиться в расчеты благоприятности текущая дата запуска или же дата рождения всей программы, только данного проекта или окончания строительства стартового стола.

Не говоря уже о спорах, можно ли дефлектор камеры сгорания на тяжелой ускорительной ступени сделать четырехсекционным, не нарушив при этом тщательно подобранные числа, выражающие размеры топливного отсека…

Брен лежал на спине, дожидаясь убийцу, и думал, что по-настоящему опасны самые вроде бы спокойные вопросы — связанные с будущим использованием станции, поскольку цель экспедиции атеви была одним из пунктов в некоем спорном вопросе, в котором он настойчиво отстаивал свою позицию, и опасность возрастала теперь, когда он начал набирать сторонников (в том числе не самых рассудительных) за пределами вежливого и благовоспитанного круга членов совета.

И вечным фактором во всех космических дебатах оставался непрерывный обмен телеметрическими данными и командами между Мосфейрой и станцией, который шел уже две сотни лет и продолжался ежедневно.

Определенные радикальные элементы среди атеви твердили, что на борту покинутой станции спрятано оружие. Самые правоверные безумцы среди этого радикального крыла были убеждены, что медленное снижение станции не просто следствие законов физики, но тщательно рассчитанный маневр, осуществляемый то ли руками людей, тайно скрывающихся на станции, то ли по командам, столь же тайно передаваемым с Мосфейры, — ну как же, теперь-то они знали о возможностях компьютерного управления, — и закончится это тем, что станция промчится по огненному курсу в небесах, «вызывая эфирные возмущения с целью нарушения гармонии и провокации насилия», породит ураганы и приливные волны, а ее оружие обрушит ливни огня на цивилизацию атеви и навсегда низведет атеви до положения человеческих рабов.

«Простите им, — сухо повторял Табини. — Они ведь заодно пророчат, что луна повлияет на их финансовые начинания, а космические запуски испортят погоду».

И уж не пустой болтовней, а подлинной реальностью было, что заграничные айчжиин, не входящие в Ассоциацию Табини, финансировали шечиданские учреждения, которые пытались анализировать записи телеметрической информации, подслушанной Шечиданом, — нумерологи, которых нанимали эти заграничные айчжиин, подозревали в этих кодах тайное предназначение, насылание неблагоприятных чисел, вредящих погоде, сельскому хозяйству или благосостоянию соперников Табини… и вряд ли кто решился бы назвать такие подозрения глупыми.

На самом-то деле Табини в кругу своих приближенных называл их именно так, но на публике он был очень кабиу, очень осмотрительным, и использовал целые батареи вычислительных устройств и сонмы геометров разных убеждений для изучения каждого высказывания и каждого бита перехваченных передач, причем на полном серьезе, — чтобы с абсолютной уверенностью опровергать все, с чем выступят консерваторы.

Время от времени — это заслуживало улыбки, пусть даже тайной, — Табини приходил к пайдхи и говорил: «Передайте вот это». И пайдхи звонил на Мосфейру и сообщал фрагмент кода, который, если его передать на станцию, окажется для компьютеров полной абракадаброй, так заверяли его техники они просто вставляли этот фрагмент в строчку с пометкой «REMARK», то есть «ПРИМЕЧАНИЕ», которая компьютером не воспринимается как команда, и передавали исключительно на радость подслушивающим — и «все довольны, все смеются», как выражалась Барб. Дальше числа превращались в последовательность сигналов передачи, от которой очередное предсказание конца света лопалось как мыльный пузырь, прежде чем его автор успевал вылезть на публику со своей теорией.

Вот так обстояло дело с космической программой — помоги нам всем, Господи. И вот тут уже улыбаться не стоило. Здесь они поддерживали каждую программу. Здесь действовал и совет, и хасдравад, и ташрид, здесь проявлялись особые интересы остающихся в тени групп — в том числе радикальных групп, которые называли Мосфейрский договор ошибкой и призывали к таким делам, которые самые радикальные из землян — видит Бог, были и такие! — считали реальными и предусмотренными в обширных планах, а Табини отвергал как глупости — вроде нового нападения на Мосфейру.

Люди, конечно, не строили иллюзий, что им рады на этой планете, — но среди угроз были определенно и серьезные, и несерьезные. Серьезную угрозу представляли собой те, кто ненавидел людей и сосредоточил огонь на споре о дорогах, стараясь представить его как человеческий заговор, имеющий целью удержать экономику в руках Табини, — такое толкование было весьма близко к правде, которую ни пайдхи, ни айчжи не согласились бы признать открыто и публично.

Существовала, слава Богу, группа крайних, откровенных психопатов — с весьма слабыми понятиями об истории, законах физики и реальности. Группа эта вцепилась в космическую программу (как предполагал Брен, по той причине, что космос имел дело с самой высокой и самой непонятной техникой) как в центральный пункт, узел всех возможных кошмаров, и идеи психопатов варьировали от предположения, что запуски ракет пробивают дырки в небе и вызывают утечку атмосферы в эфир, до утверждения (самая его любимая теория), что космическая станция будет крейсировать на уровне поверхности планеты, вызывая ураганы и испепеляя города лучами смерти. Атеви могли над этим смеяться. И люди могли. Смех над самыми отвратительными разжигателями ненависти был полезен всем и протыкал дыры в пузырях лжи, которая иначе оставалась бы неуязвимой.

По сути дела, эти крайние психопаты делали для укрепления взаимопонимания между людьми и атеви куда больше, чем все речи пайдхи во всех советах.

Но если вам угодно найти источник, откуда возник безумный убийца без лицензии, то вполне возможно, что именно один из этих крайних чуть-чуть переступил через край.

Может быть, в один прекрасный день числа сказали одному из психопатов: «Пойди, застрели пайдхи, и утечка атмосферы прекратится».

До сих пор предшественники Табини и предшественники Брена балансировали как минимум неплохо. Они внедряли новую технику с таким темпом, чтобы не потрясти ни экономику, ни окружающую среду, они удерживали этнические противоречия среди атеви и политические расхождения среди людей достаточно далеко от процесса принятия решений — причем, само собой, атеви раги и Западная Ассоциация постоянно опережали остальных в получении выгод — по тем естественным причинам, что жили ближе всех к Мосфейре и имели с ней особые отношения; и, естественно, прекрасно осознавали, как много стоят эти отношения в экономическом плане. И Табини, вероятно, все эти годы имел отнюдь не смутные предположения о том, куда ведут его человеческие советы и человеческая техника.

Но ассоциация Табини, между прочим, имела самый высокий уровень жизни во всем мире и обожала свой комфорт и свое телевидение. И самолеты раги давно уже не врезались больше в мосты.

Допустим, кто-то решил украсить свою гостиную шкурой Табини — это самый вероятный сценарий, который хоть как-то держится на плаву, и единственно правдоподобный, в котором хоть каким-то боком может фигурировать пайдхи; итак, если кто-то ополчился на Табини, то, понимая, насколько трудную цель представляет собой Табини, он будет доволен, если ему удастся сорвать контакт Табини с людьми и на какое-то время затруднить их отношения.

Новый пайдхи, состояние нестабильности, в котором никакой пайдхи не будет чувствовать себя в полной безопасности. Кто-то может даже поставить себе целью пересмотр Мосфейрского договора, дабы распространить выгоды от него на другие ассоциации, что, кстати говоря, предлагалось и встретило твердокаменный отказ со стороны Западной Ассоциации.

В этом случае пайдхи-айчжи вполне может оказаться критической фигурой. Он сработался с Табини. Ему нравится Табини. Что до последнего, то Табини, конечно, не отвечает ему взаимностью — поскольку он атеви. Но Брен и Табини научились работать вместе легко и с хорошим пониманием, может быть, даже с юмором — и кому-то их сотрудничество, особенно, скажем, отдых в Тайбене, могло показаться слишком уж уютным, чтобы не сказать панибратским.

Кто-то мог над всем этим задуматься, может быть даже кто-то среди самих раги или среди окрестных союзников, каждый из которых, в силу весьма туманного характера атевийских ассоциаций, стоит хотя бы одной ногой в других ассоциациях.

Может быть, именно хорошие, особые (как я считаю) отношения, установившиеся между мной и Табини, и вызвали эту беду, поскольку я перешел какую-то границу слишком быстро, слишком неопытно, со слепым, самоуверенным энтузиазмом.

Пугающая мысль. Ужасающая мысль. Слишком преуспел — и потому потерпел полное поражение?

Если правительство Табини станет неустойчивым и центр тяжести сети атевийских Ассоциаций сместится, скажем, к востоку и дальше вглубь материка, где у атеви никогда не было возможности близко познакомиться с людьми, где исторические и этнические различия между раги, нисеби и медуриин могут привести к тому, что только люди будут представляться более чуждыми и подозрительными, чем представляются разные атеви друг другу…

Атеви, за исключением племенных групп в самых отдаленных от моря глухих районах и на островах архипелага Эди, представляли собой глобальную цивилизацию, находящуюся на той стадии, которой никогда не достигали люди. Атевийские путешественники и исследователи выходили в море на деревянных кораблях, совершали все то же, что и люди на давно затерянной Земле (судя по историческим записям), — вот только атеви не нашли Нового Света, нашли они всего лишь Эди, никчемную цепь неспокойных вулканических островов с неразвитым уровнем культуры; население архипелага никак не могло устоять перед нашествием с двух сторон — мореплавателей с Востока и мореплавателей с Запада; и те, и другие немедленно заявляли свои права на все, что попадалось на глаза, и все же — все же, по причинам, о которых этнографы спорят до сих пор, — те же самые мореплаватели встретились друг с другом на этих чужих островах, нашли друг в друге достаточно общего, а заодно обнаружили достаточно географических трудностей для взаимного вмешательства (континентальный раздел на главном материке превышает 30 000 футов[12]), чтобы торговать не по суше, а морскими маршрутами, которые в основном, после появления кораблей с прямым парусным вооружением, лежали в стороне от островов, где впервые встретились две главные ветви атеви.

В историческом плане атеви сотрудничали между собой чертовски удачно, если сравнивать с людьми. Потому-то так трудно было втолковать им, что люди страстно хотят жить на Мосфейре сами по себе и не вступать ни в какие ассоциации, — как выяснилось позднее, такая позиция вызывает у атеви настороженность. Шечидан закрыл грудью амбразуру, пожертвовал своим страхом перед чужаками ради иноземной концепции «договора», который он косвенно понимал как искомую ассоциацию с людьми. Что явилось одним из самых мощных прорывов на концептуальном уровне, несомненной удачей первого пайдхи.

Табини и до сего дня заявляет во всеуслышание, что не понимает человеческого слова «договор» или слова «граница» — по его мнению, они не имеют реальной весомости даже среди людей. «Искусственные концепции» — так называл их Табини. Человеческие заблуждения. Разумные существа принадлежат к различным ассоциациям. Граница может существовать, как произвольная приблизительная линия, разделяющая провинции, — но она совершенно бессмысленна для индивидуумов, чьи дома или родственники находятся по другую сторону этой линии…

Брен лежал в темноте, наблюдая, как залитые лунным светом гардины начинают вздуваться под щедрым прохладным бризом — после того, как вчера ночью прошел грозовой фронт, погода стала намного мягче. А он даже не был сегодня днем в саду и лишился удовольствия. Как объяснила Чжейго, в него могли бы выстрелить с крыши. Он остался в доме и не попал в сад. Нельзя пойти туда, нельзя пойти сюда, нельзя проходить через толпу…

Будь проклят Банитчи, если забыл почту… Нет, для Банитчи такое невозможно. Все, что касается персоны, которую охраняет Банитчи, просто не может стать для него настолько тривиальным, чтобы вылететь из головы. Это ведь парень, который, как говорится среди людей, всегда расставляет точки над «i» и застегивает все пуговки.

Да, еще одна пугающая мысль.

Зачем Банитчи воровать мою почту — неужели чтобы лишить меня столь важной информации, как реклама зубной пасты, новых видеолент и отдыха на лыжном курорте горы Аллана Томаса?

А если ее забрал не Банитчи, то почему Банитчи солгал? Чтобы прикрыть вора, который украл рекламные проспекты?

Глупости все это. Возможно, Банитчи совсем не лгал, возможно, Банитчи просто занят, а сам ты, брат, с того самого момента, как прошлой ночью по гардинам промелькнула кошмарная тень, дурью маешься от разболтавшихся нервов и разгулявшегося воображения…

Брен лежал, воображая себе звуки в саду, как будто даже вдыхая аромат цветов за дверью, и пытался представить, на что будет похож звук, когда кто-то наткнется на проволоку и зажарится, и что ему делать насчет ситуации, в которой он…

Или каковы шансы, что ему удастся вытащить Диану Хэнкс из управления на Мосфейре и упросить ее временно принять на себя обязанности при дворе айчжи, пока сам он будет в отпуске, месяц, скажем, — Господи, самое время увидеть Барб, понырять на побережье, немного потягаться с враждебной природой, а не с этим раздражительным атевийским двором.

Трусость, вот это что. Такой пустячок, выплеснуть на бедную Хэнкс ведро холодной воды — «а кстати, Диана, знаешь, кто-то пытается меня убить, ты уж расстарайся, сделай, что можешь, а я вернусь, когда тут все утрясется…»

Нет, так не удрать. Неизвестно, получится ли позвонить в управление и попробовать намекнуть, что тут происходит, — есть огромный риск впрыснуть дезинформацию или недопонимание в ситуацию, и без того нелегкую. Есть, конечно, кодовые фразы для сообщений о беде или убийстве — и, может быть, нужно рискнуть и передать в управление хотя бы это.

Но если Табини по каким-то причинам решит прикрыть связь еще плотнее, чем раньше, то последней информацией, с которой придется работать нашей службе, будет сообщение, что кто-то пытался меня убить, — и это поставит Хэнкс де факто во главу дела. А ей только того и надо, «принимаю командование, иду в атаку», горячая голова, готовая — печальная правда принять все меры, лишь бы проломить молчание Табини… А такой напор может оказаться не самым мудрым курсом при нынешней щекотливой политической ситуации у атеви. Я-то сам верю в Табини — а Хэнкс при сложившихся обстоятельствах верить не станет и может подвести мину под Табини… или прямо сыграть на руку врагам Табини.

Куда ни кинь, всюду клин. И так плохо, и так нехорошо. Молчание Табини — очень нехарактерное явление. В ситуацию входит слишком много переменных. Я сам здесь, на месте — и не имею достаточно информации для действий, а у Дианы Хэнкс, если ей придется прибыть сюда, сведений будет куда меньше и она будет ощущать куда большее давление, вынуждающее ее действовать при полном отсутствии информации, делать что угодно, лишь бы вернуть меня (если не будет трупа)… Это — очень реальное опасение, с самых первых дней: что какому-то айчжи в Шечидане или еще где-нибудь осточертеет выдаивать из пайдхи техническую информацию в день по чайной ложке.

Что-то там насчет мифической гусыни, несущей золотые яйца, — эту притчу первые пайдхиин всеми силами продвигали в атевийскую культуру, так что теперь атеви уверены, что есть на свете такая штука — гусыня, хотя в этом мире настоящих птиц вообще нет, — и что это хоть и чужеземная, но все же чисто атевийская басня.

Вот так тут идет игра. Имей терпение, имей время, продвигайся мелкими шажками, а не широким шагом — рано или поздно люди получат все, что им нужно, и Табини-айчжи тоже.

Гусыниин и золотые яйца.

III

Банитчи появился одновременно с завтраком — и с грудой почты в руках, точь-в-точь такой, как можно было предвидеть: реклама отдыха в горах, новых изделий и обычных товаров. Она была скучна, как и ожидал Брен, и прохладное не по сезону утро заставило его порадоваться горячему чаю, который внесли новые слуги, заменившие прежних. Он съел легкий завтрак — а теперь хотел посмотреть телевизор.

— Что, по всему городу каналы отключены, или как? — спросил он у Банитчи.

— Не могу сказать, — пожал тот плечами.

Канал погоды, по крайней мере, работал — и сообщал о дожде в восточных горах и не по сезону холодной погоде на всем западном побережье. На пляжах Мосфейры не поплаваешь. Он все думал о доме — о белых пляжах Мосфейры, о высоких горах, все еще с пятнами снега в затененных местах, продолжал думать о человеческих лицах и человеческих толпах.

Прошлой ночью ему приснился дом, в те два часа, которые, кажется, все-таки сумел поспать, — он видел во сне кухню в своем доме, раннее утро, мать и Тоби за завтраком, точно так, как всегда. Мать писала ему регулярно. Тоби писать не любил, но узнавал новости, когда письма Брена приходили домой, и мать передавала ему вести от брата — чем он увлекается и как поживает.

Мать приняла общественный пай Брена, который он оставил, когда победил в конкурсе на место пайдхи и больше не нуждался в принадлежащей ему по праву рождения доле общественного достояния: она соединила этот пай со своими сбережениями от учительских заработков и отдала деньги брату Брена, преданному семье и до невозможности респектабельному, чтобы тот мог начать медицинскую практику на северном берегу.

Тоби вел абсолютно ординарную и процветающую жизнь, именно такую, какой желала мать себе и своим детям — с вполне восхитительными внуками тут же под рукой. Она была счастлива. Брен не писал и никогда не смог бы написать ей все как есть: «Привет, мама, кто-то пытался застрелить меня в постели. Привет, мама, мне не разрешают улететь отсюда». Нет, он всегда писал: «Привет, мама, у меня все отлично. А как ты? Меня заваливают работой. Очень интересно. Хотел бы иметь возможность рассказать тебе побольше…»

Он взял из гардероба свое простое пальто.

— Не это пальто, — сказал Банитчи. Сам протянул руку и снял с вешалки пальто для аудиенций.

— На совет по космосу? — запротестовал Брен, но тут же понял, что его вызывает к себе Табини, хоть Банитчи не сказал ни слова.

— Совет отложен. — Банитчи встряхнул пальто и подал ему, принимая на себя обязанности новых слуг. — Проблеме пропорций грязевого дефлектора придется подождать как минимум несколько дней.

Брен сунул руки в рукава, выпростал из-под воротника косичку и с глубоким вздохом уложил ее на спине. В это прохладное утро тяжесть пальто не показалась ему неприятной.

— Так чего же хочет Табини? — пробормотал он.

Но в комнате находились слуги, и он не ожидал, что Банитчи ответит. Брен, проснувшись, не увидел Чжейго. Потом появился Тано со своим угрюмым напарником — принесли завтрак. Брен не выспался как следует, вот уже вторую ночь подряд. В глазах — словно песку насыпано. И все же надо было выглядеть пристойно и соображать нормально.

— Табини озабочен, — сказал Банитчи. — Потому и отложили совет. Он желает, чтобы вы сегодня во второй половине дня отправились в деревню. Команда службы безопасности проверяет территорию.

— Как, в усадьбе?

— Каждый камешек. Если что-то нужно, Тано и Алгини уложат багаж.

Что спрашивать, и так понятно, что Банитчи не станет отвечать — не сможет ответить ни на один вопрос, раз Табини не позволил ему отвечать… Брен глубоко вздохнул, поправил воротник и посмотрел в зеркало. По глазам видно, как ему хочется спать, — и какая паника нарастает в душе; он понимал, что глаза говорят чистую правду, ибо решение не сообщать на Мосфейру очень быстро становилось необратимым, все уменьшалась возможность передумать, не затевая большого и шумного спора с атеви, — выступить против их деликатных и вежливых маневров (если он правильно ощущал происходящее вокруг) могло бы оказаться неразумным и невыгодным.

Может, это был паралич воли. Может быть, инстинкт, говорящий: «Молчи не выступай против единственного друга, который есть у землян на этой планете».

Пайдхиин заменимы. Мосфейра — нет. Мы не сможем выстоять против целого мира. На этот раз у них есть самолеты. И радары. И все технические ресурсы.

Очень скоро мы им вообще больше не будем нужны.

В комнате у него за спиной открылась дверь и вошла Чжейго — как он предположил, чтобы присмотреть за двумя слугами; пока что он слышал от этих слуг только надоедливые вопросы вроде «Консервы, нади?» и «Чай с сахаром?»

Мони и Тайги давно все знали, им не требовалось приставать к нему на каждом шагу. Брен уже ощущал, как их не хватает. Он боялся, что они не вернутся, что их уже назначили к кому-то другому — хорошо бы, к какому-то солидному, влиятельному, совершенно нормальному атеви. Можно только надеяться, что они не находятся в руках полиции и не подвергаются дотошным допросам и расспросам о нем и о людях вообще.

Банитчи открыл дверь второй раз — им пора было отправляться на аудиенцию — и Брен вышел вместе с Банитчи, чувствуя себя скорее как конвоируемый пленник, чем как объект повышенной официальной заботливости.

* * *

— Айчжи-ма… — Брен отвесил церемониальный поклон, держа руки на коленях.

Табини, только в рубашке и брюках, еще не в парадной одежде, сидел на солнышке перед открытыми дверьми — дверьми Табини, прорезанными высоко в громадном массиве Бу-чжавида и выходящими не в сад, а к отрытому небу, к спускающимся вниз террасам древних стен и к городу, что раскинулся оторочкой вокруг крепости, к геометрическому рисунку черепичных крыш, оранжево-алое сияние которых было сейчас подернуто и приглушено утренним туманом до тусклой красноты, крыш, соразмеренных и сориентированных в благоприятных сочетаниях одна относительно другой и относительно прочих сооружений города — до самой реки. А дальше, за рекой — горный кряж Бергид, плавающий над туманной дымкой далеко за равниной, — великолепный вид, прохладное, захватывающее дух утро.

Стол был поставлен на свету, наполовину на балконе, лицом к этому пейзажу.

Табини завтракал. Он сделал знак слугам, которые немедленно поставили еще две чашки и выдвинули для гостей два стула.

Следовательно, обстановка будет неофициальная. Они с Банитчи заняли предложенные места, лицом к ограждению балкона, за которым раскинулись тускло-красные сейчас черепичные крыши города и голубоватый силуэт Бергида вдали.

— Я надеюсь, повторения инцидента не произошло, — сказал Табини.

— Нет, айчжи-ма, — ответил Банитчи, накладывая сахар в чашку.

— Я очень расстроен этим происшествием, — сказал Табини. Отхлебнул чаю. — И расстроен также тем, что вам пришлось стать объектом публичного внимания, Брен-пайдхи. Но я был обязан занять недвусмысленную позицию. Я просто не мог оставить этот случай без внимания… Кто-нибудь подходил к вам на совещаниях?

— Нет, — ответил Брен. — Но я, боюсь, был вчера не особенно наблюдателен. Я еще не свыкся с этой мыслью.

— Вы боитесь?

— Тревожусь. — Он и сам не знал с уверенностью, что именно чувствует. — Тревожусь, что оказался причиной такой суматохи и расстройства, хотя нахожусь здесь для вашего удобства.

— Это политический ответ.

— И очень сержусь, айчжи-ма.

— Сердитесь?

— Что не могу идти туда, куда хочу, и делать то, что мне хочется.

— Но разве пайдхи мог это хоть когда-нибудь? Вы никогда не выходите в город без эскорта. Вы не путешествуете, вы не устраиваете приемов, которые, конечно, как объяснил бы Банитчи, относятся к самым небезопасным привычкам.

— Это — мой дом, айчжи-ма. Я не привык прокрадываться в собственную дверь и беспокоиться, не вздумает ли какой-нибудь незадачливый слуга войти, открыв эту дверь старым ключом… Очень надеюсь, кто-то предупредил их.

— Кто-то предупредил, — сказал Банитчи.

— Я беспокоюсь, — заключил Брен, отняв от губ чашку. — Простите меня, айчжи-ма.

— Нет-нет-нет, я ведь сам спросил. Это вполне обоснованные заботы и вполне обоснованные жалобы. И вам нет никакой нужды терпеть все это. Я думаю, вам будет хорошо на некоторое время уехать в Мальгури.

— В Мальгури?

Это было поместье на озере Майдинги — место отдыха Табини ранней осенью, когда законодательное собрание не собирается, когда Брен сам обычно уезжает на каникулы. Он никогда еще не забирался так далеко в глубину континента. Да и не только он — вообще ни один землянин.

— Вы туда едете, айчжи-ма?

Чашка Табини была пуста. Слуга налил другую. Табини сосредоточенно бросил в чай два кусочка сахара и перемешал.

— Сейчас в резиденции моя бабушка. Вы ведь не встречались с ней лично, так, по-моему? Не помню, чтобы вам довелось испытать это приключение.

— Нет. — Брен полагал встречу с вдовствующей айчжи более нервирующей, чем с убийцами. Илисиди не выиграла выборы два раза подряд. Слава Богу. — А не посылаете ли вы меня — прошу прощения — в зону еще большего риска?

Табини рассмеялся, сморщив нос.

— Она обожает споры. Но сейчас она полностью отошла от дел. Она говорит, что умирает.

— Она уже пять лет так говорит, — проворчал Банитчи. — Айчжи-ма.

— Вы отлично справитесь, — сказал Табини. — Вы дипломат. Вы сумеете поладить с ней.

— Еще проще мне уехать на Мосфейру, если мое отсутствие нужно для пользы дела. И там бы я провел время с куда большей пользой для себя самого. Меня давно дожидается гора личных дел. У моей матери есть домик на северном берегу…

Желтый взгляд Табини был абсолютно пуст, абсолютно неуступчив.

— Но я не смогу гарантировать ее безопасность. Слишком безответственно будет с моей стороны навлечь опасность на ваших родственников.

— Никакой атева не может попасть на Мосфейру без визы.

— Любой старик на весельной лодке может попасть на Мосфейру, — так же проворчал Банитчи. — И спросите у меня, смогу ли я найти домик вашей матери.

Старик на весельной лодке не сможет попасть на Мосфейру незаметно. Брену очень хотелось оспорить слова Банитчи. Но ему не хотелось сообщать эту информацию Табини или Банитчи задаром.

— В Мальгури вам будет намного лучше, — сказал Банитчи.

— Какой-то дурак сунулся в дверь моей спальни! Да может, это просто мой сосед выпил и возвращался домой через сад. Наверное, он побоялся признаться, чтобы его не обвинили в покушении на убийство, — а теперь у меня на дверях проволоки!..

Брен тут же опомнился. В присутствии Табини не кричат. И в в вопросе о проволоках Табини поддержал мнение Банитчи. Брен напомнил себе о своем месте, оробел и спрятал дернувшиеся губы за чайной чашкой.

Табини выпил еще глоток чая, поставил чашку на стол; Банитчи свою отодвинул в сторону.

— И все же, — сказал Табини. — Расследование продвигается успешно, и ваша помощь в нем не требуется. Положитесь на мое мнение. Делал ли я когда-либо что-то вам во вред?

— Нет, айчжи-ма.

Табини встал и протянул руку — у атеви такого обычая не было. Табини сделал это первый раз, когда они знакомились, а после того — крайне редко. Брен поднялся, взял протянутую руку и торжественно ее пожал.

— Я считаю вас одним из основных достояний моей администрации, проговорил Табини. — Пожалуйста, верьте: все, что я делаю, исходит именно из такой оценки, даже это изгнание.

— Но что я сделал не так? — спросил Брен. Рука его все еще оставалась в плену огромной ладони Табини. — Совершил ли я лично что-то такое, что следовало сделать иначе? Как смогу я в дальнейшем справляться лучше, если никто мне не подскажет?

— Мы продолжаем расследование, — негромко сказал Табини. — Мой личный самолет сейчас заправляют топливом. И, пожалуйста, не сталкивайтесь с моей бабушкой.

— Но как я смогу этого избежать? Я не знаю, чем вызвал всю эту историю, Табини-айчжи. Как же мне вести себя мудрее, чем прежде?

Пальцы Табини чуть сжались, потом выпустили его руку.

— А разве кто-то сказал, что тут есть ваша вина, Брен-пайдхи? Передайте бабушке мое почтение.

— Да, айчжи-ма. — Табини оставил ему лишь одну возможность — сдаться. Он решился только на самый косвенный бунт. — Смогу ли я получать там свою почту?

— Никаких трудностей не возникнет, — сказал Банитчи, — если пересылать ее через управление безопасности.

— Мы не хотим объявлять во всеуслышание, где вы находитесь, — объяснил Табини. — Но служба безопасности, конечно, должна знать. Будьте осмотрительны. Соблюдайте все меры предосторожности. Отсюда вы поедете прямо в аэропорт. Все обеспечено, Банитчи?

— Никаких затруднений, — ответил Банитчи.

Что значит «все», Брен не имел представления. Но ему оставалось лишь распрощаться по всем правилам церемониала.

* * *

«Прямо в аэропорт», очевидно, означало именно это: прямо вниз по лестницам, в Бу-чжавид, до самого нижнего внутреннего уровня, где находилась железнодорожная станция, соединенная веткой с железнодорожной системой всего континента.

Эта станция в самом сердце Бу-чжавида очень хорошо охранялась станция, которой могли пользоваться только най'айчжиин, сам айчжи и его персонал; для обычных пассажиров был другой вокзал, чуть ниже по склону.

Повсюду были охранники — ничего необычного, так всегда, сколько он тут ни бывал. Брен полагал, что они несут постоянную охрану путей и вагонов, которые дожидались здесь, — ответственные власти не могли знать, когда у кого-нибудь возникнет желание воспользоваться этими вагонами или когда у кого-нибудь другого возникнет желание причинить вред этим вагонам или их пассажирам.

Их ожидал вагон — с виду товарный. Его прицепят к проходящему поезду, и он двинется в путь, как самый обыкновенный товарный вагон, один среди сотен таких же, не выделяясь накрашенными на борту и, легко догадаться, постоянно меняющимися номерами.

Это был вагон Табини — роскошно обставленный зал заседаний на колесах. Вот сюда и привел его Банитчи.

— Полагаю, кто-то его проверил, — сказал Брен.

Он уже пользовался этим вагоном — но лишь раз в год ездил в нем по своим собственным делам, во время регулярных поездок в аэропорт, и уж, конечно, не тогда, когда речь шла о кровной мести. Вся процедура вызывала у него какое-то сюрреалистическое ощущение.

— Направляется в аэропорт, — сказал Банитчи, просмотрев бумаги, никаких вопросов. Не нервничайте, нади Брен. Уверяю, мы не перепутаем вас с багажом.

Банитчи шутил. А Брен боялся. Он нервничал, пока шел сюда, нервничал на платформе, но все же прошел в заднюю часть этого лишенного окон вагона и опустился в мягкое кресло, не имея возможности видеть ничего, кроме роскоши вокруг и единственного телевизионного экрана, показывающего станцию и торопливых рабочих. Он испытывал ошеломляющее чувство — словно его проглотили живьем и выплюнули туда, где ни один землянин никогда о нем не услышит. Он никому не сообщил, куда уезжает, он так и не позвонил Диане Хэнкс и не послал письма домой — теперь у него уже не было твердой уверенности, что Банитчи доставит это письмо, даже если написать его сию минуту и попросить передать на почту.

— Вы едете со мной? — спросил Брен.

— Конечно. — Банитчи стоял, глядя на экран монитора. — А! Вот она.

Со стороны лифта появилась тележка, загруженная высоким штабелем белых пластмассовых ящиков. Тележка катилась к их вагону, сзади ее толкала Чжейго. Вот тележка появилась в дверях вагона уже не изображением на экране, а вполне реальная, и застряла на неровном порожке. Чжейго дергала ее и бранилась, Банитчи пошел помочь. Брен поднялся, чтобы предложить и свои силы, но тут колесики перекатились через порог и из-за ящиков показался Тано — он толкнул тележку с другой стороны и тоже вошел в вагон.

На этой тележке, думал в смятении Брен, наверное, все, что было у меня в жилище, если, конечно, три четверти ящиков не содержат багаж Банитчи и Чжейго. Они не стали снимать груз с тележки — просто закрепили ее у передней стенки целой паутиной ремней.

И никакого толку возражать или протестовать. Любые вопросы в эту минуту только рассердят тех, кто старается отправить нас в дорогу со всем необходимым. Брен вернулся к своему кресло, сел и больше не трогался с места, а Банитчи и Чжейго подошли к выходу, хотя, впрочем, порога не переступили, только подписали какие-то бумаги и потолковали с охранниками.

Через некоторое время они вернулись в вагон, сказали, что поезд уже на подходе и их прицепят через несколько минут. Тано тем временем предложил ему какой-то безалкогольный напиток, он взял, чисто машинально, а потом появился Алгини и принес Банитчи на подпись еще одну, последнюю бумагу.

«Что за бумага? — спросил себя Брен. — О чем в ней говорится? Может, о моей ссылке и аресте в Мальгури?»

В тюрьме вдовствующей айчжи, где она умирает, — эта печально известная, разобиженная на весь мир женщина, дважды не получившая пост айчжи.

Интересно, а она может выбирать себе место жительства, или слухи не врут?.. Слухи о том, что ей, обидевшей Табини, теперь очень мало что можно выбирать по своей воле.

* * *

Реактивный самолет быстро поднимался над беспорядочно расползшимся Шечиданом — среди скопища черепичных крыш глаз выделял три или четыре крупных центральных здания: общественный «Регистрационный центр», «Сельскохозяйственная ассоциация», длинный комплекс «Шечиданской стальной компании», шпиль «Западной горной и промышленной», административный корпус «Аэрокосмической корпорации Патанади». Заключительный разворот, уже с выходом на курс, под крылом самолета пронесся Бу-чжавид, проскользнул укрепленный холм, переплетенные квадраты террас и садов — Брену даже показалось, что он заметил тот самый дворик, где живет… и в мгновенном всплеске страха подумал, увидит ли когда-нибудь свою квартиру снова…

Они достигли крейсерской высоты — выше предполагаемого потолка какого-нибудь случайного частного пилота. Появилась выпивка. Заботливый Тано. Умелый и опытный Тано. Брен надулся — он не хотел, чтобы ему начал нравиться Тано, заменивший слуг, которых он очень любил, которые работали с ним с самого его прибытия в Шечидан и которых теперь, наверное, перевели к какому-нибудь безликому бюрократу, не удосужившись даже объяснить причин. Это несправедливо по отношению к ним. Это несправедливо по отношению к нему. Они ему нравились, хотя они наверняка не поняли бы даже самой идеи понятия «нравиться». Он привык к ним — а они исчезли.

Но нечего дуться на Тано и Алгини — новые слуги ничем не заслужили несправедливого отношения; он это понимал и, соблюдая положенную атевийскую вежливость, старался не проявлять своей обиды и недовольства, не показывать вообще никаких эмоций по отношению к этим двум чужакам. Он сидел, откинувшись на спинку, с ничего не выражающим лицом (насколько ему удавалось), и смотрел на проплывающую под крылом землю и облака, мечтая, чтобы вместо Мальгури самолет летел на Мосфейру, к покою и защищенности.

И еще он мечтал, чтобы Банитчи и Чжейго были культурно или биологически приспособлены понимать слова «друг» и «союзник». Да, об этом он тоже мечтал. С таким же успехом можно мечтать перейти Мосфейрский пролив босиком.

Противно ныло в животе. Сию минуту Брен был почти убежден, что сделал очень серьезную ошибку, не позвонив Диане Хэнкс сразу после покушения, пока шла еще погоня и поиски, пока можно было — до того, как Банитчи и Чжейго получили приказ не подпускать его к телефону.

Но тогда он об этом даже не подумал — сейчас он и припомнить не мог, о чем вообще думал тогда, видимо, испытал умственный шок, сначала стараясь игнорировать всю эту историю и выглядеть смельчаком перед Банитчи; потом взялся самолично «улаживать», пусть даже из-за страха, что Хэнкс возьмет ситуацию под свой контроль, — понимал, что не может удержать дела в руках, понимал — а все равно отрицал, что события уже вышли из-под контроля.

А теперь, насколько можно понять, уже выбирать не из чего и дальнейшее от тебя не зависит, раз не захотел открыто взбунтоваться после приглашения Табини уехать в поместье — тогда, несколько часов назад, — в самом деле, не устраивать же скандал в том далеком захолустном аэропорту, орать «убийство», «похищение» и просить у случайных встречных спасения от айчжи.

Дурацкие мысли. Такие же дурацкие, как мысль отказаться от приглашения Табини при тех обстоятельствах, — и теперь дурацкие, когда начал думать о телефоне в поместье на озере, о том, чтобы позвонить на Мосфейру оттуда, куда его везут; заказ на переговоры с Мосфейрой попадет обратно в Бу-чжавид на разрешение, и снова замкнется тот же проклятый круг…

Рано или поздно управление на Мосфейре начнет гадать, почему он не звонит… скажем, через недельку-другую молчания. В общем-то достаточно долгие перерывы между его звонками не представляют собой ничего необычного.

И вот тогда, после этих двух недель молчания, его контора может обеспокоиться настолько, что подумает, мол, нужно бы обратиться в Министерство иностранных дел и связаться через них, а те ответят, что надо подождать, пока дело пройдет через установленные каналы.

Еще через неделю Министерство иностранных дел на Мосфейре может исчерпать официальные каналы, которые имеет в своем распоряжении, и решит послать меморандум президенту, а тот может — может! — после консультаций с департаментами Совета, провести свое собственное личное расследование и в конце концов положить запрос на порог Табини.

Можно считать, пройдет в лучшем случае почти месяц, прежде чем Мосфейра окончательно решит, что Шечидан куда-то девал пайдхи.

Очень тревожно открыть вдруг, что отдельные атеви, которых ты, как тебе казалось, понимаешь, и атевийское общество в целом, которое ты, как тебе казалось, понимаешь хотя бы на интеллектуальном уровне, вдруг начинают вести себя непредсказуемо. Он воспринимал как оскорбление для своей гордости, что сейчас не нашел ничего умнее или остроумнее, чем притвориться, будто крайне наивен и будто на самом деле его вовсе не похитили и не отправили на другой конец страны, где, надо смотреть правде в глаза, можно исчезнуть навсегда. Никто на Мосфейре, даже Хэнкс, не захочет нарушать договор ради поисков пайдхи, который мог просто совершить какую-то непростительную ошибку.

Черт подери, а ведь они не станут требовать моего возвращения! Они просто пришлют нового переводчика — наскоро введут в курс дела и дадут инструкции сдерживаться и не быть таким глупым.

А ты-то так слепо верил… прекрасно понимал, что Табини на сто процентов отстаивает интересы атеви и свои собственные, и никак иначе, — но почему-то всегда верил, что знаешь, в чем состоят эти интересы. Табини не противился твоим советам: ни в вопросе железных дорог, ни в космической программе, ни в медицинских исследованиях, ни в компьютеризации системы снабжения. Табини не возражал ни против каких твоих предложений, а что ему стоило — ради Бога, Табини вполне мог сказать что-нибудь и вы бы вместе поговорили, обсудили — но нет, Табини всегда слушал с осмысленным интересом, оживленно задавал вопросы — все предшественники Табини прислушивались к разумным доводам и полностью приняли необходимость соотнесения технического прогресса с экологическими требованиями; эту концепцию атеви усвоили быстро.

С другой стороны, никогда не было, чтобы айчжи из дома Табини попросил что-нибудь, а земляне не сделали, не дали или не попытались исполнить, начиная с самой Войны Высадки и вплоть до последнего доклада об обработанном для хранения мясе, в котором Брен пытался — пытался объяснить Мосфейре, что коммерциализация переработки мяса глубоко оскорбительна для раги, хотя нисеби в этом не видят ничего зазорного и готовы мясо продавать. Культурная адаптация идет с обеих сторон, и Мосфейре следует полагаться на морские продукты и рыбу, которые не знают сезонов, и тем самым показать хозяевам планеты, что люди стараются изменить себя, чтобы жить с учетом чувств и нравственных норм атеви, точно так же как атеви меняют свое поведение по отношению к людям…

Временами его работа напоминала вкатывание на гору камня, как в притче. Очень трудно даже просто не отступить.

Но атеви уже ступили на порог пилотируемых космических полетов. У них есть спутниковая связь. У них есть легкие и надежные стартовые системы. Еще немного — и они создадут материалы, нужные, чтобы с помощью людей перескочить через трудные ступени, которые преодолели люди, добираясь сюда, — и перейти прямо к мягкой посадке на двигателях, последовательному маневрированию — все эти термины ему самому пришлось выучить, все эти концепции усвоить во время своих так называемых осенних отпусков, набить до отказа голову деталями для следующего доклада, который можно будет передать им — который он жаждет передать — в подходящий момент на протяжении ближайших пяти лет… при условии, что промежуточные ступени большой грузоподъемности будут работать.

И не то чтобы им было абсолютно необходимо самим совершить этот шаг; но управление на Мосфейре сказало: тяни время, пусть атеви создадут промежуточные средства вывода на орбиту. Нужное качество синтетических материалов еще не достигнуто, но ракетные двигатели на химическом топливе и первые пилотируемые полеты дадут атеви опыт и оправдают политические и эмоциональные инвестиции в космос — атеви очень ценят героев.

Это было решение не столько научное и техническое, сколько философское и культурологическое… решение, чертовски разочаровавшее Брена, потому что ему хотелось стать тем пайдхи, который на сто процентов введет атеви в космическое дело, и хотелось достичь этого пораньше, пока он сам достаточно молод, чтобы полететь в космос. Это была его тайная личная мечта: что если атеви доверят когда-нибудь какому-то человеку лететь с ними, то прежде всего доверятся пайдхи, и он хотел оказаться этим человеком и управлять если не космическим кораблем, то хотя бы отношениями…

Вот такая у него была личная мечта. А его личный ночной кошмар был не так конкретен — всего лишь предчувствие, которое он старался передать Диане Хэнкс и всем остальным в своей конторе задолго до того, как убийца попытался проникнуть в его спальню: невозможно все давать и давать атеви крохи и кусочки техники без ускорения потока случайных событий в процессе; это означает, что у атеви мозги работают не так, как у людей, что культурные склонности и пристрастия атеви заставляют их видеть некоторые технические успехи иначе, чем видятся они людям, что изобретательность атеви будет все чаще и чаще складывать эти крохи и кусочки в их собственные изобретения, по поводу которых они не станут спрашивать совета у Мосфейрской технической комиссии.

Слава Богу, что до сих пор среди этих независимых изобретений не оказалось ни межконтинентальных баллистических ракет, ни атомных бомб. Но Брен, как и каждый пайдхи до него, понимал, что если когда-нибудь Договор будет нарушен, то он узнает об этом первый…

Он смотрел, как проплывает под крыльями земля — сельскохозяйственные угодья, свободные просторы, леса… В конце концов под самолетом прокатилась волна облаков, а черные, увенчанные снежными шапками вершины Бергида торчали сквозь них, будто острова с крутыми берегами, захватывающее зрелище, когда уплывает назад грань известного тебе мира, возбуждает и тревожит мысль, что ты видишь страну, которую никогда не видел ни один землянин. Все — новое, доселе запретное.

Но через некоторое время облака сомкнулись над вершинами, и хотя небо осталось синим, внизу протянулась сморщенная белая простыня, скрывшая землю.

Разочарование. Вот такая дрянь вечно собирается за проливом и не расходится. Даже сама планета прячет атевийские секреты.

Но все это не означает, что раз тебя похитили, то уже нельзя сделать ничего полезного… Он вытащил из багажа свой компьютер. Установил на столе и вызвал свои заметки к заключительной речи на квартальной конференции по развитию, в которой собирался изложить аргументы за создание на берегу залива Костайн кибернетического научного центра, соединенного через модемы с атевийскими студентами в Уингине.

«Если и есть, — писал он, — область серьезных технических трудностей, то, как ни иронично это звучит, лежит она в математике: различное использование математики нашими отдельными культурами со своими отдельными языками привело к различным методам выражения математических зависимостей на операционном уровне. Конечно, в будущем это различное восприятие математических наук составит поле плодотворных размышлений для математиков и разработчиков вычислительных устройств, но в настоящее время это фундаментальное различие в концепциях остается препятствием, особенно для начинающего изучение компьютеров студента-атева, пытающегося понять логическую машину, которая игнорирует некоторые из его ожиданий, которая игнорирует операционное удобство и сжатость выражений его языка и которая действует по логической архитектуре, за столетия приспособленной к человеческому мышлению.

Развитие компьютерной архитектуры, соответствующей восприятию атеви, и неизбежно, и желательно для экономического прогресса атевийских ассоциаций, особенно в области новых материалов, но пайдхи почтительно напоминает, что развитие многих полезных и даже спасающих жизни устройств и технологий было приостановлено именно из-за указанной трудности.

Хотя пайдхи признает весомые и истинные причины сохранения доктрины Разделения в Мосфейрском Договоре, представляется все же, что сама компьютерная техника станет средством для связи преподавателей на Мосфейре со студентами на материке, так что атевийские студенты смогут воспользоваться всеми выгодами прямого обучения конструированию и теории у человеческих наставников, а это поможет в дальнейшем ввести компьютеры со всеми их достоинствами в широкое пользование — одновременно поощряя атевийских студентов к разработке интерфейсного программного обеспечения, которое сделает возможным использование всех преимуществ атевийского математического искусства.

Более того, такой учебный центр может послужить модельной программой для поиска других областей, где атеви сумеют, без ущерба для собственной культуры, работать в области эмпирических наук в прямом контакте с людьми и формулировать рабочие соглашения, которые окажутся приемлемы для обеих культур.

Я припоминаю одну из статей Мосфейрского Договора, которая призывает к экспериментальным контактам в области науки, имеющим целью согласование определений и создание однозначной терминологии на предмет дальнейшего межкультурного сотрудничества под руководством соответствующих атевийских властей.

На мой взгляд, это одна из тех областей, где сотрудничество может работать на благо атеви, расширяя межкультурное взаимопонимание и выполняя все пожелания Договора, в которых…»

На сиденье напротив него опустился Банитчи.

— Вы так много работаете, — сказал Банитчи.

— Пишу доклад для квартальной конференции. Надеюсь, к тому сроку я сумею возвратиться.

— Ваша безопасность важнее. Но если окажется, что вы не сможете там присутствовать, я конечно позабочусь, чтобы доклад попал на конференцию.

— О таком я и слышать не хочу. До конференции еще четыре недели.

— Честно говоря, я не знаю.

«Он не знает! — встревоженно подумал Брен. — Не знает…»

Но тут появилась Чжейго, поставила перед Банитчи бокал и села сама на второе сиденье лицом к Брену.

— Там очень приятное место, — сказала она. — Вы там никогда не были.

— Нет. В Тайбене я был, но не в Мальгури.

Вежливые разговоры он мог вести на автопилоте, а сам тем временем лихорадочно пытался подобрать более мягкий синоним для слова «похищение». Он нажал пару клавиш, занес в память все, что написал, и сложил компьютер.

— Но четыре недели, нади! Я не могу выполнять свою работу с другого конца страны.

— Вам представилась редкая возможность, — сказал Банитчи. — Никакой землянин до вас, нанд' пайдхи, не совершал такой поездки. Не будьте так мрачны.

— А что вдовствующая айчжи? Мне придется разделять жилище с членом правящей семьи, с женщиной, которую я не знаю, — кто-нибудь сообщил ей о моем прибытии?

Банитчи оскалился в свирепой улыбке, ему было очень забавно.

— Вы изобретательны, пайдхи-чжи. Вы безусловно поладите с ней. Она могла стать айчжи, для вашего предшественника, во всяком случае…

— Но не для хасдравада, — вставила Чжейго.

Хасдравад выбрал ее сына (как говорили сплетни, она во всеуслышание сожалела, что не сделала аборт, пока была такая возможность); а затем, когда ее сын был убит, хасдравад забаллотировал ее второй раз, добавив к горю оскорбление, игнорируя заявленные ею права на наследование власти, — и отдал предпочтение ее внуку Табини.

— Она благоволит к Табини, — сказал Банитчи. — Что бы кто ни говорил. Она всегда к нему благоволила.

В семьдесят два года она свалилась с седла на охоте. Сломала плечевую кость, сломала руку и четыре ребра, поднялась и поскакала дальше, пока зверь не был загнан.

А потом исколотила рукояткой хлыста распорядителя охоты за поврежденную шкуру своего бесценного чистокровного скакуна-матьявы — так гласила легенда.

— Судя по ее репутации, — осторожно заметил Брен, — она не отличается терпением.

— О-о, терпения у нее хоть отбавляй, — сказала Чжейго. — Если ей хочется такого, для чего нужно терпение.

— А правда ли то, что говорят о наследовании?

— Что отец Табини-айчжи погиб от руки убийцы? Да, правда, — сказал Банитчи.

— И виновных не нашли, — добавила Чжейго. — А искали очень умелые люди.

— У них не было никакого ключика — кроме удовлетворения вдовы, продолжал Банитчи. — Что не является достаточным доказательством… В конце концов, не у нее одной были такие мотивы. Но ее личная охрана — не пустяк.

— С лицензиями? — спросил Брен.

— О да, — ответил Банитчи.

— Большинство ее телохранителей старики, — заметила Чжейго. — Слегка отстали от времени.

— Сейчас — да, — возразил Банитчи. — Но я не сказал бы, что они были отсталыми тогда.

— И в такое вот место Табини-айчжи посылает меня для безопасности?

— Вдовствующая айчжи действительно благоволит к нему, — сказала Чжейго.

— Скажем так, во многих отношениях, — уточнил Банитчи.

* * *

Самолет ударился колесами о посадочную полосу под слепящим проливным дождем — другие рейсы переадресовывали на равнинный аэропорт. Так сказал Банитчи. Но экипаж личного самолета айчжи не отвернул с трассы. Двигатели переключили на обратную тягу, колеса с визгом протормозили по мокрому покрытию полосы, самолет четко повернул направо и, сверкнув, быстро покатился к маленькому аэровокзалу.

Брен угрюмо смотрел через иллюминатор на дождь, на охрану и грузовики, торопливо устремившиеся к самолету айчжи, — на Мосфейре ему бы не устроили такого многолюдного приема. Но, с другой стороны, люди, встречающие его на Мосфейре, не носили бы оружия.

Он отстегнул ремень, поднялся со своего места, не выпуская из рук компьютера, и, когда пилот открыл дверь, пошел вслед за Банитчи к выходу, а Чжейго шагала по пятам как сопровождающее лицо.

В дверях остановились. Дождь сыпнул в лицо, мелкий и густой, как туман, — казалось, дышишь уже не воздухом. Дождь вымочил покрытие рулежной полосы, затянул окружающее серой вуалью, и озеро — оно было видно из аэропорта — сливалось с небом без четкой грани, а горы вокруг него вырастали тенями на фоне неба.

Брен подумал, что Мальгури должен стоять где-то на этих высоких берегах, прямо над озером.

— За нами отправляют автомобиль, — прокричала Чжейго ему в ухо — в руке она держала карманную рацию. Аэродромная команда тем временем катила передвижной трап, чтобы они могли сойти. На трапе не было навеса от дождя, как в шечиданском аэропорту. Придется, видно, скакать бегом по ступенькам и мчаться ко входу в аэровокзал.

Надо полагать, если бы на борту был Табини, так они уж нашли бы навес. Или хоть автомобиль подогнали ближе.

Раскатился гром, в мокром бетоне отразились молнии.

— Благоприятное предзнаменование, — пробормотал Брен, который вовсе не горел желанием выходить на металлическую лесенку, когда молнии сыплются так часто. Но тут трап ударился в борт и качнул самолет; внутрь захлестнул дождь, холодный, как осенью.

Встречающие (в дождевиках!) закричали и поманили их наружу. Банитчи вышел. «Черт», — ругнулся про себя Брен, нырнул в дверь и заторопился следом, цепляясь за холодный и скользкий металлический поручень, вздрагивая, когда молния освещала ступеньки и бетон внизу, а над головой раскатывался гром. «Сгорим тут все, как свечка». Он добрался до низу и с облегчением соскочил с металлического трапа, заметил Банитчи в открытой дверце фургончика и, стараясь не поскользнуться на гладкой бетонке, побежал туда — а Чжейго тем временем тарахтела по ступенькам у него за спиной.

Наконец он добрался до укрытия. Тут же появилась Чжейго и шлепнулась на сиденье. На ее черном лице блестели капли дождя. Водитель фургончика вышел наружу, чтобы закрыть за ними дверцы, и застыл, уставясь на Брена округлившимися глазами. Холодный туман, клубясь, заползал в салон. Видно, никто не сказал водителю, что среди прибывших есть землянин.

— Закрывайте! — рявкнул Банитчи.

Промокший водитель грохнул дверцей и кинулся бегом на свое место.

— Там еще Алгини и Тано, — напомнил Брен, когда водительская дверца захлопнулась, и наклонился, чтобы поглядеть на самолет через забрызганное каплями стекло.

— Они привезут багаж, — успокоила его Чжейго. — На другой машине.

«На случай бомб», — угрюмо предположил Брен.

А водитель тем временем отпустил тормоз, включил передачу и оживленно пустился в явно стандартные словесные любезности, вроде «Добро пожаловать в Майдинги, Жемчужину Гор»; отрепетированный и обкатанный речитатив лился и лился, описывая самое благоприятное взаимное расположение гор, соответствующее счастливой космической гармонии, а также бесконечно полезное воздействие горных родников там, наверху, над озером, истинным Зеркалом Небес.

В данный момент Зеркало Небес ничего не отражало. Дождь разбивал на мелкие кусочки утонувшие образы зданий и серую пустоту за стеклом, автомобиль мчался — Брен ожидал, что они остановятся у аэровокзала и сядут на поезд до Мальгури, но фургончик пронес их мимо входов в здание — одного, второго, третьего — направляясь к проволочному забору и озеру.

— Куда мы едем? — спросил Брен, бросив встревоженный взгляд на Банитчи. «Конечно, — думал он, — Банитчи воспротивится этому странному отклонению, хотя, может быть, мы все в опасности и надо просто сидеть и держать язык за зубами…»

— Все расписано, нади, — ответила Чжейго, положив ладонь ему на колено. — Все как положено.

— Что расписано?!

Он выходил из себя. Глаза нервно метались между надвигающимся забором и ничего не выражающим лицом Чжейго, потом застыли на заборе — столкновение казалось неизбежным.

Но водитель резко повернул, как оказалось — к воротам, и те автоматически открылись перед машиной. А Чжейго ничего не ответила.

— Куда мы едем?

— Успокойтесь, — с полным хладнокровием сказал Банитчи. — Пожалуйста, примите мои заверения, нанд' пайдхи, все в полном порядке.

— Мы едем к железнодорожной станции?

— В Мальгури не проложена железная дорога. Туда ездят на автомобиле.

Вот уж никак он не ожидал, что поедет на автомобиле. Нигде не предусматривалось автомобильное сообщение между аэропортом и каким-то пунктом назначения, независимо от того, как богат пассажир: предполагалось, что общее правило — это использование ближайшей железнодорожной линии… А между Мальгури и аэропортом, оказывается, вообще нет ветки?

Фургончик, как было обозначено большими буквами прямо над водителем, принадлежал «Майдинги Аэро»… Так что, машина аэрокомпании регулярно обслуживает частных пассажиров? Но аэрокомпаниям не выдают лицензии на наземные перевозки.

Может быть, служба безопасности имеет особое разрешение. Но неужели тут настолько чрезвычайные обстоятельства?

— Мы боимся нанять автобус? — спросил он и указал на хорошо видную вывеску впереди «Майдинги Аэро».

— До Мальгури не ходит автобус.

— Но это закон. Полагается, чтобы были наемные автобусы…

Фургончик сделал резкий поворот, Брена бросило на подставленную руку Чжейго.

Чжейго похлопала его по колену, он сложил руки и снова устроился на своем месте, усевшись поглубже, стараясь собрать осколки своего достоинства и самообладания, а над головой раскатился гром.

Были места, где уровень техники не соответствовал правилам. Были места, представляющие собой экономические исключения.

Но, черт побери, только не собственные владения айчжи! Табини не в состоянии оплатить автобус? Или же автобус, идущий из аэропорта до городка Майдинги, не обслуживает поместье Мальгури, которое расположено совсем рядом? Айчжи должен показывать пример строгого следования правилам охраны окружающей среды. Кабиу. Хороший прецедент. Правильное поведение. Приличия.

Да где же, черт побери, находится это поместье, если городской автобус не может отвезти нас туда?

Под шинами заскрежетал гравий, и фургончик запрыгал по дороге, с одной стороны которой была серая пустота, а с другой — гора. Теперь дорогу никак нельзя было отнести к категории «усовершенствованных», и Брен припомнил вето одного из своих предшественников, наложенное на законопроект о прокладке шоссе до высокогорных деревень, — и свое собственное заявление перед айчжи, довольно шаткое, что такая мера «подорвет приоритет железных дорог», что прошения из горных деревень всего лишь дымовая завеса (айчжи с восторгом подхватил это выражение, когда разобрался в его смысле), прикрывающая амбиции провинций и подталкивающая провинциальных айчжи к неповиновению и бунту.

Точно такие же аргументы использовал его предшественник — Брена самого тошнило от той параноидальной логики, которую эти аргументы навязывали Табини, тошнило, так сказать, с этической точки зрения — но Табини как будто счел их абсолютно разумными с позиций атевийской логики, а пайдхи не отклонялся от аргументов своего предшественника по чисто человеческим причинам: пайдхи придерживался того, что сработало при прошлых администрациях, что было аргументировано логикой атеви — кроме тех случаев, когда он очень осторожно и тщательно подготовил изменение и провел его через совет.

И эта дорога была, очевидно, побочным продуктом той самой логики, базирующейся на вето его предшественника против системы шоссейных дорог и подпертой его собственными аргументами.

Никаких автобусов. Никакого покрытия.

Во время отпусков он катался на лыжах. Он был заядлым лыжником. На Мосфейре, на горе Аллана Томаса, ему приходилось повидать интересные дороги.

Мощеные дороги, прошу прощения. Спуск с горы на лыжах — это одно дело.

Но это…

…машина не рассчитана на горные восхождения. Она скользит на поворотах.

Он стиснул покрепче свой компьютер, чтобы не сполз в задок салона. И подумал, что мог бы, пожалуй, изменить свои рекомендации относительно предложения по негородским дорогам.

* * *

Как показалось Брену, фургончик прогрызал себе дорогу по размытому дождем гравию больше часа, завывал, оскальзывался и карабкался в гору по серпантине, плевался гравием из-под колес на поворотах. Серая мгла и бесконечный дождь залепляли окна со всех сторон, кроме одной. Фургончик лез в гору, пошатываясь и кренясь, и Брен цеплялся за сиденье свободной рукой, стискивая побелевшие пальцы, и Чжейго качалась напротив — к нему, от него, — а сбоку, и внизу, и впереди было то ли озеро Майдинги, то ли пустой воздух — он не хотел смотреть. Не хотел давать волю воображению.

Сколько времени пройдет, пока поисковые партии найдут нас, если шина соскользнет с размытой дождем обочины и мы плюхнемся в озеро?

Очередной толчок — занос.

— Господи!

Водитель испуганно глянул на него, покосившись в зеркало заднего вида, — на миг отвлекся от управления. После этого Брен намертво закрыл рот. Но тут Банитчи завел разговор с водителем — и водитель все время оглядывался на заднее сиденье, излагая свою точку зрения.

— Пожалуйста, нади! — не выдержал Брен.

Гравий сыпался за бровку дороги. Правые шины по очереди перепрыгнули промоину и чуть не соскользнули с обреза насыпи — он был в этом уверен.

И вот наконец за поворотом, на сером обрыве, за занавесью дождя открылась уходящая вверх серая массивная тень. Там поднимались каменные башни и шпили, едва различимые сквозь россыпь дождевых кристаллов на стекле, — Брен уже не мог понять, где дорога, только скрежещущий рокот гравия под колесами заставлял его верить, что машина все еще едет где положено.

— Мальгури, — произнес низкий голос Банитчи.

— Крепость сорок третьего столетия, — немедленно подхватил водитель, архитектурная жемчужина этой провинции, содержащаяся на средства из провинциальной казны, осенняя резиденция Табини-айчжи, в настоящее время вдовствующей айчжи…

Брен сидел, обхватив футляр компьютера, и смотрел, как башни в переднем окне становятся все больше и больше, как прорезаются на них детали сквозь всеобщую серость тумана, среди серости озера внизу и облаков вверху… как набирают цвет, как проступает более темная серость старого камня, а на самых верхних ярусах — поникшие, вымокшие под дождем геральдические флаги.

Он привык к атевийской архитектуре, был знаком с древностями Города, находил старину в обычаях двора айчжи, но это сооружение, ощетинившееся башенками и зубцами стен, не соответствовало стилю времен Высадки, как столь многое в Шечидане. Названная водителем дата была куда древнее, она относилась ко временам, ушедшим задолго до того, как земляне прибыли в эту солнечную систему, задолго до того, как появился здесь заблудившийся космический корабль и космическая станция, даже раньше — он быстро прикинул, — чем люди вообще вышли в космос.

Щетки, мелькая по очереди, очищали картину, мир восставал вновь и вновь из первобытного потопа — и вот перед машиной распахнулись в зевке деревянные ворота и впустили ее внутрь, на вымощенную камнем дорогу, которая выгибалась плавным поворотом под широким нависающим портиком, куда дождь доставал лишь время от времени.

Фургончик остановился. Банитчи поднялся и открыл дверцу — за ней оказалось темное крыльцо и открытые деревянные двери. Изнутри, из теплой, освещенной золотистым светом темноты, высыпала навстречу приехавшим горсточка атеви — все в обычной одежде, что соответствовало представлениям Брена о деревенской жизни. Если не считать обуви, их одежды вполне подходили для охотничьего домика вроде Тайбена, каким, по мнению Брена, и был фактически Мальгури, учитывая, что его окружают дикие земли… наверное, тут и в самом деле начинается отличная охота, когда в резиденции появляется кто-то из более энергичных членов семейства айчжи.

Он вышел вслед за Банитчи из автомобиля, все так же сжимая в руках компьютер; теперь, когда он разглядел стиль этого места, ему пришло в голову, что тут за время их пребывания может состояться и охота по всей форме, если персонал посвятит себя развлечению гостей. Банитчи и Чжейго, конечно, будут от этого в восторге. Сам он — нет: продираться сквозь пыльный бурьян, жариться на солнце и смотреть на свой ужин через прицел ружья — не самая его любимая забава. Он беспокоился за компьютер — вокруг клубился холодный туман, засасываемый под портик сквозняком; и ему не терпелось поскорее завершить ритуал приветствий и убраться с этой сырости.

— Это пайдхи, — проговорил Банитчи, положив тяжелую ладонь ему на плечо. — Брен Камерон, близкий ассоциат Табини-айчжи, важная персона, окажите ему наилучший прием…

Это была стандартная формальность. Брен поклонился, пробормотал: «Честь и благодарность» в ответ на вежливые приветствия персонала, а Чжейго тем временем захлопнула дверцу фургончика и отпустила водителя. Автомобиль с нарастающим воем исчез в тумане, а прибывшие и встречающие постепенно, шаг за шагом, под расспросы о здоровье и благополучии айчжи последовали к главным дверям — слава Богу, подумал Брен. Взгляд, брошенный назад в ответ на какой-то вопрос, выловил за вуалью дождя древнюю пушку посреди мощеного двора; взгляд вперед встретился с приглушенным золотистым светом, льющимся через дверь с волной более теплого воздуха.

Пол в холле был вымощен каменными плитами, стены частью обшиты деревом, частью оштукатурены. С почерневших от времени потолочных балок свисали знамена, по виду и сами насчитывающие не одно столетие, с потускневшими красками и сложным змеистым рисунком старинного письма, которого пайдхи не знал, действительно не знал. Он узнал цвета Табини, а центральное знамя имело личную эмблему Табини, бачжи — Фортуна — в красном кругу на голубом поле. По всем стенам было развешано оружие — мечи и другое, названий которого он не знал, но уже видел в охотничьем домике в Тайбене — вперемежку с такими же как и там шкурами, пятнистыми и полосатыми, распяленными на колышках по стенам, наброшенными на кресла, которые не имели ничего общего с человеческим стилем мебели.

Банитчи снова взял его за плечо и снова представил, на этот раз двум слугам-мужчинам, это знакомство потребовало очередной серии поклонов.

— Они проводят вас в ваши комнаты, — сказал Банитчи. — Они назначены прислуживать вам.

А Брен пропустил мимо внимания их имена… На языке вертелся вопрос: а как же Алгини и Тано, которые едут сюда из аэропорта? Зачем еще кто-то?

— Простите меня, — сказал он и смущенно поклонился. — Я не расслышал ваших имен.

Пайдхи был дипломатом, пайдхи не позволял именам проскальзывать вот так мимо внимания, даже именам слуг, — он просто оказался не собран, даже сейчас, потому что спрашивал себя, знают ли этих слуг Банитчи и Чжейго, доверяют ли они этим людям.

Но они поклонились и вежливо, терпеливо повторили свои имена: Майги и Джинана, гордимся быть к вашим услугам.

Устрашающее начало, когда эти атеви пытаются быть вежливыми с тобой. После того, как тебя тычками и толчками загнали в места, которых ты не знаешь, в мире, культура которого и без того полна чуждого и неизвестного, — а это место вообще ошеломляет…

— Идите с ними, — мягко сказал Банитчи и добавил что-то на каком-то местном диалекте, на что слуги кивнули и поклонились, глядя на Брена с такими же бесстрастными лицами, как у Банитчи и Чжейго.

— Нанд' пайдхи, — проговорил один из них.

Майги. Надо запомнить, кто из них кто.

Майги и Джинана, снова и снова повторял он про себя, следуя за ними через холл, через сводчатый проход, к каменной лестнице с бронзовыми перилами. Внезапно до него дошло, что они только что скрылись с глаз Банитчи и Чжейго, но Банитчи сказал идти с ними, Банитчи, видимо, считает, что им можно доверять. Не хотелось бы оскорблять слуг второй раз, показав недоверие к их надежности.

Итак, вверх по лестнице, на второй этаж странного дома, управляемого еще более странной старухой. Идущие впереди слуги говорили между собой на языке, которого пайдхи не знал, дом пахнул камнем и древностью. В этих верхних коридорах с деревянными полами стены не были оштукатурены — видимо, предположил Брен, они предназначены для гостей рангом помельче. По потолкам проходили открытые, откровенно старые трубы и провода, голые лампочки с вольфрамовой нитью накаливания висели на кронштейнах, к которым свободными фестонами подходили старые изолированные провода (очевидно, с медными жилами), покрытые слоем пыли.

«Вот это — гостеприимство Табини? — недоумевал Брен. — Вот так живет его бабушка?»

Он не мог поверить. Он был оскорблен, глубоко оскорблен и даже задет, что Табини отправил его в этот грязный, гнетущий дом, наверняка с давно устаревшей сантехникой и Бог знает какими кроватями.

Коридор кончался. Его замыкали две большие двери. «Еще куда-то брести, — думал Брен угрюмо, — в какую-нибудь мрачную клетушку, подальше от вдовы и ее персонала».

Наверное, тут нет вины Табини. Скорее всего, это вдова отменила распоряжения Табини. Бабушке могло не понравиться присутствие человека в ее доме, она могла велеть разместить его где-нибудь под лестницей или в чулане. Банитчи и Чжейго, когда узнают, будут возражать. Бабушка обидится, Табини обидится…

Слуги открыли двери — и за ними оказался ковер, просторная гостиная, а мебель… Боже, позолота, каждая поверхность — резная, а ковры — Брен внезапно сообразил, что ковры отнюдь не фабричного производства. Мягкий желтоватый свет шел из большого стрельчатого окна со множеством мелких прямоугольных стекол, окаймленных другими, янтарно-желтыми и голубыми стеклами, — великолепная рама для серой, обрызганной дождем пустоты.

— Это — приемная комната пайдхи, — сказал Майги, а Джинана тем временем открыл другую, расположенную сбоку дверь и пригласил его в столь же богато украшенную комнату с пылающим камином — запретный источник тепла, взял на заметку какой-то дальний участок его мозга; но внимание уже обратилось к другим деталям: к оружию, звериным шкурам и головам на стенах, к резной деревянной мебели, старинному ковру с бесконечно повторяющимися медальонами бачжи-начжи; окна — такие же, как в первой комнате, правда, чуть меньше по размеру, но не менее изукрашенные.

— Это ваша личная гостиная, — сказал Майги, затем распахнул двери в боковую комнату без окон, украшенную в том же стиле, с длинным, от стены до стены, столом полированного дерева. — Столовая, — сказал Майги и вошел внутрь, чтобы показать сонетку — цепочку колокольчика, который будет призывать слуг. — Точно как в гостиной, — сказал Майги и отвел Брена обратно, чтобы убедиться, что он увидел.

Брен глубоко вздохнул. Повсюду были каменные стены, натертые деревянные полы, и приглушенный свет, и позолота… Это начинало превращаться в экскурсию по музею: Майги и Джинана показывали на какую-нибудь совершенно рекордную звериную голову, обращали внимание на разные виды животных, три из которых, как они признались, уже полностью вымерли, и рассказывали о некоторых украшениях, имеющих историческую ценность.

— Вот это подарено властителем провинции Дейнали к бракосочетанию наследника айчжи четвертой династии с наследницей Дейнали, которое, однако, так и не состоялось ввиду смерти наследника айчжи, упавшего с садовой дорожки…

«Какой именно садовой дорожки?» — подумал Брен и твердо решил, что при сложившихся обстоятельствах ему лучше избегать рокового места.

Это действует на нервы мания преследования, вызванная бегством сюда. Да, не иначе.

А может, это стеклянные глаза мертвых животных, которые смотрят на него беспомощно и немо.

Майги открыл еще одну дверь — в спальню, намного, намного большую, чем должна быть нормальная спальня, с каким-то сооружением на возвышении — Брен предположил, что это все же кровать, а не катафалк, — украшенным шпилями, поддерживающими балдахин, занавеси которого почти полностью скрывали это ложе, заваленное звериными шкурами и стоящее на каменном пьедестале. Майги показал ему очередную сонетку и торопливо повел — о Господи! — в следующий коридор.

Брен покорно пошел следом, начиная чувствовать, что все это дело с устройством пайдхи понемногу выходит за рамки разумного. Просто смех. Майги открыл боковую дверь в комнату с дыркой в каменном полу, с серебряным тазом и стопкой холщовых полотенец.

— Удобства, — иносказательно объяснил Майги. — Пожалуйста, пользуйтесь полотенцами. Бумага забивает канализацию.

Брен подозревал, что его негодование слишком явно. Майги ковшиком зачерпнул воды из полированного серебряного котла (ковшик был украшен рельефом) и слил в дырку.

— Фактически, — сказал Джинана, — тут действует система с проточной водой. Ее установил айчжи Падиги в 4879 году. А ковшик остался, для полотенец, конечно.

Это благородно, это элегантно, это… ужасно — вот что чувствовал Брен. Атеви — не животные. И я тоже. Этим пользоваться невозможно. Должно же тут быть какое-то другое место, может, где-то внизу; надо разузнать и ходить туда, хоть и далеко окажется.

Джинана открыл двойную дверь за «удобствами», которая вела в ванную комнату с огромной каменной ванной и проложенными прямо по полу трубами.

— Смотрите себе под ноги, пайдхи, — сказал Джинана.

Очевидно, водопровод здесь тоже был позднейшим нововведением, а количество воды, расходуемой на одно купание, должно быть, просто чудовищно.

— Ваши собственные слуги будут разжигать огонь для вас каждый вечер, сообщил Джинана и продемонстрировал, что здесь есть водопровод, а Брен тем временем переваривал оброненное между делом известие, что Алгини и Тано не пропали, что его багаж еще может появиться и он все-таки не будет тут один с Майги и Джинаной.

Тем временем Майги открыл нагреватель, который был смонтирован на каменной стене и снабжен двумя спускающимися сверху трубами, проложенными по стене: большая, должно быть, служила для подвода к нагревателю холодной воды (а труба для горячей воды выходила книзу и тянулась к ванне); но Брена озадачила вторая труба, потоньше — пока он не понял, что маленький голубой огонек в топке нагревателя, по-видимому, питается от этой меньшей трубы. Газообразный метан! Так и жди взрыва. Или асфиксии, если маленький огонек погаснет и позволит газу накопиться в ванной.

«Боже мой!» — думал он, терзаясь этими бесчисленными нарушениями правил безопасности, часть из которых определенно таила смертельную угрозу, пока шагал вслед за двумя слугами обратно через «удобства» в коридор.

И Табини отправил меня сюда, как в безопасное место? Теперь, когда стало понятно, что из себя представляют некоторые из этих трубопроводов и электрических линий, он внимательно изучал прочие более поздние добавления на каменных стенах: отдельные трубы, как он сейчас понимал, подводили метан — через жилые помещения и все остальные, а кабели представляли собой старинную электропроводку, потенциальный источник искр.

Но здание еще стоит. Провода очень старые. Трубы тоже. По-видимому, персонал был очень аккуратен и осторожен… до сего времени.

— Мы, конечно, к вашим услугам, — говорил Майги на ходу. — Ваш собственный персонал должен вскоре прибыть. Они будут размещены в помещениях для слуг, как и мы. Один звонок — это к ним, по личным делам; два — это нам: принести пищу, навести порядок в удобствах. Мы обслуживаем сам Мальгури и, конечно, распространяем его гостеприимство на все особые требования, которые могут возникнуть у пайдхи.

Джинана привел их обратно в гостиную — тоже целая экспедиция — и, взяв со стола небольшую книжечку в кожаном переплете, протянул Брену вместе с пером.

— Пожалуйста, включите свое имя в список наших выдающихся гостей, попросил он, а когда Брен приготовился писать, добавил: — Для нас будет еще большей честью, нади, если вы запишетесь на своем языке. Такого у нас еще никогда не было.

— Благодарю вас, — отозвался Брен, действительно тронутый проявлением искреннего гостеприимства в этом мавзолее, и по всей форме записался сначала по-атевийски, а потом, куда менее уверенным почерком (ирония жизни!) — на мосфейском языке.

Из коридора донесся топот ног. Он поднял глаза.

— Несомненно, это ваши слуги, — сказал Майги.

Через секунду в наружных дверях показался Тано с двумя большими коробками и, едва не опрокинув старинный столик, двинулся через приемную комнату.

— Нанд' пайдхи, — сказал Тано, тяжело переводя дыхание. Он был весь мокрый, как и коробки.

Джинана поторопился провести Тано в спальню — чтобы уберечь мебель, подумал Брен; и еще он понадеялся, что в этих коробках его одежда, особенно свитеры и пальто потеплее.

— Не желает ли пайдхи чаю? — спросил Майги.

Тут снова хлопнула наружная дверь, возвещая, что прибыл еще кто-то, скорее всего Алгини. От сквозняка затрепетал огонь в камине, и сразу же, подтверждая догадку Брена, через гостиную прошел Алгини, тоже весь мокрый, и исхитрился поклониться на ходу, несмотря на две большие коробки в руках.

«Все мое имущество, — подумал Брен, припомнив штабель коробок, который они загрузили в поезд. — Господи, сколько же времени они собираются продержать меня здесь?»

— Чай… — повторил он рассеянно. — Да.

Ему было холодно, несмотря на огонь в камине, — ведь всего несколько часов назад он находился намного южнее, в более теплом морском климате, а потом перенес выматывающую поездку по нелегкой дороге. Горячий чай будет очень кстати — и тут Брену пришло в голову, что за всей этой суматохой он не позавтракал и не пообедал, если не считать нескольких вафель в самолете.

— Как вы думаете, не найдется ли здесь пирога с сыром?

Обычно это вполне безопасное блюдо, независимо от сезона.

— Конечно, нади. Хотя я должен напомнить пайдхи, что до ужина всего час…

Разные часовые пояса, сообразил Брен. Он никогда не уезжал настолько далеко от Мосфейры, чтобы оказаться в другом поясе. Значит, тут не только другой климат, тут и время должно быть часа на два впереди. Он не знал, с одной стороны, как отреагирует его желудок на это неожиданное известие, с другой — сумеет ли продержаться этот час до ужина, раз уж вспомнил о еде.

Раскатился гром — вслед за вспышкой молнии, которая выбелила окна.

— Тогда не надо пирога, — сказал Брен и решил, что здесь жизнь вправе идти более медлительным шагом; неспешный, на деревенский лад ужин может его отвлечь и развлечь. — Просто чай, пожалуйста.

Но, услышав, как очередной свирепый шквал сыпанул дождем по стеклам, он подумал: «Господи, можно понять, откуда тут взялось озеро».

* * *

Через некоторое время после чая подоспел и ужин, элегантно сервированный в столовой. Местная кухня оказалась определенно в деревенском стиле, даже точнее — в стиле охотничьего домика, и он никак не мог пожаловаться на меню — сезонная дичь, слава Богу, здесь, в горах, оказалась другой.

Но это был скучный ужин — он сидел в одиночестве за длинным и тихим столом, на самом крайнем месте, откуда мог поглядывать в окно гостиной; поначалу он думал, это будет приятно, но комнаты находились высоко, на втором этаже, и видеть было нечего, кроме угрюмого серого неба, которое постепенно темнело — близились сумерки. Тано и Алгини ели у себя в комнатах, Майги и Джинана подавали ему, а он не успел настолько познакомиться ни с одной парой слуг, ни с другой, чтобы завести беседу. Все попытки упирались в глухую стену. Да, нанд' пайдхи, благодарю вас, нанд' пайдхи, повар будет рад это слышать, нанд' пайдхи…

Однако в конце концов, уже во время второго супа, после блюда из дичи, пришла Чжейго, оперлась локтями на спинку стула — самого близкого к нему из десяти, но по другую сторону стола — и завела ленивый разговор: как ему нравится обстановка, как ему нравится персонал?

— Чудесно, — сказал он. — Хоть я не видел здесь телефона. Даже телефонных проводов. Найдется тут переносной аппарат, который я мог бы одолжить на время?

— По-моему, есть телефон в отделении службы безопасности. Но на дворе дождь.

Все еще дождь.

— Вы хотите сказать, что отделение службы безопасности находится снаружи, где-то в другом месте?..

— Боюсь, что да. А кроме того, я не думаю, что звонить отсюда разумно, нади Брен.

— Почему? — Вопрос прозвучал сердито против его воли.

Чжейго немедленно оторвала локти от спинки стула и выпрямилась.

— Извините меня, нади, — проговорил Брен более мирным тоном. — Но мне необходимо иметь регулярную связь с моим управлением. Мне срочно необходима моя почта. Надеюсь, она будет попадать сюда, несмотря на трудную дорогу.

Чжейго испустила вздох и снова оперлась локтями на спинку стула.

— Нади Брен, — терпеливо начала она, — хоть я и не думаю, что мы, убрав вас из столицы, сумели обмануть кого-то, вряд ли разумно вам звонить отсюда. Они будут ожидать какого-то обманного хода. Вот пусть и думают, что наш полет в Мальгури был именно таким ходом.

— Выходит, вы что-то знаете о них.

— Нет. Вовсе нет.

Брен устал, да еще, пока ехали сюда, натерпелся таких страхов, которые выгнали из него всю сдержанность и самообладание, и плевать, что атеви так любят все свои политесы и показную вежливость, — он чувствовал, как на протяжении этих двух дней ситуация все больше и больше уходит у него из рук. Он хотел ясности хоть в чем-нибудь. Он был готов начисто потерять терпение.

Тем не менее он сказал миролюбивым тоном:

— Я знаю, вы делаете все, что можете. Вероятно, вы охотнее находились бы сейчас в каком-нибудь другом месте.

У Чжейго сдвинулись брови:

— Разве я создала у вас такое впечатление?

«Помоги Господи», — подумал он.

— Нет, конечно нет. Но, полагаю, у вас есть и другие обязанности, а не только я.

— Нет.

Была у Чжейго привычка вот так обрубить разговор — как только спросишь о чем-нибудь важном, о том, что тебе действительно хочется знать. Он глотнул ложку супа, надеясь, что Чжейго найдет тему для разговора.

Не нашла. Опирается на спинку стула, явно отдыхает.

Он зачерпнул вторую ложку супа, потом третью, а Чжейго все еще стояла, облокотившись на стул и, судя по виду, была вполне довольна, что следит за ним, или охраняет его — или еще чем-то, Бог ее знает. Снаружи по-прежнему гремело.

— Вы собираетесь остаться в Мальгури? — спросил он.

— Весьма вероятно.

— Вы думаете, тот, кто вломился ко мне в комнату, доберется и сюда тоже?

— Маловероятно.

Вот так и шел разговор — слово, два, но уж никак не больше; всегда у нее одно и тоже, как только начнешь задавать вопросы.

— Когда, по-вашему, кончится дождь? — спросил он наконец, лишь бы заставить Чжейго поддерживать беседу дольше, чем три такта.

— Завтра, — сказала она. И замолчала.

— Чжейго, вы благожелательно относитесь ко мне? Или я чем-то заслужил ваше нерасположение?

— Конечно нет, нади Брен.

— Я сделал Табини что-то такое, что он решил меня отправить подальше?

— Нет, насколько я знаю.

— Мне будут пересылать почту?

— Банитчи спрашивал об этом. Требуется разрешение.

— Чье?

— Мы этим занимаемся.

Над крепостью прокатился гром. Брен доел ужин, изредка перемежаемый его вопросами и ответами Чжейго, выпил бокал-другой (Чжейго отказалась поддержать компанию). Ему даже захотелось, чтобы она — раз уже Банитчи говорит, что она находит его хоть в какой-то степени привлекательным, осталась у него в гостиной и хотя бы немного полюбезничала с ним, пусть в самой вежливой форме, — если понимать под этим, что она по собственной инициативе скажет четыре фразы подряд. Просто очень хотелось поговорить с кем-нибудь.

Но Чжейго удалилась, насквозь деловая и с виду весьма озабоченная. Слуги молча убрали со стола.

Он прикинул, чем бы заняться, подумал, не восстановить ли свои привычки, например, регулярно смотреть вечерние новости… хотя тут же сообразил, что телевизора нигде не видел.

Не стал расспрашивать слуг. Пошел раскрывать подряд шкафы и серванты, в конце концов обошел полностью свои апартаменты — только теперь не искал ничего серьезнее, чем электрическая розетка.

Ни одной. Ни намека на какое-нибудь приспособление для телевизора или телефона.

Или для перезарядки аккумуляторов компьютера.

Он подумал было позвонить в колокольчик, поднять слуг и потребовать хотя бы шнур-удлинитель, чтобы иметь возможность поработать на почти разряженном компьютере, пусть протянут шнур из кухни или через переходник (ну должен же найтись обыкновенный переходник в каком-нибудь электромагазине даже в этом Богом забытом захолустье!), чтобы можно было запитаться от осветительной сети.

Но Банитчи не показывался на глаза с того момента, как они расстались внизу, Чжейго уже отказала в просьбе насчет телефона — короче, он погулял туда-сюда по коврам, скрывающим деревянные полы, исследовал маленькую библиотеку, надеясь найти себе занятие, и в конце концов отправился спать в премерзком настроении — залез в кровать под балдахином, под шкуры убитых животных, и тут обнаружил, что, во-первых, у изголовья нет лампы для чтения, во-вторых, все лампы выключаются одним выключателем у двери; и, наконец, в-третьих, что какой-то мертвый зверь со злобной мордой пялится прямо на него с противоположной стены.

«Но это же не я! — сказал он зверю мысленно. — Моей вины тут нет. Я, наверное, на свет еще не родился, когда ты умер.

Существа моей породы, наверное, тогда еще не покинули свой родной мир.

Нет тут моей вины, зверь. Оба мы тут с тобой влипли».

IV

Утро засветилось сквозь залитое дождем стекло, но завтрак не появился автоматически. Брен потянул за цепочку звонка, сообщил свои пожелания Майги, который, в отличие от завтрака, появился незамедлительно, и велел Джинане разжечь нагреватель, чтобы можно было искупаться после еды.

Затем всплыл вопрос с «удобствами»; и, столкнувшись лицом к лицу с необходимостью еще до завтрака трусить вниз в поисках современного туалета, Брен предпочел не выставлять напоказ свою личную нужду; лучше воспользоваться тем, что, по-видимому, работает, пусть на свой лад, не требует смущенных расспросов и позволяет не создать впечатления (дипломатическим языком говоря), что ты презираешь это (признаем с некоторым усилием) элегантное, историческое гостеприимство. Он справился. И решил, что, раз нет другого выхода, сумеет привыкнуть.

Работа пайдхи, подумал он, состоит в том, чтобы приспосабливаться. Как угодно.

Завтрак, о Боже, состоял из четырех блюд. Мысленным взором Брен уже видел, как его талия становится вдвое шире, и потому на ленч заказал просто вареную рыбу и фрукты, после чего выгнал слуг и неспешно принял ванну, потакая собственной лени. Жизнь в Мальгури вынуждала — по необходимости заранее планировать все наперед, тут нельзя просто повернуть кран. Но все-таки вода была горячая.

Он не вызывал Тано и Алгини ни во время купания, ни для одевания — уж очень они были неразговорчивы («Да, нади», «Нет, нади»). Он не видел нужды одеваться как-то особо: никакого обычного списка встреч на день, и пойти некуда до самого обеда — по крайней мере, так сообщили ему Банитчи и Чжейго.

А потому он завернулся поплотнее в халат и застыл перед окном кабинета, глядя на бесконечную серость, единственными красками в которой были янтарь и голубизна окаймляющих стекол. Озеро — серебристо-серое, окруженное темно-серыми обрывистыми берегами, окутанное туманом. Небо, молочно-серое, предвещало новый дождь. Последние редкие капли вчерашнего еще хрустально сверкали на стекле.

Экзотика. Да, это уж никак не Шечидан, черта с два. Это не Мосфейра, ничего здесь человеческого и, насколько можно судить, здесь ничуть не безопаснее, чем при дворе Табини, только меньше удобств. Даже розетки для компьютера не найдешь.

Может быть, убийца не пожелает тратиться на авиабилет ради меня.

Может быть, здешняя скука прогонит мерзавца обратно в более веселые края.

Может быть, через неделю этой великолепной роскоши я и сам кинусь на железнодорожную станцию, хоть пешком, хоть на попутных, и буду удирать отсюда вместе с убийцей.

Фантазии, все — фантазии.

Он снял с полки книгу записи гостей — хоть чем-то занять голову вернулся к окну, где светлее, и принялся листать, вчитываясь в имена (начало, как во всех книгах атеви, было у правой обложки, а не у левой); он начинал понимать, что держит в руках древнейшую вещь, уводящую в прошлое на добрых семьсот лет, если не больше; большинство временных жильцов этих комнат были айчжиин или родственники и свойственники айчжиин, имена некоторых остались в истории — вроде Пагйони или Дагина, который подписал с Мосфейрой «Договор о контролируемом освоении ресурсов», — практичный, осторожный, прожженный тип, он, слава Богу, сумел столкнуть лбами и убрать с дороги некоторые чрезвычайно опасные, грозящие войной препятствия способами, недоступными для землян.

Да, производит впечатление. Он раскрыл книжку сзади, так читают атеви — справа налево и сверху вниз — и обнаружил дату закладки первой крепости на этом месте; как и говорил водитель фургончика, она уходила в неимоверную древность — две тысячи лет назад. Сложили крепость из местного камня, и должна была она охранять водные ресурсы Майдинги, столь ценные для плодородных долин, и препятствовать постоянным набегам горных племен на деревни равнин. Вторая крепость, размерами побольше — насколько можно понять, включающая вот эти самые стены, — датировалась шестьдесят первым столетием.

Он листал страницы, пробираясь между изменениями и дополнениями, наткнулся среди прочего на расписание проводимых раз в месяц экскурсий, которые, правда, ограничиваются нижним этажом («Мы просим наших гостей не обращать внимания на эти ежемесячные визиты, которые айчжи полагает необходимыми и приличествующими, поскольку Мальгури представляет собой сокровище, принадлежащее народу этой провинции. Если гость пожелает дать группе экскурсантов официальную или неофициальную аудиенцию, просим известить персонал, который будет счастлив устроить все необходимое. Некоторые из гостей именно так и поступали, к удовольствию и гордости посетителей…»).

«Я бы напугал их до полусмерти, — угрюмо подумал Брен. — Дети с визгом кидались бы к мамочкам. Тут ведь никто не видел живого землянина».

Слишком много телевидения, сказал бы Банитчи. Детей в Шечидане приходилось успокаивать относительно Мосфейры, убеждать, что люди не собираются покидать остров и врываться по ночам в их дома, — так говорили доклады. Дети атеви знали о наемных убийцах. Знали о Войне Высадки — из телепередач. И о космической станции, которой этот мир вовсе не хотел обзаводиться. И которая должна была обрушиться на планету и разрушить ее.

Пра-пра-предшественник Брена пытался добиться разрешения на экскурсии землян в отдаленные города. Несколько мэров поддержали эту идею. Один даже умер за нее.

Параноидальные страхи, возможно, все еще очень глубоко держатся в дальних районах, и Брену отнюдь не хотелось сталкиваться с ними, тем более сейчас, в нынешних критических обстоятельствах, когда на его жизнь уже покушались один раз. Держаться тише воды, ниже травы — такую роль назначил ему Табини, отправляя сюда. А он сам, черт побери, так и не знал, что можно сделать умного, раз уж упустил возможность позвонить на Мосфейру.

Если такая возможность у него вообще была.

Пилоты-земляне, посменно с атевийскими экипажами, доставляют по воздуху грузы с Мосфейры в Шечидан и еще несколько прибрежных городов — и обратно… Вот и вся свобода, оставшаяся теперь у людей, — а предки их летали между звездами, которых сегодня никто и не помнит.

И пайдхи теперь, скорее всего, будет арестован, если отправится в городок за удлинительным шнуром. Его появление может вызвать бунты, экономическую панику, слухи о падающей космической станции и лучах смерти.

Правду сказать, все это угнетает. А ты-то думал, что у вас с Табини хорошее взаимопонимание, думал — по вечной человеческой манере искать рядом родственную душу, — что Табини тебе почти друг… насколько вообще любой атева способен быть другом.

Что-то пошло чертовски неладно. Настолько неладно, во всяком случае, что Табини не смог с тобой поделиться — или довериться. Вот к этому все и сводится — хоть по официальной линии, хоть по личной…

Брен положил книжечку обратно на полку и принялся мерить шагами свои апартаменты — не потому, что решил походить, а просто вдруг обнаружил, что вышагивает взад-вперед, взад-вперед, до спальни и обратно, и наружу, в гостиную — отсюда было видно озеро, облака наконец пропустили одинокий солнечный луч. Он заиграл на воде сверкающим серебром.

Красивое озеро. Наверное, великолепно смотрится, когда оно не такое серое.

Даже настроение могло бы подняться, если бы завтрак не лежал в желудке свинцовой тяжестью.

Будь я проклят, если и дальше стану все терпеть. Ну да, работа пайдхи этого может потребовать. Работа пайдхи может потребовать, чтобы ты сидел тихо и вычислял, как сохранить мир, и, возможно, ты с этим не так хорошо справился, когда вздумал палить из огнестрельного оружия во дворце айчжи. Но…

Э-э, а ты даже не посмотрел, где пистолет. Не вспомнил даже о нем. Все вещи запаковывали и распаковывали Тано, Алгини и Чжейго…

Он помчался обратно в спальню, опустился на колени и пошарил под матрасом.

Пальцы наткнулись на твердый металл. Два твердых металлических предмета — пистолет и запасная обойма с патронами.

Он вытащил то и другое и уселся на пол прямо как был, в халате. В руках — пистолет, в голове — внезапный страх, что кто-то войдет. Торопливо сунул пистолет и магазин обратно на место, снова сел на пол и задумался — к чему это все?

А к чему же еще — пайдхи, так сказать, положили на лед. Для сохранности. И вооружили. И охраняют. И охранники ни скажут ему ни словечка.

«Будь оно все проклято!» — подумал он.

Он поднялся с пола во внезапном приступе решимости, намереваясь нажать на все педали, насколько допустит предоставленная ему свобода, и выяснить, где именно лежат границы этой свободы (пусть самые туманные). Подошел к гардеробу, вытащил пару приличных брюк, свитер — подчеркнуто человеческий, по которому никакой атева не сможет оценить его общественный статус, — и, наконец, хорошие коричневые охотничьи сапоги, они будут вполне в стиле этого деревенского дома.

И любимое повседневное пальто, кожаное.

Затем он вышел через внушительные передние двери своих апартаментов и легким, непринужденным прогулочным шагом двинулся по коридору, потом вниз по лестнице на главный этаж с каменными полами, отнюдь не пытаясь скрываться, по нижнему коридору в большой центральный зал, где в камине расточительно пылал огонь, где свет давали только свечи, а массивные выходные двери были закрыты.

Он прошелся по залу, лениво разглядывая старинные вещицы, разные предметы на столах, которые могли иметь какое-то назначение, а могли быть и чисто декоративными — Брен не знал. Он не знал названий множества предметов на стенах, особенно смертоносных устройств. Он не мог распознать некоторые, самые диковинные, головы и шкуры — и решил выяснить при случае, что это за виды, в каком они состоянии в природе, — и включить их в информационные банки Мосфейры, с иллюстрациями, если найдет подходящую книгу…

…и копировальную машину…

…или розетку для компьютера.

От последней мысли его раздражение перескочило на другой уровень. Он подумал, что надо бы попробовать наружные двери и проверить, заперты они или нет, выйти во двор (если не заперты) — хотя бы рассмотреть вблизи пушку, а может, и дальше двинуть — через ворота и на дорогу.

Но потом он решил, что нельзя подвергать таким серьезным испытаниям доброе расположение Банитчи; вероятно также — а это еще серьезнее — что на такой прогулке можно столкнуться с тщательно организованной им системой безопасности… которая поймает тебя самого вместо убийцы.

Короче, он ограничился прогулкой по незнакомой еще части дома — по разукрашенному коридору, потом по коридору попроще, мимо дверей, которых он не решился открыть. Если убийцы сумеют пробраться сюда в поисках пайдхи, особенно в темноте, то лучше иметь в голове схему расположения холлов, коридоров, комнат и лестниц, которые могут оказаться для него маршрутом бегства.

Он нашел кухню. И кладовые.

И отходящий под прямым углом еще один коридор, который предложил его вниманию окошки-амбразуры с видом на горы. Он свернул туда, рассудив, что идет вдоль наружной стены здания, проследовал по длинному проходу до самого конца и оказался перед выбором: отсюда расходились следующие два коридора, один влево, другой вправо.

Левый ведет, должно быть, в другое крыло здания, решил он; разглядев в той стороне двустворчатые двери, причем закрытые, ощутил вдруг внезапный холодок в спине при мысли о чьих-то личных апартаментах с пресловутыми проволоками и системами сигнализации.

Вот тут он и решил, что если уж наткнулся на чье-то личное жилье, где охранные устройства могут оказаться более современными, чем освещение, то куда более разумно выбрать другое направление, обратно в переднюю часть здания, окружающего квадратом передний холл и вестибюль.

Коридор, по которому он сейчас шагал, шел именно в ту сторону, примерно на нужном расстоянии от развилки и, чувствовал он с нарастающей уверенностью, должен закончиться там же, где другой коридор, выходящий к уже знакомой лестнице на второй этаж. Он прошел еще один боковой коридор, еще одну развилку, где пришлось выбирать путь налево, направо или прямо, и действительно вышел в конце концов к сводчатому входу в большой холл перед главными дверьми, тот самый, где горел камин.

«Курс проложен прилично», — похвалил он себя и двинулся к очагу, от которого начинал свое исследование задней части здания.

— Ну-ну, — сказал кто-то прямо у него за спиной.

А он думал, что у огня никого нет. Брен повернулся в тревоге — и увидел ссохшуюся маленькую атеву, с серебром в черных волосах; она сидела в одном из кожаных кресел с высокой спинкой… крохотная женщина — по атевийским меркам.

— Ну? — нетерпеливо сказала она и захлопнула книгу. — Вы — Брен. Так?

— А вы… — Он мучительно сражался с титулами и политическими соображениями — когда разговариваешь лично с атевийскими владыками, титулование другое. — Высокочтимая вдовствующая айчжи.

— Высокочтимая, как же. Скажите это хасдраваду. — Она поманила его тонкой морщинистой рукой. — Идите-ка сюда.

Он подчинился не задумываясь, автоматически. В Илисиди ощущалась властность. Она указала пальцем место перед собой, Брен подошел туда и остановился, а она оглядела его с головы до ног. Эти палево-желтые глаза были, похоже, семейной чертой, их взгляд заставлял человека припомнить все, что он сделал за последние тридцать часов.

— Тщедушное существо, — сказала наконец она.

Со вдовой не пререкаются. Это было хорошо известно.

— Для моего биологического вида — нет, нанд' вдова.

— Машины, чтобы открывать двери. Машины, чтобы подниматься на второй этаж. Маленькие чудеса.

— Машины, чтобы летать. Машины, чтобы летать среди звезд.

Возможно, она чем-то напомнила ему Табини. Он внезапно переступил общепринятую грань вежливости между незнакомцами. Он забыл о титулах и почтительности и ввязался в спор с ней. И дороги назад не видел. Табини не признавал отступления, отступивший перед ним не заслуживал уважения. Наверняка Илисиди точно такая же, он понял это в ту секунду, когда заметил стиснутые челюсти и огоньки в глазах — таких же глазах, как у Табини.

— И вы позволяете нам взять то, что подходит для нас, отсталых.

Ну что ж, на прямые слова — прямой отпор. Он поклонился.

— Я помню, что вы выиграли войну, нанд' вдова.

— Мы выиграли?

Эти бледные желтые глаза были быстры, морщинки вокруг рта говорили о решительности. Она стреляла в него. Он стрелял в ответ.

— Табини-айчжи тоже говорит, что это спорный вопрос. Мы с ним спорим.

— Сядьте!

Уже какой-то прогресс. Он поклонился, придвинул удобную скамеечку для ног, чтобы не возиться с тяжеленным креслом, — вряд ли, подумал он, мое пыхтенье продвинет вперед отношения с этой старой дамой.

— Я умираю, — отрывисто бросила Илисиди. — Вам это известно?

— Все умирают, нанд' вдова. Мне это известно.

Желтые глаза все еще не отпускали его, жестокие и холодные, уголки рта вдовствующей айчжи опустились.

— Наглый щенок.

— Почтительный, нанд' вдова, к тем, кто сумел долго прожить.

Кожа у глаз старухи собралась морщинками. Подбородок пошел кверху, упрямый и квадратный.

— Дешевая философия.

— Но не для ваших врагов, нанд' вдова.

— Кстати, как здоровье моего внука?

Ей почти удалось шокировать Брена. Почти.

— Вполне хорошо, как он того и заслуживает, нанд' вдова.

— И насколько же хорошего здоровья он заслуживает?

Она схватила узловатой рукой трость, стоящую рядом с креслом, и ударила в пол — раз, другой, третий.

— Черт вас побери! — закричала она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Где чай?!

Беседа, само собой разумеется, кончилась. Он был рад узнать, что это слуги, оказывается, покусились на ее доброе настроение.

— Простите, что побеспокоил вас, — начал он, поднимаясь.

Трость барабанила в пол. Старуха повернула к нему свирепую физиономию.

— Сидеть!

— Я прошу прощения высокочтимой вдовы. Я…

«Я опаздываю на неотложное свидание», — хотел он сказать, но не сказал. Почему-то на этом месте ложь была невозможна.

Бам-м! — гремела трость. Бам-м!

— Лежебоки проклятые! Сенеди! Чай!

«Она в своем уме?» — спросил себя Брен. Сел. Он не знал, что еще может сделать — и сел. Он не был даже уверен, есть ли тут вообще слуги и входил ли вообще чай в уравнение, пока ей не стукнуло в голову, но предположил, что личная прислуга вдовствующей айчжи знает, что с ней делать.

Старые сотрудники, сказала Чжейго. Опасные, намекнул Банитчи.

Бам-м! Бам-м!

— Сенеди! Ты меня слышишь?

Может, этот Сенеди двадцать лет как мертв. Брен застыл на скамеечке, обхватив руками колени, как ребенок, он был готов прикрыть голову и плечи, если каприз Илисиди повернет трость против него.

Но, к его облегчению, кто-то действительно появился — слуга-атева, которого он с первого взгляда принял за Банитчи, но это явно не был Банитчи, как показал второй взгляд. Та же самая черная униформа — но лицо изборождено годами, а волосы обильно исчерчены сединой.

— Две чашки, — рявкнула Илисиди.

— Не составит труда, нанд' вдова, — сказал слуга.

Сенеди, предположил Брен. Но ему вовсе не хотелось чаю, он уже поглотил свой завтрак, все четыре блюда. Ему не терпелось избавиться от общества Илисиди и от ее враждебных вопросов, пока он не успел сказать или сделать что-нибудь совсем наглое и тем породить дополнительные сложности для Банитчи, хоть его тут и нет.

Или для Табини.

Если бабушка Табини действительно умирает, как она заявила, то наверняка у нее нет причин терпимо относиться к этому миру, который, по ясно выраженному Илисиди мнению, поступил неразумно, обходясь без нее. Вполне возможно, что это опасная и озлобленная женщина.

С лишней чашкой чая действительно не возникло трудностей, чайный сервиз как правило содержит шесть чашек, и Сенеди сунул одну полную чашку в руки вдове, а вторую предложил Брену. Ясное дело, придется ее выпить — на мгновение он услышал слова, которые разумные взрослые атеви говорят каждому ребенку, едва начавшему ходить: не разговаривай с чужими, не бери у них ничего, не трогай…

Илисиди деликатно отпила глоток, и ее непримиримый взгляд уперся в Брена. Забавляется, ясно как день. Может, думает, какой ты, парень, дурак, что не отставил чашку сразу и не побежал к Банитчи за советом, или потому дурак, что опрометчиво зашел в разговоре слишком далеко, споря с женщиной, которую боится немало атеви — и отнюдь не потому, что она безумна.

Он поднес чашку к губам. Другого выхода не было — разве что постыдное, унизительное бегство, а такого пайдхи никогда себе не позволял. Отпил — и посмотрел прямо в глаза Илисиди, а когда не обнаружил в этом чае ничего странного, отхлебнул еще глоток.

Пока Илисиди пила, сетка морщин у нее вокруг глаз стягивалась гуще. Он не видел ее губ — рука с чашкой заслоняла — а когда старуха опустила чашку, морщины словно растаяли, оставив лишь неразгаданную карту ее лет и намерений, лабиринт тонких линий в озаренной огнем блестящей черноте ее кожи.

— Так каким же порокам предается пайдхи в свободное время? Азартные игры? Секс со служанками?

— Пайдхи обязан быть осмотрительным.

— И целомудренным?

Это был невежливый вопрос. Но она, похоже, и не собиралась изображать вежливость.

— До Мосфейры не так трудно долететь, нанд' вдова. Когда у меня есть время съездить домой, я уезжаю. Последний раз… — Он чувствовал, что его не вызывали на легкий разговор. Но лучше говорить самому, чем терпеть допрос Илисиди. — Последний раз я ездил домой двадцать восьмого мадара.

— Так, значит. — Еще глоток чая. Щелчок пальцами, длинными и тонкими. — И наверняка предавались там извращениям.

— Я ездил навестить мать и брата.

— А ваш отец?

Очередной нелегкий вопрос.

— Он живет отдельно.

— На острове?

— Вдовствующая айчжи могла слышать, что у нас нет обычая кровной мести. Только закон.

— У вас рыбья кровь.

— История говорит, что в давние времена у нас тоже существовала кровная месть.

— Ага. И это, значит, еще один обычай, который ваша великая мудрость сочла неразумным?

Ему казалось, что он чувствует самую сердцевину ее негодования. Он не был уверен. Но ему приходилось ступать на это минное поле прежде территория была знакомая, и он посмотрел вдове прямо в глаза.

— Работа пайдхи — давать советы. Но если айчжи отвергает наши советы…

— То вы дожидаетесь другого айчжи и другого пайдхи, — закончила она за него. — И уверены, что своего добьетесь.

Никто прежде не говорил ему этого так грубо, в лоб. Он все гадал, понимают ли атеви, хотя сам думал, что понимают.

— Обстоятельства меняются, нанд' вдова.

— Ваш чай остынет.

Он выпил еще глоток. Чай и правда был холоден — в этих маленьких чашках он остывал быстро. Интересно, знает ли она, что привело его в Мальгури. Раньше она представлялась ему старухой, оторванной от мира, но теперь он подумал, что не так уж она оторвана… Он допил чашку до дна.

Илисиди допила свою — и бросила в огонь. Фарфор разлетелся осколками. Брен подскочил — эта вспышка ярости ошарашила его, он снова подумал, уж не безумна ли старуха.

— Никогда мне этот сервиз не был по вкусу, — заявила Илисиди.

Он немедленно ощутил внутренний толчок — отправить свою чашку следом. Если бы так сказал Табини, это значило бы, что Табини испытывает его, и он точно швырнул бы чашку в камин. Но эту женщину он не знает. И помнить это надо твердо и постоянно. Брен поднялся и отдал свою чашку Сенеди, который ожидал с подносом.

Сенеди швырнул в камин весь сервиз. Чай зашипел на углях. Куски фарфора полетели во все стороны.

Брен поклонился, словно получил комплимент. Он видел перед собой старую женщину, умирающую, которая сидела среди бесценных древностей и уничтожала то, что не соответствовало ее вкусам, ломала древние, не имеющие цены вещи потому лишь, что ей они не нравились. Ему захотелось поскорее удрать, он пробормотал: «Благодарю вдовствующую айчжи за оказанное внимание» и отступил на два шага, но тут — бам-м! — трость грохнула о камень; он остановился и снова повернулся к ней, его сдерживали обычаи атеви — и подозрительная мысль: в каком именно качестве служил ей Сенеди.

Он позабавил вдовствующую айчжи. Она ухмылялась, она смеялась, сотрясаясь всем хрупким телом, опираясь двумя руками на трость.

— Беги! — сказала она. — Беги, нанд' пайдхи! Но где найти безопасность? Ты знаешь?

— Здесь! — выпалил он в ответ. Нельзя отступать перед прямым вызовом если ты не ребенок, если ты не слуга. — В вашей резиденции. Так думает айчжи.

Она больше ничего не сказала, только ухмылялась, смеялась и раскачивалась вперед и назад, опираясь на свою трость. Еще секунда нетерпеливого ожидания — и он решил, что ему позволено уйти, поклонился и пошел прочь, надеясь, что она уже покончила со своими шуточками, и задавая себе вопросы: так в здравом ли уме Илисиди? Знает ли что-то Табини?.. И почему все-таки она разбила сервиз?

Потому что его осквернил землянин?

Или потому что в чае что-то было — а теперь испарилось и улетело в дымоход? У него забурлило в желудке. Он сказал себе, что это самовнушение. Но тут же вспомнил, что есть некоторые сорта чая, которые людям пить нельзя.

Пока он пересекал холл и поднимался по лестнице, пульс все громче стучал у него в висках, и Брен начал думать: может, попытаться вызвать рвоту — но где? Можно ли перетерпеть до собственного туалета… чтобы не расстраивать персонал… чтобы не терять достоинства…

А это уже совсем глупо, если тебя действительно отравили. Да нет, скорее всего сердце колотится чаще и чаще просто от страха. Но, возможно, это все же какой-то стимулятор, мигарда или что-то вроде, который при передозировке может довести человека до больницы, и нужно найти Банитчи или Чжейго и признаться им, что сделал глупость — выпил какую-то дрянь, которая уже разносится с кровью по всему телу…

Пока он добрался до верхнего коридора, по всему телу проступил липкий пот. Может, ничего и не случилось, может, это просто страх и самовнушение, но ему уже не хватало воздуха, а поле зрения начало затягиваться темнотой по краям. Коридор превращался в ночной кошмар, шаги по деревянному полу отдавались зловещим эхом. Он вытянул руку к стене, чтобы не упасть, и рука исчезла в странном темном нигде на краю поля зрения.

«Я попал в беду, большую беду, — думал он. — Надо добраться до двери. Я не имею права свалиться в коридоре. Я не должен показывать, что реагирую так на это зелье… никогда не показывай страха, никогда не показывай неудобства…»

Дверь, пошатываясь из стороны в сторону посреди темного туннеля, постепенно приближалась и увеличивалась. Кое-как он разглядел расплывающуюся ручку, нажал на нее. Дверь отворилась и впустила его в ослепительное сияние от окон, белых, как расплавленный металл.

«Закрыть дверь, — думал он. — Запереть. Я должен лечь. Я могу заснуть на какое-то время. Нельзя спать с незапертой дверью».

Замок защелкнулся. Да, точно защелкнулся. Он повернулся лицом к идущему от окон сиянию, сделал, шатаясь, несколько шагов, но потом обнаружил, что идет не в ту сторону — к свету.

— Нади Брен!

Он резко повернулся, напуганный раскатившимся эхом, напуганный темнотой, которая надвигалась со всех сторон, с краев поля зрения, а теперь вот она уже и в самом центре… Темнота вытянула руки, схватила его, оторвала от пола и завертела так, что не поймешь, где верх, где низ.

Потом все стало белое-белое, пока перед глазами вновь не заполыхала свирепая серость, и он обнаружил, что согнут над каким-то каменным краем и кто-то выкрикивает приказы, которые отдаются болезненным звоном у него в ушах, и стягивает с него свитер через голову.

Потом ему на затылок хлынула вода, холодная вода, хлынула свирепым потоком, от которого мозги в черепе затарахтели. Он невольно втянул ее в себя, словно глоток воздуха, и попытался бороться, чтобы не утонуть, но его руки сжимала железная хватка, а другая — кто это, сколько у него рук?! стискивала сзади его затылок и удерживала в согнутом положении. Если попытаться повернуть голову, точно задохнешься. А если оставаться в этом положении, вниз головой под водопадом, то хотя бы дышать удается в промежутках между спазмами кишок и желудка, который не может выбросить из себя больше, чем в нем есть.

Руку пронзила боль. Кто-то меня пронзил, и я истекаю кровью, а может, рука распухает, а тот, кто держит голову, твердо решил меня утопить… По внутренностям прокатывались волны тошноты, в крови раз за разом поднимались обжигающие приливы, не имеющие никакого отношения к лунам этого мира. Они не люди, эти твари, которые окружили меня и не отпускают, они меня не любят — атеви в лучшем случае хотели бы, чтобы людей вообще не существовало и они никогда не появлялись здесь… да, столько крови было пролито, пока удерживали Мосфейру, и мы были виноваты, но что еще нам оставалось делать?

Он начал мерзнуть. Холод от воды проникал все глубже и глубже в череп, пока темнота не начала отступать и он смог видеть серый камень, и воду в ванне, и ощущать чужие руки у себя на затылке и на запястьях, и чувствовать, что от них больно. И коленям было больно на каменном полу. И руки онемели.

Голова становилась все легче, ее затопляло странное ощущение. «Так что, это я умираю? — думал он. — Это вот так умирают? Банитчи с ума сойдет…»

— Закройте воду, — сказал Банитчи.

И тут Брен вдруг почувствовал, что его переворачивают на спину, швыряют на что-то — к кому-то на колени, кажется, — а потом ощутил, как к замерзшей коже прикасается одеяло, очень приятное, но какое-то тут совершенно неуместное. Зрение возвращалось и уходило снова. Одеяло желтое, подумал он, но не понял, почему это так важно. Он испугался, когда кто-то поднял его как младенца и понес, испугался, что этот… этот атева собирается нести его вниз по лестнице, она ведь была где-то здесь, он запомнил, последнее, что запомнил… Ему совсем не нравилось, что его несут, это же опасно…

Руки разжались и выпустили его. Бросили.

Он закричал. Спина и плечи ударились о матрас, за ними — все остальное.

Потом кто-то грубо перекатил его, перевернул лицом вниз, на шелковый скользкий мех, стащил с него одеяло, сапоги и брюки, а он лежал, парализованный, сознавая все происходящее, но сознавая также ломоту в висках, которая предвещала жуткую головную боль. Среди общего гомона в комнате он различал голос Банитчи — значит, теперь уже все в порядке. Раз Банитчи здесь, все будет нормально. Он сказал, чтобы помочь Банитчи:

— Я пил чай.

Удар по уху взорвался болью.

— Дурак! — сказал Банитчи где-то наверху над ним, рывком перевернул его на спину и накрыл шкурами.

От этого головная боль ничуть не уменьшилась, нарастала с пугающей скоростью и заставляла сердце колотиться быстрее. Он думал об инсульте, аневризме, о неизбежном сердечном приступе. Только ухо, по которому ударил Банитчи, было горячее и наполовину онемело. Банитчи схватил его за руку и уколол иголкой — неприятно, но пустяк по сравнению с наступающей головной болью.

А дальше он мечтал лишь об одном — лежать, утонув в шкурах мертвых животных, и дышать. Он вслушивался в удары собственного сердца, он отсчитывал время от вдоха до вдоха, он обнаружил, что между волнами боли есть провалы, и жил в этих провалах, пока глаза истекали слезами от слепящего дневного света, и ему хотелось быть настолько в здравом уме, чтобы попросить Банитчи задернуть шторы.

— Это не Шечидан! — орал на него Банитчи. — Тут еду не доставляют в пластиковой упаковке!

«Ну знаю, знаю. Я же не такой глупый. Я же помню, где я, хотя не понимаю, при чем тут пластиковая упаковка…»

Головная боль достигла невероятной силы, он решил, что умирает, и захотел, чтобы все уже скорее кончилось…

Но такого не скажешь атеви, они думают совсем не так, как люди, а Банитчи и без того злится, с ума сходит…

Справедливо злится. Уже второй раз на этой неделе Банитчи вынужден спасать его. Он не переставал мучить себя вопросом, действительно ли вдовствующая айчжи пыталась отравить его, и все хотел предупредить Банитчи, что Сенеди — профессиональный убийца, никаких сомнений. Он выглядит точно как Банитчи… Брен не был уверен, что его логика несокрушима, но старался выстроить свои аргументы так, чтобы Банитчи не думал, будто он полный идиот.

— Это сделал Сенеди?

Кажется, он сказал, что да. Но точно не знал. Уж слишком болела голова. Ему просто хотелось лежать тут под теплым мехом, а потом заснуть, и чтобы она не болела, когда он проснется — если проснется… но он боялся дать себе волю, потому что можно никогда уже не проснуться, а он ведь так и не позвонил Диане Хэнкс…

Банитчи прошел на другой конец комнаты и заговорил с кем-то. Брен не был уверен, но подумал, что это Чжейго. Он надеялся, что неприятностей не будет, что это не нападение на них всех. Ему хотелось слышать, что они говорят.

Он закрыл глаза. Слишком больно было от света. Кто-то спросил, в порядке ли он, а он решил, что если бы он не был в порядке, то Банитчи вызвал бы врачей или еще что-то сделал, а потому он кивнул, что в порядке, и соскользнул в темноту, думая, что, может быть, он все же позвонил Диане Хэнкс, а может быть, только думал позвонить Диане Хэнкс. Он не знал точно…

V

Смотреть на свет было больно. Двигаться больно. Не было такого места, чтобы не заболело, стоило только шевельнуться, — а особенно голова, и запах еды совсем не привлекал. Но тут его второй раз тряхнули за плечо, и над ним наклонился Тано, Брен был уверен, что это Тано, хотя глаза видели нечетко и болели от света.

— Вам надо поесть, нанд' пайдхи.

— О Боже…

— Давайте.

Тано принялся безжалостно взбивать подушки под головой и плечами — от этого голова заныла сильнее, и он ощутил недоверие к собственному желудку.

Он лежал спокойно, рассчитывая, что если не будет упираться, это утихомирит его мучителей, и смотрел на Алгини — тот стоял у дверей, ведущих в ванную и помещения для слуг, и разговаривал с Чжейго; они говорили очень тихо, голоса едва доносились, невнятные и искаженные. Вернулся Тано с чашкой бульона и вафлями из белой муки.

— Ешьте, — сказал Тано, а он не хотел. Он хотел сказать Тано, чтобы ушел, но его слуги не слушались, им платил Табини, и Брену приходилось делать то, что они велят.

А кроме того, когда у тебя расстроен желудок и ты не хочешь болеть, надо есть белые вафли — он на мгновение перенесся на Мосфейру, в свою спальню, и рядом оказалась мать… но это Тано держал ему голову, Тано настаивал, чтобы он съел хоть половину, и Брен клевал по крошке, а комната и все в ней клонилось на него, и он все пытался соскользнуть в отдающиеся эхом края мира.

Потом он прикрыл глаза, чтобы дать им отдых, и проснулся от запаха бульона. Он не хотел бульона, но отпил глоток, когда Тано поднес чашку ко рту, — и обжег рот. Вкусом бульон был точно как чай. Он хотел тут же остановиться, но Тано все старался влить в него этот несчастный бульон, настаивал, что так надо, что только так можно вымыть чай из организма. Брен высунул руку наружу, на холод, нашел ручку чашки своими пальцами, позволил Тано подпереть ему голову подушками и стал пить из чашки, не роняя ее, пока его желудок не решил, что больше не стерпит ни капли.

Потом пришлось держать чашку двумя руками — он устал и не в силах был решить, хочет ли спрятать руки обратно под одеяло, чтобы согреться, или тепло от фарфора лучше. Пусть будет, как есть, думал он. Ему не хотелось шевелиться, ничего не хотелось — только лежать и дышать.

Потом подошел Банитчи, отправил Тано и остановился над его кроватью, сложив руки.

— Как вы себя чувствуете, нанд' пайдхи?

— Как дурак, — пробормотал он.

Он помнил, если то была не галлюцинация, вдовствующую айчжи, помнил чайник, разбитый в камине. И мужчину, точную копию Банитчи.

Того самого, который сейчас стоял в дверях.

У него прыгнуло сердце.

Сенеди увидел, что Брен смотрит на него, вошел внутрь и остановился по другую сторону кровати.

— Я хочу попросить прощения, — заговорил Сенеди. — В профессиональном смысле, нанд' пайдхи. Мне следовало знать о чае.

— Это мне следовало знать. Что ж, теперь я уже буду знать.

Во рту все еще ощущался вкус чая. Голова начинала болеть, стоило моргнуть. Он расстроился, что Банитчи впустил этого чужака в комнату, и тут же спросил себя, не разыгрывает ли Банитчи какую-то особую игру, притворяясь, что доверяет этому Сенеди. В любом случае имело смысл отвечать сдержанно, быть вежливым и не обижать никого без нужды.

— Для вдовствующей айчжи чай смешивают по очень древнему местному рецепту, — говорил Банитчи. — В него входит сильный стимулятор, который вдова считает целебным или по крайней мере поддерживающим силы. При небольшой массе человеческого тела и негативной реакции на алкалоиды…

— Боже…

— Этот смешанный чай называется «дачжди», и я советую вам избегать его в дальнейшем.

— Повар умолял, чтобы вы его простили и не хранили обид, — сказал Сенеди с другой стороны кровати. — Он не имел представления, что за столом окажется земной человек.

— Успокойте его, пожалуйста. — Голова пошла кругом. Брен откинулся на подушки и чуть не разлил полчашки бульона. — За что мне на него обижаться? Это только моя вина.

— Это человеческая манера, — объяснил Банитчи. — Он хочет такими словами подчеркнуть свою уверенность, что это был просто несчастный случай, нади.

Наступило молчание. Брен понял, что не сказал того, что, как ему думалось, он сказал, он не мог бы поклясться, что сказал эти слова на самом деле, но слишком уж сильно болела голова.

— Я не хотел никого обидеть, — пробормотал он универсальную фразу, помогающая выбраться из неловкой ситуации. — Я желаю всем только хорошего…

Голова снова начинала раскалываться. Банитчи забрал бульон и поставил на стол в стороне. Чашка клацнула — словно гром загремел.

— Вдовствующая айчжи желает, чтобы ее врач осмотрел пайдхи, проговорил Сенеди, — если вы согласитесь присутствовать при этом как свидетель для обеих сторон, Банитчи-чжи.

— Поблагодарите вдовствующую айчжи, — сказал Банитчи. — Я согласен.

— Мне не нужен врач, — сказал Брен.

Он не хотел, чтобы к нему приближался личный доктор вдовы. Он хотел только отдохнуть немного, полежать на подушках, пока бульон найдет себе место.

Но его желания никого не волновали. Сенеди вышел вместе с Чжейго, потом вернулся, ведя пожилого атева с полной сумкой медицинских причиндалов, а тот откинул меха — Брену сразу стало холодно, — прослушал сердце, поглядел в глаза, пощупал пульс и начал расспрашивать у Банитчи, что он давал больному и сколько чашек чая тот выпил.

— Одну, — повторял Брен, но жертву никто не слушал.

В конце концов доктор снова подошел, уставился на него, как на интересный экземпляр в коллекции, спросил, есть ли остаточный вкус во рту, не пахнет ли ему что-нибудь чаем — остаточный вкус покажет ему этот запах.

— Молоко, — сказал доктор. — По стакану каждые три часа. Теплое или холодное.

— Холодное, — сказал Брен, содрогнувшись.

Конечно же, когда молоко появилось, оно было подогрето, вкус у него был как у чая, и Брен начал ныть; но Банитчи попробовал молоко сам, поклялся, что вкус чая у Брена только во рту, и сказал, что когда вкус пропадет, это будет признаком, что организм очистился от вредного вещества.

Тем временем Алгини — тот, у которого не было чувства юмора, регулярно приносил ему фруктовый сок и заставлял пить, так что Брену приходилось то и дело подниматься и совершать прогулки в «удобства», как деликатно выразился Майги.

А Банитчи тем временем снова исчез, а Алгини ничего не знал о его почте и не мог дать разрешения протянуть электрический шнур…

— Это исторический памятник, нанд' пайдхи. Как я понимаю, любое изменение в этих стенах должно быть согласовано с Комиссией по охране памятников. Мы даже не можем снять картину, чтобы повесить на те же крюки свою доску с расписанием.

Слова его звучали не особенно обнадеживающе.

— А есть у меня надежда, — спросил Брен, — вернуться в Город в скором времени?

— Я, конечно, могу передать вашу просьбу, нанд' пайдхи. Но, должен сказать, я лично так не думаю. Я уверен, те соображения, которые привели вас сюда, все еще остаются в силе.

— Какие соображения?

— Охрана вашей жизни, нанд' пайдхи.

— По-моему, здесь она уже подверглась опасности, разве не так?

— Мы предупредили кухню, чтобы запрашивали, не присутствуете ли вы в любой группе, которую они обслуживают. Повар чрезвычайно обеспокоен. Он заверяет вас, что в дальнейшем будет крайне осмотрителен.

Брен надулся как ребенок, потом, чувствуя огорчение Алгини, попытался подправить выражение лица — но он и чувствовал себя как ребенок, вокруг которого суетятся, за которого все решают, о котором говорят, как будто его здесь нет, возвышающиеся над ним огромные существа, и мотивы этих громадин слишком темны и секретны, чтобы делиться с ним. Это толкало его на детские выдумки — например, послать Алгини с каким-нибудь сложным поручением, а самому пока прокрасться вниз, выскользнуть за дверь и двинуться по дороге в город.

Тем не менее, пока что он сидел в постели как благоразумный взрослый человек, старался не капризничать с персоналом и пил это проклятое молоко…

— Холодного принесите! — умолял он Алгини, твердо решив, что больше не выдержит.

Вследствие чего повара, явно слыхом не слыхавшие о чем-либо подобном, прислали молоко со льдом.

* * *

Молоко наконец отбило вкус чая во рту, фруктовым соком он заливался, пока не решил, что у него уже в жилах течет сок вместо крови; когда он сказал это Джинане, тот счел его слова восхитительно оригинальной шуткой.

Брен так не считал. Он попросил книги о Майдинги, он читал о замке Мальгури, в частности, о своих апартаментах — в книгах было множество цветных иллюстраций с указаниями, к какому веку относится какой предмет. Его кровать, например, насчитывала семьсот лет.

В эту часть замка водили экскурсии, когда в резиденции не было гостей. Он представил себе туристов, проходящих через эти комнаты, детей, со страхом глазеющих на эту кровать, и гида, рассказывающего о пайдхи, который умер в замке Мальгури и, говорят, бродит в коридорах по ночам и появляется в кухне, разыскивая чашку чая…

Но все это была история, к которой люди до сих пор не получили доступа, — он знал точно, он ведь читал все труды своих предшественников. Ему хотелось делать заметки, хотелось заказать «Анналы Майдинги» (труд некоего Тагиси из городка Майдинги, принадлежащего к клану Полгини, дому Кардити-Айгорана), чтобы отправить в постоянную научную библиотеку пайдхиин на Мосфейре… но тут он вспомнил об электрическом шнуре, которого никак не мог допроситься. И никто, конечно, не имеет права вывернуть эту проклятую историческую лампочку, чтобы ввинтить на ее место переходник со шнуром. Ведь это может сдвинуть проклятую историческую проводку со своего места на исторических деревянных балках.

Потом он вспомнил, что бывают зарядные устройства на солнечных батареях. Интересно, найдется ли в ближайшем городке такая штука, совместимая с его компьютером, и сможет ли он оплатить ее со своего счета через местный банк — Банитчи, конечно, смог бы.

А пока что придется обойтись бумагой и пером. Он встал, обшарил письменный стол в кабинете и нашел бумагу. Но не перо. Поискал то, которым записывался в книгу гостей. Нет. Исчезло.

С ума сойти. Он позвонил слугам, заявил Джинане, что ему нужно перо немедленно — и получил наконец какое-то, реквизированное в помещениях прислуги. Оно то ставило кляксы, то царапало, но все-таки писало; он завернулся в теплый халат, натянул чулки на замерзшие ноги, сел к столу и написал крайне невеселое послание тому, кто придет на его место.

«…если, — добавил он угрюмо, — эти слова когда-нибудь увидит человеческий глаз. У меня под матрасом лежит пистолет. Но в кого мне стрелять? В Алгини, который не может повесить на стену свою доску с расписанием? В Сенеди, который наверняка представления не имел, что такой чай смертелен для земного человека?

Табини-айчжи отправил меня сюда ради моей безопасности. Пока что я едва не умер от руки мальгурийского повара — у него получилось куда лучше, чем у шечиданского убийцы…»

О некоторых вещах он не стал писать, опасаясь, что его комнаты не защищены от обыска, пусть даже совершаемого его собственными слугами и агентами службы безопасности — что, по-видимому, одно и то же, — но он напомнил себе о вдовствующей айчжи, и дважды напомнил себе о загадочных словах, которые как бы между прочим обронил Табини: «Бабушка сейчас в резиденции» — что у него было при этом на уме, интересно знать?

Совершенно невероятно, конечно, что Табини предвидел это приглашение на роковую чашку чая: даже для вдовствующей айчжи это было до невозможности удачной случайностью — даже если дойти до крайней подозрительности к любому событию, которое может случиться с тобой в присутствии персоны с дважды отвергнутыми устремлениями.

Единственный очевидный вывод, разумеется, — что Илисиди не любит землян.

Но что, если — отравленный, сжигаемый горячкой мозг может порождать очень странные мысли — что, если Табини, посылая его сюда, вовсе не преследовал цель отправить сюда его, а просто хотел внедрить в Мальгури Банитчи и Чжейго, провести их через охрану Илисиди?

Покушение на Илисиди?

От этих мыслей у него разболелась голова.

* * *

За ужином у него все еще не было аппетита. Он совершенно не был настроен на трапезу по всей форме и заказал просто бульон и вафли — на вкус все это показалось ему куда лучше, чем вчера, и он решил, что чувствует себя в состоянии осилить и вторую порцию — все равно в этом изгнании без телевизора, общества и телефона больше нечего делать.

Приемы пищи стали вехами времени, которое он до сих пор, не имея даже часов, измерял количеством шагов по апартаментам, числом перевернутых страниц, медленным перемещением облаков по небу или лодок по морщинистому от ветра озеру.

Он принудил себя выпить обыкновенного чаю и засиделся подольше над сладким молочным пудингом, в котором имелось только одно внушающее сомнения вещество — комковатое, чрезвычайно горькое на вкус, — но, при известной ловкости, эти кусочки можно было выковырять.

Еда стала развлечением, хобби и даже приключением, несмотря на все заверения повара. Раскрытая книга, которую он положил рядом с тарелкой, оказалась достаточно увлекательным отчетом о застрявших здесь с давних времен разобиженных призраках персон, убитых или павших жертвами несчастных случаев в Мальгури. Да и озеро посещали многочисленные неупокоившиеся души рыбаков, а также душа одного злополучного владыки Мальгури, который в полной броне спрыгнул с утеса, тем самым избегнув, как было сказано в книге, «позорного брака».

Курьезная идея. Он решил при случае расспросить об этом эпизоде кого-нибудь и выяснить детали — несомненно, способные вызвать самое жгучее любопытство.

Брен выковырял из пудинга последний горький кусочек и проглотил последнюю ложку. Тут же появился Джинана — убрать со стола, по-видимому.

— Я бы выпил еще чашку чая, — сказал Брен. Он чувствовал себя намного лучше.

Но Джинана с большими церемониями положил на стол рядом с его тарелкой крохотный серебряный футляр для свитков.

— А это что? — спросил Брен.

— Не знаю, нанд' пайдхи. Это доставил нади Сенеди.

— Вы распечатаете?

— Но ведь это же личная печать вдовы… — запротестовал Джинана.

— Нади! Вы распечатаете или нет?

Джинана нахмурился и взял футлярчик в руки — сломал печать и расправил бумагу.

Теперь, когда Джинана показал, что это, как и следовало ожидать, действительно всего лишь свиток, Брен взял послание в руки. Но подумал при этом о почтовой конторе в Бу-чжавиде и о словах Чжейго насчет иголок в письме.

Это был почти что жест доброй воли. Приглашение. От вдовствующей айчжи. На ранний завтрак.

Гостеприимство айчжи любого уровня — не та штука, от которой легко отказаться. Ты вынужден разделять кров с этой женщиной. Она тебя чуть не убила. Отказать — значит выразить предположение, что это была не случайность. А вот это уж точно выражение враждебности.

— Скажите Банитчи, что мне необходимо переговорить с ним.

— Я попытаюсь, нади.

— Что значит — попытаюсь? Где он, нади?

— Я полагаю, он вместе с нади Чжейго уехал куда-то.

— Куда-то…

Волей-неволей он неплохо познакомился с окрестностями, во всяком случае, с историческими местами в пределах дня езды от Мальгури. Некуда тут было уехать, разве что в аэропорт и расположенный рядом с ним городок.

— Тогда мне надо поговорить с Тано.

— Я не знаю, где он, нанд' пайдхи. Я бы предположил, что он уехал вместе с вашим персоналом охраны.

— Тогда пусть будет Алгини.

— Я поищу его, нанд' пайдхи.

— Они не должны оставлять меня здесь одного.

— Мне тоже так казалось. Но, уверяю вас, мы с Майги полностью к вашим услугам.

— В таком случае, что вы мне посоветуете?

Он передал Джинане свиток, футляр и все прочее. Джинана прочитал приглашение и нахмурился.

— Это необычно, — сказал наконец Джинана. — Вдовствующая айчжи мало кого принимает.

«Прелестно, — подумал Брен. — Итак, она сделала необычный жест. Ставки растут».

— Так что мне ответить, нади? Это безопасно?

Лицо Джинаны приняло выражение официальной безмятежности.

— Я, вероятно, не могу давать советы пайдхи.

— Так может, найдем Алгини? Я так понимаю, что ответить надо без особенного промедления.

— В определенной степени. Я думаю, нади Сенеди предпочел подождать…

— Он знает, что Банитчи нет на месте.

— Я не уверен, нади. — По фасаду прошла трещина. Наружу прорвалась тревога. — Возможно, я сумею найти Алгини.

Джинана отправился с этой миссией. Брен налил себе еще чашку чаю. Ответить на приглашение надо — либо так, либо иначе. В голове промелькнула никчемная мыслишка, что вдовствующая айчжи могла и в самом деле дождаться, пока Банитчи и Чжейго будут заняты где-то в другом месте, хотя трудно вообразить себе, какая неотложная причина могла выгнать весь этот проклятый персонал в аэропорт, если Табини сказал, что я — на их ответственности. Он аккуратно скатал маленький свиток, сунул в футлярчик и закрыл крышкой. Дождался, пока Джинана пришел обратно и поклонился с обеспокоенным видом:

— Нади, я не знаю…

— …где находится Алгини, — договорил за него Брен.

— Мне очень жаль, нанд' пайдхи. Я и в самом деле не знаю, что сказать. Представить себе не могу. Я уже расспрашивал на кухне и у нанд' Сенеди…

— Он до сих пор ждет?

— Да, нанд' пайдхи. Я сказал ему, что вы желаете проконсультироваться по вопросам протокола.

Сказать Сенеди, что нездоров? Это вполне подходящий выход из положения — если вдова не получает независимых докладов от персонала.

А на этот счет никаких гарантий.

— Нади Джинана! Если бы у вашей матери был пистолет и ваша мать угрожала мне — чью бы сторону вы приняли?

— Я… заверяю вас, нади, моя мать никогда бы…

— Вы не из службы безопасности. Я не подпадаю под ваш ман'тчи.

— Да, нади. Я работаю на Комиссию по охране памятников. Я хранитель. Этого поместья, вы понимаете, конечно.

Если хоть один атева на свете говорит мне правду, то именно Джинана Брен понял это по мгновенному шоку в его глазах, по этой секунде замешательства и нерешительности.

Он, конечно, высказался не самым лучшим образом — слишком однозначно, не оставил себе второго выхода. Банитчи сказал бы: «Мой долг распространяется на вас, нанд' пайдхи». А там понимай как хочешь.

Но это — хранитель Мальгури. Позиция Джинаны теперь ясна. Однозначно и твердо против доски с расписанием, против появления в замке удлинительного шнура и против забивания гвоздей в стены. Это ясно — но относительно Банитчи в эту минуту нельзя с уверенностью сказать даже такого. Конечно, Банитчи не находится полностью в моем распоряжении, или же он совсем нерадивый — а это уж никак не в стиле Банитчи, насколько можно судить.

Если не случилось чего-то по-настоящему катастрофического. Вроде покушения на самого Табини.

От такого предположения у Брена закрутило в желудке.

А вот этого, черт побери, мне совсем не нужно, когда живот только-только начал снова привыкать к пище. Нет, Табини ничто не угрожает. Табини охраняют куда лучше, чем меня; вокруг Табини целый Город стоит на страже, а мой персонал отправился в аэропорт, бросил меня на милость Сенеди, который может преспокойно войти сюда и разнести меня вместе с Джинаной на мелкие клочки, если появится у Сенеди настроение наплевать на биитчи-ги и испачкать исторические ковры.

— Подайте подобающую бумагу и перо.

— И ваш собственный футляр для свитков, нади?

— Пайдхи не знает, куда его сунули слуги. Они не посвящают пайдхи в подобные мелочи. Поищите в каком-нибудь подходящем ящике. Если не найдете, обойдется записка и без футляра… И если Банитчи не вернется до завтрашнего утра, то со мной пойдете вы.

— Я… — хотел было возразить Джинана. Но вдруг умолк и поклонился. Я немного искушен в протоколе. Я поищу ваш футляр. Или предоставлю подходящий из собственности поместья. Не желает ли пайдхи получить совет относительно подобающей формулировки?

— Джинана, скажите мне: я действительно пугаю людей? Я настолько чужой? У детей от моего вида и вправду будут страшные сны?

— Я… — Вид у Джинаны стал вдвое несчастнее.

— Вас я тревожу, нади? Мне бы этого не хотелось. Я думаю, вы честный человек. А мне попадалось так мало честных.

— Я желаю пайдхи всего самого лучшего.

— Вижу, вы действительно искушены в протоколе. Как вы думаете, удастся вам завтра привести меня оттуда неотравленным?

— Прошу вас, нанд' пайдхи. Я не имею необходимой подготовки…

— Зато вы честны. Вы — хороший человек. Вы будете защищать сперва свою мать, а потом уже меня. Я земной человек, и на мой взгляд это очень честно. Своей матери вы обязаны больше, чем мне. Как и я своей, смею заверить. И в этом конкретном вопросе вы могли бы быть человеком — земным человеком, нади, что я лично вовсе не считаю таким отвратительным.

Джинана смотрел на него, беспокойно хмурясь.

— Я, простите, не понял этой фигуры речи, нади.

— Если бы вам пришлось выбирать между гибелью Мальгури или вашей матери — что бы вы выбрали?

— Смерть моей матери, нади. Мой ман'тчи принадлежит этому замку.

— Ради репутации Мальгури — согласитесь вы умереть, нади-чжи?

— Я не нади-чжи. Просто нади, нанд' пайдхи.

— Согласитесь вы умереть, нади-чжи?

— Я соглашусь умереть за камни этого места. Я так хочу, нади-чжи. Я не смог бы покинуть его.

— Мы тоже, — сказал он, ощущая, как нарастает в нем непонятный гнев, мы, земные люди, понимаем, что такое древность. Мы понимаем, что значит хранить. Мы понимаем важность старых преданий. Все, что мы знаем и чем владеем, — это старые предания. Я хотел бы, чтобы мы могли отдать вам все, что мы знаем, нади, и хотел бы, чтобы вы могли отдать нам то же, и хотел бы, чтобы мы с вами вместе смогли слетать на луну, пока не стали слишком старыми.

— На луну! — повторил Джинана с каким-то опасливым и неуверенным смешком. — Но что нам там делать?

— Или на старую станцию. Это ваше наследие, нади-чжи. Так должно быть.

Пайдхи изрядно расстроен, вдруг понял Брен, и высказывает вслух такие мысли, которые обычно придерживал лишь для одного собеседника, для Табини, мысли, которые он не отваживался вынести на открытый совет, потому что существовали заинтересованные круги, которые жили подозрительностью к людям и видели в любом поступке или слове пайдхи попытку ввести атеви в заблуждение и обмануть их интересы.

И вот теперь, наплевав на осторожность, он сказал правду слуге-хранителю.

И разозлился на Банитчи — а тот, наверное, имеет все основания злиться на пайдхи. Но пайдхи видел, как обстоятельства ускользают из его рук, как атеви, которым он доверял, вдруг становятся странными, отчужденными и отдаленными, и в критические моменты, которые сами могли предвидеть, скрывают от него ответы.

Но Джинану он озадачил, это уж точно. Тем временем Джинана убрал со стола десертную тарелку и, не найдя футляра для свитка, принес ему какой-то старинный, принадлежащий поместью, а также бумагу, перо и сургуч.

Брен написал самым красивым свои почерком:

«Принимая любезнейшее приглашение вдовствующей айчжи на завтрак в первый час, пайдхи-айчжи, Брен Камерон, с глубоким почтением…»

Это была форма — может быть, несколько преувеличенная, но не слишком. В любом случае он надеялся, что почта вдовы не подвергается цензуре. Он представил текст на суд протокольному чутью Джинаны, наверняка безупречному, потом запечатал послание сургучом и отправил Джинану передать его Сенеди, который, надо полагать, заждался — мягко говоря.

А потом, пока Джинана занимался всеми этими церемониальными штучками, он сочинил второе письмо — Табини.

«Я обеспокоен, айчжи-ма. Чувствую, что у меня накапливаются дела в Городе, а ведь несколько проблем и без того было отложено. Надеюсь, Ваш персонал будет держать меня в курсе, ибо я крайне не хотел бы отстать от событий. Как Вы, возможно, знаете, Мальгури не компьютеризован, и о телефонных разговорах здесь, похоже, думать не приходится.

Примите, пожалуйста, мои самые теплые пожелания благоприятных дней и счастливых исходов. Да будут к Вам благосклонны бачжи-начжи, Фортуна и Случай.

Пайдхи-айчжи Брен Камерон с глубоким почтением и преданностью Ассоциации и Табини-айчжи, дня…»

Ему пришлось остановиться и посчитать дату на пальцах — кажется, потерял день. Или два. Он помедлил в замешательстве, решил, что все же только один, вписал дату и запечатал письмо только подвесной печатью, но так, что сургуч, словно нечаянно, скрепил прямо бумагу.

Это письмо для Банитчи, пусть возьмет с собой, когда следующий раз поедет в аэропорт и, можно предположить, на почту.

А потом, на случай, если это письмо не дойдет, он написал копию.

Вернулся Джинана, доложил, что доставил свиток, и спросил, нужна ли еще пайдхи сургучница.

— Мне надо написать еще пару писем, — ответил Брен. — А потом я задую фитиль и почитаю немного, нади, благодарю вас. Не думаю, что мне что-то понадобится. Что служитель вдовы, ушел?

— Да, нанд' пайдхи, дверь заперта на ночь.

— У Банитчи есть ключ.

— Да, есть. А также у нади Чжейго. Но они скорее всего воспользуются кухонным входом.

Кухонный вход. Ну конечно, должен тут быть такой. Пищу-то приносят не со стороны парадной лестницы, а из задних коридоров, через помещения слуг, через спальню и гостиную — и только тогда она попадает на обеденный стол.

— Ну хорошо, я тут сам справлюсь. Доброй ночи, нади Джинана. Благодарю вас. Вы мне очень помогли.

— Доброй ночи, нанд' пайдхи.

Джинана ушел к себе, а Брен закончил переписывать письмо и добавил:

«Если эта копия будет найдена, а письмо аналогичного содержания не дойдет до Вас прежде, Табини-айчжи, обратите подозрения на лицо, который должно было доставить первое сообщение. После полученной от вдовы чашки отравленного чая я не доверяю никому в Мальгури, даже своему собственному персоналу».

Он положил копию в книгу записи гостей, рассчитывая, что ее найдет следующий обитатель этих апартаментов, если он сам не выймет раньше. Это не та книга, которую Банитчи пожелает прочесть в обязательном порядке.

И, как он только что написал в письме, Брен в этот вечер был весьма далек от того, чтобы доверять кому-нибудь или чему-нибудь в Мальгури.

* * *

Снаружи рокотал гром, молния словно поджигала дождевые капли на оконном стекле, темном уже по-ночному, на миг высвечивала цвета в янтарно-голубой стеклянной кайме.

Брен читал — он совершенно не был настроен ни спать, ни делить ложе со своими болезненно-жуткими мыслями. Когда слова начинали утомлять зрение или исчерпывали его способность воспринимать атевийский взгляд на мир, он разглядывал картинки. Читал он о давних войнах. О предательствах. Об отравлениях.

Вместе с очередным раскатом грома появился Банитчи, вошел в кабинет и остановился у огня. На черной, отделанной серебром униформе поблескивали мелкие капли тумана, и вид у Банитчи был, кажется, недовольный.

— Нади Брен, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем принимать решение.

В комнате повисла тишина. Брен смотрел на Банитчи, не говоря ни слова, без всякого выражения на лице и думал, что надо бы сказать: «Нади Банитчи, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем уезжать».

Но плевать, пускай Банитчи сам догадывается, о чем я думаю — он-то оставляет мне самому гадать, что у него в мозгах, или куда девалась Чжейго, или почему так называемые слуги, которых они привезли для меня из Города, либо отсутствуют, либо их найти невозможно.

Но, может быть, я сержусь несправедливо, может, поездка Банитчи в аэропорт — или где там он был — имела очень серьезные основания и была слишком секретна, чтобы рассказывать мне… но — черт побери! — я все равно сержусь, злюсь, это особая, обидная злость… вон, стоит там… я и сам не понимал, до какой степени обижен, совершенно непрофессиональной, глупой и чисто человеческой обидой, которая началась с Табини и распространилась на единственных двух атеви, кроме самого Табини, которых я понимал… думал, что понимаю!

Наверное, в этом как-то замешаны регулярно подступающие волны тошноты или чего-то такого внутри. Может, баланс минеральных солей. Может, нехватка витаминов. Может, непривычная пища, которая не поставляет организму питательные вещества, а вымывает их, или химически связывает то, что мне нужно… Можно придумать хоть десяток абсолютно убедительных оправданий для умышленно саморазрушительного поведения, половину — из области диетологической, вторую половину сыскать в том, что, черт побери, мое собственное устройство мозгов или моя собственная культура требуют, чтобы я любил хоть кого-то одного из этого народа, я ведь всю жизнь посвятил тому, чтобы им помочь…

— Мне не обязательно было становиться пайдхи, — наконец заговорил он, поскольку Банитчи упорно молчал. — Мне не обязательно было покидать свою семью и свой народ и жить там, где девять десятых населения вовсе не желает меня видеть.

— А как же вас выбрали? — спросил Банитчи.

— Дело в обучении. Ты в чем-то специализируешься. Если ты лучше всех, а пайдхи покидает свой пост, ты берешься за эту работу. Вот так оно делается. Ты делаешь это, чтобы был мир.

— Вы в своем деле самый лучший.

— Стараюсь быть самым лучшим, — резко ответил он. — Очень стараюсь, Банитчи. Но, очевидно, я что-то прозевал. Возможно, я оскорбил вдовствующую айчжи. Возможно, поставил себя в опасное положение. Не знаю. Нельзя исключить возможность ошибки, она всегда есть. Я не знаю. Но вас не было здесь, чтобы спросить. И Чжейго не было. И Алгини я не смог найти. А Тано не дежурил. А потому я спросил у Джинаны, который не знал, что могли сказать мне вы. Если бы были здесь.

Банитчи мрачно свел брови.

— Так где же вы были, Банитчи? И имею ли я право спрашивать? Если вы собирались отвечать на мои вопросы, вы должны были сказать мне, что уезжаете, а если не хотели, чтобы я тревожился, вы не стали бы скрывать от меня доказательства и отказываться отвечать на мои разумные вопросы, когда я надеялся получить от вас защиту, которую Договор мне не позволяет обеспечить самому.

Банитчи ничего не сказал и не шелохнулся. Потом снял локоть с кладки камина и пошел в сторону спальни.

Брен громко захлопнул книгу. Банитчи дернулся и оглянулся — ага, и тебя проняло! Значит, и у Банитчи нервы на пределе.

— Где Чжейго? — спросил Брен.

— Снаружи. Она тоже отказывается отвечать на ваши разумные вопросы.

— Банитчи, черт побери! — Брен вскочил на ноги — а что толку, все равно ему приходилось глядеть на Банитчи снизу вверх, даже на таком расстоянии. — Если я нахожусь под арестом и заключен здесь — так прямо и скажите! И где моя почта? Что, рейсовые самолеты не летают в Майдинги по расписанию? Мне показалось, что там есть аэропорт.

— Из Шечидана — раз в неделю. Большая часть страны живет на другой скорости, нади. Сохраняйте спокойствие. Любуйтесь озером. Радуйтесь более медленному темпу жизни.

— Более медленному темпу? Мне нужно зарядное устройство на солнечных батареях! Мне нужно позвонить по телефону! И не рассказывайте, что тут нет телефонов!

— Если уж на то пошло, то телефонов тут действительно нет. Это исторический памятник. Провода нарушили бы…

— Подземные кабели, Банитчи. Трубы над головой. В этом месте полно проводов.

— Ну, сюда еще надо протянуть…

— Тут есть газ. Есть освещение. А почему нет розеток? Почему не может кто-нибудь поехать в город, зайти в магазин электротоваров и купить мне дурацкий шнур-удлинитель с переходником, который можно ввернуть в патрон вместо лампочки? Так и быть, я сумею обойтись без верхнего света. Исторические стены не пострадают и не будут обезображены.

— Там нет магазина электротоваров. Майдинги — очень маленький городок, нади Брен.

— Господи…

Голова снова резко разболелась. Опять подскочило кровяное давление, все поплыло перед глазами; тепло от камина, свет, треск огня — все вдруг потопом хлынуло на органы чувств, он вцепился в каменное обрамление камина.

— Банитчи, зачем Табини это делает?

— Что делает, нади? Не думаю, чтобы айчжи-чжи занимался лавками в Майдинги.

Не смешно. Он оперся спиной на камни, сложил руки на груди и пригвоздил Банитчи гневным взглядом, твердо решив так или иначе выбить из него правду.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Мне было бы куда легче, если бы я мог считать, что тут замешана политика. А так мне совсем не легко приходится думать, что это я что-то сделал или как-то вызвал неприятности для Табини — он нравится мне, Банитчи. Я не хочу быть причиной какого-то вреда для него, или для вас, или для Чжейго. Это мой ман'тчи. Вот такие мы, люди. У нас есть неразумная, ни на чем не основанная верность тем, кто нам нравится, а мое отношение к вам намного глубже поверхностной вежливости, Банитчи.

— Ясно.

— Ничего вам не ясно! Но все равно вы мне нравитесь, черт бы вас побрал. От нас не так просто отделаться, наше доброе отношение нельзя отвергнуть жестом руки — только потому, что ваш ман'тчи вам так велит, — от нас нельзя избавиться, если уж нам кто-то нравится. Банитчи, вам от меня не отвязаться, так что терпите.

В языке атеви не было точного перевода для слова «нравиться». Самое близкое годилось, чтобы сказать «мне нравятся для салата такие-то овощи» или «мне нравятся охлажденные напитки». Но «любить» было еще хуже. Такого слова Банитчи ему никогда не простил бы.

У Банитчи раздулись ноздри — раз, другой. Он проговорил на мосфейском языке с сильным акцентом:

— Я не понимаю значения. Какое значение вы вкладываете в это слово, нанд' пайдхи?

— Оно означает, что чувство, которое я испытываю к своей матери и брату, к своей работе, я испытываю и к Табини, и к вам, и к Чжейго. — У него сорвалось дыхание. Он потерял власть над собой. Он отбросил всякую сдержанность. — Банитчи, я прошел бы тысячу миль, чтобы услышать от вас доброе слово. Я отдал бы вам свою последнюю рубашку; если бы с вами случилась беда, я бы нес вас на себе эту тысячу миль. Как вы это называете? Глупостью?

У Банитчи снова раздулись ноздри.

— Это было бы очень тяжело для вас.

— Как и испытывать подобные чувства к атеви… — Слова вырвались прежде, чем он успел подвергнуть их цензуре. — Бачжи-начжи. Такое уж мое везение.

— Не надо шутить.

— Я не шучу. Господи, я не шучу! Нам надо иметь рядом кого-то, кто нравится, если такого нет, мы умираем, Банитчи, в прямом смысле умираем. Мы идем на свидание с бабушками, мы пьем то, что нам предлагают чужие, и мы больше не просим о помощи, Банитчи, какой смысл просить, когда вы не понимаете, что нам необходимо?

— Если я не догадаюсь, что вам нравится, вы угрожаете уничтожить мою репутацию. Я точно понял?

Головная боль стала еще мучительнее. Все вокруг словно смазалось.

— Нравится, нравится, нравится… Забудьте вы об этом проклятом слове, Банитчи! Мне каждый день приходится перешагивать через эту канаву. Так неужели вы не можете перешагнуть ее один раз? Не можете переступить сюда, на мою сторону, Банитчи, только один раз, чтобы понять, что я думаю? Вы ведь умный. Я знаю, вас трудно сбить с толку. Ну попробуйте, Банитчи, проследить ход одной-единственной моей мысли.

— Я вам не какой-нибудь салат!

— Банитчи-чжи…

Боль достигла какого-то уровня и больше не усиливалась — теперь, когда понятно, что у нее есть предел, терпеть как-то можно… Брен опирался рукой на кладку. Он чувствовал шероховатость поверхности, шелковистую пыль веков, тепло нагретого огнем камня, который выломали из земли, чтобы построить это здание, еще до того, как земляне покинули свой родной мир. До того, как они заблудились и впали в отчаяние… Он взял себя в руки — вспомнил, что он «пайдхи», человек, стоящий между. Вспомнил, что сам выбрал эту долю, понимая, что награды не будет, но веря, хоть иногда, что атеви, конечно, имеют чувства и, конечно, как только он найдет правильные слова, нажмет правильную кнопку, отыщет ключ к мыслям атеви — он выиграет у атеви все, от чего отказался, покидая людей.

Ему тогда было двадцать два года, и то, чего он не знал, намного перевешивало его познания.

— Ваше поведение тревожит меня, — сказал Банитчи.

— Простите меня.

Громадный комок в горле мешал говорить. Но теперь Брен был уже намного спокойнее. Он решил не смотреть на Банитчи. Он ведь только выдумал, что видит на лице Банитчи подозрение и гнев.

— Я реагировал непрофессионально и навязчиво.

— Реагировали на что, нанд' пайдхи?

Предательский выбор слов. Опять я оступился, и серьезно оступился. Это головная боль… от нее снова закрутило в животе, желудок еще не вернулся полностью к норме…

— Я неверно истолковал ваше поведение. Ошибка была моя, а не ваша. Пойдете ли вы завтра на завтрак со мной, чтобы охранять меня от моей собственной глупости?

— Какое поведение вы неверно истолковали?

Снова Банитчи лезет в драку. Отказался клюнуть на наживку, которую ты бросил. А ты сейчас не в состоянии спорить, не сможешь обойтись холодной рациональностью…

— Я уже объяснил. Для вас мое объяснение не имело смысла. Собственно, и не могло. — Он смотрел в темный угол, куда не доходил свет от огня, и вспоминал, как истолковал Банитчи его объяснение. — Это была не угроза, Банитчи. Я бы никогда не стал вам угрожать. Я ценю ваше общество и ваши хорошие качества. Пойдете вы со мной завтра?

Назад, к самым простым, самым ранним, самым согласованным, надежным словам. Холодным. Не нагруженным эмоционально.

— Нет, нади. К столу вдовствующей айчжи никто не может пригласить себя сам. А вы приглашены.

— Но вы ведь назначены…

— Мой ман'тчи принадлежит Табини. Мои действия — это его действия. Пайдхи не мог забыть такой простой вещи.

Брен злился. Он смотрел на Банитчи, смотрел не отрываясь — как ему казалось, достаточно долго, чтобы Банитчи смог понять, как отнесся собеседник к словам «мои действия — это действия Табини».

— Я не забыл. Разве мог я забыть?

Банитчи ответил ему угрюмым взглядом.

— Спросите о пище, которую вам предложат. Проверьте, известно ли повару, что вы за столом.

В самой первой комнате отворилась дверь. Банитчи мгновенно насторожился. Но это пришла Чжейго, обрызганная дождем, как и Банитчи, явно в хорошем настроении — пока не разглядела их двоих. Лицо ее мгновенно стало бесстрастным. Она без единого слова прошла в спальню Брена.

— Простите, — буркнул Банитчи и двинулся за ней.

Брен сердито глядел на спину в черной форменной куртке, на резко дергающуюся на ходу косичку — двое охранников Табини, которые проходят через его спальню в помещения для прислуги; он резко ударил кулаком по каменной кладке, но боль в руке ощутил лишь потом, когда отошел от камина.

Глупо, сказал он себе. Глупо и опасно пытаться объяснить что-то Банитчи. Да, нади, нет, нади, ясные и простые слова, нади.

Банитчи и Чжейго прошли в помещения для слуг, где они расположились отдельно от других. Брен вернулся в спальню и разделся, поглядывая на мертвую сердитую тварь на стене — это выражение осталось на морде от последнего боя, когда зверь был уже загнан в угол.

Тварь тоже смотрела на него, когда он уже лежал в постели. Он взял книгу и начал читать — слишком уж разозлился, все равно не заснуть — читать о древних битвах атеви, о предательствах и подлых убийствах.

О кораблях-призраках на озере, о привидении, которое появляется в аудиенц-зале на этом этаже, о призрачных тварях, которые иногда шныряют по коридорам, вынюхивая и выискивая кого-то или что-то.

Он — современный земной человек. А все эти духи — старые атевийские суеверия. Но хватило взглянуть один раз в стеклянные свирепые глаза твари на стене, и потом уже он старательно избегал ее взгляда.

Ударил гром. Все лампы погасли, остался только огонь камина в соседней комнате, отбрасывающий неровные отблески, не доходящие до углов спальни и до темного прохода для слуг.

Он сказал себе, что, видимо, молния ударила в трансформатор.

Но весь замок после этого погрузился в зловещую тишину, лишь доносился через стены странный отдаленный частый топот или глухие удары, словно где-то билось сердце.

Затем в служебном коридоре, дальше за ванной, послышались шаги, приближающиеся к его спальне.

Он соскользнул с кровати на пол и опустился на колени.

— Нанд' пайдхи, — окликнул его голос Чжейго. — Это я, Чжейго.

Брен вытащил руку из-под матраса, нырнул обратно в постель, тут же сел и увидел, как вся бригада слуг проходит тенями через его комнату и дальше, наружу. Лиц он не мог разглядеть. Заметил короткий как искра отблеск света на металле — как ему показалось, на униформе Банитчи.

Одна тень осталась.

— Кто здесь? — встревоженно спросил он.

— Чжейго, нади. Я останусь с вами. Ложитесь спать.

— Шутите…

— Скорее всего, это просто удар молнии, нанд' пайдхи. А слышите вы вспомогательный генератор. Он поддержит холод в кухонных холодильниках — по крайней мере до утра.

Брен поднялся, пошел искать халат и ударился коленом о стул — ножки скребнули по полу, Брен почему-то смутился.

— Что вы ищете, нади?

— Халат.

— Вот этот?

Чжейго немедленно обнаружила халат в ногах постели и протянула Брену. Атеви видят в темноте намного лучше людей, напомнил он себе — и ему вовсе не стало приятнее от этой мысли. Он надел халат, завязал пояс и прошел в гостиную, так сказать, менее провоцирующее помещение; огонь в камине гостиной был единственным источником света — плюс еще время от времени за окнами сверкали молнии, выбеливая все вокруг.

Легко ступающая, поблескивающая металлом тень проследовала за ним. Глаза атеви светятся отраженным светом, бледно-золотым. Атеви находят что-то зловещее в том, что у людей глаза не светятся и потому люди могут незаметно проскользнуть в темноте. Различия между атеви и людьми порождают и у тех, и у других ночные кошмары.

Но в этом мире нет для тебя более безопасной компании, напомнил он себе, и еще напомнил, что вся эта тревога — всего-навсего удар молнии, и что Банитчи, когда вернется сюда, наверняка будет мокрый, промерзший и злой.

Но Чжейго была не в халате. Когда свет выключился, она была в униформе и при оружии, и Банитчи тоже.

— Вы не спали? — спросил он, остановившись у огня.

Двойной отблеск ее глаз скрылся на миг — это она мигнула, потом совсем исчез, когда она тоже подошла поближе и оперлась локтем на каминную полку. Ее тень нависла над Бреном, блики огня заблестели на черной коже.

— Мы бодрствовали, — сказала она.

Дела вокруг него продолжаются — без объяснений. Ему было холодно даже в халате, он думал, как нужно выспаться — чтобы утром успешно противостоять вдове.

— Вокруг этого места есть защита? — спросил он.

— Конечно, нади-чжи. Это все еще крепость — когда требуется.

— С туристами и всем прочим.

— С туристами. Да… Завтра должна приехать группа, нади. Пожалуйста, будьте благоразумны. Им не обязательно видеть вас.

Он стоял у огня, укутавшись в халат, дрожал и чувствовал себя все более хрупким и уязвимым.

— А туристы когда-нибудь отстают от группы, скрываются с глаз охраны?

— За это полагается суровый штраф, — сказала Чжейго.

— За убийство пайдхи, наверное, тоже, — пробормотал он. На халате не было карманов. Атевийского портного никогда не уговоришь сделать карманы. Он сунул руки в рукава. — Как минимум, месячное жалованье.

Чжейго решила, что это смешно. Он услышал ее смех — редкий звук. Как и ее утешения.

— Утром я завтракаю с бабушкой Табини, — сказал он. — Банитчи на меня страшно сердится.

— А почему вы приняли приглашение?

— Я не знал, могу ли отказаться. Не знал, какие сложности это может вызвать…

Чжейго хмыкнула — негромко, насмешливо.

— Банитчи говорит, это потому, что вы считаете его салатом.

Какое-то мгновение он даже не мог рассмеяться. Все это было слишком серьезно, на грани глубокой обиды; но все-таки и вправду смешно, Банитчи с этой мрачной растерянностью, и сам Брен с его отчаянными, чисто человеческими попытками найти точку приложения для своих осиротелых привязанностей. А теперь — внезапная, беспрецедентная словоохотливость Чжейго.

— Я поняла, что это вызвано сложностями перевода, — сказала Чжейго.

— Я пытался выразить ему свое самое глубокое уважение, — объяснил Брен. Слово «уважение» было холодным, далеким и приличествующим. Весь тщетный спор снова поднялся перед ним непреодолимым барьером. — Уважение. Благорасположение. И все это — вместе.

— Как это может быть? — спросила Чжейго.

Абсолютно честный вопрос. Атевийские слова не означают того, что он пытался в них вложить. Не могут они этого означать, принципиально не могут. У атеви строй мысли совсем другой, так говорят специалисты. Динамика взаимоотношений атеви — другая, а в чем состоят отличия, ни один пайдхи никогда не мог разгадать… Может быть, потому что пайдхиин неизменно пытались найти слова, соответствующие человеческим терминам, — а потом обманывали сами себя относительно их значения, когда мир атеви становился им уже не под силу, — своеобразная самозащита.

Господи, но почему она решила разговориться сейчас? Это что, политика? Или допрос?

— Нади, — ответил он наконец устало на ее вопрос, — если бы я мог объяснить, как это может быть, вы бы поняли нас намного лучше.

— Но Банитчи говорит на мосфейском языке. Надо было сказать ему по-мосфейски.

— Банитчи не чувствует по-мосфейски. — Поздно теперь уже об этом говорить. Сам сделал глупость. Сделал отчаянную попытку перепрыгнуть все преграды и поймать за хвост отвлеченное понятие. — Я пытался выразить мысль, что совершил бы для него что-либо благоприятное, поскольку он представляется мне заслуживающей благоприятных поступков личностью.

Такая формулировка по крайней мере переводила вопрос в царство абстракций, в то восприятие удачи, отвечающей за вселенную, которое как-то проходит вместо бога в мировосприятии раги.

— Мидей, — объявила Чжейго — как будто с удивлением.

Этого слова он прежде не слышал — а в обиходном разговоре встречалось совсем немного слов, которых он не слышал бы прежде. А она продолжала:

— Дахемидей. Вы — мидедени.

Теперь уже три слова подряд. Он слишком устал, чтобы записать, да и чертов компьютер не работает.

— И что это означает?

— Мидедени считали, что удача и благорасположение живут в людях. Это, конечно, была ересь.

Ну конечно, еще бы.

— Так это было в давние времена?

— Ну, половина Адчжейвайо до сих пор верит во что-то такое, в деревнях во всяком случае, — что ты должен вступать в ассоциацию с каждым, кого встретишь.

Целая популяция, отдаленная община, где люди любят других людей? Он захотел вдруг поехать туда — но тут же возникло опасение, что там могут выявиться другие существенные различия, возможно, угрожающие Договору.

— Вы действительно в такое верите? — не оставляла затронутую тему Чжейго.

Не в ереси дело; по-настоящему опасно, что его мысли, рассеянные и страстные, мгновенно устремились по новому следу, что так трудно ему было выстроить логические аргументы против внезапно родившегося предположения, невероятно соблазнительного предположения: будто атеви на самом деле могут понять расположение и привязанность.

— Владыки техники действительно думают, что в этом соль?

Чжейго явно полагает, что разумные люди так думать на могут.

Это заставило его задать себе вопрос — по внутренней привычке пайдхи: а может, люди и в самом деле отчасти слепы к примитивному характеру таких привязанностей?

Но тут этот вывих мысли толкнул его в обратную сторону, к уверенности, что земляне правы.

— Что-то в этом роде, — сказал он.

Эксперты говорят, что атеви принципиально не могут мыслить вне иерархической структуры. А Чжейго говорит, что могут? У него заколотилось сердце. Здравый смысл кричал: притормози, не спеши верить, тут какое-то противоречие!

— Так значит, вы все-таки умеете чувствовать привязанность к лицу, к которому не имеете ман'тчи?

— Нади Брен, вы делаете мне сексуальное предложение?

У него словно дно вывалилось из желудка.

— Я… Нет, Чжейго-чжи.

— Я удивилась.

— Простите мне нарушение приличий.

— Простите мое ошибочное предположение. Так о чем же вы тогда спрашивали?

— Я… — Невозможно восстановить объективность. А может, она никогда и не существовала. — Просто я хотел бы почитать о мидедени, если вы сможете найти мне такую книгу.

— Конечно. Но я сомневаюсь, что здесь найдется. Библиотека Мальгури посвящена в основном местной истории. А мидедени жили восточнее.

— Я бы хотел достать себе такую книгу, если можно.

— Уверена, у меня есть по крайней мере одна, но не здесь — в Шечидане.

Ну и кашу я заварил. И создал у лица, которое, наверное, докладывает прямо Табини, впечатление, что люди принадлежат к какой-то мертвой ереси, к которой мы, наверное, на самом деле и близко не подходили.

— Вероятно, это религиозное течение неприложимо к нам, — сказал он, пытаясь залатать прореху. — Уж слишком невероятно точное соответствие…

У Чжейго есть голова на плечах, и очень неплохая. Брен решил рискнуть и сказать такое, что обычно говорил одному лишь Табини.

— Между нами и вами существуют внешние соответствия, которые могут оказаться самыми обманчивыми. Потому что нам хочется верить в них.

— Как минимум, мы в Шечидане терпимы. Мы не стреляем в других из-за философских расхождений. Я бы не приняла такой заказ.

Боже, помоги мне. Но, может, это Чжейго шутит. Второй раз за один вечер.

— А я так и не думал.

— Надеюсь, я не обидела вас, нади.

— Я вас тоже люблю.

На атевийском языке эта старая фраза прозвучала очень смешно. Она вызвала улыбку Чжейго, такую редкую, кивок, вспышку этого сверхъестественного зеркального свечения в ее глазах — очень, очень серьезных.

— Я не поняла, — сказала она. — Это от меня ускользнуло.

Чтобы перекрыть пропасть, мало одного желания, даже самого сильного. Брен смотрел на нее словно из-за глухой непреодолимой стены — он не чувствовал себя в такой полной изоляции с самых первых дней на материке, со своей первой нечаянной ошибки в общении с атеви.

— Но вы пытаетесь понять, Чжейго-чжи. Банитчи тоже пытается. И благодаря этому я чувствую себя менее… — Нет на атевийским слова «одинокий»! — Менее отдельным.

— Но мы с вами разделяем общий ман'тчи, — сказала Чжейго, как будто действительно поняла что-то в его словах. — К дому Табини. Не сомневайтесь в нас, пайдхи-чжи. Мы вас не бросим.

И снова мимо, снова непонимание. Ну никак, ничем не добьешься нужного перескока логики. Он смотрел на нее, и спрашивал себя, как может существо столь честное на самом фундаментальном уровне и доброе, несмотря на лицензию, которая у нее есть, — как может она быть абсолютно лишена этой эмоциональной потребности, без которой не перепрыгнешь через тупую логику? Ни в какие ворота не лезет. И все же ошибкой будет связывать какие-то надежды с Адчжейвайо и любой другой мертвой философией.

Философия — вот ключевое слово: интеллектуальная, а не эмоциональная структура. И земной человек после тщетной попытки нежно обнять эту структуру уходит опустошенным и обиженным.

— Благодарю вас, нади-чжи, — сказал он и отошел от камина к окну, в котором ничего не было видно, кроме дождевых капель на темном фоне.

Что-то не то бахнуло, не то лопнуло. Эхо отразилось от стен, потом еще раз.

Нет, это не просто хлопнул на ветру ставень. Это где-то за стенами замка, думал он, к юго-западу, за подъездной дорогой.

В здании было очень тихо, только шумел дождь да потрескивал огонь в камине.

— Отойдите от окна! — приказала Чжейго, и он немедленно отступил в сторону и прижался плечом к твердому камню; сердце бухало молотом, он думал, сейчас Чжейго покинет его и кинется на помощь к Банитчи. Воображение нарисовало ему четверых, нет, пятерых убийц, которые уже пробили брешь в древней обороне замка и проникли за стену.

Но Чжейго, судя по виду, просто стояла и прислушивалась. Второго выстрела не было. Потом запикала ее карманная рация — Брен не видел переговорника Чжейго, но, конечно, где-то она его прятала; она вытащила плоскую коробочку и нажала кнопку большим пальцем. Раздался голос Банитчи он что-то говорил словесным кодом.

— Тано стрелял по каким-то призракам, — перевела Чжейго, взглянув на Брена. На фоне огня она выглядела черным силуэтом. — Ничего страшного. У него нет лицензии.

Она хотела сказать, что Тано не профессионал, а потому мог сделать неправильные выводы. Выходит, по крайней мере Тано — а может быть, и Алгини — был не из числа телохранителей Табини: имел лицензию на ношение огнестрельного оружия для самообороны, но не для использования его в общественных местах.

— Так что, это молния была, значит? Это в молнию они там стреляют?

— Нервы, палец на спуске дернулся, — легкомысленным тоном бросила Чжейго и выключила рацию. — Не о чем тревожиться, нади-чжи.

— Ну, и когда у нас будет электричество?

— Как только сюда приедет бригада из Майдинги. До утра, я бы сказала, будем жить без света. Случается, нади. Пушка на стене часто притягивает молнии. И трансформатор, к сожалению, тоже. Ничего необычайного.

Из-за аварии с электричеством завтрак могут отменить. Есть шанс получить отсрочку, наказание за безрассудство будет временно отложено…

— Я рекомендую вам лечь, — сказала Чжейго. — Я тут посижу и почитаю, пока не вернутся все наши. А у вас ведь утром назначена встреча.

— Мы с вами беседовали о ман'тчи, — сказал он нервно.

То ли из-за грозы я нервничаю, то ли из-за выстрела, то ли из-за собственных ошибок. В разговоре с Чжейго зашел достаточно далеко в сугубо личную область, настолько, что ей показалось, будто я пытаюсь сблизиться с нею сексуально. Господи помоги. Я же перепробовал все доступные мне линии общения, дошел чуть ли не до эмоционального припадка, подумать тошно, какое я на нее произвел впечатление, а она ведь наверняка все расскажет Банитчи, а потом они уже вместе доложат Табини: мол, пайдхи ведет себя крайне странно. Ну как же, сделал непристойное предложение Чжейго, приглашал Джинану на луну и принял Банитчи за салат.

— Беседовали? — Чжейго отошла от камина и взяла его за руку. — Идемте в вашу спальню, нанд' пайдхи, вы можете замерзнуть…

И буквально силой резко дернула его мимо окна, даже рука заболела — он не ожидал такого.

Он все-таки пошел за ней, но сердито подумал про себя: если бы она действительно беспокоилась, то заставила бы меня проползти под окном — а на самом деле она просто хотела убрать меня от окна, которое наверняка подозрительно светится в полной темноте — светом от огня в камине — и отбрасывает наши тени. Но есть же еще и замковая стена между этим окном и озером…

Но, может, она боится, что молния ударит в пушку?

— Ложитесь, Брен-чжи. — сказала Чжейго, доставив его к дверям спальни. — Не тревожьтесь. Они разберутся, насколько серьезна авария. Нам надо что-то конкретное сказать, когда будем звонить на электростанцию. И, конечно, когда электричество отключается, мы принимаем особые меры предосторожности. Это все рутина — распланированные и отработанные действия. Может быть, вы услышите, что я выхожу. Может быть, не услышите. Но о своей безопасности не беспокойтесь.

Стало быть, отсюда все-таки можно связаться с аэропортом по радио службы безопасности. Нетрудно было и догадаться. Но, во всяком случае, в первый раз кто-то упомянул о такой возможности прямо… Однако, так или иначе, вряд ли удастся толком выспаться, если охрана всю ночь будет шмыгать через спальню.

Но он сел на край кровати, а Чжейго вернулась в соседнюю комнату, оставив его одного в почти полной темноте. Он снял халат, лег и укрылся шкурами. Сна не было. Он лежал, напрягая слух, следил за слабыми отблесками света от камина в соседней комнате, от которых ползали тени по стенам и посверкивали стеклянные глаза зверя напротив кровати.

«Они говорят, никакой опасности нет, — думал он, обращаясь мысленно к зверю. — Не тревожься».

Пожалуй, можно и поговорить с животным, раз уж между нами такие близкие отношения. Зверь был созданием этой планеты. Он умер, бешено сражаясь против атеви, которые получали удовольствие, убивая его. И никому ни о ком не надо было жалеть и печалиться. Он же не был последним экземпляром своего вида. В кустах, наверное, бродили сотни тысяч тварей такой породы, таких же злобных и безжалостных, как он.

Приспособленных к этой земле. Зверь не чувствовал привязанности к своим детенышам или к своим ассоциатам. Он в них не нуждался. Природа снабдила его иерархическим чувством доминирования, весьма полезным с точки зрения выживания, надежной защитой от разрыва сердца.

И он сумел выжить до той поры, пока кто-то более хитрый и опасный не убил его — а после прицепил его голову на стену, чтоб была компания глупому землянину, который позволил затащить себя сюда — который гнался сначала за знаниями, а потом за честью быть лучшим.

И хватит, вполне достаточно философских раздумий перед сном в такую ночь. Потому что, черт побери, больше тут ничего нет, и если я позволю себе…

Но он не мог заснуть. Пайдхи, в свои двадцать шесть лет (по атевийскому счету), не мог начать очеловечивать народ, с которым имеет дело. Это — самая опасная ловушка. И все его предшественники вынуждены были через нее пробиваться. Он знал это — в теории.

Ты ведь прекрасно справлялся, пока находился в часе полета от Мосфейры. Пока твоя почта прибывала строго по расписанию, два раза в неделю. Пока…

Пока твердо знал, что скоро снова увидишь человеческие лица, пока дела шли великолепно и пока вы с Табини были такими друзьями, такими замечательными друзьями.

Ключевое слово. Друг.

Вот тут-то тебя, пайдхи, и подстерегала беда, именно тут. Пайдхи был туп и слеп — именно в этом.

Пайдхи не понимает, почему он здесь оказался, пайдхи не знает, как ему отсюда выбраться, пайдхи не может получить от Банитчи и Чжейго того эмоционального удовлетворения, которое давал ему Табини, когда смеялся вместе с ним, шутил с ним — вплоть до последней встречи.

Мы расстреливали дыни, от них только куски летели. Табини похлопывал меня по спине — легонько, ведь человеческие спины так легко ломаются — и говорил мне, что у меня настоящий талант к стрельбе. Но насколько он сам был талантлив, Табини, вот что сейчас важно. Насколько талантливо понимал своего пайдхи этот атева, четвертый по счету представитель своей стороны в Договоре?

Может быть, ему подсказал его предшественник, что у пайдхиин есть слабое место — тяга к личным привязанностям?

Что, чем дольше ты их знаешь, тем глупее они становятся, доверчивее, тем легче из них что-то выдоить…

В горле стоял комок, горький, вызывающий боль, чисто человеческий комок, мешающий трезво и рационально оценивать ситуацию. Его иногда спрашивали, долго ли он будет пригоден для дела, сумеет ли приспособиться. Не каждый пайдхи смог сделать занятием на всю жизнь работу, за которую взялся, озеро полезных советов пересыхало — от Уилсона со временем вовсе уже не было толку, он стал чудаковатым и таким вспыльчивым, что совет начал поговаривать о его замене против воли айчжи, отца Табини, тот ведь категорически отказывался дать согласие на замену. Уилсон буквально в первый месяц после возвращения на Мосфейру перенес третий инфаркт, а при встречах с Бреном держался угрюмо, бесстрастно и ни разу не сказал ему хоть чего-то стоящего и полезного.

В совете говорили «он перегорел». Брен поверил им на слово и старался не считать Уилсона сукиным сыном. В последние два года правления Валаси Брен встречался с Табини, наследником, когда на время замещал Уилсона во время отлучек пайдхи — обычно это длилось несколько дней; Брен считал, что угрюмое настроение Уилсона вполне соответствует натуре предшественника Табини, а вот Табини ему нравился — опять это опасное слово… И все же, по сути дела, Брен лично никогда не верил, что Уилсон перегорел. Не может человек стать таким таким неприятным, чужим, если его собственный характер к тому не располагает. Ему не нравился Уилсон, и когда он спросил Уилсона, какое у того впечатление о Табини, Уилсон ответил ядовитым тоном: «Такое же, как обо всех них».

Брену не нравился Уилсон. Ему нравился Табини. Он считал, что со стороны совета было ошибкой вообще ставить на эту должность Уилсона, человека с таким предубежденным отношением к атеви.

А сейчас Брену было страшно. Он представлял себе ожидающие впереди долгие годы на должности пайдхи, думал, сколько лет мог попусту растратить в глупом заблуждении, которое он называл дружбой с Табини… Он видел себя на месте Уилсона — навсегда без жены, без ребенка, без друга, ведь Барб рано или поздно сообразит, что любой мужчина на Мосфейре — куда лучшая инвестиция: жизнь слишком коротка, чтобы сидеть и ждать, пока ее поманит и позовет какой-то парень, который время от времени появляется в ее жизни без всяких объяснений, ни слова не говорит о своей работе, а физиономия у него становится все мертвее, как будто ему один за другим перерезают нервы, управляющие выражением лица.

Можно подать в отставку. Можно вернуться домой. Можно сделать предложение Барб.

Вот только нет никаких гарантий, что Барб захочет выйти за меня. Нет между нами ни расспросов, ни общих забот, мы не делимся проблемами — только сказочные уик-энды в шикарных ресторанах и роскошных отелях… Я не знаю, что на самом деле думает Барб, я не знаю, чего на самом деле хочет Барб, я не знаю ее вообще ни с какой стороны, кроме тех отношений, ради которых мы встречаемся, отношений, которые только и есть между нами до сих пор. Это не любовь. Это даже не близкая дружба.

Брен попытался вспомнить людей, которых считал своими друзьями еще до того, как поступил в университет — и понял, что не знает, где они и что с ними, остались ли они в городе или уехали куда-то…

Он понимал, что за неделю не сумеет настроить Диану Хэнкс на здешнюю ситуацию. И вообще, куда ты, парень, подашься, когда передашь ей всю работу и навсегда, безвозвратно уйдешь прочь от дела, к которому готовился, которому собирался посвятить всю свою жизнь?

Как Уилсон — семидесятилетний человек, который только что видел, как убили Валаси, который только что вернулся домой, потому что его карьера кончилась вместе с концом правления Валаси, — и после сорока трех лет работы ему нечего показать, кроме сделанных им добавлений к словарю, горсточки научных статей и рекордного числа вето, которые он наложил на проект Горного шоссе. Ни жены, ни семьи. Ничто его не ждет, кроме преподавательской должности в университете, — а он уже не может общаться со студентами.

Уилсон не мог общаться со студентами-людьми.

Брен подумал, что, когда выберется из этой истории, будь она проклята, нужно бы написать статью об Уилсоне, о поверхности раздела между атеви и людьми, о своем разговоре с Чжейго и о том, почему Уилсон, с таким лицом и такой манерой держаться, не может общаться с аудиторией…

Прямо за стеной ударил с сокрушительным треском гром. Брен просто подскочил — а потом снова опустился в постель, только сердце теперь билось вдвое чаще, а в ушах до сих звенело.

В пушку попадает, сказала Чжейго. Обычное дело.

Он лежал и трясся — то ли от этого грохота, то ли от всей безумной ночи. То ли потому, что больше не понимал, зачем он здесь, не понимал, почему Тано, опытный охранник из Бу-чжавида, вдруг выхватил пистолет и выстрелил, когда они отправились посмотреть на трансформатор.

Посмотреть на поврежденный молнией трансформатор, когда над головой продолжают плясать молнии, а по голове лупит дождь?

Черта с два, Чжейго, черта с два! По призракам стрелял, как же! Чжейго, каких таких призраков ожидал Тано увидеть под дождем?

Призраки, которые прилетают регулярными авиарейсами — а самая плотная система безопасности на планете (если не считать нашу) не знает, кто такие эти призраки и откуда берутся?

Еще раз черта с два, Чжейго!

VI

— Веселенькая ночка, — сказала вдовствующая айчжи за чаем (она поклялась, что чай безопасен). — Вы спали, нанд' пайдхи?

— Время от времени.

Илисиди негромко засмеялась и показала на дракончика, летящего над холодным туманным озером. С перил балкона еще капало после недавнего дождя. Солнце поднялось, золотое, над горами по ту сторону озера, туман засветился под ним. Дракончик спикировал вдоль обрыва — перепончатые крылья на миг заслонили солнце — и снова взмыл кверху, держа что-то в когтях.

Хищник и добыча.

— Просто чума, — сказала Илисиди. — Метчейти их ненавидят, но я не хочу разрушать гнездо. Они сюда пришли первые. Что скажет пайдхи?

— Пайдхи согласится с вами.

— В чем — в том, что те, кто были здесь первыми, имеют естественное право собственности?

Два глотка чая, кусочек булочки — и Илисиди перешла в атаку. Банитчи велел быть осторожным. А Табини говорил, что я с ней справлюсь.

Брен задумался на миг — сначала собирался согласиться, потом отшутиться. Но сказал иначе:

— Пайдхи соглашается с тем, что цепь жизни нельзя обрывать. Что утрата этого гнезда обеднит Мальгури.

Блеклые глаза Илисиди остановились на нем, бесстрастные, как бывают у Банитчи, — она досадовала, возможно, из-за того, что он вернул разговор в прежнее русло.

Но ее намерений он не смог изменить — по крайней мере полностью.

— Они бандиты, — сказала Илисиди.

— Невозместимые, — ответил он.

— Твари.

— Прошлому нужно будущее. Будущему нужно прошлое.

— Твари, говорю, которых я решила сохранить.

— Пайдхи согласен. Как вы называете их?

— Уи'иткитиин. Они издают такой звук.

— Уи'иткитиин. — Он проследил за другим чешуйчато-пернатым ныряльщиком и спросил себя, было ли когда-то на Земле что-то подобное. — Никто другой такого звука не издает.

— Нет.

— Достаточная причина, чтобы сохранить их.

У Илисиди сжались губы. Гримаса превратилась в намек на улыбку, старуха подобрала ложкой несколько хлопьев из местного злака, съела несколько тонких ломтиков поданного на завтрак бифштекса.

Брен тоже ел, рассудив, что не следует обращаться к вдовствующей айчжи, когда она размышляет, тем более, что великолепный завтрак мог остыть. Приготовленный на настоящем огне — на дровах, сказал Сенеди, когда Брен удивился, откуда взялась горячая пища. Брен полагал, что они исхитрились приготовить пищу на кухонном очаге — если, конечно, в кухне сохранился очаг. Топающие звуки, о которых Чжейго сказала, что это генератор, прекратились где-то в середине ночи. Наверное, горючее кончилось, а может двигатель сломался. Электросеть Майдинги поклялась своей жизнью и репутацией, что Мальгури получит энергию — как только, по их словам, они восстановят подвод питания к четверти города, которая этим утром проснулась без света и тепла.

Тем временем замок продолжал жить, комнаты согревались каминами, пищу готовили на очагах, коридоры освещались свечами в тех местах, куда не доходил свет из окон — работали те системы, которые когда-то и оставляли Систему Мальгури. Вдовствующая айчжи приказала накрыть завтрак на свежем воздухе, на балконе, открытом прохладному горному летнему утру, — какое счастье, подумал Брен, что я надел самое теплое пальто — а надел, потому что холод уже проник в комнаты. На холоде был отчетливо виден пар, клубящийся над чайными чашками. Было в этом щемящее удовольствие особенно, если вспомнить паркие ночи в Городе, обычные для этого месяца, ливни и грозы, накатывающие с моря.

В такое туманное утро, среди всех этих свечей, дров в каминах и древних камней, совсем не много требуется, чтобы заработало воображение стоит лишь прищурить глаза, и ты уже не прикован к своему времени, и из тумана в дальнем конце озера вот-вот выплывут многовесельные галеры под парусами с геральдическими знаками…

Пролетел еще один дракончик, высматривая добычу. Стонущий крик унесся в холмы.

— О чем думаете, пайдхи? Какие-то мудрые разоблачительные мысли?

— Думаю о кораблях. О горящих дровах. О том, что Мальгури может жить, не получая ничего ниоткуда.

Вдовствующая айви стянула губы, подперла кулаком подбородок.

— Ну да — всего лишь сотня слуг, чтоб убирать и стирать, доставлять дрова и делать свечи — и замок живет. И еще пять сотен, чтобы пахать и полоть, охотиться и кормить прачек и дровосеков, свечников и самих себя… И тогда — о да, мы вполне самодостаточны. Если не считать кузнецов и переписчиков, которые снабжают нас, и всадников с канонирами для защиты всего этого от Неассоциированных, которые не хотят делать свою долю труда, а предпочитают охотиться на тех, кто делает… Мальгури имел электрическое освещение еще до того, как вы появились, уверяю вас, пайдхи.

Она отпила еще глоток чая, поставила чашку и махнула салфеткой Сенеди, который маячил в дверях и передавал ее приказания слугам.

Брен решил, что завтрак окончен. Собрался уже подняться, но Илисиди повела рукой в сторону лестницы, ведущей с балкона вниз.

— Пошли.

Ловушка захлопнулась.

— Я прощу прощения, — смешался Брен. — Моя охрана категорически запрещает мне…

— Они запрещают вам! Омерзительно!.. Или это мой внучек их сюда против меня прислал?

— Ничего подобного, позвольте заверить вас с глубочайшим почтением. Он высказывался в самом положительном тоне…

— Ну так пусть ваши охранники пустят в ход свою знаменитую изобретательность.

Она отодвинула стул, Сенеди во мгновение ока оказался рядом, помог, сунул ей под руку трость.

— Пошли, пошли, я вам покажу все остальное в Мальгури. Позвольте продемонстрировать вам Мальгури, который вы себе воображаете.

Брен не знал, что делать. Она не была врагом — по крайней мере он надеялся, что она ему не враг, и вовсе ему не хотелось делать из нее врага. Табини, черт его побери, сунул меня сюда, знал ведь, что бабушка здесь. Банитчи без конца упрекал, что я принял приглашение, не выслушав, сами понимаете, мудрых советов Банитчи, — а теперь, доверившись гостеприимству вдовы, пайдхи не видел никакого выхода, разве что со стонами рухнуть на пол и изобразить недомогание — то-то порадуется повар, и без того расстроенный; или же просто встать из-за стола, двинуть следом за старухой и смотреть на то, что она хочет показать.

Последний вариант, похоже, самый безвредный с точки зрения поддержания мира. Вряд ли Банитчи дал бы другой совет…

И вот Брен последовал за Илисиди на другой конец террасы, оттуда вниз по каменным ступеням, на другую террасу, а с той — по следующей лестнице на третью террасу, все ниже и ниже, до самого двора, вымощенного камнем, спокойно, неспешно, с Сенеди, вышагивающим впереди вдовы, и четырьмя ее телохранителями, замыкающими процессию.

Спускаться пришлось заметно дальше, чем ожидал Брен. Маршрут включал в себя самую заднюю часть крепости и пролегал сначала через обнесенный стенами двор, потом через пахнущий землей другой дворик, тоже огороженный стенами, — здесь он уже начал испытывать неуверенность относительно направления, в котором они двигаются, и относительно разумности прогулки с этим отрядом чужаков.

Банитчи меня убьет, думал Брен. Чжейго объявит мне Намерение. Если охрана вдовы сама не имеет таких планов с самого начала. Банитчи знать не будет, куда я девался, — если уже не следит…

Ну да, это вполне в его стиле…

Что-то грохнуло, как молот, в ворота перед ними, Сенеди открыл створку — и оттуда донесся свирепый визг, подобного которому Брен никогда не слышал в натуре, только в пьесах матчими…

Метчейти, сообразил он с замиранием сердца, видя, как сначала Сенеди, а за ним и вдова проходят в ворота. Лошади, пользуясь отдаленным соответствием.

Но слово лошадь никак не охватывает эту сплошную тьму за воротами, которую не в силах сдерживать слуги, дергающую головой, угрожающую жуткими роющими клыками — лошадью это чудовище можно называть лишь в том смысле, что атеви на таких ездят верхом, да, это лошадь, но только по атевийским меркам, создание, которое помогло атеви пересечь континенты, которое таскало их повозки и охраняло их границы.

Животное вздергивало голову, демонстративно не подчиняясь грумам, ощеривало грозные зубы (на клыках были надеты золотые колпачки). С расшитой, сверкающей от бус уздечкой, с буйной развевающейся гривой, на таком близком расстоянии оно выглядело свирепым, устрашало своей огромностью и беззаботной силой, с которой таскало грумов.

Брен остановился в воротах, посчитав, что так будет благоразумнее, но Илисиди спокойно шла дальше вслед за Сенеди. Остальные охранники теперь к их первоначальному числу добавились еще трое — прошли мимо Брена, говоря, что бояться совершенно нечего, что бы ни твердили ему зрение и слух; он собрал всю решимость и двинулся за спиной у последнего, терзаясь в обществе этих великанов неожиданным искажением перспективы: весь мир внезапно приобрел атевийские размеры, и хрупкая старая атева, опирающаяся на свою клюку, стоящая рядом с жутким чудовищем и протягивающая к нему руку, оказалась такой же огромной, с той же гигантской масштабной шкалы, и таким же пугающим пятном черноты. Такую картину можно было увидеть в Мальгури и несколько веков назад. На месте Илисиди мог стоять какой-то айчжи вполне воинственного возраста…

Он с содроганием смотрел, как метчейта опустила огромную голову и взяла что-то с ладони Илисиди. Проглотила — и принялась, часто посапывая, похватывать ее пальцы сильно вытянутой верхней губой, словно искала еще кусочек, — играет, понял Брен, играет с деликатностью в каждом движении, отзывается на ласку старухиных пальцев, чуть опуская голову, и в каждом прикосновении такая мягкость — поверить невозможно, ведь эта зверюга только что так таскала грумов…

Притворство, напускная ярость, понял он. Это чудовище — ручное домашнее животное, любимое и ласковое. А все представление должно было нагнать страху на пайдхи, глупого земного человека.

— Идите, идите сюда, — сказала Илисиди, оглянувшись на него.

Оперлась рукой на шею метчейты, используя животное как подпорку вместо трости — и требует, чтобы я тоже подошел к этому чудищу!

Ладно, атеви и раньше пытались разыграть его — включая Табини. Атеви при дворе устраивали ему ловушки, чтобы сокрушить его достоинство, а вместе с ним — и авторитет. Так что Брен знал правила этой игры. Он призвал на помощь умеренный гнев и любопытство, которого заслуживало это животное, подошел с замиранием сердца и протянул руку, надеясь, что вдова вовремя предупредит, если существует реальная опасность.

Но полностью на такое предупреждение он не полагался. Он был готов убрать руку. Метчейта вытянула к нему шею — и отдернула.

Он сделал то же самое — и сердце гулко ударило в ребра.

— Еще раз, — сказала Илисиди. — Еще раз, пайдхи. Не бойтесь. Он уже целый год не откусывал пальцев, а то и два.

Брен собрался с духом и вытянул руку второй раз — теперь и он, и зверь повели себя осторожнее; ноздри метчейты быстро раздувались и снова открывались, обнюхивая его — так Брен решил, когда вспомнил, что эти животные в основном полагаются на обоняние — когда-то он это узнал во время подготовки. Голова метчейты была длиной с руку Брена — от плеча до кончиков пальцев. Огромное туловище заслонило солнце. Животное осмелело, теперь оно ощупывало его руку хватательной верхней губой, в общем-то как будто и не угрожая, но смещая его пальцы к торчащим кверху клыкам в золотых колпачках.

На носу у метчейты выделялась небольшая костная пластина, голая, гладкая, серого цвета. Любопытная губа была покрыта мелкими морщинами и сходилась в узкий клин между двумя клыками в золотых колпачках. Метчейта исследовала пальцы Брена, то принюхиваясь, то обдавая его могучим дыханием, с явным восторгом, дергала ушами, как при общении со вдовой, и вроде бы не обижалась, что у него нет ничего вкусного. Щекотала мягкую кожу у него между пальцами и пробовала на вкус кончики пальцев шершавым как напильник языком.

Она уже не шарахалась от него, и его тоже не пугало больше это забавное грубое прикосновение, она с энтузиазмом облизывала ему пальцы, чуть не сдирая кожу, а он испытывал и восторг, и боязнь, и очарование от того, что хоть какое-то существо в этом мире встретило его с таким полным, незамысловатым любопытством — и спокойно приняло то, с чем встретилось. И метчейту не оскорбил его непривычный вкус — вот так, вдовствующая айчжи, сорвались ваши планы!

И тут метчейта допустила совсем уже крайнюю и непредвиденную вольность — потянулась носом к его лицу. Он вскинул руки, чтобы отогнать ее, — а в следующий миг уже ошарашенно глядел на эту гору мрака с каменных плит двора.

— Эй, — сказала Илисиди, придерживая своего зверя за узду, и повернулась к лежащему Брену, — по носу хлопать нельзя, нанд' пайдхи. Бабс извиняется, так ведь, Бабс? Что, не ожидал почувствовать у себя на носу руку, а, бедняга?

Брен кое-как поднялся — череп ему удалось спасти от удара о камни, но не спину. Отряхнулся и упрямо протянул руку метчейте снова — среди атеви нельзя показывать нерешительность, пусть даже вдова посмеивается над его неудачей и толкует, что ему надо взять Нохаду, это скакун сравнительно спокойный.

— Взять… куда, айчжи-май?

— Осматривать Мальгури, естественно, — заявила Илисиди, как будто его согласие прийти на завтрак распространялось и на все прочее.

Она передала трость Сенеди, поддернула подол пальто и хлопнула Бабса по плечу — Брен уже знал из телепередач, что это сигнал животному выставить переднюю ногу. Кто-то из охраны подсадил Илисиди сложенными вместе руками, и она лихо взлетела отработанным движением на седельную подушку, и ее движение совпало с рывком кверху Бабса, который снова поднялся, плавно и быстро, словно исполнил учтивый поклон. Они башней высились над Бреном, Илисиди и метчейта, черным силуэтом на фоне неба — зверь, сплошное пятно темноты, и Илисиди, блеклые глаза которой были единственными светлыми точками на этом силуэте, словно фигура из свирепого прошлого Мальгури; живая статуя метнулась мимо, развернулась и остановилась, нетерпеливо дергаясь и дожидаясь воли и движения.

Тем временем закипела бурная деятельность перед соседним зданием, где помещались стойла, — грумы выводили оттуда других метчейти, целое стадо черных теней, высоченных, зловещих — для всех членов отряда Илисиди.

И для Брена.

— Простите меня, — начал он, когда Сенеди знаком велел грумам подвести к нему одно из животных. — Тут недоразумение. Я не умею ездить верхом. Не забывайте, меня отправили сюда ради моей безопасности, несмотря на значительные сложности, которые создает мое отсутствие при дворе в решении критически важных дел, — а я даже не проконсультировался со своими охранниками, чья репутация зависит…

Нохада заслонила перед ним все — живая гора между ним и каменной стеной Мальгури.

— Дайте ей познакомиться с вашим запахом, — сказал Сенеди, забрал у грума повод и остановил животное. — Только не нажимайте ей на нос. Реакция совершенно непроизвольная. Клыки, конечно, прикрыты колпачками, но все равно — можно изрядно пострадать.

Метчейта вытянула шею, лениво обнюхала его руку, потом с чуть большим любопытством изучила одежду, лизнула в лицо и потянулась к шее. Мотнула головой, он шагнул назад, но запоздал — тупой клык ударил по челюсти, из глаз искры посыпались — Сенеди тем временем удержал метчейту, а слуги, не обращая внимания на протесты Брена, приготовились подсадить его тем же манером, как подсадили Илисиди.

— Просто поставьте ногу вот сюда, нанд' пайдхи, и все будет нормально.

— Да не умею я ездить верхом, черт возьми, я даже не знаю, как это делается!

— Ничего страшного, — сказал Сенеди. — Просто держитесь за седельные кольца. А поводья бросьте. Она пойдет за Бабсом.

— Куда? — тупо спросил он. — Куда это мы едем?

— Да просто наружу и обратно. Давайте. Я гарантирую вашу безопасность, нанд' пайдхи. Все совершенно нормально.

Назвать Сенеди лжецом, когда Сенеди говорит как профессионал? Вокруг люди, за которыми ты решил следовать, наплевав на осторожность, потому что не хотел, чтобы тебя разыграли или запугали и тем вынудили отступить. Сенеди поклялся, что ты будешь в безопасности. Теперь за твою шкуру отвечает Сенеди, и Банитчи заставит его за тебя ответить — если понадобится, то и жизнью.

Пайдхи может умереть лишь до определенной степени. Его вполне можно заменить, буквально в течение часа после того, как на Мосфейре узнают, что он сломал себе шею.

— Под вашу ответственность, — сказал он Сенеди и взял в руку поводья. — Табини-айчжи действительно зарегистрировал Намерение. Полагаю, вам известно, что произошло сегодня ночью.

С этими словами он приготовился сунуть ногу в стремя, оставив все беспокойства на долю Сенеди. Брен решительно хлопнул Нохаду по плечу, чтобы она — или он, или оно — вытянула ногу: он видел по телевизору, как садятся на метчейту.

Но когда Нохада отвесила короткий поклон, он не нашел стремени на месте, или нога не попала на место, — а грумы тем временем подкинули его вверх, к седельным кольцам. Плюс ко всему, Брен был для них непривычно легок и взлетел куда быстрее, чем ожидал, а потом, не успел он приземлиться на седельную подушку, как Нохада выпрямила ноги и поднялась.

Нохада завертелась на месте, а Брен повалился на другую сторону, отчаянно вцепившись в кольцо, — но его поймали охранники.

Атеви редко смеются вслух. Но Илисиди рассмеялась, а Бабс взметнул голову, вертясь и фыркая, пока грумы пытались поймать Нохаду.

Теперь уже выхода не было. Никакого. Он отряхнулся, забрал у Сенеди поводья и на дрожащих ногах двинулся возобновлять знакомство с Нохадой, которая выставила его таким дураком.

— Ну, давай покажем себя как следует, — пробормотал он живой горе и во второй раз попытался заставить Нохаду вытянуть ногу.

— Сильнее бейте, — сказал Сенеди.

Брен ударил сильнее, Нохада устало вздохнула и вытянула ногу вперед.

Во второй раз он поставил ногу в стремя, Нохада во второй раз поднялась вместе с ним.

Но теперь он уже знал, чего ожидать. На этот раз он вцепился в седельные кольца и поймал движение Нохады — приземлился в мягкое седло, расставив ноги, но тут же покачнулся, потому что Нохада снова завертелась кругами.

— Отпустите поводья, отпустите поводья, нанд' пайдхи!

Он слышал, как хохочет во все горло вдова, и, позволив поводьям скользнуть между пальцами, вцепился в кольца мертвой хваткой. Нохада встряхнулась — и снова завертелась по кругу.

— Ха! — сказала Илисиди, а Брен, которого черная тварь все таскала этими унизительными кругами, увидел, как садятся в седла остальные всадники — и без всякого спектакля. Он попытался выровнять поводья. Он попытался, похлопывая Нохаду ладонью по шее, подружиться с ней, но она, хоть теперь вертелась уже медленнее, кажется, куда больше заинтересовалась его правой ногой — Брен тут же поторопился убрать ногу из опасной зоны.

Затем Илисиди громко крикнула, Бабс внезапно пронесся мимо Брена черной тенью, Нохада восприняла это как разрешение и вылетела из последнего поворота с рывком, от которого поводья в руке у Брена дернулись вперед, обжигая кожу. Мимо, размазавшись от скорости, пронеслась каменная поверхность здания, за ней — ворота, и пока Брен, мертвой хваткой вцепившись в кольца, пытался сохранить равновесие, они уже пролетели двор, проскочили арку и понеслись вниз по каменному скату, идущему рядом с лестницей к открытым воротам, за которыми сиял солнечный свет.

Впереди был обрыв; Брен видел, как Илисиди с Бабсом резко свернули на дорогу, и дернул поводом голову Нохады, чтобы заставить ее тоже повернуть. Нохада восприняла это как оскорбление и умышленно проплясала по самому краешку, за которым вдали виднелось подернутое туманом озеро, а внизу пустой воздух.

— Не дергайте ей голову, нанд' пайдхи! — крикнул кто-то за спиной, мимо проскакал Сенеди, зацепив Брена за ногу, и послал Нохаду кошмарным маршрутом по самой кромке; бестия трясла головой и брыкалась, впрочем, не целясь ни в кого конкретно.

Илисиди остановилась впереди, на подъеме, повернулась и подождала, пока они догонят ее; остальная ее стража вдруг оказалась по обе стороны от Брена и Сенеди. Нохада потела и фыркала, Брен кое-как подъехал к Сенеди и заставил ее остановиться. Он трепетал при каждом толчке, и сейчас был безумно счастлив, что Нохада вынуждена стоять и ждать, пока соберутся остальные всадники.

Живой! И как-то оказался на горе, довольно высоко. И Нохада не смогла свалиться вместе с ним в озеро. Это был добытый тяжким трудом триумф.

— Отдышались? — спросила его Илисиди. — Как вы справляетесь, нанд' пайдхи?

— Нормально, — сорвал он, едва переводя дыхание.

— Тропа вдоль озера немножко крута для новичка, — сказала Илисиди, и Брен решил, что она шутит. На том обрыве вообще никакой тропы не было. Точно не было.

— Так, все готовы? Двумя пальчиками, нанд' пайдхи. Мягко, мягко. Она пойдет куда надо. Вы просто держитесь.

Бабс двинулся, Нохада следом, словно на невидимом поводке. Бабс бодрой рысью взбежал вверх по склону, Нохада выждала и сделала то же самое, прямо за ним, а Сенеди следовал сзади. Но два всадника уже были впереди Илисиди, перемахнули через гребень и исчезли из виду — охранение, предположил Брен; впрочем, тут же у него возникло и второе предположение: что любой снайпер спокойно дождется более выгодной мишени.

— Меня и в самом деле кто-то пытался убить, — сказал он Сенеди почти шепотом, на случай, если никто не объяснил тому все подробно, на случай, если тот решит, что Брен говорит несерьезно. — В Шечидане. Под собственной крышей айчжи. Без регистрации. Я думал, Банитчи вам рассказал. Это не просто гипотетическая угроза.

— Мы хорошо понимаем, — сказал Сенеди. — Чай — это была наша самая лучшая возможность.

Брен понадеялся, что Сенеди шутит. Хоть и с абсолютно серьезным лицом. Маленькая расплата за его фразу об ответственности — тогда, когда садились на этих… лошадей.

Но Сенеди открыто объявил, что все время знал об опасности, и тем не менее Сенеди — сам, или Илисиди ему так велела — все равно настоял на том, чтобы вывезти меня за стены, да еще верхом на этой Нохаде, с риском, что я себе шею сломаю. В каком-то смысле это жест полностью во вкусе Табини пренебрежительно наплевать на всякие ограничения и заботы о безопасности… Но все равно очень неспокойно, несмотря на заверения Сенеди. На миг в голове промелькнула мысль: если уж есть в Мальгури враги или похитители, то, может, это с ними я и еду сейчас.

Но Банитчи не предупреждал ни о чем подобном. Банитчи привел Сенеди к тебе в спальню. Сенеди сказал, что знает, почему тебя привезли сюда, в Мальгури, и считает, что может гарантировать твою безопасность…

Нохада внезапно опустила голову, что-то ее заинтересовало на земле не самый подходящий момент выбрала для этого Нохада. Брен схватился за кольца и дернул, чтобы заставить ее поднять голову, — Нохада на миг застыла, опозоренная и обиженная, а потом снова, по собственной инициативе, двинулась вверх по склону, все так же опуская голову и уткнув нос в землю.

— Она учуяла след, — объяснил Сенеди. Его собственная метчейта вела себя так же, и Бабс тоже нюхал землю, только выше по склону. — Я буду держаться сзади, нанд' пайдхи. Тут Бабс главный.

— В каком смысле — главный?

— Метчейт'-айчжи, — объяснил Сенеди, а Брен вдруг припомнил охоту в телевизионной постановке и легендарную способность метчейти выслеживать беглецов-атеви или четвероногую дичь. Вспомнил, как Бабс обнюхивал его руку, а Нохада — его всего. И у него внезапно возникло подозрение, что в телевидении все было не просто постановкой, не просто матчими, и уж никак не преувеличением.

А я даже не могу управлять этой проклятой метчейтой, на которой сижу, и помешать ей нести меня, куда взбредет в голову старой Илисиди!..

Бабс внезапно хлестнул хвостом и, расшвыривая гравий, рванулся по диагонали через склон. Нохада, за ней скакун Сенеди, а потом все остальные развернулись и кинулись следом, как будто ими выстрелили, — Нохада отчаянно, грубо рвалась в гору вслед за Бабсом, обогнав Сенеди и остальных. Брен не хотел быть в голове этой гонке — но мог он только висеть на кольцах и стараться не потерять поводья.

Впереди показался овраг — уходящая вниз по склону глубокая промоина в мягкой земле, но Илисиди отнюдь не проявляла намерения придержать Бабса.

Бабс взял препятствие.

О Боже, подумал Брен, уже видя себя распростертым на земле, истекающим кровью, растоптанным метчейти, которые несутся сзади. Он пригнулся, он вцепился в кольца изо всех сил — но я ведь легкий, я совсем ничего не вешу, уговаривал он себя, — а Нохада с громом неслась по склону, Нохада собиралась прыгнуть и не собиралась упасть — Нохада в четыре скачка разогналась для прыжка, задние ноги оттолкнулись, плечи поднялись…

Потом он ощутил, как плывет по воздуху, словно нырнул головой вперед, тело отреагировало инстинктивно, откачнувшись назад — а потом жуткий удар, от которого захрустели зубы: это его каким-то образом снова швырнуло вперед, и он врезался прямо лицом в шею Нохады.

Нохада приземлилась на все четыре и уже неслась вперед, гремя ногами о землю в бешеном ритме, — впереди возник темный круп Бабса, который метался то влево, то вправо, преследуя по пятам какое-то бурое и белое животное, бегущее впереди. Нохада неслась более прямым путем, другие метчейти мчались сзади — землетрясение!

Впереди грохнул выстрел — стреляла Илисиди. Животное — Бог его знает, что за животное — рухнуло, подняв облако пыли и, приминая траву, заскользило вниз по склону.

Охранники радостными криками приветствовали удачный выстрел, Бабс остановился, все метчейти собрались вокруг него, отдуваясь, топая ногами, прижимая уши назад, фыркая и выступая боком.

Брен разбил губу. Он все вытирал кровь, глядя, как один из охранников съехал вниз по склону, туда, где упала добыча. Все вокруг говорили, что выстрел Илисиди был просто удивителен. Брен это вполне допускал. Но его трясло. Губа уже опухала, и, наверное, он повредил Нохаде ребра — так стискивал ногами; во всяком случае, у него на внутренней стороне ног мышцы страшно ныли и дергались, пот лил с него ручьем, хоть сам он во время этой погони ничего не делал — только держался.

Метчейти сверкали бешеными глазами, возбужденные, надо полагать, запахом крови и порохового дыма, а вдовствующая айчжи только что подстрелила ужин для себя и своего персонала — и сохранила полное спокойствие.

— Ну, как мы поживаем, нанд' пайдхи?

— Пока, как видите, я еще здесь, най-чжи. — Кажется, это прозвучало слишком вызывающе. — Правда, заслуга в этом не моя, а метчейты.

— Вы расшиблись, нанд' пайдхи?

Надежная. Точь-в-точь как Табини. А теперь еще и заботливая.

— Расшиб… Ей шею, себе — лицо, — уныло признал он.

— Слишком сильно сдвигаетесь вперед, — констатировала Илисиди и резво поскакала дальше вверх по склону, пока — быстрый взгляд через плечо кто-то из охранников затаскивал тушу на седельную подушку.

Итак, способности этих бестий — не просто телевизионные фокусы. И когда в пьесах матчими показывают, как вот такие клыки раздирают беглецов на клочки, — это не преувеличение, теперь уже сомневаться не приходится. Не хотелось бы мне оказаться на земле под этими ногами… или перед этими зубами… в боевой обстановке им не прикрывают клыки тупыми колпачками…

Теперь заверения Сенеди о безопасности представились ему более основательными — с одной стороны. А с другой… Брен с содроганием вспомнил, как Бабс обнюхивал его, знакомился с запахом, которого никогда не встречал прежде. «Метчейти-айчжи», как назвал его Сенеди, зафиксировал этот запах в своих звериных мозгах и расположил где-то в иерархии групп Ассоциаций, а иерархия эта, как клянутся эксперты, уходит корнями далеко в животное царство…

Политика. Четвероногая политика. Стадное поведение — так это называют ученые на Мосфейре, где имеют возможность изучать мелких местных животных но отнюдь не метчейт, ничего даже близко похожего на метчейт, этих охотников, которые съедают — он припомнил уроки местной истории — все, что могут выкопать из земли или поймать. Всеядные звери. Стайные охотники.

Ноги у него бессильно висели. Рука, держащая поводья, тряслась — от избытка адреналина, сказал он себе.

Из-за этого выстрела. Не привык я к таким вещам. Они поглощают все мои чувства, до безумия, до такой глубины, которая давно уже не требуется человеку, профессионально рискующему жизнью, вроде Сенеди: я ведь не знаю, что важно, что нет, а потому как безумец впитываю все, что приносят органы чувств, и пытаюсь что-то сделать в таких ситуациях, когда такому вот Сенеди с привычным и упорядоченным рассудком ясно, что делать ничего не нужно.

Охранник, которого они оставили одного, догнал их, срезав путь по диагонали; за седлом у него было привязано небольшое грациозное существо. Голова животного откинулась. Глаза напоминали зверя на стене спальни, хоть и не были сердитыми: скорее робкими и ошеломленными. Из черных, изящно вырезанных ноздрей стекала тонкая струйка крови. Красивый нос, красивая мордочка. Брен почувствовал, что очень не хочет ужинать вместе с вдовой сегодня вечером.

В колбасе не ощущается такого отчетливого вкуса смерти. Лучше сохранять некоторую дистанцию между собой и тем, из чего готовится твоя пища. Табини называет это моральной ущербностью. Я называю это цивилизацией, а Табини — заблуждением. «Вы едите мясо не в сезон, не считаясь со временем, по которому живет земля, — говорит Табини. — Вы продаете мясо ради прибыли. Вы едите то, что никогда не знало свободы, — и вот это называете цивилизацией?»

Брен не находил контраргументов против такой логики. Он ехал, тупо уставясь на болтающийся из стороны в сторону хвост Бабса, а вся компания опять обменивалась восхищенными замечаниями, какой великолепный выстрел сделала вдова, а Илисиди сказала, что теперь, когда есть что положить в продуктовую кладовку, можно просто покататься в свое удовольствие.

«И в более медленном темпе», — подумал с надеждой Брен. Хоть теперь ноги у него немного расслабились и отдыхали, но почему-то твердили, что седельная подушка стала неестественно широкой; он попытался найти позу поудобнее, нечаянно пнул Нохаду — и позорно понесся с тропы вниз по склону. Далеко не сразу он смог заставить метчейту остановиться и повернуть в нужную сторону.

— Все нормально, нанд' пайдхи? — спросил сверху Сенеди.

— Мы едем, — ответил он. Он имел в виду себя и Нохаду. Нохада вполне определенно выразила свое мнение — прижатыми ушами и подчеркнуто тяжелой поступью.

Они выбрались на тропу и пристроились в хвост колонны, где ждал Сенеди.

— Что случилось? — спросил он.

— Мы с ней пытаемся разобраться, — пробормотал Брен.

Но Сенеди понял и тут же бегло ознакомил его с сигналами: прикосновение правой или левой ногой указывает направление; команда «внимание» или призыв не своевольничать — легкое подергивание поводьями. Не трогать носа, не тянуть голову. Левая нога — сверни вправо, правая нога сверни влево; легкое натяжение поводьев — иди быстрее, резкое сильное натяжение — медленнее, не лягай человека в пах или метчейту — за ребрами.

Как будто вполне цивилизованная система.

— Если она соберется прыгнуть, — продолжал Сенеди, — делайте так, как вы уже делали. Ваш вес ей не помешает… Стремена достаточно коротки?

— Боюсь, нади, я в этом не понимаю.

— Если сводит ноги — скажите.

— Не сводит.

Брен решил не жаловаться, что ноги резиновые. Он объяснял это просто страхом да еще усталостью мышц, которые в обычных условиях не нагружаются.

— Ладно, — подытожил Сенеди и поехал наискосок по крутому подъему к гребню. Его метчейта время от времени опускала голову на ходу и нюхала землю, но длинные ноги ни разу не сбились с аллюра.

Любопытная способность. Животное вынюхивало что-то на земле, а когда оказалось на гребне, подняло голову понюхать ветер. А Сенеди ею управляет вообще без всяких усилий, черт побери!..

Тем временем Сенеди остановился, посигналил остальным рукой, и Илисиди пустила Бабса к гребню напрямик.

Нохада тоже рванулась вверх по диагонали, желая во что бы то ни стало восстановить свое второе место, сразу за Бабсом. «Будь ты проклята!» думал Брен, подрезая нос охранникам, поднимающимся в гору; но он боялся натянуть поводья на этом склоне, среди камней и оползающего гравия.

— Простите! — крикнул он через плечо. — Клянусь, надиин, это она сама надумала!

Его слова вызвали смех — а Нохада пристроилась в хвост Бабсу.

Ну что ж, черт с ней, лишь бы не злилась. Выходит, среди метчейти действительно есть иерархия, а Илисиди и все присутствующие заранее знали, что Нохада будет следовать сразу за Бабсом что бы ни случилось, хоть к черту, хоть к дьяволу. Ладно, они свое развлечение получили. Я тоже кое-что получил — разбитую губу и ноющие мышцы, но все же не свалился с седла, а кроме того, я давно уже умею без обид воспринимать шутки — научился, имея дело с придворными Табини, а еще раньше с самим Табини.

Просто нельзя отступать — а атеви обязательно испытывают новичка, хотя бы ради того, чтобы определить ему место в порядке вещей: они поступают так с каждым, для них это естественное, само собой разумеющееся дело, надо мгновенно вынести суждение, чтобы выявить дурака или вожака… хоть я не собираюсь быть среди них ни тем, ни другим и уж конечно никак не угрожаю Илисиди, Сенеди или любому другому здесь.

А теперь, когда я понял шуточку Илисиди по моему адресу и дал понять, что вижу эту шутку, теперь дела пошли легче, теперь я могу ехать за лениво болтающимся хвостом Бабса и не тревожиться из-за положения, в которое меня поставила Илисиди, дав мне метчейту, достойную высокопоставленного гостя из близкого окружения самого Табини; хотя и юмористическая сторона этого поступка тоже вполне понятна — эта метчейта может устроить неопытному гостю веселую жизнь и быстро поставит на место, если начнешь заноситься, лезть вперед не по чину или спорить с Илисиди.

Унизить гостя? Илисиди прекрасно могла это сделать одним щелчком своего арапника. А с другой стороны, тягаться с призовым скакуном на такой местности? Пайдхи-айчжи может считать себя невероятным везунчиком, если при этом пострадает только его достоинство.

Но теперь я, похоже, сумею пройти устроенное вдовой испытание, особенно после того, как Сенеди дал краткий урок — налево, направо, вперед, стой — вполне достаточная информация, чтобы дурак попал в беду, а умный человек удержался от явных оплошностей — вроде эпизода с выездом из ворот или с тем обрывом; сейчас он мне не кажется таким уж отвесным, как в ту минуту, — а может, Нохада куда крепче держится на ногах, чем казалось сначала. Сбросить пайдхи-айчжи вниз с откоса? Пожалуйста. Но потерять чистокровную метчейту? Пойдет ли на такое женщина, которая исколотила кнутовищем распорядителя охоты из-за нескольких царапин?

Брен не знал точного ответа. Эпизод с чайным сервизом был явно хорошо рассчитанным поступком, имеющим целью кое-что показать; Брен и посейчас не мог сказать с чистой совестью, что Илисиди совершенно невиновна в истории с чаем — хотя готов был побиться об заклад, что его, мягко выражаясь, острая реакция на этот чаек вызвала и у вдовы, и у Сенеди некоторое огорчение или хотя бы досаду: общее атевийское равнодушие к жизни и смерти, а также бихава, этот агрессивный импульс, постоянно толкающий испытать чужака, подвели их и оставили в невыгодном положении, до такой степени невыгодном, что Брен все больше склонялся к версии несчастного случая — вышла неприятность, некрасивое пятно на достоинстве обеих сторон, которое надо как-то замыть.

Надо. Вот потому-то и нельзя было отклонить приглашение на завтрак и нельзя было отказаться от этой поездки с Илисиди. Нет, я правильно разобрался в ситуации, пусть Банитчи говорит что хочет, а ситуацию я просчитал правильно.

А теперь, добившись какого-то места в окружении вдовы, можно просто получать удовольствие от солнца и этой горы — ведь это уже самая вершина, и мир расстелился внизу, великолепное зрелище…

Они ехали посреди высокой травы, которая гнулась под ветром, вдоль гребня были во множестве разбросаны желтые растрепанные цветы, и ничто не загораживало вид через озеро на горы, поднимающиеся на той стороне. Каждый вдох был пропитан щедрыми ароматами земли, травы и раздавленных цветов, запахом промасленной кожаной сбруи и пыльным мускусным духом самих метчейти. Трава и мелкий гравий под корнями живо напомнили Брену последний раз, когда они с Табини охотились в Тайбене, продираясь пешком через пыльные заросли на холмах…

Табини старался показать ему самые привлекательные стороны охоты и выслеживания…

Все всплыло перед глазами ясно и четко: тот день, время суток, как будто реальность диких мест и реальность города так полно отделились одна от другой, что оказались в разных потоках времени, а потому, войдя в один… он словно вновь вернулся прямо в ту минуту, которую покинул, и в промежутке не было никаких событий. Время соскользнуло на него широким оползнем, время-предатель. Сегодняшний глупый риск непонятно как обернулся нечаянным опьяняющим успехом — пайдхи катается верхом за тысячу, а то и две тысячи миль от безопасной Мосфейры и наслаждается видами, запахами и звуками, которых не знал до него ни один землянин. Метчейти из пьес матчими оказались такими же настоящими, как пыль, как цветы, как солнце.

Но самым странным из всего оказалась для него тишина, которая не была тишиной, а лишь полным отсутствием — впервые за всю его сознательную жизнь — шума машин. Звуков вокруг хватало в изобилии — посвистывал ветер, скрипела кожа, звякали кольца на сбруе и уздечках, хрустел и скрежетал под ногами метчейти гравий, вздыхала трава на холме — но никогда и нигде до сих пор, даже в Тайбене, не оказывался он в таком месте, где не мог увидеть линию электропередачи, не мог услышать, пусть едва-едва, гула самолета или стука колес проходящего поезда или просто слитного гула работающей техники — и он никогда не замечал этих звуков, пока не услышал их отсутствия.

Внизу — уменьшенные до миниатюрности стены Мальгури; наверняка даже среди атеви очень немногие имели случай видеть их такими. И никакой дороги, никаких рельсов, никаких видимых следов обитания ни среди холмов, ни на берегу озера — кроме этих стен.

Время снова соскользнуло куда-то. Брен представил себе трепещущие на ветру знамена, как в пьесах матчими, тайные встречи предателей с нанявшими их врагами среди холмов, обсуждение планов нападения на крепость — как выманить властелина на открытое место или впустить за стены убийц, использовать одиночек вместо армий… спасти жизни, сберечь ресурсы, избавить страну от междуусобиц в будущем.

И всегда в таких пьесах объявляется какой-нибудь вассал с унаследованной обидой, либо доверенный убийца с каким-то неочевидным ман'тчи — кто-то, кого айчжи на горном гребне или же айчжи внутри крепости должен бы хорошо знать — но не знает. Брен почти слышал хлопанье знамен на ветру, лязг оружия… атевийская цивилизация, атевийская история, которая сегодня цветет пышным цветом только в матчими, на телевидении — где человеческая история никак не цветет.

Было что-то неожиданно соблазнительное в текстуре, в деталях реальности — от яркой крови на убитом животном до его белого и коричневого меха… в том, как вмешивается струйка вони от помета метчейти в аромат цветов и запах травы, как лениво поворачиваются уши скакунов. Это была не та реальность, что в залах Бу-чжавида. Это была определенно не Мосфейра. Это был такой мир атеви, каким никогда не видят его земляне, знающие лишь клубы дыма и паровые машины Шечидана.

Это был мир, какого могут никогда больше не увидеть и даже не понять сами атеви, дай им еще лет сто, ибо то будущее, которое могло естественным образом произойти из прошлого Мальгури, никогда уже не вырастет на чисто атевийский лад — теперь, когда Мосфейра дала атеви железные дороги и спутники связи, когда реактивные самолеты мчат направляющихся на другой конец страны атеви слишком высоко и слишком быстро, чтобы разглядеть такие места, как Мальгури.

Он спорил с Табини насчет мяса и сезонов и думал, что атевийские обычаи, скажем так, неудобны.

Но этот спор — то же самое, что самолеты и спутники. Еще один кусочек Мальгури подвергается нападению.

Кстати о нападении…

— Вы имели конкретный разговор с Банитчи, нади? — спросил он у Сенеди, который ехал сразу за ним. — Мне вовсе не хотелось бы въехать в какие-то устройства безопасности.

Сенеди ответил ничего не выражающим взглядом:

— Нам тоже, нади.

Ох, до чего знакомая реакция. Душевная, как каменная стена. А означает она, что пайдхи и знать не должен об этих устройствах — или что Сенеди не знал, потому что Банитчи ему не доверяет, а теперь Сенеди подумал, что пайдхи знает, и все это никак не поможет делу, если они в самом деле въедут во что-то такое, чего Сенеди не может предвидеть.

Но те двое из группы, что выехали вперед с самого начала, пока еще не вернулись — и даже не показались ни разу. Они должны находиться сейчас по другую сторону гребня. А Бабс, в частности, время от времени опускает голову и нюхает след, Нохада тоже — внезапный рывок и наклон плеча Нохады, но Брен уже наловчился угадывать такой момент заранее по ритму ее шага и перемене постановки ушей.

Таких зверей нелегко поймать в ловушку, начинал понимать Брен. Не те звери, которые слепо сунутся во что-нибудь неподходящее.

И все же понемногу беспокойство насчет ловушки отходило. Оказывается, земли Мальгури — это не какое-нибудь заброшенное и поросшее сорняками место, куда предприимчивые убийцы могут приходить и уходить, как им заблагорассудится. Само наличие метчейти кому угодно отобьет охоту.

Так что все-таки есть основания верить, что авария электричества — еще и утром в Мальгури свет не горел — была естественным результатом удара молнии, учитывая, к тому же, что и четверть города, расположенного в долине, по-видимому тоже осталась без энергии.

Илисиди спрашивала, спал ли я во время происшествия — нет, Илисиди просто сказала «веселенькая ночка», а потом уже спросила, не проспал ли я.

Что проспал? Аварию с электричеством? Или стрельбу в темноте, нервный палец Тано на спуске и разговоры Банитчи по радио?

Ни Банитчи, ни Чжейго словом не обмолвились, что мне делать, если знали о запланированной на утро охоте. Ни он, ни она не предупредили, что меня могут пригласить… наверное, доверяли опыту пайдхи. Или просто сами не знали.

Но Табини, который, несомненно, знал вдовствующую айчжи лучше всех в Шечидане, сказал, когда речь пошла об отношениях с Илисиди, чтобы я пустил в ход свою дипломатию…

Илисиди придержала Бабса и остановилась. От этого места тропа шла под гору.

— Вот отсюда, — сказала Илисиди и повела рукой перед собой, — можно видеть три провинции: Майдинги, Дидайни и Таймани. Как вам нравится моя земля?

— Она прекрасна, — честно сказал Брен.

— Моя земля, нанд' пайдхи.

Илисиди ничего не говорит просто так, без расчета.

— Ваша земля, най-чжи. Признаюсь, я упирался, когда меня отправляли в Мальгури. Я думал, это место слишком удалено от моих обязанностей. Но я ошибался. Иначе я так и не узнал бы о дракончиках. Так и не пришлось бы мне поездить верхом — за всю жизнь.

На миг он и сам согласился в душе с тем, что говорил, радуясь короткой передышке от Банитчи, Чжейго, от трезвой рассудочной ответственности, радуясь — атевийское отношение к жизни так заразительно! — возможности хоть на время отбросить ограничения, в которых неизбежно живет пайдхи и ведет дела.

— Но Банитчи меня убьет, когда я вернусь.

Илисиди вопросительно взглянула на него, уголки рта у нее отвердели.

Эти понимающие все буквально атевийские мозги…

— Фигурально выражаясь, най-чжи.

— Вы так уверены в моем внуке…

Обнадеживающая фраза.

— Мне следует сомневаться, най-чжи?

Конечно, если и спрашивать у кого такое, то у Илисиди, вот только ответу ее верить нельзя. Никто не знает ее ман'тчи, никто не знает, где он лежит. Сама она, насколько мне известно, никогда не проливала свет на этот вопрос, а если бы Банитчи и Чжейго знали, то, вероятно, сказали бы мне.

Но и насчет ман'тчи Табини известно ничуть не больше. Так всегда было и есть с айчжиин — никакого ман'тчи у них нет, во всяком случае, постижимого для их подданных.

— Табини — надежный мальчик, — сказала Илисиди. — Молодой. Очень молодой. Техника решает все.

Намек на ее мысли и мотивы? Трудно сказать.

— Даже пайдхи не станет утверждать, что техника решает все, най-чжи.

— Разве Договор не запрещает вам вмешиваться в наши дела — по-моему, вы сами на этом настояли?

— Именно так, най-чжи. — Опасная почва. Очень опасная почва. Черта с два эта старуха такая хрупкая, как выглядит. — Разве создалось впечатление, что я делаю что-то противоположное? Прошу, будьте добры, скажите мне об этом.

— А мой внук говорил вам об этом?

— Если бы он сказал, что я вмешиваюсь, най-чжи, клянусь, я бы пересмотрел все свои поступки.

Она довольно долго молчала. Он ехал рядом с ней в тишине и напряженно думал: неужели что-нибудь, что он сказал, сделал, чему оказал поддержку в каком-то совете, может свидетельствовать о противном — либо что он, как намекнула вдова, вмешивается в дела атеви, либо что он проталкивает технику слишком быстро…

— Пожалуйста, айчжи-чжи. Говорите в лоб. Что, я чему-то противлюсь или же поддерживаю позицию, с которой вы не согласны?

— Что за странный вопрос! — сказала Илисиди. — Почему это я должна вам такое говорить?

— Потому что я попытаюсь понять ваши резоны, най-чжи, не препятствовать вашим интересам, не посягать на ваши ресурсы — напротив, буду избегать зон ваших интересов. Позвольте напомнить, мы не используем убийц, най-чжи. Для нас это средство исключено.

— Но это средство не исключено для атеви, которые могут поддерживать вас и вашу точку зрения.

Брену уже приходилось слышать такой аргумент. Он умел обходить его в разговорах с Табини. Он скучал по обществу Табини, ему не хватало возможности спрашивать его напрямую, узнавать… узнавать то, что в последнее время ему никто не говорит.

И снова, в который уже раз после приезда в Мальгури, он испытал приступ смятения — минуту назад считал, что все в порядке, и вдруг, без всяких на то причин, начинаешь в этом сомневаться, припоминаешь, как оторван и изолирован от всех своих источников и ресурсов, полнее, чем когда-либо какой пайдхи…

— Простите мне этот вопрос, — сказал он Илисиди. — Но пайдхи не всегда достаточно мудр, чтобы понимать свою позицию в ваших отношениях. Я надеюсь, вы не измените мнение обо мне к худшему, най-чжи.

— А чего вы надеетесь добиться за время своего пребывания в должности?

Этого вопроса он не ожидал. Но ему уже не раз приходилось отвечать на него в разных советах.

— Продвижения вперед для атеви и людей, най-чжи. Продвижения, шага вперед к техническому равенству, со скоростью, которая не причинит вреда.

— Как положено, да? Как сказано в Договоре, сказано тупо и нудно. Не будьте таким скромным. Назовите то особое, невиданное деяние, которое хотите совершить, пока живы… тот дар, который в своей великой мудрости вы больше всего хотите принести нам.

Не такой уж невинный вопрос. Можно было бы назвать какие-то конкретные дела. Но если честно — он и сам не знал ясного ответа.

— Не знаю, — сказал он.

— Что, пайдхи не имеет представления, чего хочет добиться?

— По шагу за раз, най-чжи. Я не знаю, что окажется возможным. А сказать вам — не будет ли это само по себе нарушением принципов?

— Назовите самую крупную идею, которую вы когда-либо выдвигали.

— Железнодорожная система.

— Фи. Железную дорогу изобрели мы. Вы ее только усовершенствовали.

Это была правда, хотя поезда и пароходы атеви имели самую эмбриональную конструкцию, а котлы взрывались с устрашающей регулярностью.

— Так что еще, пайдхи? Ракеты на луны? Путешествия среди звезд?

Куда более опасная тема.

— Да, я был бы рад увидеть при жизни, как атеви ступят хотя бы на порог космоса. Най-чжи, тогда очень многое станет возможно. Так много вы сможете сделать. Но мы не уверены в изменениях, которые это вызовет, и я хотел бы сперва понять, какими окажутся последствия. Я хочу давать хорошие советы. Это ведь моя работа, най-чжи. — До сего момента он и сам не понимал этого так ясно. — Мы находимся на краю космоса. И так много изменится, когда вы сможете взглянуть на свой мир сверху.

— Что изменится?

Еще один опасный вопрос, на этот раз — из области культуры и философии. Брен посмотрел на озеро; казалось, весь мир лежит ниже тропы, по которой они едут.

— Высота меняет перспективу, най-чжи. Отсюда мы видим три провинции. Но мои глаза не могут видеть договорных границ.

— Мои могут. Вон тот горный хребет. Река. Они совершенно очевидны.

— Но, будь эта гора высока, как большая луна, най-чжи, и родись вы на этой высокой горе, разве увидели бы вы линии? Или, если бы и увидели, разве означали бы они для вас то же, что для людей, рожденных на равнине, — эти дальние невидимые линии?

— Ман'тчи есть ман'тчи. Ман'тчи — вот что важно. А для живущих на границе — какое значение имеют эти линии, о которых договорились айчжиин? Ман'тчи всегда невидим.

Приятно было услышать уже известный ответ, тот самый, который неизменно давал Табини. Приятно думать, что можешь точно предсказать чувства атеви. И полезно знать это об Илисиди.

— Значит, это никогда не изменится, — сказал он. — Даже если вы будете стоять на самой высокой горе.

— Ман'тчи никогда не изменится, — сказала Илисиди.

— Даже если вы покинете этот мир и не будете видеть его годы и годы.

— Хоть в аду, хоть на земле ман'тчи не изменится. Но вы, земные люди, этого не понимаете.

Бабс взбежал на небольшой подъем и какое-то время шел в одиночестве, пока Нохада не поравнялась с ним.

Илисиди продолжала:

— Или же вы не говорите своим врагам, если меняете его.

Такое тоже бывало в пьесах матчими. Катастрофическое событие, меняющее все понимание жизни. Но всегда — к правде, как он видел в пьесах. Всегда к тому, каким должен быть ман'тчи.

Илисиди никак не пояснила свое замечание. Может, ожидала, что он задаст какой-нибудь умный вопрос. Но его подвело воображение.

— Мы искренне не понимали вашего взгляда на мир, най-чжи, когда впервые появились здесь. Мы не понимали атеви. Вы не понимали нас. Это одна из самых важных и плачевных причин Войны.

— Плачевной причиной Войны было то, что земляне заняли Мосфейру, на которую не имели никаких прав. В результате сотни тысяч атеви были изгнаны из своих домов. Были нарушены ман'тчи, потому что мы не могли сопротивляться вашему оружию, нанд' пайдхи. — Тон вдовы не был гневным, лишь голос звучал сурово и выразительно. — А вы постепенно подняли нас, дали технику, все больше и больше техники. Разве это не выглядит глупостью?

И с этим вопросом Брен сталкивался не впервые. Атеви обсуждали его между собой, когда думали, что пайдхи нет рядом и он ничего не слышит. Несогласные советники выкрикивали этот вопрос в лицо пайдхи на заседаниях. Но даже самому Табини Брен не мог дать правдивого ответа — он не поддавался переводу: мы думали, что сумеем сделать вас своими друзьями.

А потому и сейчас он дал официальный, тщательно продуманный и отредактированный, поддающийся переводу ответ:

— Мы видели возможность ассоциации. Мы видели преимущество для себя в том, чтобы иметь вашу добрую волю в этом районе, куда забросила нас судьба.

— Вы говорите нам, следует ли нам строить шоссе или железные дороги. Вы отказываете нам в том, в чем вам угодно отказать. Вы обещаете нам чудеса. Но еще большие чудеса, как я слышала, есть на Мосфейре, для удовольствия земных людей, которые имеют мощеные дороги.

— Очень мало. Меньше, чем у вас.

— У нас — на континенте, который больше Мосфейры в тысячу раз. Будьте честнее, нанд' пайдхи.

— И наши экипажи не используют внутреннего сгорания. Но и это придет, най-чжи, и это придет к атеви.

— При вашей жизни или при моей?

— Может быть, через тридцать лет. Может, меньше. В зависимости от того, будем ли мы иметь необходимую промышленность. В зависимости от того, найдем ли сырье. В зависимости от того, сочтут ли разные ассоциации и провинции политически выгодным сотрудничать в изготовлении недостающих друг другу товаров, полагаясь при этом на компьютеры. В зависимости от ман'тчи, и от того, кто захочет, а кто не захочет работать вместе, и насколько успешно осуществится первая совместная программа… но нет нужды рассказывать все это вдовствующей айчжи, которой прекрасно известно упрямство заинтересованных кругов.

Он все же заставил вдову рассмеяться — пусть коротко и мрачновато. Против солнца черный профиль Илисиди вырисовывался силуэтом на фоне подернутой дымкой дали озера и неба. Какое-то время они ехали молча; в тишине, царящей на вершине горы, ветер трепал гривы метчейти, а Брен, маленький как ребенок, покачивался на спине животного, выведенного для того, чтобы носить атеви во время их нечастых, но жутких войн.

— А вон там — аэропорт, — сказала Илисиди, показывая вперед.

Напрягая зрение, он сумел разглядеть что-то — наверное, аэропорт Майдинги, рядом с нечетким расплывчатым пятном — должно быть, решил он, это и есть городок Майдинги. А намного ближе он различил дорогу, идущую вниз с горы, — или что-то другое, что он принял за дорогу.

— Это город? — спросил он, понимая, что вопрос глупый, спросил, лишь бы нарушить молчание.

Илисиди подтвердила, что это Майдинги.

После этого, обведя взглядом широкую равнину, Илисиди показала ему, в какой стороне лежат деревни вокруг Майдинги, перечислила названия разных растений, местностей и гор по ту сторону озера.

Но в голове у него была история, которую он вычитал в книгах, найденных у себя в комнате, — замок, обороняющийся от нападения Ассоциации с другого берега озера, еще до того, как появились пушки. Мальгури столетиями стоял на пути вторжений с востока. Развевающиеся знамена, клубы дыма от пушек на стенах…

Не романтизируй, говорил ему предшественник. Не придумывай. Смотри, наблюдай и докладывай.

Прежде всего — точность. Не принимай желаемое за действительное.

От точности пайдхи зависят жизни. Миллиарды жизней зависят от истинности его восприятия.

И зависят в равной степени от точности, с какой он будет представлять обе стороны друг другу.

Но, думал он, в каких мерах оценить, сколько мы забыли о них? Как много они потеряли с нашей помощью? Как много мы подавили, навязывая свои технические программы и свои ценности вместо их ценностей?

Но здесь — забыты ли здесь на самом деле эти возможности? Да и будут ли когда-нибудь забыты полностью?..

Они доехали до самого конца гребня. На южный конец озера накатывались облака, темно-серые снизу, полыхающие молниями, нависающие над свинцово-серой водой. Однако солнечные лучи косо прорывались между голубыми горными пиками на востоке, превращая воду у берега Мальгури в сверкающее полированное серебро. С гнезда среди скал сорвался дракончик, выкрикивая гневные протесты ветру, в ответ зарокотал гром. Другой дракончик забирался обратно на гору долгим, медленным путем — иначе возвратиться они не умели, после того, как слетали вниз — карабкались, сложив крылья и цепляясь крыльевыми коготками за неровности в крутой скале.

Дракончики жили и в Шечидане. Здания вблизи парка имели наклонные стены — как говорили Брену, специально, чтобы они могли взбираться наверх. Атеви все еще ценили их — за упорство, за неукротимое желание летать, летать, даже зная, что обратный путь ненадежен и полон опасностей.

Хищник в полете — и потенциальная добыча при возвращении.

В конце тропы Илисиди повернула Бабса и послала вниз, наискосок между скалами. Брен последовал за ней.

Через какое-то время они проехали мимо старого разрушенного здания. Сенеди сказал, что когда-то это был артиллерийский бастион — во время какой-то свары в провинции. Но его фундаменты, по словам Сенеди, намного старше, они остались от крепости, которая называлась Тадиири — «Сестра» — и когда-то щетинилась пушками.

— И как же она обратилась в руины? — поинтересовался Брен.

— Попыталась отколоться от Мальгури, — ответил Сенеди. — И вмешался бочонок вина, который не пошел на пользу айчжи Тадиири и его двору.

Яд.

— Но… целая крепость? — необдуманно ляпнул он.

— Да, в этом деле не хватило тонкости, — признал Сенеди.

Вот теперь Брен точно знал, что такое Сенеди — то же, что Банитчи и Чжейго. И теперь он полностью поверил, что его чуть не состоявшаяся кончина действительно смутила Сенеди — как тот выразился, в профессиональном смысле.

— После этого, — продолжал Сенеди, — Тадиири снесли, а ее пушки вывезли. Вы видели их у переднего входа, когда въезжали в Мальгури.

А Брен даже не был уверен, что орудия настоящие. Думал, просто памятник. Он не разбирался в таких вещах. Но век войн и пушек был очень короток — и война на земле атеви так редко оборачивалась битвой, почти всегда она решалась маневром, предательством предводителей, которых охраняли их армии. Больше всего здесь приходилось оберегаться от убийства на любом уровне.

А я сейчас еду с Илисиди и ее стражей, покинув ту охрану, которую одолжил мне Табини.

Или это был, выражаясь словами атеви, маневр, рисовка, демонстрация положения и власти с целью вынудить меня присоединиться к ним? Мне могло попасться еще что-нибудь вредное для здоровья в пище или питье. Так много опасностей может встретиться человеку, если ему вздумают причинить вред…

А Банитчи и Сенеди разговаривали, вторгались на территорию друг друга — Банитчи сердился на Брена за то что принял приглашение, Банитчи говорил, что раз он пообещал, то взять обещание обратно уже невозможно, — но все это происходило по чисто атевийским причинам, атеви пытались как-то разрешить ситуацию, сложившуюся между Табини и его бабушкой, как минимум, а может быть заодно и проверяли власть Банитчи в доме: Брен просто не мог разобрать эту путаницу.

Может быть, Илисиди и Табини уже договорились и может быть, как следствие, появилась надежда на мир между двумя ветвями этого дома — дома Табини, политики Табини и нескольких поколений его предшественников — и нескольких поколений пайдхиин перед Бреном.

Вот уж действительно дипломатия, думал он, снова пристраиваясь в хвост Бабсу, на свое место, деликатно подсказанное ему.

Он понял, кто правит в Мальгури. Он со всей определенностью установил это, ясно и твердо. Он полагал, что это делает Табини — через Банитчи.

Но одновременно он полагал, что сейчас его положение несколько безопаснее — под охраной стражи Илисиди, а не только Табини.

VII

Во дворе, гудящем от криков людей и визга метчейти, Нохада после третьей просьбы вытянула ногу — в основном, подумал Брен, потому что все остальные животные уже это сделали.

Он сполз по нагретому солнцем боку Нохады и с недоверием увидел, что метчейта выворачивает шею назад и щиплет его за рукав, тычет в бок защищенными, но все равно грозными клыками — а он тем временем пытался расправить перекрученные поводья. Но он был не настолько глуп, чтобы снова толкать Нохаду в нос, и Нохада подняла голову и понюхала — черная гора между ним и ярким солнцем, жалующаяся на что-то невидимое — а может, ей просто нравилось, как отдается от стен ее голос.

Прибежали грумы забрать животных. Он отпустил Нохаду, похлопав ее по плечу — решил, что так будет правильно. Нохада издала раскатистый звук, вырвала поводья у него из рук и двинулась следом за остальными метчейти, которых грумы уводили в лабиринт дворов и двориков.

— Можете пользоваться ею, пока вы здесь, — сказала Илисиди, оказавшаяся рядом. — В любой день, в любой час. Конюшни получили указание во всем идти навстречу пайдхи-айчжи.

— Вдовствующая айчжи очень добра, — ответил он, а сам гадал, осталась ли кожа на ладони.

— Посадка у вас пока еще неуверенная, — заметила она, принимая трость из рук служителя, и направилась к лестнице.

Брен воспринял это как разрешение быть свободным.

Но она остановилась у первой ступени и повернулась, опираясь обеими руками на трость.

— Завтра утром. Быть к завтраку. — Трость проткнула воздух между ними. — И не спорьте, нанд' пайдхи. Я пользуюсь правом хозяйки, принимающей гостя.

Он поклонился и, чуть приотстав, двинулся следом за Илисиди вверх по лестнице в толпе ее слуг и телохранителей, у которых, наверное, эти функции переплетались, как и у его собственных.

Губа напухла, с правой руки был содран верхний слой кожи, растертые интимные области его персоны ныли — и обещали, что это только начало, — а ему, в соответствии с безапелляционным заявлением вдовы, надлежало явиться завтра на вторую попытку. Ситуация… Похоже, ты открыл дверь, закрыть которую уже нельзя.

Он прошел по лестнице вместе со всеми до балкона апартаментов Илисиди, поскольку это был единственный известный ему путь внутрь замка, но вдова устремилась во внутренние помещения, больше не обращая внимания на него среди людей это выглядело бы грубостью, но здесь означало лишь, что вдовствующая айчжи потеряла интерес к дальнейшим деловым разговорам с низшим. При их различии в общественном положении она не была связана никакими социальными обязанностями; а он, раз она молчит, имел право идти куда угодно, если только какой-нибудь слуга не передаст ему приказания остаться.

Но никто ничего не передал. Брен вышел через двери личных покоев вдовы и проследовал через приемные залы ее апартаментов в сопровождении слуг рангом помельче, которые распахнули перед ним наружные двери, поклонились и пожелали доброй удачи.

Он, в свою очередь, пожелал доброй удачи им — под приличествующие кивки и поклоны с их стороны, — после чего зашагал по коридорам, усталый, измученный, но зато обогащенный знаниями об этой земле, провинциях, ландшафтах и главенстве в замке — и даже об истории и происхождении пушки, которую видел сейчас через открытые передние двери.

А там — Боже, помоги! — было запарковано несколько автомобилей.

Возможно, приехал какой-то чиновник из городка. Возможно, прибыла давно обещанная ремонтная бригада и сейчас налаживает электричество. Но в любом случае пайдхи — не та фигура, появление которой большинство провинциальных атеви примет без содрогания. Он решил поторопиться и пересек переднюю комнату быстрым, хоть и прихрамывающим шагом.

И прямо столкнулся с входящей группой замкового персонала и стайкой туристов.

Какая-то девчушка запищала и кинулась к родителям. Родители застыли как громом пораженные — черная стена с вытаращенными желтыми глазами. Он отвесил всеобъемлющий извиняющийся поклон и понял — уж это пайдхи должен понимать, работа такая — что надо как-то латать ситуацию, тем более, что вид у него страшноватый: разбитая губа, весь в пыли.

— Добро пожаловать в Мальгури, — проговорил он. — Я представления не имел, что у нас посетители. Прошу, успокойте юную даму. — Пауза — перевести дыхание. Второй поклон. — Пайдхи, Брен Камерон, в вашем распоряжении. Могу ли быть чем-то вам полезен?

— А можно нам получить ленточку? — поторопился выскочить с вопросом мальчик чуть старше.

— Не знаю даже, есть ли у меня ленты, — извиняющимся тоном сказал Брен. Обычно он держал их у себя в кабинете для всяких формальностей. Но сейчас не знал, захватила ли Чжейго такую ерунду. Впрочем, кто-то из слуг тут же сказал, что они могут представить ленты и сургуч, если кольцо с печаткой у него с собой.

Опять попался в ловушку. Все, Банитчи точно меня убьет.

— Простите меня, — сказал он. — Я только что из конюшен. Мне надо вымыть руки. Я скоро вернусь. Прошу прощения, благодарю за вашу благосклонность…

Он поклонился еще два или три раза, торопливо двинулся к лестнице и, только одолев половину пролета, поднял глаза.

Наверху стоял Тано с явным неудовольствием на лице и выставленным на всеобщее обозрение пистолетом на бедре. Тано поманил его наверх, и он преодолел остальные ступеньки бегом, надеясь, что туристы не могли рассмотреть снизу этого обмена мимическими сигналами и угадать причину, вызвавшую такую внезапную вспышку энергии.

— Нанд' пайдхи! — сказал Тано сурово. — Вы должны были воспользоваться черным ходом.

— Мне этого никто не сказал, нади! — Брен разозлился и вынужден был сдерживаться. Виноват был Банитчи, который тут командовал, — но и сам он тоже не без греха. — Мне надо умыться и почиститься, Я пообещал этим людям…

— Ленты, нанд' пайдхи. Я этим займусь. Поторопитесь.

Он пролетел по лестнице мимо Тано, хоть двигаться было больно, и пронесся по коридору к своим апартаментам. Искупаться некогда. Только умылся наспех, надел свежую рубашку и брюки, чистое пальто, смочил одеколоном руки и пригладил растрепанные ветром и выбившиеся из косички волосы.

Затем выскочил за дверь, промчался по коридору, но по лестнице спустился уже более достойным шагом — а внизу тем временем выстроился комитет по торжественной встрече, перед камином в холле поставили столик, на нем лежала сургучница, ленты, маленькие карточки — и стояла очередь жаждущих атеви: каждому надо было подписать карточку, обвязать лентой, запечатать сургучом. И вот, получив подпись и печать, отошел первый турист, довольный и взволнованный, которому досталась неожиданная награда за эту поездку, а еще тридцать стояли в очереди, украдкой поглядывая на Брена, на единственное живое человеческое лицо, которое им довелось увидеть, если, конечно, они не бывали в дальнем Шечидане.

Пайдхи давно привык ко взглядам взрослых. Но с детьми иметь дело куда труднее. Они ведь вырастают на матчими о Войне. Некоторые смотрели исподлобья, другим хотелось потрогать руку пайдхи — проверить, настоящая ли у него кожа. Один спросил, какого цвета его мама — такая же или нет. Некоторые боялись его взгляда, кое-кто спрашивал, есть ли у него пистолет.

— Нет, нади, — лгал он с почти что чистой совестью, — ничего подобного. У нас сейчас мир. Я живу в доме айчжи.

Родитель поинтересовался:

— Вы здесь на отдыхе, нанд' пайдхи?

— Я в восторге от озера, — отвечал Брен, а сам думал, сообщало ли о покушении на него телевидение в той провинции, откуда прибыл этот турист. Учусь ездить верхом. — Он капнул сургучом на карточку и припечатал ленту. Здесь великолепные виды.

Снаружи ударил гром. Туристы начали беспокойно поглядывать на дверь.

— Я потороплюсь, — сказал он и погнал очередь быстрее, припомнив надвигающееся с дальнего конца озера черное облако, которое они видели с горы; ежедневный потоп, сказал он себе, интересно, может, сейчас в здешних местах вообще дождливый сезон, может, именно по этой причине Табини приезжает сюда ранней осенью, а не в середине лета. Надо полагать, Табини знает местный климат и отправил сюда пайдхи, чтоб вымок как следует.

Света еще не было.

— Они здесь так уместны, такие подлинные, — сказал один посетитель другому, имея в виду горящие свечи.

«Прогуляйся в туалеты», — подумал Брен угрюмо, и с тоской вспомнил о горячей ванне — не меньше получаса ждать, пока согреется вода.

Сидя на твердом стуле, он ощущал как минимум некоторое неудобство, последствия знакомства с седельной подушкой и аллюром Нохады плюс напряжение мышц в тех местах, где, по его глубокому убеждению, вовсе не должны существовать какие-то отдельные мускулы.

Порыв сырого и холодного ветра ударил в раскрытые двери, рванул огоньки свечей, разбрызгал сургуч из сургучницы — капли упали на полированное дерево стола. Брен хотел было окликнуть слуг и велеть, чтобы затворили дверь, пока не хлынул дождь, но все они стояли слишком далеко, а он уже почти закончил. Туристы оправятся отсюда через минуту-другую, а от раскрытой двери в холл идет больше света, чем от свечей.

Ударил гром, отразился эхом от стен, а перед Бреном остались последние туристы, пожилая пара. Они попросили:

— Четыре карточки, если пайдхи не возражает, для внуков.

Он подписывал и запечатывал, а прочие туристы с обвязанными карточками в руках сбивались в кучку у открытых дверей. Микроавтобусы подтягивались к выходу, в воздухе уже пахло дождем — резкий контраст с запахом сургуча.

Брен сделал лишнюю карточку и припечатал к ней последнюю ленту — для старика, который говорил без умолку, что его внуков зовут Надими, Фари, Табона и крошка Тигани, у которой только что прорезались первые зубки, а его сын Феди — крестьянин в провинции Дидайни, и не согласится ли пайдхи сфотографироваться?

Брен встал, чувствуя, как с трудом растягиваются одеревеневшие мышцы, он улыбался в камеры под щелканье затворов — другие туристы тоже поспешили получить разрешение на снимок. Теперь он уже не так волновался из-за этой встречи, его воодушевило, что туристы оказались вполне доступными существами, даже дети держались с ним уже гораздо спокойнее. «А ведь это, думал он, — самый близкий мой контакт с простым народом, если не считать тех немногих, кого я встречал на аудиенциях в Шечидане». Воодушевленный успехом своего публичного жеста, действуя в привычках дипломатической работы, он счел себя обязанным проявить ответную любезность и проводить туристов до дверей и автобусов, несмотря на холод; всякое дополнительное проявление доброй воли — всегда правильная политика; и ему понравилась пожилая пара, эти двое шли рядом с ним и расспрашивали о его семье.

— Нет, жены у меня нет, — говорил он, — да, я уже думал об этом…

Барб умерла бы здесь от скуки и раздражения, ей не вынести затворничества, в котором живет пайдхи. Барб задохнулась бы в постоянном окружении службы безопасности, а что до осторожности и осмотрительности ее жизнь никак не отвечала запросам совета… она бы не прошла… и вообще… Барб… я ведь не люблю ее, просто она мне нужна.

К нему протиснулся какой-то мальчик, застыл буквально на расстоянии вытянутой руки и сказал без лишней скромности:

— Смотрите, а я такого же роста!

Что было истинной правдой. Но родители торопливо оттащили отпрыска, объявили, что так говорить очень иншейби, очень нескромно, грубо и опасно, умоляли пайдхи о прощении и тут же попросили сняться с ними, если кто-нибудь из персонала пайдхи согласится щелкнуть затвором.

Он улыбнулся в стиле атеви, подождал, пока они все подготовят, и постарался выглядеть благовоспитанным и спокойным, стоя вместе с четой перед объективом.

Защелкали и другие камеры — в тот момент, когда он шагнул в сторону, целая очередь щелчков.

И среди них невпопад хлопнуло три раза снаружи. У Брена замерло сердце — он узнал выстрелы, но тут же кто-то ухватил его за руку и швырнул в холл через открытую дверь, а туристы бросились врассыпную из-под портика, на дождь.

Прогремел еще один выстрел. Туристы радостно закричали.

Это Тано чуть не придушил его — а он и не знал, что Тано рядом.

— Оставайтесь здесь! — скомандовал Тано и вышел наружу, положив руку на пистолет.

Но Брен не мог оставаться на месте, не зная, что происходит и откуда грозит опасность. Он рискнул высунуть голову и посмотреть вслед Тано, на удаляющуюся спину — но высунул только голову, сам постарался держаться за массивной дверью. Туристы стояли неплотно, он увидел в просветах между ними мужчину-атева, лежащего на мостовой под дождем, а чуть дальше — других атеви, выбирающихся с газона на идущую по дуге подъездную дорогу рядом с пушкой — просто тени за пеленой дождя. Водитель микроавтобуса, игнорируя все происходящее, кричал туристам, чтобы быстрее садились, что им сегодня еще далеко ехать и по расписанию предусмотрен второй завтрак на озере, если пройдет непогода.

Туристы загрузились, а атеви-тени собрались вокруг мужчины, лежащего на булыжнике. Брен решил, что стрельба окончена. Он вышел — и остановился в дверях, когда в лицо ударил сырой ветер. Немедленно примчался Тано.

— Войдите внутрь, нанд' пайдхи! — приказал Тано.

Первый микроавтобус уже отъезжал, туристы прижимали носы к стеклам, некоторые махали. Брен помахал в ответ — привычка, ничего не поделаешь — и застыл, ошеломленный гротескным зрелищем. Микроавтобус тем временем объехал вокруг пушки, за ним — второй.

— Все улажено, нанд' пайдхи, уйдите внутрь. Они думают, что это специально для них разыграли матчими, все в порядке.

— Все в порядке? — Брен обуздал свое негодование и овладел голосом. Кого там убили? Кто это?

— Не знаю, нанд' пайдхи, попытаюсь выяснить — но я не могу оставить вас тут внизу. Пожалуйста, идите наверх.

— Где Банитчи?

— Там, снаружи. Все в порядке, нади, идемте. Я провожу вас в ваши покои.

Затрещала карманная рация, Тано нажал на кнопку.

— Он со мной, — сказал Тано.

Брен думал: это был голос Банитчи, слава Богу, Банитчи жив-здоров, но где же Чжейго? Он слышал, как Банитчи говорит что-то словесным кодом, мол, проблема решена, потом другой голос — у атеви не всегда легко определить, мужчина говорит или женщина, — сказал что-то насчет второй команды, с которой все в порядке.

— А вдова? — проговорил негромко Брен, вдруг задавшись вопросом поневоле начнешь спрашивать, когда увидишь мертвого на земле, — не была ли как-то вовлечена Илисиди, все ли с ней в порядке, и уж не была ли она сама автором спектакля, разыгравшегося там, снаружи, при участии Банитчи?

— Она в полной безопасности, — ответил Тано и еще раз легонько подтолкнул Брена. — Пожалуйста, нади, у Банитчи все хорошо, у всех все хорошо…

— А кто убит? Какой-то посторонний? Или кто-то из персонала?

— Я еще не знаю, нади, но прошу — пожалуйста, не затрудняйте нам работу.

Брен вздохнул и позволил увести себя от дверей, с дороги ветра и летящего внутрь тумана, от которого его одежда стала влажной и холодной, через тускло освещенный холл и вверх по лестнице. И все время он думал о тенях под дождем, о Банитчи где-то там, снаружи, о неизвестном, который лежит мертвый на булыжной дороге, прямо возле клумб и пушки-памятника…

Еще он думал с беспокойством о ночной тревоге и о том, как меньше часа назад катался с Илисиди и Сенеди по гребню горы, где их могла достать любая винтовка. Тут же ожили воспоминания о той ночи в Шечидане — отдача пистолета в руках, и Чжейго, как в страшном сне, говорит, что на террасе кровь… Как там, снаружи, на газоне — и тоже под дождем…

Пока он доковылял по лестнице до верхнего холла, у него уже дрожали колени. А пока добрался до дверей своих апартаментов, в животе все бурлило, словно это снова была та ночь, словно опять все выходит из-под контроля.

Наконец Тано выдвинулся вперед на пару шагов и открыл дверь в приемную комнату — все, тут можно чувствовать себя в надежном убежище, тут встречает теплый воздух, как прочная стена, и свет льется из окон, слепых от дождя… Полыхнула молния, сделала окна на миг белыми. Да, мокро будет туристам ехать вниз с горы. И завтрак на озере становится несколько проблематичным.

Неизвестный атева вторгся на территорию замка ночью, а теперь лежит мертвый на булыжной дороге, и все его планы сорваны. И как-то трудно поверить, будто никто не знает, что это были за планы.

Тано позвонил, вызывая других слуг, и негромким голосом заверил Брена, что скоро будет чай.

— Попросите, чтобы приготовили ванну, — сказал Брен, — если можно.

Он не хотел сейчас иметь дело с Джинаной и Майги, пусть лучше Тано, пусть будут те, о которых точно известно, что это люди Табини, — но побоялся перечить Тано, как будто вопрос о планах его охранников может показаться протестом против их заговора молчания, признаком, что пленник набрался духу взбунтоваться, предупреждением, что его стражам надо быть повнимательнее…

Очередная глупая мысль. Я хочу, чтобы рядом были Банитчи и Чжейго, а Тано ведь уже сказал: мои личные потребности могут оказаться только помехой для расследования, которое проводит Банитчи там, снаружи. Да и не надо мне знать все так подробно, как Банитчи, это ему необходимо пройти по следу под дождем, необходимо задавать вопросы слугам — вроде того, как этот неизвестный попал в замок и не приехал ли он вместе с туристами на автобусе — и проверять, не совершил ли сам Банитчи жуткую ошибку, а убитый был просто каким-то незадачливым туристом, который выбрался со своим фотоаппаратом на газон, чтобы поймать особенный ракурс…

Но ведь пассажиры автобуса хватятся, что одного из них недостает, верно ведь? Ведь может кто-то в одной или другой машине поинтересоваться, почему вон то место пустует, и кто на нем сидел, а правда ли, что все это было матчими, а тот — просто актер, и все это — представление, так сказать, в назидание и поучение зрителям? Разве это не в исторической традиции здесь, в Мальгури, где несчастные происшествия со смертельным исходом случались на каждом шагу?

Джинана и Майги не замедлили явиться на призыв, поторопились принять пайдхи у Тано с рук на руки, отвели в гостиную, к огню — по дороге стащили с него сырое пальто и спросили, как прошел завтрак с вдовой… Как будто никакие туристы сюда не приезжали, как будто ничего особенного не произошло во дворе, а хоть и произошло, то пустяки, не имеющие никакого значения для чьей-нибудь жизни…

А где Алгини? — вдруг вспомнил он. Ну да, я не видел напарника Тано со вчерашнего дня — а кто-то там снаружи лежит мертвый. И прошлой ночью я по сути не видел Алгини — только неразличимые тени, проскользнувшие через комнату. Я не видел Алгини, может быть, с позавчерашнего дня… когда же случилась эта история с чаем? Что-то я счет дням потерял после отъезда из Шечидана…

Тано не казался обеспокоенным. Только лица атеви не всегда показывают их мысли и чувства, даже если они на самом деле что-то переживают, никогда у них не поймешь толком…

— Включи водогрей, — велел Майги Джинане, а сам завернул Брена в меховую полсть. — Нади, сядьте, пожалуйста, и отогревайтесь. А я помогу вам снять сапоги.

Брен опустился в кресло перед камином, Майги стащил с него сапоги. Брен чувствовал, что руки у него как лед. И ноги вдруг похолодели непонятно почему.

— Там во дворе застрелили кого-то, — сказал он, внезапно охваченный каким-то отчаянно-бесшабашным настроением, пытаясь вызвать Майги на разговор. — Вы об этом знаете?

— Я уверен, там все сделано как надо. — Майги стоял на коленях и энергично растирал ему правую ногу — согревал. — Они — высший класс.

Похоже, Майги имеет в виду Банитчи и Чжейго. Высший класс. Человек убит. Может, на том все кончено и завтра можно будет уехать обратно, туда, где работает компьютер и вовремя прибывает почта.

А тут — электричества все еще нет, туристы приезжают и уезжают и вдова подвергает всех опасности во время утренней верховой прогулки.

Почему Банитчи не передал никакого предупреждения, если Банитчи сам имел сведения, что кто-то чужой гуляет без присмотра на территории, и почему до меня не дошло предупреждение Банитчи относительно туристов?

Но разве Чжейго не говорила что-то вчера — что-то об экскурсиях, — а я не запомнил, черт побери, я думал о другой каше, в которую влез, и ее слова в одно ухо влетели, из другого вылетели?..

Значит, это не их вина. На меня охотились, а я преспокойно расхаживал среди туристов, где еще кого-то могли подстрелить — если бы моя охрана, из соображений тонкости, не сумела как-то прикрыть меня, находясь там…

Ему стало холодно. Майги закутал его в халат, подоткнул со всех сторон в кресле и принес горячего чаю. Брен сидел, вытянув к огню закутанные в халат ноги, а за окном бухал гром, и дождь хлестал по стеклам — на том уровне, где не прикрывала замковая стена. Ветер, разогнавшийся на открытом просторе озера, бил прямо в окно. И дождь стучал так, будто в стекла швыряли мелким гравием. Или град колотил. Брен даже удивился, как стекла все это выдерживают: не усилены ли они чем-то? Или же, учитывая, что окно выходит наружу и кто-то может сюда вскарабкаться, стекла пуленепробиваемые?

Чжейго хотела оградить меня от событий прошлой ночи. Алгини исчез еще до прошлой ночи. И электричество вышло из строя.

Он сидел и снова прокручивал в голове это утро: завтрак, поездку, Илисиди и Сенеди, туристов и Тано, и больше всего — счастливые лица и руки, машущие ему из-за стекол автобуса, как будто все это в телевидении, как будто все — матчими. Я совершил небольшую верховую прогулку по окрестностям, встретился с людьми и попытался убедить их, что меня не нужно бояться, — вроде этих детишек, вроде пожилой пары — и кого-то застрелили прямо у всех на глазах.

А ты ведь и сам стрелял из пистолета, ты узнал, что готов стрелять и убивать, из-за страха, из-за — теперь-то начинаешь понимать — страшного, жуткого гнева, сам не знал, что в тебе сидит такой гнев, такая злость, от которой до сих пор трясет, и сам не знаешь, откуда она взялась, и чем вызвана, и на кого ты так злишься — на себя самого, на атеви или на какую-то конкретную ситуацию…

Нет, прошлой ночью тревога не была ложной — или, как выразилась бы Барб, «это чертовски дьявольское совпадение». Может, Банитчи думал прошлой ночью, что ты в безопасности, и только потому неизвестный сумел пробраться так далеко сквозь охрану Банитчи. Может, они все время выслеживали убийцу и позволили тебе выехать утром с Илисиди в надежде, что ты выманишь его из укрытия.

Слишком много телевидения, сказал Банитчи той ночью, когда в спальне пахло порохом, а террасу поливал дождь. Слишком много пьес матчими.

Слишком много страха в детских лицах. Слишком много указывающих пальцев.

Мне нужна моя почта, черт вас всех возьми, любой идиотский каталог, картинка, на которую можно смотреть. Но они не собираются доставить мне почту.

Диана Хэнкс, возможно, уже хватилась меня, пытается дозвониться в кабинет и не может связаться.

Они ей, наверное, говорят, что я уехал на отдых с Табини. Но Хэнкс может и не поверить. Они там прослушивают передачи атеви. Но не станут из-за этого скандалить с Бу-чжавидом. Когда поймут, что дело нечисто, будут прослушивать еще старательнее, пытаясь найти меня — и честить меня в хвост и гриву, что я не занимаюсь своей работой. Хэнкс начнет складывать чемоданы, чтобы занять мое место. Хэнкс всегда негодовала, что я обошел ее в конкурсе.

И Табини невзлюбит Диану Хэнкс. Может быть, он даже сообщит об этом Комиссии, если там своей головой не додумаются и ввяжутся во вражду между ним и Хэнкс.

Но хоть бы ты сто раз здорово умел предсказывать реакцию Табини — или просчитывать ситуацию — но отсюда, сидя взаперти, все равно ничего не докажешь. Жизненно важного сообщения не передал, не поднял на Мосфейре тревогу…

Господи, что за глупости! Набрался страху из-за какого-то свихнувшегося психопата, а теперь уже чудится тебе, что рушится Договор, как будто атеви все эти столетия только и дожидались случая снова развязать Войну, скрывая ракетную программу, которую ведут своими силами, — и вот-вот выпустят боеголовки на Мосфейру.

Это так же глупо, как предположить, что атеви со своих спутников, ползающих чуть ли не над самой землей, начнут обстрел «лучами смерти». Что скрывать, в отношениях между Мосфейрой и Шечиданом бывали тяжелые периоды. Но администрация Табини самая открытая, меньше всего секретничает, с ней договариваться легче, чем с любой из прежних администраций.

«Лучи смерти, — говорил Табини и смеялся, приглашая его на неофициальный ужин с выпивкой — в чем в чем, а в этом пороке атеви и люди были единодушны. — Смейтесь, — говорил Табини. — Брен, дураков хватает и на Мосфейре, и в Бу-чжавиде. Не принимайте их всерьез».

«Спокойно, руку тверже, Брен-чжи, это все равно что показать пальцем, никакой разницы».

«Хороший выстрел, хороший выстрел, Брен…»

Дождь… барабанит в окно. Смывает следы и улики. Автобусы едут по дороге, туристы смеются, восхищенные и изумленные нашей встречей.

У них нет ненависти ко мне. Они хотели сняться со мной, чтобы доказать мое существование соседям…

В дверях возник Джинана:

— Нади. Вода для ванны готова.

Брен собрался с духом и с силами, сдвинулся с места, плотнее закутался в халат и побрел вслед за Джинаной через спальню, через коридор и сырые выстуженные «удобства» — в душную жару перегретой ванной комнаты, где можно наконец размотать с себя одеяло, снять остатки одежды и погрузиться по самую шею в теплую парящую воду.

Вокруг него поднимались клубы пара. Вода смягчала боль во всем теле, которую он так старательно прятал. Можно лежать, мокнуть и тупо пялиться на древнюю кладку вокруг — и задавать себе глубокомысленные вопросы, вроде того, почему ванна не провалилась сквозь пол, если все остальное на втором этаже деревянное.

Или другие — почему, например, две бригады обслуживающего персонала не обсуждали между собой ночную тревогу и почему Сенеди позволил нам выехать за стены замка?

Он со мной говорил о пушке и о древних войнах.

Все расплывалось и смазывалось. Камни, меры предосторожности, века, жара, угроза для жизни. Шум грозы сюда не доходил. Только передавалась изредка через камни вибрация от ударов грома, как от выстрелов древних пушек.

И все твердят в один голос: «Все нормально, нанд' пайдхи, вам не о чем тревожиться, нанд' пайдхи».

Он услышал шаги где-то снаружи. Услышал голоса, быстро стихшие вдали.

Наверное, вернулся Банитчи. Или Чжейго. Или Тано. А может даже Алгини, если он жив и здоров. И как будто в замке не происходит ничего чрезвычайного. Более современная техника подвела, но газовая горелка работает.

Пайдхи привык вверять свое благополучие в чужие руки. Сам он ничего не может сделать. И уйти никуда не может.

Он спокойно лежал в воде, шевелил пальцами на ногах — ноют, натерло сапогами, — крутил лодыжками, которые совсем задеревенели от напряжения, когда он старался удержаться на спине у метчейты. Наверное, все время стискивал ноги. Он сидел, выпаривая из себя боль, пока не начала остывать вода, наконец выбрался из ванны и насухо вытерся полотенцем — Джинана с удовольствием помог бы, но Брен не имел привычки прибегать к помощи своих слуг в ванной, — а тем более чужих. А тем более здесь.

Итак, он надел купальный халат, который приготовил ему Джинана, и вернулся в кабинет, чтобы сидеть перед своим собственным безопасным огнем, читать свою книжку и ждать новостей — то ли известия, что свободен, то ли что надо еще подождать… пока ад замерзнет — что уж там придет раньше.

Может, они поймали убийцу живым. Может, задают ему вопросы и получают ответы. Может, Банитчи когда-нибудь расскажет, если дело обстоит именно так.

А может и не расскажет.

Подошел Джинана — выяснить, нужно ли пайдхи что-нибудь еще, — и Брен спросил:

— Когда будет электричество? Они хоть что-то сказали?

— Чжейго что-то говорила — как будто надо заказывать новый трансформатор, — сказал Джинана. — Должны привезти на поезде из Райгана. Что-то полетело на подстанции между нами и Майдинги. Не знаю, что. Пайдхи, возможно, понимает в электрических системах намного лучше, чем я.

Пайдхи понимал. Он только не сообразил, что речь идет о понижающей подстанции. Никто ему об этом не говорил — было лишь сообщение, что четверть Майдинги ждет того же самого ремонта. Вполне логично, что электрическая подстанция притягивает молнии, вот только не укладывалось в сознании, что никто в радиусе ста миль не может восстановить подачу энергии в главную часть города без доставки запасного трансформатора.

— Но это не бедная провинция. А такое должно случаться время от времени. Что, подобные аварии бывают каждое лето?

— О, бывают иногда. Прошлым летом — два раза.

— А бывает ли, что сюда проникает убийца? Такое случалось?

— Ни в коем случае, нанд' пайдхи. Но сейчас уже все в порядке.

— Он мертв? Они знают, кто это такой?

— Я не знаю, нанд' пайдхи. Они нам не сказали. Я уверен, они пытаются выяснить. Пусть вас не беспокоят такие подробности.

— А по-моему, это совершенно естественно, что меня беспокоят такие подробности, — пробормотал он, опуская глаза в книжку. Но все же нечестно вымещать свое раздражение на Джинане и Майги, которые просто работают здесь и которые воспринимают репутацию Мальгури как глубоко личную заботу. Спасибо вам, Джинана. Я бы выпил чаю.

— С бутербродами?

— Думаю, без. Нет, Джинана, спасибо, бутербродов не надо. Я буду сидеть здесь и читать.

* * *

На озере имелись корабли-призраки. Один — пассажирское судно, которое все еще заходит в порт зимними ночами — как-то раз даже в порт самого Майдинги — под всеми огнями и пытается взять на борт неосторожных и заслуженно проклятых, но только некий судья-магистрат взошел на борт, лет сто назад, и больше это судно никогда в порту не появлялось.

Была еще рыбачья лодка, эта иногда появлялась в шторм, — однажды, и двадцати лет еще не прошло, она показалась команде траулера, вышедшего на прибрежный лов, — в нем открылась течь и судно тонуло. Вся команда, кроме двоих человек, перешла на борт призрака, только капитан и его сын предпочли остаться на своем поврежденном траулере. Рыбацкая лодка — по словам всех, ее видевших, старая и обветшалая, — уплыла вместе с командой, и никого из этих людей больше никогда не видели.

Кажется, все в этих легендах зависело от неуместного доверия (хотя в атевийском языке нет слова «доверие»): призраки полностью утрачивали силу, если жертвы не верили тому, что видели, или если понимали, что дело оборачивается слишком хорошо, чтобы быть правдой, и отказывались обманывать самих себя…

Банитчи еще не вернулся. Пришли Майги и Джинана спросить, что он хочет на ужин, и рекомендовали блюдо из дичи — какое-то неуловимое холоднокровное животное, которое не вызывало у Брена аппетита, хоть он и знал, что слуги считают его деликатесом. Вместо этого он попросил устриц, и Майги отнесся к этому спокойно, хотя Джинана заметил, что в это время года моллюски не самые лучшие; за ними пошлют в город и, может быть, удастся купить, но пройдет часа два, а то и три, пока их доставят.

— Подожду, это неважно, — сказал Брен и добавил: — можно взять с запасом, чтобы осталось на завтрашний ленч.

— Льда нет, — возразил Джинана извиняющимся тоном.

— Может, в городе найдется.

— Можно поспрашивать, нади. Но большая часть города тоже без электричества, а потому многие жители будут покупать лед для сохранения своих продуктов. Мы разузнаем…

— Нет-нет, нади, пожалуйста. — В самые отчаянные сезоны Брен только и спасался устрицами. — Другим, без сомнения, лед нужнее. И если льда в продаже не осталось — пожалуйста, не надо рисковать с устрицами. Меня вполне устроит, если в замке можно организовать тосты с фруктами и чай. У меня нынешним вечером и аппетита настоящего нет.

— Нади, вам мало будет тостов с чаем. Вы пропустили второй завтрак.

— Джинана-нади, вынужден признаться, для меня сезонное блюдо — слишком тяжелая пища… разная восприимчивость. Мы очень чувствительны к алкалоидам. Может быть, какие-то из них используются при готовке, а мне нужно избегать их — категорически. Если есть какие-нибудь кабиу фрукты или овощи… У вдовствующей айчжи подавали к завтраку великолепные булочки, они мне очень пришлись по вкусу.

— Я непременно скажу повару. И еще… — Лицо Джинаны приобрело самый заговорщицкий вид. — Я так думаю, у нас с прошлого месяца должен был остаться копченый окорок. Это, конечно, не нарушение кабиу, раз уж он остался. А мы всегда откладываем несколько штук на всякий случай.

Копченое мясо. Не в сезон. Благослови их, Господи.

— Мы ведь никогда не знаем, сколько будет гостей, — объяснял Джинана с абсолютно прямодушным видом. — И мы просто в ужасе, если вдруг не хватает.

— Джинана-нади, вы спасаете мне жизнь.

Джинана был очень улыбчив, очень доволен, что нашел решение, и перед уходом поклонился два раза.

После чего Брен посвятил оставшуюся часть дня кораблям-призракам и беспечным капитанам траулеров, которые решались курсировать вблизи берегов Мальгури в шторм. Говорили, что перед бедой звонит колокол.

Но сейчас вместо колокола послышался звук открываемой двери, в гостиной зачавкали мокрые сапоги и в кабинет вошел Банитчи — очень мокрый, очень усталый; вошел и сказал:

— Я поужинаю с вами, нади.

Брен захлопнул книгу и хотел было сказать, что в большинстве случаев люди ждут, пока их пригласят, что ему надоела бесцеремонность и еще больше надоело, черт побери, что его обходят стороной, игнорируют, а если заговаривают, то обращаются с ним, как с капризным ребенком.

— Рад буду иметь компанию, — проговорил он и постарался убедить себя, что действительно рад возможности поговорить с кем-то. — Скажите Джинане, чтобы приготовил второй прибор… Чжейго тоже придет?

— Чжейго в дороге, она едет в Шечидан, — донесся голос Банитчи уже из спальни — он направился в сторону помещений для слуг и ванной комнаты. Она вернется завтра.

Брен даже не спросил, зачем. Не спросил, почему решили отправить самолет в самую грозу (вторую уже с полудня), — вероятно, это был самолет айчжи, который может прилетать и улетать когда угодно. Банитчи исчез в заднем коридоре, и через некоторое время Брен услышал шум воды, напускаемой в ванну. Нагреватель, должно быть, еще включен. А Банитчи-то не пришлось дожидаться, пока согреется вода.

Сам он снова вернулся к призрачным колоколам и беспечным жертвам, к целым экипажам судов, обреченных на прихоти печально известной фортуны Майдинги, которая всегда питалась несчастьями людскими, когда в Мальгури находился айчжи.

Вот об этом говорила книга; и атеви, которые не верили во всемогущих богов, которые считали, что вселенная и ее квази-божественные силы управляются Фортуной и Случаем, бачжи и начжи, верили по крайней мере, что начжи может передаваться от одного лица другому — или верили в такое прежде, пока не стали современными, циничными и просвещенными, пока не поняли, что превосходящая огневая мощь может перераспределить удачу в пользу лиц, совершенно того не заслуживающих.

Он просидел до самого вечера в купальном халате, обнаруживая все новые растертые места в самых интимных областях тела. Он не желал двигаться, а тем более переодеваться к ужину, рассудив, что если Банитчи сам себя пригласил к столу, то Банитчи наверняка сумеет стерпеть его неофициальный наряд.

Сам Банитчи появился в кабинете, одетый в черную рубашку, брюки и сапоги — чуть-чуть более прилично, чем Брен, но лишь чуть-чуть, — без пальто, а с косички на спину еще капала вода.

«Пайдхи-чжи», — сказал Банитчи с поклоном, а Брен сказал: «Выпейте», поскольку баловал себя предобеденной рюмочкой из собственных запасов, гарантированно безопасных. Но у него была с собой бутылка «Димаги», которого он не мог пить без головной боли, а порой и более серьезных последствий, — он допускал, что «Димаги» совершенно великолепен, поскольку это был подарок самого Табини, — вот этого удовольствия он и налил гостю щедрой рукой.

— Нади, — сказал Банитчи со вздохом и пригласил сам себя сесть в кресло лицом к Брену.

— Итак? — Спиртное обожгло рассеченную губу. — Кто-то убит. Это был тот самый, что вломился ко мне в спальню?

— У нас нет уверенности, — отозвался Банитчи.

— Но не отбившийся от стада турист.

— Вообще не турист. Профессионал. Мы знаем, кто он.

— Но намерение все еще не зарегистрировано?

— Самый тревожный аспект во всем деле. У этого человека имелась лицензия. Он мог очень много потерять, взявшись за эту работу. Его бы вычеркнули из списков, лишили профессиональных привилегий, его наставники были бы опозорены. Это не пустяки.

— Тогда мне жаль его наставников, — сказал Брен.

— Мне тоже, нади. Это ведь и мои наставники.

Стоп. Приехали. Банитчи и этот неизвестный были как-то связаны? Коллеги по учебе?

— Так вы с ним знакомы?

— Мы часто встречались, в обществе.

— В Шечидане?

— Он — сын достопочтенных родителей. — Банитчи отпил глоток и уставился в огонь. — Чжейго сопровождает останки и везет рапорт в Гильдию.

Не самый хороший день, решил Брен, и разыгравшийся было к ужину аппетит пропал полностью. Банитчи разглядывал его мрачно, без всякого выражения — Брен не мог прочитать этот взгляд: ни мнения Банитчи, ни того, какие обязательства Банитчи перед Табини идут вразрез с обязательствами перед Гильдией или этим человеком, ни того, в чем сейчас его ман'тчи.

— Мне очень жаль. — Ничего лучшего Брену не пришло в голову.

— Вы имеете право на возмездие.

— Я не хочу возмездия. Мне никогда не была нужна эта вражда, Банитчи.

— Вражду они уже получили.

— С вами? — Брена охватило отчаяние. Желудок сжался. Зубы заныли. И сидеть было больно. — Банитчи, я не хочу, чтобы вы или Чжейго пострадали. Я не хочу, чтобы кого-то убили.

— Зато они хотят. Это совершенно ясно. Если профессионал согласился с ними до такой степени, чтобы нарушить законы Гильдии, — значит, из-за ман'тчи, нади. Вот это нам надо выяснить — кому принадлежал его ман'тчи. Это единственное, что могло дать ему мотив.

— И если ваш ман'тчи принадлежит Табини?..

Банитчи ответил не сразу. Наконец сказал, серьезно и мрачно:

— Значит, они крайне неразумны.

— А не можем мы арестовать их? Они ведь нарушили закон, Банитчи. Разве нет у нас возможности остановить их через суд?

— Это было бы очень опасно, — нахмурился Банитчи.

Потому что не остановит их, понял Брен. Это не может легально остановить их, пока не будет вынесен приговор в мою пользу.

— Им вполне достаточно сослаться на оскорбление, — продолжал Банитчи, — или на деловые интересы. А что вы можете сказать в свою защиту? Никто не понимает ваших ассоциаций. И у суда вряд ли найдутся средства их выяснить.

— А мое слово ничего не стоит? Мой ман'тчи принадлежит Табини, как и ваш. Уж это-то они должны знать.

— Но не знают, — возразил Банитчи. — Даже я не знаю этого с абсолютной уверенностью, нади. Я знаю только то, что вы мне говорите.

Брен ощутил страшный холод, полное одиночество. И гнев.

— Я не лжец. Я не лжец, Банитчи! Я не стал бы в течение пятнадцати лет состязаться с лучшими нашими людьми за право приехать сюда и врать вам.

— В течение пятнадцати лет…

— Чтобы меня послали в Шечидан. Чтобы получить этот пост. Чтобы переводить для атеви. Я не лгу, Банитчи!

Банитчи смотрел на него в долгом молчании.

— Никогда? Я думал, в этом и состоит работа пайдхи.

— Нет, не в этом.

— Но как же мы можем различить? Когда вы лжете?

— Не различайте. Просто выясните, кто его нанял.

— Никакой контракт не мог бы вынудить его на такие действия.

— А что могло?

На этот вопрос Банитчи не ответил. Банитчи только молча смотрел в огонь.

— Что могло, Банитчи?

— Нам не узнать мыслей покойника. Хотел бы я, чтобы Сенеди оказался не таким метким.

— Так это Сенеди застрелил его…

По крайней мере, можно рассчитывать на лояльность Сенеди и Илисиди. Брену стало чуть легче.

Но Банитчи, похоже, вовсе не удовлетворен вмешательством Сенеди. Или, по крайней мере, исходом его вмешательства. Банитчи отхлебнул еще глоток напитка, согретого в руках, — но так и не оторвал глаз от огня.

— Но вы тревожитесь, — сказал Брен.

— Я категорически против приезда сюда поставщиков. Это совершенно недопустимый риск. С туристами хотя бы ездит гид и считает их по головам.

— Вы думаете, именно так он сюда попал.

— Вполне вероятно.

— Но ведь не станут они теперь продолжать экскурсии! Так ведь?

— Люди заказывали места за несколько месяцев. Они будут страшно расстроены.

Иногда выводы Брена оказывались в полном противоречии с атевийской логикой, а почему — он не понимал. И не ожидал такого.

— Эти люди подвергались опасности, Банитчи?

— Не от него и не от нас.

Тонкость. Биитчи-ги.

— В этой группе были дети. Они видели, как застрелили человека.

Банитчи глянул на него, словно ожидал заключительной фразы, которая придала бы сказанному смысл. Как будто разговор полностью отошел от темы.

— Это неправильно, Банитчи. Они думали, что это матчими! Они думали, это съемки для телевидения!

— Тогда они были бы глубоко оскорблены. Были они оскорблены?

Прежде чем Брен сумел переварить такой ход мысли, из внутреннего коридора появились Джинана и Майги, прикатили сервировочный столик с ужином.

С богатым выбором блюд, и сезонных, и нарезанных остатков окорока. Брен с Банитчи устроились за столом в столовой, с блюд были сняты крышки, и у Банитчи разгорелись глаза. Оплакивал кого-то Банитчи или же лелеял убийственные намерения, но аппетит у него не убавлялся и свою тарелку он наполнял без колебаний.

Повар предложил на выбор несколько артистически украшенных блюд из фруктов. Очень привлекательно. Особым образом приготовленную голову какого-то дикого животного можно было при желании не считать несезонной пищей, назвав крышкой для сотейника, тем не менее Банитчи снял ее за уши и деликатно убрал в сторонку, слава Богу, подальше с глаз. Со стен на них смотрели другие мертвые животные.

— Великолепно, — сказал Банитчи.

Брен подцепил вилкой ломтик мяса. Нервы у него совсем разгулялись. Сидеть на стуле было больно. Он взял нож и отрезал кусочек, стараясь выбросить из головы и истории с призраками, и убийц. Мясо оказалось великолепным на вкус, он положил себе еще, а овощи щедро полил пряным соусом.

— Не появилось ли, — спросил он в паузе между кусками, — каких-то известий насчет моей корреспонденции? Я знаю, работы у вас было через голову, но…

— У меня действительно, как вы затейливо выразились, работы было через голову. Возможно, Чжейго вспомнит заглянуть на почту.

— Но вы могли бы связаться с ней. — В нем полыхнула злость. Или мрачное отчаяние. — Хоть кто-нибудь сообщил в мое управление, где я и почему?

— Честно говоря, не знаю, пайдхи-айчжи.

— Мне надо, чтобы вы передали им сообщение. Мне надо, чтобы вы позволили мне воспользоваться вашей системой связи. Я знаю, вы можете связаться с Шечиданом через местный пост службы безопасности.

— Без разрешения не могу. Если пайдхи воспользуется каналами нашей службы безопасности, это будет уже определенный публичный шаг. Вы понимаете, какие это может вызвать политические заявления, какой это будет лакомый кусочек для желающих наброситься на вас и на Табини?

— С каких это пор безопасность стала так осмотрительна?

— Все равно курьер лучше. Намного лучше, пайдхи. Приготовьте свое сообщение. Я отправлю его, когда кто-то из нас повезет следующий рапорт.

Банитчи не отказал. Банитчи не сказал «нет». Но это означает, что последуют проволочки, «извините, я забыл» и «была причина».

Брен доел мясное блюдо в молчании, услаждая разбитый рот.

Но его все еще мучили вопросы.

— Авария с электричеством — это действительно была случайность?

— Скорее всего. Оставить четверть домов в Майдинги без света? Это не в стиле Гильдии.

— Но вы знали еще прошлой ночью. Вы знали, что кто-то посторонний проник на территорию.

— Я не знал. Я только подозревал. У нас был сигнал тревоги от системы охраны периметра.

«У нас?» — с обидой подумал он. Но спросил о другом:

— А где Алгини?

— Он вернется вместе с Чжейго.

— Он и уехал вместе с Чжейго?

— Нет, он улетел обычным рейсом. Вчера.

— Повез рапорт?

— Да.

— О чем?! Простите мою прямоту, Банитчи-чжи, но я не верю, что тут можно вести какое-то расследование; найти конкретное агентство, взявшееся за эту работу, — еще туда-сюда, но я ни на миг не поверил, что Табини не знает точно, в чем дело и кто за ним стоит. Я не верю, что вы не знаете. Я не верю, что вы не знаете, где я был этим утром.

— В основном за горой, и довольно долгое время. Я заметил, вы хромаете.

Потертости отнюдь не улучшали настроения.

— Вы могли предупредить меня.

— О чем? Что Илисиди поедет кататься верхом? Она часто выезжает.

— Черт побери, если бы вы сказали мне, что есть шанс нарваться на снайпера, если бы вы сказали, что придется покидать замок, я бы уж придумал какое-то разумное возражение!

— У вас имелось разумное возражение. Вы могли сослаться на недавнее недомогание. Думаю, тогда они не потащили бы вас на конюшню.

— Вы не сказали мне, что есть опасность!

— Опасность есть всегда, нади.

— Не надо отговорок, черт побери! Вы позволили мне выехать из замка. Теперь мне труднее будет найти оправдание на завтра, я ведь и на завтра приглашен. Опасно мне ехать или нет? Признаюсь честно, я не всегда понимаю ваше восприятие приоритетов, Банитчи, и с этой поездкой — в частности.

— Чай — это была личная возможность Илисиди. А Сенеди был вместе с нами прошлой ночью, во время поисков. Сенеди мог бы достать меня, если бы хотел. Я специально подставлялся — для проверки.

Брену потребовалось время, чтобы переварить такую информацию.

— Вы хотите сказать, что дали Сенеди шанс убить вас?

— Когда вам приходит в голову давать посторонним какие-то обещания, не проконсультировавшись со мной, пайдхи-айчжи, вы затрудняете мою работу. Чжейго знала ситуацию. Возможно, Сенеди тоже ее знал и знал, что сначала ему придется справиться с Чжейго, но Сенеди не заключал контракта против вас, я это выяснил. И все это утро я находился между вами и замком.

— Банитчи, я приношу извинения. Самые глубокие.

Банитчи пожал плечами.

— Илисиди — старая и умная женщина. О чем вы с ней говорили? О погоде? О Табини?

— О завтраке. О том, что я не сломал шею. О метчейте по кличке Бабс…

— Бабсиди. Это значит «Смертоносный». А больше ни о чем?

Брен отчаянно пытался вспомнить.

— Что это — ее земля. Какие тут растут травы и деревья. О дракончиках.

— И?

— И ничего. Ничего серьезного. Сенеди говорил о руинах там, наверху, и о пушке, которая стоит на газоне… Она загнала меня на самую гору, я рассек себе губу… после чего они стали очень любезны со мной. И туристы тоже были любезны со мной. Я дарил им ленточки, подписывал карточки, мы говорили об их семьях и о том, откуда они приехали… Представлял ли кто-нибудь из свиты Илисиди или из туристов опасность, Банитчи-чжи?.. Пока какой-то дурак не попробовал пробежаться по газону? Скажите. Мне ведь надо хоть что-то понимать.

Очередной долгий и хладнокровный взгляд Банитчи. Глаза у Банитчи ясные, неправдоподобно желтые. Как стекло. И такие же выразительные.

— Мы оба профессионалы, пайдхи-чжи. Вы действительно очень хороши в своем деле.

— Вы думаете, я лгу?

— Я хочу сказать, что вы тут не на отдыхе, вы точно так же на работе, как и я. — Банитчи взял бутылку и налил понемногу обоим. — Я доверяю вашим профессиональным инстинктам. Доверяйте и вы моим.

Перешли к фруктам с кремом в ликерной заливке. Таким блюдом можно соблазнить человека, если его желудок не сбит с толку застольной беседой.

— Если вы посылаете курьеров, — сказал Брен, когда атмосфера немного разрядилась, — то могли бы переслать письменное сообщение от меня моему управлению на Мосфейре.

— Могли бы, — сказал Банитчи. — Если Табини разрешит.

— Ничего не слышно насчет блока питания с солнечными батареями, который я просил?

— Боюсь, на них очередь, если где и найдется. Мы отдали генератор, который был в замке. В долине дома без света и отопления, там старики и больные…

— Конечно.

К такому объяснению не придерешься. Абсолютно логичное и разумное. Все тут логичное и разумное.

* * *

Доверие, говорил Брен зверям на стене. Терпение. Стеклянные глаза пялились на него, одни сердитые, другие тупые и глупые — наверное, дожидались охотников с полным равнодушием.

Банитчи сказал, что ему нужно заняться делом — написать рапорта. От руки и не скорописью, надо полагать. Или нет.

Пришел Джинана, убрал посуду, зажег керосиновые лампы, а свечи в канделябрах в столовой задул.

— Вам что-то еще потребуется? — спросил Джинана, и Брен ответил: «Нет», а про себя подумал, что в этом замке Джинана чуть ли не единственный не имеет регулярных часов работы и не ищет тому объяснений. Можно только гадать, где находится Тано — Тано, который вроде бы входит в мою личную обслугу и вроде бы должен неотлучно находиться при мне, пока Алгини в Шечидане. — Уверен, мне больше ничего не потребуется. Буду читать, потом лягу спать.

— Я выложу ваше ночное белье, — сказал Джинана.

— Благодарю вас, — пробормотал Брен, взял книгу и придвинул кресло к огню; здесь хоть как-то можно читать, если сидеть под углом, чтобы свет шел от двух источников — от камина и сзади, от ламп на столе. Живой огонь мерцал. Брен решил, что это было самой первой причиной для изобретения электрической лампочки.

Джинана увез тележку с посудой — даже стаканом не звякнул, пока возился. Свечи в столовой не горели, она превратилась в темную пещеру. Огонь отбрасывал по всей комнате рогатые и ушастые тени и плясал в стеклянных глазах зверей.

Брен слышал, как Джинана открывает гардероб в спальне, слышал, как он уходит.

После этого повсюду воцарилась удивительная тишина. Ни дождя, ни грома, ничего, кроме потрескивания пламени. Брен читал, переворачивал страницы, и они шуршали поразительно громко — а читал он редкостный среди здешних книг любовный роман, где никто никому не мстил, где не было ни борьбы между кланами, ни театральных прыжков с башни Мальгури, где никто не утонул: просто повествование о двоих влюбленных, которые познакомились в Мальгури, — а были они айчжиин двух соседних провинций, — познакомились, ухаживали друг за другом, а после завели множество одаренных детей.

Приятно думать, что не все люди, спавшие в этих комнатах, окончили свою жизнь трагически; интересно воображать себе романтические встречи, букеты цветов, долгие и нежные отношения двух человек, которые, будучи главами государств, никогда не имели общего дома, кроме Мальгури, где встречались осенью.

Эту сторону своей жизни атеви никогда не показывали пайдхи — если не считать флирта, а он так и не понял, надо ли принимать флирт всерьез. Но вот, оказывается, как это происходило — множество маленьких подарков, привязанных к воротам друг друга или переданных через третье лицо. Атевийский брак не всегда означает совместное проживание. Довольно часто они без этого обходятся, кроме тех случаев, когда есть маленькие дети, — и иногда это совместное проживание длится долго, иногда — нет. Что атеви думают, что атеви чувствуют — это пока ускользало от Брена через прорехи атевийского языка.

Но ему понравились эти айчжиин из Мальгури, точно так же, как понравилась ему пожилая пара со своими внуками, путешествующая вместе, как он полагал, в поисках приключений… может быть, они и не проживают вместе, тут никаких гарантий.

Столько лет уже работают пайдхиин на этом континенте, но так и не нашли деликатного способа расспросить — из-за нежелания атеви говорить об устройстве своей жизни, о своих адресах, обычаях или привычках — все это подпадало под определение «личное дело», а потому никого не касалось.

Пожалуй, можно спросить у Чжейго. Чжейго по крайней мере находит мои грубые вопросы забавными. И Чжейго удивительно начитанная. Может быть, она даже знает об этой исторической паре.

Брен скучал по Чжейго. У них с Банитчи чуть не дошло до драки — такого бы не случилось, будь Чжейго здесь. Он не понимал, почему Банитчи решил пригласить себя к нему на ужин, если собирался просидеть весь вечер в таком паршивом настроении.

Видимо, что-то пошло неладно.

Такой уж день — Сенеди застрелил человека, а человек этот оказался знакомым Банитчи — явно чертовски неладно оборачиваются дела сегодня, и у Банитчи есть все основания пребывать в паршивом настроении. А то, что атеви никогда не показывают такого состояния духа и по привычке преуменьшают дело, вовсе не означает, что Банитчи не расстроен — и не означает, что Банитчи самому не хочется, чтобы Чжейго оказалась рядом. Брен допускал, что Банитчи и без того нелегко иметь дело с обиженным на жизнь землянином, который не стесняется демонстрировать свои эмоциональные тяготы, — такого не позволяют себе даже двенадцатилетние атеви.

Брен даже допускал, что надо бы извиниться перед Банитчи.

Не то чтобы ему так уж хотелось извиняться. Понимать-то он их понимал, но это вовсе не означало, что он с такими обычаями согласен, а потому вдвое сильнее жалел, что именно сегодня Чжейго понадобилось отправиться в Шечидан. Чжейго была чуть-чуть моложе Банитчи, чуть-чуть сдержаннее, даже, как Брен сейчас ее понимал, немного робкая, но все-таки чуть-чуть более открытая и общительная, раз уж решилась вести разговоры, — то ли она такая от природы, то ли ман'тчи перед Табини, который на любые плечи ложится нелегким грузом, для Банитчи особенно тяжел.

Глаза у Брена разболелись от чтения при мерцающем свете; он все время поддерживал огонь, иначе было темно читать, но от этого возле камина стало слишком жарко, а от керосиновых ламп — еще и душно. Он почувствовал, что голова отяжелела, встал и прошелся — потихоньку, чтобы не тревожить слуг, в более прохладной части комнаты; спать он пока не мог — был еще слишком обеспокоен.

Ему не хватало вечерних теленовостей. Ему не хватало возможности позвонить Барб или даже, Господи помоги, Диане Хэнкс, и сказать все, что он решался произнести открытым текстом — с учетом прослушивания телефонных линий. Он чуть было не начал говорить сам с собой, лишь бы услышать в этой проклятой тишине звук человеческой речи, лишь бы вынырнуть, хоть на минуту, из моря атевийских мыслей и атевийской логики…

Где-то заработал мотор. Он застыл на месте, прислушиваясь, и решил, что кто-то выезжает из двора, направляясь в город или в какое-то место между замком и городом, но кто это может быть, он не имел представления.

Черт побери, подумал он и подошел к окну, но отсюда двора не увидеть из-за выступающей в стороны передней стены. Боковую створку окна удерживал замок с задвижкой, Брен вытащил ее — может, удастся рассмотреть, поедет автомобиль вниз по главной дороге или же куда-нибудь в горы — а заодно проверить, не включит ли он отнюдь не историческую систему сигнализации, открыв этот замок.

Черт, это всего лишь аэропортовский фургончик. В Мальгури имелся свой собственный такой. Пищу и пассажиров доставляли снизу по главной дороге. Может, я сам сюда приехал на этом фургончике.

Но Банитчи, возможно, думает иначе. Возможно, он хочет сам прозондировать обстоятельства, прежде чем полагаться на Сенеди.

Возможно, у него еще остались какие-то сомнения.

Звук мотора начал смещаться вверх и вокруг стен. Точнее Брен не мог определить. После духоты в комнате идущий снаружи воздух казался особенно свежим и прохладным. Брен сделал глубокий вдох, потом еще один.

За все время пребывания здесь — первая ночь без дождя, первый час полного мрака, и небо над озером и над восточными горами такое чистое, черное и холодное, что можно разглядеть Модетту, тускло-красную, и почти невидимый спутник Габриэля — на Мосфейре это настоящее испытание остроты зрения.

Великолепно пахнул ночной воздух, насыщенный ароматом диких цветов наверное, диких, подумал Брен; до этой минуты он не понимал, как не хватает ему сада за окном. И как сильно он чувствует себя заключенным.

Ясными ночами на горе Аллана Томаса он мог рассмотреть Станцию, сразу после заката или перед восходом. Он уже не придерживался привычек юных лет, когда они с Тоби на попутных машинах отправлялись в горы, когда любили рассказывать друг другу истории о Высадке и воображать — сейчас думать об этом немножко стыдно, — что вокруг в высоких горах прячутся атевийские партизаны. Они вели тут воображаемые войны, подстреливали атеви сотнями, их самих подстреливали выдуманные атевийские злодеи — и войны это были ничуть не хуже, чем в атевийских матчими о тайных человеческих десантниках, которых высылают самовлюбленные безумцы, устроившие секретную базу на борту Станции… Чужой Звезды, как называли ее атеви в давно прошедшие дни войны.

Ну что ж, теперь по крайней мере у нас есть общая мифология, общее прошлое, общий набор героев и злодеев — а кто из них герои, кто злодеи, зависит только от точки зрения.

Брен никогда не говорил Табини, что его отец является дальним потомком (по внебрачной линии) самого Полянски, того самого Полянски, который командовал обороной Берега Полумесяца и не пропустил атевийские подкрепления на Мосфейру.

Отдаленный потомок Полянски не хотел иметь ничего общего с теми делами — и уж тем более, при его теперешней работе, ничем таким не собирался хвастаться.

Человек совершенствуется так, как ему удается. Он хотел, чтобы дети атеви не видели в людях тайных заговорщиков и безумцев; он хотел, чтобы человеческие дети не играли в охоту на атеви в лесу. Ему пришла в голову мысль сделать это главной темой зимнего выступления перед Собранием… Но он не представлял, как можно всего этого добиться, если фильмы и телевидение обеих сторон будут по-прежнему подогревать героические настроения.

Все это прекрасно, но при сложившихся обстоятельствах не самое разумное дело торчать перед окном, когда в комнате горит огонь. Прошлой ночью Чжейго утащила меня от этого самого окна… хотя глупо думать об угрозе из окон или с крыши другого крыла замка.

Но, судя по всему, кто угодно может подплыть по озеру в лодке — хотя, конечно, недостаточно близко для прицельного выстрела. Кто угодно может высадиться на берегу у Мальгури, хоть там, конечно, стена и скалы ниже стены — довольно грозные скалы.

Он отступил на шаг и начал закрывать окно.

И тут все вокруг залило светом. Зазвенел сигнал тревоги, Брен, жмурясь от ослепительных электрических огней, захлопнул окно и запер, сердце бешено колотилось от испуга, а в соседней комнате торопливо шлепали по полу босые ноги.

Первым влетел Тано, абсолютно голый, но с пистолетом в руке, по пятам за ним Джинана, а дальше — Майги, мокрый, завернутый в полотенце; из коридоров доносился топот бегущих людей, звон сигнала тревоги разносился по всему Мальгури.

— Вы открывали окно? — спросил Тано.

— Открывал, надиин, прошу меня извинить.

Спасители издали коллективный вздох облегчения, но тут в соседней комнате загремел замок и Тано движением руки послал туда Джинану.

— Нади, нам снова подключили электричество, — сказал Тано. — Ваша охрана просит вас не открывать окна — для вашей же безопасности. Особенно ночью.

Джинана впустил кого-то из внешнего коридора. В комнату влетел Сенеди, за ним пара охранников вдовы и наконец Джинана. Тано объяснил Сенеди:

— Нади, это пайдхи открыл окно.

— Нанд' пайдхи, — сказал Сенеди, — пожалуйста, больше так не делайте.

— Я прошу у всех прощения, — сказал Брен. Звонок все еще звенел, действуя ему на нервы. — Простите, не мог бы кто-нибудь отключить сигнал тревоги?

Сенеди отдал команду. Тем не менее ушло некоторое время, пока разобрались и загасили все керосиновые лампы — только после этого персонал покинул его комнаты.

Когда шум и суета прекратились, когда все двери и окна были заперты, Брен сел на край постели и спросил себя: а где же был Банитчи и какие черные мысли обо мне блуждают сейчас в голове у вдовы?

Чертовски неумно, когда система сигнализации выходит из строя вместе с отключением электричества. Это вовсе не в стиле Банитчи. И, надо полагать, не в стиле Сенеди. Брен не думал, что видел уже все, чем защищен Мальгури. Наверняка есть система сигнализации на солнечных батареях и аккумуляторах, можно спорить. У них уже имеется нужная техника.

И все это не помешало пайдхи перебудить весь замок и выставиться полным дураком.

И уж никак это не заставит Илисиди полюбить его больше. Насчет этого тоже можно поспорить — на что угодно.

VIII

— Шумная ночка, — сказала Илисиди, наливая себе свой чай — пар и запах поплыли на другой конец стола, Брена сразу же замутило.

— Я очень сожалею, — проговорил он, — мне крайне неловко, айчжи-май.

Илисиди ухмыльнулась, определенно ухмыльнулась, и бросила в чашку сахар.

В разговоре за завтраком прозвучало сравнительно мало шпилек. Илисиди была в превосходном настроении. Она умяла четыре рыбины, миску каши и две лепешки со сладким маслом, Брен же ограничился кашей и булочками. Чувствуя, как больно сидеть на твердом стуле этим утром, он думал, что лучше еще раз выпить чайку Илисиди, чем снова лезть на спину Нохаде.

Но вот они уже оказались внизу, Илисиди упивалась крепким ветром с озера, ветром, который рвал полы пальто и резал сквозь свитеры, стоило перейти с солнышка в тень, во двор конюшен.

Этим утром Нохада хотя бы соизволила опуститься перед ним, а он хотя бы успел приготовиться к ее рывку вверх до того, как грохнулся всем весом в седло.

Больно, Боже, ну и больно! Не такая, конечно, боль, чтобы мужчине не зазорно было признаться или отговориться. Брен надеялся лишь на то, что онемение наступит пораньше, и все твердил себе, что его человеческие предки были наездниками — и все же как-то исхитрились продолжать род.

Он сумел быстро остановить Нохаду, когда она принялась вертеться, он твердо решил на этой прогулке оставить последнее слово за собой — и так оно и шло, пока Илисиди не послала Бабса наружу; вот тут-то Нохада оттолкнула метчейту Сенеди, заняла свое законное место в хвосте у Бабса и рывком вылетела на дорогу.

Прямо наружу. Илисиди с Бабсом исчезли за обрывом, Нохада выиграла шаг-другой у скакуна Сенеди и сама нырнула вниз.

Там, слава Богу, оказалась тропа, а не пустота.

Брен не вопил и не возражал, хотя ноги его и вопили и возражали, на время боль стала очень острой, на дюжину тряских шагов по пыльной траншее тропы, которая начиналась чуть выше того места, где Нохада вчера выкидывала номера из-за натянутых поводьев.

И если бы они тогда свалились, то все-таки не упали бы вниз, у-у, проклятая тварь! Скатились бы на довольно большое — неприятно большое расстояние вниз, до второй террасы над озером, это уж точно, но все-таки была там терраса… хотя неясно, сумел бы он или нет вчера, в самом начале поездки, удержаться на спине у Нохады.

Он нашел не менее любопытным, что вчера, вместо прыжка через край, где так легко было бы кувыркнуться глупому новичку, Илисиди повела их прямо на гору, маршрутом трудным, но не таким опасным. Выходит, и второй шанс ею упущен. Так что, может быть, эпизод с чаем был все-таки чистой случайностью.

Хотя, если вспомнить, что вчера на территории вертелся непрошеный гость, наверное, важнее всего было быстро убрать группу на ту сторону гребня или выше зоны обзора из крепости.

И если вспомнить замечание Банитчи, что он все время держал их под прямым наблюдением…

— Почему вы не сказали мне вчера, что есть возможность столкнуться с кем-то нежелательным? — спросил он у Сенеди, пока остальные телохранители вдовы ехали позади. — Вы ведь знали вчера, что мы подвергаемся опасности. Банитчи вам сообщил.

— Дозорные всадники были настороже, — ответил Сенеди. — И Банитчи находился все время неподалеку.

— Нади, а риск для вдовы? Это неразумно во всех отношениях.

— Когда нас охранял человек Табини? — Лицо Сенеди имело много общего с лицом Банитчи. Такое же выразительное. — Нет. Никакого риска не было.

Никакого риска? Может, это и комплимент для Банитчи, но риска тут было чертовски много, в любом человеческом понимании этого слова, разве что такая мысль уже приходила ему в голову ночью — вокруг установлено больше устройств сигнализации, чем Банитчи и Сенеди собирались ему говорить. Он ехал рядом с Сенеди в молчаливых раздумьях, а внизу волны разбивались о скалы. Небо было синее. Вода рябила. Под носом у Нохады пронесся дракончик, она отпрыгнула к самому краю — сердце замерло на один жуткий миг.

— Черт! — вскрикнул Брен, и на минуту у них с Нохадой началась безмолвная война, а Сенеди тем временем сохранял полную невозмутимость и полный контроль над своей метчейтой.

Илисиди ехала впереди них, внешне совершенно безразличная ко всему происходящему. Когда Брен закинул голову и посмотрел вверх, он вообще не увидел крепостных стен, только изогнутую стену скал, а за ними — самый краешек современной стены, которая отделяла мощеный двор от тропы. Впереди тропа вползала на гору прихотливыми извивами, и вот наконец они выехали на мыс, откуда открывался головокружительный вид; здесь Илисиди натянула поводья и дала Бабсу постоять. Брен, добравшись туда, постарался сделать то же самое с Нохадой, уговаривая себя, что если Бабс не кинется со скалы, то и Нохада тоже, а потому волноваться не о чем.

— Славный денек, — сказала Илисиди.

— Незабываемый вид, — отозвался Брен и подумал, что действительно никогда не забудет этой картины, этой опасной высоты, мощи животного под собой, ошеломляющей панорамы озера, которое расстилалось вокруг сколько видит глаз. Катаясь на лыжах с Тоби, он видел похожие пейзажи, но ни один из них не был преисполнен такой атевийской значимости, никогда не встречал он такой картины — прежде чужой и незнакомой, а теперь насыщенной именами, личностями и историей. В Бу-чжавиде — с его кипящей, расписанной по минутам жизнью, с толпами политических искателей счастья — не встречалось ни таких видов, ни таких всепоглощающих, захватывающих дыхание мгновений, какие предлагал Мальгури… между долгими, как вчера, часами чисто монастырской, удушающей тишины с головной болью от керосиновых ламп, с холодными темными пятнами в углах зала-пещеры, с раскаленными от близкого огня коленями.

Не говоря уже о канализации.

Но Мальгури имел свое очарование. Имел свои моменты, свою неимоверную, сложно переплетенную ткань жизни, и жизнь эту не измерить прямыми линиями и стандартизованными мерами: она не идет по улицам и прямым углам, где люди живут штабелями друг над другом, а за ночными огнями не видно звезд. Здесь ты слышишь ветер и волны, здесь находишь бесконечное разнообразие в выветренных камнях и гальке, здесь ничего не расписано заранее — кроме неумолимой необходимости проехать на обратном пути точно такое же расстояние, как на пути сюда…

Илисиди говорила о торговых кораблях и о рыбаках, а в небе высоко-высоко над Мальгури вытягивался тонкий след реактивного лайнера, который летел на восток через континентальный раздел, через ту преграду, которая тысячи лет не давала двум цивилизациям атеви встретиться друг с другом, — а сейчас это дело четырех-пяти часов, такие пустяки. Но Илисиди говорила о плавании через Майдинги, которое занимало несколько дней и охватывало территории разных айчжиин.

— В те дни, — говорила Илисиди, — человек был очень осторожен, проникая на территорию чужих айчжиин.

Не без цели. Снова.

— Но с тех пор мы многому научились, нанд' вдова.

— Чему, например?

— Что когда огораживаешь стеной кого-то снаружи, одновременно обносишь себя стеной внутри, нанд' вдова.

— Ха! — заявила Илисиди и движением, которого Брен еще не видел, развернула Бабса и стрелой понеслась по склону, расшвыривая камни.

Нохада помчалась следом. И всем остальным пришлось. А больно же, Господи, до чего же больно! Они неслись с горы к озеру, впереди всех Илисиди с вытянувшейся по ветру седеющей косой — ни положенных по рангу лент, ни украшений, просто черно-красное пальто, и лоснящийся черный круп Бабса, и хлещущий без всякой причины, просто от избытка энергии, хвост — и в мыслях у Илисиди, наверное, ничего, кроме открытого простора впереди.

Догнать — это была идея Нохады; но когда сзади несся тем же темпом весь эскорт, а рядом — Сенеди, Брену ничего другого не оставалось — только последовать ее начинанию.

Еще раз они остановились — на узком песчаном пляже-полумесяце, где озеро плавной дугой врезалось в сушу, а человек, думающий об убийцах, мог лишь повторять себе, что на этом берегу хватает мест, где нетрудно высадиться с лодки и добраться до Мальгури.

Но пока метчейти переводили дыхание, Илисиди говорила об озере, его глубине, его обитателях — его призраках.

— Когда я была ребенком, — рассказывала она, — на южный берег выбросило разбитый корабль, вернее, только носовую часть, но все подумали, что она, может быть, от корабля с сокровищами, который затонул четыреста лет назад. Ныряльщики отправились искать его, со всего берега собрались. Они утверждали, что так ничего и не нашли. Но в скором времени в Мальгури объявилось множество древних вещиц, и слуги отмывали их в бочках на заднем дворе. Мой отец отослал самые лучшие предметы в музей, в Шечидан. Наверное, они стоили целого состояния. Но большинство людей в провинции Майдинги просто переплавили их на золото.

— Это хорошо, что он спас их.

— Почему?

— Ради прошлого, — сказал Брен и задумался, уж не впадает ли он в очередное заблуждение относительно хода мыслей атеви. — Чтобы сохранить его. Разве это не важно?

— А разве важно? — ответила Илисиди вопросом на вопрос, ничуть не просветив собеседника.

Она снова поскакала в гору, и он тут же забыл все философские сложности, пытаясь защитить потертости, из которых, как он подозревал, могут образоваться водянки. Будь проклята эта баба! — думал он, а еще думал, что если натянуть поводья, отстать и ехать потихоньку сзади, пока хватит сил держать в узде инстинкты Нохады, вдова может воспринять это как сдачу, но будь я проклят, если отстану, будь я проклят, если позову на помощь или остановлюсь! Вот тогда Илисиди точно выкинет меня из своей компании, наверняка потеряет ко мне всякий интерес, и останется мне валяться в теплой ванне и читать байки о призраках, пока не погибнут мои потенциальные убийцы, нарываясь по очереди на все барьеры и ловушки, подготовленные хитроумным Банитчи, и можно будет вернуться домой — к кондиционированному воздуху, утренним известиям и чаю, который можно пить без оглядки… Время от времени Брену представлялось, что это единственное спасение.

Но он скакал, не отставая от Илисиди. Атеви называют это на'итада. Барб называет это дуростью… Они вернулись домой через час, и никогда еще в жизни час не тянулся так долго, бесконечный час, когда он раз за разом повторял себе, что лучше свалиться с горы и помереть.

В конце концов ворота заднего двора оказались перед ними, потом за ними — и вот уже метчейти нетерпеливо рвутся к своим стойлам и кормушкам. Он ухитрился заставить Нохаду опустить плечо, ухитрился слезть с этой поднебесной высоты на землю и стать на ноги, хоть и не был уверен, что колени выдержат его вес.

— В горячую ванну! — крикнула ему Илисиди. — Я пришлю вам кое-какие травы, нанд' пайдхи. Увидимся утром!

У него хватило сил поклониться и вместе со всей свитой Илисиди подняться по лестнице, почти не прихрамывая.

— Потертости проходят через четыре-пять дней, — сказал ему Сенеди негромко.

* * *

Только о горячей ванне он и думал весь долгий путь до переднего холла. Горячая ванна, на добрый час. Мягкое и неподвижное кресло. Помокнуть в воде, а потом читать — лучшего способа провести остаток дня не придумаешь: сидеть на солнышке, думать только о своих делах, избегать айчжиин и атлетических упражнений. Он прохромал по длинному холлу и начал подниматься по лестнице на свой этаж, в своем темпе.

Внизу простучали по каменному полу быстрые шаги. Он оглянулся, мгновенно насторожившись — так ли уж безопасно здесь, в переходах замка? и увидел, что к лестнице подходит Чжейго, полная энергии и нетерпения.

— Брен-чжи! — окликнула она его. — Что это с вами?

Заметила хромоту. И волосы наверняка выбились из косички, а на пальто — пыль, шерсть и пена.

— Все нормально, нади-чжи. Хороший был полет?

— Долгий, — ответила она и догнала его, перешагивая через две ступеньки; человеку такие шаги дались бы с трудом. — Вы что, упали, Брен-чжи? Неужели вы свалились с…

— Нет-нет, это просто потертости. Самые обыденные и прозаические.

Он сделал над собой решительное усилие, чтобы, не хромая, пройти остаток пути по лестнице и дальше по коридору вместе с Чжейго… при условии, что ее привлекает запах пота и шерсти метчейти. От Чжейго пахло цветами, довольно приятно. Он никогда не замечал этого раньше; и где-то на втором плане промелькнуло смущение — «потеть невежливо», эта информация передавалась потихоньку от пайдхи к пайдхи. Разогретое человеческое тело пахнет иначе, а среди атеви «иначе» — нехорошо, когда речь идет о личной гигиене; администрация вколачивала эту мысль в головы младших администраторов. Поэтому Брен старался — по мере возможности незаметно держаться подальше от Чжейго, радовался, что она идет сзади, мечтал улучить момент и выкупаться до делового разговора и жалел, что ее не было здесь ночью.

— А где Банитчи? Вы не знаете? Я не видел его со вчерашнего вечера.

— Полчаса назад был в аэропорту, — ответила Чжейго. — Говорил с какими-то людьми с телевидения. По-моему, они направляются сюда.

— Зачем?

— Не знаю, нади. Они прибыли тем же рейсом, что и я. Это может иметь какое-то касательство к попытке покушения. Они не говорили.

Не мое дело, решил Брен. Банитчи решит его, как он умеет, без лишнего шума, может быть, отправит обратно первым же рейсом.

— Здесь никаких новых сложностей?

— Только с Банитчи.

— Как это?

— Он мною недоволен. Я, кажется, сделал или сказал что-то, нади-чжи, сам не знаю что.

— Не очень приятное дело рассказывать человеку, как его ассоциат опозорился. Дайте ему время, нанд' пайдхи. Некоторые вещи не в нашей власти.

— Это я понимаю, — сказал он — и сделал вывод, что ничего не понимает: прошлой ночью, забыв обо всем, до того зациклился на своих бедах, что даже не подумал о беспокойствах Банитчи. Тут засветилось неясное еще предположение: вчера вечером Банитчи от меня чего-то добивался, я не понял, он ничего не добился, и мы расстались, недовольные друг другом. — Думаю, я был очень груб вчера вечером, нади. Хоть и не следовало. Я перестал делать свою работу. Думаю, он прав, что сердится на меня. Надеюсь, вы сумеете ему это объяснить.

— А вы и не должны делать никакой «работы» для него. Это мы делаем работу для вас. И я сильно сомневаюсь, что он обиделся. Если он позволил вам увидеть свое расстройство, считайте это комплиментом для себя.

Необычный подход. Какая-то часть его мозга кинулась ворошить память, перебирая старые заметки. Другая же часть отправилась на каникулы, гадая: неужели все-таки я нравлюсь Банитчи?

А благоразумная, будничная часть сознания велела остальным двум частям заняться делом и перестать наконец дожидаться человеческой реакции от атевийских мозгов. Чжейго имела в виду именно и только то, что сказала. Точка. Абзац. Банитчи опустил передо мной свой щит, Банитчи психовал из-за паршивых дел, но ни Банитчи, ни Чжейго не собирались вдруг, только потому, что оказались заперты в одной клетке с изнывающим землянином, впадать в человеческие сантименты. Чувства — не инфекционная болезнь, они не передаются, и наверное, я сам до чертиков злил Банитчи, который не менее трудолюбиво пытался подбрасывать мне ключики, а я их упорно не воспринимал. В качестве компаньона за ужином я был очень унылой заменой Чжейго, которая уехала объяснять Гильдии, почему кому-то захотелось убить пайдхи; и, возможно, к концу ужина Банитчи начал лучше понимать своего незадачливого коллегу…

Они остановились у двери. Брен полез в карман за ключом, но Чжейго уже сама отперла замок и впустила его в приемную.

— Вы так мрачны, — сказала она, оглянувшись на него. — Почему, нанд' пайдхи?

— Из-за вчерашнего вечера. Мы с ним наговорили всякого — и я теперь чувствую себя виноватым. Мне хотелось бы сказать ему, что я сожалею. Если бы вы могли ему передать…

— «Сказать» и «сделать» — даже не братья, — ответила Чжейго пословицей. Закрыла дверь, сунула ключ в карман и вынула из-под мышки кожаную папку. — Вот это вас подбодрит. Я привезла вашу почту.

А ты уже сдался! Уже примирился с мыслью, что почта так и не пройдет через службу безопасности; а сейчас Чжейго опрокинула все догадки о твоем положении в Мальгури.

Он взял пачку, которую вручила ему Чжейго, и, даже не присаживаясь, быстро перебрал все в поисках личных писем.

В основном каталоги, хоть далеко не так много, как он обычно получал; три письма, но не с Мосфейры — два от председателей комиссий по сельскому хозяйству и финансам, а третье — с официальной печатью Табини.

Но ведь это же не вся моя почта, во всяком случае, не вся обычная почта — нет писем ни от Барб, ни от матери. Никаких посланий из управления, запросов вроде «Где вы находитесь? Живы ли вы?»

Чжейго, конечно, знает, чего тут не хватает. Должна знать, не такая она пешка в своей работе. А что я ей могу сказать на этот счет? Вон, стоит, ждет — наверное, любопытствует насчет письма Табини.

А может, отлично знает, что в нем написано.

Он начал бояться возможных ответов — бояться своего собственного невежества, своей неспособности вычислить, о чем говорит окружающее молчание, или сообразить, какой из сигналов Табини ему надо было уловить.

Брен провел ногтем большого пальца под печатью на письме Табини, надеясь на весть об освобождении, очень надеясь, что в письме есть хоть какое-то объяснение, от которого жизнь не станет еще противнее.

Рука Табини — не самый разборчивый почерк на свете… Обычное перечисление титулов.

«Надеюсь, вы здоровы, — начиналось письмо, исполненное каллиграфическими изысками Табини. — Надеюсь, вы наслаждаетесь солнцем и водой Мальгури».

«Благодарствуйте, благодарствуйте, Табини, — подумал Брен саркастически. — Дождливый сезон, как минимум». Он оперся растертой задницей на край стола, читая письмо, а Чжейго ждала.

Ага, вот что-то о людях с телевидения. Только телевидения мне не хватало, Господи Боже…

«…я намерен с помощью этого интервью дать населению всего мира представление о земных людях, об их мышлении и внешности, представление, весьма отличное от того, какое создают пьесы матчими. Я чувствую, эту полезную возможность нельзя упустить, и испытываю большую веру в ваше, Брен, дипломатическое искусство. Пожалуйста, будьте столь же искренни с этими профессионалами, как бывали со мной в частных беседах».

— Нади Чжейго! Вы знаете, о чем тут идет речь?

— Нет, Брен-чжи. Новые сложности?

— Табини посылает сюда бригаду с телевидения!

— Вот откуда эти люди в самолете! Я удивлена, что нас не предупредили. Хотя, уверена, у них должны быть документы, подтверждающие полномочия.

«В обстоятельствах, которые сделали целесообразной вашу изоляцию от Города и здешних связей, я не мог придумать более эффективного контрудара по вашим врагам, чем культивирование повышенного благожелательного отношения публики. Я поговорил лично с главой отдела новостей и общественной информации национальной сети и одобрил встречу с вами в Мальгури бригады уважаемых и пользующихся авторитетом репортеров для интервью, которое может, как надеемся мы с высокочтимым Министром просвещения, дать начало регулярным ежемесячным пресс-конференциям…»

— Он хочет, чтобы я каждый месяц выступал в программе новостей! Вы об этом знаете?

— Нет, заверяю вас, нади-чжи. Однако я уверена, что если Табини-айчжи позволил этим репортерам поговорить с вами, то это самые авторитетные люди.

— Авторитетные люди…

Брен быстро просмотрел письмо в поисках еще более неприятных новостей, но нашел только следующее:

«Я знаю, погода в это время года не самая лучшая, но надеюсь, что вы находите для себя радости в библиотеке и в общении с высокочтимой вдовствующей айчжи, которой, надеюсь, вы передадите мои личные добрые пожелания».

— Это просто невозможно. Я должен поговорить с Табини… Чжейго, мне нужен телефон. Немедленно.

— Я не имею права, Брен-чжи. Здесь нет телефона, а вывозить вас отсюда мне не разрешено.

— К черту, Чжейго!

— Я не имею права, Брен-чжи.

— А Банитчи имеет?

— Сомневаюсь, нади-чжи.

— Так вот, я тоже не имею права. Я не могу говорить с этими людьми.

Чжейго нахмурилась сильнее.

— Пайдхи сообщил мне, что Табини-айчжи уполномочил этих людей. А пайдхи понимает, конечно, что если Табини-айчжи одобрил интервью, то отказ пайдхи в высшей степени смутит этих людей и их руководство, вплоть до двора айчжи. Если пайдхи получил в этом письме разрешение отказать в интервью, я вынуждена просить показать мне письмо.

— Дело не в Табини. Я не имею разрешения с Мосфейры давать какие-либо интервью. Я категорически не могу этого сделать, не связавшись предварительно с моим управлением. И в любом случае не могу подготовиться за полчаса. Мне необходимо связаться с управлением — и немедленно.

— Но разве ваш ман'тчи не принадлежит Табини? Разве вы не говорили этого сами?

Господи, угодил прямо в очевидную ловушку, тут не поспоришь.

— Мой ман'тчи по отношению к Табини не исключает возможности спорить с ним или защищать мое высокое положение среди моего народа. Я обязан делать это, нади-чжи. Я не могу пустить в ход никакую силу — вся сила на вашей стороне. Но мой ман'тчи дает мне моральное право обращаться к вам за помощью, чтобы делать свою работу.

Трюки и увертки судебного адвоката — необходимая составная часть работы пайдхи. Но убеждать Чжейго, что ей надо изменить свое понимание ман'тчи, — все равно что просить инструкций против всемирного тяготения.

— На это потребуется разрешение Банитчи, — отвечала Чжейго с полным самообладанием, — если у него есть на то полномочия, а я не думаю, что они у него есть, Брен-чжи. Если хотите, я поеду в аэропорт и передам ему ваши возражения, хотя боюсь, что телевизионная бригада все равно приедет, раз в их допуске сказано, что они должны приехать, и это может случиться раньше, чем мы успеем устроить что-либо, и я не могу себе представить, как сможет Табини взять назад дозволение, которое, судя по всему, он дал без…

— Я чувствую слабость. Должно быть, из-за чая.

— Пожалуйста, нади, не надо шутить.

— Да не могу я иметь дела с ними!

— Это очень тяжело скажется на многих людях. Вы, конечно, понимаете…

— Я не могу сам принимать политические решения, несущие так много изменений, Чжейго! Это не входит в данные мне полномочия…

— Отказ этим людям неизбежно вызовет далеко идущие последствия. Я не с состоянии сейчас предвидеть всего, Брен-чжи, но разве можете вы не подчиниться хотя бы формально? Передача наверняка не пойдет в прямой эфир, и если возникнут какие-то политические соображения, то вполне можно будет внести коррективы. Табини рекомендовал этих людей. Значит, на кон поставлены многие репутации.

Чжейго и сама не последний крючкотвор — по крайней мере, весьма искушена в ман'тчи и накладываемых им обязательствах, и в щепетильности, с какой ее профессия принимает или не принимает обиды. Жизнь и смерть. Оправдано или нет. И в чем-то она права. В чем-то серьезном.

— Нельзя ли мне прочесть письмо, Брен-чжи? Я, разумеется, ни в коем случае не настаиваю, но это прояснило бы дело.

Он передал ей письмо. Чжейго подошла с ним к окну — отнюдь не потому, подумал Брен, что ей мало света.

— Насколько я понимаю, — сказала она, — вас просят быть очень откровенным с этими людьми, нади. Думаю, я понимаю ход мыслей Табини-айчжи, да простится мне такая дерзость. Если что-то вдруг произойдет с вами, это интервью будет очень полезно для завоевания симпатий народа.

— Если что-то произойдет со мной.

— Не фатальное. Но мы ведь отняли жизнь атеви.

Брен стоял, как громом пораженный, и пытался понять, действительно ли она сказала то, что он услышал. Ох уж эта ее несокрушимая прямота. Не может сообразить, что в ее словах содержится предубеждение. Она думает об атевийской политике. Это ее работа — работа для Табини и для меня.

— Жизнь атеви.

— Мы отняли ее, защищая вашу жизнь, нанд' пайдхи. Сделать это — наш ман'тчи. Но не каждый согласится с таким решением.

Он не смог удержаться:

— А вы, нади?

Чжейго на миг помедлила с ответом. Пока старательно складывала письмо.

— Ради Табини я безусловно согласна. Могу я оставить это письмо в документации, нади?

— Да, — сказал он и выбросил оскорбление из головы. «А чего ты ждал?» — спросил он у себя. И еще он спросил у себя, что же делать без консультации, о чем они могут спросить и что он отважится ответить.

Чжейго взяла письмо и вышла через спальню, по сути так и не ответив на его вопрос.

Чжейго была честна по натуре и вовсе не давала повода усомниться, что действительно будет защищать меня. Но я ведь не об этом спрашивал — вот только она, ясное дело, не могла так подойти к вопросу.

Я оттолкнул от себя Банитчи, а теперь оскорбил Чжейго. Весь день промах за промахом.

— Чжейго! — крикнул он ей вслед. — Так вы едете в аэропорт?

Манеры атеви не позволяют, среди прочего, кричать в разговоре. Чжейго вернулась, чтобы ответить:

— Если вам угодно. Но то, что я прочитала в письме, дает мне мало оснований задержать прибытие этих людей, нанд' пайдхи. Я могу только проинформировать Банитчи о ваших пожеланиях. Не вижу, что еще я могу сделать.

Все, возможности исчерпаны. Брен поклонился — коротко, устало.

— Насчет того, что я сказал… Я устал, нади, и потому не очень удачно выражаю свои мысли.

— Я не обиделась, Брен-чжи. Я имела в виду мнение людей недостаточно информированных. Следует ли мне попробовать связаться с Банитчи?

— Нет, — ответил он, мысленно махнув на все рукой. — Нет. Я поговорю с ними. Только передайте Табини от моего имени, что он поставил меня в положение, которое может стоить мне работы.

— Я это обязательно передам, — сказала Чжейго.

А когда Чжейго так говорит, ей можно верить.

— Благодарю вас, нади, — сказал он, Чжейго поклонилась и ушла через спальню.

Он пошел следом, взяв с собой рекламу курортов и каталог яхт — решил полистать в ванне.

Прощай, долгая ванна. Брен позвонил Джинане, чтобы известить его об изменении планов, снял пальто, оставил в спальне, проковылял по коридору до ванной и бросил пыльную, заляпанную слюной и пеной одежду в корзину для грязного белья.

Вода была горячая, покрытая пенной шапкой трав, Брен бы с удовольствием провалялся в ней хоть полдня, лишь бы Джинана добавлял горячей воды. Он утопил каталог яхт, потому что задремал — просто рука опустилась, каталог вымок… Здорово, оказывается, устал, руки-ноги как чужие…

Но, конечно же, заявился Тано, доложил, что у портика остановился фургончик, это люди с телевидения, а с ними Банитчи, и они собираются расположиться внизу. Не пожелает ли пайдхи одеться?

Пайдхи пожелал бы лучше утонуть, чем напяливать на физиономию придворную официальность, а на тело — это проклятое приталенное пальто, но у Табини-айчжи на этот счет были другие планы.

* * *

Брен не захватил с собой заметок по проблеме транспорта — а сейчас подумал, что стоило бы. Вопрос следовал за вопросом, хорошо хоть охватило онемение — в том месте, где он контактировал со стулом, и в пустом желудке, негодующем по случаю пропущенного ленча.

— Что, — спрашивал интервьюер, — определяет темпы передачи информации? Разве не правда, что все эти системы существуют на Мосфейре?

— Многие — да.

— А что нет?

— Мы мало пользуемся железными дорогами. Местные авиалинии проще. Перепады высот на острове делают для нас авиацию более практичной.

— Но двести лет назад вы не представили ее нам как возможный вариант для выбора.

— Мы боялись нападения.

— Значит, имеют место и другие соображения, а не только охрана окружающей среды.

Резкий и умный интервьюер. И кто-то уполномочил его задавать вопросы, которые могут и не попасть в передачу, — а впрочем, могут и попасть. Табини имеет доверие к этому человеку и послал его.

— В то время существовал также риск, — заговорил Брен, — вызвать проблемы среди атеви. К моменту Высадки у вас были железные дороги — ну, почти что были. Если бы мы немедленно отдали Шечидану средства путешествовать по воздуху, это могло спровоцировать волнения в соседних Ассоциациях. Не все поверили бы, что Барчида-айчжи поделится с соседями такой техникой. А усовершенствованные паровозы были в этом смысле куда менее опасны. Мы могли бы передать вам сведения о ракетах. Мы могли сказать уже на самых первых переговорах — вот вам формула динамита. И, может быть, безответственные люди стали бы сбрасывать взрывчатку на города друг друга. Мы только что пережили войну. Мы не хотели предоставлять оружие для новой войны. Мы сами тоже могли бы построить самолеты и сбрасывать с них взрывчатые вещества. Но мы этого не хотели.

— Разумный подход, — сказал интервьюер.

Брен надеялся, что это так. Он надеялся, что и атеви так подумают.

— Мы никогда не хотели войны, — продолжал он. — На этой планете мы оказались не по своей воле — у нас просто не было другого выхода. Мы причинили вред, которого не желали и не собирались причинять. И то, чего требует от нас Договор, представляется справедливым возмещением.

— Существуют ли ограничения на то, что вы передадите нам?

Брен покачал головой:

— Нет.

— А как же шоссе?

Черт, опять этот вопрос! Он перевел дух, чтобы выиграть время и подумать.

— Конечно, теперь я увидел своими глазами особенности перевозок в горах. Я намерен представить свои наблюдения нашему совету. И я уверен, что най-айчжиин тоже найдут, что мне порекомендовать.

В ответ — короткий смешок. И следующий вопрос:

— И все же только вы один, а не законодательное собрание, решаете, получат ли небольшие города нужный им транспорт.

— Не я один. Это решится в совместных обсуждениях с айчжи, с советами, с законодательными собраниями.

— Но почему нельзя развивать шоссейные дороги?

— Потому что…

Потому что метчейти следуют за вожаком. Потому что Бабс — вожак, и у Нохады нет другого выхода, без драки, которой Нохада не хочет… чертовски глупая мысль… а надо же что-то отвечать на этот вопрос, что-то такое, что не оскорбит атеви…

— Потому что, — выпалил он, пойманный в ловушку. — Мы не в состоянии предсказать, что может из этого выйти. Потому что видим трудности регулирования… — Он запаниковал. Он терял нить, говорил бессмысленно, а бессмысленные фразы выглядят ложью. — Мы опасались вначале, что вопрос о распределении фондов на дорожное строительство может вызвать раскол внутри Ассоциации. Разрыв в линии власти, цепи управления, которой мы не понимали.

Интервьюер помедлил, с вежливо бесстрастным лицом.

— Правильно ли я понял, нанд' пайдхи, ваши слова? Вы говорите, что такая политика основывалась на превратном понимании?

О Боже!

— Вначале — может быть. — Рассудок со щелчком встал на место, мысли снова сфокусировались. Проблема деревни — это забота атеви. — Но мы не думаем, что это приведет к нужному решению для деревень. Если бы шоссе появились сто или двести лет назад, начался бы рост нерегулируемой коммерции. А если бы это случилось, коммерческие круги начали бы строительство там, где проходят самые крупные шоссе, и чем прямее эти шоссе, чем больше крупных населенных центров выстроится подряд, тем больше они привлекали бы к себе населения — и никто, кроме айчжи, не защищал бы отдаленные деревни, которые все равно остались бы со своими транспортными проблемами, во многом — точно, как и сейчас, но заодно у нас появились бы вредные выбросы от моторов и концентрация еще большей политической мощи в основных населенных полосах, вдоль этих шоссе. Я вижу место для автомобильных дорог — в сельской местности, а не в густо населенных центрах, в качестве боковых веток, идущих от централизованной транспортной системы.

Он не завладел интересом интервьюера. Он углубился в технические детали — или, как минимум, разговор угрожал перейти в сугубо техническую плоскость, чего интервьюер не хотел — может, считал, что этого не захочет его аудитория. Брен ощутил перемену темы, когда интервьюер поерзал на стуле и нахмурился. Брен был этому рад. Интервьюер задал еще несколько вопросов о том, где жил Брен, об ассоциациях его семьи, о том, что он делает на отдыхе, слава Богу, вопросы нейтральные и неопасные. Брен уже потел под яркими прожекторами, когда интервью приблизилось к завершению и репортер пустился в положенные любезности.

— Благодарю вас, нанд' пайдхи, — сказал он наконец, юпитеры погасли, и Брен с трудом сдержал вздох облегчения.

— Простите, — сказал он сразу. — Я не привык выступать перед камерой. Боюсь, я говорил несвязно и непонятно.

— Вы говорили очень хорошо, нанд' пайдхи. Намного лучше, чем некоторые из наших собеседников, уверяю вас. Мы очень довольны, что вы нашли для нас время.

Интервьюер поднялся, Брен поднялся, Банитчи поднялся — откуда-то сбоку, где за ярким светом его не было видно. Все поклонились. Интервьюер протянул руку для пожатия. Должно быть, кто-то ему подсказал.

— Я вижу, вы знакомы с нашими обычаями, — решился заметить Брен, интервьюер был польщен, поклонился и сжал Брену руку в сокрушительной хватке.

Обратный рейсовый самолет улетал на закате. У съемочной группы было еще одно задание в Майдинги — электрическая авария. Слава Богу. Бригада паковала юпитеры, отсоединенные кабели извивались — нашествие красных и черных лоз — по древним коврам, тянулись из отдаленных коридоров. Майги отправился отсоединить дальний конец где-то возле кухни, куда, Брен был уверен, персонал отнюдь не рвался впускать чужаков. Все хозяйство сворачивали и раскладывали по ящикам. Стеклоглазые звери пялились со стен, столь же изумленные и пораженные, как пайдхи.

Что же я наделал? — спрашивал он себя, и еще он спрашивал себя, сможет ли оправдать все, что сказал, когда будет писать рапорт на Мосфейру… но слишком щекотливых тем удалось избежать — хоть это мне удалось… если закрыть глаза на сбой мысли, когда речь зашла о дорогах.

— Мы бы хотели и в будущем проводить такие интервью, — сказал тот человек — Брен не мог вспомнить его имени: не то Дайгани, не то что-то вроде. — Мы были бы рады, нанд' пайдхи, записать репортаж прямо на Мосфейре. Может быть, через посредство вашего телевидения, но чтобы одна из наших бригад работала прямо на месте — интервью с простыми людьми, в таком духе.

— Конечно, если получится проработать этот вопрос, — ответил Брен. Это был стандартный ответ на любое неподходящее предложение. Брен не мог допустить, чтобы эта идея дошла до Мосфейры в таком виде, как будто он с ней согласен. — Я мог бы связаться с нужными людьми…

И дальше должно было естественно последовать «Дайте мне телефон» сознательный вызов Банитчи и Чжейго — и Табини. В голове промелькнула добрая дюжина неприятных мыслей. Служба новостей должна знать, что кто-то пытался убить меня, но ни один из телевизионщиков и не заикнулся. И я не заикнулся. Принятое в Бу-чжавиде заговорщицкое отношение к безопасности впитывается в плоть и кровь тех, кто там живет, — никто не беседует с прессой без разрешения, никто не передает слухов, все это оставляют департаментам, имеющим полномочия устанавливать официальную политику.

Но почему я не смог сказать службе новостей, что здесь вчера погиб человек? А почему они не спросили — ведь знали?

Я не знаю, что передавали в известиях на прошлой неделе. Я не знаю, что общеизвестно, а что нет, а стандартная политика управления говорит: если не знаешь — помалкивай.

И вот Брен делал вежливое лицо, и кланялся, и потел — все еще потел, хоть заметно похолодало. Надвигался грозовой фронт. Телевизионщики надеялись, что их самолет пробьется через непогоду. Они уже прорывались через фронт этим утром, побросало и покачало, тот еще полет получился «долгий», как выразилась Чжейго, а телевизионщики выразились чуть-чуть решительнее — «неудобный».

Но теперь уже открыли передние двери, и в холл влетает ветер и льется свет, куда более яркий, чем электрические лампочки, которые светятся слабым золотом. Бригада выносила свои юпитеры, интервьюер застрял — поболтать просто так, Тано и Алгини стоят, сблизив головы, у дверей, смотрят, как телевизионщики выносят оборудование — Алгини прибыл вместе с ними. Как и Банитчи. А Чжейго… где-то, может быть, отдыхает; а тем временем в голове все сталкиваются друг с другом мысли — что я сказал да что я подумал, орут и требуют внимания и дальнейшего анализа.

Банитчи аккуратно отцепил интервьюера и проводил до самой двери, где последовал еще один неизбежный круговой обмен поклонами.

Брен тоже исполнил положенные любезности и, когда последний телевизионщик оказался снаружи, оперся спиной на дверь с неосвещенной стороны и с облегчением перевел дух.

— Тано и Алгини проводят их до аэропорта, — сказал Банитчи; на фоне освещенного солнцем двора снаружи он вырисовывался черным силуэтом. — Они могут остаться внизу на ужин. Я там нашел хороший ресторан.

— Прекрасно, — сказал Брен, но не спросил «А почему бы нам всем туда не поехать?», потому что большинство посетителей было бы не в восторге от убийства под салат. Он вдруг понял, что страшно нервничал на протяжении всего интервью не только из-за каверзных вопросов, которые могли вдруг прозвучать, но и потому, что не доверял этой команде с бесчисленными ящиками для оборудования, и потому, что не знал этих людей.

«Все, — решил он, — ты полный параноик. Ты боишься. Но ведь не думаешь же ты на самом деле, что бригада из национальной сети новостей начнет закладывать взрывные устройства? Полная глупость».

— Вы отлично справились, нанд' пайдхи.

— Никак не получалось собраться с мыслями. Я мог бы говорить и лучше.

— Табини считает, что такие интервью будут происходить и потом, сказал Банитчи. — Он думает, пришло время для пайдхи стать более публичной фигурой. Больше соприкасаться с народом.

— И это сумеет остановить тех, кому я мешаю живой?

Он не собирался возражать. Несомненно, ход был разумный. Несомненно, именно так считает Табини. Но беспокойное чувство не отпускало.

— Почему бы вам не подняться наверх, нади, и не снять пальто? Теперь уже можно расслабиться и отдохнуть.

Брен не знал, сумеет ли расслабиться на весь оставшийся день, но воротник пальто тер шею и все тело одеревенело — слишком долго сидел неподвижно. Пойти наверх и переодеться во что-нибудь поудобнее — это не просто хорошая мысль. Это единственное, что они тебе позволят сделать или решить до самой ночи. Твое единственное великое решение.

До завтрашнего дня.

Брен сказал — потому что это было политично в настоящей момент, и потому что еще раньше собирался и угрюмо твердил себе, что надо, — он сказал:

— Я был груб вчера вечером, Банитчи, простите меня.

— Я не заметил, — сказал Банитчи.

Внимание Банитчи было направлено наружу, за дверь, на фургончик, дверцы которого уже захлопывались со стуком.

— Мне жаль, что так вышло с вашим ассоциатом. Мне жаль ваших наставников.

— Вы тут не при чем. И я тоже. Можно было бы лишь пожелать, чтобы он оказался умнее — но не удачливее. — Банитчи положил руку на плечо Брену, и это движение лишь наполовину было жестом расположения. — Идите наверх, нади.

Уходи и не докучай мне. Пайдхи умеет переводить. Мысли Банитчи были где-то далеко, и Брен — после жара юпитеров — решил, что стоит вернуться наверх, в ванну, которую пришлось покинуть раньше времени. В ванне меня не станут тревожить. В ванне не придется беседовать на философские темы. А заодно она подлечит болячки, о которых вовсе не хочется говорить со слугами.

* * *

Пока снова включили нагреватель, пока напустили воду, прошло немало времени. Брен воспользовался паузой и слегка перекусил. За едой он прочитал первые письма из комитетов и тут же — как быстро разум возвращается в привычную колею! — подумал, что надо бы занести заметки в компьютер.

Но для пайдхи не протянули шнур из кухни, нет, это можно только для операторов службы новостей, — а о возвращении в Шечидан никто и не упомянул.

Итак, он влез в ванну, положил голову на край, а вокруг поднимался пар. На табуретке рядом — стакан человеко-совместимой выпивки и стопка каталогов… в том числе курортный, плюс каталог спортивного оснащения — не то чтобы ему был ощутимый толк от второй пары лыж или другого лыжного костюма, но, в конце концов, и читал-то он все эти каталоги, лишь бы помечтать.

Через камень докатился рокот грома. Брен лениво подумал, улетел ли по расписанию самолет с телевизионщиками. И от всей души понадеялся, что улетел. Он хотел, чтобы они убрались отсюда — и подальше. Подумал еще, какие такие особые радости находят Тано и Алгини в деревенских развлечениях, которые может предложить городок Майдинги. Может, осматривают берег озера. Будем надеяться, что они не промокнут.

Отпил глоток из запотевшего стакана. «Зачем портить льдом хорошую выпивку?» — недоверчиво спрашивал Табини на первых порах знакомства.

Джинана, услышав такую просьбу, приподнял брови и похлопал глазами куда более дипломатично. Ничего, теперь, когда включили свет и холодильники работают, в кухне нет проблем со льдом.

Брен перевернул страницу и поразмыслил над рекламой лыжных ботинок, просмотрел вкладки, посвященные искусству и культуре (дополнительная услуга компании), где рассказывалось о восстановлении старинных умений по сведениям из банка данных. Прочитал статью о том, как строили курорт на горе Аллана Томаса, первое роскошное заведение на Мосфейре, когда еще мало кто успел возродить из небытия идею катания на лыжах.

Атеви в последнее время начали проявлять интерес к этому виду спорта, упражнялись у себя в горах. Табини называл это занятие самоубийством потом в нем самом как будто промелькнул ворчливый интерес, когда он просмотрел любительские видеофильмы о катании на лыжах, которые пайдхи привез, получив разрешение у Комиссии.

Потенциально — общее увлечение, человеческое и атевийское. Полезно для улучшения отношений.

Он уже почти уговорил Табини попробовать самому, но тут грянула эта проклятая история с покушением. Ничего, еще можно будет попробовать. Кажется, хорошие склоны есть на Бергиде, всего в часе пути от Шечидана, «где дураки рискуют сломать шею», как сформулировал Табини.

Интервью все еще не давало Брену покоя. Он все еще пережевывал: что я сказал, да какое у меня при этом было выражение лица, ведь атеви не показывают никакого выражения… а я не привык к телевизионным камерам и обращался к слепящим юпитерам…

Раскатился оглушительный удар грома. Свет мигнул. И погас.

Неимоверно. Он бросил злобный взгляд на потемневший потолок, где едва видна была погасшая лампочка.

Но на этот раз не буду я страдать и мучиться от мелких неудобств. Горячая вода остынет не сразу. В подсвечниках есть свечи… Он вылез из воды — воздух в ванной был хорошо прогрет — вынул свечу из канделябра на столе, зажег ее от пламени в водогрее, а от нее разжег свечи в настенных светильниках. Он слышал, как перекликаются слуги в коридоре, без особой паники, за исключением, кажется, повара, у которого, надо полагать, нашлись на то серьезные причины в это время суток. Да, хоть гром, хоть молния, а Мальгури справится.

Брен снова влез в горячую воду, довольный собой, своими познаниями в атевийском прошлом — пайдхи не прекращает изучать мир, когда выключается свет. Отхлебнул из бокала, где еще не растаял лед, и вернулся к размышлениям о безопасных лыжных креплениях — по выбору покупателя черных, белых или светящихся зеленых.

Из «удобств» донеслись торопливые шаги. Он поднял взгляд — в лицо ударил луч карманного фонарика, за ним угадывалась черная фигура, поблескивающая металлическими искрами.

— Брен-чжи! — Это была Чжейго. — Приносим извинения. Боюсь, авария опять общая. У вас все нормально?

— Абсолютно. Так вы хотите сказать, то оборудование, которое только-только привезли и установили, сию минуту вышло из строя?

— Сию минуту мы еще не знаем. Мы подозреваем, что первая авария была подстроена. Эту сейчас расследуем. Пожалуйста, оставайтесь здесь.

Чувство безопасности испарилось. Мысль о том, что, пока он сидит в ванне, в коридорах могут шнырять незваные гости, не особенно утешала.

— Я выхожу.

— Я буду здесь, — сказала Чжейго. — Можете не торопиться, нади-чжи.

— Нет уж, лучше вылезу. Просто посижу и почитаю.

— Я буду в приемной. И скажу Джинане.

Чжейго вышла. Он вылез из воды и оделся при свечах. Взял свечку с собой, но кто-то успел зажечь керосиновые лампы в спальне и гостиной.

Дождь барабанил по стеклам, серое однообразие за окном уже начинало казаться естественным. Брен посочувствовал Банитчи — тот наверняка где-то снаружи, под дождем. К сочувствию примешалась тревога о собственной безопасности. Он не понимал, какие открытия в ходе расследования заставили Банитчи изменить версию — в самом деле, как можно подстроить удар молнии?

Брен прошел в приемную. Чжейго стояла перед окном, пасмурный свет превратил ее профиль в маску и тускло поблескивал на униформе. Она смотрела на озеро, на гладкое безликое небо.

— Вряд ли они попытаются повторить то же самое, — сказал Брен. — Не настолько они безумны.

Чжейго оглянулась на него, коротко и странно рассмеялась.

— Может, это прибавит им ума. Они догадываются, что мы не станем сидеть сложа руки.

— Они?

— Или он, или она. Кто скажет, нади? Мы стараемся выяснить.

Он решил, что это означает «не приставай». Постоял, посмотрел в окно, но ничего не увидел.

— Идите читайте, если хотите, — сказала Чжейго.

Как будто мозги могут в один момент перестроиться обратно на лыжные каталоги. Черта с два, мои так точно не могут. Моим мозгам не по вкусу информационный вакуум; им не по вкусу молчаливые телохранители в приемной, а особенно им не по вкусу, что для присутствия телохранителей могут иметься реальные причины, и причины эти, возможно, сейчас пробираются вверх по лестнице.

Читать, как же! Ему вдруг захотелось найти окно, за которым было бы видно что-то кроме серой пустоты.

Нет, читать я сейчас не расположен, решил он. Слишком нервничаю.

— Нади Брен, отойдите от окна.

Опять забыл! Ему стало досадно, что он второй раз попадается на одном и том же, он покачал головой и отошел назад…

Чжейго смотрела на него озабоченно и беспокойно — ее можно понять, кому приятно пасти дурачка, который разгуливает перед окнами…

— Извините, — сказал он.

— Попробуйте поставить себя на место тех, кто старается до вас добраться, — сказала она. — Не облегчайте им дело. Пойдите сядьте и расслабьтесь.

Убийца из Гильдии, как сказал Банитчи. Которого Банитчи знал, с которым встречался в обществе.

И все еще неизвестно, почему этот тип нарушил правила?

— Чжейго, как человек получает лицензию?

— На что, Брен-чжи?

— Вы знаете. От Гильдии.

Ему не хотелось задевать чувствительные струнки в разговоре с Чжейго. Сказал — и сразу же пожалел, что вторгся в эту область.

— Как человек получает лицензию от Гильдии? Думает. Выбирает. Решает.

Это ему ничего не сказало, а он хотел понять, что может толкнуть человека в здравом уме на этот путь. Чжейго как будто не того типа, что годится для этой профессии, — если вообще есть какой-то особый тип.

— Брен-чжи, а почему вы спросили?

— Пытаюсь понять, какого сорта человек охотится на меня.

Чжейго как будто игнорировала его вопрос, снова уставилась в окно. В обрызганную дождем пустоту.

— Мы не принадлежим к одному сорту, Брен-чжи. Мы не все на одно лицо.

«Не твое дело», перевел он для себя.

— Извините, нади, — сказал он, отходя; лучше оставить ее наедине с ее мыслями — если б еще удалось отогнать свои.

— А какого сорта человек становится пайдхи? — спросила она прежде, чем он успел сделать второй шаг.

Отличный вопрос, подумал он. Крепкий удар. Ему пришлось задуматься, сейчас он не находил ответа, который был обычно припасен… он даже не мог увидеть перед собой того мальчишку, который двинулся по этой дороге, не мог поверить в него, хотя бы косвенно, в малой степени.

— Дурак, наверное.

— Позвольте усомниться, нади-чжи. Это обязательное требование?

— Думаю, да.

— Тогда… как же вы добились такой чести? Какой особой глупостью?

— Любопытством. Желанием повидать что-то большее, чем Мосфейра. Сделать что-то хорошее для планеты, на которой мы находимся, для народа, рядом с которым живем.

— Уилсон тоже этого хотел?

Полный нокаут. Ну что тут скажешь?

— Вы, — продолжала Чжейго, — действуете не так, как Уилсон-пайдхи.

— Но Валаси-айчжи, — возразил Брен, — тоже отличался от Табини.

— Верно, — согласилась Чжейго. — Очень верно.

— Чжейго, мне…

И снова он уткнулся лбом в это слово, которое годится лишь в разговоре о салатах. Он покачал головой и двинулся к выходу.

— Брен-чжи. Договорите, пожалуйста.

Ему не хотелось говорить. Он не был уверен в собственном здравомыслии, не говоря уже о самообладании. Но Чжейго ждала ответа.

— Чжейго-чжи, я работал всю жизнь, старался изо всех сил. Я не знаю, что еще могу сделать. Сейчас мы снова остались без света перед собой. Не думаю, что я этого заслужил. Но я спрашиваю себя, нади, нет ли здесь моей вины, не зашел ли я слишком далеко и слишком быстро, не причинил ли я вред Табини, стараясь помочь ему, не породил ли сам противника, чертовски упорного в попытках убить меня? Почему, Чжейго? Вы хоть какое-то представление имеете?

— Вы несете изменения, — сказала Чжейго. — Некоторых они страшат.

— Эти несчастные железные дороги? — Подчеркнутый в интервью интерес к этой теме смущал и озадачивал его.

Чжейго сейчас была просто тенью, лишенной всякого выражения и недоступной. Брен раздраженно махнул рукой и зашагал в гостиную — получить паузу для раздумий, посидеть, почитать, отвлечь мысли от причудливой и неприятной изнанки, которой вдруг вывернулся этот день… хорошо бы, паузу до самого ужина… а ужин, может быть, разделит со мной Чжейго… если никто не отравит повара.

И все же Брен остановился снова, испугавшись, что мог оскорбить ее.

— Если когда-нибудь, — начал он, — телевизионщики все-таки сумеют отправить бригаду на Мосфейру, я попрошу, чтобы вы с Банитчи приехали познакомиться с моей семьей. Мне очень хочется, чтобы вы посмотрели, какие мы. Мне хочется, чтобы вы узнали нас, нади-чжи.

— Для меня это была бы высочайшая честь, — торжественно провозгласила Чжейго.

Ну что ж, может быть, удалось подлатать прорехи. Он ушел в гостиную и подбросил в огонь полено, а от стен эхом отдавались раскаты грома. Чжейго пришла следом, очевидно сочла, что ему этого хочется, но ничего не говорила, только осматривала книжные полки маленькой библиотеки.

Это не противоречило представлениям Чжейго о долге или о том, что она считала нормальной формой общения. Он взял свою книжку и начал было усаживаться.

Загорелся свет.

Брен раздраженно поднял глаза к потолочному светильнику.

— Наверное, просто перегорел предохранитель, — сказала Чжейго с другого конца комнаты. — Это хорошо.

Брен вспомнил покрытые пылью старые провода, идущие вдоль труб для подвода природного газа по потолку коридора, и представил вдруг, как его апартаменты взлетают на воздух из-за электрической искры.

— Мальгури нужна новая электрическая система, — пробормотал он. — А где у них емкость с газом?

— С каким газом?

— Метаном.

— В подвале, — ответила Чжейго.

— Под зданием. Это ведь настоящая бомба, нади. Этому зданию просто необходимы электрические печи. Уж если они провели электрическое освещение, то от электрических печей вреда не будет.

— Финансирование, — лаконично возразила Чжейго.

— Пока убийц не нашли, кто-нибудь сторожит эту емкость?

— Все входы в здание находятся под наблюдением.

— Кроме периодов, когда гаснет свет.

Чжейго слегка пожала плечами.

— А мои окна не охраняются, — заметил Брен. — Я это обнаружил прошлой ночью, когда внезапно возобновилась подача энергии.

Чжейго нахмурилась, подошла ближе к окну и провела пальцем по краю рамы, поглядела вверх и вокруг — на что именно, Брену не было видно.

— Как вы это обнаружили, Брен-чжи?

— Я открыл окно, чтобы выглянуть наружу. Потом подали питание. Только тогда включилась сигнализация. Я так понимаю, это старая система.

— Конечно старая, — согласилась Чжейго. — Вы сообщили об этом?

— Звонки разбудили весь персонал.

Чжейго, похоже, его рассказ не порадовал, но что она увидела, изучая окно, Брен сказать не мог.

— Кроме Банитчи, — добавил он.

— Кроме Банитчи.

— Я не знаю, где он был. Я уже говорил вам. Мы поспорили. Он куда-то ушел.

Была у него одна, довольно нежелательная мысль, но он держал язык за зубами, только следил, как Чжейго подошла к двери, наполовину прикрыла и осмотрела стену за ней, все еще хмурясь. Служба безопасности не любит говорить о системах безопасности. Сомнительно, что объяснения вообще когда-нибудь последуют.

— Нади Чжейго, — сказал он. — Банитчи здесь не было. У вас есть какое-то представление, где он был прошлой ночью?

С тем же успехом он мог сообщить, что прошлой ночью шел дождь. Лицо Чжейго никогда не менялось. Она снова открыла дверь, оставив ее в том же положении, что и всегда, и вышла в соседнюю комнату.

Свет снова погас. Брен раздраженно поднял глаза, затем последовал за Чжейго в приемную, чтобы высказать все, что он думает о ее молчании и о об этой бесценной системе сигнализации. Чжейго находилась у окна. Она отперла боковую створку, открыла, закрыла снова — сигнала тревоги не последовало.

— Чжейго, что за чертовщина тут творится?

Чжейго вытащила из кармана переговорное устройство, включила и отбарабанила цепочку кодовых слов, которых он не понял.

Ответил Банитчи. Брен был почти уверен, что это голос Банитчи. Да и поза Чжейго показывала, что она немного приободрилась. Она ответила, выключила рацию и убрала.

— Она зарегистрировала. Наша система зарегистрировала.

— Ваша с Банитчи? — переспросил Брен, но тут переговорник снова запикал, Чжейго снова включила его и ответила, нахмурившись.

Отозвался голос Банитчи. Чжейго нахмурилась сильнее. Коротко ответила своему напарнику, дала отбой, пристегнула рацию на пояс и направилась к дверям.

— Что еще? — спросил Брен. — Что происходит, Чжейго?

Она вернулась — сделала два больших шага — схватила его за плечи и посмотрела на него сверху вниз.

— Брен-чжи! Я никогда не предавала вас. И не предам, Брен-чжи.

После чего тем же широким шагом вышла в коридор. Дверь она захлопнула за собой. Крепко.

«Чжейго?» — думал он. Плечи все еще ощущали силу ее пальцев. Ее быстрые шаги удалялись по коридору, становились все тише, а Брен стоял, застыв на месте, и снова спрашивал себя: «Где был Банитчи прошлой ночью, когда я включил сигнал тревоги?»

Если действительно существует вторая система сигнализации — то Банитчи знал бы, что я открыл окно, если бы Банитчи следил за сигналами этой системы. И, неизвестно по какой причине, Банитчи не пришел, когда включился общий сигнал тревоги.

Может быть потому, что Банитчи уже разобрался и не усмотрел в этих звонках реальной угрозы. Но Банитчи, которого я знаю, никогда не посмотрел бы на такое происшествие сквозь пальцы.

Все — сплошное безумие, начиная с завтрака у вдовы и кончая появлением телевизионной бригады — в условиях такой жесткой охраны, что мне даже нельзя позвонить по телефону. Мне не нравятся чувства, которые у меня возникают. И мне не нравятся возможные причины, которые заставили Чжейго умчаться отсюда бегом, предварительно сказав — на языке, где нет слова «доверять», — доверься мне, я о тебе позабочусь.

Брен перепроверил задвижки на окне. Он не представлял, кто сумел бы добраться до второго этажа, выходящего на отвесный обрыв, но выяснять это на практике ему вовсе не хотелось. Он проверил замок наружной двери, хоть и слышал, как щелкнул язычок.

Но что толку от замков, если весь персонал имеет ключи к задним коридорам этого дома?..

У него возникла неожиданная и неспокойная мысль, он кинулся в спальню и, опустившись на колени возле кровати, сунул руку под матрас.

Пистолета не было!

Он поискал — мало ли, замковые слуги, застилая постель, могли, сами того не заметив, куда-то сдвинуть его. Для полной уверенности поднял матрас — и не нашел ничего: ни пистолета, ни патронов.

Брен уложил матрас на место, привел в порядок постель и меховые одеяла, потом присел на край кровати, пытаясь не впадать в панику, и принялся рассуждать: у меня было вполне достаточно времени обнаружить пропажу пистолета, столько, сколько, по их мнению, мне могло на это потребоваться, прежде чем они начнут испытывать нетерпение и подозрения; и если в комнате не устроили без моего ведома системы визуального контроля, тогда тот, кто забрал пистолет, еще не знает, что я обнаружил пропажу.

Факт: пистолет сейчас у кого-то. Кто-то им вооружен и, что важнее, кто-то такой, кто может — или не может? — в обычных условиях иметь доступ к оружию такой модели или такого калибра. Пистолет принадлежал Банитчи — и если Банитчи не забрал его сам, значит кто-то имеет сейчас пистолет с номером и четкой маркировкой на пулях, которые могут привести прямо к командиру Банитчи в Бу-чжавиде.

И неважно, для чего пистолет был использован.

Если Банитчи не знает, что случилось, то Банитчи должен узнать, что пистолет пропал, а у меня нет ни телефона, ни карманной рации, и я не знаю, как их добыть, — разве что выйти за дверь, пересечь какую-то линию сигнализации и надеяться, что именно Банитчи отзовется на сигнал тревоги.

Вот такой план сложился у Брена. Не самый удачный способ незаметно привлечь к себе внимание.

Но, с другой стороны, пока я не подниму скандала, все может оставаться тихо и спокойно вплоть до возвращения Банитчи или Чжейго. Пропажа пистолета — не то событие, о котором следует выспрашивать слуг. Вероятно, можно доверять Тано и Алгини, они ведь приехали вместе с нами из Шечидана, — но и этого я точно не знаю.

Брен был в панике. Он чувствовал усталость после тревожной ночи и выматывающего нервы дня. И, возможно, принимал сегодня не самые лучшие решения — знал слишком мало, а догадливости не хватало.

Нервно дернулся от дальнего удара грома — еще одно доказательство усталости. Можно пойти и попробовать включить сигнал тревоги — но Банитчи и Чжейго снаружи, под дождем, охотятся на кого-то, или, еще хуже, охотятся на кого-то внутри дома. Воображение тут же нарисовало огромный бак с метаном в подвале и темную фигуру со взрывчаткой…

Но они не должны повредить Мальгури. Атеви не одобрят такого образа действий. Мишиди. Неуклюже. Грязно. Не биитчи-ги.

Так что замок они взрывать не станут. Но если что-то случится и пуля объявится там, где не должна бы, с метками, которые помогут проследить ее до Банитчи, я смогу под присягой рассказать, что случилось на самом деле.

Если речь не будет идти о моем трупе.

Не самое подходящее время болтаться по коридорам, решил Брен, или пугать мою собственную охрану, которая полагает, что ей известно, где я нахожусь. Я планировал провести вторую половину дня за книгой. Кажется, ни лучшего, ни более умного плана не придумать…

Он надел халат, чтобы не так мерзнуть, вернулся к камину в гостиной и взял свою книгу — снова история Мальгури.

Книга об атеви. О верности. О несбывшихся ожиданиях.

У меня тоже одни ожидания — я ожидаю от них чувств, которых здесь просто не бывает. Ясно и просто, не бывает, и никакого толку пробовать изменить то, что заложено на биологическом уровне, — исключено. Что тут можно поделать? Влить человеческие гормоны в атевийскую кровь, переключить провода в атевийских мозгах, чтобы послать импульсы, которых атевийские мозги не знают?

А ты заодно поинтересуйся, в чем люди обманули ожидания атеви, на каком эмоциональном уровне. Какой-то эмоциональный уровень обязательно должен быть.

Нет. Не обязательно и не должен. Опять террацентрическое мышление. Никакие законы вселенной не говорят, что те свойства атеви, которые позволили им своими силами построить вполне приличное общество, должны иметь человеческие атрибуты или отзываться, когда земляне пытаются взаимодействовать с атеви на человеческий лад. В рационально устроенной вселенной такого вовсе не должно быть; более того, в рационально устроенной вселенной вполне рационально, когда атевийские локомотивы похожи на земные, но очень странно выглядело бы, если бы атеви напоминали землян психологически. Локомотивы, независимо от того, какой биологический вид их строит, имеют рельсы для легкости качения, валы для вращения колес, паровую машину или дизель, и передачу для вращения валов, и трубу для отвода дыма это физика. Самолеты, летающие при одинаковой плотности воздуха, будут похожи у них и у нас, но не могут выглядеть, как локомотивы. Ракеты не будут похожи на холодильники. Физика накладывает свои ограничения на машины и конструкции, выполняющие одну и ту же функцию, а физика на старой Земле и на земле атеви ни капли не отличается.

Но биология, при том дьявольском многообразии функций, которые должно выполнять разумное существо, при бесчисленных различиях в микроокружении, эволюционном давлении и генетической вычурности, — вносит чертовски большое число переменных, диктующих возможную форму.

И никто не виноват. Никто не виноват, что нас вынесло к этой звезде какая-то червоточина, разрыв в пространстве — у физиков хватает теорий на этот счет, но при наших сегодняшних знаниях никто не может доказать истинную причину отсюда, с дальнего конца Бог весть какого галактического диска; никакой спектр не соответствует Солнцу или его соседям, даже пульсарам, которые, по словам физиков, должны точно показать, где мы находимся… нет!

В те времена они не знали, куда попали, и мы сейчас не знаем — как будто знать, где мы находимся, важно само по себе; а какая разница, если мы все равно не знаем, сколько времени нам… им понадобилось, чтобы попасть сюда: сотни лет в подпространстве, насколько можно судить, потом застряли здесь, смогли кое-как слепить Станцию…

Но для этого пришлось мучительно долго ползти к замороженному поясу астероидов этой звезды, а потом обратно в зону жизни, где они и построили станцию: вот это, как понимал Брен, и была реальная политика, выбор варианта — либо строить станцию внутри зоны жизни, либо у самого ее края; и победа досталась первому варианту, хоть и знали, что рядом — живой населенный мир, хоть и понимали, что когда-то, возможно, придется признать, что они выбрали очень опасный вариант на основании очень ограниченных данных…

Политический компромисс. Согласие на проблемы в будущем, лишь бы избавиться от близкой беды.

Добавьте к этому разрушение системы регенерации и солнечные бури, пределов которых никто в то время не знал, — а внизу, прямо под ногами, лежит привлекательная планета, черт побери, — да мы не причиним никакого вреда, мы подружимся с ними, тем более, что местные уже научились пользоваться паром, все равно мы встретимся рано или поздно, и зачем нам рисковать своими драгоценными жизнями, пытаясь устоять против неблагоприятных обстоятельств?

По крайней мере, примерно так потомки через девять-десять поколений реконструировали процесс принятия решения… Аборигены не могут слишком сильно отличаться от нас. У них же есть паровозы. У них есть паровые машины. У них есть промышленность.

А еще у них совершенно по-другому устроены мозги — но физика, которой они пользуются, никак об этом не говорила.

На языке атеви эту встречу не описать. Хелло, как поживаете, как погода? Славный народ. Устроим кое-какую торговлишку, мы вам — малость техники, вы нам — зверя-другого из несезонной дичи…

И лбом с разбегу в стену между двумя культурами. Или в пропасть.

Попробуйте уладить дело — договоритесь с местными лидерами: и прямо с головой в культурный водоворот.

Попробуй теперь сосчитать, сколько раз первое поселение портило дело. Попробуй сосчитать, сколько раз поселенцы глубоко проваливались в эту пропасть, прежде чем начали соображать, что предательство — это не предательство, и убийство — не убийство, и что не можешь ты поддержать одного местного айчжи и воевать против другого, не впутав расползшуюся на весь континент Ассоциацию во все, что тащит за собой этот конфликт. Ну кто мог ожидать, что цивилизация на уровне паровой машины имеет мировое правительство?..

Но тогда, если ты один из первых земных колонистов, то, может быть, ты никак не ожидаешь, что кто-то может вести себя так, как ты не стал бы.

Пятьдесят лет и два пайдхиин назад Мосфейра сделала глубокий коллективный вдох и бросила на стол спутниковую связь и ракетную технику в пылкой надежде, что биитчи-ги и кабиу плюс современная связь совместными силами удержат некоторые предприимчивые атевийские группы от соединения взрывчатки с метательной техникой и устранения таким образом соперников.

Поскольку думали, что теперь знают атеви.

Господи, помоги дуракам и туристам.

Брен перелистнул непрочитанную страницу исторического труда, сообразил, что не прочитал ее, перелистнул обратно и попытался сконцентрироваться на деяниях айчжиин и советников, давным-давно развеянных ветрами Мальгури, смытых дождями в здешнюю почву, унесенных в море из озера Майдинги — в такой сезон даже быстрее, чем осенью.

Он был обижен и зол, и мысли его метались взад-вперед в пределах познанного, словно зверь в клетке, а настоящие ответы лежали за решеткой его понимания.

Может, этот тот рубеж, к которому рано или поздно приходили все пайдхиин. Может, я самый наивный из них, может, потому, что вступил во взаимоотношения с самым дружелюбным из всех айчжиин — и так чертовски легко было игнорировать предупреждения, пестрящие в каждом прочитанном тексте, и попасться в ту же ловушку, что и самые первые земляне на этой планете: решить, что атеви — это люди. Ожидать, что атеви будут делать то, что ты самым естественным образом ожидаешь от нормальных здравомыслящих людей, Боже, помоги мне вдвойне, будут делать то, что ты хочешь, что тебе эмоционально нужно от них, — вместо того, чтобы самому проснуться от сладких снов, обратить внимание на сигналы опасности и делать ту работу, для которой тебя сюда прислали.

Я обязан был позвонить по телефону еще там, в Шечидане, и все сообщить, даже если бы в дверь молотила кулаками охрана Бу-чжавида. И нечего было мне думать, ни тогда, ни сейчас, что Табини испытывает какой-то нажим и что я отчаянно требуюсь ему там, в Шечидане, ведь если бы дело было в этом, то не стала бы телевизионная сеть, с которой Табини работает в тесном контакте, устраивать интервью, чтобы показать, что пайдхи отличный, покладистый и приветливый парень, а вовсе не какой-нибудь таящийся во мраке злодей, который устраивает заговоры с целью добыть себе господство над миром или изобретает лучи смерти, чтобы сровнять города с землей…

«Я не предам вас, Брен-чжи»?

Что бы, черт побери, могли значить эти слова, которые Чжейго выпалила, перед тем как выскочить в коридор и умчаться сломя голову?

И где пистолет, Чжейго? Где пистолет Банитчи?

* * *

Дрова прогорели и провалились, выбросив в дымоход сноп искр. Брен подбросил новое полено и снова сел за свою книгу.

Ни слова от Банитчи или Чжейго о том, что случилось, — то ли кто-то прорвался через периметр сигнализации, то ли просто кто-то подозрительный появился в аэропорту, то ли они получили какую-то ужасную весть от Табини.

Он перелистнул страницу, потом подумал, что снова отвлекся от чтения где-то на середине и перевернул лист обратно, упрямо пытаясь сосредоточиться на тексте, идущем на атевийский лад справа налево, и извлечь смысл из старинного причудливого шрифта.

Свет снова включился — и снова погас!

Черт, подумал он, и глянул в окно. Дождь ослабел, теперь только моросило. Серое облако и россыпь ярких капель на стекле. Свечи отбрасывали золотистый свет. А потом из окна полился все ярче белый свет, как будто облака наверху наконец-то стали редеть.

Брен положил книгу, встал, собираясь выглянуть в окно, — но тут услышал шум в спальне и увидел Джинану, который вошел из внутреннего коридора.

— Трансформатор или проводка? — спросил Брен легким тоном.

— Можно надеяться, что проводка, — ответил Джинана и поклонился, остановившись в дверях. — Нади, сообщение для вас.

Сообщение? В замке, где нет телефонов?

Джинана протянул ему крохотный свиток — печать и ленточка Илисиди, решил он, даже не присмотревшись, потому что красное и черное — это цвета дома Табини. Он сломал печать ногтем большого пальца, гадая, имеет ли это какое-то отношение к условленной встрече после завтрака. Отмена, наверное, или перенос на другое время из-за погоды.

«Мне необходимо немедленно переговорить с вами, — гласила записка. — Я встречу вас в нижнем холле».

Записка была подписана: «Сенеди».

IX

Внизу были зажжены все керосиновые лампы и в очаге горел огонь. Наружный холл, с его древним оружием, звериными головами и выцветшими старинными знаменами тускло светился золотыми, коричневыми и красноватыми отблесками. Ведущие вверх лестницы и расходящиеся от них коридоры оставались в тени, которую разрывали лишь круги света от ламп вверху и внизу. Электричества все еще не было. Похоже, на этот раз его не будет долго, и Брен пожалел, что не надел пальто, спускаясь вниз. Наверное, кто-то недавно открывал наружные двери. Весь нижний холл выстыл.

Но он не ожидал ни долгой беседы, ни формальностей, а от огня в камине все-таки шло тепло. Брен стоял, согревая руки, и ждал — услышал, что кто-то идет из принадлежащей Илисиди части дома, и бросил взгляд в сторону уходящего в тень коридора.

Это действительно был Сенеди, в темной униформе, поблескивающей искрами металла по всему телу, олицетворение телохранителя с лицензией Гильдии. Брен думал, что Сенеди подойдет к огню, скажет ему пару слов частным образом и позволит вернуться к ужину, — но Сенеди остановился посреди коридора, поймал его взгляд и жестом пригласил идти за собой.

Идти за ним — куда? — спросил себя Брен; эта пантомима обеспокоила его несколько больше, чем простое приглашение сойти вниз, — но отказаться было столь же трудно, как от любого другого приглашения Илисиди.

Однако при таком повороте событий он испытал мгновенный внутренний толчок — попросить прощения и вернуться наверх под предлогом, что надо взять пальто, а тем временем послать Джинану найти Банитчи или Чжейго — он уже сообразил, что это надо было сделать давно. Черт побери, сказал он себе, если б ты наверху хоть чуть-чуть подумал…

Но он уже больше не понимал, с какой стороной из многих имеет сейчас дело, — даже не знал наверняка, сколько тут вообще сторон задействовано. Пистолет пропал. Он у кого-то… может, у Сенеди, может, у Банитчи. Может, Банитчи забрал пистолет, чтобы помешать Сенеди найти его… слишком переплетены шансы, невозможно просчитать с хорошей вероятностью. Если пистолет нашли Джинана и Майги и отнесли Сенеди, то вряд ли Джинана сумел бы глядеть ему в глаза, никак не проявив чувства вины, Брен это нутром чуял. Не у каждого атеви такое самообладание, как у Банитчи или Чжейго.

Но пока мои охранники находятся снаружи и занимаются своими таинственными делами, я принимаю собственные решения — и до сих пор об этом не пожалел, и если Сенеди хочет поговорить со мной о пистолете, лучше не пробовать выкручиваться: не стоит давать Сенеди повод усомниться в моей правдивости — решено и подписано. Я могу взять на себя ответственность за появление здесь пистолета. Сенеди никак не узнает, что я не сам паковал свой багаж. И если пайдхи придется покинуть пост со скандалом… Видит Бог, все лучше, чем смотреть, как будут впутывать в это дело Табини, как ослабеет Ассоциация. Это — мои собственные неприятности. И, может быть, мне придется испытать на себе их последствия.

Но если пистолет в руках у Сенеди и телохранитель вдовствующей айчжи знает его заводской номер, то наверняка найдет способ связаться с полицией и проследить пистолет через регистрационную документацию — с помощью тех самых компьютеров, которые пайдхи надеялся сделать общепринятым удобством. Тогда получается, солгать, пытаясь прикрыть Банитчи, — только испортить дело.

Чертовски много тут всего не на месте: поведение Банитчи, это внезапное, ни на что не похожее бегство Чжейго, человек, убитый на подъездной дороге, который оказался старым соучеником Банитчи… или как там лицензированные убийцы называют своих коллег.

Сенеди по крайней мере несколько раз не воспользовался случаем потихоньку сбросить пайдхи с горы, а мог ведь все сделать шито-крыто, никто и не узнал бы… Чуть не ставший роковым чай мог оказаться и покрепче. Если в этом замке творится что-то зловещее, если Табини послал меня сюда только для того, чтобы Банитчи и Чжейго проникли внутрь крепости Илисиди — именно такой сценарий видится в кошмарах, — то бедняга пайдхи оказался прямо в самой гуще событий; мне нравится Илисиди, черт бы ее побрал, и Сенеди ни разу не сделал мне ничего плохого — но во что же, Господи, я вляпался, когда спустился сюда поговорить частным образом с Сенеди? Я могу врать с абсолютно невинной физиономией, когда надо придерживаться официальной, твердо установленной линии. Но я никак не смогу убедительно врать в таком деле, как история с пистолетом… или, скажем, если он спросит, планировал ли Банитчи что-то… Допустим, я все равно не знаю ответов, но не смогу выслушивать вопросы, не проявив тревоги, которую любой атева воспримет как самую крайнюю…

От керосиновых ламп падали круги света, он шел от одного светлого пятна к другому, все дальше и дальше в глубину коридора, где стоял, дожидаясь его, Сенеди — высокая тень на фоне освещенного прямоугольника открытой двери, тень, которая исчезла внутри прежде, чем он дошел до той комнаты.

Брен рассчитывал говорить только с Сенеди. Но в кабинете оказался другой охранник Илисиди, человек, с которым Брен ездил утром. Имени он вспомнить не мог, и первая, чисто паническая мысль была: а этот какое имеет ко мне отношение?

Сенеди сел и предложил Брену стул рядом со своим столом.

— Пожалуйста, нанд' пайдхи. — И добавил с кривоватой иронической усмешкой: — Позвольте предложить чаю — клянусь, это безопасно…

От такой любезности отказываться нельзя. Более того, это объясняло наличие второго человека: можно предположить, что он здесь для удобства, допустим, Сенеди не хотел, чтобы об их беседе пошли разговоры за пределами этого кабинета.

— Благодарю вас, — сказал Брен и сел, а охранник тем временем налил две чашки, для Брена и Сенеди.

После этого Сенеди отпустил его, и тот закрыл за собой дверь. Две лампы на стене за письменным столом отбрасывали от широкоплечей фигуры Сенеди увеличенные, перекрывающие друг друга тени и чадили, тяжелый воздух в кабинете провонялся керосином. Сенеди, опершись локтем на стол, придерживая одной рукой чашку, листал какие-то бумаги, словно ради них и вызвал сюда Брена, а теперь не мог найти ту бумажку, что была ему нужна.

Потом Сенеди глянул прямо на Брена — вспышка светящейся желтизны, отблеск улыбки на лице.

— Как вам сидится этим вечером, нанд' пайдхи? Хоть немного лучше?

— Лучше. — Вопрос застал Брена врасплох, заставил рассмеяться все-таки там нервы немножко раздражены, а Брен плюхнулся на стул неосторожно. Резко.

— Единственный способ пробиться через это — перетерпеть, — сказал Сенеди. — Охрана вдовы вам сочувствует, нанд' пайдхи. Люди смеются. Но мы сами все это перенесли. Не думайте, что их юмор направлен на вас.

— Я это так и не воспринял, уверяю вас.

— Для начинающего у вас хорошая посадка. Я догадываюсь, вы не всю жизнь провели за письменным столом.

Брену эти слова польстили. Но второй раз он не был захвачен врасплох.

— Часть свободного времени я провожу в горах, когда есть возможность. Примерно два раза в год.

— Лазите по скалам?

— Катаюсь на лыжах.

— Этого я не пробовал, — сказал Сенеди, переложил еще несколько бумажек, подровнял стопку. — Видел в телевидении. Кое-кто из молодежи пробует, на Бергиде. Не обижайтесь, но я бы предпочел живого инструктора, а не картинки в контрабандном каталоге и исходящие от какого-нибудь энтузиаста-любителя советы, как не сломать себе шею.

— Так вот куда уходят мои журналы!

— О, на эти вещи есть спрос. Почта старается быть осторожной. Но время от времени кое-что ускользает.

«Так что, ради этого весь разговор? — спросил себя Брен. — Кто-то ворует почту? Торгует нелегальными каталогами?»

— Если вы доставите меня на Бергид этой зимой, — сказал он, — я с удовольствием покажу вам основные приемы. Честный обмен за уроки верховой езды.

Сенеди окончательно навел порядок у себя на столе и выправил пачку бумаг двумя руками.

— Я был бы рад, нанд' пайдхи. И не только по этой причине. Я бы с удовольствием уговорил вдову вернуться в Шечидан. Зимой Мальгури — чистый ад.

До дела они еще не добрались. Но в атевийских деловых разговорах такое не редкость — походить вокруг да около, задать общий тон. Атевийские манеры.

— Может, нам это удастся, — сказал Брен. — Я был бы рад.

Сенеди отпил глоток чая, поставил чашку.

— На Мосфейре не ездят верхом.

— Нет. У нас нет метчейти.

— Вы охотитесь.

— Иногда.

— На Мосфейре?

Ага, теперь мы говорим об оружии? К тому, значит, идет?

— Я охотился. Несколько раз. На мелкую дичь. Очень мелкую.

— Да, вспоминается… — сказал Сенеди, как будто кто-то из ныне живущих атеви мог помнить об охоте на Мосфейре. — Мосфейра очень отличается?

— От Мальгури? — Нет, меня так просто не поймаешь; ты-то имел в виду, от того, какой она была раньше… — Очень. От Шечидана — намного меньше.

— Она считалась — до Войны — очень красивой.

— Она и сейчас очень красива. У нас чрезвычайно строгие правила охрана рек, живописных пейзажей. Сохранение биологических видов, которые мы там застали.

Сенеди откинулся на спинку стула.

— Как вы думаете, нади, наступит ли время, когда Мосфейра будет открыта — для движения через пролив в обе стороны?

— Я надеюсь, что наступит.

— Но верите ли вы, что это действительно случится, нанд' пайдхи?

То ли Сенеди уже добрался до сути дела, то ли просто уводит разговор от пистолета, чтобы противник расслабился… Брен не мог угадать — и ощущал заметное беспокойство. Последний вопрос касался политических дел, которые он не имел права комментировать без консультации. Он не хотел отказывать в ответе Сенеди, когда Сенеди ведет себя так приветливо. Отказ может повернуть любопытство охранника к новым областям…

— В этом — моя надежда. Вот и все, что я могу сказать. — Он отхлебнул горячего чаю. — Ради этого я упорно тружусь, делаю все, чтобы это произошло в один прекрасный день, но когда именно — ни один пайдхи не скажет: такое решают айчжиин и президенты.

— Вы думаете, это телевизионное интервью является — как это вы выражаетесь? — шагом в правильном направлении?

Так что, в этом дело? В моем публичном выступлении? В кампании Табини за ассоциацию с Мосфейрой?

— Честно говоря, нади Сенеди, я был разочарован. Думаю, разговор прошел поверхностно. Есть такие вещи, которые я хотел бы сказать. Но как раз о них меня не спросили. Я не понимал толком, что они хотят из этой беседы извлечь. И меня все время тревожило, чтобы они не вложили в интервью того, что я не имел в виду.

— Как я понял, есть мысль о ежемесячных передачах. Пайдхи говорит с массами.

— Я не знаю. И конечно, такие вопросы я сам не решаю. Я обязан советоваться.

— По человеческим законам, вы имеете в виду.

— Да.

— Вы не самостоятельны.

— Да, я не самостоятелен.

На ранних этапах атеви ожидали, что пайдхиин будут заключать соглашения и поддерживать их — но сейчас двор в Шечидане уже не заблуждается на этот счет, и трудно поверить, что Сенеди менее информирован.

— Хотя на практике, нади, — продолжил Брен, — мнения пайдхиин нечасто отменяются. Просто мы не обещаем того, что, по нашему мнению, не примет наш совет. Хотя мы спорим с нашим советом и временами побеждаем в этих спорах.

— Вы одобрили бы дальнейшие интервью? Стали бы вы отстаивать эту идею?

Илисиди давно уже в консервативном возрасте. Надо думать, ей не понравились телевизионные камеры в Мальгури — а идею регулярно показывать пайдхи в телепередачах она наверняка встретит в штыки. Можно себе представить, что она наговорит Табини!

— Я не знаю, какую позицию я занял бы. Может, подождал бы и посмотрел, как атеви отреагируют на первое интервью: захочет народ видеть на экране человеческое лицо или нет. Я могу напугать детей.

Сенеди рассмеялся:

— Ваше лицо уже побывало на телевизионном экране, по крайней мере в официальных кадрах. «Пайдхи обсуждает программу шоссейных дорог с министром общественных работ, пайдхи рассказывает о предстоящем выпуске новой продукции в области микроэлектроники…»

— Но это все не интервью, только неподвижные картинки. Я просто не могу представить, что кому-то захочется слушать, как я в течение часа обсуждаю сравнительные достоинства разных типов микросхем.

— Да ну, ведь ваши микросхемы работают на числах. Такая сложная геометрия. Фанаты просто захлестнут телефонную сеть, будут вопить: «Дайте нам пайдхи, дайте нам услышать числа!»

Сначала он не был уверен, что Сенеди действительно шутит. Несколько дней вдали от Бу-чжавида — и ты уже забыл о силе страсти фанатичных любителей считать числа. Потом Брен решил, что это все же действительно шутка — шутка во вкусе Табини, непочтительная к фанатикам, горькая из-за осложнений, которые они вызывают.

— Кроме того, люди могут подумать, что мои предложения содержат злонамеренные числа, — сказал Брен, придавая разговору более серьезный оборот. — Совершенно очевидно, кое-кто уже сейчас так думает.

А ведь это уже второй шаг в сторону, что-то Сенеди не торопится перейти к главному…

— Так что, нади, на этот раз просто сгорел предохранитель?

— Я думаю, где-то короткое замыкание. Все время срабатывает автоматический выключатель. Сейчас пытаются найти место пробоя.

— Некоторое время назад Чжейго получила какое-то сообщение от Банитчи, очень расстроилась — и ушла. Это меня встревожило. Как и ваш вызов, нади. Вы имеете представление, что происходит?

— Банитчи работает с персоналом, обслуживающим дом. Не знаю, что он мог обнаружить, но он чрезвычайно взыскателен. Его подчиненные поторапливаются, когда он приказывает. — Сенеди отпил еще глоток, побольше, и поставил чашку. — Мне кажется, не стоит из-за этого тревожиться. Думаю, он поставил бы меня в известность, если бы нашел что-то ненормальное. Конечно, и домашняя прислуга тоже доложила бы, независимо от него… Еще чашку, нади?

Брен отвлек Сенеди от выбранной им темы беседы, а потому обязан был согласиться на вторую чашку.

— Спасибо, — сказал он и начал подниматься, чтобы налить себе и, в отсутствие слуги, не вынуждать Сенеди выполнить эту услугу, но Сенеди жестом остановил его, потянулся длинной рукой к углу стола, взял чайник и налил Брену и себе.

— Нади, чисто личное любопытство — у меня ведь никогда не было случая поговорить с пайдхи: все эти годы вы выдаете нам свои секреты. Когда они у вас кончатся? И что вы будете делать потом?

Странно, что никто никогда не спрашивал у пайдхиин об этом так прямо по эту сторону пролива, хотя, видит Бог, на Мосфейре давно уже сушат мозги.

И, может быть, Сенеди действительно задал интересующий его лично вопрос, хотя, безусловно, не тот вопрос, ради которого пригласил меня сюда. Хороший вопрос, того сорта, который мог бы задать проницательный репортер из службы новостей. Такой вопрос мог бы задать ребенок… но не изощренный политик вроде Сенеди, и уж никак не официально.

Но это был именно тот вопрос, на который сам Брен уже начал намекать на технических совещаниях, зондируя почву, начиная, как он надеялся, понемногу изменять позицию атеви и понимая, что атеви не могут далеко продвинуться по определенным направлениям без быстрого развития, которому годами противились заинтересованные круги в других отраслях.

— Поток знаний через пролив идет не только в одну сторону, нади. Мы узнаем многое от ваших ученых, и довольно часто. Не говоря уже о том, что и сами мы не стояли на месте после Высадки. Но главные принципы были выложены на стол сотню лет назад. Сам я не ученый — но, как я это понимаю, есть необходимые промежуточные шаги, которые должна сделать атевийская наука, прежде чем станут ясны принципы в других областях, — вот этого вам пока не хватает. Существует наука о материалах. Должна появиться особая отрасль промышленности, обеспечивающая потребности науки. И наконец, новым поколениям необходимо образование, чтобы понимать ее. Технические советы все еще спорят о форме дефлекторов в топливных баках — в то время как никто не учит студентов, зачем вообще нужен дефлектор.

— Вы считаете, что мы медленно учимся?

Ну, эта ловушка была очевидна, как дыра в паркете. И, черт побери, мы ведь действительно ожидали, что атеви будут схватывать все быстрее — с поправкой на айчжиин, которые не захотят сдвинуться хоть на шаг, и на комитеты, которые не позволят процессу сдвинуться с мертвой точки, пока не задебатируют его до смерти. Невероятно коротким оказался путь к авиации и современной металлургии. И невероятно трудным — к умению выстроить по науке какой-нибудь несчастный мост, чтобы выдерживал напряжения от тяжеловесного железнодорожного состава.

— Самые быстрые и сообразительные учащиеся — неизбежно вечные спорщики, — ответил Брен.

Сенеди рассмеялся:

— А земляне ни о чем не спорят!

— Но нам не нужно спорить о технике, нади Сенеди. Мы ею владеем. Мы ею пользуемся.

— И она приносит вам успех?

Осторожно, смотри под ноги! Осторожно!

Он скромно пожал плечами, несколько даже униженно — в стиле атеви.

— Мы чувствуем себя спокойно в ассоциации, которую создали. Последние секреты уже потенциально на столе, нади. Мы просто не можем вынудить атевийских консерваторов принять самое главное в этих секретах. Наши секреты полны чисел. Наши числа описывают вселенную. А как может быть вселенная неблагоприятной или несчастливой? Мы недоумеваем, когда некоторые лица объявляют, что числа складываются в несчастливое сочетание. Мы можем верить только в природу. — Он говорил с главным телохранителем Илисиди, Илисиди, которая предпочла жить в Мальгури, Илисиди, которая добывает охотой дичь для своего стола, но верит в необходимость сохранения дракончиков. — Конечно, по моему мнению — не мнению эксперта, нади, кто-то наверняка фокусничает, добавляет числа, которых природа не вложила в свои уравнения.

Говорить так было очень неосмотрительно — с одной стороны, но, с другой стороны, он ведь не сказал, какую именно философскую школу в нумерологии он порицает, а какую одобряет из полудюжины разных течений, которые были известны ему лично на практике и расчеты по которым он, как и любой землянин, не может выполнять в уме. Он лично желает знать, как на это смотрит Сенеди лично — а губы Сенеди растянулись в редкой улыбке: ему забавно.

— А тем временем компьютеры, которые вы сделали, тайно присваивают несчастливые номера, — насмешливо проговорил Сенеди. — И сбивают звезды с курса.

— Я пока такого не видел. Звезды движутся так, как положила им природа, нади Сенеди. Точно так же обстоит дело с причинами, вынуждающими устраивать дефлекторы в топливных баках.

— Значит, мы суеверные глупцы?

— Ни в коем случае. В этом мире нет ничего неправильного, с ним все в порядке. Нет ничего неправильного в Мальгури. Нет ничего неправильного в порядке вещей, сложившемся до нашего прибытия. Просто — если атеви хотят получить наши знания…

— …то считать числа — это глупость?

«Сенеди хочет, чтобы я признался в ереси!» Брена внезапно охватил панический страх перед спрятанным где-то магнитофоном — но не меньше он боялся соврать этому человеку, ибо ложь сокрушит притворную любезность Сенеди скорее, чем Брен сумеет полностью понять смысл игры.

— Мы сообщаем атеви истинные числа, нади, я в этом клянусь. Числа, которые дают правильный результат, хоть кое-кто подвергает их сомнению, даже видя перед собой свидетельства природы.

— Кое-кто подвергает сомнению добрую волю землян еще больше, чем числа.

Значит, все-таки Сенеди ведет не праздную беседу… Мы сидим тут при свете керосиновых ламп — я сижу здесь, на территории Сенеди, а моя собственная охрана где-то и, насколько мне известно, ничего не знает о моем местонахождении, об этой беседе, об угрожающей мне опасности.

— Нади, мои предшественники на этой должности никогда не делали секрета из того, как мы здесь оказались. Мы прибыли к этой звезде совершенно случайно — и в совершенно безнадежном настроении. Тогда мы даже не имели понятия о существовании атеви. Мы не хотели умереть с голоду. Мы видели, как выходит из строя наше оборудование. Мы понимали, что спуститься со станции и высадиться на планету рискованно для нас — и, честно признаю, для вас тоже, но мы видели, что атеви уже далеко продвинулись по техническому пути, очень похожему на наш путь. Мы думали, что сумеем не причинить никому вреда. Мы думали, что место, где мы высадились, удалено от любой ассоциации — поскольку там не было зданий. Это была первая ошибка.

— Какая сторона, по-вашему, совершила вторую?

Собеседники прокладывали курс среди плавучих льдин. Сенеди не спрашивал ни о чем запретном. В ответах Брена не было ничего противоречивого — строго по линии принятой и утвержденной правды, как излагали ее пайдхиин уже больше сотни лет.

Секунды уплывали, а Брен думал о метчейти и атевийском правительстве, а Сенеди ждал — слишком долго, решил Брен, иначе я не смогу лишить его некоторого выигрыша.

— Я считаю причиной Войны, — заговорил он наконец, — то, что обе стороны давали неправильные сигналы. Мы думали, что получили одобрение таким поступкам, которые оказались совершенно ошибочными, фатально ошибочными, как выяснилось.

— Какого рода одобрение?

— Мы думали, что получили одобрение подойти ближе, обходиться друг с другом как с… — Ну нет у них слова «друзья»! — Как со знакомыми. После этого у нас возникли большие надежды. Наше поселение начало так хорошо развиваться — а потом провал, и начались боевые действия. Люди, которые считают, что их предали, во второй раз не захотят уже верить никаким обещаниям.

— Вы говорите, что вы не были виноваты.

— Я говорю, что и атеви не были виноваты. И верю в это.

Сенеди сидел, постукивая по столу сложенными вместе пальцами, как будто размышлял.

— Вас привел к нам несчастный случай. Это была ошибка в числах?

Брену вдруг стало нечем дышать — то ли от керосиновых ламп, то ли оттого, что он столкнулся с очень хорошо подготовленным противником.

— Мы не знаем, — сказал он. — Или я не знаю. Я не ученый.

— Но разве ваши числа не описывают природу, естественный мир? Или это был какой-то сверхъестественный случай?

— Я так не думаю, нади. Может быть, испортилось оборудование. Такое случается. Космос — это пустота, вакуум, но в нем есть пыль, есть камни попробуйте вычислить, какую из миллионов пылинок вы потревожите своим дыханием.

— Значит, ваши числа несовершенны.

Очередной шанс свалиться в ересь.

— Нади, инженеры делают приближенные вычисления, а природа их подправляет. Мы приближаемся к природе. Наши числа дают нужные результаты, и природа поправляет нас не все время. Только иногда. Мы достигли хорошего уровня. Но мы еще не совершенны.

— И Война была одним из таких несовершенств?

— Очень большим… Но мы умеем учиться, нади. Я оскорбил Чжейго по крайней мере дважды, но она была терпелива и дождалась, пока я разобрался в своей ошибке. Банитчи чрезвычайно огорчил меня — но я знаю точно: он не понимал, что делает, и потому я не перестал ценить ассоциацию с ним. Я, наверное, причинял другим вред, о котором сам не знаю, — но, по крайней мере, нади, по крайней мере мы не сердимся друг на друга, и каждый из нас знает, что другой старался поступать справедливо. Мы делаем множество ошибок… но люди могут заставить себя быть терпеливыми.

Сенеди сидел, пристально глядя на него, и у Брена возникло ощущение… он сам не знал, почему… что в этом разговоре он ступил на очень зыбкую почву. Но пока еще не проиграл. Не совершил никакой роковой ошибки. Как хотелось бы знать, известно ли Банитчи, где я нахожусь в этот момент…

— И все-таки, — сказал Сенеди, — кому-то не хватило терпения. Кто-то покушался на вашу жизнь.

— Очевидно.

— Вы догадываетесь, почему?

— Абсолютно не догадываюсь, нади. У меня и вправду нет никаких конкретных предположений, но я понимаю, что некоторым людям просто не нравятся земляне.

Сенеди выдвинул ящик стола и вынул из него бумажный свиток, увешанный черными и красными лентами дома айчжи.

Илисиди, сообразил он, но тут Сенеди протянул ему свиток через стол. Брен развернул его — и увидел знакомый почерк.

Почерк Табини.

«Я посылаю к Вам человека, 'Сиди-чжи, в Ваше распоряжение. Я объявил Намерение для защиты его от некоей неизвестной мне силы, не столь, я думаю, неизвестной для Вас, но я не выдвигаю обвинений против Вас, учитывая курс действий, который при чрезвычайных обстоятельствах Вы лично сможете счесть необходимым».

Что это? — подумал Брен и, со внезапным отчаянным ощущением нехватки времени, перечитал еще раз, пытаясь понять, высказывает ли Табини угрозы в адрес Илисиди или же утверждает, что именно Илисиди стоит за покушением.

И Табини отправил меня сюда?!

«Тем самым я освобождаю Вас от этой неприятной и опасной необходимости, 'Сиди-чжи, мой возлюбленный враг, зная, что другие могут действовать против меня из зависти или ради личной выгоды, но Вы, одна Вы, неизменно занимали принципиально непримиримую позицию против Договора.

Ни я, ни мои агенты не будут противиться Вашим расследованиям или распоряжениям относительно пайдхи-айчжи в этой опаснейшей ситуации. Я прошу лишь, чтобы Вы проинформировали меня о своих взвешенных выводах, чтобы мы могли обсудить решения и поискать выходы».

Распоряжениям относительно пайдхи? Табини, Табини, ради Бога, что же ты со мной делаешь?

«Мои агенты имеют указание оставаться на месте, но не вмешиваться.

Табини-айчжи с глубочайшим уважением

Илисиди Мальгурийской, в Мальгури, в провинции

Майдинги».

У Брена тряслись руки. Он пытался сдержать дрожь. Он прочитал письмо второй раз, третий, но не нашел никакого другого возможного истолкования. Это действительно почерк Табини. Это действительно печать Табини. Подделка невозможна. Он старался точно запомнить выражения за то небольшое время, пока мог держать в руках документ, но вычурные буквы расплывались в глазах. Разум пытался вмешаться, вклинить профессиональное, чисто рациональное понимание, что Табини был и остается атева, что им ни в коей мере не руководит дружба, что Табини даже не может понять этого слова.

Что Табини, в общем и целом, должен действовать в интересах атеви и, как атева, действовать чисто атевийскими способами, не испытавшими никакого человеческого влияния, а потому для него естественными и понятными.

Разум доказывал, что нечего терять время на переживания, на попытку истолковать что-то по человеческим правилам. Разум доказывал, что в этом замке ему грозит ужасная и серьезная опасность, что у него есть лишь слабая надежда — в указании, что Банитчи и Чжейго должны оставаться здесь — и еще более безумная надежда, что, может быть, Табини был вынужден предать его, и что Табини держит Банитчи и Чжейго здесь, под рукой, не без причины… безумная надежда на маловероятное спасение…

Но все это очень слабая, очень отдаленная возможность, если вспомнить, что Табини счел необходимым вообще написать такое письмо.

А если Табини согласился рискнуть жизнью пайдхи, а вместе с ней — и всеми преимуществами мосфейрской техники, то неизбежен вывод: над властью Табини нависла настолько серьезная угроза, что устоять перед ней Табини не мог.

Или же можно заключить, что пайдхи полностью провалился в попытках понять ситуацию.

А это тоже не дает никакой надежды.

Он протянул письмо обратно Сенеди, надеясь, что руки дрожат не очень заметно. Он не боялся. Он находил все это удивительным и странным. Ясно он понимал только комок в горле и холодную бесчувственность в пальцах.

— Нади, — проговорил он негромко, — я не понимаю. Так это вы пытались убить меня в Шечидане?

— Не прямо. Но и отрицание не послужит правде.

Табини вооружил меня вопреки Договору.

Сенеди застрелил убийцу здесь, перед замком. Разве не так?

Замешательство громоздилось вокруг Брена все более высокой кучей.

— Где Банитчи? И Чжейго? Они обо всем этом знают? Они знают, где я нахожусь?

— Они знают. Я уже сказал, что отрицание ответственности было бы ложью. Но я хочу также признать, что мы смущены действиями нашего ассоциата, который обратился к услугам лицензированного профессионала для позорного деяния. Гильдия была смущена поступком одиночки, действовавшего по личному убеждению. Я лично — стыжусь из-за инцидента с чаем. Более того, вы приняли мои извинения, что делает мой долг в данный момент еще тяжелее, нанд' пайдхи. Я уверяю вас, что в этой конфронтации нет ничего личного. И все же я сделаю все, что сочту необходимым, дабы выяснить правду в этой ситуации.

— В какой ситуации?

— Нанд' пайдхи! Вводили ли вы нас когда-либо в заблуждение? Говорили ли вы нам когда-либо не всю правду — или что-то кроме правды?

Личное и профессиональное отношение к риску не позволяло Брену принимать решения очертя голову или действовать на основании сиюминутных мотивов, когда говоришь с человеком, границ осведомленности — или неосведомленности — которого не знаешь. Он попытался подумать. Он попытался быть предельно осторожным.

— Нади, есть случаи, о которых я могу знать… какая-то незначительная техническая деталь, схема, режим работы — что-то из чисто технической области — которую я не представлял соответствующему техническому комитету или не сообщал айчжи. Но это не значит, что я не собирался ее сообщить, не в большей степени, чем когда-либо другие пайдхиин оставляли при себе то, что знали. Нет такой области техники или технологии, которую я намеренно оставлял при себе — когда-либо.

— Приходилось ли вам когда-либо в сотрудничестве с Табини вносить дополнительные числа в передачи с Мосфейры на станцию?

Боже!

— Спросите у айчжи.

— Были ли эти числа представлены вам айчжи?

— Спросите у него.

Сенеди пролистал свои бумаги, потом еще раз, и его темное лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

— Я спрашиваю у вас, нанд' пайдхи. Были ли эти числа представлены вам айчжи?

— Это дело Табини, а не мое.

У Брена похолодели руки. Он энергично разминал пальцы и старался уговорить себя, что этот разговор ничуть не серьезнее, чем заседание какого-нибудь совета, на котором, хоть и очень редко, вопросы становились жареными и сыпались быстро.

— Если Табини-айчжи желает сообщить что-то на Мосфейру, я передаю его слова точно. Это моя работа. Я не стал бы вносить искажения, представляя его или Мосфейру. Это — моя честность, нади Сенеди. Я не лгу ни одной, ни другой стороне.

Очередная пауза, долгая и напряженная. Через камни донесся раскат грома снаружи.

— Всегда ли вы говорите правду, нади?

— В таких делах? Да. Обеим сторонам.

— Я имею ряд вопросов к вам от имени вдовствующей айчжи. Ответите ли вы на них?

Ловушка захлопнулась. Это был кошмар, которого страшился каждый пайдхи, но с которым ни один еще не встретился, пока я, Боже, помоги мне, не столкнулся носом к носу, только лишь потому, что доверял атеви несмотря на то, что даже не могу перевести на их язык само понятие доверия, — упорно доверял им, когда мои советники твердили «нет», так упорствовал в своей вере в личную привязанность Табини, что даже не позвонил в управление, когда получил все возможные предостережения, что дела идут плохо.

Если Сенеди захочет сейчас использовать силу… помощи ждать неоткуда. Если Сенеди захочет, чтобы я поклялся, что действительно существует человеческий заговор против атеви — не знаю, смогу ли я устоять и не сказать того, что захочет Сенеди — чего бы он ни захотел.

Брен слегка пожал плечами, как делают атеви, повел одной рукой.

— Насколько смогу, — сказал он, — я отвечу на все вопросы… насколько мне лично известны ответы.

— Сколько людей имеется на Мосфейре?

— Около четырех миллионов.

— Не атеви.

— Не атеви.

— Прибывали ли туда когда-нибудь атеви после Договора?

— Нет, нади. Не прибывали. Кроме экипажей авиалайнеров.

— Что вы думаете об идее пайдхи-атеви?

— На ранней стадии мы этого хотели. Мы пытались включить это в Договор как условие прекращения огня, потому что мы хотели узнать атеви лучше. Мы уже сообразили, что случилось взаимное непонимание. Мы чувствовали, что несем часть ответственности за Войну. Но атеви отказались. Если бы атеви проявили такое желание теперь, я бы оказал абсолютную поддержку этой идее.

— Вам нечего скрывать — вам как народу? Не вызовет ли негодования наличие на Мосфейре атевийского резидента, имеющего доступ в ваши советы?

— Я думаю, для атеви было бы очень полезно изучить наши обычаи. Я бы это поддержал. Я бы со всем жаром отстаивал это.

— Вы больше не боитесь атевийских шпионов?

— Я ведь уже сказал вам — секретов больше нет. Шпионам нечего добывать. Мы живем очень похожими жизнями. У нас очень похожий комфорт и бытовые удобства. Вы бы не заметили разницы между Адамстауном и Шечиданом.

— Я не заметил бы?

— Мы очень похожи. И, — добавил он умышленно, — влияние идет не только от нас к вам, нади. Говорю вам, мы нашли очень многие идеи атеви весьма мудрыми. В некоторых тонкостях вы бы чувствовали себя совершенно как дома. Мы многому научились у вас.

Брен сомневался, что Сенеди полностью верит ему. Он видел, как тот хмурится.

— Учитывая то, что вы сказали о передаче секретов, — задал следующий вопрос Сенеди, — есть ли еще какая-то важная область, которую вы пока держите при себе?

— Биологические исследования. Понимание генетики. Это — самое последнее и самое трудное.

— Почему это самое последнее?

— Из-за чисел. Как и освоение космоса. Из-за огромности чисел. Мы надеемся, что компьютеры найдут более широкое распространение среди атеви. Разумному существу необходимы компьютеры, нади: сколь ни сильны вы в математике, вам все равно без них не обойтись. Признаюсь, мне не под силу повторить все, что вы делаете в уме, но все равно вам придется использовать компьютеры для выполнения космических исследований, для хранения данных и для исследований в области генетики, как мы это делаем.

— Нумерологи, счетчики чисел, не верят этому. Некоторые из них говорят, что компьютеры вводят в заблуждение и несут несчастье.

— А другие в восторге от них. Я слышал, что некоторые нумерологи сами пишут программы… и критикуют наше оборудование. Они совершенно правы. Наши ученые очень интересуются их мнением.

— Интересуются атевийскими изобретениями?

— В очень высокой степени.

— А что мы можем изобрести? Земляне уже все изобрели.

— О нет, нет, нади, далеко не так. Это очень обширная вселенная. А наш корабль уже однажды подвел нас.

— Достаточно ли обширна эта вселенная?

Брен чуть не сказал «сосчитать невозможно». Но это было бы ересью.

— По крайней мере, она выходит за пределы всего, что мне известно, нади. За любые пределы, которые мы обнаружили с помощью наших кораблей.

— Вот так? Но какая от этого польза?

Время от времени Брен сталкивался с новым для себя атевийским подходом — неизменно ошеломительным.

— А какая польза от земли, нади? Какая польза от всего мира, кроме того, что мы в нем есть? Это место, где мы живем, нади. Его польза в том, что мы существуем. Во вселенной могут быть и более важные критерии, но с нашей точки зрения это единственное, что по-настоящему важно и значительно.

— Вы верите, что некоторые объекты неисчислимы?

Очередная медвежья яма для еретиков. Брен снял с полки готовый неопровержимый ответ, зная, что если на ленту попадут неположенные слова, экстремисты его не выпустят.

— Если некто имеет видение, чтобы увидеть такие объекты, то, я уверен, некто иной сумеет исчислить их.

— А кто-нибудь имеет вселенское видение?

Другая атевийская секта, если не изменяет память.

— Не знаю, нади. Сам я наверняка не из таких.

Чертовски плохо, если Сенеди верит нумерологам. Но даже если не верит — все равно невозможно угадать, что может этому Сенеди понадобиться по политическим соображениям. Хорошо бы уже выбраться с этой линии допроса.

— Еще чаю? — спросил Сенеди.

— Спасибо, нади, у меня еще есть.

— Подозреваете ли вы врага во мне лично?

— Не знаю. Очень надеюсь, что нет. Я нашел ваше общество приятным и надеюсь, что так будет и дальше.

— В моей позиции нет ничего личного, нанд' пайдхи.

— Верю. Не знаю, чем я мог бы обидеть вас. Разве что ненамеренно.

— Поймите, ересь здесь не является обвинением. Сам я считаю все это манипулирование числами полной и примитивной глупостью.

— Но магнитофонные ленты можно монтировать.

— Как и телевизионные записи, — парировал Сенеди. — Сегодня вы снабдили Табини-айчжи весьма обильным материалом.

Телевидение? Брен совсем выпустил его из памяти — так потрясло его письмо Табини. Но теперь, когда Сенеди произнес эти слова, Брен начал разлагать интервью на составляющие и сопоставлять с письмом — все эти невинные личные вопросы о нем самом, о его жизни, его ассоциациях.

Обман. Меня обманул единственный атева, которому я доверял абсолютно, которому доверил свою жизнь. Обманул айчжи, который добросовестно выполняет все соглашения с человеческой цивилизацией.

Табини вооружил меня против убийц — а в свете этого письма я не могу доказать, что это не были убийцы, подосланные самим Табини. Табини подарил мне пистолет, который можно найти и проследить по отметкам на пулях.

Но когда я пустил его в ход и пролил кровь, Банитчи дал мне другой пистолет. Вот этого я не могу понять.

Хотя, возможно, Банитчи и сам не понимал тогда и просто совершил лояльный поступок, не подозревая о заговоре. Все расчеты вариантов замыкаются в порочный круг — а теперь пистолет Банитчи исчез из-под матраса, теперь, когда они могут что угодно сфотографировать, подложить любую улику, а заводские номера вписать потом… Брен знал по крайней мере некоторые из трюков, которые противник может пустить в ход. Он их изучал. Администрация заставляла его изучать эти фокусы, пока у него голова не начала пухнуть, но он не хотел верить, что эти знания ему когда-нибудь пригодятся.

Только не в делах с Табини!

Не в делах с человеком, который мне доверял, который рассказывал мне государственные секреты, а я, из уважения к этому человеку, не передавал их на Мосфейру…

— Сколько людей живет на Мосфейре? — спросил Сенеди.

— Вы уже спрашивали, нади. Около четырех миллионов. Четыре миллиона триста тысяч.

— Мы будем повторять вопросы время от времени, просто для уверенности… В это число входят дети?

Вопрос за вопросом — потом о поддержке железнодорожной системы, потом о тех вето, которые накладывал его предшественник, об электростанциях, о плотинах и шоссе, об экологических исследованиях на Мосфейре и на материке.

О воздушном сообщении между островом и материком и о дорожной системе в горной части Мосфейры, на севере и в центре. Ни о чем засекреченном. К чему бы все вопросы ни вели, его не интересовало ничто такое, чего атеви не могли бы узнать из каталогов и из личной почты пайдхи.

Может быть, они действительно узнали все это из моей почты, задолго до появления спутников. Они могли, воспользовавшись туристскими каталогами, сложить мозаику дорог Мосфейры, ее городов, улиц; могли фотографировать прибрежные города, куда прилетают регулярные транспортные самолеты из Шечидана, вывозящие обратным рейсом изготовленную людьми электронику и текстиль, морскую пищу и лекарства.

— Много ли у вас ассоциатов на Мосфейре, нади? Назовите их имена…

— Что вы обычно делаете, когда возвращаетесь на Мосфейру, нади? Конечно, какое-то время посвящаете официальным делам?..

— В вашем жилище было оружие, нади. Что вы собирались сделать с его помощью?

Только ни в чем не признаваться. Это не приятельский вопрос.

— Я не знаю ни о каком оружии.

— Предмет вот такого размера, у вас под матрасом.

— Не знаю. Может быть, этот предмет появился и исчез в один и тот же день.

— Пожалуйста не шутите, нади. Это чрезвычайно серьезное дело.

— Понимаю. Но, уверяю вас, я ничего такого не привозил сюда и не клал под матрас.

— Он появился сам собой.

— Должно быть. Другого ответа у меня нет. Нади, что бы я с ним стал делать? Я не снайпер. Даже с оружием в руках я не представляю никакой опасности, только для себя самого и для мебели.

— Нади! Мы знаем, что этот пистолет происходит не из Мальгури. У нас есть его регистрационный номер.

Брен смотрел по сторонам, на сдвоенные тени на стене. Возможно, Табини потерпел какое-то поражение на политической арене и вынужден был передать своего пайдхи соперничающей группе. Брен не знал, кого он сейчас защищает в этой истории с пропавшим пистолетом: то ли Табини от его соперников, то ли Банитчи от обвинений — а может то, что Банитчи подменил пистолет, страшно замутило воду и теперь все выглядят виновными.

Зато уже понятно, куда девался пистолет.

А что касается лжи, пайдхи следовал своей официальной линии.

— Нади, — сказал Сенеди. — Отвечайте на вопрос.

— Я думал, это не вопрос, а утверждение, нади. Прошу прощения. Я не имею оружия. Я не клал его туда. Это все, что я могу сказать.

— Вы стреляли в убийцу в Шечидане, нанд' пайдхи.

— Нет. Я поднял тревогу. А Банитчи выстрелил, когда кто-то побежал.

— В таком случае Банитчи стреляет хуже, чем я думал.

— Было темно, шел дождь, а тот человек бежал.

— А в комнате не было никого, кроме вас.

— Я услышал шум. Я позвал охрану.

— Банитчи регулярно стоит на страже у вас под дверью по ночам?

— Не знаю, может, у него было какое-то дело в этом коридоре, может, какая-нибудь дама. Я у него не спрашивал.

— Нади, вы лжете. Этим вы никому не поможете.

— Только три человека во всем мире знают, что случилось в ту ночь: я, Банитчи и тот человек на террасе — а это, конечно, были не вы, Сенеди-чжи. Правда ведь?

— Нет, не я. Это выбор не в моем вкусе.

Вероятно, это была шутка. Брен не знал, как воспринимать эти слова. Он боялся, он был уверен, что Сенеди имеет информацию из источников, ему не известных. Сенеди стряпает какое-то дело. И хоть существуют законы против похищения людей и против удержания их силой, но нет никаких законов против того, что сделал Табини, отправив его сюда.

— Итак, вы не имеете представления, как попал туда пистолет, — сказал Сенеди. — Вы категорически утверждаете, что не ничего о нем знали.

— Да.

Сенеди откинулся на спинку стула и уставился на него долгим-долгим взглядом.

— Этот пистолет дал вам Банитчи.

— Нет, нади. Он этого не делал.

— Нанд' пайдхи, среди знакомых вдовы есть люди, близко ассоциированные люди, чья ассоциация с Табини-айчжи идет через вдовствующую айчжи. Они не признают этот клочок бумаги, этот «Договор» с Мосфейрой. Клочки бумаги для них ничего не значат и, честно говоря, они не считают передачу землянам Мосфейры законной или имеющей силу.

Та банда, подумал Брен, холодея. Консервативные экстремисты. Сторонники лозунга «Вперед, на побережье!» Ему не хотелось в это верить.

— Мы получили от них запрос, — говорил Сенеди. — По сути дела, их агенты явились в Мальгури с требованием передать вас им и побуждали вдовствующую айчжи вообще разорвать ассоциацию с Табини. Они доказывают, что Договор ничего не стоит. Что Табини-айчжи ведет народ в ошибочном направлении. Мы предложили им компромисс. Им нужна определенная информация. Я сказал, что мы можем получить ее для них, а они не станут требовать вашей выдачи.

Это был совершенный кошмар. Брен не представлял, как справиться с этим безумием, с какой стороны зайти и с чего начинать. В любом случае прежде всего нужно понять позицию Сенеди.

— Вы работаете на вдовствующую айчжи, нади?

— Всегда. Без исключения.

— А какую сторону она приняла? Она за Табини или против него?

— Она не имеет ман'тчи. Она действует только для себя.

— Чтобы заменить его?

— Это одна из возможностей, нади. Она не сделает ничего такого, что ограничило бы ее независимость.

Ничего такого, что ограничило бы ее независимость. Илисиди провалилась на выборах в хасдраваде. Дважды. Последний раз — пять лет назад, проиграла Табини.

А Табини вынужден был написать такое письмо и отослать меня к Илисиди?

— Дадите ли вы мне показания, которые мне нужны, нанд' пайдхи?

Нелегко ответить. Может быть — может быть, Табини на самом деле не предавал меня. Может быть, администрация Табини уже катится к поражению, а я просто не заметил подземных толчков. Нет, не верю, не может быть. Хотя атевийская политика уже сбивала с толку не одного пайдхи и до меня.

— Нанд' пайдхи, — снова заговорил Сенеди. — Эти люди послали агентов в Мальгури, чтобы привезти вас к их предводителям. Если я передам вас им… я не говорю, что мы не получим вас обратно — но в каком состоянии, сказать не могу. Они могут завести свои допросы намного дальше нас, в области технологии, оружия и систем космического базирования, в те области, где мы не имеем интересов и относительно которых мы не имеем оснований считать, что вы не говорили правду. Пожалуйста, не обманывайте себя: это не матчими, от профессионала никто не сможет сохранить тайну. Если вы дадите мне показания, которые мне нужны, которые приведут Табини к падению, мы сможем быть радушными. Но если я не смогу продемонстрировать им эти показания…

Мысли Брена неслись галопом. Он пропускал отдельные слова Сенеди, а это может закончиться катастрофой.

— …у меня не останется другого выхода, кроме как позволить им получить эти показания своими способами. А я хотел бы уберечь вас от этого, нанд' пайдхи. Еще раз: кто стрелял из пистолета?

— Из пистолета стрелял Банитчи.

— Кто дал вам пистолет?

— Никто не давал мне пистолета, нади.

Сенеди вздохнул и нажал кнопку. Отнюдь не историческая реликвия, отметил какой-то отстраненный участок мозга. Но, вероятно, еще очень многое в кабинете Сенеди не является ни историческим, ни устаревшим.

Оба ждали. Еще можно изменить решение, думал Брен. Можно дать Сенеди то, что ему нужно, переметнуться на другую сторону — ну да, у меня ведь есть слово Сенеди… и это письмо… сказать ему, что произошло на самом деле — а он не поверит, или поверит не полностью. Табини слишком осмотрителен, он слишком политик, чтобы сдаться, не попытавшись сманеврировать, а я, насколько можно представить, могу оказаться пешкой, которую Табини все еще считает своей. На которую все еще полагается.

Глупо так думать. Если Табини хотел, чтобы я сыграл какую-то активную роль, если это письмо не следует воспринимать всерьез, Табини мог бы сказать мне, Банитчи или Чжейго могли мне сказать — кто-нибудь мог бы мне сказать, чего, черт побери, они от меня хотят.

И я мог позвонить в свое управление, как положено, и отослать рапорт.

X

За спиной у меня открылась дверь. Я не строил иллюзий насчет побега из Мальгури — до человеческой территории половина континента, телефона нет и надеяться не на кого, кроме Банитчи и Чжейго, — это, может быть, какой-то шанс; но пытаться одолеть силой двух крепких атеви, каждый из которых на голову с лишним выше меня, которые нависли надо мной и успели ухватить своими лапищами выше локтей, пока я поднимался со стула… нет, это нельзя рассматривать как разумный шанс.

Сенеди поднял глаза — и ничего не сказал, а они вытащили меня в тускло освещенный коридор. Повели глубже в дальнее крыло Мальгури, за пределы знакомой территории, дальше и дальше от наружной двери, а Банитчи, можно предположить, сейчас где-то снаружи, если Сенеди сказал правду, работает в том месте, где кабель входит в здание. Можно бы добраться до Банитчи, можно по крайней мере поднять тревогу — если получится одолеть двух атеви, даже трех, считая самого Сенеди, а Сенеди лучше не сбрасывать со счетов.

Значит, сначала убраться подальше, чтобы Сенеди не мог услышать.

— Мне надо в туалет, — сказал Брен, упершись обеими ногами. Сердце колотило в ребра молотом. Глупо, конечно, но после двух чашек чая — чистая правда. — Да подождите вы одну несчастную минутку, мне правда нужно в туалет…

— Туалет, — сказал один, и они потащили Брена дальше по коридору к комнате у задней лестницы. Он рассудил, что эта комната находится прямо под его «удобствами» — и наверняка ничуть не современнее.

Тот же атева закрыл дверь. Второй остался рядом и торчал все время, пока он делал то, на что сослался, мыл руки и отчаянно прикидывал свои шансы против этих двоих. Давным-давно он изучал боевые искусства, давным-давно тренировался в последний раз — а у них это происходило совсем недавно, можно не сомневаться. Он пошел обратно к двери, надеясь, что первый атева сделает ошибку и откроет дверь перед ним — но тот не сделал ошибки, а момент прохода через дверь был единственным и последним шансом. Брен резко двинул локтем человека слева, попытался развернуться, чтобы ударом ноги убрать второго из дверей, и понял, что дело плохо, за долю секунды до того, как ему вывернули руку и плечо приемом, который мог эту руку сломать.

— Ну ладно, ладно, — просипел он, но тут неумолимая каменная стена врезалась ему в лицо сбоку и вдруг оказалось, что невозможно дышать — при вдохе начала потрескивать заломленная рука.

Потом — ничего, кроме учащенного дыхания, их дыхания и его. Место действия не располагало к сложным убеждениям или к размышлениям о чем бы то ни было, кроме боли. Брен почувствовал, как его запястье охватывает шнур, стягивает все туже и туже, и сделал еще одну попытку освободиться, когда один из тех открыл дверь туалета. Но шнур, вывернутая кисть и стиснутый локоть оказались несокрушимыми аргументами в руках второго охранника.

Пришлось идти туда, куда они хотели, — а больше ничего не оставалось; несколько шагов по коридору, потом в дверь, за ней — освещенные керосиновой лампой каменные ступеньки, ведущие вниз, в подвал, о существовании которого в Мальгури он и не подозревал.

— Я хочу поговорить с Банитчи! — заявил он на первой ступеньке и уперся.

И немедленно убедился, что они понятия не имеют о хрупкости человеческих суставов — охранник собирался, не откладывая дела в долгий ящик, сломать ему руку по-настоящему. Брен попытался сойти на ступеньку, оступился, полностью потерял равновесие, а охранник, не обращая внимания, толкал его, используя заломленную руку в качестве рычага, пока ноги Брена каким-то чудом не оказались на месте; следующие несколько ступенек он одолел самостоятельно. В глазах расплывалось, как будто слезы заволакивали и рассеивали свет от единственного висячего светильника. Каменные стены, никакой обстановки, кроме этой одинокой керосиновой лампы да стола со стулом. Гром сотряс камни, даже так глубоко в скале чувствовалась вибрация, и Брену показалось, что это последняя весточка из внешнего мира. Он увидел следующую дверь, открытую в темный коридор. Туда его и протолкнули.

Ждать помощи неоткуда. Разве что Банитчи на какой-то стороне в этой истории, непонятно на какой, и если… в общем, помощи нет и не будет. А я уже потерял свой единственный шанс поторговаться, лишился его, затеяв рукопашную с двумя атеви, — но если бы удалось вырваться хоть на миг… прежде чем они захлопнут за мной дверь — и успеть захлопнуть дверь за ними…

Не очень хороший шанс. Вообще никакого шанса. Но Брена охватило отчаяние, когда его втолкнули в темную камеру без всякого освещения, кроме того отраженного света, что доходил из какой-то комнаты дальше по коридору. Он рассчитывал, что здесь они выпустят его из рук, и приготовился броситься на них, нырнуть пониже и попробовать прорваться между ними.

Но охранник, выпустив локоть Брена, дернул за привязанную к запястью веревку, развернул пленника и припер спиной к стене, а его напарник тем временем схватил вторую руку. Брен попытался лягнуть его, но лишь получил в награду за труды коленом в кишки — руки у атеви были заняты.

— Не надо, — сказал охранник, пока Брен хватал воздух, пытаясь вдохнуть. — Хватит уже, слышите?

После этого он подсек Брену ноги, вытянул одну руку вдоль металлического стержня — а другой охранник в это время вытягивал вторую руку в противоположном направлении — и крепко обмотал шнуром от запястья до локтя.

Все это время Брен пытался наконец перевести дух — а думать мог только об одном: вот беда проклятая… повторял снова и снова… стержень этот классический атевийский способ управиться с беспокойным клиентом, только уровень стержня не соответствовал среднему человеческому росту, и у Брена никак не получалось ни встать на колени, ни выпрямить ноги. Просто чертовски неудобно, ругался он, и никак не придумаешь способа выбраться из этой каши — и некуда даже коленями опереться, чтобы прикрыть от предстоящей обработки жизненно важные части тела…

Но охранники ушли и бросили его одного, не сказав ни слова, только отряхнули руки и одежду, как если бы он нанес ущерб их достоинству. Брен боялся, что они захлопнут дверь и бросят его в темноте… но они оставили все как было, и теперь он видел перед собой открытую дверь, а на полу за ней — их удаляющиеся по коридору тени. Он слышал отзвуки их голосов, они говорили, что пора выпить, — как рабочие, закончившие дело.

Он слышал, как они поднимаются по лестнице, слышал, как захлопнулась дверь.

А потом — ничего, просто тишина.

В самом начале обучения ему объяснили, что самоубийство — необходимое требование его работы, если ситуация в самом деле вот так взорвется. Нежелательно, чтобы человек в руках атеви сыпал технической информацией без разбору и до бесконечности; поначалу это было очень серьезное опасение когда атеви еще не достигли той политической стабильности, которую они имеют последнее столетие, и когда соперничество между ассоциациями было постоянной угрозой Договору… о нет, это не могло случиться, даже при самом смелом воображении.

И тем не менее этот курс до сих пор преподают — Брен знал дюжину безболезненных способов — и до сих пор говорят: если другого выхода нет, выбирай этот, потому что подмоге прийти неоткуда, потому что никто не станет рисковать Договором, чтобы тебя вытащить.

Не то чтобы он мог много чего рассказать, кроме политических сведений против Табини. Техника сегодня стала такой эзотерической, доступной лишь посвященным, что пайдхи ничего не понимал в ней, пока не получал инструктажа на Мосфейре, и в каждом конкретном случае ему приходилось работать до тех пор, пока сам не разберется настолько, чтобы перевести информацию и растолковать атевийским экспертам. Никакими стараниями им не выбить из пайдхи атомных секретов, точно так же, как он не мог бы объяснить технику серхсветового полета.

Но Брен не мог допустить, чтобы его использовали и в политических целях, не мог дать им никаких показаний, ведь запись можно смонтировать, можно вырвать куски из контекста — разве только на нем останутся следы допроса, тогда можно будет показать всему миру, что он говорил под принуждением.

А он еще дал телевизионное интервью — сидел преспокойно перед камерами.

И дал возможность Сенеди записать свои ответы на ленту, включая этот чертов отказ признать пистолет. Теперь у них есть все нужные видеоленты и аудиозаписи.

Черт, думал он. Ну и спортачил я. Так спортачил, что уже не поправить. А там теперь будет командовать Диана Хэнкс, черт побери, хотел бы я, чтоб нашелся кто-то получше, с нормальным воображением, чтоб хоть кто-нибудь мог понять, что Табини все еще лучшая для нас фигура.

Сбросить Табини, заменить его ярым антиземлянином, а меня заменить Дианой Хэнкс — и любоваться, как валится к чертям все, что строили несколько поколений. Уверен. Но среди землян тоже есть сторонники твердой линии, которые считают, что я стал слишком по-дружески относиться к Табини… Они неправы, ни за что не поверю, что они правы; но сегодня на их улице праздник, сегодня они могут кричать «а мы говорили»…

Самое ироничное, что сторонники твердой линии, эти партии «испепели врага», весьма похожи по обе стороны пролива. И никак нельзя отдать ситуацию в их распоряжение.

То, что я позволил забрать себя из рук Сенеди, — ошибка. Теперь это понятно. Надо как-то все вынести, надо узнать, замешан ли Банитчи, не схвачен ли он или еще что — и заставить их опять привлечь Сенеди, чтобы рядом находился хоть кто-то, способный слышать голос разума.

Предостаточно времени, чтобы успели поработать мозги. Мысли галопом неслись от одного плана к другому…

Но когда холод пробрал до костей, когда мышцы начали неметь, потом ныть, потом болеть — голова вдруг отвлеклась от фантастических планов (как поправить то, что испорчено) и нашла себе другие занятия — голова вдруг обнаружила, что телу очень неудобно, очень больно, и начала твердить, что так можно навсегда остаться в погребе, если не дать этим типам то, чего им хочется.

Но я не могу этого сделать. Не могу, не хочу, наверное, я и наполовину правильно не делал свою работу, иначе меня бы здесь не было, — но все равно я не собираюсь закончить ее свержением Табини.

Только одна надежда у меня, твердил себе Брен. Табини, когда ему надо, очень хитрый и осмотрительный сукин сын. Черт его побери, зашел с карты, которую все равно побьют, — знал, что земляне из-за меня не начнут войну; и, не имея в своем теле ни одной человеческой косточки, вовсе не чувствовал того, что должен почувствовать человек. Свое телевизионное интервью айчжи получил. Теперь сможет показать всему миру и землянам в том числе, что Брен Камерон к нему расположен благожелательно; точно выбрал момент, прислал эту телевизионную команду очень вовремя и получил нужное ему интервью как раз перед тем, как другая сторона прислала агентов со своими требованиями к Илисиди, которая, наверное, разыгрывает из себя нейтралку, сидит на заборе и выбирает, на какую сторону спрыгнуть.

Шах и мат.

Да, Табини, выбрал ты для меня позицию, крепко подставил. Спасибо тебе, Табини. Преогромное спасибо.

Но ты нам нужен. Мир или война — вот что зависит от того, останешься ли ты у власти. Знаешь, что меня наши заменят. Дадут тебе новенького с иголочки пайдхи, новую величину для нумерологов, чтоб было им что вычислять и о чем спорить. Перебрось им кости — пусть сами возятся с новой загадкой, с людьми, которые реагируют не так, как атеви.

Сукин ты сын, Табини-чжи.

* * *

Время тянулось и тянулось, растягивалось в долгие часы, от страха то к боли, то к скуке, то к острым мучениям одеревеневших мышц, одубевших рук и ног. Холодный металл и холодный камень. Грома он больше не слышал. И не мог найти удобного положения для ног, никак не мог повернуть их так, чтобы не отдалось в спине, в коленях или плечах, и каждая попытка отдавалась болью.

В тишине и темноте от воображения один вред — слишком много телевидения, как сказал бы Банитчи.

Но Банитчи либо сменил шкуру — а это означало бы, что его ман'тчи всегда был несколько иным, чем думал даже Табини, — либо Банитчи постигла такая же беда, как меня.

В самых сокровенных мечтаниях Брену сейчас виделось, как в дверь входит Банитчи или Чжейго, перерезает шнуры и освобождает его раньше, чем оппозиция заносит персону пайдхи в список неотложных дел. Может быть, они и откладывают теплый разговор со мной только потому, что ищут Банитчи и Чжейго. Может быть, потому Чжейго и умчалась так быстро, когда мы с ней говорили последний раз и ее вызвал по переговорнику Банитчи, — может, Банитчи что-то узнал и связался с ней, понимая, что они вдвоем должны остаться на свободе, чтобы как-то вызволить меня…

Из этого получилась бы прекрасная фабула для матчими, но в жизни ничего такого не будет. И быть не может… Брен по-прежнему висел на стержне, страдал от боли в сотне растянутых мест и в конце концов услышал, как открылась дверь в наружном коридоре.

Послышались шаги по каменным ступеням, сверху вниз, к наружной комнате — может быть, две пары ног, может быть три, он не был вполне уверен, потом решил, что три; он слышал голоса, которые что-то говорили, но не мог разобрать слов. Панический страх достиг предела, Брен решил — вот оно, сейчас начнется… Но никто не входил — и он подумал: ну и пошло оно все к черту, и расслабленно уронил голову — от этого боль в шее отступала минут на пять.

Он уже решил, что голоса в соседней комнате там и останутся, но тут они переместились в коридор; и когда Брен поднял глаза, внутрь вошла тень какой-то атева в форме охранника, против света трудно было разглядеть, но он видел отблески металла, идущие от теней, которые заполнили все поле зрения.

— Добрый вечер, — сказал Брен посетителю. — Или уже середина ночи?

Тень вышла, и нервы, натянутые и застопоренные на точке боли, отозвались дрожью в разных местах, и он решил, что это, наверное последняя стадия перед параличом, который скует ноги, как уже сковал пальцы. Ему этого не хотелось. Он подумал с надеждой, что, может быть, просто охранник заходил проверить, а теперь они уйдут.

Но шаги вернулись. Наверное, меня хотят запугать этими безмолвными приходами и уходами, решил он, — и запугивание вместе с болью заставляло его беситься. Он надеялся рассвирепеть… Он всегда находил состояние бешенства более удобным, чем состояние ужаса.

Но на этот раз пришел не один, а несколько, они принесли откуда-то деревянный стул и магнитофон — и все они были тенями, которые отбрасывали другие тени в свете из дверей. И магнитофон тоже отбрасывал тень, а потом на нем зажегся красный огонек, когда один из этих нагнулся и нажал кнопку.

— Прямая передача, прямо на ленту, — сострил Брен. Он не видел причин сдерживаться, и он все еще был зол — хоть и на грани ужаса. Я такого не заслуживаю, говорил он себе, ни от Табини я такого не заслужил, ни от Сенеди, ни от Илисиди. — Ну, и кто вы такие? И чего вам надо, нади? Неужели чего-то разумного? Уверен, что нет.

— Ни капли страха? — спросила тень. — Ни раскаяния, ни сожаления?

— А о чем мне сожалеть, нади? О том, что понадеялся на гостеприимство вдовы? Ну, если я злоупотребил терпением хозяйки, то приношу извинения и с удовольствием удалюсь отсюда…

Одна тень отделилась от остальных, подняла стул, без шума повернула его задом наперед и села верхом, сложив руки на низкой спинке.

— Где вы взяли пистолет? — спросила тень.

Голос незнакомый.

— У меня не было пистолета. Стрелял Банитчи. Не я.

— Зачем было Банитчи впутываться? И как пистолет оказался у вас в постели?

— Понятия не имею.

— Банитчи когда-нибудь ездил с вами на Мосфейру?

— Нет.

— А вообще он ездил на Мосфейру?

— Нет. За время моей жизни ни один атева туда не ездил.

— Вы лжете насчет пистолета, не так ли?

— Не так.

В левой ноге снова начался тик. Брен старался сохранять спокойствие и способность мыслить, а вопросы тем временем следовали один за другим и периодически возвращались к делу с пистолетом.

Лента кончилась, они ее поменяли, а он смотрел. Тик не прекращался. И вот-вот мог начаться в другом месте, в правой руке, и Брен попытался изменить положение, чтобы чуть-чуть разгрузить руку.

— Чем вызвано предстоящее увеличение поставок сырых металлов на Мосфейру? — прозвучал следующий вопрос, когда пустили новую ленту. — Что вы задумали, как хотите использовать металл?

— Вызвано оно тем, что инфраструктуры на Мосфейре изнашиваются. — Это был вполне уместный, хотя и упрощенный ответ. — Нам нужны сырые металлы. У нас собственные особые требования к их переработке.

— И своя собственная стартовая площадка?

Это не тот же самый вопрос. Сердце замерло на миг. Брен почувствовал, что молчит слишком долго.

— Какая стартовая площадка?

— Мы знаем. Вы сами дали нам спутники. Так неужели мы можем не знать?

— С широты Мосфейры не производят запусков. Не могут. Это непрактично.

— Могут. И вполне практично, если это единственная площадка, которая у вас есть. Или, может, с Мосфейры отплывают какие-то корабли, которые не занимаются рыбной ловлей?

«Какие еще дурацкие корабли?» — спросил себя Брен. Если что-то такое и есть (чего я не могу исключить), так он об этом знать не может.

— Мы не строим никакой стартовой площадки, нади, клянусь вам. А если и строим, то пайдхи об этом ничего не известно.

— Вы пропускаете числа в потоке данных. Вы поощряете мелочные дебаты, которые задерживают наше развитие. Совершенно очевидно, что вы накапливаете металлы. Вы увеличиваете заказы на сталь, на золото — вы дали нам промышленность и вы продаете нам микросхемы в обмен на графит, титан, алюминий, палладий, на элементы, о существовании которых мы не знали сто лет назад, но для которых, благодаря вам, нашли сейчас применение. Теперь вы ввозите минералы, которых нет на Мосфейре. Зачем? Для чего вы их применяете, если не для того же, чему научили нас, — для легких самолетов, на которых вы не летаете, так как…

— Я не инженер. Я не эксперт по нашему производству. Я знаю, что мы используем все это в электронике, в производстве высокопрочной стали для промышленности…

— А для самолетов? Для лопаток высокооборотных турбин реактивных самолетов, которых вы не производите?

Брен покачал головой — привычка с детских лет. Для атеви это движение ничего не означает. Серьезная неприятность, а я не могу сообщить о подозрениях, которые питают атеви, никому из тех, кому это нужно узнать немедленно. И боюсь, у меня уже не будет возможности сообщить о них кому-либо за пределами этой комнаты, если не найду правдоподобных, вызывающих доверие ответов на вопросы этого человека.

— Я не сомневаюсь, безусловно у нас есть экспериментальные самолеты. У нас нет ничего в натуре — лишь чертежи того, что существовало когда-то. Мы строим опытные машины. Модели. Мы испытываем то, что нам кажется понятным, прежде чем давать другим советы… из-за которых какой-нибудь атева может разорвать себя на куски. Нади, мы понимаем опасность этих двигателей и этих летательных систем…

— О нас заботитесь.

— Нади, уверяю вас, мы очень не хотим, чтобы какой-то атева взорвался в лаборатории или свалился с неба и все говорили, что это наша вина. Люди находят вину в программах. Хватает таких, кто обвиняет нас из-за самолетов, которые не представляют полетных планов, из-за того, что городские улицы завалены зерном — по той причине, что министр сельского хозяйства думает, будто компьютеры измышляют числа, — чертовски правильно мы делаем, что выполняем программы испытаний. Мы стараемся предотвратить несчастье, прежде чем попросим вас рискнуть своей шеей — это не заговор, это основа наших взаимоотношений!

— Это больше, чем просто испытания, — сказал следователь. — Айчжи все отлично знает. Разве не так?

— Ничего он не знает. И я не знаю. Потому что нет никакой стартовой площадки. И ничего мы не придерживаем, ничего не прячем. Если там строят самолеты, то лишь для испытательной программы.

— Кто дал вам пистолет, нади?

— Никто не давал мне пистолета. Я даже не знал, что он у меня под матрасом. Спросите у Сенеди, как он туда попал.

— Кто дал его вам, нади-чжи? Ответьте, просто и прямо. Скажите: «Его дал мне айчжи» — и можете отправляться в постель и ни о чем не беспокоиться.

— Не знаю. Я сказал, что ничего не знаю.

Ближайший к Брену человек вытащил пистолет. В почти полной темноте Брен все-таки заметил отблеск света на стволе. Человек подошел ближе, Брен почувствовал прикосновение холодного металла к лицу. Ну что ж, подумал он, этого мы и хотели, так ведь? И никаких больше вопросов.

— Нанд' пайдхи, — сказал следователь. — Вы заявили, что в неизвестного, который вторгся в ваше жилище, стрелял Банитчи. Это правда?

Точка пройдена — и все, к черту эти игры. Он закрыл глаза и представил себе снег и небо вокруг зимних склонов. И ветер, и никого вокруг не видно…

Скажи ему кто-нибудь раньше, что в такой ситуации он будет думать о снеге, а не о Барб, он бы не поверил. Да и какое это имеет значение? Однако все же это удивительное и неприятное открытие.

— Правда ли это, нанд' пайдхи?

Он не стал отвечать. Ствол пистолета отодвинулся. Сильная рука рванула его голову кверху и ударила о стену.

— Нанд' пайдхи. Табини-айчжи отказался от вас. Он передал вашу судьбу в наши руки. Вы читали письмо. Или не читали?

— Читал.

— Что вам за дело до нашей политики?.. Отпустите его, нади. Отпустите. Вы все, подождите снаружи.

Стоящий рядом человек отпустил Брена. Ага, теперь они вдруг поменяли правила игры… Все один за другим вышли за дверь, но не закрыли ее, какой-то свет попадал в камеру, и Брен мог видеть хотя бы контуры лица следователя, но, похоже, этого человека он не знал. Он только гадал, каким же будет последнее и решающее предложение. Что может предложить мне этот тип такого, чего не хотел говорить при остальных? Вряд ли мне оно понравится…

Следователь опустил руку и выключил магнитофон. В камере стало очень тихо, наступило долгое-долгое молчание.

— Неужели вы думаете, — заговорил этот человек наконец, — что мы решимся отпустить вас теперь, нанд' пайдхи, обратно на Мосфейру? С другой стороны, если вы снабдите вдовствующую айчжи недостающими доказательствами, чтобы свергнуть Табини, если вы окажетесь полезным для нашей стороны источником информации — глупо будет передать вас самым радикальным группам нашей ассоциации.

— Сенеди говорил то же самое. И отправил меня сюда.

— Мы поддерживаем вдовствующую айчжи. Мы оставим вас живым, здоровым и в полном благополучии, нанд' пайдхи. Вы сможете вернуться в Шечидан. И в отношениях между ассоциацией и Мосфейрой ничего существенного не изменится — кроме правящей группы. Если вы говорите правду и действительно не обладаете другой информацией, которую нам хотелось бы иметь, то мы поведем себя как разумные люди. Мы можем принять на веру ваши слова, если вы согласитесь дать показания, которые подтвердят нашу точку зрения. Вам это ничего не стоит. Это сохранит за вами вашу должность, нанд' пайдхи. И всего-навсего — простой ответ. Так что вы скажете?

Следователь наклонился, снова превратившись в непроглядную тень, и включил магнитофон.

— Кто снабдил вас пистолетом, нанд' пайдхи?

— У меня никогда не было пистолета, — сказал Брен. — Я не знаю, о чем вы говорите.

Следователь выключил магнитофон, взял его в руки, встал со стула и вышел.

Брен висел на стержне, трясся, говорил себе, что только что свалял последнего дурака, говорил себе, что Табини не заслуживает такой преданности, а ведь был реальный шанс выбраться отсюда живым, остаться на своем посту и поехать обратно, чтобы работать с Мосфейрой, заниматься обычным делом…

Черта с два они бы меня выпустили. «Доверие» — это слово, которое на атевийский язык не переводится. Зато у атеви есть четырнадцать слов, обозначающих предательство.

Он ждал, что вернутся охранники — может, пристрелить, может, забрать куда-то в другое место, к менее разумным людям, о которых говорил этот следователь. Вот только… Если у тебя есть потенциальный информатор, ты его не отдашь конкурирующей группе. Точно, не отдашь. Все это — Сенеди. Все это — вдова. Все та же игра, неважно, какая тактика. Просто средства грубее. Сенеди ведь предупреждал, что рано или поздно люди сдаются, не выдерживают.

Он услышал, как кто-то вышел из комнаты дальше по коридору, услышал, как закрылась дверь, и в долгой-долгой тишине все задавал себе вопросы, насколько плохо будет дальше — и получал жуткие, самые жуткие ответы из матчими. Ему не нравилось думать об этом. Уже сейчас дышать было больно, а ног он не чувствовал вообще.

Намного позже открылась дверь наружной комнаты. Снова шаги вниз по каменной лестнице — он прислушивался, делал частые неглубокие вдохи, которые не давали достаточно кислорода, следил, как движутся тени по более темному коридору, и пытался сохранить здравомыслие — найти повод для переговоров, как он говорил себе. Зацепить этих ублюдков, просто чтобы заставить их говорить — тянуть время, пока Хэнкс, или Табини, или еще кто-то сумеет что-нибудь сделать.

Внутрь вошли охранники — на этот раз люди Сенеди, будь я проклят!

— Скажите Сенеди, что я решил, — заговорил он очень деловитым тоном, словно это был его кабинет, а они пришли получить сообщение. — Может быть, мы сумеем прийти к соглашению. Мне нужно поговорить с ним. Я поговорил бы лучше с ним.

— Это не наше дело, — сказал один — и он узнал это отношение, это официальное умывание рук: атевийский чиновник занял определенную позицию, прервал переговоры и приказал своим подчиненным пресекать любые попытки твердокаменно официально. Сенеди мог отдать приказ добиться результата, а о методах слышать ничего не желает. Но вряд ли. Брен не относил Сенеди к такой породе. Он считал, что Сенеди обязательно захочет знать, что делают его подчиненные.

— Это промежуточная позиция, — сказал он. — Передайте ему, что есть способы решить проблему.

Что угодно, лишь бы заставить Сенеди послать за мной.

Но охранники получили другие приказания. Начали отвязывать руки. Значит, собираются доставить меня в какое-то другое место. Господи, ну пожалуйста, лишь бы внутри Мальгури.

Целых четверо пришли со мной управиться. Смешно. Вот только ноги не работают как следует. Одна ступня вообще мертвая. И руки не действуют… Он попытался встать, пока они не придумали своего способа, и двое из них приподняли его и придержали руками сзади, чтобы он остался на ногах, хотя любой мог бы его унести сам, без посторонней помощи.

— Простите, — сказал он.

Его вели к двери, ступня подламывалась на каждом шагу, он обзывал себя дураком, что раскрыл рот, — деваться некуда, до того уже привык ко всем этим проклятым любезностям, таким сейчас бессмысленным…

— Просто передайте Сенеди, — говорил он, пока его вели по коридору. Куда мы идем?

— Нанд' пайдхи, идите молча. Нам приказано не отвечать на ваши разговоры.

А это значит, что они действительно не будут отвечать. Они мне ничем не обязаны и ничего не должны. То, что ответили тоже вежливо, немного успокаивает, по крайней мере показывает, что они не держат на меня никакого личного зла, но не означает ничего сверх того. Ман'тчи, кому бы ни принадлежал их ман'тчи, — для них все, с ним не поспоришь.

Хорошо хоть, что ведут вверх по лестнице, в холл. Он затаил в себе надежду, что они могут не свернуть в кабинет Сенеди, пройти мимо, и они в самом деле прошли мимо — но дверь была закрыта и свет под ней не просматривался. Черт, подумал он, очередная надежда поманила и обманула; его передернуло, даже такой пустяк — целое потрясение для последних остатков здравого смысла, но нить понимания все рвалась, рассыпалась, он пытался одновременно охватить все, что происходит, что еще может произойти, и этих людей тоже, понять бы, чьи это люди, — и все это неважно, все равно ничего не сделаешь и не изменишь. Можно рассортировать вопросы, которые они задавали, и попробовать вычислить, что они еще спросят — это… пожалуй единственное, от чего будет толк; но все равно невозможно поверить, что назойливо повторявшийся вопрос о пистолете хоть сколько-нибудь важен, может, они хотели, чтобы я на нем зациклился, а они пока будут отщипывать по кусочку то, что я знаю… пока не разберутся, где мои познания кончаются и насколько полезен я буду для них.

Не существует никакого стартового комплекса — а ведь это был самый пугающий вопрос, и тут они ошибаются, наверняка ошибаются: даже с самыми большими натяжками никак не получается, что это правда. Но что касается накопления запасов — верно, они оперируют торговыми данными. Насчет этого не отоврешься. Атеви наконец-то усвоили урок, который им давали люди, и поняли, что мы накапливаем материалы, нужные для развития определенных отраслей, тут я мог бы им куда больше рассказать, если б они задавали нужные вопросы и использовали нужные наркотики. Сенеди сказал то же самое, что говорили мои инструкторы: героем мне не стать, разве что сумею придумать вранье получше, чем уже придумал экспромтом… и построенное на том, что уже успел сказать.

Господи, но ведь ближайшая их цель — надежда связать пистолет с Табини, а не все остальное — они пока не победили Табини, не получается у них, а потому будут и дальше спрашивать о том, что уже спрашивали…

Но на этот счет я им не смогу сказать ничего больше.

Не смогу. Не решусь. Не смогу разыграть какую-то игру на этом опасном пути. Надо работать головой, а в ней месиво, никакой ясности — все тело болит, и голова болит, мысли спотыкаются и скачут от любой отвлекающей мелочи, скатываются к тому, что может произойти, что я мог бы сделать, но не решаюсь… и есть ли у меня какой-то выбор…

Его провели мимо кухни, потом по коридору к лестнице — он когда-то заподозрил, что на ней могут стоять охранные проволоки, — черная лестница покоев Илисиди, ее крыло замка, полностью отделенное от остальной части Мальгури.

— Банитчи! — закричал Брен, когда его повели вверх по лестнице, — и его конвоиры крепче стиснули пальцы, даже руки онемели. — Банитчи! Тано! На помощь!

Он попытался столкнуть конвоиров с лестницы вниз — схватился одной рукой за перила, но не смог удержаться. Один из охранников охватил его рукой, оторвал от перил и придавил грудную клетку так, что дух вышел, второй тем временем восстанавливал равновесие.

— Банитчи! — он орал так, что горло чуть не лопалось; но ему не хватало силы разбросать их, когда они начеку. Его подхватили с двух сторон и понесли наверх, потом по верхнему коридору — и через массивные двери втащили в апартаменты Илисиди.

Толстые двери. Когда закрыты — ни звука не прорвется…

В покоях Илисиди пахло цветами, горящими дровами, керосином от ламп. Теперь уже нет смысла отбиваться. Он перевел дух и пошел сам — он уже сделал все что мог, ничего не вышло, а теперь, когда все равно никто не услышит, нечего упираться, пусть ведут куда хотят — по натертому паркету и старинным коврам, мимо изящной мебели и бесценных произведений искусства и, как везде в Мальгури, мимо голов мертвых животных — в том числе вымерших, выбитых охотниками начисто.

С очередным сиплым вдохом он уловил чистый, холодный запах промытого дождем воздуха. Где-то были открыты окна или балконные двери и пропускали в комнаты свежий ветерок; в следующей комнате было темно, лампы не горели, воздух становился холоднее с каждым шагом, наконец его провели через темную гостиную, которую он вспомнил, на открытый балкон.

Здесь стоял стол, в темноте за ним сидела темная фигура с подернутыми сединой волосами, укутанная от холода в теплое одеяло. Илисиди пила чай с сухариками — это был ее предрассветный завтрак. Она подняла глаза на нарушителей своего покоя, а потом — безумие, чистое безумие! — повела рукой, показывая на пустой стул. Ледяные порывы ветра трепали кружевную скатерть.

— Доброе утро, нанд' пайдхи, — сказала она. — Садитесь. Какие у вас красивые волосы! Они вьются от природы?

Конвоиры подвели Брена к стулу, он упал на сиденье. Косичка у него полностью расплелась. Волосы развевались на ветру, ветер срывал пар с чашки Илисиди. Охранники остались за спинкой его стула, а слуга Илисиди налил ему чаю. И с его чашки ветер сорвал пар, холодный ветер, несущийся с темного озера, с гор, пронизывающий до костей. В самых глубоких ложбинах между горами засветились бледно-розовым первые краски рассвета.

— Час призраков, — сказала Илисиди. — Вы в них верите?

Он быстро вздохнул — глотнул холодного воздуха — поймал осколки здравого ума… и вцепился в них.

— Я верю в не требующую награды верность долгу, нанд' вдова. Я верю в существование предательства и приглашений, которые нельзя принимать за чистую монету… Поднимайся на мой корабль, сказала дама рыбаку…

Трясущейся рукой он поднял полную чашку. Чай выплеснулся, ошпарил пальцы, но Брен донес чашку до рта и отпил. Ничего, только сладость.

— А это не зелье Сенеди. Какое же действие оказывает этот чай?

— Экий гордый мальчик! Мне говорили, вы любите сладкое… Слышите колокол?

Брен слышал. Колокол на бакене, наверное, где-то далеко в озере.

— Когда дует ветер, звон доходит сюда, — сказала Илисиди и закуталась в свои одежды еще плотнее. — Предупреждает о камнях. Мы это придумали задолго до того, как явились вы со своими дарами.

— Не сомневаюсь. Атеви придумали очень многое до нашего появления.

— Так вы, значит, потерпели кораблекрушение? История все еще такова? И не было никакого бакена с колоколом?

— Слишком далеко от наших обычных маршрутов, — сказал он и отпил еще один согревающий глоток — ветер пробивал насквозь рубашку и штаны. Руки тряслись, чай проливался, обжигая пальцы, пришлось поставить чашку. — За пределами наших карт. Так далеко, что не видно ни одной знакомой звезды.

— Но достаточно близко к нашей звезде.

— В конце концов. Когда нас уже охватило отчаяние. — Звон то доносился до них, то пропадал, в зависимости от прихоти ветра. — Мы никогда не собирались причинить кому-нибудь вред, нанд' вдова. Правда все еще такова.

— Так ли?

— Когда Табини-айчжи послал меня к вам, он сказал, что мне понадобится все мое дипломатическое искусство. Тогда я не понял. Я понял только, что у его бабушки трудный характер.

В лице Илисиди ничего не отразилось, ничего такого, что мог бы уловить человеческий глаз в тусклом предутреннем свете. Но, возможно, она забавлялась. Илисиди часто находила забавными самые странные вещи. Холод пробирал его уже до мозгов, хотя, может, это действовал чай: Брен вдруг понял, что не испытывает какого-то особого страха в обществе старухи.

— Не скажете ли вы мне, чего вы добиваетесь? — спросил он ее, перекрывая шум ветра. — Стартовые площадки на Мосфейре — это полный абсурд. Неподходящая широта. Корабли, отплывающие куда-то — то же самое. Итак, мой арест — это чистая политика или еще что-то?

— Мои глаза уже не те, что прежде. Когда я была в вашем возрасте, я могла увидеть вашу станцию на орбите. А вы ее видите отсюда?

Он повернул голову в сторону солнца, к горам, разыскивая над вершинами звезду, которая не мерцает, звезду, светящуюся отраженным солнечным светом.

Что-то в глазах расплывается… Он видел станцию искаженной, словно перекошенной, и перевел взгляд на соседние, менее яркие звезды. Их можно было разглядеть без труда, небо было еще очень темное и никакие электрические огни не забивали рассвет облаком света, которое обычно стоит над крупными городами.

Он снова зафиксировал взгляд на станции, и она по-прежнему выглядела деформированной, как будто — эта мысль испугала его — как будто вывернулась из обычной своей плоскости и вместо круга кажется эллипсом.

Неужели вдруг оказалась на виду центральная мачта? Неужели станция так сильно наклонилась относительно плоскости орбиты?

В голове проносились разные логичные объяснения — станция разрушилась намного сильнее, чем мы предполагаем, может, из-за солнечной бури — и Мосфейра, наверно, сейчас шлет туда сигналы как бешеная, пытаясь спасти ее. Это должно привлечь внимание атеви, у них отличная оптика.

Может, какая-то панель солнечных батарей оторвалась от станции и отражает солнечные лучи. Нет. Станция совершает один оборот вокруг своей оси за несколько минут. Если бы действительно что-то оторвалось, то вращалось бы вместе со станцией, то появлялось, то исчезало.

— Ну, нанд' пайдхи?

Он встал со стула и всмотрелся еще внимательнее, стараясь не мигать пока глаза не заболели от ветра, который сек холодом и доставал через одежду.

Но ничего такого не видно — ни потускнения, ни периодических изменений. Какая-то устойчивая крохотная неправильность, вроде выступа, остается все время с одной стороны от станции, а та ведь должна вращаться вокруг своей оси… все медленнее и медленнее на протяжении веков, по мере действия энтропии, но…

Но, думал он, Господи, не при моей жизни, станция не должна развалиться на части, разве что произошло какое-то огромное, астрономических масштабов бедствие…

И все равно эта штука не висит просто так — если я не смотрю и в самом деле на мачту…

Он сделал еще шаг к краю балкона. Руки атеви двинулись остановить его, взяли за локти, но, похоже, его не собирались сбросить с обрыва, как на миг мелькнуло в голове, нет, его прикрывали от слабого света, доходящего сюда из других комнат. И все равно он не мог разглядеть яснее. Мозг все еще пытался найти разумное объяснение этой странной конфигурации…

— Восемь дней назад, — проговорила Илисиди, — эта штука появилась и присоединилась к станции.

Появилась.

Присоединилась к станции.

Ох, Боже мой, Боже мой…

XI

— Передачи между Мосфейрой и станцией ведутся часто, — сказала Илисиди. — Дайте объяснение, нанд' пайдхи. Что вы видите?

— Это корабль. Наш корабль — во всяком случае, какой-то корабль…

Он говорил на своем языке. Ноги у него словно отнялись. Он не доверял себе настолько, чтобы идти — хорошо, что охранники, державшие его за локти, довели обратно до стола.

Но они не дали ему сесть. Они развернули его лицом к Илисиди и удержали на ногах.

— Некоторые называют это предательством, нанд' пайдхи. А как вы назовете?

Восемь дней назад. Восемь дней назад они с Табини срочно, как по тревоге, уехали из Тайбена. Тут же перестала прибывать почта. Банитчи и Чжейго заняли постоянный пост рядом с ним.

— Нанд' пайдхи! Ну, так скажите мне, что вы видите.

— Корабль. — Брен сумел выговорить это слово на их языке. Он промерз до костей, он был не в силах стоять, только руки атеви и держали его. Он почти не мог говорить, дыхания не хватало. — Это тот корабль, который оставил нас здесь, айчжи-май, ничего другого мне в голову не приходит.

— А вот многим из нас приходит в голову другое, многое другое, нанд' пайдхи, — проговорила Илисиди. — Как по-вашему, о чем они сейчас говорят об этом, допустим, корабле… а ваши люди по ту сторону пролива? Как вы полагаете, они нас в этих беседах вообще вспоминают?

Он задрожал и снова посмотрел на небо, думая: «Это невозможно…»

А потом посмотрел на Илисиди — темное пятно в бледном свете зари, только серебряные нити в волосах и прозрачный гнев в глазах.

— Айчжи-май, я действительно не понимаю. Я не знал, что это произошло. Никто этого не ожидал. Никто мне не сообщил.

— О, боюсь, трудновато поверить, пайдхи-чжи, что никто не знал… что это явление в нашем небе — такой уж полный сюрприз для вас.

— Пожалуйста… — У него подгибались ноги. Кровь не поступала к пальцам крепко пережатых рук. Он понимал только, что вдова сейчас прикажет швырнуть его вниз с обрыва в качестве жеста вызова со стороны атеви, и начнется война, которую этот мир не сможет выиграть, война, которую должны предотвращать пайдхиин. — Нанд' вдова, я говорю вам правду. Я этого не ожидал. Но я знаю, почему они здесь появились. Я знаю то, что вы хотите узнать.

— Теперь знаете, значит. А ведь пайдхиин — всего-навсего переводчики.

— И люди, айчжи-май. Я знаю, что происходит там, вверху, точно так же как знаю, что люди делали в прошлом и чего они хотят от будущего — и в наших планах нет ничего, направленного против вас.

— Как не было в станции. Как не было в вашем приходе. Как не было в вашем вмешательстве в наши дела, в вашем господстве над нашей торговлей, нашими изобретениями, над нашим правом управлять собой. Вы повели нас к технике, которую вы хотели, поделились с нами промышленностью, которая нужна вам, вы извратили наши потребности в угоду своим планам и программам, вы втолкнули нас в будущее с телевидением, компьютерами и спутниками, и все это мы полюбили, о, мы стали на все это полагаться — и все полнее забывать наше собственное прошлое, наши собственные законы, наш собственный курс, которым мы желали следовать в использовании наших собственных ресурсов. Мы не настолько глупы, нанд' пайдхи, не настолько глупы, чтобы уничтожить самих себя без вашей великодушной помощи, как вы все время убеждали нас, не настолько глупы, чтобы не понимать, что мы снабжаем вас материалами, для которых вы находите свое собственное применение, и по программе, которую не мы составили. Табини очень полагается на вас — слишком, черт побери, сильно полагается на вас. Когда он узнал, что произошло, он отправил вас ко мне, как к личности, у которой свои мозги еще на месте, которая не провела всю жизнь в Шечидане, пялясь в телевизор и утопая в самодовольстве. Ну так скажите мне свою правду, нанд' пайдхи! Дайте мне свои заверения! Скажите мне, чем оправдана вся прочая ложь и чем хороша для нас та правда, которую мы видим в небе этим утром!

Налетевший порыв ветра не был таким ледяным, как гнев Илисиди. Это была правда, все, что она говорила, все обосновано, он знал всю не высказываемую вслух правду об отношениях с атеви — что пайдхиин делали все, что могли сделать при плохой игре, поддерживая мир, совершенно нежизнеспособный между обычными людьми двух биологических видов, спасая то, что они почти полностью разрушили, — такие вещи, как окружающая его здесь реальность, древние камни, озеро, порядок жизни в атевийской крепости, отдаленной от неба и звезд, которых ему отсюда не достать. Он смотрел на эту правду, и огни расплывались у него в глазах. Ветер не подсказывал направления, не говорил, где верх, где низ, падает ли он в небо или стоит на камнях, которых не чувствуют онемевшие ноги. Он боялся — он испытывал ужас, какой, должно быть, испытывают атеви от появления людей там, вверху, — и не мог понять, почему.

— Айчжи-май, я не могу сказать, что это хорошо… что корабль там… он просто там, это просто свершившийся факт, и если вы меня убьете, моя смерть ничего не изменит и не улучшит. Мосфейра этого не планировала. Да, мы направляли развитие вашей техники — мы хотели вернуться обратно в космос, айчжи-май, у самих у нас нет ресурсов, наше оборудование наполовину разрушено, и мы вообще не думали, что корабль еще существует. Мы рискнули, спустившись сюда, — это оказалось несчастьем и для нас, и для вас. Двести лет мы работали, чтобы снова вернуться туда, в небо, и никогда не хотели уничтожить атеви — мы хотели только дать вам ту же свободу, которой хотим для себя.

— Чертовски мило с вашей стороны. А нас вы спросили?

— Мы были наивны. Но, как нам представлялось, другого выхода у нас нет, и мы не имели способа улететь отсюда после того, как спустились. Куда легче упасть на планету, чем свободно улететь с нее. Это было наше рассчитанное решение, айчжи-май, мы думали, что сумеем построить себе дорогу в космос и взять с собой атеви. Мы никогда не собирались воевать мы не хотели ничего забирать у вас…

— Бачжи-начжи, нанд' пайдхи. У Фортуны человеческое лицо, а ублюдок Случай гоняется пьяный за шлюхами по твоим улицам… Отпустите его, надиин. Отпустите, пусть идет куда хочет. Если хотите уехать в город, нанд' пайдхи, — тут есть автомобиль, чтобы вас отвезти.

Брен моргал на ветру, шатаясь от внезапной свободы — она чуть не швырнула его на колени. Охранники все еще сжимали руки, не давая ему упасть. Это была единственная реальность. Как все прочие безумства, которые совершает Илисиди, — отпустить его на свободу, отправить отсюда…

Но он не знал, доберется ли до аэропорта. Она ведь не пообещала ничего больше, чем возможность свободно покинуть Мальгури. Она даже не сказала, что желает его отъезда, — «Если хотите уехать» все еще звенит в ушах; а перед этим словно бы подкидывала ему какие-то безумные предложения, вызывающе приглашала держаться за ней — на атевийский лад: следуй за мной, если посмеешь.

Брен высвободился из рук охранников и проковылял вперед, чтобы схватиться за пустой стул у стола — тут же обнажились стволы и щелкнули спущенные предохранители. Брен отодвинул стул и упал на сиденье; он слишком замерз, чтобы чувствовать прикрытое кружевами стекло под руками, его чувство равновесия кренилось то в одну сторону, то в другую на узкой полоске балкона.

— Табини прислал меня сюда, — сказал он. — Айчжи-май, ваш внук не мог довериться собственному суждению и потому прислал меня сюда, полагаясь на ваше здравомыслие. Значит, и я положусь на ваше решение. Ну, что мне делать, чего вы хотите?

Долгое-долгое мгновение Илисиди пристально смотрела на него, черная тень, укутанная в меховые одежды, нечувствительная к холоду. А он настолько замерз, что даже не мог дрожать. Он только ежился под порывами ветра, сутулился и прижимал руки поближе к телу. Но он уже не имел сомнений насчет того, что делает. Он не сомневался в характере приманки, которую выложила ему Илисиди, предложив бежать, — по всему, что он успел узнать о ней и об атеви вообще, стоит ему принять это приглашение к бегству, и Илисиди спишет начисто и его, и каждого живого землянина.

— Испытывая разумное чувство страха, — заговорила Илисиди наконец, вы все же не дали нам простых показаний против моего внука. Испытывая боль, вы отказались их дать. Что такого хорошего есть в ман'тчи для земных людей?

— Все хорошее. — Внезапно все стало для него ослепительно, лично ясным. — Мое место. Понимание, кто я и где я. Если Табини-айчжи послал меня сюда, он надеялся на ваше суждение — обо мне, о ситуации, о том, чем я ему полезен.

Снова долгая пауза.

— Я старомодна. Непрактична. Не понимаю и не принимаю современного мира. Чего может хотеть от меня мой внук?

— Очевидно, — начал Брен и обнаружил, что все-таки сохранил способность дрожать, — очевидно, он научился ценить ваше мнение.

Губы Илисиди сжались в тонкую линию. Потом скривились.

— В Майдинги есть люди, которые дожидаются вас — которые ждут, что я выдам вас им, фактически даже требуют этого — люди, которые полагаются на меня так, как мой внук не полагается. Ваше решение остаться здесь — мудрое решение. Но что я скажу им в свое оправдание, чем объясню, что не выдала вас, нади?

Трясло его уже отчаянно. Он покачал головой, пытаясь ответить, хоть не был уверен, что вдове нужен его ответ. Внезапно над горами показался краешек солнца, яростное сияние расплеснулось над озером, вода вспыхнула золотом.

— Этот молодой человек замерзает, — сказала Илисиди. — Заберите его в помещение. Дайте горячего чаю. Завтрак. Я не знаю, когда он сможет поесть еще раз.

«Когда он сможет поесть еще раз?»

Брену очень хотелось бы услышать объяснение, но телохранители Илисиди уже подняли его со стула — те, которых он знал, которые знали его, а не те, которые привели снизу. Он не мог скоординировать движения, вставая. Он не мог идти ровно, холод проник слишком глубоко в суставы.

— Ко мне в комнаты, — запротестовал он. — Я хочу поговорить с Банитчи. Или с Чжейго.

Илисиди на это требование ничего не сказала, и охранники увели его с балкона в неподвижный воздух внутри дома, провели под руки мимо всех древностей, между изящными столиками — открыли дверь в освещенную огнем комнату, кабинет Илисиди, предположил он, судя по книгам и бумагам вокруг. Его подвели к креслу перед огнем, накинули на плечи халат и позволили укутаться в холодную шерсть. Подбросили в огонь дров — искры взметнулись в дымоход — а он сидел, весь еще онемевший, едва чувствуя жар через подошвы сапог.

Глаз уловил какое-то движение в дверях. Там стоял Сенеди, молча наблюдая за ним. Брен представления не имел, как долго Сенеди там находился. Он смотрел на охранника, смутно начиная понимать, что Сенеди вместе с Илисиди только что добыл его согласие — и все это проклятое представление устроил Сенеди.

Сенеди лишь кивнул, как будто увидел все, что пришел поглядеть, и исчез без единого слова.

От злости Брена всего затрясло, и он сильнее укутался в халат, чтобы скрыть свою реакцию. Один из охранников Илисиди — Брен вспомнил, что зовут его Гири, — задержался, возясь с огнем. Гири вопросительно взглянул на Брена.

— Тут есть еще одеяло, нади.

Гири встал с неподвижным мрачноватым видом, принес одеяло и прикрыл Брена.

— Худой человек замерзает быстрее, — сказал Гири. — Хотите чаю, нанд' пайдхи? Завтрак?

— Нет. Хватит чая. Спасибо.

От появления Сенеди у него закрутило в желудке. Он говорил себе — от ума, не от сердца: Сенеди мог причинить мне гораздо больше вреда; Сенеди мог так меня прижать, что я признался бы во всем что угодно. Так что Сенеди сделал мне одолжение, выдавив из меня то, что хотел, и ничего больше.

Но он не мог быть таким снисходительным, когда на руках еще оставались живые отметины от пальцев атеви. Его чуть не полностью лишили достоинства. Он неуклюже, одной рукой, попытался скрутить волосы на затылке — хотел заплести их в косу или две, чтоб держались, но рука, которую ему выворачивали, не могла подняться, и его начинало трясти. Он злился, ему было больно, и мозги работали как в слепом тумане, он не знал, кого во всем винить: не Сенеди, в конечном счете, не Илисиди — даже не Табини, у которого имелись все основания с подозрением относиться к мотивам землян, когда свидетельство человеческой космической деятельности вот оно, прямо над головой, а его собственное правительство шатается.

Пока я давал телевизионное интервью и болтал с туристами, которые обо всем этом ни словечком не обмолвились.

Управление, наверное, обрывает телефоны, пытаясь дозвониться до меня, но атевийские сводки новостей под строгим контролем. Ни одно известие такого огромного значения не выскользнет в свет, пока того не захочет Табини, ни в этой Ассоциации, ни в других: атевийские воззрения на приоритеты, на общественные права и на обязанность айчжиин обеспечивать общественное благо ставят прецедент выше демократии.

Туристы могли и в самом деле ничего не знать, если несколько дней не смотрели телепередач. Даже телевизионная бригада могла не знать. А вот оппозиционеры, которые тяготеют к Илисиди, как сопернице Табини… у них наверняка есть свои источники информации, даже в хасдраваде, ведь атевийские ассоциации не имеют границ. Вот они наверняка захотели бы добраться до пайдхи и до информации, которой он обладает. И немедленно. И любой ценой.

А какие-то конкурирующие группировки, может быть, хотели заглушить слова пайдхи, характер которых они, как им казалось, знают и так, без всяких допросов.

А может, они хотели чего-то другого. Может, никогда и не было никаких покушений на его жизнь — может, они просто хотели схватить его и допросить, узнать, что скажет землянин и что это будет значить для их положения, прежде чем Табини предпримет какие-то действия, смысл которых им будет непонятен.

Табини сам отдал приказ о спешном и досрочном возвращении из Тайбена после того, как вооружил меня против вполне предсказуемых действий людей, к которым Табини уже решил меня отправить?

А было ли покушение в моей спальне вообще подлинным хоть в каком-то смысле — или же Табини сам его организовал, чтобы иметь предлог?

И почему Банитчи, агент столь высокого ранга, так кстати оказался в моем крыле здания той ночью? Повара и мелкие чиновники не заслуживают такого уровня охраны. Да, они охраняли именно мою комнату — Табини был уже в курсе того, что происходит в небе.

Но чтобы агент с опытом Банитчи позволил человеку, которого он охраняет, спать при открытой садовой двери и решетке?

Все путалось и расплывалось. Он чувствовал, как руки стали влажными от холодного пота, его внезапно ошеломила злость и обида за все эти игры. А я ведь поверил Сенеди. Поверил спектаклю в подвале, когда мне приставили пистолет ко лбу — они заставили меня считать, что я умру, и в такой момент, черт побери, когда, казалось бы, я должен был думать о Барб, когда, казалось бы, я должен был думать о матери, о Тоби, хоть о каком-нибудь человеке, — ни о ком таком я не думал. Они поставили меня в ситуацию, когда перед человеком раскрываются самые ошеломительные, глубоко личные истины, и я не обнаружил в себе никаких благородных чувств, даже просто человеческой реакции. Высокие снега да небо — вот все, что я смог увидеть, одиночество вот все, что сумел вообразить, — просто снег, просто небо и холод, там, наверху, куда я убегал, чтобы найти одиночество вдали от моей работы, от шумных притязаний моей собственной семьи на мое время, — вот та правда, с которой они меня столкнули, и нет во мне ни единой теплой человеческой мысли, ни любви, ни человечности…

Ладонь взлетела к лицу в последний миг, едва успела прикрыть внезапно хлынувшие слезы — беспомощная, детская реакция, он сразу твердо сказал себе, что это просто нервы, психологический срыв после пережитого кризиса по крайней мере, вполне человеческая реакция… если найдется хоть что-нибудь в моих поступках человеческое и естественное, если найдется в моих поступках хоть что-то еще, кроме проклятой цепи продуманных, рассчитанных, технически и политически взвешенных ходов…

— Нади!

Над ним застыл Гири. Брен не знал Гири. Гири не знал его. Просто Гири видел, что пайдхи ведет себя странно, а вдова не хочет, чтобы он умер, потому что он ей нужен.

Хорошо, что хоть кому-то я нужен.

Брен вытер глаза, откинул голову на спинку кресла и расслабил лицо, убрав с него всякое выражение, мысленно обрубив для этого нервы, делая все более короткие вдохи, пока не стал таким же каменно-спокойным, как Банитчи или Табини.

— Вам больно, нанд' пайдхи? Вам нужен врач?

Смятение Гири было таким смешным, таким безумно, истерически смешным, что чуть не раскололо маску Брена. Он рассмеялся — одним коротким, сдавленным смешком — но тут же овладел собой и второй раз вытер глаза.

— Нет, — сказал он, пока Гири не поднял тревогу. — Нет, черт побери, мне не нужен врач. Со мной все в порядке. Я просто устал.

Он закрыл глаза, чтобы к нему больше не лезли с помощью и сочувствием, снова почувствовал, как текут слезы, но не поднял век, он просто старался дышать спокойно… вниз по длинной-длинной, раскалывающей голову спирали тепла от огня и недостатка кислорода, спирали, которая кончалась неизвестно где, в кружащей голову темноте. Он слышал, как где-то на заднем плане переговариваются встревоженные голоса… наверно, обо мне говорят. Черт, а почему бы им не говорить обо мне?

Обычно вас предают слуги, такие люди как Джинана и Майги, Тано и Алгини. Но среди полощущих знамен, среди лязга оружия и дыма от разрушенных домов меняются правила всего сущего. Разверзается преисподняя… А может, это просто телевидение. Матчими и тени прошлого.

Кровь на террасе, сказала Чжейго, вернувшись из-под дождя, и лицо Банитчи превратилось в зеркало.

Зверь ходит по коридорам Мальгури после полуночи, когда все спят… Ищет свою голову и чертовски расстраивается из-за нее.

Это мой пистолет, сказал Банитчи, — но так оно и было. Меня использовали, и Банитчи использовали, и Чжейго использовали — всех использовали, всеми возможными способами. Все разыграно, все это — матчими, а простые атеви все равно не знают этой игры — простые атеви никогда не понимали вражды между землянами: теми, которые должны были остаться на станции, и теми, которые взяли корабль и улетели, на чертовых двести лет, настоящих земных лет…

Мы провалились сквозь дыру в пространстве и не нашли ни единой знакомой звезды, изучив спектры тысячи солнц… солнц, которые полощут на атевийских знаменах, на знаменах, провозглашающих войну, провозглашающих владычество над миром… миром, который потерпевшим крушение землянам казался верной надеждой на спасение и свободную жизнь.

Брен тихо лежал в кресле, вслушиваясь в треск огня, позволяя приливам головной боли приходить и уходить, лежал, изможденный эмоционально и физически, мучаясь от боли в десятке мест, проснувшейся теперь, когда он согрелся… но болело все-таки меньше, чем когда приходилось двигаться.

Пилотская Гильдия решила, что надо построить станцию в качестве базы и отправиться на поиски нужных материалов к ближайшей подходящей звезде. И плевать на техников, не входящих в экипаж, на рабочих-монтажников. Эту историю знает каждый ребенок на Мосфейре. Каждый ребенок знает, как «Феникс» предал их и почему «Феникс» перестал быть значащим фактором в их жизни. Время между звездами течет долго и век проходит не так, как должен бы, — словно в легенде, где человек проспал сто лет и даже не понял.

В атевийской легенде или человеческой, сейчас он уже не мог сказать.

Гусыниин и золотые яйца. Они не решатся убить пайдхи. Как иначе узнают они то, что им надо знать?

— Брен-чжи!

Перед ним вспышкой возник подвал, и тени вокруг него, и холодный металл у лба. Нет. Не такое твердое прикосновение, как пистолетный ствол… гладит щеку…

— Брен-чжи…

Второе прикосновение. Он, моргая, уставился на черное желтоглазое лицо, теплое и встревоженное.

— Чжейго!

— Брен-чжи, Брен-чжи, вам надо покинуть эту провинцию. В Майдинги появились какие-то люди, если верить слухам — те самые, что действовали против вас. Нам нужно выбраться отсюда, сейчас же — для вашей безопасности, и для их безопасности тоже. Слишком много невинных вовлечено, Брен-чжи. Мы получили сведения от вдовствующей айчжи, от ее людей в среде мятежников… некоторые из них хотят принять ее главенство. Другие же из тех групп, она точно знает, не хотят. В мятеже участвуют айчжиин двух провинций — они послали отряд с заданием подняться по дороге и захватить вас в Мальгури. Ее пальцы третий раз прошлись тыльной стороной по его щеке, желтые глаза держали его словно в параличе. — Мы задержим их во что бы то ни стало, любым способом. Положитесь на Илисиди. А мы присоединимся к вам, если сможем.

— Чжейго…

— Мне надо идти. Надо, Брен-чжи.

Он попытался оттянуть ее уход вопросами, где Банитчи и что она имеет в виду, говоря задержим их, — но ее пальцы выскользнули из его руки, Чжейго повернулась, вот она уже в дверях, только метнулась черная коса.

Тревога подбросила его, подняла на ноги — невзирая на ноющие суставы, головную боль, на все эти одеяла на коленях — последние слова Чжейго звенели и гремели в голове, затуманенной и бессильной от усталости.

Задержим их? Задержать взбесившуюся толпу из Майдинги? Как ты их задержишь, Чжейго, черт побери?!

И зачем? Ради еще одной проклятой иллюзии, Чжейго? Или эта, одна-единственная — не иллюзия, а реальность?

Невинные, сказала Чжейго.

Люди, которые хотят меня убить? Невинные?

Люди, которых просто напугал распространившийся слух о загадочном явлении в небесах у них над головой. Мальгури все еще освещается свечами и огнем из каминов. Вся близлежащая местность без света. В больших городах люди не торчат на крышах, глядя на Станцию, потому что в городской пыльной дымке ее не разглядишь без телескопа, но четверть местечка Майдинги сидит в темноте, и обыкновенным атеви запросто могли показать предмет, который астрономы и любители видели в свои телескопы уже несколько суток назад.

Теперь началась паника: страх перед новой высадкой, слухи о грядущем нападении на их планету врага, который уже сейчас у них над головой, недосягаемый.

Что могли они подумать об этом явлении, когда нет никаких сообщений от правительства айчжи, что могло им прийти в голову — кроме возобновления Войны, второго вторжения, нового, более жесткого навязывания человеческих обычаев этому миру? Они когда-то уже имели дело с землянами, добывающими себе плацдарм на их территории.

Он завяз в самой гуще кошмара, — стоял без движения, понимал, что охрана Илисиди настороженно наблюдает за ним, но не знал, что делать, знал твердо только одно: что пайдхи — это единственный голос, один-единственный голос, который может представлять интересы атеви перед властями Мосфейры и перед тем кораблем в небе.

Никакого контакта, твердила Гильдия; но этот принцип пал при первом же серьезном испытании. Гильдия уступила, чтобы получить от персонала станции согласие на то, что ей было нужно… Чтобы и дальше добывать средства для поиска Земли, гильдейцы сдались и позволили сбросить на планету первоначальный персонал и оборудование.

И теперь, через двести лет после Войны Высадки, что знает любой землянин в этом мире — кроме этого мира, кроме образа жизни, к которому мы здесь привыкли, да соседей, с которыми достигли хотя бы надежды на взаимопонимание в будущем?

Черт побери, думал он сердито, оскорбленный этим вторжением в небесах, — да и в переговорах Мосфейры с кораблем, как он себе представлял, вряд ли звучит избыток радости.

Обвинения и контробвинения. Обвинения, на которые его контора сможет отвечать с определенным авторитетом, — но когда «Феникс» спросит: «Так где же этот ваш переводчик, где пайдхи-айчжи, какого мнения он придерживается?» — что сможет ответить Мосфейра? «Извините — мы не знаем»?

«Извините — раньше мы никогда еще не теряли его из виду»?

А не могла ли Комиссия, зная то, что она уже знает, понять, что теперь, с появлением в небе этого корабля, им надо бы позвонить в мой кабинет в Шечидане? Или понять, когда они не дозвонятся, что я попал в беду, что наверняка атеви знают о происходящем и сейчас допрашивают меня где-то?

Чертовски верно, Хэнкс знает. Диана Испепели-Врага Хэнкс сейчас принимает от моего имени решения на Мосфейре, потому что со мной нет связи.

Телефон, радио — что угодно, но сию минуту!

— Мне нужно поговорить с моей охраной, — сказал он, — об этом корабле в небе. Пожалуйста, надиин, пошлите кого-нибудь, пусть приведут сюда Чжейго или Банитчи, любого из моего персонала. Я могу поговорить с Сенеди. Или со вдовой.

— Боюсь, это невозможно, нанд' пайдхи. События развиваются очень быстро. Кто-то пошел за вашим пальто и теплой одеждой. Если вы хотите позавтракать…

— Пальто… Куда мы едем, надиин? Когда мы едем? Мне нужен телефон или радио. Мне нужно связаться с моим управлением. Чрезвычайно важно, чтобы они узнали, что я жив и здоров. Кто-то может совершить очень глупые, очень опасные поступки, надиин!

— Мы можем передать вашу просьбу Сенеди, — сказал Гири. — А пока что вода уже горячая, нанд' пайдхи. Чай можно приготовить очень быстро. Завтрак ждет. Мы очень советуем вам позавтракать сейчас. Пожалуйста, нанд' пайдхи. Я лично передам вашу просьбу Сенеди.

Большего от них не добьешься. Снова начал пробирать холод, и этот внезапный приступ озноба и слабости говорил, что Гири дал хороший совет. Ты пошел на встречу с Сенеди вчера вечером перед ужином. В брюхе пустота — до самого позвоночника.

И если они держат наготове завтрак, а воду на огне с самой твоей встречи с Илисиди, это еще не значит, что они собираются терпеливо ждать целую вечность, пока ты попросишь тебя покормить.

— Хорошо, — сказал Брен. — Давайте завтрак. Но скажите вдове!

Гири исчез. На его месте возник второй охранник, и Брен побрел обратно к камину. Волосы снова растрепались и рассыпались по плечам. Одежда была вся в пыли после подвала. Рубашка разорвалась спереди, где-то по дороге скорее всего, когда он пытался сбежать. Да, не лучший час для землян. Атеви вокруг, хоть тоже не спали всю ночь, словно невосприимчивы к грязи и усталости — косички заплетены безукоризненно, осанка абсолютно прямая. Он поднял ноющие руки, на этот раз обе — потребовалось такое усилие, что он поморщился, — и начал привычными движениями заплетать косу — раз, два, три — лишь бы убрать волосы с лица… Одному Богу известно, что стало с зажимом. Наверное, потерялся где-то на лестнице. Если пойдем той стороной, может, найдется.

Появился слуга, принес тяжелый поднос с завтраком — рыба, сыр, хлеб из муки грубого помола, полчайника крепкого черного чая — и поставил на столике рядом с креслом. Брен взялся за еду с куда большим аппетитом, чем ожидал, — пахло очень хорошо, да и вспоминалось предупреждение Гири, что следующей трапезы в расписании может и не оказаться… а это, вместе с упоминанием, что кого-то послали за пальто, означало, что они намерены каким-то образом вывезти меня отсюда, может быть, через посредство оппозиции в Майдинги… может быть, опираясь на авторитет Илисиди.

Но пробиваться через решительно настроенную толпу — страшненькая перспектива. Придется довериться умению атевийских владык, которые знают, до какой степени можно нажать… Атеви довели это знание до уровня искусства.

И все же возбужденная подстрекателями толпа может отнестись к вдовствующей айчжи без должного почтения. Как понял Брен, Илисиди была на их стороне и лишь этой ночью передумала; и если она попытается ложью или угрозами проложить себе путь через толпу (которую, не исключено, вполне удовлетворило бы убийство пайдхи), может начаться стрельба. Достаточно большая толпа может остановить фургончик.

А в этом случае события последней ночи окажутся лишь слабым намеком на то, что сделают с тобой радикальные оппозиционеры-антиземляне, если попадешь к ним в лапы. Да, если дела пойдут плохо и вы не успеете добраться до самолета, то тебя могут пристрелить еще до конца этого дня, тебя, Илисиди, Бог знает кого еще… и это может оказаться куда лучше, чем если тебя не пристрелят.

Он ел завтрак, пил чай и доказывал себе, что уж Сенеди-то по крайней мере знает, что делает. В этом ремесле человек не доживет до седых волос и не доберется до уровня командования личной охраной персоны такого ранга, как Илисиди, если не обладает определенной тонкостью и хорошим чутьем на то, что можно себе безнаказанно позволить, — из средств как легальных, так и прочих.

Но я хочу, чтобы с нами были Банитчи и Чжейго, черт побери, и если какие-то политические соображения или место Сенеди при Илисиди подразумевают, что на долю Банитчи и Чжейго придется самая гнусная часть плана…

Если я их потеряю…

— Нанд' пайдхи.

Брен резко повернулся в кресле — знакомый голос его удивил и воодушевил. Ох, это же Джинана — принес мое пальто и, вроде бы, смену одежды, дорожную сумку с моими личными вещами и, слава Богу, компьютер! то ли Джинана сам о нем подумал, то ли ему подсказали Банитчи и Чжейго, то ли еще кто-то сообразил, но главное, машина не останется валяться здесь со всей своей начинкой и дожидаться, пока атеви ее найдут и переведут записи, а мне не придется о ней выспрашивать и умолять Сенеди, чтобы вернул…

— Джинана-чжи, — сказал Брен, охваченный ужасом при мысли, что он-то может сбежать отсюда и оказаться в безопасности, а персонал Мальгури такого выхода не имеет, во всяком случае, те слуги, чей ман'тчи принадлежит самому Мальгури. — Говорят, люди из Майдинги идут сюда искать меня. Два айчжиин поддерживают нападение на Мальгури. Вы, конечно, не станете пробовать справиться с ними своими силами. Как ни хорошо вы подготовлены…

Джинана сложил свою ношу на стол.

— Персонал не намерен сдавать Мальгури какому-то одураченному сброду. — Он вынул из сумки гребень и щетку и подошел к Брену ближе. — Простите меня, нанд' пайдхи, пожалуйста, продолжайте завтрак — они там немного торопятся, но я пока могу привести в порядок волосы.

— Джинана, ваша жизнь дороже, чем эти камни!

— Прошу вас.

Джинана развернул его обратно в кресле, наклонил ему голову немного вперед и энергично расчесал волосы, потом быстро заплел в тугую косу — а Брен тем временем съел кусок хлеба, слишком сухой, как ему показалось, и запил горьким чаем.

— Нади-чжи, вы знали, почему меня сюда привезли? Вы знали о корабле? Хоть вы-то понимаете, что это не нападение, что оно не направлено против вас?

— Я знал. Я знал, они подозревают, что вам известен ответ на эту загадку… И очень скоро понял, что вы никогда не будете нашим врагом, пайдхи-чжи.

Джинана добыл откуда-то зажим — этот человек никогда ничего не упустит! Закрепил косу, обмахнул щеткой плечи и принес пальто.

— Боюсь, сменить одежду времени уже нет, потерпите, пока не окажетесь в самолете. Я с вечера запаковал ваши теплые вещи, чтобы вы могли переодеться.

Брен встал, повернулся к Джинане спиной, глянул в окно.

— За нами выслали фургончик?

— Нет, пайдхи-чжи. Слишком много народу направляется сейчас сюда, как я слышал — на автобусах. По правде говоря, я не считаю, что их надо бояться. Но вы в очень надежных руках. Делайте, как они скажут.

Джинана чуть повернул Брена за плечо, подал ему пальто и выложил косичку поверх воротника.

— Ну вот. Теперь вы выглядите как подобает, нади. Может быть, вы еще приедете в Мальгури. Скажите айчжи, что персонал этого настоятельно просит.

— Джинана… — Нельзя даже сказать на этом языке «вы мне нравитесь». Я обязательно ему это скажу. Пожалуйста, поблагодарите всех от моего имени. — Он даже зашел настолько далеко, что прикоснулся к руке Джинаны. — И позаботьтесь, пожалуйста, чтобы вы были здесь, когда я приеду погостить, иначе я очень огорчусь.

Эти слова, кажется, пришлись Джинане по душе, он кивнул и молча удалился через соседнюю комнату — а там царила суматоха. Звучал самоуверенный голос Илисиди:

— Они не посмеют поднять на меня руку!

Голос Сенеди отвечал столь же решительно:

– 'Сиди-чжи, мы уезжаем отсюда, говорю вам, они сюда ворвутся! Замолчите и надевайте пальто!

— Сенеди, вполне достаточно убрать его за пределы досягаемости…

— Гири, неси пальто 'Сиди! Быстро!

Глаза охранников повернулись в сторону Брена. Но поза их не переменилась. Он собрал свою сменную одежду, завернул в нее компьютер и застыл, держа сверток в охапке, а сумку — в руке и прислушиваясь, как Сенеди приказывает запереть двери и загасить везде огонь.

Но издали отозвался голос Джинаны — он говорил, что всем этим займется персонал замка, а вам надо отправляться, поторопитесь, пожалуйста, и вывезите пайдхи в безопасное место.

Брен стоял, ощущая себя центром всеобщих неприятностей, причиной, которая навлекла опасность на Мальгури. Он чувствовал, что должен, как минимум, без сопротивления делать все, что ему скажут. Брен полагал, что уходить будут по коридору и вниз, и пошел к двери в приемную, но тут через эту дверь ворвался Сенеди и устремился в противоположную сторону; он тащил за собой Илисиди и явно направлялся в заднюю часть покоев вдовы, а за ним следовали другие охранники.

— Где Банитчи? — попытался выяснить Брен, когда они шли через спальню (охранники двигались за ним сзади), но Сенеди не слышал — он спорил с Илисиди и гнал ее по коридорам в самую глубину апартаментов, к черной лестнице.

На лестничной площадке стоял человек, которого Брен, кажется, запомнил с прошлой ночи, держал в руках оружие, неизвестное Брену, и засовывал в прикладный магазин патроны из коробки, поставленной на угловой столбик перил.

О существовании такого оружия ничего не было известно. Брен никогда не видел этого человека среди персонала Мальгури. Банитчи и Чжейго, а с ними, предположительно, Тано и Алгини, ушли куда-то — он не знал, куда; толпа хочет захватить пайдхи и выдать мятежникам, восставшим против Табини, — а мы направляемся вниз, к задней части замка, стало понятно, что вниз, когда Сенеди и Илисиди открыли дверь, за которой оказалась неосвещенная каменная стена, — вниз, к лестнице рядом с конюшнями, откуда неслось шипение и ворчание метчейти, и теперь до Брена дошло, как они собираются уехать из Мальгури, если этот путь не выбран только для того, чтобы обмануть погоню…

Это безумие, подумал он, когда они вышли на площадку над двором, когда он увидел, что метчейти уже в полной сбруе и оседланы, более того, на них чересседельные сумки, вьюки и другое снаряжение, которое не использовалось во время утренних прогулок.

Но ведь это происходит не двести лет назад. У них сейчас есть самолеты, у них есть огнестрельное оружие вроде того, на лестнице…

Что-то взорвалось, затряслись камни, вибрация дошла до колен и до кишок. Кто-то не стал дожидаться, пока подъедет на автобусах толпа.

— Давай! Быстро! — закричал Сенеди снизу, со двора, и Брен заторопился вниз по ступенькам, а кто-то из людей Сенеди несся за ним, и грумы пытались выстроить метчейти.

Это был безумный план. Рассудок твердил, что это больше чем сумасшествие — уходить верхом по такой местности! Есть же озеро. Запросто могли они организовать лодку, чтобы переправиться в другую провинцию.

Если провинции на другом берегу не охвачены мятежом.

Еще один взрыв сотряс камни. Илисиди глянула назад и вверх — и выругалась; но Сенеди схватил ее за руку и потащил туда, где грумы держали Бабса.

Брен разглядел Нохаду и кинулся к ней, проскакивая между громадными, беспокойно дергающимися телами; мешали занятые руки, он думал, как загрузить в чересседельную сумку сверток с одеждой и компьютером, но грумы забрали у него из рук вещи.

— Осторожно! — крикнул он и сморщился, когда грум чуть не выронил компьютер — не ожидал, что сверток окажется таким тяжелым. Компьютер попал в одну сумку, одежда и личные вещи — в другую, на другом боку высокого и наклонно поднимающегося крупа Нохады, Нохада вертелась и дергала повод. У всех метчейти этим утром на челюстях сверкала медь — не тупые колпачки на роющих клыках, а острые наконечники, которые раньше Брен видел только в матчими — медные чехлы для защиты клыков.

На войне.

Это уже какой-то сюрреализм. Эта боевая медь, да еще с привычкой Нохады бодаться головой… теперь ему совсем уж не хотелось бы спорить с Нохадой или даже просто стоять на земле вблизи этого оружия. Он принял поводья, поданные грумом, не смог удержать в больной руке, переложил в другую и ударил Нохаду кулаком, пытаясь заставить животное опустить плечо. Остальные были уже в седлах. Нохада возражала, снова задергалась и не подчинилась второму приказу, завертелась, потащила Брена за собой — глаза у нее были просто бешеные от возбуждения, от спешки и суматохи вокруг. Вот так, значит, пойдут дела, думал он, не уверенный, что сумеет подчинить себе метчейту в опасной ситуации, — сейчас он как никогда боялся ее силы и этой челюсти.

— Нади! — сказал грум, приходя ему на помощь — силы атеви вполне хватило, чтобы поймать и удержать поводья.

Брен схватился за посадочный ремень, положился на бесцеремонный толчок грумов, успел сунуть ногу в стремя и грохнулся на седельную подушку — боль достала до костей, он чуть не вывихнул ноющее плечо, сердце подпрыгнуло и провалилось. Быстро зажал в кулак поводья, чтобы не потерять управление Нохадой в общей сумятице — и тут кто-то раскрыл наружные ворота.

Холодный утренний ветер рванулся через двор, стегнул по лицу — и сразу же все метчейти пришли в движение. Брен растерянно искал Бабса и Илисиди. Дал Нохаде описать еще один круг, и Нохада зацепилась глазами за Бабса раньше, чем Брен заметил Илисиди.

Теперь он уже просто не мог сдержать Нохаду, раз Бабс направлялся к воротам. Нохада растолкала плечами других метчейти, пристроилась Бабсу в кильватер и размашистым шагом устремилась вперед, прямо против ударившего в лицо встречного шквала, холодного и твердого, как ледяная стена.

Мимо Брена размазанным пятном теней и камня пронеслась арка ворот. Обширная серая плоскость озера промелькнула головокружительной пустотой сначала впереди, потом справа, когда Нохада заложила резкий вираж по самой кромке обрыва и понеслась вверх по склону.

За Бабсом Нохада поскачет хоть в ад.

XII

В гору, вверх и вверх по заросшему кустами склону, через промоину, тем самым маршрутом, на котором Брен рассек губу, когда в первый раз скакал за Илисиди.

И с десяток охранников Илисиди прямо позади — он быстро оглянулся на склон за спиной… и еще с полдюжины метчейти, оседланных, но без наездников.

Они забрали всех животных из конюшни, не оставив ни одного тем, кому захочется броситься в погоню, — он знал этот прием из матчими. И сам он вдруг оказался в матчими, среди животных в боевой сбруе, вооруженных всадников и всего прочего. Не хватает только знамен и копий… а вот землянину здесь не место, думал он. Я не знаю, как управлять Нохадой, если придется прорываться через толпу, не знаю даже, удержусь ли в седле, если встретится какое-то серьезное препятствие.

И что, скакать верхом через весь континент до Шечидана? Вряд ли. Черта с два.

Чжейго сказала, доверяй Илисиди. Джинана сказал, доверяй Сенеди.

А сейчас мы направляемся на северо-запад, отрезанные, судя по грому взрывов, от аэропорта — отрезанные от связи, от моего персонала, от всего и всех, от всякой помощи, если Табини не послал войска в провинцию Майдинги захватить аэропорт, который удерживают мятежники.

А это значит, что мятежники могут напасть с воздуха — а мы развиваем лишь ту скорость, какую выдержит живая плоть метчейти. Мятежники могут нас выследить и гнать до изнеможения, как им захочется, хоть по земле, хоть с воздуха.

Одна надежда — что у них нет самолетов, оборудованных для прицельной стрельбы. Наверняка, черт побери, они что-то придумали — и никакого не жди тут проклятого биитчи-ги: Мосфейра так сконструировала атевийские самолеты, чтобы предельно затруднить переделку, — да они и сами предпочитали машины более скоростные и с постоянной стреловидностью крыла — но это отнюдь не помешает какому-нибудь толковому атеви приложить к этому делу собственные мозги. На войне нет места тонкости, так было сказано в одном матчими, — а именно войну пытаются развязать здесь два мятежных айчжиин.

Столкнуть Табини с обрыва, развалить Западную Ассоциацию и снова воссоздать ее вокруг какого-то другого лидера — например, Илисиди?

А она, дважды забаллотированная хасдравадом, обманула ожидания мятежников?

Можно ли поверить в такое? Боюсь…

От стен Мальгури докатился грохот взрыва.

Брен рискнул еще раз оглянуться и увидел плюмаж дыма, он поднимался кверху столбом, пока ветер не унес его через западную стену. Выходит, взорвалось внутри, подумал он с нарастающим паническим чувством, повернул голову обратно и увидел самый гребень горы — неровный контур вырисовывался впереди, обещая защиту от ружейного огня, который мог обрушиться на них с земель Мальгури.

И, может быть, наше исчезновение за гребнем остановит атаку на Мальгури, если персонал сумеет убедить толпу и вооруженных профессионалов, что нас там нет, — помоги Господи Джинане и Майги, которые никогда не собирались стать воинами, которые остались с чужаками вроде того человека с автоматом на лестнице, с людьми, которых Илисиди и Сенеди вынуждены были впустить в замок… людьми, для которых древние стены Мальгури, возможно, не такая уж историческая ценность.

Холод обжигал глаза, все расплывалось. Стреляющая боль в плечах приобрела ровный ритм — в такт шагам Нохады, вперевалку поднимающейся на гору. Вон тот скалистый бугор может прикрыть нас от снайперов, если они устроились у обращенной к горе стены Мальгури — но Банитчи и Чжейго об этом позаботятся, обязательно. Впереди возник куст и скала, а за ними — синее небо. Мгновенный безумный ужас, когда сначала Илисиди и Сенеди перемахнули через край, а потом и Нохада опустила нос к земле и прыгнула на другую сторону… Головокружительный, пьянящий топот ног вниз по склону, покрытому неровными камнями и кустами, которые подсознание нарисовало снежно-белыми, но здравый смысл тут же дернулся и вернул коричневые и землистые цвета. Боль скакала вместе с ударами о землю ног Нохады — надорванные суставы, ноющие мышцы — руки и ноги теряли чувствительность от холода.

И ни одного местечка, куда не страшно свалиться. Брен кое-как преодолел момент паники, потом почувствовал гору, спаси, Господи, мою шею ничего, Нохада мчится, но у нее та же логика и те же потребности, что у меня, — и он вцепился в кольцо здоровой рукой и намотал поводья на пальцы более слабой руки, и, с выбросом адреналина, по-иному начал воспринимать бьющий в лицо ветер, возникло гипер-восприятие склона, пришло точное знание, в каком месте, пусть на кратчайший миг, коснутся земли ноги Нохады, перед тем как сделать следующий скачок.

Он мысленно прокладывал путь с горы, пьянея от понимания, это было настоящее безумие, глаза видели маршрут, сердце колотилось все чаще. Уши уловили толчок от взрыва, но взорвалось далеко, а он мчался сломя голову, чтобы догнать всадников впереди — потеряв рассудок. Забыв об ответственности. Упиваясь. Он уже почти догнал Илисиди, но тут Бабс хлестнул хвостом, резко повернул — и Нохада чуть не убилась вместе с Бреном, стараясь поспеть за вожаком.

– 'Сиди! — донесся из-за спины вопль Сенеди.

Брена вдруг затопила на миг холодная паника проснувшегося рассудка, когда он понял, что обогнал Сенеди и Илисиди знает, что это он у нее на хвосте.

Поблизости взорвался камень, просто взлетел на воздух со своего места на склоне. Бабс скользнул в просвет возле узкого водопада и понесся вверх между глыбами размером с дом, все выше и выше в горы.

Снайпер, сказал рассудок. Мы все еще в пределах прицельной дальности.

Но Брен следовал за Илисиди, теперь уже медленнее, между глыбами они были лучше укрыты, у него восстановилось дыхание и появилось время сообразить, какую он только что сделал глупость, вырвавшись вперед, на место сразу за Илисиди, и теперь Сенеди у него за спиной, а Нохада вполне разумно не захочет сбавить шаг и потерять инерцию на подъеме.

Дурак, дурак, думал он. Совсем потерял здравый смысл на этой горе. Зная, какую несешь ответственность, рисковал головой потому, что ее несешь, и еще из-за всякого такого, чего не можешь делать и не должен… а мне все равно, мне наплевать, и ничего для меня не значили никакие дела в течение этих самозабвенных минут бешеной скачки, когда не было ничего, кроме летящего мгновения, когда я рисковал жизнью — и дьявол забери их всех, к черту Табини, к черту атеви, к черту мать, Тоби и Барб, и всю человеческую породу!

А ведь ты мог погибнуть. Запросто мог погибнуть на этом безумном спуске… Брен внезапно открыл в себе столько горькой, тайной злобы столько ярости, что его просто трясло от нее, пока Нохада уже более спокойным, разумным шагом несла его все выше и выше среди прикрывающих от огня скал. А то, что погнало тебя вниз по горе тогда, не было лихорадочным чувством свободы, как ты себе говорил, это было то, что ты только что пережил: злобное, иррациональное желание умереть и нацелить свою гибель на всех и все, чему ты служил, — вот ты с чем заигрывал.

Несправедливо. Единственный момент в жизни, когда наслаждался чем-то с полным самозабвением. И это оказалось распроклятое желание умереть.

Он терпеть не мог все перегрузки, что давили на него дома, на Мосфейре, все напряжения, порождаемые работой, а больше всего эмоциональные, человеческие. В эту минуту он терпеть не мог атеви, по крайней мере в абстрактном смысле, просто ненавидел их бесстрастное принуждение, их ложь — и бесконечный шизофренический анализ, который ему приходилось выполнять среди них, анализ каждого вывода, каждой эмоции, каждого чувства, которое у него возникало, — и все лишь затем, чтобы решить, возникают эти выводы, эмоции и чувства от человеческого устройства мозгов или же в результате трезвой логической обработки ситуации.

А больше всего он терпеть не мог причинять вред людям, которые ничем ему не повредили. Он больше не доверял своим чувствам. Он был опустошен, высосан до дна, вымотан, ему было больно и он больше не мог разумно справляться с действительностью.

Это была вторая личная истина, с которой он столкнулся — после того мрачного мгновения с пистолетом у лба. И эта истина сказала ему, что пайдхи не справляется с напряжениями, которые вызывает его работа. Что пайдхи перепуган до чертиков и не доверяет людям вокруг себя, и не верит больше, что сделал все правильно — что бы он ни делал.

Ты ведь не знаешь, ты ни черта толком не знаешь, когда имеешь дело с атеви, ты не понимаешь, что у них там происходит на уровне потрохов в данную конкретную минуту, и не потому, что не можешь перевести, а потому, что не можешь почувствовать, не можешь настроиться в резонанс, не можешь даже отдаленно представить, как это все воспринимается изнутри.

Они на грани войны, атеви стреляют друг в друга из-за того, что не знают, как поступить с землянами, а пайдхи разваливается на куски — слишком многое они у меня отобрали прошлой ночью. Может, они совсем не собирались, может, просто не понимали, что делают, а ты можешь сам себя уговорить, ты же знаешь все психологические ярлыки: что слишком много было нерешенного, что даже имелись основательные психологические причины, стоящие за внезапными приступами озноба, страха и нездорового самокопания, и единственный их источник — события прошлой ночи.

И еще — нет, они не играли в игры прошлой ночью. И угрозы отнюдь не были фальшивыми; Сенеди чертовски умело делал свое дело, и для Сенеди твое умственное состояние не было таким уж весомым фактором по сравнению с ответами, которые Сенеди должен был получить.

Но это ничего не меняет: игра это была или правда, а что-то они растрясли у меня внутри — рикошеты все еще лупят по душе, которая и без того не была такой уж крепкой и стойкой с самого начала.

Но ты не можешь позволить себе развалиться. Только не сейчас. Забудь все это самокопание и рассчитай тот минимум, который ты должен сказать атеви и людям, минимум, которого хватит, чтобы заставить замолчать винтовки и дискредитировать безумцев, желающих этой войны.

Вот что тебе надо сделать.

Хорошо хоть выстрелов больше не слышно. Беглецы уже выехали за пределы слышимости взрывов — что там произошло в Мальгури? — и теперь перешли на более медленную, более разумную скорость, да и дорога стала полегче, тут можно уже выбирать аллюр и темп — более ровные участки, перемежаемые время от времени то тряскими подъемами, то не менее тряскими спусками по диагонали; направление они теперь держали почти все время на юг, лишь изредка отклоняясь к западу, словно чтобы уйти чуть выше — местность имела общий уклон в сторону аэропорта Майдинги, где развертывались самые неприятные события.

И, может быть, чтобы встретиться с подмогой от Табини, если Табини имеет хоть какое-то представление о том, что здесь происходит… и если верить Банитчи, что Табини действительно знает, в деталях… если Банитчи смог добраться до телефона или если его рация может достать до кого-то, кто сумеет передать весточку через полконтинента.

— Мы направляемся на юг, — сказал он Сенеди, когда тот оказался достаточно близко. — Нади, мы едем в Майдинги?

— У нас есть точка встречи на западной дороге, — сказал Сенеди. Сразу за местом, которое называется Шпили. Там мы подберем ваш персонал, при условии, что они смогли туда добраться.

Это было большое облегчение. И ликвидировало одно из подозрений Брена.

— А оттуда?

— На запад, потом на север, к человеку, который, как мы думаем, нам не опасен. Внимание, нанд' пайдхи!

Дорога сузилась. Тали, метчейта Сенеди, вырвалась вперед, заставив Нохаду вскинуть голову и попятиться. Нохада цапнула зубами удаляющийся круп Тали, но не могла обогнать ее в узком проходе между двумя глыбами размером с комнату каждая.

«Подберем ваш персонал», сказал Сенеди. Брену и вправду очень полегчало при этой вести. Все остальное — обогнуть аэропорт, добраться до человека, у которого, может быть, есть механический транспорт — все это звучало куда более здраво, чем мог придумать Сенеди; Брен побаивался, что будет намного хуже. Это уже не пустота, не показанная ни на каких картах, маршрут сворачивает к пунктам, о которых Брен слышал, к провинции по ту сторону горы, в конечном счете на запад — Брен в свое время неплохо вызубрил географию. И — вот это намного надежнее, чем границы между атеви, где отдельные городки и дома тянутся, как туман, от одного ман'тчи к другому, даже на одной улице, — Сенеди знал некое имя, то есть конкретный ман'тчи, и сказал, что это не опасный человек.

Сенеди, при его профессии, вряд ли строит свои суждения на основе догадок. Илисиди может обманывать своих ассоциатов — но айчжиин не имеют ман'тчи перед кем-то более высоким, это в самой природе того, что они есть; ее ассоциаты знают это и знают: надо поступать так, чтобы она была довольна.

Чего они, очевидно, не выполнили. Табини сделал свою игру, широкомасштабную и даже отчаянную, отправив пайдхи в Мальгури и позволив Илисиди удовлетворить свое любопытство, задать свои вопросы — идя на риск, что Илисиди может и в самом деле передать пайдхи оппозиции. Табини был явно уверен в чем-то — может быть (мысля как атеви, а не как человек), знал, что игры с мятежниками не смогут удовлетворить Илисиди, или имел в виду перехитрить ее: никогда и не думал, что Илисиди не учует сама, что носится в воздухе. Эта женщина слишком умна и проницательна, чтобы дать себя увлечь фанатикам-нумерологам и торговцам страхом… И если в лице пайдхи Табини послал ей своего рода пробный шар, то Илисиди могла счесть этот деликатный намек Табини (знак, что он предвидел ее сползание к мятежникам) достаточно тревожным предостережением; и признать его не высказанное словами мирное предложение более привлекательным в ее возрасте, чем рискованная сделка с амбициозной шайкой провинциальных властителей, возомнивших, что могут потягаться силами с мощью землян, с которыми умеет ладить Табини.

Более привлекательным, чем сделка с заговорщиками, которые вполне могут, как заведено у атевийских владык, в конце концов наброситься друг на друга.

Брен понимал, что не те у него теперь отношения с Илисиди и Сенеди, чтобы задавать такие острые вопросы. Ситуация очень щекотливая. Он старался сейчас выдерживать иерархию важности в этой компании: Бабс все время впереди, Тали, метчейта Сенеди, большей частью вторая, а Нохада вступает с ней в политическую борьбу за место номер два каждый раз, как они пускаются бегом, — политическую борьбу, которая не имеет никакого отношения к мотивам их наездников, но может оказаться опасной, если в дело вмешается личная политика наездников, — Брен усвоил этот факт из матчими и понял, что не должен позволять Нохаде соваться в двойственную ассоциацию впереди, когда на клыках у нее боевая медь. Сенеди тебя не поблагодарит, Тали этого не потерпит, а у тебя собственных неприятностей хватает, вполне достаточно поврежденной руки, еле держишься на Нохаде.

Он постепенно приходил в себя после приступа безумия, в той хотя бы мере, что начал представлять, куда они направляются.

Но он не решался высовываться. Помощь Илисиди он получил, но это ненадежная, чисто конъюнктурная поддержка и его самого, и Табини, страшновато ей доверяться… и уж никак не верил Брен, что эта женщина, которую Табини зовет 'Сиди-чжи, не стремится к каким-то личным выгодам, например, к установлению собственной власти в Западной Ассоциации, если не в какой-то иной области.

Вновь и вновь голова шла кругом — никому из них доверять нельзя.

В их языке четырнадцать слов означают предательство, причем одно из них имеет параллельный смысл «выбирать очевидный курс».

XIII

Если Илисиди и следовала по какой-то постоянной тропе, то Брен все равно этой тропы не видел, даже когда Нохада скакала прямо по следам Бабса. Он заметил Илисиди высоко вверху между громадными глыбами: Бабс проносился на фоне просветов между скалами, словно какой-то летучий призрак Мальгури.

Брен не заметил гребня холма — только на мгновение потерял из виду Илисиди и Сенеди и, следуя за ними во главе колонны из двадцати с лишним всадников, вырвался на продутый ветром и заваленный каменными глыбами склон над неглубоким ручейком и парой зарастающих кустами колей.

Вот это — дорога? — спросил он себя.

Вот эта тропа и есть та самая западная дорога, о которой говорил Сенеди, где мы должны встретиться с остальной частью отряда?

На гребне холма следом за ним появились другие всадники, и Сенеди послал одного вниз — как услышал Брен, посмотреть, нет ли свежих следов.

Он использовал особое слово, которое означало не столько следы вообще, сколько следы машины.

Может быть, мощный грузовик с хорошей подвеской и усиленными шинами и выдержал бы эту дорогу.

Но если в распоряжении мятежников только обычные машины и если они, упаси Господи, не поднимут в воздух какой-нибудь самолет с аэродрома Майдинги, то Илисиди действительно может провести нас верхами обратно через хребет и обогнать любую пешую погоню.

Выходит, выбранное для побега из Мальгури транспортное средство — не такое уж безумие. Здесь ведь не та окультуренная и современная сельская местность, что на Мосфейре. Вокруг на несколько дней пути — ни телефонной линии, ни линии электропередачи, ни мощеной дороги, ни рельсов…

Все сидели в седлах наверху, на склоне, и ждали, пока наконец человек, которого послал Сенеди, не закончил осмотр и поехал обратно вверх по склону, сделав рукой отрицательный жест.

Брен перевел дух, и у него замерло сердце от предположений и подозрений, не замедливших полезть в голову. Он уже готов был кинуться доказывать, что там, в Мальгури, бой, а потому нельзя требовать от Банитчи слишком строго соблюдения графика, что надо подождать, не спешить уезжать отсюда…

Но, не успел он рта раскрыть, как Сенеди сказал, что надо спешиться и ждать.

Это улучшило мнение Брена о Сенеди. В свете этих слов ему стало в сто раз приятнее в компании этих существ с их шкалой ценностей — какие бы мотивы ими ни руководили. Он начал слезать на землю, как велел Сенеди, попытавшись ударами пятки заставить Нохаду опустить плечо, но, похоже, Нохада это предложение приняла без благосклонности. Слегка вскинув голову, Нохада рванула поводья вперед, от чего растянутую руку Брена пронзила режущая боль, и начала подло вертеться на склоне, пока не повернулась головой к подъему, и Брен уже просто не мог слезть, перебравшись через задранное плечо этой проклятой твари, — да еще когда ноги так болят.

Он пнул Нохаду. Между ними произошла еще одна позорная и бесплодная схватка, вылившаяся в очередной поворот на триста шестьдесят градусов.

Но тут один из охранников сжалился над ним, спрыгнул на землю и придержал зловредную тварь за повод.

— Прошу, нанд' пайдхи.

Брен узнал его по голосу — это был тот самый человек, который выбивал из него дурь в туалете, — а сейчас он развернул Нохаду, поставил нужным боком (тем, с которого слезают) к верхней части склона и приготовился поддержать Брена, когда тот соскользнет с седла.

А Брен вовсе не был готов так сразу простить человека, который, черт его побери, приложил руку к этому дурацкому фарсу прошлой ночью.

И все же ты сейчас не среди врагов, именно это пытался со всей определенностью показать Сенеди; и этот человек, в сущности, вовсе не собирался без нужды лупить тебя, просто хотел отбить охоту к дальнейшему сопротивлению.

Короче, Брен постарался забыть об этой стычке и о своей обиде, сказал негромко: «Благодарю вас, нади», соскользнул вниз — и упал.

Он-то думал, что сможет хотя бы устоять на ногах. Но колени подогнулись — и он покатился бы по склону прямо под Нохаду, если бы человек Сенеди не придержал его и не поднял — и примерно в тот момент, когда ноги выпрямились, к нижней части тела вернулась чувствительность.

Брен нашел в себе силы забрать повод, промямлил слова благодарности своему спасителю и кое-как отковылял в сторонку, в такое место, где можно было побыть одному и посидеть. Очень странная боль, думал он, — не такая уж сильная и довольно недолгая, пока кровь пробирается, куда ей положено, а плоть расправляется и возвращается в те места, где как будто должна бы лежать более толстым слоем над некоторыми, ранее неизвестными в человеческой анатомии костями.

По зрелом размышлении он решил, что пока что не хочет садиться. Глаза слезились на холодном ветру, он вытер их той рукой, которую не полностью вывихнул, слезая на землю. На мгновение заблудился во времени — вдруг снова оказался в подвале, вспыхнул тот же гнев, закружилась голова, он потерял чувство времени, только стоял и тупо смотрел вниз, под гору… Пришел в себя, но решил все-таки не садиться, только время от времени переносил тяжесть тела с одной ноги на другую для отдыха, и придерживал повод, а Нохада тем временем опустила голову и принялась подрывать клыками в металлических наконечниках какой-то деревянистый кустик, пока не вырвала его из земли с корнями. Подхватила мускулистой верхней губой и радостно уничтожила.

На холоде боль не так ощущалась. Ему хотелось просто бездумно стоять на месте и тупо глядеть, как Нохада приканчивает кустик за кустиком, но мысли лезли в голову сами собой — о дороге внизу, о том, что группе Банитчи и Чжейго, возможно, не удалось выбраться из Мальгури…

И о том, что, возможно, политическая позиция Илисиди — не столь простой, а может даже, вообще еще не решенный вопрос. Эта женщина — самая темная карта в колоде, опасная для всех и каждого сейчас, когда Ассоциация, похоже, вот-вот развалится. Только то, что они стояли здесь и ждали Банитчи, ждали с небывалым для атеви терпением, заставляло Брена верить, что он все-таки в надежных руках. Ведь Сенеди, как настоящий атева, вполне может в любой момент вернуться к замыслам прошлой ночи и без всяких церемоний слущить с пайдхи, если потребуется, очередной слой правды, потому что, как у настоящего атеви, основой этики Сенеди является благополучие Илисиди — представление о котором может измениться вместе с любой переменой ветра.

Сколько людей на Мосфейре, нанд' пайдхи?

Ему всерьез захотелось иметь сейчас пистолет, тот, что был в спальне, — но в сумке, которую принес Джинана, его не было, Брен это понял по весу, и он представить не мог, где этот пистолет в конце концов оказался.

Хорошо бы, чтобы опять у Сенеди, пока не всплыл на каком-нибудь судебном процессе, которого Табини не сумеет предотвратить…

Сверху по склону ссыпались камешки — метчейта без всадника что-то выкапывала из земли там, выше. Нохада едва повела ухом — она трудолюбиво жевала.

Но вдруг у всех метчейти уши встали торчком, головы поднялись, все они повернули глаза к подножию холма, где выпуклость склона скрывала дальний конец дороги.

Люди нырнули в укрытия за камнями. Двумя длинными шагами откуда-то возник Сенеди, дернул Брена, потащил подальше от Нохады, дернул еще раз и заставил опуститься рядом с собой за большим камнем.

Вот тогда и Брен услышал в наступившей тишине звук мотора. При первом признаке опасности метчейти без всадников собрались возле Бабса, а Илисиди держала Бабса — и с ним держала весь табунок вместе, на склоне вверху.

Мотор шумел все громче, все ближе.

Сенеди показал рукой кому-то из своих, чтобы лежал и не высовывался.

Что-то затарахтело, хлопнуло, над горами разнеслось эхо.

Что это? — удивленно гадал Брен какую-то секунду.

Потом услышал гулкий удар взрыва. Мышцы резко дернулись, сердце тяжело забилось в испуге, а Сенеди уже покинул свое место и быстро побежал от укрытия к укрытию, показывая всем своим обратно на гору, к метчейти.

Они уходили — оттягивались назад. Тарахтение было выстрелами; Брен сообразил, когда звук повторился. Обмен выстрелами, перестрелка. Сенеди дал ему сигнал первому. Брен ощутил дрожь в ногах, но отнес ее на счет обыкновенного испуга. Сигнал Сенеди он понял уже потом, но все еще продолжал надеяться, что из-за холма вот-вот появятся Банитчи и Чжейго.

Не могут же они уйти сейчас, когда наши так близко — если кто-то стреляет, то стреляет по врагам, а это значит, что Банитчи и Чжейго действительно там, сразу за холмом, совсем рядом…

Вдоль дороги внизу покатилась пелена черного дыма, подгоняемая крепким ветром. И в ней кто-то бежал от кромки холма, одинокая фигура в черной униформе…

Не атака: бежал один-единственный атева, огибая скалы, а потом вверх по склону в их сторону, отчаянно, спотыкаясь — кто-то полегче, чем средний атевийский мужчина.

Чжейго, понял он во мгновение ока; вскочил и побежал, спуская маленькие оползни гравия, оскальзываясь, сползая, сдирая кожу на руках. Он встретил ее на полпути вниз — пыльная, запыхавшаяся, она застыла, схватившись за камень.

— Засада, — сипло выдавила она, — у Шпилей. Бегите вверх, велите Сенеди бежать, уходить! Немедленно!

— Где Банитчи?

— Идите, черт побери! Бак взорвался, горит, он не может идти, он будет держать их, пока вы не тронетесь…

— Дьявол! Что, держать их? Он идет или нет?

— Он не может, черт возьми. Брен-чжи…

Он слышать не желал эту атевийскую логику. Он кинулся бежать, вниз к задушенной кустами дороге, вниз, в дым. Он слышал, как бежит за ним Чжейго, ругается, кричит, что он дурак, вернитесь, не рискуйте собой!

Потом он услышал, как следом скачут всадники. Он съехал по гальке на последнем участке склона и побежал; схватился за камень, чтобы резко повернуть на дорогу, в дым, он боялся, чтобы его не стоптали метчейти, а больше всего боялся, что его поймает Сенеди, заставит отступить и бросит Банитчи по каким-то своим проклятым атевийским соображениям.

Он ощутил жар в дыму, увидел горячую красную сердцевину в черном катящемся облаке, которое превратилось в горящий скелет грузовика с оторванными дверцами кабины. Треск ружейного огня отдавался от соседних холмов, но среди него он расслышал резкий выстрел совсем рядом, где-то возле грузовика.

— Банитчи! — заорал он, вытирая слезы и сажу, пытаясь что-нибудь разглядеть в едком дыму. Он увидел темное пятно на сером фоне камней, в стороне от дороги, черную фигуру, целящуюся из пистолета куда-то вверх, в холмы. Рядом с Бреном взметнулись комочки земли, камешки и гравий — пуля ударила в землю — и он помчался к черной фигуре, укрытый только дымом. От скалы впереди полетели осколки. Один ужалил в ногу, но он уже нырнул за камни, туда, где прятался Банитчи.

— Дурак чертов! — заорал на него Банитчи, но Брену было плевать. Он ухватил Банитчи за рукав и за руку, пытаясь поднять его, поставить на ноги. Банитчи явно было больно, он схватился за камень и попытался взмахом руки прогнать Брена, а от валунов вокруг летели выбитые пулями осколки.

Но они больше не были одни — рядом появилась Чжейго, подхватила Банитчи с другой стороны и, ошарашенный помощью, Банитчи сдался и подчинился, они втроем двинулись через колеи, а слева, на уровне земли, затрещали громкие выстрелы. Пули откалывали куски камня и гулко ударялись в горящие останки грузовика, жар от огня сбивал дыхание и опалял кожу, но они уже перебрались через дорогу, скрываясь в дыму.

Еще несколько выстрелов ударили в грузовик.

— Это Сенеди! — выдохнула Чжейго. — Он на дороге!

— По ручью! — крикнул Банитчи; тяжело хромая, он потащил их обоих вниз, и там, сразу за грузовиком, они сползли на берег ручья между валунами и оказались по колено в воде, все еще окутанные дымом.

Глаза слезились. Легкие горели. Брен давился кашлем и виснул на Банитчи, пытаясь подладиться к неровной земле и неверному шагу Банитчи; Чжейго было легче — рост помогал ей надежнее держать Банитчи с другой стороны.

Но из-под огня они уже вышли. Кашляя и спотыкаясь, выбрались из зоны, куда били пули. Банитчи соскользнул коленями на каменистый берег, закашлялся и, скорчившись, попытался засунуть пистолет в кобуру.

— Нади, куда вас ранило? — спросил Брен.

— Не ранило, — выплюнул из себя Банитчи между приступами кашля. — Они были готовы к нашему появлению. У Шпилей. Взрывчатка… Черт, это отряд Сенеди?

— Да, — коротко ответила Чжейго и попыталась снова поднять Банитчи. Банитчи с натугой оперся на одно колено. Был он ранен или контужен, но нога со стороны Чжейго не выдерживала его веса, и Брен толкнул изо всех сил, чтобы помочь Банитчи взобраться на берег, в ту сторону, где за нанесенной ветром дымной пеленой занимал позицию Сенеди.

Вокруг них посыпались пули. Брен бросился на землю вместе с Банитчи и Чжейго, расплющился среди горбатых камней на краю дороги, ежесекундно ожидая, что пуля найдет его спину — выстрел за выстрелом взметал землю вокруг, рикошеты разлетались беспорядочно во все стороны, откалывали куски от камней, вспарывали бурьян.

Потом все вдруг стихло. Брен начал подниматься, таща с собой Банитчи, но тут из пелены дыма вырвался бегом какой-то человек, а сразу за ним — две метчейти без всадников; одна подцепила человека головой и швырнула в воздух. Он гулко ударился о землю, и метчейти набросились на него раздирали клыками в бронзовых наконечниках, топтали ногами.

— Беги! — крикнула Чжейго, Банитчи рванулся вверх и вперед, и Брен постарался подхватить его с правой стороны. Но левая нога Банитчи, обращенная к Чжейго, снова подломилась, и им стоило немалых усилий удержать его. Теперь метчейти без всадников, черные тени в дымной пелене, надвигались на них. Банитчи кричал что-то о пистолете.

И вдруг из дыма вынеслась еще одна метчейта — Нохада — и набросилась на своих товарок: драла клыками, вертелась, бодалась, кусала отступающие крупы — все это случилось так быстро… Брен схватил Банитчи за пояс и попытался приподнять и оттащить от дороги — но откуда-то возникла очередная метчейта, с разгону влепилась в Нохаду сбоку, вспорола плечо скользящим ударом клыка; следом на обеих обрушился Бабс, тоже с пустым седлом, вклинился между ними, расшвырял, столкнул Нохаду с дороги вниз, Тали обратно в облако дыма, остальные рассыпались во все стороны, а Брен с Чжейго старались увести Банитчи к камням, подальше от бешеных метчейти, и когда они добрались до глыб у подножия холма, откуда-то из дыма снова посыпались пули — но это был заградительный огонь, это их прикрывали свои. Брен услышал, как кто-то выкрикивает команды — оттянуться назад, не преследовать, собрать метчейти.

Другой голос закричал:

— Они тут же ударят нам в спину, нади!

— Они уже радировали! — крикнул Банитчи во всю глотку, цепляясь обеими руками за громадный валун. — Черт побери, убирайтесь отсюда побыстрее!

— Мы оторвались чисто! — возразил кто-то, а тем временем рядом с Бреном возник Гири и схватил его за руку:

— Нанд' пайдхи, что это вы затеяли?!

— Он мозги растерял, — резко бросила Чжейго.

Гири протиснулся мимо Брена, занял его место и подхватил Банитчи. Из облака дыма появлялись один за другим другие члены их отряда, продолжали стрелять в сторону дороги, но им, похоже, никто не отвечал.

— Они хотят обойти нас сзади, а может у них там есть машина, — едва переводя дыхание, говорила кому-то Чжейго. — Надо убираться отсюда — они сообщат, где мы. Мы опомниться не успеем, как налетят самолеты. Это не любители.

Люди бегали, разбирая метчейти. Брен заметил Нохаду в общей сумятице, побежал к ней и поймал волочащийся по земле повод — у Нохады была рваная рана под плечом и вторая, колотая, на шее, из нее капала кровь; она не подчинялась командам опустить плечо, вертелась вокруг повода и вскидывала голову. Он попробовал еще раз, вцепившись в посадочный ремень больной рукой, — хотел обойтись без помощи.

Но кто-то схватил его за правую руку, развернул, толкнув к плечу Нохады и ударил по голове сбоку — а он даже не видел, кто. Он отлетел, свалился на каменистую землю и, уже лежа, услышал голос Чжейго — она спорила с кем-то.

— Ну так растолкуй, что это он надумал! — гремел голос Сенеди. Объясни, куда это он помчался? Когда начинается стрельба, человек бежит в нужную сторону — или в Шечидане не так учат?

У Брена все расплывалось перед глазами, в ухе звенело, он пытаясь перевернуться на здоровую руку, но ладонь уперлась в острый камень.

— Он не понимает, — говорила Чжейго. — Я никогда не знаю, что он сделает через минуту, нади! Он не атева! Вы что, не понимаете, в этом все дело!

— Нади, — холодно проговорил Сенеди, — сообщите ему, что я с ним сделаю через минуту. В следующий раз я прострелю ему колено и не стану затевать дискуссии. И отнеситесь к моим словам со всей серьезностью.

Башней надвинулась тень, заслонила солнце. Бабс, а в седле — Илисиди, молча наблюдающая, как Брен с трудом поднимается на ноги.

— Айчжи-ма, — прозвучал негромкий голос Чжейго, потом Брен ощутил ее жесткую хватку у себя на локте — Чжейго тащила его в сторону. У него горела щека, одно ухо почти не слышало, он стоял и смотрел, как Илисиди проезжает мимо, а Сенеди уходит за ней следом.

— Дурак чертов! — сказала Чжейго и дернула его за руку.

— Они бы его бросили!

— А вы слышали, что он сказал? — Снова рывок за руку. — Он вас искалечит. Это не пустая угроза!

Двое из людей Сенеди поймали Нохаду и привели — а она дергала головой и вырывалась. Брен стиснул поводья, которые подал ему один из них, и сделал неуверенную попытку повернуть стремя как следует, чтобы взобраться в седло — охранник заставил Нохаду опустить плечо, и Брен зацепил стремя носком, но когда Нохада поднялась, нога соскользнула и ничего не вышло. Он висел на посадочном ремне, не доставая ногами до земли, пока кто-то не подтолкнул его снизу достаточно высоко, чтобы он смог забраться в седло.

Он видел, как садится Чжейго на одну из запасных метчейти, как поднимаются в седла последние двое, как Илисиди трогается с места. Нохада двинулась вместе со всей группой. От резкого толчка у него потемнело в глазах, все стало серым — собственно, все начало сереть еще раньше, с того момента, как Чжейго толкнула его, по причинам, наверное, важным для нее. У него дрожали руки, ему изменяло чувство равновесия.

— Держитесь! — сказала Чжейго, подъехав поближе. — Не смейте падать, вы должны усидеть на метчейте, вы меня слышите, нади?

Брен не ответил. Ее слова его просто взбесили. Он мог понять, почему ударил его Сенеди: он прекрасно понимал, что наделал, кинувшись спасать Банитчи. Он нарушил субординацию, прервал цепь передачи команд Илисиди — и заставил отряд ввязаться в бой, которого Сенеди хотел бы избежать, потому что Сенеди думал только об Илисиди — а может быть (более мрачное подозрение), потому что Сенеди одновременно планировал бросить в беде Банитчи и Чжейго и оставить пайдхи в своих и только своих руках, для использования в политических интересах вдовы. Сенеди лично со всем удовольствием продал бы пайдхи тому, кто больше заплатит. А меня погнал с горы, теперь-то я понимаю, простой, из кишок идущий, страх, да еще такая же, из кишок идущая, чисто человеческая убежденность, что преступление, которое я совершаю, — мелкое и простительное по человеческим меркам.

Но для Сенеди оно не было таким. И для Чжейго тоже, и вот этого Брен не мог понять — или признать.

— Вы меня слышите, нади, вы понимаете?

— Где Алгини и Тано? — перебил он.

— На лодке, — резко бросила Чжейго и замолчала, ударившись с ним коленом о колено — их метчейти шли рядом. Потом продолжила: — Наверное, изображают из себя мишень для ваших врагов и обозначают направление, в котором вы могли бежать. Но нам чертовски повезет, если…

Чжейго вдруг замолкла на полуслове и посмотрела на небо. И произнесла слово, которого Брен никогда от нее не слышал.

Он тоже поднял глаза. В ушах у него до сих пор звенело. Он не мог услышать того, что слышала она.

— Самолет, — сказала Чжейго, — черт его побери!

Она оттянулась назад в колонну, увидев, что Илисиди пустила Бабса быстрой тряской рысью — в ручей, на ту сторону, к холму. Нохаде вдруг взбрело в голову догнать вожака, и она кинулась расталкивать остальных, хотя Брен изо всех сил тянул поводья.

Теперь и он слышал гул самолета. Деваться от него было некуда, они могли только найти на склонах самое неудобное для атаки с воздуха место кажется, такую ближайшую задачу и выбрали себе Илисиди и Сенеди. Самолет не просто пролетал мимо. Шум доносился с малой высоты, у Брена от страха все сильнее колотилось сердце. Правильно ли поступают Илисиди с Сенеди, думал он, не следовало ли отпустить метчейти и спрятаться среди скал? Противно и несправедливо быть застреленным без оружия в руках, вне укрытия, без всякой возможности спастись — это совсем не кабиу, вовсе не так атеви вели войну в прошлом — а сейчас предмет соперничества — я, человек, и атеви наводят друг на друга человеческую технику и пользуются человеческой тактикой…

Они продолжали нестись вдоль склона, вдова и Сенеди держались впереди, чего Нохада теперь не оспаривала, вся остальная колонна — сзади, вытянувшись по берегу ручья. Сенеди тревожился. Брен видел, как Сенеди оборачивается и поглядывает назад и вверх, в небо.

Звук мотора становился все яснее и яснее, незаконное использование, неразрешенное, нельзя стрелять с воздуха — земляне принимали все меры, чтобы отбить у атеви охоту применять самолеты в военных целях, специально вводили в конструкцию особенности, ухудшающие устойчивость крыла против срыва потока: помнили, как расположена Мосфейра — до нее легко добраться на небольшом самолете. Постоянно стимулировали повышение скорости полета, не передавали никакой информации по устройствам для бомбометания взрывателям, бомбардирским прицелам; и в работу пайдхи входило предотвращать случайные утечки сведений…

Эти мысли галопом неслись в голове у Брена, а самолет — небольшой, одномоторный — приближался вдоль пересекающей ручей дороги, шел на малой высоте и прямо на беглецов. Всадники вокруг вытаскивали пистолеты, у двух-трех оказались охотничьи ружья — а Брен до сих пор не знал, то ли атеви придумали, как установить на самолет пулеметы, то ли просто отчаянный пилот заметил их и решил напугать.

Обшивка самолета достаточно тонка, пули могут пробить ее и поразить летчика или какие-то важные части машины, вроде топливных баков. Брен не знал конструкцию настолько подробно. Ее передавали не в его вахту, наверное, это было еще при Уилсоне…

Сердце тяжело бухало от страха. Колонна остановилась и развернулась для отражения атаки. Брен держал Нохаду на коротком поводе, а вокруг гремели выстрелы, нацеленные в небо.

Самолет с ревом пронесся над ними, в воздухе загремели взрывы, метчейти шарахались и прыгали, только что не кидались в паническое бегство. После огненных вспышек в небе оставались пухлые облачка дыма. С горы катились камни, срывали лавинки мелкого гравия.

— Взрывчатку бросают, — сказал кто-то.

Бомбы. Гранаты. Самое главное, помни, атеви умеют считать. Много ошибок они не сделают.

— Они плохо рассчитали время задержки, — торопливо объяснял он Сенеди, который оказался рядом. — Срабатывает слишком рано, выше нас. Теперь они переналадят взрыватели. Нельзя дать им сделать второй заход.

— От нас это не зависит, — сказал Банитчи.

Атеви не потеют. Но Банитчи вспотел. Лицо у него было такого цвета, какого Брен никогда не видел у атеви, он аккуратно вставлял в пистолет очередную обойму — не так уж много их оставалось у него на поясе.

Самолет разворачивался для следующего захода, а тем временем вся группа вслед за Бабсом рванулась быстрой рысью вниз по дороге, к ручью. Теперь метчейти сбились тесно, как позволяла местность, неслись прямо по кустам.

Правильно, изменить свою высоту, изменить уравнение прицеливания, молча думал Брен, самое лучшее, что нам можно сделать, раз местность не дает никакого укрытия, — а атевийский пилот сейчас пытается вычислить, куда ударят его бомбы… Кто-то неподалеку от Брена кричал, что надо сосредоточить огонь на фюзеляже и кабине, а не на крыльях, топливные баки смещены к середине.

Сумасшествие, все это — сумасшествие! Брен снова услышал рев мотора, оглянулся — самолет стремительно надвигался на них, на этот раз сбоку, перевалив через гору напротив, оставив им совсем короткое время на стрельбу.

Взрывы ударили на горе наверху, обрушили на них град камней и земли Нохада подпрыгнула и задрала голову на врага, которого не могла достать.

— Поумнел, ублюдок, — сказал кто-то, а Илисиди, как всегда впереди, быстро повела колонну вокруг отрога холма, теперь в сторону от дороги; они скакали и слышали, как сзади самолет разворачивается снова.

Потом с юга донесся отдаленный раскат — звук грома. Надвигалась непогода.

«Пожалуйста, Господи, — думал Брен. — Спрячь нас за облаками, прикрой». Он нервничал из-за бомб. А теперь появилась возможность спастись — у него задрожали руки, под мышками проступил пот.

Еще один заход. Бомба разорвалась позади колонны и подожгла куст.

И сразу же пронесся с ревом второй самолет и сбросил бомбы на другую сторону холма.

— Их два! — закричал Гири. — Дьявол!

— Этот пока не рассчитал, — сказал Банитчи.

Первый самолет уже возвращался снова. Он застиг беглецов на открытом склоне, Банитчи, Чжейго, Сенеди и все остальные спокойно целились, ведя стволами. В последний миг Сенеди скомандовал:

— Бей за обтекатель!

Они открыли огонь, эхо вернулось от второго холма.

Рев мотора над головой — и все. Самолет пролетел, не сбросив бомб. Пронесся над самым гребнем холма, а через секунду земля дрогнула от громкого взрыва.

Но беглецам было не до радостных криков. Второй самолет быстро приближался, и колонна снова пришла в движение — они выбирали путь между камнями и мчались сломя голову. Снова ударил гром. Брен понадеялся, что это гром… Второй самолет настиг их — но сбросил бомбы слишком рано. Они взорвались у гребня холма.

Беглецы спустились по крутизне, потом нырнули в узкое ущелье — теперь у самолета при его скорости намного меньше времени на прицеливание, чем у них. Они слышали, как самолет приближается. Его мотор чихал, а гром — это должен быть гром! — раскатывался и рокотал в отдалении.

Эта машина неисправна, подумал Брен. Что-то с ней не так. Боже, есть надежда…

Он не думал, что самолет сбросит бомбы. Только следил, как он делает заход по узкой полоске неба над ними.

Но тут справа вверху ударил взрыв, и Нохада прыгнула. Брена резко ударило в плечо, а всадник рядом с ним упал — Брен не разглядел, почему, ему в лицо летел куст, он вскинул руку, чтобы закрыться, а потом Нохада вынесла его на холм и остановилась вблизи Бабса.

Взрывная волна наполовину оглушила его, но не полностью, он слышал, как визжит неподалеку метчейта от страха или боли. Он оглянулся, увидел внизу всадников на том месте, где он был в момент взрыва, и попробовал развернуться туда. Однако у Нохады было другое мнение на этот счет, она решительно вернула его на место, а тем временем вниз поскакали другие наездники.

Но Банитчи Брен видел; потом разглядел Чжейго среди тех, кто спешился, услышал одиночный выстрел. Визг резко оборвался, оставив в ушах тишину и звон; потом, после короткой ожесточенной борьбы и очередного неохотного разворота Нохады на косогоре, он увидел, что люди садятся в седла и колонна перестраивается.

Вдоль строя проскакал всадник и доложил Илисиди и Сенеди, что погибли трое; он назвал три имени, в том числе — Гири.

Брен почувствовал… в первое мгновение сам не понял, что почувствовал. Словно удар в живот. Гибель человека, которого он знал, некоей известной величины, когда вокруг столько всего меняется, — он воспринял это как личную потерю; но в то же время он порадовался, что это не Банитчи и не Чжейго, а потом предположил как-то смутно, без особых обоснований, что его чувство потери было сугубо эгоистичным и базировалось на эгоистичных человеческих мерках, которые не имеют ничего общего с ман'тчи, с тем, что атеви чувствуют и чего они не чувствуют.

Он больше не отличал хорошее от плохого. У него болела голова. Все еще звенело в ушах, каждый вдох отдавал дымом и порохом. Они с Нохадой оба были заляпаны грязью, несмотря на то, что находились почти в голове колонны, заляпаны грязью, облеплены обрывками листьев — он не знал точно, чем еще, и не хотел знать. Только вспоминал все время толчок от взрыва, стену воздуха с какими-то ошметками, которая почти слилась со взрывом на дороге вспомнил резкий удар, когда что-то ткнуло его в руку с такой силой, что до сих пор было больно. Нет, эта единственная точная бомба — чисто случайная удача. Такое попадание может и не повториться.

А может и повториться при следующем таком налете — он не знал, как далеко им еще надо проехать, и не знал, как долго может противник высылать самолеты из аэропорта Майдинги и бомбить их снова и снова, а они ничего, ну совсем ничего не могут с этим поделать…

Но второй самолет не вернулся — то ли разбился где-то на горном склоне, то ли улетел обратно в аэропорт, а тем временем раскаты грома становились все слышнее.

Еще через некоторое время надвинулись тучи, принесли с собой сначала холодный воздух, потом брызги дождя и треск грома. С первыми каплями дождя всадники вокруг Брена, не спешиваясь, полезли в свои сумки, вытащили черные пластиковые дождевики и начали натягивать на себя. Брен подумал с надеждой, что у него в снаряжении тоже найдется такой — и обнаружил во вьючке возле колена — позаботился кто-то предусмотрительный, помнящий, что сейчас сезон холодных горных дождей. Брен нашел дождевик уже под первыми каплями дождя, надел на голову и постарался прикрыть как можно большую часть себя и мягкого седла, а потом еще и застегнул на горле, когда хлынул холодный ливень, ударил слепящим шквалом, побежал струйкой по шее.

Пластик сохранял тепло тела — его тела и Нохады, вихри и плотное одеяло туч над холмами давали надежную защиту от самолетов, и даже если промерзнуть насквозь, потому что свирепые порывы ветра облепляют пластиком тело, вырывают концы, хлещут ими по рубашке и пальто, которые и без того уже начали промокать от сбегающих по шее струек, — ничего, любое неудобство, причиненное грозой, все же лучше, чем бомбежка с воздуха.

Брен большей частью доверял выбор пути Нохаде — пусть себе бежит за Бабсом, а сам прятал руки под мышками и беспокойно думал, уж не кончатся ли силы у вдовы, потому что, чем больше он позволял себе расслабиться, тем больше утекала его собственная энергия, тем сильнее пробирал озноб. Худые промерзают быстрее, как говорил Гири — Брен был уверен, что это говорил именно Гири, сейчас мертвый и разбрызганный ошметками по склону холма.

В голове по-прежнему бухали взрывы.

По-прежнему рассыпались мысли черными пятнами, стоило закрыть глаза, и он снова оказывался в том подвале, слышал раскаты грома, ощущал прикосновение ствола к голове и знал, что Сенеди снова все это будет делать в действительности, потому что гнев Сенеди против землян связан с политическими амбициями Илисиди и со всем, что было достижимым и недостижимым для атеви до того, как в небесах появился этот корабль, — это Брен хорошо понимал. Ман'тчи Сенеди принадлежал Илисиди, мятежники предложили Илисиди ассоциацию с ними, Илисиди велела Сенеди выяснить, что представляет собой пайдхи, и, в глазах Сенеди, это вина Брена, это он убедил ее не принимать предложения мятежников.

Вот отсюда злость Сенеди — на него, на отказ Илисиди от борьбы за престол в Шечидане — на возраст, на время, на Бог знает что еще. Пайдхи в последнее время не чувствовал уверенности, что может перевести и истолковать хоть что-нибудь, даже себя самого. Он стал товаром, предметом торговли между разными группировками атеви. Он даже не знал, кому принадлежит в эту минуту — и не знал, почему все-таки Сенеди ждал на склоне холма, пока прибудет Банитчи.

Не знал, почему Чжейго так рассердилась на него, когда он побежал на помощь Банитчи.

Чжейго… Неужели она стакнулась с Сенеди? Предала Табини и Банитчи? Нет, не может быть.

Брен отказывался этому верить — без всяких логических оснований, только по чисто человеческим… которые к Чжейго вообще неприменимы. Даже если он больше ничего не понимал в нынешнем смятении ума, то уж это он понимал прекрасно. Но все равно не изменил своего мнения.

Вверх-вниз, вверх-вниз, холм за холмом под слепящим ливнем.

Потом очередное глубоко прорезанное ущелье, где высокая поросль «железного сердца» прикрыла всадников от свирепых порывов ветра, но узкие волокнистые листья — вода по ним струилась и собиралась крупными каплями низвергали крохотные ледяные струйки, стоило лишь задеть их, и струйки эти почему-то чаще всего попадали за шиворот.

Но это укрытие в кустах в первый раз позволило передохнуть от ветра, Илисиди скомандовала привал и собрала людей, всю дюжину — всего двенадцать всадников уцелело, в смятении понял Брен, да еще шесть метчейти без наездников, которые так и бежали за ними через кусты и по каменистым склонам. А он не понимал, как велики потери, не считал… он не знал, где они могли растерять остальных, — а может, по какому-то пропущенному им безмолвному сигналу отряд разделился?

Он вцепился в посадочный ремень и соскользнул по мокрому боку Нохады, сомневаясь, что сможет взобраться обратно без посторонней помощи, но все равно радуясь отдыху. В первый момент он застыл, вцепившись в сбрую Нохады, лишь бы устоять на ногах — колени подгибались после долгой езды. Сверкнула молния, над головой заворчал гром. Он вряд ли смог бы идти по скользкому от дождя склону, если бы не цеплялся за ветки и не опирался то на один камень, то на другой. Он брел, шатаясь как пьяный, по крутому склону в поисках местечка потеплее, не на ветру. Увидел, что Банитчи уже спустился на землю, — и двинулся в ту сторону, где собрались еще четверо атеви вместе с Чжейго; один из них присел на корточки рядом с ней и держал Банитчи за лодыжку. Пропитанный водой сапог туго обтянул распухший сустав.

— Перелом, Чжейго-чжи? — спросил Брен, присев рядом с ней.

— Вероятно, — угрюмо сказала она, не глядя на него.

Благодаря предусмотрительности грумов и у нее, и у Банитчи были дождевики, она куталась в свой, все так же не глядя на Брена, ничего не говоря — не желая разговаривать: он понял это по плечу, упрямо выставленному в его сторону. Но сейчас не время было спорить с ней, когда Банитчи страдал от боли, а все вокруг, похоже, готовы были вот-вот взорваться.

Человек, который возился с Банитчи, по крайней мере был уверен в том, что делает — может, он и вправду настоящий медик, подумал Брен. У Табини в охране был такой. Вполне разумно предположить, что и вдовствующая айчжи позаботилась о подобной предосторожности, учитывая ее головоломные верховые прогулки и не менее головоломную политику, к которой она имела касательство.

— Сапог останется на ноге, — сказал Банитчи на предложение срезать его. — Он хоть держит кости вместе. Я могу хоть…

В ответ на эти слова медик осторожно шевельнул ногу — у Банитчи резко дернулась назад голова, воздух с шипением вырвался сквозь зубы.

— Простите, — сказал медик и обратился к одному из охранников, стоящих рядом на коленях. — Срежьте две-три палки вместо шин.

Еще один человек из их группы пошел в караул — сапоги негромко чавкали на мокрых листьях, время от времени скатывался случайный камешек. Чжейго сидела на корточках и дыханием согревала сложенные ладони. Банитчи не нравилось быть центром внимания. Он откинулся назад, на землю. Молча лежал, уставясь в моросящее небо, и словно не замечал ничего вокруг. Холод от земли, наверное, легко проникает через пластиковый дождевик. Но предусмотрительность прислуги не распространялась на одеяла и палатки.

Подошла, ковыляя по неровной земле, Илисиди — она опиралась на свою трость и на руку Сенеди. Теперь Илисиди завела разговор с предполагаемым медиком на тему, сломана или нет лодыжка Банитчи; и Банитчи, угрюмо приподнявшись на локтях, вклинился в разговор, объяснив, что нога онемела, когда взорвался грузовик, а он довершил начатое, когда выпрыгнул в огонь и ударился о камень.

Это было самое подробное описание того, что случилось в засаде, какое Брен до сих пор услышал от Банитчи.

— Вы сможете наступать на нее, идти? — спросил Сенеди.

— При крайней необходимости, — ответил Банитчи, что вовсе не говорило о том, насколько плохо обстоит дело.

«Точно, сломана», — подумал Брен. Даже в лежачем положении лодыжка держалась не прямо.

— Не то чтобы я на нее наступал по своей охоте, — добавил Банитчи. — О какой ходьбе вы говорите, нади?

— Кроме аэропорта Майдинги — а он, похоже, для нас недоступен — есть два, максимум три пути, которыми мы можем выбраться. — Ударил гром, Сенеди переждал, пока смолкнут раскаты — а дождь тем временем не унимался. — Мы получили подтверждение, что Уигайриин надежен, вместе с его взлетной полосой — потому и просили пустить ложные следы через озеро и на юго-запад. Но теперь наши расчеты полетели к черту. Мятежники в Майдинги уже не сомневаются, что мы ответили на их предложение об ассоциации отрицательно и что мы направляемся на запад. А они не настолько глупы, чтобы забыть о нашей ассоциации с Уигайриином.

— Это на север отсюда, — заметил Банитчи.

— На северо-запад. У края холмов. Мятежники вынуждены будут двинуться туда, чтобы захватить взлетную полосу — или вывести Уигайриин из игры.

— С их стороны глупо было бы нападать на Уигайриин, — сказала Илисиди, — пока они не уверятся окончательно, что и Мальгури, и Уигайриин не идут с ними. А они не могли этого знать, пока мы не выехали за ворота конюшни.

— Захватить это место с воздуха нелегко, — сказал Сенеди. — Взятие его обойдется дорого.

— Если они не двинули свои силы по земле заранее, еще до отказа Мальгури, — сказал Банитчи.

— Не исключено, — согласился Сенеди. — Но дайте рассказать о других вариантах. Есть граница с провинцией Фагиони, сразу у подножия высот Уигайриина. Однако может оказаться, что это слабая граница. Чертовски слабая в течение нескольких часов после падения Уигайриина, а нам останется только гадать, укрепится ли граница с лояльной территорией после того, как Уигайриин падет. Есть еще открытая местность, если мы не выберем ни город Уигайриин, ни город Фагиони, а направимся в тамошний заповедник. Триста миль дикой местности, полно дичи. Но ни одного укрытия.

— Опять атаки с воздуха, — сказала Илисиди.

— Чем выбирать этот маршрут, можно с тем же успехом просто отказаться от борьбы. — Банитчи сдвинулся выше, хотел сесть, но сморщился и ограничился тем, что оперся на локоть. — В Фагиони расположена конечная станция железной дороги. Если у них есть голова на плечах, они уже имеют там своих людей. Главные силы уже отправлены. Никакая гроза не остановит поезд. Они знают, что мы не поплыли через озеро. Они знают политическую обстановку на этой стороне. Единственным вопросом для них оставались вы, нанд' вдова.

— И Уигайриин тоже, — добавил Сенеди.

— Но есть еще юг, — сказал Банитчи. — Майдинги.

— Когда нас всего двенадцать? Да они нас выловят за какой-нибудь час. Если прогноз погоды не врет, гроза нам будет помогать до темноты. До тех пор мы скрыты. Мы можем добраться до Уигайриина. И выбраться отсюда.

— На чем? — спросил Банитчи. — Простите меня. На самолете, представляющем собой низколетящую мишень?

— На реактивном самолете, — возразил Сенеди.

Банитчи нахмурился и медленно втянул воздух, словно раздумывая.

— Но что произошло с тех пор, как они захватили Майдинги? — спросил Банитчи. — За четыре-пять часов? В распоряжении Табини есть транспортный самолет. Сейчас он уже может быть в Майдинги. Он вполне мог высадить войска в аэропорту.

— И весь мятеж, может быть, уже кончился, — заключила Илисиди. — Но я бы не поставила наши жизни на этот шанс, надиин. Ассоциация удерживается в целости нитью согласия общественности со шкалой ценностей Табини. Ответить на восстание грубой силой вместо переговоров, когда над головами всех атеви висит топор, видный простым глазом? Нет. Табини сделал свой ход, отправив Брена-пайдхи ко мне. Если этот самолет вылетит из Уигайриина, если я лично, при моей всем известной оппозиции Договору, привезу пайдхи обратно к нему, — вот тогда, и только тогда, их паруса останутся без ветра. Это политическая война, надиин.

— Взрывчатые материалы, которые падали нам на головы, нанд' вдова, не появились по внезапному вдохновению. Они были изготовлены заранее. И чтобы сбрасывать их, самолеты подготовили тоже заранее. Конечно, они проинформировали вас о масштабах своей подготовки.

— А мой внук, конечно, проинформировал вас о масштабах своей, нади, парировала вдова.

Куда это вдруг свернул разговор? Брен недоумевал. Что за вопросы они друг другу задают?

О предательстве?

— Так уж случилось, — сказал Банитчи, — что он проинформировал нас очень скупо. На случай, если вы станете расспрашивать.

Боже мой.

— Мы едем в Уигайриин, — сказал Сенеди. — Когда речь идет о жизни 'Сиди, я отказываясь рисковать и надеяться на захват Майдинги или на то, что Табини мог сделать… или не сделать.

— Вынужден оставить решение вам, — сказал Банитчи с гримасой и чуть сдвинулся на локте. — Вы знаете эту местность. Вы знаете здешних людей.

— Тогда нет вопросов, — сказала Илисиди и подчеркнула свои слова, ткнув тростью в размокший грунт. — Сегодня ночью. Правда, если дождь затянется — это не самый удобный аэродром при грозе, так мне говорил Сенеди. И совсем не легко взлетать, когда по тебе стреляют с земли. Если мы туда доберемся, мы сможем удерживать взлетную полосу огнем из двух винтовок, продержаться остаток ночи и радировать моему ленивому внучку, чтобы явился нас забрать.

— Я там летал, — сказал Сенеди. — Сам. Узкое летное поле, короткое, с одной полосой, на взлете и посадке приходится пролетать над обрывистой скалой, где могут засесть снайперы. Дом — вилла возрастом семнадцать веков, с гравийной дорогой до Фагиони. Айчжи, предшественница нынешнего, была слишком большой аристократкой, чтобы мотаться в Майдинги и ждать рейсового самолета. Она построила взлетную полосу, для чего разобрала оборонительную стену четырнадцатого века.

— Комиссия по охране исторических памятников подняла страшный вой, вставила Илисиди. — Ее сын держит реактивный самолет и регулярно пользуется им. Десятиместный. Он легко заберет нас всех, Сенеди уже прикинул, и он должен быть заправлен горючим.

— Если, — сказал Сенеди, — если мятежники не завели там своего человека. Или, как вы говорите, не послали какие-то силы в Фагиони, чтобы добраться туда наземным путем. Если нам придется пробиваться с боем, чтобы захватить аэродром, пойдете ли вы с нами, надиин? Вот это та ходьба, которая может оказаться необходимой.

— Нет вопросов, — мрачно сказал Банитчи. — Я с вами.

— Никаких, — сказала Чжейго.

— Пайдхи будет подчиняться приказам, — сказал Сенеди.

— Я… — начал было Брен, но Чжейго ударила его по колену тыльной стороной ладони.

— Пайдхи, — сказала она холодно, — будет делать то, что ему скажут. Безоговорочно.

— Я… — снова начал он, желая объяснить, что все понимает, но Чжейго резко сказала:

— Заткнитесь, черт возьми, нади.

Он заткнулся. Чжейго его смутила. Злость и натянутость между Банитчи и Сенеди можно было потрогать руками. Он смотрел на мокрую от дождя землю, наблюдал, как оседают капли на прошлогодних опавших листьях и разбросанных камнях, а остальные тем временем обсуждали географию Уигайриина, состояние взлетной полосы, связи между айчжи Уигайриина и Илисиди. Тем временем предполагаемый медик принес шины — три ровные ветки, эластичный бинт и принялся бинтовать лодыжку Банитчи. «Туго, нади», — сказал Банитчи, прервав тактическое совещание, а медик коротко ответил, чтоб занимался тем, в чем понимает.

Банитчи нахмурился и лег на спину — похоже, ему было очень больно; он вышел из разговора, но Чжейго продолжала задавать четкие вопросы о расположении местности.

С южной стороны подходы к Уигайриину закрывает древняя стена с очень древними, но тем не менее функционирующими воротами; однако Сенеди не думал, что ворота закроют перед ними. Именно на подходе к воротам они собирались отправить метчейти с одним человеком — вокруг стены, на северо-восток, чтобы отвести их домой в Мальгури.

А почему не поставить их в конюшню Уигайриина? — подумал Брен. Почему не оставить при себе хотя бы на какое-то время, вдруг дело обернется плохо и придется спасаться?

Для женщины, которая знает столько всего о штурме крепостей, и столько всего об аэродромах и тактике, устранение последнего средства отступления довольно глупая мысль. И то, что Сенеди позволил ей отдать такой приказ, выглядит еще глупее, а что Банитчи и Чжейго не стали возражать — этого Брен просто не мог понять. Он чуть было сам не высказался на этот счет, но Чжейго велела заткнуться, а сам он не понимал, что происходит в этой странной компании.

Ладно, лучше спросить потом, решил он.

Вероятно, вдова ценила Бабса выше, чем любого из людей. Вот это как раз ему было понятно. Она стара. Если что-то случится с Бабсом, то, подумал он, жизнь Илисиди потеряет абсолютно невозместимую составную часть.

Но это рассуждение было чисто человеческим. Как в любом случае, когда дело доходило до эмоций атеви, он не знал, что на самом деле чувствует Илисиди к этой метчейте — а ведь она избила человека, который причинил этому зверю вред. Забыть об этом всего на две секунды — значит, попасть в ловушку, допустить опасный, чисто человеческий просчет в самой гуще ситуации, от которой звенят колокола тревоги вдоль всего позвоночника, — а еще он не мог настроить свой разум на происходящее, понять сигналы, которые получал от Банитчи и Чжейго. Господи, что здесь происходит?

Но он не мог сложить все в цельную картину, не поняв, какие мотивы толкают Илисиди, что она ценит превыше всего, где от нее ждать логичных поступков, а где — нет.

Разум его работал на чрезмерно высоких оборотах, мчался по бессильным логическим цепочкам, протягивал связи между пунктами, которые не были связаны, пытался припомнить, какие именно особые и переменчивые пункты разговоров заставили его поверить, что то, во что он верит, истинно намеки на мотивы и политические соображения людей, которые лгали, когда излагали ему самые основные факты, легшие в фундамент его представлений.

Довериться инстинкту? Худшее, самое худшее, что может сделать пайдхи в сложной ситуации. Инстинкт у меня человеческий. И чувства человеческие. И все разумные предположения — тоже явно человеческие…

Илисиди объявила, что пора выступать. Дороги еще добрых пятьдесят миль, считали атеви, и она полагала, что они могут добраться до места к полуночи.

— Эти горожане никак не могут ожидать от нас такой скорости, объяснила она. — Они не представляют, что метчейти могут идти через холмистую местность так быстро, они мыслят другими категориями. Чертовски много они успели позабыть. Чертовски много всего об этой земле они вообще никогда не знали.

Она уперлась тростью в землю и встала.

Брену хотелось верить Илисиди. Хотелось доверять ее словам. Эмоционально… человеческой душой… ему хотелось считать, что она действительно любит эту землю и хочет сберечь ее.

Разумом же он хотел бы получить ответ на вопрос, зачем отсылать метчейти обратно в Мальгури — где, наверное, мятежники едят завтрак со старинного фарфора.

Он не встал вместе с остальными. Подождал, пока медик соберет свои вещи и уйдет.

— Банитчи-чжи, — заговорил он наконец, не поднимаясь с колен, очень тихо. — Она отсылает метчейти. А они нам еще могут понадобиться. Разумно ли это, нади-чжи?

Желтые глаза Банитчи остались бесстрастны (просто зло берет!). Он моргнул один раз. Губы даже не шевельнулись.

— Банитчи… Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем Табини так поступил? Почему просто не спросил меня, как я ко всему этому отношусь?

— Идите, нади, готовьтесь в дорогу.

— Почему вы разозлились, когда я прибежал помочь вам? Сенеди бросил бы вас без всякой помощи, без…

— Я сказал, собирайтесь. Мы выезжаем.

— Неужели я ошибаюсь полностью, во всем? Скажите прямо, Банитчи. Почему она отсылает метчейти, когда мы еще не знаем, что опасность миновала?

— Помогите встать, — буркнул Банитчи и протянул руку к Чжейго.

Брен подхватил его под другую руку, Банитчи поднялся и попробовал опереться на сломанную ногу. Лодыжка не держала. Банитчи охнул, с трудом перевел дыхание и, с помощью Брена и Чжейго, доковылял до своей метчейты и ухватился за посадочный ремень.

— Банитчи-чжи!

Наверное, это последняя минута, когда можно поговорить с Чжейго и Банитчи наедине, потом много часов такого случая не представится, и Брен сгорал от отчаяния.

— Банитчи, ведь эти люди лгут нам! Почему?

Банитчи бросил на него короткий взгляд. Брена взяла оторопь — он вдруг почувствовал, что означает столкнуться с Банитчи лицом к лицу… в его профессиональном качестве.

Но Банитчи тут же повернулся, ухватился за самый верхний ремень седельной подушки и одним прыжком, который заставил забыть о его размерах и массе, взобрался почти на самый верх, даже не приказав метчейте опустить плечо. Чжейго подтолкнула его снизу, Банитчи перевалился через седло и поймал поводья, оставив сломанную ногу на весу.

Банитчи не нуждается в моей помощи. Атеви не имеют друзей, атеви бросают друг друга на смерть. Пайдхи полагалось бы продумать такое отношение к жизни и смерти и найти логические объяснения, которые позволили бы остальным землянам это отношение понять и принять.

Но в эту минуту пайдхи, покрытый синяками на всех местах, которых коснулись руки атеви, не понимал, не мог понять, отказывался понять, почему Банитчи должен был умереть там, на дороге, без причины и без толку — и почему Банитчи тоже врал ему.

Люди вокруг поднимались в седла, готовились к отъезду. Если я не окажусь на спине у Нохады, Нохада меня бросит, можно не сомневаться, и этим всем придется возвращаться (надеюсь!) и разбираться, что тут стряслось, и любви ко мне у них от этого не прибавится.

Потом он услышал, как кто-то ведет метчейту следом за ним. Оглянулся.

Это была Чжейго. Очень сердитая Чжейго.

— Нади, — сказала она. — Вам не хватает единственно правильного представления о мире. Табини-чжи сказал вам, куда ехать и что делать. Это вы и должны делать.

Брен откинул пластик дождевика, сдвинул рукав пальто, показал синяки у себя на запястьях.

— Вот это — их гостеприимство, продемонстрированное мне прошлой ночью, вот это — вопросы вдовы, на которые я отвечал, Чжейго-чжи, отвечал достаточно хорошо, они мне поверили. Что бы ни происходило, моей вины в том нет, черт побери! И я не знаю, что такого успел сделать после ухода из покоев вдовы, что вы на меня смотрите зверем.

Чжейго залепила ему пощечину с такой силой, что он отлетел и ударился о ребра Нохады.

— Делайте, что вам сказано! — процедила она. — Я слышу еще вопросы, нади?

— Нет, — ответил он, чувствуя во рту вкус крови. На глаза навернулись слезы, все вокруг расплывалось. Чжейго, тоже нечеткая и расплывчатая, отвернулась от него, подошла к своей метчейте, вскочила в седло — все время спиной к нему.

Брен ударил Нохаду сильнее, чем собирался. Нохада опустила плечо и оставалась неподвижна, пока он не поставил ногу в стремя и не сел верхом. Он не глядя, сердито потыкал второй ногой, нащупывая стремя, кое-как убрал с лица дождевик — тут Нохада дернулась и пошла. Низко свисающая плеть дикого винограда хлестнула по голове и по машинально вскинутой руке.

Чжейго ударила его не изо всех сил — щека до сих пор горит, но это пустяк. Главное — злость, его злость и ее, которая нашла самое больное место и глубоко вкопалась.

Он не понимал, что такого сказал или сделал. Не понимал, чем заслужил ее вспышку или сознательное озлобление, разве что ей не понравились вопросы, которые он задавал Банитчи. Наверняка ты наступил на какую-то мозоль, пытался объяснить ему более здравый внутренний голос. Возможно, удастся найти ключи, если наглухо запереть все личные чувства, точно вспомнить все, что ты спрашивал и что тебе отвечали. Это и есть твоя работа. Даже если атеви не хотят, чтобы ты ее выполнял. Даже если ты едешь не туда, куда они обещали.

На какое-то время горный склон исчез. Он снова был на балконе Илисиди, под секущим ветром, в темноте, и Илисиди швыряла ему в лицо факты и правду, которую он сейчас не мог считать правдой, так же как не мог извлечь из памяти куски недавнего спора.

Он был на горе, один, и видел вокруг только снег…

На мокром от дождя горном склоне, где Чжейго бросила Банитчи и костерила Брена за то, что он побежал на помощь ее напарнику, — и на дороге, в дыму, и отлетающие рикошетом пули визжали справа и слева.

Его поглотил подвал, мгновение тьмы, беспомощного ужаса — он не понимал, почему эти картины лезут одна на другую, вспыхивают, заслоняя мокрую чащу кустов и силуэты Илисиди и Сенеди впереди.

Потрясения прошлой ночи крепко засели в душе — вполне естественная реакция, уговаривал он сам себя, так же, как и подробности стычки, которые все время возвращаются сами собой и прокручиваются перед глазами, перекрывая реальную картину, — только ты занимаешься этим не в покое и безопасности. Да и нет никакой безопасности нигде вокруг. И, может быть, никогда больше она не вернется, разве что бомбы перестали падать, и нужно сосредоточиться и справиться с тем, что звенит колоколами тревоги здесь и сейчас.

Банитчи не без причины ткнул в лицо Илисиди эти заранее подготовленные бомбы.

Банитчи — человек не опрометчивый. Он зондировал почву и нашел то, что искал: Илисиди в ответ накинулась на него с вопросом «А что вы знаете?», а Банитчи заявил, что ничего не знает о планах Табини, словно провоцируя Илисиди — ведите меня в свой подвал и попробуйте что-нибудь вытащить.

Какими мотивами руководствовался Банитчи в этой словесной перепалке? Какими мотивами руководствовалась Илисиди, когда задавала свой вопрос, явно бессильный и неуверенный?

Хотела подвергнуть сомнению цели Табини…

Боже, куда девался разум? Я теряю нити. Они множатся на глазах, мысли тычутся то в одну сторону, то в другую… не складываются во что-то осмысленное, порождают жуткий, иррациональный страх: что я так и не просчитал людей, среди которых нахожусь.

Чжейго не поддержала Банитчи, ни разу за весь спор. Чжейго набросилась на меня, велела заткнуться, пошла следом через холм, чтобы сказать то, что уже говорила, а потом ударила по лицу. Сильно ударила.

И никто не возражал, когда Чжейго меня ударила. Ни Илисиди. Ни Банитчи. Они ведь наверняка видели. И никто ее не остановил. Никто не возражал. И никому дела не было, потому что один этот землянин во всем отряде ничего не понимает, а всем остальным, может быть, совершенно ясно, за что Чжейго меня ударила.

Нити продолжали разматываться, множиться, путаться. На мгновение все вокруг словно потемнело, Брен потерял равновесие — и едва удержался, ухватившись за мокрое плечо Нохады. Сердце билось тяжелыми гулкими ударами.

Он снова был в подвале. Слышал шаги, но они были иллюзией, он точно знал. Он получил удар по голове, болело страшно, резкая боль простреливала мозг. Шаги исчезли, когда он силой заставил себя увидеть серые под грозой холмы, ощутить падающие с веток наверху и стекающие на шею холодные капли. Тряская поступь Нохады уже почти не причиняла боли.

Но Банитчи жив. Я сам выбрал, как поступить, и наплевать, что поняли и чего не поняли атеви. Не мог я уйти и бросить его и Чжейго, уехать с Илисиди — не знаю уж, какая часть человеческого мозга принимала решение, точно так же, как атеви не осознают, почему они, словно метчейти, всегда мчатся за вожаком, хоть к черту, хоть к дьяволу — не думал я, ни одной несчастной мыслишки не было о делах, о том, что именно за жизнь пайдхи торгуются айчжиин и стреляют друг в друга. И плевать мне на все это было в ту минуту, когда я бежал с горы, и сейчас плевать, и непонятно, какая всему этому цена — не для Табини, который может получить замену буквально через час, который и не подумает прислушаться хоть к одному моему слову, пока я в чужих руках, и не собирается хоть грош заплатить за мое возвращение — злая шутка над теми, кто надеется что-то из него выдавить. А я не знаю ничего. Слишком все это техническое — так что злая шутка разыграна не только со мной, но и с этими людьми.

Единственные мои ценности находятся в компьютере, и его надо было бы швырнуть в первое глубокое ущелье или расколотить о камень, да только это не уничтожит память — а если атеви его найдут, никто не гарантирует, что их эксперты не заставят обломки заговорить. И мне никак не хочется, чтобы он попал в руки к экспертам.

Я обязан был предусмотреть защитное стирание памяти. Если бы только нашлось питание, чтобы включить компьютер…

Боже, как же спасти положение, как заставить их думать, что там ничего ценного? Затеять скандал, а после сделать вид, что сто лет этот компьютер мне не нужен?

Просто оставить в сумке, пусть Нохада везет его обратно в Мальгури?

Вот только в Мальгури сидят мятежники.

Темнота. Шаги приближаются и уходят.

Зверь на стене. Такой одинокий после прошедших столетий.

С Банитчи поговорить нельзя. Банитчи не может ходить, не сможет драться с ними — нет, не верю, чтобы Банитчи мог так врать, оставив решение и сами наши жизни на волю Сенеди.

Но Сенеди профессионал. Как и Банитчи. Может, они оба понимают что-то такое, чего я понять не могу.

Чжейго не поленилась пересечь холм, чтобы меня обругать и дать пощечину.

Холод и тьма. Шаги в коридоре. Голоса, говорящие о выпивке, удаляются вверх по лестнице.

К черепу приставлен пистолет, а я думаю о снеге, о снеге везде вокруг. И ни одной живой души. Я как Банитчи. Просто не впускаю никого.

Хватит. Кончай.

Не понимаю. Гири мертвый. Просто упали бомбы и расшвыряли его брызгами по всему холму, а я не понимаю, почему, это бессмысленно, почему бомба падает на одного человека, а не на другого? Бомбам безразлично. Наверное, для наших врагов убить меня — так же хорошо, как захватить.

А Сенеди говорил не так.

В голове начинается гул, как море в раковине, болит там, где ударил Сенеди, и там, где ударила Чжейго, сливается в одну общую боль, от которой я начинаю понимать, где я.

В своих апартаментах, перед тем как принесли записку от Сенеди… Чжейго перед уходом сказала: «Я никогда не предам вас, нади Брен».

Я никогда не предам вас…

XIV

Нет, чувствовал он себя никак не хорошо — в глазах стреляло, пронзительная боль проскакивала от локтя до самого желудка, и еще в двух-трех местах болело, и каждая болячка спешила о себе напомнить. Дождь после очередного удара грома превратился в форменный потоп, потом притих, оставив летящие по ветру брызги, потом сгустился в туман, такой плотный, что дышать уже приходилось не воздухом, а туманом. Небо, пока его не скрыл туман, было бурлящим и серым — а метчейти тем временем неслись ровным длинным шагом одна за другой, Бабс вел колонну через темные в эту дождливую погоду теснины, вдоль зарослей по берегам ручьев, где кусты «железного сердца» выставляли поперек тропы перистые листья и обрызгивали водой головы и шеи всадников.

Но среди бегущих первыми метчейти теперь уже не было прежней борьбы за место после вожака. И похоже, дело вообще не в нраве Нохады. Никто из них не лез в драку — то ли Илисиди дала какую-то команду через Бабса, то ли каким-то образом, после бомб и долгих трудов под холодным дождем, даже метчейти поняли, что надо спешить. По наново установившемуся порядку Нохада шла четвертой в колонне — третьим скакал один из охранников Илисиди.

Раз-два, три-четыре, равномерно, как сердцебиение, темп-темп, темп-темп…

Никогда не предам вас. Дьявол.

Еще чаю? — спросил Сенеди.

И отправил в подвал.

Глаза Брена слезились от пульсирующих толчков в черепе и от хлещущего в лицо ветра, а желание схватить Сенеди за волосы и колотить головой о камень все нарастало и нарастало, пока не поглотило все остальное — но лишь на время. Это не даст ответа на твои вопросы и не вернет тебя на Мосфейру.

В лучшем случае ты попадешь в какое-то проклятое место, где у Илисиди есть друзья.

И снова звякнул колокольчик тревоги. Друзья. У атеви нет друзей. У атеви есть ман'тчи, а разве не говорил кто-то — кажется, сам Сенеди, — что у Илисиди нет ман'тчи ни перед кем?

Они не пересекли ни одной дороги, ни разу им не попалась ни телефонная линия, ни поле на косогоре, ни разу не услышали они отдаленного гула мотора, только равномерный топот скачущих метчейти по мокрой земле, да поскрипывание сбруи, да хриплое дыхание — этот ровный ритм гипнотизировал, миля за милей, миля за милей, и все так же все вокруг мокрое от дождя, все одинаковое и монотонное. День убывал, а небо над головой по-прежнему светилось однообразной тусклой серостью. Облака процеживали и рассеивали солнечный свет независимо от высоты солнца над холмами.

В конце концов Илисиди натянула поводья, остановила Бабса на каком-то ровном месте, поморщилась, устроилась удобнее в седле и приказала четверым самым тяжелым мужчинам пересесть на запасных метчейти.

Среди этих четверых был Сенеди — а также Банитчи, который пожаловался и предпочел перевалиться с одной метчейти на другую, не сходя на землю (из остальных так сделал только один) — как будто Банитчи и метчейти не были незнакомы друг с другом.

Осторожно, не зацепи ногу… Ожидая, что это все-таки случится, Брен смотрел, закусив губу, и перевел дух, только когда Банитчи устроился в седле и выпрямился.

Вот тогда он поймал взгляд Чжейго и увидел в нем холодный приказ и полную бесстрастность — и этот взгляд был обращен к нему.

Потому что атевийские и человеческие гормоны сейчас управляют движением машин, сказал он себе, а комок в горле и тупой всплеск эмоций моя реакция на холодное презрение Чжейго — составляют вместе самый верный рецепт бедствия, вернее не придумаешь.

Прекрати, приказал он себе. Делай свою работу. Думай.

Чжейго не подъехала ближе. Колонна метчейти выстроилась в прежнем порядке, и с первыми тряскими шагами Нохады он потерял Чжейго из виду.

Он оглянулся на Банитчи. Тот ехал как и раньше — обхватив руками плечи метчейты, опустив голову; Банитчи мучили сильные боли, а Брен не знал, есть ли у того атеви, которого он счел медиком, что-нибудь, кроме набора первой помощи, — например, болеутоляющие средства, и если есть, давал ли он что-то Банитчи, — но сломанная лодыжка, хоть и в лубках, наверняка распухла, болтаясь без стремени.

Состояние Банитчи убедило Брена, что его собственные болячки — сущая ерунда. И вдруг его испугала мысль о том, с чем им предстоит столкнуться, и другая: Илисиди уже один раз собиралась оставить Банитчи без помощи, а сейчас, когда он искалечен, они и в самом деле могут его бросить, если встретятся в конце пути с врагами — если Уигайриин больше не в руках союзника.

Или если Илисиди не говорит правды о своих намерениях — ему вдруг пришло в голову, что она сказала «нет» мятежникам из Майдинги, но она ведь точно так же была в сговоре с Уигайриином, насколько Брен понял, и ее старый ассоциат был склонен тоже вступить в заговор, если Илисиди сторгуется с мятежниками.

А это означает щекотливые отношения и неустойчивые союзы, очень хрупкие связи, которые под напряжением могут и лопнуть.

В подвале они записывали на магнитофон ответы Брена на свои вопросы они сказали, что все это матчими, спектакль, и никакого значения не имеет.

Но эта лента все еще существует, если Илисиди не уничтожила ее. Она не могла оставить ее в Мальгури, союзникам, которых вроде бы предала.

Если Илисиди ленту не уничтожила — значит, лента у них, с собой.

Он остановился, нарушив строй. Притворился, что у него непорядок со стременем, и сидел, согнувшись на сторону, пока мимо быстрой целеустремленной рысью проносился всадник за всадником.

Брен отдал повод, когда мимо проехал Банитчи, а самый последний охранник немного сбавил ход, чтобы впустить его в колонну.

— Банитчи, у них есть магнитофонная лента, — сказал Брен. — Они меня допрашивали о пистолете.

Тут же ударил Нохаду каблуком и пролетел мимо охранников, когда Нохада понеслась вперед.

Догнав четвертую метчейту в строю, Нохада ударила ее в круп — отнюдь не мягко, ткнула боевым наконечником, и всаднику пришлось резко осадить своего скакуна, чтобы предотвратить драку.

— Простите меня, нади, — сказал Брен; он едва дышал, сердце гулко стучало. — У меня перекрутилось стремя.

Ну вот, драка почти что состоялась и помогла Нохаде в значительной степени поднять увядший боевой дух, даже если бы она не отбила своего места в строю.

Однако драка вовсе не помогла Брену — у него по-прежнему раскалывалась голова, а рука разболелась еще сильнее: Нохада добавила, уж очень энергично рвала поводья.

* * *

Серый дневной свет плавно сползал в вечер, постепенно тускнея под косым дождем — до сумерек, до призрачного полусвета, который, обманывая глаз, мелкими шажками спускался в черную беззвездную ночь. Брен думал, что им придется сбавить скорость, когда наступит вечер, — но атеви неплохо видят в темноте, и метчейти, наверное, тоже: Бабс держал все ту же ровную, пожирающую мили, рысь, переходя на напористый шаг только на подъемах, но никогда не сбивался с темпа на ровных низких местах — не пускался в галоп и не ленился; а Нохада время от времени делала вылазки вперед, жаловалась, вскидывая голову и дергаясь на ходу, когда занимающая третье место в иерархии метчейта не пропускала ее, и весь путь превратился для Брена в непрестанную кошмарную битву — лишь бы сохранить контроль над своевольной тварью, лишь бы уши оставались настроены на шорох листьев — единственное для него предупреждение, что надо пригнуться, потому что впереди низкая ветка, под которую передние всадники успели нырнуть, вовремя разглядев в темноте.

Дождь, должно быть, прекратился некоторое время назад, но Брен заметил не сразу — с листьев над головой все еще капало и ветер сдувал брызги.

Но когда они вырвались на чистое место, оказалось, что тучи уже разошлись, открыв панораму звездного неба и укрытых тенями холмов; эта картина могла бы ослабить в нем клаустрофобию, вызванную полной тьмой, — но она снова породила неотвязные мыcли о корабле, появление которого угрожает этому миру, и еще о том, что если они не доберутся до взлетной полосы к рассвету, то окажутся на равнине голенькими, ничем не защищенными от самолетов из аэропорта Майдинги.

Илисиди говорила, что они достигнут Уигайриина к полуночи, но этот час давно миновал, если Брен еще не разучился определять время по звездам у полюса.

Когда колонна снова полезла в гору — вверх, вверх по каменистому холму — он, усталый, измученный болью, начал твердить: Господи, дай мне умереть… Тут Илисиди крикнула «стой», и он решил, что скоро они двинутся дальше, а значит, впереди еще столько дороги, сколько уже проехали.

Но потом он увидел наверху растрепанную кромку кустов на фоне ночного неба, а Илисиди сказала, чтобы все спешились, потому что дальше на метчейти ехать нельзя.

Ему тут же захотелось, чтоб надо было ехать еще и еще, потому что только теперь до него дошло, что все ставки уже сделаны. А сейчас группа начнет действовать по тому варианту, на который согласились Банитчи и Чжейго, — после того, как Банитчи тщетно пытался оспорить его перед выездом с привала. И предстоящее пугало его до беспамятства.

У Банитчи не будет никакой помощи, кроме меня, — даже Чжейго, насколько можно судить. А мне еще надо что-то решить с компьютером… сейчас — последняя возможность отправить его с Нохадой — и надеяться, надеяться, что грумы, верные Илисиди, спрячут его от мятежников.

Но если мятежники сейчас в Мальгури, то они очень заинтересуются, когда появятся метчейти, — а если у нас все пройдет гладко и мы быстро улетим отсюда, компьютеру будет уделено самое пристальное внимание.

Бачжи-начжи. Оставить компьютер кому-то — значит слишком много просить от Фортуны и слишком сильно надеяться на Случай. Он развязал ремешки, на которых держались сумки за седельной подушкой, снял сумки — словно самое простое и обыденное на свете дело делал, только руки все время дрожали — и съехал на землю, придерживаясь за посадочный ремень, чтобы не подломились трясущиеся коленки.

Резко вырвалось дыхание. Он прислонился к твердому теплому плечу Нохады и отключился на несколько секунд, снова почувствовал холод подвала, шнуры на руках. Услышал шаги…

Пришел в себя и попытался забросить сумки на плечо.

Чья-то чужая рука забрала их у него.

— Для меня это не груз, — сказал хозяин руки, а Брен застыл, глупо пялясь в темноту, разрываясь между желанием поверить в сочувствие, которого атеви не имеют, и страхом перед их предусмотрительностью, за которой может стоять Сенеди, — не знаю, не могу сообразить, не хочу поднимать скандал, если есть хоть малейшая возможность, что они просто ничего не знают о машине. Ее принес Джинана. А погрузил в сумки грум.

Человек с сумками отошел. Нохада оттолкнула Брена боком и побрела по склону туда, куда устремились все метчейти: один из охранников Илисиди сел на Бабса и поехал обратно, а все остальные куда-то двинулись, теперь пешком, наверное, к стене, о которой говорила Илисиди и в которой должны быть открыты ворота, как обещала Илисиди, — дай Боже — и не будет никаких осложнений, и все мы сядем в самолет, и он понесет нас прямо в Шечидан.

Человек, забравший сумки, обогнал Брена длинным уверенным шагом, направляясь вверх по темному склону, вверх, куда шли Сенеди и Илисиди. Это только подтвердило самые худшие опасения Брена, теперь надо не упускать этого человека из виду — и надо рассказать Банитчи, что происходит, но Банитчи опирался на Чжейго и еще на кого-то, сзади, ниже по склону, и понемногу отставал.

Брен растерялся — наедине переговорить с Банитчи невозможно и уследить сразу и за ним, и за тем, с сумками, тоже невозможно. Он ограничился тем, что постарался идти — хромать — примерно посредине между двумя группами; брел и проклинал себя, что не сумел соображать побыстрее и не придумал, как помешать тому человеку забрать сумки и как дать знать Банитчи, что в этих сумках, не раскрывая ничего охраннику, который его поддерживает; а сказать Банитчи что-нибудь сейчас — это все равно что заорать вслух.

Притвориться, что нужно что-то взять из личных вещей?

Может и получиться. Он заторопился, сбивая дыхание, обгоняя передних одного за другим.

— Нади… — начал он.

Но, уже поравнявшись с тем человеком, вдруг увидел впереди обещанную стену — наверху, на самом гребне холма. Древние ворота были открыты, к ним вела едва освещенная звездами, заросшая травой дорога.

Они уже добрались до Уигайриина.

XV

Стена была сплошной темнотой, ворота, казалось, никогда уже не повернутся на своих петлях.

Тени Илисиди и Сенеди прошли в числе первых туда, где царствовал бурьян, где лежал под ногами древний булыжник, а вокруг стояли старинные строения, на мостовую, напоминающую церемониальную дорогу Бу-чжавида, может быть, тоже построенную еще до раги — мысли разбредаются самыми иррациональными фантастическими тропками, думал Брен, изо всех стараясь не отстать от охранника Илисиди, который нес его сумки и компьютер.

Банитчи и Чжейго были где-то сзади. Те, кто шел впереди, двигались со всей поспешностью, какая была под силу Илисиди, опирающейся на трость и руку Сенеди, — а Илисиди, когда набиралась решимости, перемещалась довольно резво.

— Я уже могу нести сам, нади, — сказал Брен, пытаясь снять ремень своих сумок с плеча охранника — а тот все отодвигался. — Мне не тяжело. Я хочу взять кое-что из сумки…

— Сейчас некогда искать кое-что, нанд' пайдхи, — отвечал тот. — Лучше старайтесь не отставать. Пожалуйста.

Просто смешно! Брен оступился, потерял равновесие, потом рассердился и разозлился, а злость никак не подсказывала разумных действий. Держаться поближе к этому охраннику, не затевать больше разговоров о вещах, пока не остановимся, попробовать объявить, что в сумке — лекарство, которое ему надо принять, как только они окажутся в самолете, а после засунуть сумку под сиденье, подальше от чужих глаз — никакого плана получше он не смог выдумать, пока ковылял по булыжнику, а каждая косточка ныла, и голова от напряжения болела все сильнее.

Началась лестница — тоже под открытым небом, тоже заросшая жесткой травой — в том месте, где дорога тянулась между явно заброшенными зданиями. Теперь шли медленнее — ступеньки трудно давались Илисиди; какой-то из охранников помоложе просто подхватил ее в охапку и понес на руках.

Надеяться, что так же поступят с Банитчи, не приходилось. Брен оглянулся назад и приостановился, но кто-то из охранников тут же взял его за руку и повел вперед, говоря:

— Не отставайте от нас, нанд' пайдхи, вам помочь?

— Нет, — сказал Брен и хотел добавить, что помочь надо Банитчи.

Впереди бахнуло. Пуля ударила в человека, с которым он говорил, тот покачнулся и оперся на стену. Посыпались новые выстрелы, пули свистели, били в стены вдоль дороги, рикошетировали с визгом, а охранник, схватившись за бок, втащил Брена в укрытие — какой-то дверной проем или арку навалился сверху и пригнул ему голову, потому что стреляли теперь со всех сторон.

— Надо выбираться отсюда, — прохрипел Брен, но охранник упал, а огонь не прекращался. Брен начал на ощупь искать, куда попала пуля, нашел мокрое от крови место, попытался прощупать пульс и не нашел. Но тело было обмякшее, Брен такого никогда не видел, — убит, решил он, и его передернуло; звуки выстрелов отдавались от стен, непонятно было, откуда стреляют, непонятно даже, где свои, где чужие.

Банитчи и Чжейго взбирались по лестнице. Человек, который сейчас лежал без движения у него на колене, успел затащить его в надежное убежище арка, за ней проход, который вроде бы тянется куда-то между бурьянами, и Брен подумал, что это, может быть, кружной путь вниз с холма и тут можно пройти, не выходя снова на дорогу.

Брен пошевелился, мертвое тело соскользнуло с его колена на землю, он еще постарался придержать голову, чтобы не ударилась о камни — что за глупость! — приподнялся немного и, оставшись на корточках, начал на ощупь пробираться вдоль стены; он был испуган, взволнован, он не знал, куда девались Илисиди и Сенеди и кто стрелял — люди Табини, мятежники или кто-то еще.

Он двигался дальше вдоль стены, она повернула углом и пошла вниз наверное, добрых пятьдесят футов спуска — а там уперлась в другую стену; угол был завален старыми листьями. Брен отступил, двинулся в другом направлении — и уткнулся в еще одну стену.

Стрельба тем временем прекратилась. Все прекратилось. Он сполз пониже, прижимаясь спиной к стене тупика и прислушиваясь, стараясь унять сиплое дыхание и перестать трястись.

Стало так тихо, что слышно было, как ветер гоняет листья среди развалин.

Что же это за место? — спрашивал он себя; повернув взгляд вдоль прохода, он не увидел ничего, кроме полоски ночного неба над головой, кроме старых кирпичей, едва заметных в свете звезд, кроме травы да мостовой под ногами. Он прислушивался, прислушивался, он все спрашивал себя: куда же это привела нас Илисиди, и почему же Банитчи и Чжейго не понимали, что это просто старые развалины. Ощущение такое, словно провалился сквозь дыру во времени — в какую-то личную дыру, где не слышно движений, которые, как ему казалось, он должен слышать, только время от времени сиплый звук собственного дыхания да шелест листика, скользящего по мостовой.

Ни звука самолетного мотора.

Ни звука человеческих шагов.

Но не могли же все погибнуть. Они наверняка прячутся, так же как я. Если двинусь дальше, могут услышать в такой тишине, а сейчас не поймешь, кто устроил засаду, — только, очень похоже, раз те просто начали стрелять, то им неважно, убьют они или не убьют пайдхи, а вот это уже больше похоже на людей из аэропорта Майдинги, которые несколько часов назад сбрасывали бомбы.

Значит, Илисиди и Сенеди ошибались, а Банитчи был прав, и враги уже заняли здешний аэродром, если тут вообще есть какой-то аэродром.

Сию минуту никого нигде не слышно. Это может означать большие потери, а может означать, что просто все сидят тихо и ждут, пока шевельнется противник.

Атеви видят в темноте лучше, чем люди. Для атевийских глаз в этом проходе вполне достаточно света — если кто-то сюда смотрит.

Он перекатился на четвереньки, встал и тихо-тихо прошел в глухой конец прохода, в тупик; снова сел и попытался думать — потому что если добраться до Банитчи, до Сенеди или любого из охранников и если принять, что это не только мои враги, но и враги Илисиди, — тогда есть надежда, что кто-то знает, куда идти (сам-то я ни черта не знаю); и имеет оружие, которого у меня нет; и обладает военным искусством, которым я не обладаю, а потому сможет вывести нас отсюда.

Можно попробовать двинуться вниз, выбраться обратно в лес — но дураки они будут, если не следят за воротами.

Допустим, удастся сбежать в дикую местность… нет, есть еще городок, о котором они упоминали, Фагиони — только мне никак не выдать себя за атеви, а Сенеди — или Илисиди, кто-то из них, — говорил, что если мятежники захватят Уигайриин, то и Фагиони окажется опасным местом.

Можно попробовать выжить на подножном корму и просто идти, пока не доберешься до какой-нибудь политически прочной границы — но ботанику я изучал черт-те сколько лет назад, попробую одну ягодку, другую — а после нарвусь на что-то неподходящее и отравлюсь.

И все же, если ничего лучшего не подвернется, это какой-то шанс человек может некоторое время жить без пищи, пока есть вода для питья, и наверное, придется рискнуть — но у атеви ночное зрение намного лучше, и слух довольно острый, так что сейчас даже шелохнуться рискованно.

Дальше: Банитчи должен был видеть меня впереди, на лестнице, и если Банитчи и Чжейго еще живы, есть хотя бы небольшая надежда, что они меня найдут. В конце концов, следует помнить, что я представляю ценность для всех — и для тех, кого сам хочу найти, и для тех, с кем встречаться никак не желаю.

А мои собственные ценности… к сожалению, ничего не удалось. Компьютер я потерял. Куда девался человек с моими вещами — понятия не имею, не знаю даже, жив он или мертв, а пойти искать не могу. Что за чертова каша…

Он обхватил себя руками под дождевиком, который хоть немного сберегает тепло, но совершенно не греет в тех местах, где тело опирается на холодные от дождя кирпичи и булыжник.

Чертова каша, и во всей этой неразберихе несчастный пайдхи не представляет из себя ничего, кроме обузы, — и для Илисиди, и для Табини.

И сидит сейчас несчастный пайдхи, морозит себе задницу в тупике какого-то древнего прохода, откуда некуда деваться, даже если услышишь приближающуюся облаву, и спрятаться некуда, и систематическое прочесывание территории наверняка тебя обнаружит, если так и будешь сидеть и ничего не делать, — может, попробовать хотя бы вернуться назад, спуститься к тому месту, где в последний раз видел Банитчи и Чжейго… и где наверняка охраняет ворота одна сторона или другая.

С атеви даже один на один голыми руками не справиться. Найти бы где-нибудь отвалившийся от стены кирпич…

Если…

Он услышал, что кто-то двигается. Застыл, затаив дыхание, пока через несколько секунд звук не прекратился.

Завернул дождевик вокруг себя поплотнее — не дай Бог, пластик зашелестит. Потом, придерживаясь рукой за стену, чтобы не скользнули и не шаркнули онемевшие от холода ноги, он поднялся и пошел, тихо и быстро относительно быстро, ноги как ватные, не побегаешь — пошел к выходу из прохода, больше тут идти некуда.

У выхода по-прежнему лежало тело охранника. Брен потрогал его, чтобы удостовериться, что не бросил раненого, но тот уже был холодный.

Мертвец — вот мой единственный товарищ. Но все же в этом проеме старинная кладка образует укрытый уголок, где достаточно места, чтобы втиснуться и спрятаться мелкому по здешним меркам землянину, и есть трещина, через которую можно видеть дорогу за чахлыми сорняками.

Он не понял, откуда донесся легкий шум, от вершины холма или снизу. Не успел задуматься — а уже застыл камнем и затаил дыхание.

И вот тогда он увидел через трещину человека — в руке у того было оружие, он обыскивал дорогу и внимательно поглядывал по сторонам — и был этот человек без дождевика и не в такой куртке, как носили люди Сенеди.

Кто-то из оппозиции, точно. Осматривает каждый закоулок. И вот-вот доберется до моего.

Брен глубоко-глубоко вдохнул, откинул голову назад, уперся затылком в кладку и отвернул лицо в сторону, в тень. Спрятал белые человеческие руки под мышки. Он слышал, как шаги приблизились, подошли очень близко, остановились — чуть ли не на расстоянии вытянутой руки. Брен догадался: обыскивает труп охранника.

Господи, ведь у охранника было оружие — а я даже не подумал… С той стороны, где мятежник обыскивал тело, слышалась негромкая возня, потом раздался какой-то щелчок. Брен не решался повернуть голову. Сидел совершенно неподвижно, пока мятежник не осмотрел проход до самого конца. Луч фонарика прошелся по стенам в тупике, где совсем недавно прятался Брен… Он сидел в своем узком укрытии, тихо, неподвижно, и старался не дрожать — а мятежник тем временем возвращался обратно, только теперь присвечивал себе фонариком.

Луч погас совсем недалеко от Брена. Мятежник выключил фонарик — может, боялся снайперов — и, переступив через труп охранника, пошел дальше вниз.

Пронесло, подумал Брен и сделал глубокий неровный вдох. Когда удалось уговорить себя, что мятежник далеко, он присел и поискал на убитом охраннике оружие.

Кобура была пуста. Пистолета не оказалось ни возле рук, ни под телом.

Вот черт, подумал он. Конечно, я ведь не привык думать об оружии, это не моя стихия, а потому допустил глупую и, не исключено, роковую ошибку. Я действую против профессионалов и, наверное, продолжаю совершать ошибки, например, сидел в тупике, из которого невозможно выбраться, и даже не подумал о пистолете убитого, пока его не забрал мятежник; они все делают правильно, а я до сих пор все делал неправильно, кроме того, что успел спрятаться и они меня не поймали.

Я не знаю, куда идти, не представляю себе, где что, кроме вот этого места, но теперь буду умнее, решил он, по крайней мере, выберусь из тупика; и, пожалуй, быть за спиной у облавы лучше, чем впереди.

Он встал, плотно закутался в дождевик, чтобы быть темнее, и пошел.

Однако в тот же миг услышал голоса дальше по дороге и с колотящимся сердцем нырнул обратно в свою щель.

Он не знал, куда девался тот одиночный мятежник. Совершенно не представлял, что творится сейчас там, снаружи — то ли облава повернула в обратную сторону, то ли изменила цели. Он не знал простых вещей, прекрасно известных профессионалу вроде Банитчи, не умел подкрадываться и двигаться бесшумно, а потому решил, что единственное доступное ему преимущество — это терпение; просто оказаться терпеливее их и отсидеться в укрытии, которого один обыск уже не обнаружил. Приборов ночного видения у них нет — земляне не передавали атеви технику, которую те наверняка сразу применили бы как оружие. Атеви не используют животных-ищеек, кроме метчейти, и Брен понадеялся, что у противника метчейти нет. Он уже видел, как был разорван в куски человек.

Он стоял в тени, пока мимо прошла вторая, более многочисленная облава, пока они тоже обыскали убитого почти у него под ногами и тоже послали человека осмотреть проход до самого конца. Они негромко говорили между собой, некоторые слишком тихо, не расслышать, остальные громче — и речь шла о численности их врагов, и они согласились, что вот этот — третий убитый.

Потом они ушли вниз по склону, в сторону ворот.

Намного позже Брен услышал какие-то голоса в той стороне, потом, судя по тону, приказы. Голоса смолкли; какое-то время еще слышалось движение людей, и в конце концов он увидел еще нескольких, чужих, идущих к воротам.

Так. Этот путь закрыт. За ворота уже не выйти. Если кто-то из отряда Илисиди еще жив, то наверняка не задержался там, внизу, это можно понять. Там концентрируются силы для броска вперед, и Брен представил — в пределах своей неподготовленности и наивности, — что сделал бы он сам: продержал ворота на запоре до утра, а потом прочесал всю территорию при дневном свете.

Он набрал побольше воздуха, еще раз посмотрел сквозь сетку травы, растущей в щелях стены, и снова выбрался на дорогу, кутаясь в пластиковый дождевик, и устремился к следующему подходящему укрытию, проему в стене немного дальше.

Там оказался другой переулочек. Он свернул туда, выискивая где-нибудь небольшую темную нору, в которую обыскивающим не придет в голову заглянуть даже при дневном свете. Человек ведь может влезть туда, где взрослый атеви просто не поместится. Можно забраться в такое место, куда мятежник не пролезет, — и, может быть, не сообразит, что для землянина там достаточно просторно.

Он прошел по переулку, два раза повернул, опасаясь, что вот-вот уткнется в тупик, как в том, первом проходе, а потом увидел впереди открытое место — ровную площадку, синие огни, холм и большой дом, раскинувшийся террасами на этом холме, со своей собственной стеной и белыми огнями.

Уигайриин, сказал он себе, а потом разглядел и самолет в дальнем конце полосы, в тени, с темными иллюминаторами и выключенными двигателями.

Значит, Илисиди не лгала. И Сенеди тоже. Действительно был самолет и ждал их. Но где-то что-то сорвалось, враг ворвался в Уигайриин и захватил его, как и предполагал Банитчи. Да, Банитчи был прав, а его никто не послушал, и вот теперь я здесь, в этой каше.

Банитчи сказал, что Табини выступит против мятежников, — но в небе висит корабль, а Табини не может поговорить с Мосфейрой, если только оттуда не прислали Диану Хэнкс, а Хэнкс, будь проклята эта баба, ничем не сумеет помочь ни айчжи, который сражается за сплочение своих сторонников, ни населению, которое видит, как распадаются в тревоге привычные ассоциации, ни айчжиин меньшего ранга, которые пытаются занять такое место, чтобы пережить падение шечиданского айчжи. Хэнкс прямо говорила Брену, что деревенские ассоциации не имеют значения, он доказывал обратное, а Хэнкс отказывалась понимать, почему он так твердокаменно убежден, что с ними надо считаться.

Ну так вот вокруг доказательство, что считаться ой как надо.

Илисиди и Сенеди не лгали! Самолет существует — выходит, в конечном счете никто не лгал, и никто не виноват, что мятежники разгадали их план. И тут до Брена дошло, что атеви, среди которых он находится, его не предали до сих пор, по крайней мере. Илисиди, может быть, все время собиралась ехать в Шечидан — пока не произошло что-то смертельно опасное… Он привалился к стене — в горле комок, голова кружится — он пытался рассуждать: все равно, это вовсе не значит, что они не собирались отправиться куда-то в другое место… но теперь, когда последние часы убедили, что их заманили в ловушку, приятно знать по крайней мере, что ловушка не была подстроена людьми, которые, он чувствовал, относились к нему с дружеским чувством…

С дружеским чувством. Дружеский. Чувство… Два слова, которых пайдхи не должен использовать, но пайдхи явно уже переступил через грань личного и профессионального здравомыслия.

Трясущейся рукой он вытер глаза и с предельной осторожностью двинулся вдоль строя заброшенных зданий, среди зарослей сорной травы, мимо каких-то старых машин, все еще высматривая подходящее укрытие, не представляя, сколько времени ему надо будет продержаться, не зная, сколько времени он сможет продержаться, живя надеждой, что Табини захватит Майдинги и двинет свои силы на Уигайриин по тому же маршруту, каким они сюда пришли.

Несколько дней — а то и несколько недель, если сумею столько остаться на свободе. Дождливый сезон. От жажды не умру, даже если все время буду отсиживаться среди развалин. Человек может прожить без пищи неделю, даже больше, если не двигаться. Просто нужно найти место — любое место, но лучше такое, откуда хоть немного видно, кто прилетает и улетает.

Он увидел впереди, возле летного поля, какие-то старые цистерны, то ли для масла, то ли для топлива, он не мог сказать, но вся земля вокруг заросла бурьяном — судя по всему, цистернами давно не пользовались. Вот тут, может быть, удастся спрятаться, в том месте, где они подходят к стене — враги будут ожидать, что он где-то внизу, ближе к воротам, а не сидит на самом краю аэродрома и наблюдает за ними, прямо возле места, где они, наверное, работают…

Очередная безумная вспышка, снова подземная камера. Он видел не то место, где находится на самом деле, а лишь пыльный подвал, но понимал, что это — видение. Он вытянул руку и оперся на стену — немного восстановил присутствие духа, сообразил, что надо смотреть под ноги, тут может валяться всякий мусор, хотя такой беспорядок нехарактерен для атеви. Ржавые детали каких-то старых машин, старые бревна и доски, старый строительный камень да, за этим участком Уигайриин явно не следил.

Снесли древнюю стену, чтобы построить взлетную полосу, сказала Илисиди. Их здесь давние времена мало волнуют.

А Илисиди волнуют. Тут она несогласна с властителями Уигайриина.

Мы с ней говорили о дракончиках и сохранении национальных сокровищ. А теперь сокровища поднимают на воздух взрывчаткой и атеви убивают друг друга — из страха перед землянами, во имя Табини-айчжи, сидящего на том месте, которого всю жизнь добивалась Илисиди…

Дракончики, пикирующие с утесов.

Атевийские древности, которые сровняли с землей, чтобы построить аэродром, дабы передовая местная айчжи не тряслась на поезде до Майдинги.

Он добрался до цистерн, ощутил на руках хлопья ржавчины — слепой в темноте, опустился на землю и, извиваясь, заполз в узкую щель между цистерной и стеной — а там улегся в сырой траве под растяжками.

На минуту он вдруг потерял представление, где находится. Не от боли болело теперь не так сильно. Просто из этой норы плохо видно, только бурьян торчит перед глазами. Сердце билось тяжело, словно колотилось о ребра. Он никогда такого не ощущал раньше. Но, строго говоря, больно не было, вообще ни в каком месте не болело сильнее, чем в любом другом. С одного боку холодно, с другого — нет, спасибо дождевику.

Все, нашел укрытие. И никуда не надо уходить отсюда. Можно закрыть глаза.

И думать не надо тоже, просто лежать и отдыхать, пусть понемногу притупится боль.

Жаль, конечно, что не удалось справиться лучше.

Только непонятно, как можно было справиться лучше. В конце концов, ты живой и в руки им не попался. В этом смысле справился лучше, чем кое-кто из профессионалов. Больше повезло, чем бедняге Гири, он был все-таки приличный мужик.

Больше повезло, чем тому парню, который перед самой смертью успел затащить тебя в укрытие, — наверное, он ни о чем таком и не думал, просто действовал машинально. Хотя, пожалуй, тем и определяется вся разница — что человек делает машинально, в первую очередь, не задумываясь. Можно назвать это любовью. Можно — долгом. Можно — инстинктом, которому подчиняются метчейти: вокруг падают бомбы, а они все равно скачут за вожаком, метчейти-айчжи.

Ман'тчи. Это не значит «долг». Такой перевод дается в книгах. Но то, что заставило этого парня схватить тебя и спрятать в последний миг перед смертью, — это тоже был ман'тчи. Импульс. Порыв. Сила, которая держала вашу команду вместе.

Говорят, у Илисиди нет никакого ман'тчи. У айчжиин его не бывает. Вселенское одиночество. Абсолютная свобода. Таковы все айчжи. Бабс. Илисиди. Табини.

Я посылаю к вам человека, 'Сиди-чжи…

Есть ли на свете такое, чего Табини не сделал бы? Есть ли что-то или кто-то, кем Табини не пожертвовал бы? И все же, чисто по-человечески, я все равно люблю этого негодника.

И все равно люблю Банитчи.

Если кто-то уцелел, то наверняка Банитчи. И Банитчи сделал бы то же самое, что сделал тот парень, испуская дух, — только Банитчи не стал бы спешить умирать: он сперва заставил бы тех ублюдков заплатить за жизнь Банитчи и за жизнь Чжейго.

Можно на что угодно спорить, они на свободе. Это люди Табини, но Табини здесь нет, чтобы надо было о нем тревожиться больше, чем о себе.

Здесь только я.

Они меня найдут, если смогут.

В уголках глаз скопились слезы. Одна скатилась вниз и расплылась по носу. Другая сбежала по щеке и капнула в траву. Атеви не плачут. Еще одна совершенно недостойная черта, от которой природа избавила атеви.

И все же, самое главное — порядочный народ, вроде той старой пары с их внуками, внутренние импульсы не складываются в любовь, но оставляют что-то глубокое, чего, между прочим, земляне не чувствуют. Что-то такое, к чему я, может быть, подошел ближе, чем все пайдхи до меня…

Не ожидай, что атеви почувствуют любовь. Пайдхи тренирует себя, чтобы навести мост через пропасть. Оставь в покое слова. Попробуй ощутить ман'тчи.

Попробуй почувствовать, почему Сенеди отлупил тебя, когда ты кинулся за Банитчи на простреливаемую дорогу, попробуй ощутить, что думал Сенеди, мысль ясная, как крик: все тот же ман'тчи, заранее выбранный вариант. Старый вопрос: дом горит, кого будешь спасать в первую очередь…

Люди Табини, со своим собственным ман'тчи, вместе, в обществе Илисиди.

Чтобы Чжейго нарушила ман'тчи?

Нет, кто-кто, но не напарница Банитчи.

«Я не предам вас, Брен-чжи…»

«Заткнитесь, нади Брен».

Верь в Чжейго, даже когда не понимаешь ее. Ощущай душевное тепло можешь назвать его, как тебе угодно; она на твоей стороне, так же как и Банитчи.

Душевное тепло. Это — все.

* * *

Первый утренний свет отражался от мостовой. И кто-то бежал. Кто-то кричал. Брен попытался шевельнуться — шея застыла, как деревянная. Он не мог вытащить левую руку из-под себя, а правая рука, и ноги, и спина — все болело и ныло, и все по-своему. Он спал, не помнил, как принял эту позу, а теперь не мог шевельнуться.

— Держи! — донеслось откуда-то.

Он протянул руку и осторожно пригнул траву перед носом. Огромная тень цистерны над головой, а сзади стена, под углом, не дает разогнуть ногу.

Он не увидел ничего, кроме нескольких строений вдоль взлетной полосы. Он не знал, как выбрался сюда ночью из развалин. Строения современные. Дешевый модерн, сборный железобетон — два здания, вышка с «колбасой»-ветроуказателем. Посадочные огни, должно быть, электрические, сообразил он; еще что-то — то ли зал ожидания, то ли мастерская. И эта стена возле цистерн тоже оказалась современной — он рассмотрел, когда опустил голову, чтобы шея передохнула.

Ох и болит левая рука, будь она проклята… Совсем отлежал. И ноги не лучше. Одну вообще не выпрямишь, некуда вытянуть, а когда так болит плечо, то и не повернешься удобнее, чтобы места хватило.

Выстрелы. Несколько.

Там кто-то из наших, живой! Он вслушивался в наступившую тишину, уговаривая себя, что это не его дело, и гадая, кого же это поймали последним… или убили последним — и никак не мог отделаться от мысли, что это вполне мог быть Банитчи или Чжейго… а я тут прячусь, трясусь — и понимаю, что ни черта поделать не могу.

Он чувствовал… Сам не знал, что. Вину за то, что прячется. Злость из-за того, что атеви должны умирать ради него. Что другие атеви рвутся убивать из-за дурацких ошибок, а люди занимаются делами, которые никакого касательства к атеви не имеют — по человеческим понятиям.

Кто-то закричал — он не расслышал слов. Снова, извиваясь, перевернулся на локоть, тыльной стороной ладони пригнул траву перед глазами, чтобы хоть что-нибудь разглядеть в промежутке между домами.

Он увидел Сенеди и Илисиди: вдова опиралась на руку Сенеди и сильно хромала, они шли под конвоем четверых грубого вида мужчин в кожаных куртках, у одного, который как раз повернулся спиной к Брену, в косе была сине-красная лента…

Синий и красный. Синий и красный. Это провинция Броминанди.

Будь ты проклят, подумал он, и увидел, как они толкнули Сенеди к стене здания, как дернули за руку Илисиди, и она выронила трость. Сенеди рванулся вперед, пытаясь остановить их, но они сами остановили его — прикладом винтовки.

Второй удар, когда Сенеди пытался встать. Да, Сенеди уже не молодой человек.

— Где пайдхи? — спрашивали они. — Где он?

— Теперь уже в Шечидане, — донесся до Брена ответ Илисиди.

Но они на это не клюнули. Они ударили Илисиди, и Сенеди бросился на этих ублюдков, успел заехать одному ногой в голову, но тут же получил прикладом винтовки в спину, а потом еще раз, в бок, — этот удар сбил его с ног, он упал на одно колено.

А тем временем они приставили пистолет к голове Илисиди и крикнули ему:

— Стой!

Сенеди застыл, его ударили снова, потом еще раз.

— Где пайдхи! — повторяли они раз за разом и дергали Сенеди за ворот. — Говори, а то пристрелим ее!

Но Сенеди не знал. Он не может выдать меня, даже ради спасения Илисиди, потому что не знает.

— Ты нас слышишь? — спросили они и ударили Сенеди в лицо, так что голова стукнулась о стену.

Они не врут. Они в самом деле собираются пристрелить ее. Брен шевельнулся — и ударился головой о нависшую над ним цистерну, так ударился, что слезы брызнули из глаз, — а потом нашел в траве камень и бросил.

Звук спугнул мятежников. Они оттолкнули Сенеди и Илисиди куда-то назад и принялись выяснять, кто это сделал, расспрашивая своих ассоциатов по радио.

Брен всерьез надеялся, что Сенеди сумеет воспользоваться передышкой, но они по-прежнему не отводили пистолетов от Илисиди, и Сенеди не собирался бросить ее или рискнуть ее жизнью, пока шел обыск соседних домов и закоулков.

Брен слышал приближающийся стук сапог. Прижался к земле, сердце стучало, он задыхался, боясь вздохнуть поглубже.

Сапоги протопали мимо, но тут приблизилась вторая пара.

— Здесь! — крикнул кто-то.

О черт, подумал Брен.

— Эй ты! — взревел тот же голос, Брен поднял голову — и уставился прямо в дуло винтовки, просунутой через траву, а по другую сторону редкого травяного заслона лежал человек, смотрел на него вдоль ствола, и на лице его был нескрываемый страх.

Никогда не видел вблизи землянина, подумал Брен — вечно ему действовали на нервы эти потрясенные физиономии. Особенно когда знаешь, что, кроме физиономии, есть еще палец на спусковом крючке.

— Вылезай оттуда!

Брен начал выбираться из своей норы, отнюдь не благородно, и никакой отваги не было в том брошенном камне и вообще во всей ситуации. Чертовски глупо, говорил он себе. Наверняка можно было придумать что-нибудь поумнее, но у меня бы кишки не выдержали смотреть, как забивают до смерти мужчину или стреляют в голову смелой старой женщине: просто не так я устроен.

Он на брюхе выполз наружу, на свет. Дуло винтовки уткнулось ему в затылок, вокруг собрались люди и обшарили его с головы до пят — искали оружие.

А кроме того, говорил он себе, пайдхи — не воин. Пайдхи — переводчик, посредник, его сила — в словах, и если б оказаться вместе с Илисиди, так может быть, появился бы даже шанс поторговаться. У Илисиди были раньше какие-то связи с мятежниками. Может, нашелся бы способ выбраться…

С него хотели сорвать дождевик. Застежка выдержала, но воротник разорвался сзади. Брен попытался встать, двое схватили его под мышки и рывком поставили на ноги.

— Да он не больше мальчишки, — пробормотал один в смятении.

— Они все такие, — сказал красно-синий. — Я предыдущего видел. Тащи его!

Брен попытался идти. Получалось плохо. Левую руку так прострелило болью, что потемнело в глазах, но он сомневался, что они станут слушать его объяснения, он хотел только попасть скорее туда, куда они его ведут, — и надеялся, что они поведут вместе с ним Илисиди и Сенеди. Илисиди нужна, нужна фигура, ради которой стоит торговаться, а я сам и моя верность будем фишками в этой игре…

Надо объявить свой ман'тчи к Илисиди: так они поймут мои действия — по крайней мере, могут понять, если врать убедительно.

Его притащили в соседнее здание, и Сенеди с Илисиди действительно шли сзади, их все время держали на мушке, потом толкнули к стене, и конвоиры говорили между собой, что у кого-то сломана шея — наверное, у того, которого Сенеди достал ногой, с восторгом подумал Брен и попытался взглядом установить контакт с Илисиди: уставился на нее в манере, которую атеви считают грубой.

Она посмотрела прямо на него. Стиснула губы — он не понял, что она хотела этим сказать, но, может быть, все-таки уловила его предложение…

Кто-то схватил его за куртку, развернул, притиснул спиной к шкафу красно-синий, как оказалось. На лицо обрушился удар, в глазах потемнело, он не мог стоять на ногах, но все же услышал, как Сенеди хладнокровно объясняет этому человеку, что земляне хилые и хрупкие, если его еще раз так ударить, то недолго и убить.

Отлично, подумал он. Спасибо, Сенеди. Говори с ним еще. С этим сукиным сыном. На глазах собирались слезы. Капали. Из носу текло, а он не знал, что именно течет. Его подняли на ноги, кто-то задрал ему голову, схватив за волосы. Комната плыла перед глазами.

— Это ваше? — спросил красно-синий, и Брен разглядел какое-то бурое пятно на столе, куда тот показывал.

Сердце замерло. Компьютер. И сумка рядом с ним на столе.

Они включили его в сеть для подзарядки, через стол тянулся шнур.

— Мое, — ответил Брен.

— Нам нужен доступ.

Он чувствовал во рту вкус крови, что-то текло по подбородку, но не остановилось, когда он сглотнул. Губа разбита.

— Назовите код доступа, — процедил красно-синий и рванул за куртку.

И только тут у Брена включились мозги. Он понимал, что компьютер вряд ли попадет к нему в руки. Нужно сделать так, чтобы они сами вырубили систему. Надо вспомнить коды. Заставить их добиваться ответа, заставить верить, что важнее этих кодов для них нет ничего на свете.

— Код доступа! — гаркнул красно-синий прямо ему в лицо.

О Боже, как же мне не нравится эта часть плана!

— А пошел ты на… — сказал он.

«Они-то меня не знают. И этим ответом я сразу поставил себя с ними на одну доску», — едва успел подумать Брен, как красно-синий ударил его в лицо.

На мгновение он ослеп и оглох. Мало что воспринимал. Кроме того, что его по-прежнему держат, что кричат какие-то голоса, а красно-синий отдает команду подвесить его. Брен не понимал, что значит «подвесить», но тут кто-то ухватился за воротник его пальто и разорвал, а потом с него содрали рубашку. Кто-то другой схватил его за руки и связал запястья жестким кожаным ремнем.

Тут он решил, что так не годится. Может прийти время, когда придется заговорить, но ему тогда могут и не поверить. Он стоял — а они тем временем принесли кусок кабеля и перебросили через идущие под потолком трубы, вместо веревки. Пропустили конец между связанными запястьями и резко вздернули ему руки над головой.

Плечо словно огнем прожгло. Он пронзительно закричал. Дыхание сорвалось.

По ребрам хлестнул ремень. Раз, второй, третий, во всю атевийскую силу. А он не мог опереться на ноги, не мог вдохнуть, не мог собраться с мыслями.

— Код доступа, — сказал красно-синий.

Брен не мог говорить. Не мог вздохнуть. Боль, страшная боль… мозг превратился в белую пустыню.

— Ты убьешь его! — закричал кто-то.

Легкие не работали. Он терял сознание.

Чья-то рука обхватила его за корпус. Приподняла кверху, сняла нагрузку с рук.

— Доступ, — произнес тот же голос.

Брен мучительно пытался вдохнуть.

— Дайте ему еще, — сказал кто-то, и в мозгу снова все залило белизной от панического страха. Он все еще не мог перевести дух, а его опять вздернули, и кто-то закричал, завопил, что он не может дышать.

Опять его подхватила рука. Что-то скребнуло по дереву, что-то стукнуло по полу, как будто стул. И еще что-то. Ему сильно сжало грудь, приподняло. Он наконец вдохнул.

Кто дал вам пистолет, нанд' пайдхи?

Скажи, что Табини.

— Доступ, — проговорил неумолимый голос.

Он пытался дышать, пересиливая руку, которая раздавливала ему грудь. Тупая боль в плече проникла уже до кости. Он не мог вспомнить, чего они добиваются.

— Нет, — сказал он.

Один ответ — «нет», что бы ни спросили.

Его оттолкнули, он закачался, а они снова хлестали — раз, второй, третий. Он судорожно дернулся, разорвал плечо, но не мог остановить пытку, не мог даже дышать.

— Доступ! — проорал кто-то, и кто-то поддержал его снизу, чтобы воздух попал в легкие, а плечо трещало и боль от него катилась через ребра и внутренности.

Пистолет, думал он. Мне нельзя было иметь пистолет.

— Доступ, — в который раз повторил тот же человек. И ударил Брена в лицо. Потом чьи-то пальцы приподняли ему подбородок, перед ним заколыхалось черное лицо атеви — в глазах плыло. — Назовите код доступа.

— Доступ, — повторил он тупо. Он никак не мог понять, что надо говорить. Не мог сообразить, тот это код, который он собирался назвать, или тот, который не хотел называть.

Второй удар в лицо.

— Код, пайдхи!

— Код…

Пожалуйста, Господи, код. Его мутило от боли, он чувствовал, что сейчас вырвет. И не мог придумать, как объяснить этому дураку.

— По запросу…

— Запрос на экране, — сказал голос. — Что дальше?

— Печатайте…

Он вспомнил настоящий код доступа. Стоило опустить веки, как в глазах все затопляла белизна, но если уплыть в эту метель, они опять начнут бить.

— Код…

Код помех. Для воров.

— Введите дату…

— Какую?

— Сегодняшнюю.

Дурак. Брен слышал тарахтение клавиш. Красно-синий все еще стоял возле него, еще кто-то держал ему голову, захватив горстью за волосы.

— Она запрашивает время, — сказал кто-то.

— Нет. Не вводите. Наберите число… 1024.

— А что это?

— Код, черт побери!

Красно-синий повернул голову:

— Введите.

Коротко простучали клавиши.

— Ну, что получилось? — спросил красно-синий.

— Опять сигнал запроса.

— Это то, что надо? — спросил красно-синий.

— Вы вошли в систему, — сказал Брен, и замолчал, и дальше просто дышал и слушал быстрый стук клавиш — оператор (по крайней мере, на клавиатуре работать умеет…) старался допросить компьютер.

А машина теперь ему будет врать. Задействовано наложение. Она будет врать о своей памяти, о конфигурации, об именах файлов… и любому, кто запросит, она сообщит, что все это существует, и сообщит объемы файлов, а после выведет всякие машинные коды и тарабарщину, которая скажет специалисту по компьютерам, что эти файлы существуют и что они защищены разными паролями.

Уровень их вопросов показывал, что такое поведение машины вытащит ее хозяина из Уигайриина. Красно-синий уже исчерпал всю глубину своих познаний.

— Что это за мусор? — грубо спросил красно-синий.

Брен перевел дух и, прикрыв глаза, спросил, скрывая безумный восторг:

— Незнакомые символы?

— Да.

— Вы в адресации. Что ж это вы с машиной сделали?

Его снова ударили.

— Я спрашиваю имена этих проклятых файлов!

— Они на человеческом языке.

Долгое молчание. Брену не понравилось это молчание. Красно-синий дурак. А дурак может сделать какую-нибудь совсем уж дурость, например, забить меня до смерти, пытаясь изучить программирование компьютера… Он висел, жуткими трудами добывая каждый вдох, пытаясь дотянуться ногами до полу, а красно-синий раздумывал, перебирая доступные ему варианты.

— Мы уже получили то, что нам нужно, — сказал он наконец. — Давайте грузить их. Отвезем в Негиран.

Мятежный город. Столица провинции. Мятежная территория. Именно тот ответ, которого он добивался. Теперь его отправят куда-то, прочь от холода, грязи и дождя, там можно будет иметь дело с кем-то поумнее, существом с устремлениями, со струнками, за которые можно потянуть, до этого пайдхи додумается, и иметь дело с ним по собственному плану пайдхи…

— Их тоже вести?

Брен не был уверен, кого имели в виду под словом «их». Его начали отвязывать от труб на потолке, он повернул голову и увидел окровавленное лицо Сенеди. Оно ничего не выражало. Лицо Илисиди тоже.

Безумие, сказал он себе. Будем надеяться, что Сенеди в эту минуту не выкинет ничего героического. Будем надеяться, что они просто свяжут Сенеди и оставят в живых, пока у меня не появится возможность что-нибудь сделать надо будет придумать способ сохранить жизнь Сенеди, отвлечь их чем-то может, попросить за Илисиди.

Сделать так, чтобы им потребовалась помощь Илисиди. Она ведь была с ними. И предала их. Но атеви не воспринимают предательство так лично, особенно от айчжиин…

А пока что он не мог идти. Он завопил, когда его схватили за больную руку, и кто-то ударил его по голове, но какой-то более рассудительный голос подхватил его, сказал, что у него сломана рука, а идти он сможет, если захочет.

— Я постараюсь, — сказал он, и попробовал идти, его качнуло, кто-то поддержал под здоровую руку. Они вышли за дверь, там светило солнце и дул холодный ветер. Брен услышал, как красно-синий что-то говорит в карманную рацию.

Снаружи было слышно, как самолет запускает турбины. Брен разлепил глаза. Самолет стоял в конце полосы, сзади за двигателями поднималась с земли пыль. Брен оглянулся, хотел убедиться, что Сенеди и Илисиди тоже идут, но человек, который поддерживал его, резко дернул и любезно пообещал сломать эту руку тоже.

Шли долго, под ветром, по холоду. Целую вечность, пока наконец перед ними не оказался опущенный откидной трап — надсадный вой хвостовых турбин ударил в уши, ледяной ветер хлестнул по голой коже. Человек, который его привел, отпустил руку, и Брен побрел вверх, цепляясь здоровой рукой за тонкий металлический поручень; впереди него шел один человек, остальные сзади.

Он чуть не потерял сознание на трапе. Наконец оказался в закрытом от ветра полутемном салоне, кто-то схватил его за правую руку и оттащил в сторону, чтобы освободить проход. Здесь были сиденья, пустые, люди попятились, чтобы дать им подняться на борт — Сенеди помогал Илисиди одолеть ступеньки, другие поднимались следом за Сенеди.

Его дернули за руку, развернув в другую сторону. Он ударился о кресло, попал не на сиденье, а на откидной подлокотник, попытался встать — и вдруг в дверях вспыхнула драка, с чавкающим звуком рассаживалась о кости плоть, во все стороны брызнула кровь. Он развернулся на этом чертовом подлокотнике — и увидел, что у дверей стоит Банитчи с металлической трубой в руке.

Драка уже закончилась — так быстро… Мятежники были мертвы или полумертвы, Илисиди и Сенеди держались на ногах, Чжейго и три человека из их отряда стояли в проходе между креслами у выхода, еще один человек — у пилотской кабины, с пистолетом в руке.

— Нанд' пайдхи, — сипло сказал Банитчи и обозначил поклон. — Нанд' вдова. Занимайте места. Сенеди, в кабину.

Брен перевел дух и повалился — как был, весь в крови — в мягкое кресло, а Банитчи и Сенеди застыли, упершись друг в друга взглядом, — ведь все остальные на борту, кроме Брена и Чжейго, были людьми Илисиди.

Илисиди положила ладонь на руку Сенеди:

— Мы полетим с ними.

Тогда Сенеди отвесил короткий поклон и помог вдовствующей айчжи добраться до кресла — им пришлось переступать через трупы, которые охранники помоложе оттаскивали с дороги.

— Не наступите на мой компьютер, — сказал Брен, держась за бок. — Там где-то сумка с ним… не наступите!

— Найдите сумку пайдхи, — велел Банитчи людям.

Один из них проговорил с абсолютной серьезностью:

— Нади Банитчи, на борту четырнадцать персон. Предполагалось, нас будет десять и два члена экипажа…

— До десяти и экипаж, — отозвался кто-то еще, а третий добавил: Покойники не в счет!

На Мосфейре с ума бы сошли, услышав такое.

— Так сколько мертвых?

Начался спор, но тут Сенеди крикнул спереди:

— Пилот уходит! Он из Уигайриина, хочет вывезти отсюда семью.

— Это один, — сказал кто-то.

— Вот этого отпустите, — хрипло выдавил из себя Брен и показал рукой на того парня, который сказал, что у него сломана рука — единственное милосердие, что досталось здесь на его долю. Живых пленников связывали, мертвых складывали в проходе. Но Банитчи велел вместо этого выбросить одного мертвеца.

Подтащили к двери и сбросили вниз красно-синего, а пилот, который отказался лететь, вылез следом сам.

Банитчи ткнул в выключатель. Откидная рампа с трапом — она же дверь пошла кверху. Турбины завыли громче, но тормоза шасси удерживали самолет на месте.

Брен закрыл глаза, вспомнив о скале, которая находится рядом с полосой, — так Илисиди говорила. Когда объясняла, что снайперы могут помешать посадке.

Между прочим, взлету они тоже могут помешать.

Дверь закрылась. Свист турбин все нарастал. Сенеди отпустил тормоза и рванул самолет по полосе.

Банитчи рухнул на соседнее сиденье у окна — нога в шинах торчала в проход. Брен вцепился в подлокотник, чуть не продирая ткань обивки — мимо окон с одной стороны пронеслась скала, с другой — здания. А потом слева оказалось небо, голубое и белое, хотя справа еще была скала.

Наконец — небо с обеих сторон и стук убранного шасси.

— Заправимся, наверное, в Могару, — сказал Банитчи, — а потом полетим до самого Шечидана.

И тогда, только тогда, Брен поверил.

XVI

Он не вспоминал о Барб, когда думал, что умирает, и это была горькая правда. Барб в его мыслях и чувствах появлялась и исчезала, как свет по щелчку выключателя…

Нет, выключить было чертовски легко. А вот чтобы включить, требовалось отчаянно нахлестывать фантазию — и он это делал, когда мир атеви смыкался вокруг него или когда, наоборот, собирался обратно на Мосфейру передохнуть несколько дней.

«Свидание с Барб» — отговорка, чтобы держать семью на расстоянии вытянутой руки.

«Свидание с Барб» — так он врал матери, когда хотел просто подняться на гору, где нет ни родной семьи, ни Барб.

Вот это была правда, хотя никогда раньше он ее так честно не формулировал.

Вот это была его жизнь, вся его, человеческим языком говоря, эмоциональная жизнь, та, что не была связана ни с работой, ни с Табини, ни с интеллектуальными упражнениями в области соответствий, чисел и дефлекторов для топливных баков. А ведь когда-то он знал, что делать и что чувствовать среди людей. Земных людей.

Но в последнее время ему нужна была лишь гора, лишь ветер и снег.

В последнее время ему было хорошо среди атеви, у него успешно складывались отношения с Табини — и все это рассыпалось, как карточный домик. Обстоятельства, которые, как он думал, позволят ему добиться наибольшего успеха из всех пайдхиин, сделали его слепым ко всем опасностям. Люди, которым, как он думал, можно доверять…

Что-то шершавое и мокрое обрушилось ему на лицо, сильная рука запрокинула голову назад, что-то загремело в ушах — знакомый звук. Но какой именно, он не мог узнать, пока не открыл глаза, пока не увидел белое в кровяных пятнах, пока не ощутил подлокотник кресла под правой рукой.

Выпачканное в крови полотенце отодвинулось. Над ним нависло темное лицо Чжейго. По-прежнему гудели шмелями турбины.

— Брен-чжи, — сказала Чжейго и промокнула у него под носом. Состроила гримасу. — Сенеди назвал вас невероятно смелым. И очень глупым.

— Я спас его чертову… — Среди раги это некрасивое слово. Он огляделся, увидел, что Банитчи рядом нет. — Шкуру.

— Сенеди это знает, нади-чжи.

Еще несколько раз полотенцем в лицо — прекрасно предотвращает разговоры. Наконец Чжейго повесила полотенце на спинку переднего сиденья по ту сторону прохода и присела к нему на подлокотник.

— Вы на меня очень сердились, — сказал он.

— Нет, — сказала Чжейго в стиле Чжейго.

— Господи.

— Что значит «Господи»? — спросила Чжейго.

Иногда, когда с ней говоришь, просто не знаешь, с чего начать.

— Значит, вы на меня не сердились.

— Брен-чжи, вы вели себя как дурак. Мне надо было пойти с вами. Тогда вы были бы в полном порядке.

— Только Банитчи не был бы в полном порядке.

— Это правда, — согласилась Чжейго.

Гнев. Смятение. Раздражение, а может боль. Он не был уверен, какое чувство одолевает его сильнее.

Чжейго протянула руку и вытерла ему щеку пальцами. Чисто по-деловому. Она не такая сумасшедшая, как я.

— Слезы, — сказал он.

— Что значит «слезы»?

— Господи…

— «Господи» — это «слезы»?

Он рассмеялся — не смог сдержаться. Сам вытер глаза ладонью здоровой руки.

— И это тоже — среди множества прочих неуловимых понятий, Чжейго-чжи.

— С вами все хорошо?

— Временами я думаю, что полностью провалился. Даже сам не знаю. Я думал, что понимаю вас. Но почти все время я просто не знаю, нади Чжейго, понимаю или нет. Это провал?

Чжейго поморгала — и все. Наконец сказала:

— Нет.

— Но я даже не могу добиться, чтобы вы меня понимали. Как же я заставлю понимать остальных?

— Но я понимаю, нади Брен.

— Что вы понимаете?

На него нахлынуло внезапное необъяснимое отчаяние, а самолет уносил его туда, где он не может повлиять на положение, самолет с грузом мертвых и раненых.

— В вас очень много доброй воли, нади Брен. — Чжейго снова протянула руку и погладила ему щеку пальцами. Убрала назад волосы. — Мы с Банитчи победили в конкурсе, обошли десять других, чтобы отправиться с вами. Все хотели… С вами все нормально, нади Брен?

Глаза наполнились слезами. Он ничего не мог с собой поделать. Чжейго снова и снова вытирала ему лицо.

— Все отлично, Чжейго. Где мой компьютер? Вы его нашли?

— Да. Он совершенно цел.

— Мне нужна линия связи. Шнур у меня есть, если дорожная сумка здесь.

— Зачем, Брен-чжи?

— Чтобы поговорить с Мосфейрой, — сказал он, но сразу перепугался, что Банитчи и Чжейго могут не иметь полномочий. — Ради Табини, нади. Пожалуйста.

— Я поговорю с Банитчи, — сказала она.

* * *

Мятежники зарядили аккумуляторы. Эти мерзавцы сами не знали, какую услугу оказали всему миру. Чжейго принесла одеяло, так что холодно Брену не было. Самолет уже пересек границу, два пленника сидели вместе сзади, в туалете, за заклиненной дверью, даже электрические предохранители там были на всякий случай вынуты, и на дверь наведены пистолеты двух весьма решительно настроенных телохранителей Илисиди. Все остальные заявили, что смогут потерпеть до аэропорта Могару.

Перезагрузиться. Теперь режим-3, «М» — то есть «маскировка», потом подавить, режим-4, одновременно набрать «БЕЗОПАСНО».

Отлично, легко, если бы еще левая рука работала. Он кое-как управлялся одной правой.

Появился курсор — и запрос на мосфейском языке: «Введите дату».

Вместо даты он напечатал, тоже по-мосфейски: «Быть или не быть».

Система запустилась.

Он глубоко вздохнул и начал печатать, всеми пятью пальцами — вызывать файлы, выбирать коды доступа и связи с сетью Мосфейры, склеивать их в скрытые символы, которые запустят диалоговый обмен между его компьютером и системой Мосфейры.

Мятежники, если бы добрались до системного уровня, могли бы без помех пролететь на самолете прямо сквозь все линии обороны Мосфейры.

Могли разрушить всю компьютерную сеть Мосфейры. Могли вывести из строя все — от системы подземных дорог до наземной антенны связи со станцией впрочем, надо думать, Мосфейра, будучи в здравом уме, давно поняла, что пайдхи попал в беду, и сменила коды.

Но это не означает, что связаться абсолютно невозможно. Его просто переадресуют на другую маршрутизацию, пока не проверят.

Он выискивал и клевал, по клавише за раз, набивая начальный текст.

«Простите не имел связи…»

Банитчи стоял в передней части салона и говорил с Илисиди и одним из ее людей, которые сидели впереди. Теперь он возвращался вдоль прохода, цепляясь за спинки кресел, оберегая сломанную лодыжку.

— Да сядьте уже, черт вас побери! — заорал Брен, опомнился и вежливо добавил: — Нади.

Банитчи добрался до кресла рядом с ним, через проход, и с глубоким вздохом опустился на сиденье. Лицо его покрывали бисеринки пота. Но для человека, которого терзает мучительная боль, вид у него был не такой уж несчастный.

— Я только что связывался с Табини, — сказал Банитчи. — Он рад, что с вами все в порядке, он был абсолютно уверен, что вы в одиночку усмирите мятежников.

Пришлось засмеяться. Оказалось, смеяться больно.

— Он посылает свой личный самолет. Мы повернули на Алучжисан. Сенеди пока справляется хорошо, но говорит, что его шатает и что он ничуть не пожалеет, когда прибудет смена. Мы передадим пленников местной охране, пересядем в отличный чистый самолет и кто-нибудь нас покормит. А Табини тем временем переправляет войска по воздуху до самого Байри-маги, оттуда три часа поездом до Майдинги, а до Фагиони и Уигайриина — два часа. Вот увидите, потом он объявит амнистию — если, он говорит, вы сумеете представить хасдраваду что-то разумное насчет этого корабля, чтобы успокоить волнения. Вы ему нужны при дворе. Сегодня же вечером.

— Сегодня же вечером и с ответом. — Брену больше уже не хотелось смеяться. — Банитчи-чжи, атеви никогда не ссорились с этими чужаками на корабле. А вот у нас, на Мосфейре, с ними не все благополучно. Вы ведь знаете, что наше появление в этой солнечной системе было делом случая… но наша высадка — нет. Мы были на этом корабле пассажирами. Экипаж улетел на корабле, а нас оставил здесь. Они сказали, что хотят найти место, где можно построить поселение. Мы отнюдь не радовались, что они улетают, а они вовсе не радовались, когда мы пригрозили, что высадимся здесь. Прошедшие двести лет могли и не улучшить наших отношений с этими людьми.

— Они прилетели забрать вас отсюда?

— Некоторых атеви это осчастливило бы, не так ли?

— Но не Табини.

Да уж, только не Табини. Небольшая вышла бы радость для этого столпа Западной Ассоциации. Вот почему на самолете вместе с ними убитые: страх перед землянами — лишь одна составляющая здешней заварушки.

— Ассоциация испытывает значительные напряжения, — серьезно говорил Банитчи. — Консервативные силы. Завистники. Амбициозные политики. Пять администраций сохраняли мир под руководством айчжиин Шечидана и диктатом пайдхиин…

— Мы не занимаемся диктатом.

— Под железным кулаком рекомендаций пайдхиин. За которыми стоит космическая станция и такая техника, что нам только мечтать.

— Космическая станция, которая срывается с орбиты и проливает огненный дождь на столицы провинций как минимум раз в месяц — об этом мы уже говорили, Банитчи. Об этом я говорил с людьми Илисиди в подвале. И совсем недавно я говорил об этом, хоть и в сокращенном варианте, с господином, лежащим в хвосте самолета, который сломал мне руку, — огромное спасибо вам, нади, но у нас нет намерения захватить вашу планету в этом месяце. — Он кипел, голова шла кругом, нить разговора терялась. — Вам их бояться нечего, Банитчи. По крайней мере, того, что они сюда спустятся. Они не любят жить на планетах. Они хотят, чтобы мы вернулись на станцию, обслуживали и ремонтировали ее — задаром, чтобы они могли улетать куда хотят, а мы ремонтировали им корабль и обеспечивали припасами.

— Значит, они заставят вас вернуться на станцию? — спросил Банитчи.

— Они не смогут до нас добраться, я думаю. У них нет транспортного средства, которое могло бы совершить посадку, а потом вернуться. Они будут дожидаться, пока у нас появится такое средство. — Отдельные куски начинали складываться перед глазами Брена в безумную картину, сломанная рука болела невыносимо. — Будут, будь я проклят. Пилотская Гильдия вступит в переговоры, начнет торговаться. Они же страшно боятся вас.

— Нас? — изумленно спросил Банитчи.

— Как потенциального противника. — Он откинул голову на подголовник. Для космических путешественников время идет иначе. Только не спрашивайте у меня, как и почему. Но они привыкли мыслить масштабами больших промежутков времени. Очень больших. Вы непохожи на них, а они не сумеют вечно держать вас в оковах планетной гравитации. — Он рассмеялся, сухо и коротко. — Вот из-за этого и началась вражда между нами в самом начале, из-за того, что некоторые из нас предлагали договориться с атеви. А Пилотская Гильдия сказала: нет, давайте потихоньку смоемся, они нас и не заметят.

— Вы шутите, нади.

— Не совсем, — сказал он. — Поспите немного, Банитчи-чжи. Мне надо поработать на компьютере.

— Чем вы будете заниматься?

— Связью на большие расстояния. На чрезвычайно большие расстояния.

* * *

Илисиди стояла, наклонившись через плечо Сенеди, Банитчи и Чжейго стояли за спиной у Брена. Он занимал кресло второго пилота — шнур связи был короткий.

— И что это вы делаете? — спросила Илисиди.

— Я нажал клавишу ввода. Только что. Это разговор.

— В числах.

— В основном.

— Как выбраны эти числа?

— Согласно старинным таблицам, нанд' вдова. Они не изменились с той модели — которую, уверяю вас, мы давным-давно передали атеви.

Он следил за лампочкой входного сигнала — ждал, ждал. Наконец желтый огонек мигнул, и у него подпрыгнуло сердце.

— Привет, Мосфейра.

— Они нас слышат? — спросила Илисиди.

— Не то, что мы говорим сию минуту. Только то, что мы набиваем.

— «Набиваем»? Уродливое коверкание языка.

— Ну, пусть будет «вводим», нанд' вдова.

Огоньки мигали попеременно. Личный идентификатор — введен. Самолет шел на автопилоте, и Сенеди отвлекся от управления, чтобы посмотреть, как ползут по маленькому экрану буквы и цифры; все они кончались двоеточием остальная часть строки не помещалась на экране.

Люди уже успели, по крайней мере, на опытной стадии, разработать систему на языке атеви. Она прекрасно отвечала, когда в нее попадала передача на человеческом языке. Системы разговаривали друг с другом, слава Богу, слава Богу…

Самолет провалился в воздушную яму. Боль рванула нервные окончания в плече. В глазах потемнело, все вокруг пошло серыми и красными пятнами, на мгновение Брен откинулся назад — «здесь» и «сейчас» для него исчезли.

— Нанд' пайдхи! — рука Чжейго снова легла ему на щеку.

Он открыл глаза. Увидел сообщение на экране.

Министерство иностранных дел желало говорить с ним по радио. Наушники с микрофоном — гарнитура второго пилота — висели рядом. Брен снял их и попытался одной рукой надеть скобу на голову. Чжейго помогла. Он назвал Сенеди нужную частоту, услышал вызов сквозь треск статических разрядов в эфире.

— Да-а, — откликнулся он, — это Камерон. Слегка помятый, но функционирую самостоятельно. Где Хэнкс?

Пауза — видимо, для консультации. В конце концов поступил ответ, что сообщений от Хэнкс нет. Она уехала в Шечидан и провалилась в черную дыру четыре дня назад.

— Думаю, с ней все в порядке. Атеви заметили, что у нас появились соседи на верхнем этаже. Это наши, я правильно понимаю?

— Это «Феникс», в самом деспотичном настроении, — сказало Министерство иностранных дел.

— И как у вас с ними складывается? — спросил он.

И услышал в ответ:

— Щекотливо.

— Вам требуется сотрудничество атеви? Хотите иметь приглашение на пребывание здесь?

Прозвучала кодовая фраза — запрос: «Вы под принуждением?»

Он засмеялся. Смеяться было так больно, что слезы брызнули из глаз.

— Приоритет, приоритет, приоритет МИД-Один. Вскройте коды Хэнкс до номера второго и предоставьте мне антенну на горе Адамса, сегодня вечером, из Шечидана. Я не, повторяю, не под принуждением.

Министерство иностранных дел самостоятельно не может дать разрешение так заявил дежурный чиновник.

— МИД, я тут сижу и говорю с вами по-мосфейски, а рядом полдюжины атеви самого высокого ранга — это они обеспечили меня связью, и оборудование принадлежит им. Могу сказать, между нами высокая степень доверия, МИД, передайте на соответствующие уровни.

У атеви нет слова «доверие» — так Министерство иностранных дел и сказало.

— Зато у них есть слова, которых нет у нас, МИД. Или слушайте Хэнкс, или слушайте меня. Считайте, что это официальный запрос, который я счел нужным сделать. Нам необходимо иметь разрешение атеви на пребывание на этой планете, МИД. И пусть тогда «Феникс» со своими жалобами и обвинениями идет куда хочет.

Министерство иностранных дел предположило, что должно поговорить с Президентом.

— Ну так поговорите, — сказал Брен. — Намного приличнее будет выглядеть, если мой разговор с «Фениксом» пойдет через антенну на Адамсе. Только не забывайте, что у айчжи есть антенна спутниковой связи на Могари-най, и я думаю, что он использует ее напрямую. Атеви могут обойтись и без моего посредничества, если захотят. Вы поняли? Правительство Табини испытывает давление. Произошли волнения в провинции Майдинги. Я как раз там был. Табини должен отреагировать на прибытие корабля. Он предложит Мосфейре внести свой вклад в эту реакцию. Выступить объединенным фронтом, МИД. Думаю, я это смогу устроить.

Через три часа, сказало Министерство иностранных дел. Нам надо поговорить с Президентом. Собрать Совет.

— Три часа максимум, МИД. Мы с вами находимся в Западной Ассоциации, позвольте вам напомнить. Табини в конечном счете будет действовать в интересах Ассоциации. Я настоятельно советую, чтобы мы присоединились к ним.

Министерство иностранных дел отключилось. Компьютерный обмен исчерпался. Брен закрыл глаза, чувствуя, как шевельнулась в нем человеческая ответственность. Не очень бойко, правда. Ничего, буду снова земным человеком после того, как соберется хасдравад. После того, как поговорю с Табини. Полечу на Мосфейру… можно надеяться, что там в больнице разберутся, какой кусок с какого места.

— Нанд' пайдхи, — подал голос Банитчи через некоторое время.

Ну да, они ведь не поняли этого разговора. Банитчи, может, и узнал каждое третье слово, остальные — ни звучка. Чертовски терпеливый они народ. И беспокойство их вполне оправдано.

— Передайте Табини, — сказал он, — пусть антенну на Могари-най настроят сегодня ночью для разговора с кораблем, который там, наверху. Я думаю, нам предоставят ту, что на горе Аллана Томаса, но когда имеете дело с Мосфейрой, надиин, всегда лучше дать им понять, что у вас есть и другой выход.

— А какой другой выход, — вмешалась Илисиди, — мы можем предложить кораблю, который там, наверху?

Быстро она соображает, Илисиди.

— Какой выход? Будущие отношения между атеви и людьми. Сотрудничество, ассоциация и торговля. Это называется «договор», нанд' вдова. Они прислушаются. Вынуждены будут прислушаться.

— Отдохните, — сказала Чжейго за спиной и убрала волосы у него со лба. — Брен-чжи.

Ох как не хочется двигаться! Пока добрался сюда, в кабину — чуть не умер от боли.

Допустим, Табини, наверное, уже знает все, о чем мы только что говорили — кроме, может быть, компьютерных кодов; да и на это очень много ставить не стоит, дай только экспертам взяться за дело. Все, чем ты пользовался при числовых переговорах через атеви, дальше использовать нельзя.

Но мир нужен всем. Нужен, конечно, Табини. И нужен людям, и экипажу корабля, и колонистам, прикованным к планете далеко-далеко от дома.

Я говорил Джинане, что мы с ним сможем прогуляться по луне. Вот на это можно ставить смело. При условии, конечно, что Мальгури еще стоит…

Он попытался сложить компьютер. Чжейго закрыла крышку сама и отсоединила шнур. А теперь — кошмарная необходимость встать…

Встать-то в конце концов получилось, но держала его рука Банитчи который сам стоял на одной ноге. Вдовствующая айчжи проговорила что-то грубоватое относительно молодых людей, падающих к ее ногам, идите уже сядьте в свое кресло — это я командую самолетом.

— Позвольте мне, — сказала Чжейго и обхватила Брена за талию; проход между креслами сразу стал намного устойчивее и перестал качаться.

Банитчи прыгал за ними следом. Сел рядом.

— Дальнее расстояние, значит? — проговорил Банитчи. Ткнул пальцем вверх: — Если вы соберетесь туда, мы отправимся с вами, нади.

Он не мог сказать, что понимает Чжейго — или Банитчи, или Табини.

Не мог сказать, что они понимают его.

Что за жуткая мысль пришла в голову Банитчи! Но внезапно Брен понял, что она возможна, даже вероятна — когда состоятся переговоры, когда Мосфейра создаст аппарат для выхода на орбиту или на корабле построят такой аппарат для общения с ними. Да, атеви выходят в космос. Без вопросов. При моей жизни.

Бачжи-начжи. Жребий брошен, Фортуна и Случай сделали свой выбор. Ты не родишься со своими ассоциатами. Ты находишь ман'тчи где-то и вступаешь в отношения, всей глубины которых люди еще не постигли, не нашли еще полного атевийского понимания.

Но, как всегда с такими штуками, может быть, атеви и сами еще не нашли для них точных слов…

ДОПОЛНЕНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Переводчик вынужден обратить внимание читателя на отдельные слова, достаточно важные в этом романе, передача которых средствами русского языка затруднена и может искажать смысл.

Прежде всего, слово «убийца». В английском языке есть разные слова для обозначения разных видов убийства: kill — убийство вообще, но особенно не носящее преступного характера (убийство на охоте, на поединке, в бою на войне, случайное неумышленное убийство); murder — преступное, злодейское умышленное убийство; assassinate — политическое или другое заказное убийство, совершаемое профессионалом — обученным агентом или наемником. В обществе атеви легально действуют именно такие профессионалы, имеющие лицензию и работающие по контрактам или у постоянного нанимателя (как Банитчи, Чжейго и Сенеди). Именно в этом смысле надо понимать часто встречающееся в тексте перевода слово «убийца».

Слово «ассоциация», как ясно из текста, имеет у атеви весьма широкий смысл, более широкий, чем в русском и английском языках. Слово «ассоциат» (то есть связанный с кем-либо ассоциацией в атевийском смысле) сохранено без перевода по тем же соображениям: даже в английском языке, где оно существует, смысл его намного уже, чем у атеви.

Примечания

1

К спектральному классу G относятся сравнительно небольшие звезды с температурой поверхности около 6000 K, типа нашего Солнца (подкласс G2), возле которых могут существовать планеты с благоприятными условиями для возникновения и развития жизни (здесь и далее примечания переводчика).

2

Выражение из области программирования, означающее, что программа принимает для работы заранее заданные параметры режима в том случае, если оператор не задает других значений («молчит»).

3

Пульсары — источники электромагнитного или рентгеновского излучения, изменяющегося строго периодически. Каждый пульсар характеризуется собственным периодом (от долей секунды до нескольких минут) и потому может быть опознан даже с очень большого расстояния.

4

Объяснения местных слов, выражений, особенностей произношения — см. авторское приложение в конце книги.

5

Таксономия — теория классификации и систематизации сложноорганизованных областей действительности, имеющих обычно иерархическое строение (органический мир, объекты географии, геологии, языкознания, этнографии и т. п.). Ранее — то же, что и ботаническая систематика.

6

См. дополнение переводчика к словарю в конце книги.

7

Аффидевит — письменное показание под присягой.

8

Нумерология — гадание по числам.

9

— ин — окончание множественного числа существительных, заканчивающихся на — и (см. авторское приложение в конце книги).

10

План полета, или флайтплан — формализованные сведения о предстоящем полете.

11

Джин-рами — распространенная в США, достаточно простая карточная игра, в которую чаще играют дети.

12

Около 9 километров. Фут равен 0,3048 метра.

Content

Черри Кэролайн Джэнис Иноземец

Кэролайн Черри ИНОЗЕМЕЦ Foreigner

КНИГА ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

КНИГА ВТОРАЯ

I

II

III

IV

VI

КНИГА ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ДОПОЛНЕНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Примечания