Николай Леонов

Стервятники

Пролог

Серебряков Кирилл Федосеевич, мужчина лет около пятидесяти, но уже пенсионер, полковник-артиллерист, уволенный из армии из-за травмы ноги, полученной на учениях, шел ненастным мартовским вечером по Якиманке, прогуливал своего пуделя. Серебряков любил своего не шибко красивого пуделя, возможно, и потому, что любить отставнику было больше некого.

Супруга скончалась еще прошлым летом, сын – капитан, служил в Ростовской области. Дочь вышла замуж и отбыла в жаркие страны по месту жительства черного мужа и нелюбимого зятя.

Полковника уволили, как он считал, из-за дурной привычки говорить начальству, что он думает, а не то, что генералы пожелают услышать. Но колено действительно побаливало, полковник шел, слегка опираясь на толстую сучковатую палку, полированную, с красивой накладной надписью о верной безупречной службе, о непроходящей любви офицеров полка, которыми он командовал в последние годы.

Об улице, по которой он шел, говорить нечего, каждый москвич Якиманку знает. В начале века улица считалась чуть ли не одной из заглавных в Москве, ну, в крайнем случае, третьей, после Тверской и Поварской. В былые времена особняки тут стояли богатые, сейчас они поблекли и облупились… Полковник те годы не застал, но из книг и от родителей слышал, что Якиманка считалась улицей почтенной, Ипатьевского особняка не имела, однако люди ее знали.

Сегодняшним вечером, да еще в моросящий дождь, она не выделялась среди сотен своих московских соседей, разве что тем, что по Якиманке не гремели трамваи да троллейбусы, которые выплевывали из себя измученных работой людей. Она не привлекала и провинциалов станциями метро.

Наш полковник шел по ней, родимой, изредка отбрасывая из-под ног мокрые и пожухлые листья деревьев, и рассуждал о том, что завтра непременно займется устройством на работу.

Русский человек любит начинать новую жизнь по-новому с завтрашнего дня или с понедельника, хотя и не ведает, чем закончится день сегодняшний.

Тимошка, так звали пуделя, куда-то подевался, и полковник начал его звать, поворачиваясь в разные стороны, когда из подворотни выскочила группа подростков, мгновенно заполнившая промозглую темень гиканьем и свистом.

– Вам бы тачанку, так натуральные хлопцы батьки Махно, – усмешливо сказал полковник, и звучали в его голосе не осуждение и не угроза, а обыкновенная зависть к молодости.

Пацаны, которым было лет по семнадцать-восемнадцать, восприняли оброненную реплику иначе, окружили прохожего. Один из них, не выделявшийся среди товарищей, недобро сказал:

– Чего, старый пень? А ну возьми свои большевистские слова взад!

– Гуляй, сынок! Тимоха, сукин сын, куда подевался? – вновь позвал полковник.

– С тобой вроде разговаривают! – Парень, явно вожак стаи, вошел в круг, и он, словно по команде, сомкнулся.

До этого момента полковник относился к происходящему несерьезно, даже с юмором. Но когда он увидел белые лица и пустые глаза нападавших, он испугался, затем разозлился и ударил главаря своей сучковатой палкой.

Полковник не знал закон улицы: если ударил, должен нападавшего «вырубить», тогда бы он сохранил шансы на жизнь. Уличная стая всегда труслива и, получив серьезное сопротивление, отступает. Но полковник все еще считал, что имеет дело с мальчишками, почти детьми, ударил вполсилы, раскровянил главарю лоб, парень даже не покачнулся.

Полковник почувствовал удар в бок, не понял, что его ткнули ножом, и все еще считал, что дурацкую драку можно покончить миром.

– Ну все, спустили пар и хватит, – сказал он, получил удар под коленки, упал.

Подлетел пудель, тявкнул, даже схватил одного из парней за ногу, точнее, за штанину, парень нагнулся, поднял верного пса за загривок и воткнул ему в живот нож.

А лежачего хозяина били ногами, не пинали, били расчетливо, убивали.

– По почкам его!

– А я по печени!

– Что-то морда у него шибко гладкая, дай-ка я ему врежу!

Они даже не понимали, что бьют труп, бросили на грудь бывшего отставного полковника безжизненное тело пуделя.

Думаете, побежали?

Главарь спросил:

– На чем мы закончили?

– Высоцкий, – ответил один из парней, а другой запел:

Я был душой дурного общества,

И я могу сказать тебе:

Мою фамилью – имя – отчество

Прекрасно знали в КГБ.

В меня влюблялася вся улица

И весь Савеловский вокзал,

Я знал, что мной интересуются,

Но все равно пренебрегал.

Глава 1

В кабинете начальника Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России находились старые друзья, служившие некогда в МУРе. Генерал-лейтенант Петр Николаевич Орлов, ему недавно стукнуло 60, и полковники Гуров и Крячко. Они знали друг друга не один десяток лет, дружили домами, что не мешало им на службе соблюдать субординацию. Единственно, в чем они нарушали установленный порядок, когда не было посторонних, обращались друг к другу на «ты».

Генерал был невысок ростом, грузен.

Казалось, его лицо лепил то ли скульптор-неумеха, то ли изрядный юморист.

Половину лица занимал лоб, нос никакой формы не имел, глазки прятались под мощными бровями и смотрели оттуда, словно из норок, походил генерал на русского мужика. За такой простецкой внешностью прятался хитрый житейский ум, потрясающая память и огромный опыт розыскника.

Станислав Крячко, лет сорока с небольшим, что называется, обладал внешностью заурядной, если бы не глаза, которые чаще бывали дурацкими, порой – насмешливыми, хитрыми, умными.

Лев Иванович Гуров, также сорок с хвостиком, был высок, атлетически сложен, лицом походил на наших предков, которых мы порой видим на старинных фотографиях, гравюрах и думаем, если такими были наши предки, то куда же все девалось? Стать, уверенность в себе, спокойный, порой насмешливый взгляд.

Гуров неизвестным способом все перечисленные качества сохранил, ботинки всегда сверкают, костюм элегантен, в глазах то ли вопрос, то ли легкая усмешка. Гуров с Крячко были в равных званиях, но по должности Лев Иванович был выше.

Итак, три друга собрались в генеральском кабинете, не ругались, чего за четверть века совместной работы не случалось, но говорили недоброжелательно. В основном беседа велась между Орловым и Крячко, Гуров по укоренившейся привычке стоял у окна и курил у открытой форточки.

– Петр Николаевич, извини покорно, – четко выговаривал Крячко, – но тебе, возможно, известно, что в Москве, кроме Главка, имеются райуправления и отделения милиции. И везде есть оперативники. Забили человека насмерть – трагедия, но ребенку ясно, что преступление совершила местная шпана. Участковые и оперативники тамошнего отделения знают такую публику в сто раз лучше нас.

Генерал сидел в кресле, прикрыв глаза, сцепив пальцы рук на животе, и явно Станислава не слушал, ждал, когда порох у него кончится.

Станислав решил передохнуть и возмущенно взглянул на Гурова, своего непосредственного начальника и друга.

Орлов сигнал «SOS» перехватил и ухмыльнулся.

– А я нарочно велел такие дела подобрать, в папку сложить, сюда принести. А то в последнее время все с банкирами да министрами занимаетесь, пора на грешную землю опуститься.

– Да, мы последние годы работаем с верхами, – возразил Станислав. – Но у нас и агентура, и связи там.

Орлов согласно кивнул, перелистал пухлую папку бумаг, лежавшую перед ним.

– Я не стану перечислять, сколько за последний год совершено уличных грабежей, изнасилований, немотивированных убийств. Вы полагаете, это дела воров в законе, крутых авторитетов?

Вчерашняя уличная шпана почувствовала нашу неорганизованность, бессилие, собрала свои команды и творит беспредел. И если мы не дадим ей по лбу, не проявим власть, то скоро можно будет объявить Москву открытым городом, ввести комендантский час, осадное положение.

– Петр, ты прав, но решение принимаешь неверное. – Гуров погасил сигарету и сел на свой стул. – Каждый должен заниматься своим делом. Если в горах грозит сойти лавина и похоронить тысячи людей, бессмысленно вызывать на помощь мастеров-горнолыжников. Следует тряхнуть наших генералов, которые занимаются кадрами, поставить на их место профессионалов.

Те в свою очередь разгонят стада бездельников, курирующих райуправления и отделения. Следует создать армию оперативников, участковых, следователей, которые работают на земле, и они будут знать бритоголовых отморозков в лицо и по имени, тогда наступит порядок. А мы вдвоем, – Гуров кивнул на Станислава, – ничего сделать не можем. И говорить об этом людей смешить.

– Лева, ты мыслишь правильно, а предлагаешь утопию. – Орлов приподнял папку с бумагами, отпустил, она грузно шлепнулась на стол. – По данному вопросу существует приказ первого замминистра, и твоя фамилия названа.

Если вы срочно не раскроете несколько уличных преступлений, сбудется твоя мечта, ты отправишься копать огород к отцу.

– Ну, пугать меня, Петр, не следует, – усмехнулся Гуров. – Рапорт я могу подать сегодня. И ты прекрасно знаешь, работу в Москве я найду дня через три.

– А три дня чего будешь делать? – наивно, с детским выражением на лице спросил Станислав.

– Ну, по русскому обычаю два дня буду с тобой обмывать покойника и плакать, день – баня, день – бассейн.

К тому времени друзья найдут мне местечко, где я буду получать больше, чем министр, и работать по свободному расписанию.

– Вроде нас трое, – сказал Орлов. – Значит, меня вы бросите? – вроде бы жалобно спросил генерал, да так достоверно, что даже Гуров обманулся. Орлов по-блатному цыкнул зубом и продолжал: – Вы, пацаны, будете на этой делянке пахать, пока меня на пенсию не выпихнут. А ты, Лев Иванович Гуров, опосля в энто кресло сядешь, узнаешь, сколько кровушки вы из меня выпили. Я озабочусь, и твои фокусы о чьем-то неумении руководить – не пройдут, найду человека, которого ты послушаешь.

«Это он моего отца имеет в виду», – понял Гуров и загрустил, знал, что против отца никогда не пойдет.

– Ты умен, но политик херовый, – в глазах генерала плясала усмешка. – Ты предлагаешь совершенно верную реорганизацию милиции. Люди устали от перестроек, власти знают, хотя бы кусок народу надо бросить сегодня. Поэтому тебя, сыщика от Бога, заставляют улицы подметать. Ты возьмешь метлу и пойдешь на улицу. Все! Совещание закончено. Уйдите добром, а то выгоню.

Генерал взял со стола папку, протянул Гурову и, когда офицеры уже были в дверях, обронил:

– Начальник МУРа, руководители прочих милицейских подразделений поставлены в известность, людьми вам помогут.

Крячко повернулся, вытянулся, даже щелкнул каблуками.

– Спасибо, господин генерал-лейтенант. Я знаю этих людей. Коли зарежут, соблаговолите над ящиком пару слов сказать, – Станислав закрыл двойные двери и одними губами матерно выругался.

Секретарь Верочка, прекрасно зная о дружбе генерала с сыщиками, проводила их удивленным взглядом.

Кабинет Гурова и Крячко находился рядом. Когда они вошли, Станислав чуть не заорал:

– Где твой знаменитый норов, гений?

– Побереги силы, Станислав, – холодно ответил Гуров. – Иначе у тебя весь пар в свисток уйдет.

– Ты понимаешь, кого нам дадут в МУРе и в других подразделениях? – ехидно поинтересовался Станислав. – Каждый хозяин сводит на сторону людей бросовых либо давно обезножевших, пьяниц да дураков.

– Они могут выделять кого угодно, но я возьму лишь тех, кто пашет, – ответил Гуров. – Ты слушал, да не понял, что нам с тобой власть отдали. А за власть, дорогой мой, люди головы кладут. А нам насильно ее всучили.

– А в заклад взяли наши головы.

– Не головы, только погоны. Хватит дискутировать, давай читать эту макулатуру. Начнем с убийства отставника и пуделя. Садись, – Гуров указал на кресло Станислава, которое стояло за столом, расположенным напротив. Столы сыщиков упирались лоб в лоб у единственного окна кабинета.

Станислав с тяжелым вздохом опустился на свое место. Гуров раскрыл полученную у генерала папку, разделил лежавшие в ней материалы примерно поровну, протянул пачку другу, сказал:

– Просмотри, затем поменяемся.

Некоторое время они читали документы, чувствовалось, что некоторые заявления были припрятаны в отделениях, работа по ним не велась, на милицейском жаргоне это были «глухие висяки», то есть дела безнадежные, которые не регистрировались, чтобы не гробить и без того безрадостную отчетность.

В основном сыщики читали об убийствах на улицах, разбоях, грабежах, нанесениях тяжких увечий. Бумажки были подколоты скрепками, содержали заявления потерпевшего, если он остался жив, либо заявления родственников убитого; редко – протокол осмотра места преступления, еще реже – опрос одного-двух свидетелей, которые «чего-то такое видели или слышали». Ясно, что достать такие материалы из заначек оперативников было делом непростым.

В старые времена за одно подобное укрывательство вкалывали «строгача», выносили служебное несоответствие, а то и выгоняли со службы. После Афганистана, Чечни выяснилось, что никто ни за что не отвечает, спрятать заявление в отделении милиции стало делом если не обыденным, то и не слишком скандальным. Уличенные оперативники, не смущаясь, отвечали, мол, вы с генералами и сотнями трупов разберитесь, опосля снимайте с меня шкурку, что не передал заявление в прокуратуру по столь «громкому» делу.

Однако, читая заявления и скудные бумаги, опытные сыщики прекрасно понимали, что начальству пришлось крепко надавить, требуя от оперативников расстаться со своими заначками.

Гуров и Станислав обменялись папками, прочитали все, взглянули друг на друга и долго молчали. Одно дело читать ежедневные сводки о совершенных преступлениях, совершенно иное – ознакомиться с таким количеством убийств, разбоев, изнасилований, когда они собраны вместе.

– Да, Лев Иванович, снялись мы с «земли», окопались в высоких кабинетах, стали большими начальниками, – произнес наконец Станислав, растянув последние слова до предела, – и беды, горе людское остались где-то вдалеке.

Гуров смотрел задумчиво и равнодушно, не отвечал. Станислав согласно кивнул и продолжил:

– Известно, молчание – золото… Творится беспредел, но ты был прав, заявив Петру, что нам с тобой лавину не остановить. Повторяю, отделения, да и МУР, дадут нам ребятишек бросовых. А тут по каждому заявлению следует хотя бы подозреваемого определить, свидетелей найти. Сегодня человека, готового дать показания, в ментовку только в наручниках доставить возможно. А если и удастся, то человек после нашего душевного разговора из Москвы умотает, и я его понимаю. У каждого лишь одна жизнь, да еще семья.

– До чего же ты умный, Станислав, – Гуров скупо улыбнулся. – Был такой тщеславный парень, вырос, философом стал. – Он помолчал, прикурил сигарету. – Мы не только перед данными людьми в долгу, но и Петру кое-чем обязаны. Когда требуется, он нас покрывает, и раз такую кучу дерьма вывалил, значит, его за горло взяли, и мы вынуждены соответствовать. Найди Валентина и Григория, завтра поутру я их жду.

Валентин Нестеренко и Григорий Котов, отставники-менты, опытные сыщики, работали с Гуровым по нескольким делам. Но то были дела миллиардеров, и услуги сыщиков оплачивались клиентами в валюте частным образом.

И это являлось не частной халтурой – приработком, а делами официальными.

Богатые люди обращались в Администрацию Президента, затем к министру и получали лучших специалистов. Получать с миллионеров деньги на работу и покупку дополнительного транспорта и техники было делом нормальным. Тогда и приглашались Нестеренко и Котов, им хорошо платили, они отлично работали. Сегодняшнее дело не заказывалось банкирами, сулило лишь бессонные ночи, возможность схватить пулю или нож, все за бесплатно.

Станислав взглянул на Гурова удивленно, послушно раскрыл записную книжку.

Гуров позвонил Орлову, получил разрешение обратиться к первому заместителю министра. Генерал даже не поинтересовался, зачем сыщик лезет в верха, дал добро и положил трубку. Тогда Гуров позвонил в приемную генерал-полковника, представился и попросился на прием. После небольшой паузы, видимо, адъютант согласовывал вопрос с шефом, сыщику ответили, что в ближайшие двадцать минут высокий генерал свободен и, если полковник успеет… Гуров заверил, что успеет, кивнул Станиславу и выскочил из кабинета.

…Генерал-полковник Василий Семенович Шубин был молод, чуть за сорок, то есть ровесник Гурова, подтянут, появился в министерстве недавно, курировал Главк угро, в деле, естественно, не понимал, но сыщик ему симпатизировал, хотя, в принципе, блатных начальников на дух не переносил. Ну за какие заслуги в таком возрасте можно получать подобные звания и должности? С Президентом водку пить и в баню ходить? В домино с Премьером играть?

Но, видимо, оттого, что самого Гурова никакими калачами на высокую должность было заманить невозможно, да никому и в голову подобная мысль прийти не могла, сыщик большим генералам не завидовал, скорее жалел их, и к новому заму относился с симпатией. Человек в суть незнакомого дела не лез, нравоучений не читал, глупых советов не давал, – не большой генерал, а мечта любого работника.

Шубин встретил Гурова в центре своего большого кабинета, пожал руку, жестом пригласил за стол для совещаний, где стояли две чашки кофе, вазочка с печеньем и пепельница. Прием демонстрировал, что Гурова знают и ценят, что было сыщику приятно.

– Курите, Лев Иванович, я сейчас на весь день уеду, проветрят. Понимаю, задание мы вам поручили паршивое, но такова селяви. Во-первых, мы обязаны уличный беспредел остановить, да и мэр наш хотя и мужик настоящий, а нажаловался Самому, – Шубин ткнул пальцем в потолок, – мол, милиция совсем мышей не ловит. Дальше пояснять не надо. Громовержец, он и есть народный избранник, человек решительный, особо когда оплеуху надо выдать лицу, никем не защищенному. Министру врезали, он мне отпустил, я вашего шефа вызвал, в результате вам тачку дали. – Он тихо рассмеялся, покачал головой. – Интересно мир устроен.

– Я, уважаемый Василий Семенович, считаю, что в конкретном случае все по справедливости, – ответил Гуров. – И людей необходимо защищать, и волю Президента следует выполнять.

Однако мне деньги нужны. Помощь столичных ментов – хорошо, но двух сыщиков я из отставников хочу привлечь, да и на оперативную разработку дензнаки необходимы. Рынок, за бесплатно сегодня ничего не получишь.

– Естественно, подайте рапорт на имя Петра Николаевича, я резолюцию наложу и прослежу, чтобы бумажка в канцелярии не затерялась, – сказал Шубин, взглянул на часы и поднялся. – Завтра вы деньги получите.

Гуров вернулся в свой кабинет, на вопросительный взгляд Крячко жестом показал, мол, порядок, сел за стол, позвонил начальнику МУРа.

– Юрий Петрович, раб Божий Гуров пристает, как у вас там жизнь молодая?

– Здравствуй, Лев Иванович, – ответил Зимин, – так понимаю, что содержимое наших конюшен тебе вручили? Поздравляю.

– Спасибо, я тебя тоже люблю. Ты, наверное, слышал, я пару дней на Петровке служил. Так знаешь, в дни моей молодости мы свою работу в министерство не спихивали. Тогда из Главка можно было только по шее получить. – Гуров сделал паузу.

– Слушаю тебя, Лев Иванович, слушаю, – устало произнес Зимин. – Ты давно на земле не работал?

– Если ты имеешь в виду отделение, то уже забыл, годы, коллега, годы мои не те, – ответил Гуров. – А что касается клиентуры, то общаюсь с ней постоянно.

– Наслышан. Короче, тебе нужны люди. Могу тебе по старой дружбе собрать человек десять-двенадцать. Тебе обязательно с Петровки или можно привлечь ребят с районов? – спросил муровец.

– Если я буду проводить общегородскую операцию, понадобятся минимум человек двести. А для повседневной работы мне нужны два-три мужика. Только не дворняжки, даже не овчарки, мне нужны волки. Лучше дай одного, только матерого.

– Да где же я возьму? – возмутился Зимин. – Я понимаю, кто тебе нужен. Таких на весь МУР пять-шесть человек. Какой же начальник отдела мне такого «волка» отдаст?

– А ты обратись к начальнику МУРа, пусть он власть применит, – пошутил Гуров.

– Я с ним посоветовался, он говорит, что отделы разорять не вправе, люди не поймут, – совершенно серьезно ответил Зимин.

– Тогда извини, дворню я сам наберу. Я тебе, дорогой, не угрожаю, лишь ставлю в известность. Ты на мой итоговый рапорт не серчай, лишнего не скажу, но и врать не стану, – сухо произнес Гуров и положил трубку.

Станислав, слушавший разговор по параллельному аппарату, скривившись, сказал:

– Коли начальник не может, чего от оперов ждать? В наши годы Турилин сказал, ты повернулся и пошел. И начальник отдела рта не откроет.

– Не брюзжи, Станислав. В наше время никому в голову не могло прийти убийство укрыть, оно было событием, а сегодня убивают, словно в прифронтовой полосе. Нет у него людей, молодец, что не врет, и я зря трубку бросил, пригрозил, – Гуров вздохнул. – Ты прав, мы слишком большими начальниками стали. Однако нам как минимум еще один человек необходим. Где взять?

– Позвони Георгию, он тебе должен, – сказал Станислав.

– Кому? – прикинулся беспамятным Гуров.

– Тулину. Который тебя в Троицком прошлым годом чудом не порешил, – серьезно пояснил Станислав.

Крячко сам любил подшутить, но на придурковатость со стороны реагировал замедленно.

– А удобно? – Гуров почесал седой висок.

– Он тебя ликвидировать нанялся, ты его от тюрьмы спас, обратиться за помощью, конечно, неудобно, – запоздало врубился Станислав.

– Рискнем. Пошлет – пойду. – Гуров снял трубку, позвонил Георгию Тулину, пригласил заглянуть вечером на рюмку чая.

– Слушай, командир, – ответил Тулин. – Я тебе, безусловно, должен, но подписываться в твои дела втемную не собираюсь.

– Какая темная, Георгий? – удивился Гуров. – Абсолютно светлая, прямая дорога, простреливается со всех сторон. Мне по той дороге необходимо пройти. Желаешь – шагай рядом, не желаешь – гуляй по грибы.

– И когда тебя убьют? – Тулин вздохнул, постучал пальцем по мембране, пояснил: – По дереву стучу, такая шуточка у нас в Афгане бытовала. Значит, к тебе домой часам к восьми?

– Договорились. – Гуров положил трубку.

Станислав оттопырил большой палец, кивнул:

– Таких бойцов сейчас днем с огнем не найти. Я молодец, напомнил.

– Спасибо, знаешь, у меня из головы вылетело.

– В форточку, – поддержал Станислав, которому отлично было известно: Гуров должников своих никогда не забывает.

Он, словно скупой рыцарь, собирает людей поштучно, и никто с Гуровым не может сравниться в умении подарить человеку свободу, порой жизнь, не обмолвиться, что дается на время, а в нужный момент получить с должника с процентами. Потому сыщик Гуров был так силен: талант талантом, но команда у него всегда была выше классом, чем у противника.

Гуров наблюдал за другом с легкой улыбкой:

– Это не я придумал, в Библии написано: «время разбрасывать камни, время собирать камни». Я Библию не читал, за точность не отвечаю, но смысл передаю верно.

– Философствуешь. – Станислав ухмыльнулся, приподнял лежавшую на столе папку с бумагами. – А ведь материал мы получили страшненький: немотивированность многих преступлений, их разбросанность по городу. Я сделал пометки на карте города, они дают возможность предполагать, что это не единая группировка, а некая нечеловеческая общность. Так что их не подагентурить, не разработать и на горячем не взять. И доказательства по каждому фигуранту дохлые. – Он схватился за голову. – В случае удачи мы возьмем троих-четверых, но в принципе картина в городе не изменится.

Гуров согласно кивнул.

– Здесь требуется иное решение. И не спрашивай меня – какое, так как я сейчас не знаю. Известно, все начинается с дорог. Я поехал, встречусь с людьми, которые, возможно, смогут помочь.

* * *

Мастеровой Митька Хромой при всех властях в свободное от зоны время сидел в подвале вблизи рынка, был мастером на все руки. Он мог починить модельные туфли, «взглянуть» на старинные часы, изготовить ключи для сейфа.

Было ему сильно за сорок, седая голова, изборожденное морщинами лицо, и никаким «Митькой» он не был, являлся крупным авторитетом среди блатных разных мастей, сам участия ни в каких делах не принимал, знал, что еще одной ходки ему не одолеть. К нему приходили за советом, приглашали третейским судьей.

Гуров вышел на Хромого, когда работал по убийству Игоря Турова, уж очень профессионально были изготовлены оставленные в сейфе ключи. Оказалось, что ключи изготовил помощник Митьки, бывший мент, Сергей Бестаев, которого можно было привлечь за попытку или соучастие, но Гуров Бестаева не тронул, законсервировал, решив, что когда-нибудь грамотный опер и свой среди преступников человек может понадобиться.

Сыщик оставил машину в квартале от рынка, прошелся, сел в чебуречной так, чтобы была видна дверь в подвал, съел чебурек, выпил банку баварского пива, закурил. Через некоторое время в дверном проеме обрисовалась фигура Бестаева. Он снял плотный фартук, повесил на гвоздик, вытер руки ветошью, направился к чебуречной.

Увидев Сергея, хозяйка наложила в тарелку горячих чебуреков, выставила две банки пива. Бестаев кивнул, хлопнул женщину по тугому заду, забрал тарелку и пиво, двинулся на выход, но Гуров вытянул ногу, преградил дорогу.

Сергей, не поднимая взгляда, укоризненно покачал головой, был он парень крепкий, хорошо обученный, потому спокойно поставил тарелку и банки на пустой столик, развернулся, привычно расслабился, но Гуров ногу убрал и тихо сказал:

– Привет, Сережа. Присядь.

Бестаев беззвучно выругался, вслух сказал:

– С утра день не заладился. А когда в отношении меня дело прекратили, я сотню баксов против бумажного рубля мог поставить, что скоро вас увижу.

– Не гневи Бога, не так уж и скоро, – ответил Гуров.

– Чебуреки Хромому отнесу и вернусь, а то отрава остынет.

Гуров скупо улыбнулся, проводил Бестаева взглядом, подумал, вот живой пример милицейского руководства. Из хорошего оперативника благодаря самодурству изготовили квалифицированного преступника. В том, что за Бестаевым имеются не только ключи от сейфа, сыщик не сомневался, иначе Хромой его рядом бы не держал.

Через пару минут Сергей вернулся, обжигаясь, съел два чебурека, вытер об засаленные штаны пальцы, чмокнув, открыл банку пива.

– Ну, слушаю. – Радости в его голосе не прозвучало.

– Я без дела, шел мимо, вспомнил, решил узнать, как живешь, не женился ли случаем.

– Господин полковник, вы, видно, ошиблись дверью, дураки обитают по соседству, – хмыкнул Сергей. – Я в консерваторию не хожу, давайте без прелюдий.

– Не веришь ты в искренность людей, плохо. Ты у меня не занимал, ничего не должен, Сережа, – Гуров поднял на собеседника ясные голубые глаза. – У тебя трехкомнатная квартира на Тверской, парень ты видный, от девушек наверняка отбоя нет. Вот я подумал, может, женился.

– Я холостой, Лев Иванович, здоровье в порядке, девушки имеются, так что эту часть разговора считаем закрытой. А ясный взгляд и тихий голос Гурова известен, так что не стесняйтесь переходите к существу.

Гурову очень хотелось поговорить с парнем, но сыщик чувствовал, Бестаев напряжен, взвинчен, разговор не получится, потому сказал:

– Ты отойди из мастерской на часок, мне необходимо с Дмитрием потолковать. Лады?

Сергей выпил пиво, расслабился, вытер рукавом лицо, кивнул.

– Это можно. Вы птица большого полета, но не собираетесь ли вы Хромого вербовать?

– Я в жизни и падал, и по голове били, однако мозги целы, Сережа, – улыбнулся Гуров. – Да я и в принципе вербовку не одобряю, ты же сам был опером, знаешь, силой в нашем деле ничего, кроме неприятностей, получить нельзя.

– О чем же вы с Хромым толковать собираетесь? – В голосе Сергея звучал неподдельный интерес и, как показалось сыщику, некоторая обида, что важняк из Главка хочет разговаривать с Хромым, а ему, бывшему менту, туфту гонит.

– О чем беседа будет, ты у Хромого сможешь узнать. А мне ты скажи: в тюрьму не боишься устроиться? – Гуров посмотрел проникновенно, словно разговор шел о возвышенном, заметил, как метнулись зрачки собеседника, понял – парень судорожно просчитывает, что конкретно стало известно «конторе».

– Нормальному человеку страх очень даже ведом, ничего не боятся только дебилы. Я в своей жизни столько раз пугался и мандражил, не счесть.

Гуров вновь закурил и задал неожиданный вопрос:

– А вечером по улице ходишь спокойно, тебя молодые «отморозки» не достают? Они же стаей налетают, пушку достать не успеешь, да ты без дела оружие и не носишь? Или не так?

– В вашей «конторе» ментов в достатке, но вы по коридору идете спокойно, вас каждый в лицо знает, – усмешливо ответил Сергей. – Меня округе тоже в лицо знают.

– Как я понимаю, у такого воронья стаи нет и город не поделен, мигрируют и творят беспредел?

– Господин полковник, бьете по больному. Сам Капитан от этих подонков в голос кричит. А что с ними сделаешь? Ни организации, ни цели, – только ограбить, разбить, замочить. По одному вылавливать, так другие дела имеются. Потом, они тупые, однако памятливые. Мы одного их парня, когда он пытался с нашего клиента мзду получить, помяли, он позже в больнице откинулся. Так они в наш кабак человек двадцать завалились и трех наших парней замочили. Так что, им войну объявлять? «Стрелку» назначали, хотели миром договориться, не приходят. Мы их и не знаем толком. Точно известен Толик Агеев, спортсмен, интеллигент, вроде у них в авторитете. Разведка у нас, господин полковник, хорошо работает.

– Чего в свои руки не возьмешь? – осуждающе спросил Гуров.

Бестаев наконец понял, что наговорил лишнего, и подал назад:

– Я обыватель, к группировке не принадлежу, слухи пересказываю, через наш подвал сотни людей проходят.

– Ясное дело, – доверчиво согласился Гуров. – Ну ты скажи Хромому, мол, отойти требуется. А я к нему спущусь.

* * *

Митька получил кличку, так как при ходьбе одну ногу слегка приволакивал, в принципе был здоров необычайно, единоборствами не увлекался, ребром ладони доски не рубил, но ударом кулака мог человека отправить в реанимацию. Дальнейшая судьба такого человека зависела от природы и искусства врачей.

Когда Гуров спустился в подвал, хозяин сидел на своем месте и под сильной лампой разглядывал только что собранный бильярдный кий, любовно оглаживая его широкой ладонью. Сыщик поздоровался, хозяин кивнул, головы не поднял, показал на табуретку, недовольно сказал:

– Присядьте.

Сыщик сел, оглядел подвал, в котором бывал и ранее, подумал, наверняка в глубине за верстаком имеется запасный выход. Интересно, куда ведет? В каких отношениях хозяин с начальником местного угро? Не агент, но неугодных время от времени наверняка сдает.

– Ну, здравствуйте, Лев Иванович, давненько не заглядывали.

Хозяин поставил кий в угол.

– Здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич, как здоровье? – ответил Гуров.

Хозяин оперся сильными ладонями на колени, нагнулся к сыщику, ответил:

– Никогда не жаловался, сейчас похвастаться не могу, – он вздохнул. – Прошлым годом полтинник отметил, словно сглазили меня. Падла, вроде и жить не начинал, а уже под горку поехал, несправедливо.

– Я тебе, Митя, слов говорить не буду, ты уже большой, умный, – спокойно произнес Гуров. – В пионерах мы утверждали, мол, человек сам кузнец своего счастья. Если с лозунга пафос содрать, останется правда. Как ни крути, человек свою судьбу решает сам.

Мешают ему изрядно, известно, жизнь – борьба. Я тебе, признаться, удивляюсь, Ты мужик сильный, цельный, а встал раком и так прожить хочешь. Двум богам не служат, Митрий. Я тебя к себе не тяну, да тебе у нас и делать нечего. Но желаю, чтобы ты нравственно определился. – Сыщик кивнул. – Я понимаю, что разговорный жанр самый легкий и ничего нового ты от меня не услышишь. Что делать, истина скучна и однообразна, а ложь разнообразна и весела. Хочешь ты, не хочешь, обязан определиться, к берегу пристать. Я взрослый, многоопытный сыщик, Митя, в стукачи не зову, только тебе определиться надо, для себя, для твоей души. Потому тебе после полтинника и не заладилось. Ты своей жизнью недоволен, а признаться в этом не желаешь. Ты что, полагаешь, я не знаю, сколько ты на нарах прожил и в каком ты авторитете? Знаю, Капитан, который во главе местной группировки стоит, плевка твоего не стоит.

– Льстишь, господин полковник, – хозяин смахнул со лба капельку пота. – И ошибаешься, Николай не дурак, далеко не дурак.

– Я с ним из одного котелка не ел. Но если он умный, как допустил, что пацаны бритоголовые в его владениях беспредел творят? Он с людей деньги берет за покой и безопасность, а не за то, что вечером и в темном переулке и в главном кабаке господина Фролова Семена Васильевича спокойно отдохнуть невозможно. Приходят добры молодцы лет осьмнадцати, громят, убивают, троих мужиков из группировки твоего Капитана жизни лишили. Я тебе нравоучений не читаю, но, если бы моих ребят убили, я бы тех убивцев под землей нашел и на столбах развесил без суда и следствия. Это говорю тебе я, человек служивый, а Капитан, или по паспорту Иванов Николай Семенович, «стрелки» назначает. А молодые на его предложение кладут с прибором. Да какой после этого у твоего умного Николая авторитет?

– Откуда ты все знаешь, Лев Иванович? Словно живешь с нами? – удивился Митрий.

– Я опер-важняк, мне казна платит, мне все знать положено, – ответил Гуров, который к только что полученной информации от Бестаева присоединил информацию, добытую райуправлением по борьбе с оргпреступностью, добавил чуть фантазии и выдал как давно известное.

– Авторитет у Николая имеется, но ты прав, Лев Иванович, кровь своих товарищей прощать негоже.

– Я вас на расправу и войну не толкаю, – быстро перебил Гуров. – Как тебе жить без подсказки, решишь, у меня к тебе просьба.

– Чем могу в рамках закона. Ты в своих рамках, я в своих, мы уважаем друг друга. Без стакана говорю, я таких ментов и не видел никогда. Говори. – Митрий склонил седую голову.

– Устрой мне встречу с Капитаном, поговорить требуется. Передай, что я о нем все знаю, разговор ничем не повредит.

– Можно. Как ты мыслишь устроить? – спросил Митрий Хромой.

– Просто. Оговори день и час, встретимся у Семена Васильевича в «Фиалке». Секретного в разговоре нет, пусть его люди знают, противники могут встретиться и по рюмке выпить, может, меньше крови прольется.

* * *

Георгий Тулин, в прошлом офицер ВДВ, прошел Афганистан, на гражданке его никто не ждал, помыкался недолго и попал в руки верхнего эшелона московской мафии, где из него решили изготовить киллера. Ему не повезло, а возможно, и повезло: первый заказ он получил на устранение полковника Гурова. Произошло все больше года назад. Гуров в перекрестие оптического прицела не пошел, а явился в пустой дом, где расположился снайпер, с обратной стороны. Между ними произошла схватка, которую сыщик практически проиграл, буквально за секунду до потери сознания он нащупал наручники, ударил, и ситуация перевернулась. Он никогда не держал зла на людей с «другой стороны», особенно если они были изувечены Афганистаном, теперь Чечней. Считал, что перед ними Россия в долгу, личные счеты сводить с таким человеком безнравственно, да и непрофессионально. Классные специалисты всегда ценились, а сажать их в тюрьму так просто преступление. Главное, что на человеке крови, пролитой на гражданке, нет, а что он пытался убить Гурова, так это личное дело сыщика и афганца и прокуратуры не касается, тем более, если честно сказать, покушение не доказывалось, судебной перспективы не имело. В тот год Георгия Тулина арестовали сгоряча за хранение огнестрельного оружия, подержали за решеткой и выгнали на все четыре стороны. Гуров его встретил, ни слова о возможном сотрудничестве не сказал, но афганец был парень битый, тертый, и когда, прощаясь, сыщик между прочим сказал, что, возможно, они еще встретятся, афганец, опытом жизни убежденный, что просто так человеку свободу не дарят, понял, что полковник объявится и второе отделение состоится.

Когда вчера Гуров позвонил, несостоявшийся киллер не удивился, скорее вздохнул облегченно. Так человек, ожидающий приема у зубного врача, переступает порог кабинета мужественно, зная, что никуда от зубодера не денется, И чем раньше он тобой займется, тем быстрее ты с чертова кресла поднимешься.

Крячко на кухне варил картошку, Гуров и Тулин курили у открытого окна в гостиной. Они были похожи ростом и фигурами, афганец был шире в кости, казался мощнее, как убедился в свое время сыщик, внешность Тулина соответствовала действительности. Сухой, длинноногий и широкоплечий, он был ловок и быстр, главное, навыки рукопашной были приобретены не в спортзале, а в схватках за жизнь.

– Работаю инструктором рукопашного боя с курсантами высшей школы милиции, платят копейки, – рассказывал Тулин. – Но два раза в неделю я тренирую охранников финансовой корпорации, на жизнь хватает.

– Не женился? – спросил Гуров. – Детей нет?

– Я вас, господин полковник, на двенадцать лет моложе, – ответил Тулин, – успею.

– Дай Бог, – Гуров кивнул. – Я хочу тебя пригласить не в Афган или Чечню, но и не на гулянку, холостой – это хорошо. Ты с блатной молодежью знаком?

– Частично, приходят на тренировки, но у меня они тихие. Пару раз уроню на голову, руку или ногу прихвачу покрепче, так весь гонор в форточку вылетает. Физически они, даже качки, бойцы хреновые.

– В разговоре контачите, ты их обезьяний язык понимаешь?

– Запросто. У них для меня подходящий закон: кто сильнее, тот и прав, – ответил Тулин.

– Я хочу, чтобы ты в одну молодежную группировку залез и подстраховал меня изнутри. Ты как?

– Без восторга, но, коли надо, сделаем. Ножи, цепочки, пистолетики?

– Видимо, не без этого, но тут важно другое. В момент твоего сближения, пока я операцию готовить буду, важно, чтобы ты не испачкался. А это очень сложно, они чистеньких не любят и с такими людьми стараются не контачить.

– Ясное дело, нужна легенда, – сказал Тулин. – Коли я с ними на преступление не пошел, необходимо железное объяснение.

– Ну, если ты в процессе подготовки кого из них изувечишь, мы глаза закроем. К тому же я тебе справочку выдам, что за нанесение тяжких повреждений ты осужден на три года условно. Потому легенда у тебя простая: над тобой срок висит, и рисковать ты готов лишь из-за больших денег. А палатка, прохожий тебе не годятся, согласен?

– Господа офицеры, стол накрыт, извольте отужинать, – весело заявил подошедший Станислав.

– Соизволим? – спросил Гуров, подтолкнул афганца в сторону кухни, сам зашел в ванную, вымыл руки.

Они сели за стол, молча выпили по стопке водки, перебрасываясь незначительными репликами, съели скромный ужин. Тулин вытер губы салфеткой и сказал:

– Я вас понял, Лев Иванович, задание выполнимо, но я не пойму, зачем мне ввязываться! Пацаны, они ни с чето убить могут.

– Это точно, – ответил Гуров. – Только мне операцию провести необходимо, а лучше тебя у меня человека нет.

– За комплимент спасибо. – Тулин слегка согнул вилку, выпрямил, бросил на стол. – Одно плохо, я у вас не в штате.

– Потому и спрашиваю, был бы в штате, приказал бы и водкой не поил.

Гуров видел, как осунулся Станислав, улыбочка исчезла, значит, сердится и негодует именно на него, Гурова.

– В какой район двигать, за что зацепиться? – спросил Тулин.

Гуров назвал рынок и мастерскую Хромого, дал приметы Бестаева и адрес ресторана «Фиалка».

– Хорошо, буду звонить, – Тулин поднялся и сразу ушел.

Гуров молчал, уверенный, Станислав выскажется без понукания. Тот мыл посуду, спросил:

– Мария где, снова сцепились?

– Они мирно и в хорошем настроении отбыли на съемки. Обещали к апрелю вернуться. Станислав, ты ныряй, здесь неглубоко. – Гуров тихо рассмеялся.

– Не могу я тебя понять, Лев Иванович. – Станислав взял полотенце, а Гуров налил еще по стопке водки и довольным тоном сказал:

– Естественно, дорогой, ты ведь меня мало знаешь. Вот и познакомимся поближе, начнешь понимать. Всему свое время.

Глава 2

– Молодец, Агеев, садитесь, отлично, – сказала пожилая, аккуратно одетая, старомодно причесанная преподавательница литературы, делая отметку в журнале. – Не знаю, как у вас по другим предметам, а у меня вы номер один на золотую медаль.

– Толик других медалей и не берет, – сказал кто-то из класса.

– Важно, что вы имеете собственную точку зрения, а не пересказываете старый учебник или последнюю критическую статью из «Литературки». Я во многом с вами не согласна, но это и замечательно. Вы яркая индивидуальность, не становитесь в шеренгу, не подделываетесь. Понимать писателя-современника сложно, отлитых в бронзе форм не существует.

Анатолий Агеев, хорошего роста, атлетического сложения юноша, смотрел на пожилую учительницу серыми в желтизну глазами, терпеливо ждал, когда ему разрешат сесть за парту. Этот хорошо одетый, внешне интеллигентный парень и дал команду стае забить ногами отставного полковника, сам Агеев распорол ножом верного, но беззащитного пуделя.

Он родился, вырос и жил, как говорится, в абсолютно благополучной семье.

Мама – кандидат математических наук, преподаватель в институте, отец при большевиках был партийным функционером среднего уровня, сегодня трудился на ниве приватизации, внедрял новые методы хозяйствования, поддерживая старых товарищей по партии, делал все от себя зависящее, чтобы методы руководства оставались незыблемыми.

Семья изначально жила в достатке, они не были миллионерами, но жили ни в чем себе не отказывая. Толик учился отлично, занимался спортом, являлся врожденным лидером, брал у отца деньги умеренно, никогда их не просил, клал купюры в карман снисходительно, так как имел свой источник дохода, как и свою, совершенно иную жизнь, не известную в школе и дома.

Он был негласным лидером крупной преступной группировки, состоявшей из ровесников, парней на год-два старше, не более.

В детстве он, как и многие ровесники, зачитывался Джеком Лондоном, но воспринимал его по-своему. Толика восхищали не мужество, бескорыстие и честность героев, а лишь их сила. Толик был душевным дальтоником, воспринимал все в одном цвете, иные расцветки и нюансы его не волновали. Сила.

Она и только она определяет все. Родись Толик в другой стране и в иное время, из него получился бы идеальный гестаповец.

Однажды он услышал по телевизору рассказ о семинаристском прошлом товарища Сталина. Журналист поведал о многих душевных и духовных недостатках бывшего вождя народов и рассказал легенду: в юности Сосо любил сдирать с живых кошек шкуру. Делал он это для того, чтобы воспитать волю и закалить характер.

Толик был потрясен: Сталин? Которого боялся весь мир? И такое? И вдруг понял, что в основе мирового страха как раз и была несчастная, ободранная заживо киска. Только почему «несчастная»? Разве полагали несчастными древние народы тех животных, которых приносили в жертву?

Первую кошку Толик убил, содрогаясь от ужаса и отвращения. Всех последующих – легко и свободно. Когда появлялся претендент на поступление в отряд – его посвящали «свои», поливая кровью трепещущего животного. Однажды Толик приказал изловить сразу десять кошек, их убили, отрезанные головы воткнули на палки, а палки поставили в урны на улице Горького: у Театра юного зрителя, Ермоловой, у магазинов. Юнцы с восторгом наблюдали, как бледнеют прохожие, отворачиваясь в ужасе. Одна дамочка даже грохнулась замертво, вызвали «скорую» и увезли недвижимое тело.

«Вот так, геноссен, – сказал тогда Толик. – Сегодня мы преподнесли себе и другим урок: каждый, кто пойдет против нас, – будет сначала дергаться, а потом его голову наденут на палку и вставят в урну в назидание слабакам».

Здесь зашел разговор о том, что сегодня по всей Москве действуют группировки вполне взрослые, вооруженные автоматами и пистолетами, и с ними, мол, не тягаться. Толик обвел соратников усмешливым взглядом и сказал: «Первое поручение вам всем. Найти и проследить любого крутого, из числа шестерок, чтобы без охраны».

Такого нашли через несколько дней – качок по кличке Гнилой состоял в группе Кольцатого, те «обслуживали» Серпуховской рынок. Гнилого выследили и однажды под вечер проводили до дома.

На лестнице уже ждали – сразу человек десять. Гнилой даже не успел выдернуть из кобуры свой «тэтэшник» – повалили, стали бить ногами, от души.

Потом Толик лично вынул из кармана бритву, морщась, отрезал голову. Ее надели на палку и вставили в урну, стоящую у дома.

Две или три женщины из числа соседок заметили происходящее, и, видя беспокойство сотоварищей, Толик процедил сквозь губу: «Они теперь моют жопы в ванной, потому как обкакались, и в милицию не позвонят. Людишки трусы и сволочь от рождения, и всякий, кто готов им вставить, – победит всех.

Вы одолели свой страх. Теперь победа за нами, потому что не „Калашников“ ее дает, а тихое умение без слез завалить любого». Братва согласно закивала и с пением любимой песенки вожака «Нам нет преград на море и на суше» удалилась.

Милиция дела, естественно, не раскрыла, Толик посмеивался: «Менты имеют вместо голов – яйца, а вместо мозга – приказ начальника. Кто со мною – не пропадет!».

Ребята смотрели на Толика Агеева как на вождя, слушались беспрекословно. Абсолютное большинство «солдат» были несравненно ниже его как интеллектуально, так и физически. Он много тренировался, стал неплохим боксером, но собственную силу, ловкость и мастерство демонстрировал редко. Он был вождь, которому не пристало опускаться до рукоприкладства. Он и командиром отряда назначил одного из приятелей. Агеев был умница, его не прельщали регалии, он довольствовался реальной безграничной властью.

В группировке состояло несколько дебилов, ребят умственно отсталых, Толик к ним относился ровно и безразлично, не разрешал товарищам неполноценных обижать, за что последние его боготворили, шевельни Толик пальцем, дебилы не руками, так зубами готовы были разорвать любого. С ближайшим окружением из пяти-шести человек Агеев порой проводил «политзанятия». Раньше, позже мы столкнемся с «мужиками». Так он называл группировку Капитана, Николая Иванова, курирующего район, являясь «крышей» для коммерсантов средней руки. Тогда, говорил Толик, нам понадобятся роботы-бойцы. Вы ведь не хотите вешать на себя статью УК и ждать гостей из ментовки? И я не желаю, так умолкните, ведите себя как приказано, и, обращаясь к «командиру», ласково спрашивал: «Я верно говорю, Саня?» Тот согласно кивал, «политчас» заканчивался.

И деньги для отряда добывали рядовые и ребята чуть сообразительнее. Они грабили прохожих и стоявшие на отшибе магазины и с гордостью вручали добычу Агееву, который делил доходы среди личного состава «по справедливости».

Недоумки-исполнители были довольны, считая, что им повезло. С рождения, еще ползая в пьяных подвалах, получая подзатыльники от похмельных родителей и иных людей, забавлявшихся от скуки, парни почувствовали себя равноправными членами некоего сообщества. У некоторых из них появилось чувство самоуважения, появились проблески дремавшего от рождения разума. Они, подражая вождю, начали прилично одеваться, дошло до того, что отдельные индивидуумы перестали брить головы, начали захаживать в парикмахерские.

Употреблять спиртное Агеев разрешал, наркотики запрещал напрочь. Провинившихся избивали, порой и вождь снисходил, опускал свой железный кулак на челюсть неразумного. Толику подобные случаи были противны, но Акела время от времени должен был доказывать свою силу, демонстрируя, что он не только умнее, но и физически сильнее остальных членов стаи. Человек, замеченный повторно в употреблении наркотиков, из отряда изгонялся, а так как жил он в том же районе и каждый мог ему вломить так, что мало не покажется, то через месяц-другой парень приползал на брюхе, просил пощады, и его брали с испытательным сроком. Многие из членов группировки обращались за помощью к врачам, зашивались или кодировались. В общем, дисциплине, которую установил в отряде Толик Агеев, могли бы позавидовать военачальники.

А факт, что некоторые из бойцов ходили который год под статьей, являлся фактом их биографии и Толика не волновал.

В тот вечер десяток избранных, пятеро рядовых и сам Агеев ужинали в «Фиалке». Толик общих застолий не любил, так что они занимали четыре стоявших порознь стола. Но ресторан посещали в основном завсегдатаи, они знали, кто эти молодые, с виду безобидные ребята, и сторонились, стараясь занять столик от пацанов подальше. Узнав о прибытии «дорогих» гостей, в залу вышел хозяин Семен Васильевич Фролов, в смокинге, галстуке-бабочке под жилистым подбородком, обошел залу, раскланиваясь со знакомыми, интересуясь, как понравилось то или иное блюдо, хороша ли водка «Довгань», которую он закупил, или следует поискать иную и какую именно. Даже солидным умным мужикам обходительность хозяина очень нравилась.

Хозяин знал, кто в действительности руководит бандой, но коли Толик Агеев желает держаться в тени – его воля.

Фролов остановился у столика «командира», спросил:

– Жалобы, пожелания, молодые люди? Саня, как сегодня настроение, мебель, посуда, зеркала не раздражают? Мне не придется завтра заказывать новые?

– Уважаемый Семен Васильевич, вы нас с кем-то путаете. – Саня поднялся, выпил рюмку водки. – Мы мирные деликатные люди.

– Приятно слышать. – Хозяин натянуто улыбнулся, отправился в свой кабинет, позвонил Капитану Иванову.

– Николай, у меня десяток пацанов-беспредельщиков расселись, пришли своих, требуется взять ситуацию под контроль.

– Семен Васильевич, ты прав абсолютно, – ответил Капитан, – только у меня все ребята на выездах. Но один экипаж я тебе пришлю, пусть пацаны знают, что хоть один «Калашников» на них имеется. – Фролов положил трубку и подумал, что только «Калашникова» в ресторане и не хватает. Спрашивается, за что он Капитану платит деньги, если ему, чтобы утихомирить группу пацанов, необходимо стрелять в зале, портить интерьер, бить посуду, отпугивать клиентов? Что, с сопляками нельзя выяснить отношения в другом месте?

Не укладывать трупы в ресторане, который он охраняет, не крушить, не ломать?

Капитан выслал экипаж, а в это время в ресторан вошел Георгий Тулин.

Лайковая куртка плотно обтягивала его широкие плечи, черные отутюженные брюки, сверкающие ботинки придавали вид крутого мафиози. Обветренное, посеченное двумя небольшими шрамами лицо и отсутствующий, равнодушный взгляд завершали портрет мужчины, с которым лучше жить в мире.

Тулин сел у бара, взял виски со льдом, якобы безразлично осмотрел зал, отметил присутствие отморозков, самого Толика Агеева, описание которого получил утром от Бестаева. Толик сидел за столом с двумя приятелями, один стул был свободен. Предстояло решить вопрос, каким образом на тот стул сесть.

В зал вошли трое мужчин в плащах, по тому, как шарахнулся в сторону швейцар, и тишине, нависшей над залом, Тулин определил, что мужики из группировки Капитана. Афганец сразу понял, что под плащами у двоих автоматы, и плащи мужики не сняли именно по данной причине.

В зале помалкивали, и когда Толик Агеев двинул стулом и поднялся, этот обычный звук, нарушив тишину, царапнул напряженные нервы. Толик подошел к стойке, попросил у бармена кока-колу, сел рядом с вновь прибывшими, улыбнулся и, не повышая голоса, отчетливо выговаривая слова, спросил:

– Что-нибудь не так, господа?

– Не выпендривайся, Толик, – ответил посланец Капитана. – У нас все в норме, а у вас – неизвестно… – После чего он выругался.

– Мы молодые и законопослушные, – ответил Толик. – А вы расхаживаете с автоматами.

Тулин незаметно пересел на тумбу рядом с бандитами, подвинул себе пепельницу, вновь заказал виски, сказал:

– Ты взрослый мужик, не доставай парня. Он тебя не трогает.

– А ты не лезь. – Бандит развернулся, расстегнул плащ, автомат висел под плечом, ствол хорошо виден. – Твоего имени никто не называл.

– Так его никто и не знает, я только прохожий, – ответил Тулин, отпивая из стакана глоток.

– Ну так иди к… матери, – рявкнул бандит.

Тулин нанес два рубящих удара, правой – одному, левой – другому. Два тела грохнулись на пол. Тулин снял с них автоматы, положил на стойку, обратился к бармену:

– Убери железо, передай его хозяину, он вернет по принадлежности.

Затем помог застывшему в нелепой позе третьему бандиту поднять товарищей на ноги, проводил до машины, вернулся в зал, где его встретил Толик.

– Спасибо, но мы бы справились с хамами и сами, мы не такие беспомощные, как выглядим. Может, не откажетесь сесть к нам, выпить рюмку.

– Можно, – согласился Тулин, – я сегодня только откинулся из крытой, в Москве порядком не был, мне все чудно.

Они сели за столик Агеева, перезнакомились, выпили, через некоторое время Толик спросил:

– Извините за нескромность, но раз вы сами об этом сказали, то простите за любопытство: за что сидели и долго?

– Вежливый, – ухмыльнулся Тулин. – Небось предки богатенькие, сам в институте?

– Отец с матерью зарабатывают нормально. А я только весной среднюю школу заканчиваю, поступлю в институт, имеющий военную кафедру, в армии неохота служить.

– Все не рвутся, но кому-то приходится. Я вот Афган прошел, от Чечни увернулся. Сегодня у нас март, а заскочил в столицу на старый Новый год, так надо такому случиться, вышел от друга в ларек за пузырьком, меня чуть на тротуаре иномарка не сбила, я кулаком по стеклу, не разбил даже, треснуло только. Выползают из машины два квадрата, хотят прибить. Я с похмелья был, злой и вложил им от души.

– Я видел, – вставил Толик.

– Это я так, шутливо. – Толик указал на бар, махнул рукой. – А зимой я вложился. А после оказалось, иномарка какого-то депутата везла, изувечил я охранников. И началось. Машина на меня на тротуаре наехала, так пять свидетелей нашли, мол, случилось все на проезжей части. Затем установили задним числом, что пьяный был, на машину напал, в которой находился народный избранник. Возбудили уголовное дело за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших расстройство здоровья. Анатолий, ты бы видел эти буфеты! Я же не виноват, что у них при такой солидной комплекции здоровья на копейку. Два месяца в Бутырке под следствием, хорошо парни-афганцы подсобили, шепнули тому депутату, мол, если Жорка срок получит, мы твои депутатские сроки сократим, перенесем заседание на кладбище. Суд – цирк да и только. Я в клетке сижу, «буфеты» показания дают. Судья красотка попалась, вострая такая, спрашивает у них, как это получается, вы в охране работаете, на «мерсе» раскатываете, а сами себя защитить не в силах. Затем красотка принялась за меня. Вы боевой офицер, вам должно быть стыдно увечить мирных граждан. Я отвечаю, вы взгляните на них, госпожа судья, я просто испугался. Зал от хохота содрогнулся, судья улыбнулась. Что поделать, если у меня рожа такая непугливая. Судья заявила, гражданин, вы со страха можете кого-нибудь убить. Мы посовещались на месте и решили, чтобы обезопасить окружающих и сделать вас смелее, получите два года условно и выметайтесь. Над головой условное осуждение, а я снова в драку лезу, очухался, пошел до машины провожать.

– Тяжелая у вас рука, уважаемый, – сказал Толик, раздумывая, как бы такого бойца в отряд привлечь. Схватка с Капитаном и его парнями неминуема.

Боевой офицер – находка, но с пацанами он связываться не захочет.

Тулин понял, о чем размышляет сосед и помог ему, сказав:

– Чую, сегодня в Москве в одиночку да без работы, денег и жилья трудно придется. Я к корешу приехал, а он с женой на Север умотал. Поеду в Подольск, там у меня друзья по Афгану живут, помогут.

– Можно и в Подольск, но лучше остаться. Мы хоть и молодые, но на первых порах квартиру устроим, рублем и девочкой обеспечим, там видно будет, – сказал Толик.

– Спасибо, конечно, только что видно будет? – Тулин плеснул себе водки. – На дело я не пойду, мне тюрьма не понравилась. В ней сыро, холодно, голодно, решетки кругом. Вы молодые, наверняка куски рвете, мне такое не годится. Я руку протяну, если куш можно взять. А такое дело требует времени и подготовки.

– Вы человек взрослый, вас никто никуда не тянет, – ответил Толик. – Переночуйте, помойтесь, переспите ночь с отличной девчонкой, утром опохмелитесь, на ясную голову и решайте.

Тулин изобразил задумчивость, затем, как бы решившись, сказал:

– Уговорил. Только не держи меня за придурка, – раз ты мне такую жизнь предлагаешь, значит, имеешь корысть.

– Имею. – Агеев улыбнулся, подозвал своего парня, приказал: – Отвези человека к Анне, пусть примет по высшему разряду, а завтра утром ждет меня в гости.

* * *

Гуров поднялся в семь, около часа мучил себя силовой гимнастикой и шептал нехорошие слова в адрес людей, которые якобы без утренней зарядки жить не могут. Затем он принял контрастный душ, побрился «Жиллетом», электробритву не признавал, прыснул на физиономию и руки французским одеколоном, который ему подарила Мария.

Ненормальный я человек, рассуждал он, болтаясь по пустой квартире. Мария рядом, я порой сильно раздражаюсь, чувствую себя стесненно, нет ее, тоскую, словно пацан без мамы. На Западе чуть не каждый имеет психоаналитика.

Во-первых, моей зарплаты на него не хватит, во-вторых, я не люблю, да и не умею исповедоваться… Он выпил чашку кофе, надел свежую рубашку, повязал новый галстук, опять же подарок Марии, облачился в отличный костюм, взглянул на себя в зеркало, поморщился. Вот за это тебя и не любят, подвел он черту и переключился на размышления о работе. Тут зазвонил телефон.

– Слушаю вас внимательно, – привычно произнес Гуров и недовольно поморщился. Нормально ответить по телефону не могу, все выпендриваюсь.

– Привет, командир, – услышал он ленивый голос Тулина. – Поздравь, классную девчонку подцепил, ночевал у нее. Познакомился с душевными ребятами. Современные дружные мальчики, а Толик Агеев еще и умен. Пригрели, обласкали, спрашивается, зачем ты мне нужен?

– Только головная боль, – поддержал Гуров. – Девчонку поцелуй за меня в попку. Обожаю красивых душистых девочек в попку целовать. Я ушел на службу. Ты звони. – Он положил трубку. Силен Георгий, людям нравится, себя умеет подать, цены такому помощнику нет, рассуждал сыщик, надевая плащ и выходя к машине.

Прежде чем идти по Калашному переулку к посольству, напротив которого он парковал свой «Пежо», Гуров закурил сигарету, словно кого-то поджидая.

Лишь убедившись, что пока он никого не интересует, прошел к машине, осмотрел внимательно, ощупал специальным устройством.

– Доброе утро, Лев Иванович, – сказал постовой, дежуривший у ворот посольства. – Мы не имеем привычки дремать на службе.

– Доброе утро, – ответил Гуров. – Я в вас не сомневаюсь, срабатывает природная трусость и дурные привычки. Счастливо. – Он сел за руль и покатил в министерство.

Как ни рано пришел в кабинет Гуров, здесь уже находились и Станислав, и старые сыщики Нестеренко и Котов, которых он привлекал к работе время от времени уже не первый год. Валентин Нестеренко и Григорий Котов были уволены на пенсию, четверть века отработал и гуляй, а то слишком умный. Таких в России с семнадцатого года не любят, было время, и сажали либо отстреливали, теперь выталкивают на пенсию. Они служили в коммерческих структурах охранниками, но мучились от скуки и по первому зову являлись, уверенные: Лев Иванович что угодно заставит делать, но скучать не даст. Такие внешне различные, по привычкам и манере разные люди в жизни попадаются редко, они чаще встречаются на экранах – в комедиях, в которые режиссер подбирает актеров по принципу их противоположности.

Нестеренко – типичный русак, худой, высокий, жилистый, несколько прямолинейный, упрямый, настойчивый.

Если он взял след, то его можно только убить, сбить со следа, стряхнуть Валентина невозможно.

Котов – типичный еврей, невысокий, кривоногий, с унылым длинным носом, извечной грустью в карих глазах, всегда сомневающийся, внешне рассеянный и задумчивый. По одному делу Грише пришлось разрабатывать буфетчицу из Шереметьево-2, не желавшую давать свидетельских показаний. Котов ходил за женщиной от зари до глубокой ночи, носил за ней сумки из магазина, в дни ее работы сидел в буфете всю смену, пил кока-колу и кофе декалитрами, довел несчастную до того, что она стала приглашать его в дом, кормить. История кончилась тривиально – они поженились, родили сына и жили счастливо.

Нестеренко изображал антисемита, Котов обзывал напарника недобитым нацистом, при этом они прекрасно работали в паре и были друзьями.

Гуров поздоровался, занял свое место за столом, спросил:

– Ребята, вы в курсе задания?

– В общих чертах, – ответил Нестеренко. – Оно мне не кажется сладким, хуже того, я считаю решение подобной проблемы нашими силами нереальным. Нужна кропотливая работа в отделениях, райуправлениях.

– Ты опытный, трезво мыслящий опер, Валентин, – сказал Гуров, взглянул на Котова. – Гриша, что молчишь?

– Сказать нечего. – Котов достал платок, высморкался. – Вы, Лев Иванович, не держите нас за мальчиков. Валя славянин, открытая душа, говорит, что думает. Вы, господин полковник, все решили, прикинули, командуйте. Наше дело – выполнять, под нож и пули не подставляться.

– Ну до чего хитрый, сил нет. И комплимент старшему выдал, и на вопрос не ответил, – возмутился Нестеренко. – Я глупый славянин, а он хитрый еврей.

– В Нюрнберге вам исчерпывающе ответили, – заметил Котов.

– Кое-какие соображения у меня действительно имеются. Они не в ладах с нравственностью и моей совестью, но об этом позже, – сказал Гуров. – Под одну группу отморозков я человека подвел, но таких групп в Москве много.

Ваша задача определить их дислокацию, получить установочные данные на главарей. Уверен, вы будете работать не ногами, а головой. Все необходимые данные имеются в компьютерах райуправлений, возможно, и в одном месте – в Управлении по борьбе с организованной преступностью. Гонористым ментам объясните, что выполняете приказ первого зама Шубина, давайте телефон генерала Орлова.

– Извини, Лев Иванович, – сказал молчавший до этого Станислав. – Тебе, безусловно, известно, что ни потерпевшие, ни свидетели показаний на данную публику не дают. И как бы ты с нравственностью и своей совестью ни обращался, положение не изменится.

– Мне известно, – Гуров кивнул оперативникам. – Выполняйте.

– К вечеру доложим, – ответил Нестеренко и вышел из кабинета следом за Котовым.

– Очень верно написали Стругацкие – «трудно быть Богом»? – спросил Станислав.

– Не знаю, не пробовал, – ответил Гуров, раскладывая на столе документы. – Давай попытаемся не трепаться и немного поработаем.

Толик Агеев, хорошо одетый, с выправкой гвардейца, с лукавой усмешкой на лице, вышел из подъезда своего дома, закурил и мгновенно преобразился.

Фигура его обмякла, движения стали расхлябанными, походка то ли моряка, то ли пьяницы, улыбка исчезла. Толик сплюнул сквозь зубы на стену дома и потащился по улице, загребая вихляющими ногами по лужам. Вскоре к нему присоединилась одна фигура, вторая, когда группа вышла на парковую аллею, их было уже человек двадцать. Они не разговаривали, не смеялись, двигались молча, неся перед собой волчью злобу и опасность. Они еще никого не тронули, а парк мгновенно опустел, замаячил милицейский патруль и тут же растворился в сумерках.

– Присядем, – обронил Толик.

– Скамью разверните! – приказал Командир.

Тут же массивную скамью перенесли с одной стороны аллеи, поставили напротив другой, образовав «купе», расселись. Два парня вынули из сумок бутылки. Толику и Командиру вручили стаканчики, сами пили из бутылок. Выпив стаканчик виски и закусив, Толик сказал:

– Кто пить не умеет, пусть воздержится. Кстати, позорного в отказе ничего нет, я сам практически не употребляю. Хочу посоветоваться.

Он был и тактик, и психолог, несколько пацанов молча отставили бутылки.

– Значит, так, – продолжал Толик. – Нам необходимо решить, либо мы самораспускаемся, либо мы готовимся к схватке с мужиками Капитана. Какие будут мнения?

– Пошли бы они, козлы! – заявил Командир.

– Драться! Драться! Поубиваем мужиков, они оборзели! – раздались выкрики.

– Что смелые, рад. – Толик закурил. – Но силы не равны. В рукопашной, на ножах и цепях мы против них не годимся. Если дойдет дело до стрельбы, то совсем дохляк. Сколько у нас стволов, Командир?

– Пять боевых и три газовых, – ответил Командир.

– А у мужиков только «калашниковых» штук семь, о пистолетах не говорю. Мы без серьезной подготовки и руководства профессионала никуда не годимся. Вчера вечером, кто в «Фиалке» был, видел одного профи, он двумя ударами уложил двух козлов Капитана, отобрал у них автоматы, помог дойти до тачки. Я с ним познакомился, человек без определенки, с условным сроком, без денег и друзей. Афганец. Сейчас у Анны прилег, я конкретного разговора с ним не имел.

– Извини, Толик, но бойцу-афганцу мы даром не нужны, – сказал парень по кличке Змей. – Какой бы он ни был супер, против группировки Капитана ему не выступить. И, повторяю, на хер мы ему сдались?

Одной из сильных сторон характера Толика было умение признать свою неправоту. Он вздохнул, длинно сплюнул, смачно выругался.

– Ну, прав ты, Змей, прав. Не пойдет боевой офицер на чужую войну, да и пацаны мы для него. И нас ему не обучить, на то годы требуются, а мы желаем все получить сегодня.

– Лучше вчера! – вставил кто-то.

– Мой совет – жить, как живем, в «Фиалке» не появляться, дорогу Капитану и его парням уступать. Я с афганцем разберусь, возможно, его Анна придержит, а там будет видно.

Главе группировки, которая держала район Москвы, недавно исполнилось двадцать семь. Капитан лишь в глазах пацанов-отморозков был мужиком, а по жизни просто молодой бандит. Он имел на плечах голову с мозгами, умел руководить людьми, был скор на расправу, по-своему справедлив. Кроме рэкета, он вел серьезную торговлю водкой, имел солидный доход, которым делился с окружением, люди его уважали и побаивались. С соседними группировками Капитан жил мирно, мелкие недоразумения разрешались даже не на «стрелках», а за ресторанным столом. И как заноза, которая не давала спать спокойно и начинала нарывать, были пацаны-беспредельщики, или так называемые «отморозки». Капитан уже разговаривал со знакомыми ментами, давал деньги и адреса главарей. Но и купленный мент ходит под прокуратурой и законом, объясняет: доказательств нет, свидетели и потерпевшие идут в отказ, показаний не дают. Даже заловить пацанов и просто отлупить их в отделении некому. Рядовые да и сержантский состав прекрасно знают, как малолетки злы и мстительны, отлупишь, так в вечернее время стаей навалятся, костей не соберешь. У многих ментов жены и дети, спать перестанешь. Вроде пустячная проблема, но решить ее Капитан не может. А пацаны грабят и увечат припозднившихся прохожих, гостей курируемого ресторана, подрывают его, Капитана, авторитет.

Капитан спустился в подвал к Митьке, кивнул Сережке Бестаеву на дверь, попросил совета.

– Переловить и поубивать? – спросил он в конце разговора. – Как первого заловишь, завяжется война. Кроме того, они начнут мстить моей клиентуре. Присоветуй, Дмитрий, ты вор в законе, человек многоопытный.

Хозяин отложил инструмент, обтер руки полотенцем, взъерошил серебряный чуб, недовольно хмыкнул, натужно произнес:

– На жизнь, Коля, нужно смотреть открыто, мужественно. Я в законе, когда с равными беседую да за колючкой. А тут я лишь мастеровой, хромой мужик, не более того. Было время, молодость, другая жизнь, смелость и безрассудность, сейчас все иное. Совет могу дать. Ты крепко на стуле сидишь, не свалишься?

– Не пугай, я не мальчик.

– Ты юноша, крепко никогда не битый. А совет такой: переговори с полковником Гуровым. Есть такой опер-важняк из Главка. Он в жизни рубля не взял, мужчина серьезный, с нашим братом справедливый, ты таких не встречал. – Он подумал и добавил: – Я тоже не встречал. Хотя начальник у Гурова генерал такого окраса, да и подчиненный Станислав одной масти. Это сыскари старой закваски.

– Так о чем же я с таким волком калякать стану? – удивился Капитан. – Он меня знает?

– Не сомневайся, Гуров всех знает, и сложности твои ему хорошо известны.

– Он что, с тобой советовался?

– Ты, молокосос, лишних вопросов не задавай! – рассердился Митька. – Ты спросил, я ответил. Тебе нужен в районе порядок? Гуров о людях печется, хочет, чтобы они ходили по улицам спокойно.

– Так ведь опасно, коли он не берет, человек серьезный, с меня первого шкуру и снимет, – задумчиво произнес Николай Иванов.

– Не сомневайся, снимет, если будет за что, так обязательно снимет, – усмехнулся Митька. – Но важняка твоя водочная торговля, мелкий рэкет не интересуют, он себя на пятаки не разменивает. Сегодня за тобой ничего нет, встречайся, расскажи все, как мне. Если он захочет помочь, так сделает, не хочет – крутить не станет, скажет прямо.

– Так как же я его найду?

Дмитрий поднялся, крякнул, прошел в глубь мастерской, принес пухлое портмоне, достал пачку визиток, заскорузлыми пальцами перебрал, нашел нужную, протянул гостю.

– Позвони, там и рабочий и домашний, можешь сослаться на меня. Гуров определит, когда и где вы встретитесь. Карточку вернешь, она дорогого стоит, я тоже живой и по земле хожу.

Капитан разглядывал визитку, качал головой, откашлялся и сказал:

– Ну и длинный ты мужик, Митя. Молодость прошла только за колючкой и в законе… Навешал мне на уши, я рот разинул, тюльку проглотил.

– Ты когда на встречу пойдешь, оденься в лучшее, Гуров дорогие костюмы уважает.

* * *

Как Толик и ожидал, окрутить афганца Анне не удалось, однако он заметно помягчел, девчонка старалась, вилась вокруг него словно кошка. Георгий и оглаживал ее, как кошку, ласково, слегка небрежно.

Толик зашел в гости днем. Тулин был без вчерашнего запаха, чисто выбрит, встретил радушно. Когда Анна при виде высокого гостя засуетилась, афганец ее остановил, спросил:

– Девочка, тебе в парикмахерскую сходить не требуется?

Анна была девочка из группировки, смеясь, ответила:

– Я могу ванну принять и дверь плотно закрыть.

– Умница, действуй. – Тулин взглянул на часы, пожал плечами, сказал: – Толик, мы даем зароки для того, чтобы было что нарушать. – Он достал из шкафа бутылку коньяка, рюмки, нарезал лимон, налил, кивнул: – И вам не болеть. – Закусив лимоном, продолжил: – Теперь рассказывай, зачем тебе понадобился старый гладиатор?

– Вы не женщина, не набивайтесь на комплименты, – ответил Толик. – Расцвет сил и мастерства. Завидую.

– Совершенно напрасно, непомерной ценой оплачено, жизнью товарищей. А что сам живой, заслуга не моя, так карта выпала. – Тулин вновь наполнил рюмки. – Не размазывай по тарелке, говори о деле.

Толик рассказал о сложившейся в районе обстановке, закончил с некоторым пафосом:

– Хотим, нет, но будущее принадлежит молодежи.

– Свежая мысль, но никто и никогда власть не отдавал добровольно, ее можно только отобрать силой. У вас желание есть, а силы не хватает. Значит, отойдите в сторону и мужайте. Моя фамилия не Матросов, я на амбразуру не лягу.

Толику не нравился сложившийся разговор, афганец держался вежливо, но в его тоне звучало неприкрытое пренебрежение. Агеев к такому отношению не привык, начинал злиться.

– Вы прожили кровавые, но красивые годы, мы тоже хотим и ждать не намерены, – сказал он резко.

– Не желаете – не ждите. Хватит силы и ума, отнимите власть у Капитана. А не можешь, не ной и помощи не проси. Я на паперти не подаю, – с улыбкой ответил Тулин. – Попробуй переговорить с ментами, но не думаю, чтобы они с вами объединились. Им Капитан ни к чему, но и вы тоже как прыщ на жопе.

– Хамите?

– Лишь констатирую факт, – спокойно ответил Тулин.

– Оставим, – по-взрослому сказал Толик. – Имеешь планы на вечер?

Тулин безразлично пожал плечами.

– Я же говорил, у меня в столице никого. Погода не балует, если вечер выдается приличный, приглашу хозяйку на ужин, позже, возможно, погуляем. У вас рядом роскошный парк.

– Один и без оружия? – усмехнулся Толик. – Вы, случаем, не больной? Скажите, где будете ужинать, я за вами зайду, обойдетесь без приключений. У нас одинокую пару могут и менты грабануть.

– Не пугай. Я, кроме вашей «Фиалки», ничего не знаю. Хотя частных кафе навалом, но, думаю, девушке хочется и приодеться, и потанцевать. Так? – Тулин смотрел вопросительно.

– «Фиалка» не наша, а Капитана, мы решили туда не ходить, но зайти за вами я, конечно, могу. Часиков в десять?

У Тулина было две тысячи долларов, он обменял на рубли пятьсот и отужинал с Анной в ресторане. В десять появился Толик, зыркнул взглядом по залу, отметил двух боевиков из группировки Капитана, подошел к столу, за которым пили кофе Анна и Тулин, сказал:

– Добрый вечер, вас подождать?

– Присядь, я только расплачусь, – ответил Тулин.

Через несколько минут они вышли на улицу, вскоре вышли на центральную, тускло освещенную аллею парка. Тулин сразу заметил, их сопровождает группа человек из пяти, минут через десять впереди вырисовалось множество силуэтов.

– Все твои? – поинтересовался Тулин.

– Местные парни, скажем так, я пользуюсь у них некоторым авторитетом, – ответил Толик.

– В дни моей юности они назывались бандой, нынче говорят благородно группировкой. Ментов настоящих на вас нет, в былые годы таким шустрякам быстро бы вправили мозги.

Толик был умен, понимал, афганец умышленно злит, проверяет на характер, поэтому отмалчивался, изредка поддакивал, мол, все верно, менты перевелись, приструнить молодых бандитов некому. Анна, не понимая, что происходит, молчала, прижималась к Тулину, ощущая, он сейчас старший.

По обеим сторонам аллеи черной стеной стояли деревья, походили на декорации. Неожиданно чуть в стороне раздались крики, сначала женский голос, затем мужской, топот, свист, затем все стихло.

– Хулиганы есть или их нет, какой нормальный человек полезет в такую темень? – рассуждал Тулин.

– От конечной остановки троллейбуса к метро ближайший путь через парк. Людям лень давать здоровенного крюка, они рискуют, порой им везет, чаще нет, – равнодушно ответил Толик.

Из чащобы на аллею выбрались два парня, отряхнувшись, словно собаки, они двинулись к Тулину, Анне и Толику, пронзительно свистнули, тут же получили ответ. Через минуту на аллею высыпало человек двадцать. Толик смотрел на афганца с интересом, парни группировались метрах в тридцати, вожака разглядеть не могли, готовились к нападению.

– Девку оставьте, мужики подходите по одному! – выкрикнули из стаи. – Сдать часы, бумажники, вывернуть карманы.

– Ты их уймешь или это сделать мне? – спросил Тулин, застегивая куртку под горло.

– Раз ты такой сильный и смелый, пробуй, – ответил Толик.

– И сразу на «ты», шустер. – Тулин взял Толика за рукав, дернул на себя, крутанул, оказался у него за спиной, обхватил могучей рукой за горло, повел к парням, бросив через плечо: – Анна, держись рядом.

Толик было дернулся, хотел что-то сказать, но ослабить захват или произнести хоть слово не мог. Афганец его приподнял, Толик шел на цыпочках, дышал с присвистом.

Банда не понимала, что происходит.

Тулин подошел почти вплотную, швырнул полузадушенного Толика в толпу, а из нее выхватил наиболее высокого и крепкого парня, так же мгновенно развернул, намертво зажал горло. Наконец пацаны очухались, заговорили:

– Толик?

– Прости за ради Бога!

– Анюта, ты?

– Черт попутал.

– Проходите, мы вас проводим.

Тулин прекрасно понимал, что произвел невыгодный для себя обмен. Имел в заложниках командира, получил рядового. Но Толика афганец убить не мог, а этого обалдуя – запросто. И Тулин не имел права унижать главаря в глазах рядовых, а помочь афганцу выполнить задуманное мог только главарь, и никто другой. Но и не тронуть Толика совсем тоже было нельзя, банда признавала лишь силу, и оброненное главарем «ты» было тому ясным доказательством.

– Заткнитесь! – гаркнул Тулин. – На счет «раз» я сломаю вашему парню позвоночник, возьму другого заложника. Провожатых мне не нужно, убирайтесь, чтобы духа вашего не было. Зайдете сзади, обнажите стволы пеняйте на себя.

– Все, парни, идите, – сказал пришедший в себя Толик. – Мы вас проверяли. Подумайте, можем мы с кем воевать или обождем.

Когда они снова остались втроем, афганец хлопнул Толика по плечу.

– Молодец, ты настоящий вожак. Надеюсь, не затаил на меня злобу?

– Если я говорю, что сила смеется над всем, обязан отвечать за свои слова, – Толик пожал афганцу руку.

Гуров и Капитан сидели в одном из кабинетов ресторана «Фиалка». Они скромно ужинали, выпили лишь по рюмке водки; обслуживал их сам хозяин, который гостя не знал, но по поведению Николая Иванова понимал: элегантный мужик с холодным красивым лицом и внимательными голубыми глазами – фигура козырная. Да и тот факт, что Капитан сменил свою одежду на добротный костюм, даже надел галстук, лишь подтверждал предположение хозяина. Да и отдельные фразы, которые и он слышал, подавая горячее, говорились на хорошем русском языке, без мата и жаргона. Опытный ресторатор смотрел на незнакомца с уважением, ощущал, что если этот мужик пойдет Капитану навстречу, то жизнь заведения значительно улучшится.

Гуров был старше бандита почти на двадцать лет, это чувствовалось в манерах, привычке больше слушать, меньше говорить.

– Лев Иванович, я слышал от различных людей столько комплиментов в ваш адрес, что, признаюсь, считал вас фигурой вымышленной, – сказал Николай.

Гуров не ответил, мельком подумал, что бандит врет, людей не существует, есть лишь один человек, который и дал характеристику менту и присоветовал рэкетиру с ментом встретиться. Хромой Митя. Бестаев распространяться о знакомстве с сыщиком не рискнет, смелости и авторитета не хватит.

– Хотите верьте, хотите нет, но я с прошлым завязал, сегодня мирный коммерсант средней руки, – продолжал Капитан.

Снова врешь, подумал Гуров. Коммерсанта средней руки в отдельном кабинете хозяин богатого ресторана не обслуживает.

– Говорят, состояние Клинтона, да и миллионы семейства Кеннеди имеют криминальное происхождение.

Гуров кивнул, сдержанно улыбнулся, решил, что не станет помогать собеседнику вопросами. Сам на встречу пригласил, пусть сам и выкручивается.

– Совсем достала меня сопливая молодежь. – Николай понял, хватит ходить вокруг да около, пора сказать о главном. – Признаюсь, в недалеком прошлом я вопрос решил бы самостоятельно. Дал бы команду, пацанов перестреляли бы, словно куропаток. Но я не хочу подставлять своих людей, я ведь сам стрелять не пойду и в любом случае останусь в стороне.

– Значит, подобное решение в принципе вы не исключаете. – Гуров отодвинулся от стола, вытянул длинные ноги, разглядывал носки сверкающих ботинок.

– Исключаю, иначе я бы не звонил вам и не вел бы данный разговор. Сами подумайте, зачем мне засвечиваться, если я готовлюсь совершить преступление?

– Вы полагаете, что сегодня недостаточно засвечены? – усмехнулся Гуров. – Я вас знаю как облупленного, просто доказательств нет. А наша беседа ничего не прибавит и не убавит. Добуду доказательства – посажу, моргнуть не успеете. Что конкретно вы от меня хотите?

– Как каждый честный налогоплательщик, хочу защиты от беспредела, хочу мирной жизни и покоя. Я могу вам подсказать, кто руководит пацанами.

– Спасибо, мне люди известны, к сожалению, доказательств нет. Вы же знаете, потерпевшие либо в милицию не обращаются, либо показаний на насильников не дают. Замкнутый круг. – Гуров закурил, смотрел мимо Капитана, последний чувствовал себя дискомфортно и думал о том, что такой матерый зверь, если упрется и доказательства добудет, – посадит, не успеешь чихнуть.

– Если вам пацаны известны, повстречайтесь с первой пятеркой, предостерегите. Лев Иванович, вы человек известный, с репутацией, может, они вас испугаются. – Николай наполнил рюмки, выпил молча. Впервые он разговаривал с ментом, чувствуя свою неполноценность. Полковник излучал некий энергетический импульс силы и уверенности, внушал страх.

– Возможно, я и сумею на беспредельщиков воздействовать, но, боюсь, они на встречу не согласятся. А если и придут, начнут сразу стрелять, я этого не люблю, да и, признаться, боюсь. Ведь жизнь одна, другой не выдадут.

Однако попытаться можно. Мы не заинтересованы в арестах и посадках, нам необходимо остановить уличную преступность.

– А киллеры вас не волнуют? – съязвил Николай.

– Волнуют, только они составляют меньше процента от вала. Заканчиваем, я по своим каналам наведу мосты с Агеевым, там видно будет.

– Вы о Толике знаете? – удивился Николай. – Он великий конспиратор.

– Он маленький засраный фюрер. А знаю я много, к примеру, мне известно, какой вы предпочитаете завтрак, каких женщин, какой марки автомобили. Знаете, когда алкоголик завязал, самое главное, чтобы он не сорвался и не запил. Так что держитесь, если мне сообщат о вашем срыве, разговоры окончатся, пощады не ждите.

* * *

Нестеренко и Котов за двое суток добыли имена, фамилии и клички лидеров уличных группировок. Данные на Толика Агеева и его ближайшее окружение оперативники занесли на отдельную страницу, сложили все бумажки в папочку, положили ее на стол Гурова.

Он изучал материалы долго, словно фамилии, клички, адреса могли ему чем-то помочь.

Станислав привык к манере Гурова часами беседовать со свидетелем, который в момент преступления пошел из дома в магазин за молоком и чего-то видел, а возможно, и не видел, только слышал, или, как сейчас, перечитывать рапорт, который можно протереть до дыр, а нового из него извлечь не удастся. Крячко раздражала неторопливая, часто занудная методичность Гурова, но Станислав признавал, что выводы друга порой бывали парадоксальны и он из пустой руды добывал золотые крупинки доказательств.

Котов и Нестеренко дремали, сидя за ничейным столом, который стоял слева у стены. Порой оперативники открывали глаза, смотрели на Гурова, читающего и вновь изучающего их рапорты, словно в них было нечто новое и интересное. Наконец Гуров закрыл папку, положил на нее сцепленные в замок ладони, сказал:

– Хвалить вас, коллеги, не за что, работа нормальная, не более того. Картина удручающая. Количество фигурантов пугает даже меня. Мы обязаны выполнить приказ, попытаемся разложить группировку Агеева, иного пути не вижу. Сомневаюсь, что даже в случае успеха мы сумеем повлиять на такую массу отморозков и беспредельщиков.

Группировки обособлены, связи между ними чуть проглядывают, но иного пути у нас нет, будем работать, надеяться, что жизнь нам подскажет интересное решение.

Котов и Нестеренко переглянулись, начальник сказал: «связи проглядывают», а вот они, опытные опера, никаких связей не видели.

– Занимайтесь Агеевым и его ближайшим окружением, – продолжал Гуров. – Нужных свидетелей вы не добудете, но, возможно, какую-то слабину найдете. Наркоман, игрок, запутавшийся в долгах, серьезная любовь – меня интересует буквально все. В группировке работает Георгий Тулин, к нему не приближаться, но вопросы о нем можно и нужно задавать, иначе ваше поведение его расшифрует.

– Лев Иванович, он киллер, то есть наемный профессиональный убийца, и вы ему верите? – спросил Нестеренко.

– Валентин, ты некогда в школу ходил, сейчас не ходишь, жизнь течет, все меняется, – ответил Гуров.

– Но я хотел обратить ваше внимание… – Нестеренко неожиданно умолк, так как получил ощутимый толчок в бок. Острый локоть Котова воткнулся ему между ребер.

Казалось, Гуров смотрит в окно и не может видеть, что происходит за спиной, однако сыщик укоризненно сказал:

– Григорий, зачем же драться? Валентин и слова понимает.

– Человек их национальности любит ударить исподтишка. – Нестеренко поднялся. – Разрешите выполнять?

– Отправляйтесь по домам, поспите, отобедайте, примите душ. На полудохлых лошадях не ездят. – Гуров поднялся. – К вечеру начинайте, пацаны меня не знают, однако пару раз оброните, что деятельностью «мальчиков» заинтересовался полковник Гуров. Возможно, они обеспокоятся, и кто-нибудь из старших их просветит, мол, заинтересованность Гурова грозит тюрьмой.

Глава 3

Георгий Тулин продолжал жить у Анны. Девчонка, как говорится, расцвела на глазах. Она в пятнадцать лет рассталась с девственностью, жила в группировке, мальчишки приходили и уходили. Георгий был первым в ее жизни настоящим мужчиной. Сильный, спокойный, опытный, изредка даже ласковый.

Толик, перед которым она буквально благоговела, мгновенно превратился в щенка-двортерьера, точнее, растаял, скрылся за горизонтом.

Утром Георгий встал рано, когда Анна проснулась, он принес ей поднос с кофе, стаканом сока и бутербродом с копченой севрюгой, сел в кресло рядом, смотрел, как девчонка, смахнув слезу, пьет сок, и сказал:

– Ты, Анна, ко мне не привыкай. Я холостой, свободный, но не твоего романа. Я слегка обогрел тебя, так я и себя согревал. Ты сейчас на плаву, но я скоро уйду. У меня другая жизнь, я совсем не такой хороший, как тебе кажется. Конечно, после слюнявых щенков, торопливого траханья на мокрой скамейке я и кажусь тебе невесть кем. Я обыкновенный взрослый мужик и не более того. Положение у меня для семейной жизни не годящееся, могут посадить либо убить.

– Георгий! – Анна смотрела влюбленно.

– Да знаю я, знаю! – он махнул рукой, снисходительно улыбнулся. – Гамлет я, принц Датский. Проходили… На то она и жизнь, чтобы проходить и меняться.

– Я никогда, никогда, – произнесла девушка. Раздался звонок в дверь, пришел Толик.

Хмурый и собранный, казалось, явился не в гости, а ссориться, он увел Георгия на кухню, закрыл дверь и спросил:

– Вы знаете, кто такой полковник Гуров?

– Возможно.

– Вчера у нас объявились два сыскаря, ходят, вынюхивают, вопросы задают. Вроде они люди этого полковника. Интересно, что ему нужно? Скажите, вы с ним встречались?

– Не доводилось, однако слышал. – Тулин пожал плечами. – Он служит в Главке угро, занимается особо опасными, по моему представлению, пацанами интересоваться не должен. Но если ты поймал не пустой слух, то ваши дела хреновые.

– А где мне о нем узнать поточнее?

– В зоне или в крытой, – усмехнулся Тулин. – Хотя… Ты Хромого, что в подвале у рынка, знаешь?

– Свой человек, – хвастанул Толик.

– И что с вами, пацанами, делать? Хромой никому не свой человек, тем более пацану. Он точно знает полковника Гурова, если захочет с тобой разговаривать, прояснит.

– Да куда же он денется? – самоуверенно заявил Толик.

– Огреет палкой по хребту да выгонит. И ты никуда не денешься. Ты знаешь, какие люди за ним стоят? Не ты, малолетка. Капитан со своей артиллерией против Хромого не пикнет. По-хорошему, возможно, хотя вряд ли, он не любит язык распускать…

* * *

Толик сидел в подвале Хромого, пил кока-колу, молчал, ждал, пока мастер освободится. Он точил зажатую в тиски какую-то хитрую железку. Наконец он закончил, утерся полотенцем, вытер руки о фартук, повернулся к гостю, спросил усмешливо:

– Что тебе Гуров, какое у тебя к нему дело?

– Да он мне сто лет не нужен. Вчера у нас появились два старых сыскаря, вынюхивают. Так мне шепнули, мол, сыскные люди Гурова.

– Плюнь и забудь. Полковник-важняк Главка ерундой не занимается. До меня слушок дошел, он два года назад Президента спас. Вот такой у Гурова уровень. – Хромой махнул на Толика рукой. – Иди, спи спокойно.

– Ну, а если? Коли действительно сыскари от этого важняка?

– Тоже иди и спи спокойно. Когда гроза надвигается, ты не мечись, как мышь перед родами. Гроза от тебя не зависит, ты ее отвести не могешь. Но я тебе повторяю, не станет Гуров тобой заниматься. Для тебя замотделения по розыску – уже вершина, а начальник розыска райуправления, так двадцать два. А полковник-важняк Главка, считай, сорок восемь.

– Получается, я для серьезных ментов никто? – Толик зло прищурился.

– И слава Богу, сынок. Живи и радуйся, станешь для них фигурой, считай, жизнь кончилась, началось ожидание. А когда наконец придут, возьмут, в камере запрут, когда прокурорский чин закончит бесконечные бумаги писать, затем суд приговор вынесет, ты вздохнешь свободно, что все кончилось. Ты мне верь, я знаю.

Правильные слова сказал Хромой, но Толик их не слышал, под горлом бился комок, не проглотить. В мозгу, как дятел, долбила мысль: «Ты для серьезного мента никто».

Хромой на парня внимательно посмотрел, криво улыбнулся.

– Жизнь твоя, ты ей хозяин. Желаешь мою дорожку пройти, топай, тебе мало не покажется.

– Спасибо, что вразумил. – Толик дрожащей рукой сунул пустую бутылку в карман. – Так я пойду.

– Иди, – равнодушно ответил Хромой и вновь повернулся к тискам и взял напильник.

Толик поднялся по узкой лестнице, вышел на улицу. Значит, я лишь сопляк, и мне противника выше участкового и опера из отделения не положено, думал он, шагая между цветочницами. Ну, жизнь покажет, кто есть кто.

* * *

Григорий Котов сегодня пришел домой рано, около девяти. Жена, полногрудая и румяная, в глазах Гриши красавица Настя, всплеснула руками и метнулась на кухню. Два года они смотрят друг на друга влюбленными глазами. Гриша не может привыкнуть, что такая красавица (Настя на самом деле была лишь хорошенькой и в меру простоватой) вышла за него, немолодого, длинноносого, костлявого, замуж, родила ему такую прелесть и ждет его каждый день, час, минуту, встречая сияющим взглядом. Настя не обращала внимания на внешность мужа, чувствовала его внутреннюю силу и любовь, отогрелась душой, поверила: настоящие мужики на Руси не перевелись, Пока жена хлопотала на кухне, Гриша постоял у детской кроватки, любуясь крохотным существом, которое мастью, главное, формой носа пошло в папу.

От существа изумительно пахло, никакая «Шанель» не могла сравниться с чистым сладковатым запахом новой, недавно родившейся жизни.

Потом они ужинали, любили друг друга, заснули одновременно, как и положено влюбленным.

Многоопытный опер не знал, что привел за собой из района «хвост». Два худосочных парня с нездоровой кожей на лице, узкими блеклыми глазами, которые выдавали в них наркоманов или токсикоманов, оставшихся с утра без дозы, пошатались у дома, взглянули на два окна на третьем этаже, вычислили квартиру, поднялись на площадку, взглянули на замки и, довольные, вышли в сквер, где с чистой совестью приняли столь им необходимое.

* * *

…Утром, как обычно, оперативники положили рапорты на стол Гурова. Сыщик начал их изучать, походил на археолога, которому принесли нечто удивительно интересное с раскопок гробницы Тутанхамона. Гуров перечитал дважды, уставился в окно, покурил, тяжело вздохнул и сказал:

– Мы вроде работаем, а в районе за сутки вновь пять грабежей и изнасилование. Столько удалось обнаружить. Сколько потерпевших в отделение не обратилось? Сколько заявлений опера спрятали? – Он сделал небольшую паузу, продолжил: – Двоих взять. Этого и этого, – сыщик подчеркнул фамилии и клички двух парней из группировки Агеева. – Станислав берет и крутит парня на вербовку, на короткую связь. Парень наркоман, свою болезнь от Толика скрывает, серьезного давления не выдержит. Станислав, из парня не получится приличный агент, используем, словно разовый шприц. Валентин и Григорий, берете второго, привозите сюда завтра поутру, мне нужно иметь целый день, хочу с парнем потолковать. Все понятно? С Богом!

Оперативники вышли. Станислав вышел из-за стола, лениво пристегнул кобуру, собрал и разобрал пистолет, молчал, но был явно недоволен заданием.

– Ничего, господин полковник, потопаешь ножками, понюхаешь запахи отделения милиции, – весело произнес Гуров.

– Не дождетесь, ключи от конспиративной квартиры. – Станислав присел на край стола.

– Ты понимаешь, на такой вербовке нельзя засвечивать квартиру, – Гуров протянул ключи.

Станислав положил ключи в карман, достал из шкафа ветровку, открыл дверь, через плечо обронил:

– Куда нам с суконным рылом в калашный ряд?

Только за ним хлопнула дверь, ожил телефон, звонил Тулин.

– Георгий, ты там любовью занимаешься или работаешь?

– Совмещаю, Лев Иванович. Я с отморозками не хожу, у меня на тюрьму аллергия. О грабежах знаю, свидетелей не имею, живу тихо, не дергаюсь, мой час придет.

– Надеюсь, – сухо ответил Гуров и положил трубку.

Тулин тоже положил трубку, усмехнулся.

Он решил, что убьет Гурова, еще в прошлом году. Когда они схватились в пустом доме в рукопашной, афганец почти придушил распятого на полу сыщика, но Гуров каким-то чудом дотянулся до наручников, неизвестно откуда раздобыл силы и шарахнул Тулина по затылку. Тогда оглушенный, в наручниках афганец поклялся убить сыщика.

И чем больше благородства проявлял Гуров, тем тверже становилось решение афганца. Дважды ему представлялась возможность покончить с ненавистным сыщиком, но опытный боец выжидал.

Он понимал, какие силы стоят за полковником-важняком. Убийцу найдут из-под земли и на дне морском тоже разыщут.

Он постоянно думал о Гурове и, не склонный к самокопанию, отчетливо понял причины своей ненависти. Полковник был таким, каким он, Тулин, мечтал стать, но не стал. Афганистан научил его ждать, один год не имел значения. Сыщик был обречен, главное, не торопиться.

Когда Гуров позвонил и пригласил к участию в операции, Тулин понял, ситуация складывается. Столкновение отморозков с полковником неминуемо, произойдет огневой контакт, а уж чью пулю схватит знаменитый и благородный сыщик, никто никогда не определит. Сейчас следует аккуратно выполнять полученное задание, вести себя последовательно, чтобы у Гурова не появилось опасных мыслей. Он умен и осторожен, чертовски умен и чертовски осторожен. Ничего, маленький глупый фюрер Толик Агеев доведет сыщика до белого каления, и сыщик сделает шаг вперед. Последний шаг, дальнейшее зависит от самообладания, которого Тулину не занимать.

Станислав выловил своего парня у рынка. О конспирации разговора не было, полковник двинул мальца по тонкой шее, на глазах изумленной публики швырнул в свой «Мерседес», набросил наручники и уехал из района. Ошарашенный парень молчал; когда Станислав приблизился к центру, то припарковал машину, завязал задержанному глаза, уложил на заднее сиденье, шепнул:

– Будешь дергаться, сделаю больно.

– Не буду, – лаконично ответил парень.

Когда они закрыли за собой дверь конспиративной квартиры, Станислав снял с задержанного повязку и наручники, сказал:

– Присядь, Гена, я приготовлю кофе, – и ушел на кухню.

Гена, долговязый и белобрысый, казалось, мухи не обидит (Станислав располагал о нем несколько другими сведениями), оглядел огромную комнату, обставленную шикарной мебелью. А в прежние времена, которые хорошо помнил полковник Крячко, о подобной квартире оперативники и мечтать не могли. Розыскники растут в званиях и стареют, жизнь летит вприпрыжку, все меняется. Квартира принадлежала не бедной пенсионерке, как в былые времена, а крупному коммерсанту, который предпочитал жить в краях более теплых и спокойных. Сдавать квартиру и получать за нее деньги хозяину и в голову не приходило. Но в сохранности квартиры коммерсант был заинтересован, поэтому предоставил ее в распоряжение МВД. Это всех устраивало. Менты получили квартиру, экономили деньги, не колупались с оформлением вербовки, обходились без лишних бумаг. Хозяин написал одну, заверил ее, где следует, и Гуров получил ключи.

Гена, по кличке Блондин, оглядывал антикварную мебель и, хотя в вопросе не разбирался, сразу понял: ну очень богато. Ничего себе живут менты. Гена о существовании конспиративных квартир знал, представлял их несколько иначе, вроде КПЗ, может, без решеток, но с глазком в двери и вертухаем в коридоре.

Станислав принес кофе, поставил на мраморный столик, открыл коробку шоколадных конфет, опустился в атласное кресло и сказал:

– Начнем не торопясь. Расскажи, Гена, где родился, с кем живешь, чем занимаешься. Старайся меньше врать, знаю я о тебе предостаточно, знаю такое, о чем ты, возможно, и забыл.

– Как мне вас называть? – спросил Блондин.

– Господин полковник, – Станислав откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Он невольно старался походить на Гурова. Предыстория и жизнь парня Станислава абсолютно не интересовали, но он знал, подобный вопрос Гуров обязательно задал бы.

– Коли вы все знаете, господин полковник, чего зря время терять? – Парень пытался держаться независимо.

Станислав приоткрыл глаза, глянул безразлично, включил магнитофон и не ответил. Геннадий облизнул пересохшие губы, скрывая дрожь, сцепил пальцы, несколько раз кашлянул и поведал о своей короткой девятнадцатилетней жизни. Он не врал, о криминале умалчивал.

– Почему ты не в армии? – спросил Крячко.

– Белый билет, здоровье подорвал.

– Когда ты с Толиком Агеевым познакомился и бандитом стал?

– Наговаривают, такое доказать требуется.

Станислав хохотнул, даже вытер невидимые слезы, сказал:

– Да если бы я доказать умел, мы бы с тобой в другом месте беседовали. Ты бы не кофеек попивал, а сидел бы у параши, тебя бы уже опетушили, сделали бы из тебя девочку, ты сосал бы у каждого законника. Так что ты не взбрыкивай, а радуйся жизни.

– Значит, задержали меня без санкции прокурора? Беззаконие. – Гена не унимался.

– Парень, моей власти достаточно, чтобы задержать тебя на семьдесят два часа. – Шутливость в голосе Станислава пропала. – Еще одно коленце выкинешь, я тебя в камеру водворю, через сутки продолжим. Поверь, хоть в сутках лишь двадцать четыре часа, они тебе очень длинными покажутся.

– Не надо, я отвечу. – Гена взял чашку уже остывшего кофе, но пальцы так дрожали, что он чашку до рта не донес, поставил на место. – С Толиком я подружился два года назад, лично преступлений не совершал. Господин полковник, разрешите закурить?

– Попробуй.

– Спасибо. – Парень достал из кармана пачку «Мальборо», вынул из нее не фирменную сигарету, а самокрутку.

Станислав приподнялся, самокрутку отобрал, понюхал, положил в сторону.

– Не понимаю, – удивился полковник. – В группе дисциплина, наркотики запрещены, виновных жестко наказывают. Толик слепой, не видит ни твоих рук, ни глаз? Не понимаю.

– Господин полковник, мне требуется. Вам же лучше, я стану разговорчивее.

– А ты знаешь, что мне требуется? Стакан хорошего виски да ласковая душистая девчонка. А я с тобой, поганцем, разговоры разговариваю. Терпи и рассказывай, складно получится отдам твою дозу. А нет, так не взыщи. Ты мне даром не нужен. Семьдесят часов в камере. – Станислав театрально схватился за голову. – Я твою жизнь в камере врагу не пожелаю.

– Господин полковник, курну разок, все как есть выложу, – заскулил Гена.

– Не торгуйся, не на базаре, да и ломки у тебя еще нет, но часа через четыре начнется. Что за Толиком конкретно? Кого, где, при ком он своими руками порешил?

– Толик – фигура, рук не пачкает, ему достаточно сказать, десяток добровольцев объявится. А за сказать у нас не сажают. Правда… – Блондин взглянул вопросительно и с некоторым даже страхом, Станислав шестым чувством понял, догадался: что-то наркомана гнетет, воспоминания страшные… – Правда, байку травят… Мол, в свое время, чтобы братву приучить, Толик велел забить кошек, что ли, а им головы поотрезали, каждый, значит, и в урны повтыкали…

– Это все? – сузил взгляд полковник.

– Кабы… – вздохнул Блондин. – Я позже у них оказался, так рассказывают, что ответработника они завалили, из исполкома. Или артиста, ну, неважно – кого… Может, крутого…

– Подожди-подожди… – Станислав вспомнил про давний мертвый висяк: труп, голова отрезана, торчит на палке в урне. Копались-ковырялись, так ни на что и не вышли, отправилось дельце в архив. – А ты знаешь подробности? Можешь расспросить?

– Хоть в камеру, хоть петухом, хоть козлу сосать! – заволновался Блондин. – Нет! Нет, нет и нет! У Толика знаете как? Один вопрос – одна дырка в голове и оркестр – у кого, правда, бабки есть. Нет. Я жить хочу, как сказал Пушкин.

– Ты начитанный… – протянул Станислав. – Черт с тобой. Пиши расписку.

– Какую?

– Не придуривайся. О сотрудничестве. Тебе же лучше будет. Пересажаем Толиных онанистов – может, еще и поживешь. Знаешь, я тебе смогу – как секретному нашему сотруднику – оказать медицинскую помощь. – Станислав подмигнул, улыбнулся.

– Ладно, – кивнул Блондин. – Я как бы рассчитываю… Диктуйте…

И на листке специальной бумаги он написал, что обязуется сотрудничать, помогать, выполнять и хранить тайну.

Полковник прочитал и снова подмигнул:

– У нас говорят: разложить изнутри. Ты – внутри, советы – наши, а дело – общее. Все понял?

– Нет. – Блондин занервничал. – Это все ваша наука. А я – человек простой.

– Ладно, пример. Ты осторожно говоришь под ельникам, что Толик – пидор голландский, любит это дело и вообще – тухлятина.

– Гы-ы… – заулыбался Блондин. – Да кто поверит?

– А ты укажешь братве место и время. Не всем. Самым молчаливым, которых потом никто не заподозрит.

– Ну? – заинтересовался Блондин.

Глаза у него загорелись.

– И все увидят, как Толик стонет в объятиях от восторга. Ну? И что будет?

– Разбежится братва… – Блондин смотрел на Станислава с восторгом.

– Что и требуется доказать, – подытожил Станислав. – Но ты не горюй, мы такое беззаконие хоть и можем организовать, но не станем. Мы с тобой чего ни то придумаем и победим. Теперь можешь удовлетворить похоть. – Увидел по глазам, что парень не понимает, и разъяснил: – Давай зажигай напоследок свою гадость…

Блондин схватил самокрутку, прикурил, затянулся, в квартире потянуло сладковатым дурманом.

– Ну, я думал, анаша, – протянул Станислав. – А ты уже до опия дошел. Он забрал у парня расписку, тон сыщика изменился, стал доверительным: – Я не полковник, ты не бандит, мы обыкновенные люди. Скажи мне, Гена, на что ты рассчитываешь? Здоровье у тебя слабое, от опия и сильные быстро загибаются, впереди у тебя дорога в казенный дом. Я не гадаю, я знаю. Ты же разумный парень. Как-то свою жизнь планируешь?

Глаза Блондина подернулись пленкой, затем стали ясными, Станислав заглянул в них, чуть не передернул плечами. Такой зарежет при первой возможности и тут же забудет, страшное дело.

– Я до старости, как вы, господин полковник, жить не собираюсь. «Капитанскую дочку» читали? Помните, какую байку самозванец Гриневу сказывал? Об орле и вороне?

– Значит, ты орел! Ну-ну. Теперь, орел, у меня к тебе конкретная просьба…

Станислав высказал свою «просьбу», довез новоиспеченного агента до центра, развязал глаза, высадил у метро и отправился в министерство.

Кабинет оказался занят. Гуров беседовал с парнем, которого привезли Котов и Нестеренко. Они толклись на лестничной площадке, не зная, чем заняться, увидев Станислава, обрадовались.

– Я Льва Ивановича уважаю, признаю, он старший по заслугам, но, – Нестеренко тяжело вздохнул, – черт знает, о чем с пацаном второй час разговаривает.

– Терпи, у гениев свои привычки. Он незнамо о чем разговаривает, так и знает столько, сколько мы втроем не ведаем, – ответил Станислав.

– Господин полковник, мне необходимо домой подскочить. – Котов в очередной раз высморкался. – Сестренка жены приезжает, надобно разместить. Такое возможно?

– Валяй, только позвони, сообщи, где находишься, – ответил Станислав.

Все проходит, говаривал царь Соломон, известно, он был мужик неглупый.

Гуров закончил многочасовую беседу с парнем из группировки Агеева. Тот, обрадованный, ускакал. Станислав занял свое место, протянул Гурову полученную от Блондина подписку о сотрудничестве, сказал:

– Советую бумажку выбросить. Парень больной, наркоман, удивляюсь, как его Агеев терпит.

– В жизни случается всякое, – философски ответил Гуров. – Судя по всему, Толик мужчина умный, раз терпит, значит, имеет резон.

Тренькнул телефон, трубку снял Станислав.

– Слушаю.

– Котов. Я дома, срочно приезжайте, я вызвал бригаду МУРа, хочу, чтобы вы взглянули, – голос у Гриши был твердый, безжизненный.

У подъезда дома, где жил Котов, стояла оперативная машина, две «скорой помощи», толкались напуганные люди.

Гуров остановил «Пежо» в переулке, во двор сыщики вошли, встали в сторонке. Работала выездная бригада, лишние начальники были ни к чему. Из подъезда вышел пожилой доктор с традиционным чемоданчиком в руках.

Доктор работал в МУРе третий десяток лет, прекрасно знал и Гурова и Крячко, подошел, закурил, после паузы сказал:

– В проклятое время живем или в проклятой стране. Калеку в инвалидной коляске зарезали, видно, свидетелем оказался. И женщину с ребенком, крохой. Документальные ленты о фашистах – наша повседневная жизнь.

– Мать твою!.. – Станислав длинно выругался. – Гришка, его семья. Он свихнется. Его просто необходимо увозить, класть в госпиталь.

Из подъезда выносили носилки, простыня на одних пузырилась горбом. Труп парализованного вынули из коляски, ноги у него не разгибались.

Гуров и Станислав приблизились.

Гуров тихим страшным голосом сказал:

– Люди, разойдитесь по домам, у нас тоже нервы, а мы вооружены.

Любопытные шустро убрались, из подъезда вышел Григорий Котов. Гуров впервые увидел, как оперативник курит. Он подошел, глядя в сторону, сказал:

– Не моих, сестренку Насти с дитем. Но виноват я, лопухнулся, меня выследили, проклятого жида. Вы, Лев Иванович, у меня оружие отберите, я способен плохое сотворить.

– Обязательно. Станислав, займись, твоя мысль о госпитале совсем не дурна, – Гуров взял доктора под руку, отвел в сторону. – Знаю, необходимо вскрытие, но ты мужик многоопытный, скажи, что думаешь.

– Всех зарезал один человек, холодный, опытный. Возможно, опасная бритва либо отличной заточки финка. Убийца выше среднего роста, сильный, но не шибко, иначе он бы голову ребенку просто отсек. Полагаю, их было минимум двое, скорее трое, возможно, одна женщина. Тут я лезу на чужую грядку, спрашивай эксперта и оперов, они уже вовсю работают.

Совершенно неожиданно для Гурова из подъезда вышла Мария, подошла к сыщику, ударила ладонями в грудь, ловко отогнала в сторону.

– В съемках перерыв, я прилетела два часа назад. Гриша почему-то сначала позвонил домой, я и приехала. Если ты срочно не возьмешь убийц, прощай навсегда. – Она хотела отойти, но Гуров перехватил ее руку.

– Спасибо, Маша, ты мне здорово помогла.

– А пошел бы ты… супермен. – Мария вырвалась. – Я пошла квартиру убирать, полы мыть. Настя с сынишкой у соседей, у Гриши в комнате кровищи, словно на бойне.

Гуров взял актрису за руку, слегка подвернул кисть, насильно довел до машины, запихнул вовнутрь. Мария обмякла. Гуров сел рядом, достал из бардачка фляжку коньяка и банан, протянул:

– Хлебни, в квартиру сейчас тебя не пустят, там работают. Хлебни, хлебни, поможет.

Мария не хлебнула, выпила половину, отерла рот ладонью, размазала помаду. Гуров повернул зеркало заднего обзора так, чтобы она могла себя видеть. Мария быстро и ловко привела себя в порядок, спросила:

– Знаешь, кто?

– Знаю, кто дал команду, – ответил Гуров и неизвестно кому сказал: – Значит, сила смеется над всем? Н-ну, мальчики. Я вам не прокурор и не народный заседатель.

Мария, ненавидевшая убийц, услышав тон Гурова, увидев его побледневшее лицо, почувствовала озноб и вновь приложилась к фляжке, остатки протянула сыщику.

– Спасибо, Маша, мне до окончания данного дела пить нельзя. Пойдем, я взгляну на квартиру, узнаю у ребят, можно ли приступить к уборке.

Естественно, у Толика Агеева на время убийства было железное алиби. Да Гуров и не сомневался, главарь лично в страшном преступлении участия не принимал. В голове сыщика крутилась одна лишь мысль – зачем отморозки пошли на кровавое дело, какую получили выгоду?

Он осмотрел место преступления, познакомился с молодым следователем прокуратуры. Квартиру уже осмотрели эксперты, а следователь ничего нового не сообщил, кроме многозначительного замечания, что следствие будет курировать сам помощник прокурора Драч.

Это для молодого парня Драч был грозой, а для Гурова он являлся старым знакомым, почти приятелем, Федулом Ивановичем, человеком профессиональным, с которым сыщик работал давно.

Как всякий прокурорский чиновник, Федул был изрядным занудой, но работать с ним можно, если не обращать внимания на постоянное брюзжание и высказывания типа: «розыскнику лишь бы схватить да повязать, а доказательства и судебная перспектива дела скорохватов не интересуют».

Сыщик предчувствовал, никого они по убийству не схватят, преступление, несмотря на его кажущуюся спонтанность и необоснованность, тщательно продумано, и выявить в группировке двух-трех конкретных исполнителей практически не реально, а уж собрать доказательства тем более.

С разрешения следователя сыщик разрешил женщинам провести уборку, жена Котова с малым ребенком на руках не может до бесконечности находиться у соседей. И три женщины во главе с Марией, снявшей парадный костюм, натянувшей сатиновые штаны и застиранную майку, босиком, притащили ведра с горячей водой, начали мыть и стирать. Однако сколько ни три, скреби и прибирай, а как тут Настя ночевать станет, неизвестно.

Гуров сидел в машине, ждал и думал: зачем? кому выгодно? с какой целью?

Станислав увез Гришу Котова и на связь не выходил. Если Гришу хотя бы на пару дней госпитализируют, то к лучшему. Но он наверняка не согласится, вернется к Насте и сыну. Чувство вины – страшное чувство, а Гришу, безусловно, выследили, и утечку информации, что опера работают на Главугро, приказал организовать он, полковник Гуров. Где и в чем он ошибся, что так страшно заплатил? Все источники утверждают, что вожак группировки Анатолий Агеев – парень цивилизованный. И на тебе: хотел припугнуть, а получил море крови. Почему? Съездить к Хромому, потолковать? Может, Серега Бестаев подбросит какую мыслишку?

Ясно одно: ошибка совершена, и пока он, сыщик-важняк, не разберется в мотивах убийства, двигаться дальше невозможно. И не потому, что опасно, а потому, что он изначально ошибся в оценке Агеева и его отморозков.

Вернулась Мария, она уже переоделась, от нее пахло не кровью, а французскими духами.

– Решила не оставаться с Настей. И не оттого, что устала, соседки ей ближе, понятнее, я там лишняя. – Она провела ладонью по лицу Гурова, не погладила, крепко провела. – Уверена, ты не держишь на меня зла, я человек эмоциональный.

– Пустое. – Гуров тронул машину. – Заскочим домой, ты будешь распаковываться, я приму душ и вернусь в контору.

Мария закурила и не ответила, после долгой паузы спросила:

– Встречаются немотивированные убийства?

– Сколько угодно, но сегодняшнее не из их числа. Совершенно точно.

– Откуда ты знаешь? – раздраженно спросила Мария.

– Ниоткуда, я просто знаю. Как ты преображаешься в Марию Стюарт? Становишься другим человеком, и все, объяснений нет. Тут и опыт, и техника, и талант, вдохновение, злость… Нет, это очень даже мотивированное убийство.

Нам повезло, убийцы ошиблись, зарезали не тех, кого им заказали.

– Повезло? – Мария чуть не задохнулась. – Ты совсем с ума сбрендил.

– Обязательно. Если работаешь ассенизатором, сколько ни мойся, от тебя все равно дерьмом пахнет.

Гуров припарковался у дома, вспомнил, что дорогой не проверялся, переложил «вальтер» в карман пиджака, вышел из машины, пригляделся к прохожим и потоку машин и впервые в жизни понял, что хочет кого-нибудь убить.

Когда он вышел из душа, было уже начало десятого, сыщик позвонил Петру. Услышав голос генерала, сказал:

– Я сейчас подъеду.

– Где ты был столько времени, черт тебя подери! Шубин не уходит, ждет, – не свойственным ему раздраженным тоном сказал Орлов.

– Так мне сначала к тебе или к нему?

– У Шубина на погонах больше звезд, следует уважать. Я подожду тебя, Лева, ты не забывай, что разговариваешь с первым заместителем министра.

– Еду, буду помнить об этом всю дорогу, а в кабинете – как сложится. – Гуров положил трубку, коснулся сухими губами волос Марии. – Запри дверь на засовы, не открывай никому.

– Хорошо. – Мария кивнула и продолжала раскладывать вещи. Видимо, ей необходимо себя занять, не оставаться с увиденным один на один.

Кабинет генерал-полковника, как всегда, поражал размерами и монументальностью мебели. Предшественник Шубина был человек большевистской закваски, старался раздавить человека сразу. Сегодняшний хозяин ничего не тронул, лишь убрал со стены аляповатую картину, оставив только портрет Президента.

Гуров вошел, доложил о прибытии сугубо официально, обращаясь к хозяину по полному званию. У стола для совещаний примостился Орлов, судя по всему, генералу не понравился тон друга, и Петр явился, приготовившись к роли громоотвода.

– Присядьте, Лев Иванович, – Шубин кивнул на место рядом с Орловым. – Я не спрашиваю, где вас столько времени носило, догадываюсь, не цветочки собирали, однако о начальстве забывать не следует.

– Я о вас думаю круглосуточно, но у меня на место преступления жена приехала, со съемок вернулась. Я ждал, пока она квартиру замоет, затем домой отвез, – ответил Гуров, не обращая внимания на недовольное лицо Орлова.

– Вы живете с актрисой, как ее…

– Мария Строева, не как ее, а личность, – перебил Гуров. – Вы сегодня смотрите «Летят журавли», видите Татьяну Самойлову, а кто был в те годы министром, не знаете, да и Генсека, наверное, вспомните с трудом. Они работают в вечность, а мы с вами, извините, приходим и уходим.

Шубин, хоть и партийный функционер в прошлом, был мужиком умным, сдержался, сухо сказал:

– Вы правы, но мы офицеры, мне неприятно выслушивать доклад начальника МУРа в то время, когда инициатором разработки являетесь вы, полковник Главка.

– Вам доложили, вы в курсе, мне добавить нечего. Виноват в происшедшем я, завтра отпишу рапорт, генерал-лейтенант Орлов наложит резолюцию, вы, генерал-полковник, примете решение.

– Вас, полковник, мое решение, судя по всему, не волнует?

Гуров реагировал мгновенно, ответил:

– Мне ваше решение не безразлично, волнуют же меня вопросы иные.

– Ваша хваленая честность, Лев Иванович, в конкретном случае обыкновенное хамство. Я не стану вам рассказывать, кто звонил мне по данному вопросу сегодняшним вечером, что пришлось мне выслушать. Вас волнуют жертвы и убийцы. Соблаговолите ответить, что вы собираетесь предпринять? – Шубин сел напротив, подтолкнул Гурову пепельницу.

– Я ошибся в оценке этих ублюдков, мой план операции следует менять, сейчас я к ответу не готов. Нам с Петром Николаевичем следует переговорить, переспать ночь, утром решать. – Гуров вздохнул. – Я не говорю комплиментов начальству, судя по всему, вы, Василий Семенович, мужик стоящий, потому позволю себе неуставные слова. Пошлите вы этих звонарей по известному адресу, даже если они бьют в главный колокол. Операция не масштабная, но принципиальная. Победим – будем в седле, промажем – затопчут, разговоры для чиновников, им больше делать нечего. Как я понимаю, все началось с подачи мэра. Он мужик, ему нужен результат, хотя бы относительное спокойствие в городе. Мы в седле – мэр рядом, мы в грязи – он проехал мимо. Я его совсем не осуждаю, ведь преступность – одна из проблем, для нас она единственная, а у него всего хватает. Он лишь человек, у него две руки и только двадцать четыре часа в сутки.

– Выпить хотите? – спросил неожиданно Шубин.

– Хочу, но не буду. Спасибо.

– Не за что. – Шубин встал. – Удачи, рапорта подадите, когда освободитесь. Свободны.

Орлов выбрался из-за стола, пожелал хозяину спокойной ночи и вышел из кабинета. Гуров щелкнул каблуками, поклонился, последовал за начальством.

– Ты что высиживаешь? А ну марш домой! – якобы рассердился Орлов на своего секретаря. – Полуночница, тебе замуж надо и рожать! Дай нам по чашке кофе и выметайся! Я тебе дам свою машину.

Когда они получили кофе, Орлов вынул из шкафа бутылку хорошего виски, сказал:

– Лева, ты не так глуп, как выглядишь, держался неплохо, но все время на грани фола. Шубин неплохой мужик, но он на год тебя моложе, звезд на погонах у него тоже три, только погоны другие. Их просто так не дают. Ты сам умный, хотя и не очень. Выпьем, и выкладывай.

Они выпили, Гуров закурил, на традиционное место к окну не пошел, за ночь кабинет проветрится. Они знали друг друга так давно, что понимали все с полуслова. Свои сомнения Гуров уложил буквально в несколько коротких фраз.

Несмотря на возраст, позднее время, естественную усталость, угрозу провала операции, которая проводилась под давлением мэра, Орлов чувствовал себя прилично. Гуров ему сегодня нравился, Генерал любил Леву всегда, а нравился он Петру Николаевичу сравнительно редко. Характеры у них были разные.

– С одной стороны, ты абсолютно прав. – Орлов выпил и перевернул свою стопку, что означало, что можешь продолжать, я закончил. – С другой поражаешь какой-то наивностью, даже глупостью.

– Я тебя тоже люблю. – Гуров выпил и убрал спиртное и стопки.

– Тебе не двадцать лет, ты человек со здоровой психикой. Так какого черта ты ставишь себя на место отморозков, пытаешься их понять, предугадать их действия? Тебе этого не дано. Я могу высказать лишь предположение: твои действия оскорбили пацана Агеева, унизили. Он самоутверждается, доказывает себе и окружающим, что не пешка, не шестерка, а карта козырная.

Генерал не знал, что, выстрелив навскидку, попал в десятку.

– Не играй с ним, не разгадывай, прими его правила. Говоришь, сила смеется над всем? Так покажи ему силу, размажь по асфальту. Глупости, что они живут по закону джунглей. Там правила существуют, и очень жесткие правила. Отморозки творят беспредел.

– Не пойму, ты призываешь меня ответить беспределом? Прокуратуру я обману, а себя, тебя? Они же мальчишки!

– Российские мальчишки в тяжелые времена ложились под танки, а не резали женщин, детей и калек.

– Я тебя не совсем понимаю, ты мне заранее выдаешь индульгенцию? – удивился Гуров.

– Не передергивай, – раздраженно ответил Орлов. – Они совершеннолетние бандиты и убийцы. А ты опер угро, так действуй согласно закону, останови беспредел, а не думай о том, сколько лет преступнику.

* * *

Толик Агеев мгновенно узнал, что подручные убили не тех, кого следовало.

Он поутру вышел на улицу и по тому, как шедший навстречу участковый быстро перешел на другую сторону, понял, о происшедшем уже известно. В момент убийства он находился в кафе с двумя помощниками, десяток людей могли данный факт подтвердить. Он самодовольно улыбнулся и двинулся к рынку, эпицентру района, новостей, криминала, слухов и последних известий. Его сторонились уже давно, но сегодня это чувствовалось особенно отчетливо; по нормальной человеческой логике, Толик должен был насторожиться, даже испугаться. Совершенно ненормально, что убийство, совершенное у в другом конце Москвы, люди мгновенно связали с ним, Анатолием Агеевым. Если мелкая уголовная шушера да участковый ведут себя подобным образом, то уж уголовка, тот же знаменитый Гуров, должны, лязгнув зубами, ощетиниться. А ведь два дня назад говорили, мол, сопляк и мелко плаваешь, серьезные люди и внимания на тебя не обращают. Обратили? Не старые времена, когда можно было на основании стука схватить человека, затащить в подвал и ломать ему ребра.

Вы так хотели демократии, господа, что извольте соответствовать. Он зашел в квартиру к Анне, дверь открыл афганец, встретил равнодушно, в этом мужике ничего не изменилось. Георгий предложил гостю кофе, прошел на кухню, наполняя чашки ароматным напитком, сказал:

– Спасибо, что пригрел. Анка девчонка отличная, но я скоро съеду, здесь становится слишком горячо. Может, ты еще не слышал, – он взглянул насмешливо, – здесь два дня сыскари полковника Гурова суетились…

– Да я сам тебе о том и говорил, – перебил Толик.

– Говорить – одно, сыскари что-то ищут, у них такая работа. Но вчера в квартире одного из сыскных женщину и ребенка зарезали и калеку в коляске тоже порешили. Видно, видел лишнее.

– А где это, у нас? – спросил Толик.

– Нет, далеко, на краю Ойкумены. Так ведь сыщик не дурак, последние дни он вынюхивал здесь. В квартире ничего не взято, грабеж отпадает. Значит, месть.

Либо твои парни, или мужики Капитана. Но он, я слышал, от криминала отходит, лезет в бизнес. Ему лишняя кровь не нужна. Да он и мужик головастый, сообразил бы убийство грабежом прикрыть.

– А вы, Георгий, откуда все знаете? – спросил, как бы между прочим, Толик.

– Сюда в восемь утра два гонца от Капитана заявились, спрашивали, где я вчера около шести вечера находился. Я допросы не люблю, нервный, одного пришиб, второй все и рассказал, – пояснил Тулин.

– Они по совместительству в ментовку стукачами устроились?

– Агенты так грубо себя не ведут. Капитан о своем бизнесе беспокоится. Ему такая история ни к чему. Мне присоветовали местожительство сменить.

– Если ты соскочишь, первым подозреваемым станешь, – рассудил Толик.

– Молодой ты, Толик, хотя и не дурак, – ухмыльнулся афганец. – В сыске не одни придурки да пьяницы служат. Прежде чем мой след брать, они моим вчерашним днем поинтересуются. А я, как на грех, вчера запил, с Анной в «Фиалке» целый день обретался. Да и по характеру и биографии к такому делу не прикладываюсь. Ты сам-то чист?

– Я не дебил, кровь не люблю. Об убийствах от тебя первого слышу! – возмутился Толик.

– В прокуратуре расскажешь подробнее, тебя точно не обойдут. – Тулин помялся, вынул из холодильника бутылку, хлебнул из горлышка.

– А девка где? – спросил Толик, думая о том, что совершил крупную накладку, приказав ничего из квартиры не брать. Он стремился нагнать страху, если где-то квартиру ограбили, жильцов прирезали, так сегодня это рядовая история. Слушая афганца, Толик понял, что сработал излишне прямолинейно.

– Я велел Анне вещички собрать, она со мной уезжает, – сказал Георгий, смотрел удивленно. – Вот не думал, что присохну к общаковой девке.

– Чужое брать без разрешения грешно, – чужие слова Толик выговаривал легко. – Люди не поймут. Вы, конечно, сильны, слов нет, но против лома нет приема, могут подстрелить.

– Угрожаешь? – Тулин опустил тяжелые расслабленные руки.

– Не дай Бог! – Толик азартно перекрестился. – Я не скрываю, хотел помощь от вас получить, не выходит. Сейчас по-дружески предупреждаю. Что Толик Агеев группу контролирует, бабская болтовня. Одеваюсь чисто, говорю культурно и спокойный. Остальное выдумали, накрутили, авторитетом пользуюсь, не спорю! – он включил заднюю скорость, понял, заехал слишком далеко. – Я этим дебилам не начальник, вот они людей порезали, меня никто не спрашивал. И в вас могут выстрелить от скуки, от страха, ради забавы. Я вам настоятельно советую сразу не уезжать.

На самом деле никуда уезжать Тулин и не собирался, сделал вид, что задумался, словно очнувшись, быстро спросил:

– Значит, все-таки убили твои?

– Не знаю я! – Толик ударил себя в грудь. – Не знаю! Но как вы описываете, действовали отморозки. Может, и местные, может, и другого района.

– Я бы на твоем месте встретился с полковником Гуровым. Он, конечно, мужик опытный, твоим байкам особо не поверит, однако разговор должное впечатление произведет, он в тебя особо упираться не станет, – как бы рассуждая, произнес Тулин.

– А как я его найду? И пойдет ли он на встречу? – спросил Агеев.

– Найти его просто. Звонишь ноль два, говоришь, необходимо переговорить с дежурным по министерству. Дежурному объясняешь, себя можешь не называть, просишь номер полковника Гурова, мол, имеешь сообщение. Дежурный телефон даст, он к таким звонкам привык. Как решит полковник? Он сыщик, ему знакомство с тобой интересно. Согласится, не сомневайся.

– Он меня вербовать начнет.

– У тебя звездная болезнь, пока ты конкретного материала не дашь, ты не интересен.

– За совет спасибо. – Толик замялся. – Вы с отъездом обождете?

– Раз просишь, обожду, – как бы неохотно согласился Тулин.

Толик почти дошел до рынка, когда рядом остановилась «шестерка», дверь приоткрьшась. Он узнал одного из парней Капитана.

– Привет, Толик, тебя просят заглянуть в «Фиалку», разговор имеется.

– Лещ, тебе скоро четвертак, а ты все на посылках, – сказал презрительно Толик, усаживаясь на заднее сиденье «Жигулей».

В «Фиалке» его сразу провели в кабинет, где в одиночестве пил водку Капитан.

– Привет, присаживайся, – сказал он, отирая лицо салфеткой. – Загудел я, совсем не вовремя. Хотя запой к месту не случается.

– Здорово, командир. – Толик сел напротив, налил себе минералки. – Чем могу?

– Ты хоть видом и культурный, а сука безмозглая! – Капитан снова выпил. – Зачем на Солянке людей порешил?

– Ты выражения подбирай! Не секретарь райкома, сам обыкновенный бандит. Водкой-самопалом прикрылся, налоги платишь, полагаешь, в Думу изберут и все забудут? Я к твоей Солянке никаким краем! Мало отморозков в Москве? Может, и местные, так я для них лишь интеллигентик. Сыскарь засветился, они за ним протопали, адрес выяснили, семью порешили, меня и не спрашивали.

– Лапшу варить следует, а не на уши всем вешать. Ты один умный, остальные из деревни приехали? Хорошо хотя бы, что твои дебилы бабу с дитем перепутали, не семью сыскаря вырезали, родственников порешили. – Капитан задыхался от злости. – Так все одно, к нам понаедут, жизни не станет. Тебя, мудака, на подвиги потянуло, желаешь авторитетом стать? Тебя не то что ментовка, любой солидный вор, как клопа, по стенке размажет, только вонь останется. Ты полагаешь, бессмысленная мокрятина кому нужна? Ментов злобить, принимать огонь на себя?

– Пьяный ты, Капитан, потому сижу и слушаю. – Толик уже понял, что совершил ошибку, но доказательств нет ни у кого. Исполнители уехали на пару дней, выжидают. – Я твоих людей не трогал, за беспредел в Москве не в ответе. Мне ваши нравоучения поперек горла! – он провел пальцем под подбородком.

– Все нормальные люди уходят в легальный бизнес, отмывают деньги. А вы, как шакалы, рыскаете стаей, убиваете слабых, себе на зуб не хватает. Я тебя, Толик, добром прошу, мотай из Москвы месяца на два, отморозки без тебя поутихнут, некоторых посадят. Ты вернешься, я тебя к делу пристрою, смелые толковые парни всегда нужны. Ну, и как? – Николай Иванов взглянул с надеждой.

– Щас! – Толик согнул руку в локте, уперев его в живот. – Спешу и падаю! К тебе в подручные. Щас! Я власти желаю!

– Желаешь, так бери. – Капитан покачнулся, чуть не завалился на диванчик. – Поглядим, куда ты ее дотащишь, свою власть.

* * *

Убийцы из группировки Толика Агеева жили в деревне неподалеку от Москвы. Звали пацанов просто – Лешка и Витька, клички у них тоже были незатейливые – Шестерка и Червь. Деревенька домов с дюжину стояла в стороне от шоссе, осенью и весной до слепых, вросших по слепые оконца хат можно было добраться только на тракторе. Но имевшийся в деревеньке трактор ржавел в межсезонье под дырявым навесом, а тракторист пьяно спал у толстожопой Нюрки, единственной молодой бабы, оставшейся на земле и не уехавшей в столицу. Нюрка тракториста любила, мечтала выйти за него замуж, мыла в баньке по-черному, сама стригла, когда он мог сидеть за столом, кормила щами, жареной капустой. Поев горячего, тракторист ненадолго приходил в сознание, голубые глаза его становились даже красивыми, и дня три, случалось и неделю, он возился с трактором.

Оживив железного друга, выслушав в сотый раз, что, когда подсохнет, они отправятся в Москву, где у Нюрки имелась комната, поженятся, всласть отоварятся в магазинах и вернутся в деревню пахать, когда Нюрка уставала говорить, тракторист начинал искать свои сапоги, чтобы бежать на волю. В критический момент Нюрка, согласно кивая, подсовывала ему стакан, говорила, мол, на дорожку необходимо, иначе не будет удачи. Мужик, человек здоровья необыкновенного, выпивал стакан, второй, третий, дальше никто не считал. Через день заваливался на огромную, еще дедову, кровать, вставал лишь до ветру да принять сызнова, от головы.

Витька и Лешка поселились рядом, у бабки Червя, полуслепой старухи, которая гостям была неимоверно рада.

Живя одна, она сутками голодала, неделями молчала, перекинуться словом было не с кем. От голодной смерти старуху спасала соседка, приносившая судки с едой.

Убийц доставили в деревню на «Додже» с цепями на колесах. Затарили избу жратвой и водкой, сказали, как дорога подсохнет, заберут парней в Москву.

Через пару дней беспробудного пьянства они очухались, сообразили, что отрезаны от людей намертво, пехом двадцать верст до шоссейки по глинистому киселю им не одолеть. Они увидели Нюрку, которая присела помочиться у соседней хаты, с трудом преодолели тридцать метров, ввалились в хату, попытались оживить тракториста. Когда они установили, что эта затея безнадежна, то остаканились, трахнули равнодушную Нюрку и начали ждать апреля.

Так и жили, пили, трахались и ждали. О женщине, ребенке и калеке в коляске они и не вспоминали, словно их никогда и не существовало.

Глава 4

В восемь утра Министерство внутренних дел пустовало. Лишь в дежурной части усталые и небритые офицеры нетерпеливо поглядывали на часы, готовились сдавать дела заступающей смене.

А в кабинете Гурова только собирались оперативники, они не сменялись, работали ежедневно от звонка до звонка. Время начала нового дня назначал полковник, час отбоя на сон определял каждый из оперов самостоятельно. Если и обстановка складывалась так, что поспать удавалось лишь час или два, никто не роптал, людей не силой вынудили заниматься грязной, неблагодарной работой, каждый выбрал дорогу самостоятельно.

После убийства в квартире Григория Котова Гуров не объявлял осадное положение, оно сложилось само, без руководящих приказов. Никто не мазал лицо кровью и не обнажал томагавк войны. Она начиналась, оперативники знали, теперь не будет победителей и побежденных, останутся лишь живые и мертвые. Если хватит мастерства да поможет Госпожа Удача, то появятся и арестованные. Как-то само собой получилось, что в группе почти перестали разговаривать, даже Станислав забыл о своих извечных шутках и подначках.

В пять минут девятого полковник Гуров глянул мельком на свое немногочисленное войско и сказал:

– Значит, так, коллеги, пленных не брать, либо обоснованный арест, либо убийство в порядке самообороны, помните, ваш выстрел только второй. Я разговаривал с Петром, генерал мной недоволен, считает, что я умничаю, ищу в жопе мозг, хотя известно, там только говно. Отморозки для нас противник непривычный, необходимо перестроиться. Никакой преступник не нападает на квартиру мента дважды. Григорий, твою Настю и малыша необходимо спрятать.

– Уже сделано, Лев Иванович. – Котов поднял голову, по его лицу нельзя было догадаться, что человек недавно перенес психологическую травму.

– Мы временно меняем направление удара. Необходимо разыскать убийц, собрать доказательства. Дело не только в возмездии, возможно, они и явятся первой ступенькой лестницы, которая приведет нас к цели: обоснованному аресту руководителей, развалу группировки. – Казалось, Гуров не смотрит на своих товарищей, но впечатление обманчиво, сыщик прекрасно видел каждого, потому и сказал: – Слушаю, Станислав.

– Я не оригинален, Лев Иванович, полагаю, исполнителей уже ликвидировали, – сказал Станислав, – мы лишь потеряем время.

Гуров кивнул, взглянул на Котова и на Нестеренко. Оперативники молчали, но по их лицам легко можно было понять, они согласны с полковником Крячко.

– Мы с Петром так не считаем. Отморозки не жесткая, хорошо организованная структура, лишь преступная группировка. Агеев не крестный отец, лишь мальчишка, желающий стать фюрером.

Самовлюблен, внутренне недостаточно уверен в себе, да и не располагает необходимыми чистильщиками. Они все друг друга знают, здесь принцип «домино» не проходит. Они не хладнокровные убийцы, провозглашенный ими принцип «Сила смеется над всем» доказывает, что настоящей силой они не обладают. Запугать обывателя, лишить нас свидетелей они могут, убить своего кореша вряд ли способны. Не в драке, сгоряча, а обдуманно, по приказу.

– Я не согласен, – упрямо повторил Крячко.

– Имеешь полное право, тебя, видимо, не было, когда я распустил профсоюз. – Гуров говорил рассеянно, думая о другом. – Дискуссия закончена, каждый остается при своем мнении и выполняет все мои приказы. Григорий, ты возвращаешься в свой дом, находишь свидетелей, которые видели убийц. Убежден, была машина, далеко оставлять ее парни поленились. Свидетели есть, я не сомневаюсь, обнаружить их несложно, трудно убедить дать официальные показания.

– Лев Иванович, там трое суток копали ребята из МУРа, я их знаю, стоящие оперативники. Результата нет.

– А у тебя будет, – уверенно произнес Гуров. – И не только потому, что ты способный, ты местный, твоих родственников зарезали. Выявишь свидетелей, аккуратно доставишь в прокуратуру, затем решим, что с людьми делать.

Кто работает, возьмет отпуск и путевку в дом отдыха, пенсионеров сразу в дом отдыха либо к родственникам. Деньги я достану. Ни один свидетель не должен из прокуратуры вернуться домой.

– Понял. – Котов поднялся. – Разрешите выполнять?

– Действуй. – Гуров подождал, когда за Котовым прикроется дверь, продолжал: – Станислав, ты встречаешься со своим Блондином, выясняешь, кто из группировки пропал. Не рискуй, все только наверняка. Валентин, ты страхуешь полковника, учить вас не стану. Когда исчезнувших выявите, проведете на них установку, ищите дальних родственников, приятелей, любовниц, проживающих недалеко от Москвы. Серьезных денег у парней нет, вылет за рубеж или в район Камчатки считаю нереальным.

– Будет так, как я считаю удобным, – прокомментировал Станислав. – Мне такая постановка вопроса нравится.

– Я рад за тебя, выполняй. – Гуров смотрел на друга без симпатии. – Понадобится, пешком на край света пойдешь, сначала взглянешь, что лежит под ногами.

Станислав собрался возразить, перехватил недобрый взгляд Гурова, удержался и снял трубку ожившего телефона.

– Слушаю вас внимательно, – передразнил Станислав начальника. – Спасибо, Олег, я понял. Ты заступил или меняешься? Счастливого отдыха, не пей чай, вредно, посадишь печень. – Он разъединился, трубку положил на стол, пояснил: – Помощник дежурного сообщает, только что звонили, интересовались телефоном полковника Гурова. Голос молодой, уверенный, себя назвать отказался.

Гуров кивнул, постукивал карандашом по столу, затем сказал:

– Видимо, Агеев, с подачи Георгия. Положи трубку, я с ним разговаривать не хочу, если он звонит, то все, что мне надо, он сообщил. Скажи, полковника послали в командировку, вернется на следующей неделе. Поинтересуйся, кто спрашивает, нужна ли помощь…

Вновь зазвонил телефон, Станислав снял трубку, вежливо, но достаточно сухо сказал:

– Здравствуйте, вас слушают. – Он поднял взгляд на Гурова, кивнул. – Полковник по приказу руководства улетел в дальние края, вернется на следующей неделе. Что-нибудь передать? Я могу вам помочь? Раз сугубо личное, то звоните. – Станислав положил трубку. – С тобой тяжело работать, Лев Иванович, постоянно ощущаешь комплекс неполноценности.

– Поезжай в район, встряхнись, не пытайся меня разжалобить, я по вторникам не подаю.

– Сегодня среда, господин полковник. – Станислав взял из шкафа куртку, открыл дверь, пропустил Нестеренко.

– Среда? – взглянув на закрывающуюся дверь, переспросил Гуров. – Так тем более, мой друг, тем более.

Котов сидел на кухне у старой соседки по лестничной площадке Нюры, которую в доме почтительно величали Матвеевной, пил обязательный чай, выслушивал обязательные соболезнования. Матвеевна, старуха набожная, злая и лживая, держала в страхе весь дом, и Григорий явился к ней к первой отнюдь не оттого, что рассчитывал на ее помощь. Возможные свидетели скорее всего окажутся людьми пожилыми, вероятно, с ними придется беседовать не один раз. Котов не хотел иметь в лице своей злобной соседки мощного противника. Сама она все знает, но ничего не скажет, в то же время Матвеевна способна оказать давление на других. Вниманием ее обходить не следовало.

Опер молчал около часа, невнимательно слушал причитания, перемешанные с шипением, решал, кто в доме мог видеть машину, чьи окна выходят в переулок, кто видел убийц – окна других свидетелей выходят во двор. Из-за мартовского ненастья скамейка во дворе наверняка пустовала, а если на ней и распивали, так посторонние, которых не найдешь, да они ничего и не видели, спиртное глаза застит.

– Вижу, и не слушаешь ты меня, милок, – прорвалась Матвеевна сквозь заслон оперативных размышлений. – Вижу, твой еврейский Бог душу мутит. А наш Христос велел не мстить, а прощать.

Терпение опера имело границы, он спросил:

– А ваш Христос какой национальности был?

– Православной, значит, исконно русской, – уверенно ответила Матвеевна.

– А как же он в Иерусалим забрался, далековато?

– Истину нес, вот и забрел, – убежденно заявила верующая. – Батюшка говорил, Христа из зависти евреи и распяли.

– Русского? Мысль интересная. А кто видел-то, как распяли? И кто видел, как убийцы в мою квартиру вошли и невинных жизни лишили?

– Жиды вошли и порешили, и Колюшку-калеку они убили.

– А видел кто?

– Хитро ваше племя. Своих-то ты упрятал, на поминках Насти не было. А я твоим угощением отравилась.

– Угощение жиды из Германии прислали.

– Они везде. И ты свое семя упрятал, ходишь, ждешь, какой русский дурак горло подставит.

– Значит, не знаете? – Котов начинал злиться. – А за укрывательство убийц срок большой полагается. В прокуратуре год рождения не смотрят, прокурору важно, чтобы совершеннолетний был.

– Ты никак угрожаешь, посадить собрался? Я законы знаю, да и не пугливая.

– Ну, Матвеевна, если вы законы знаете как Библию, то можете и на нары устроиться. – Котов поднялся.

– Зайди в восьмую и двенадцатую, может, чего и подскажут. – Матвеевна проводила опера до двери, отодвинула тяжелый засов.

– Спасибо, Матвеевна, вы законы знаете, однако напоминаю, помеха следствию – дело подсудное. – Котов шагнул через порог, облегченно вздохнул.

В квартирах, названных старой ведьмой, жили интеллигенты, злейшие враги русского парня Иисуса Христа и лично Матвеевны. Котов не сомневался, жители, подсказанные набожной женщиной, уже опрошены ребятами с Петровки, ничего не видели и не знают, иначе сказали бы непременно. Котов начал вспоминать, кого видел ранее у квартиры своей «симпатичной» соседки. Настя, конечно, знает, но она сейчас на другом конце города, беспокоить ее не хочется.

Как опер ни напрягался, ничего путного вспомнить не удалось, что вполне естественно. Он целый день на работе и, кто с кем в доме дружит, не знает.

Тогда он решил подойти к вопросу с иной стороны и направился в двенадцатую квартиру, где жила интеллигентнейшая пенсионерка, некогда преподавательница русского языка и литературы, Нина Владимировна.

Он вышел на улицу, заскочил в магазин, купил коробку хороших конфет, поднялся на второй этаж, позвонил.

Дверь почти сразу открыли, старая учительница походила на героинь кинематографа пятидесятых годов.

– Здравствуйте, дорогая училка, – улыбнулся Котов. – Что же вы дверь распахиваете?

– Здравствуй, Гриша. – Седая, аккуратно одетая женщина пропустила его в квартиру.

Опер мельком взглянул на дверной замок, вздохнул, замок открывался копейкой.

– Что поделать, Гришенька, наше племя уже не переделаешь. Тихо вымираем, красть у нас сроду нечего.

Котов долго вытирал ноги, затем нагнулся и снял кроссовки, прошел в комнату, стесняясь, положил на стол коробку конфет.

– Я рада вашему приходу, только сообщить, Гриша, совершенно нечего. – Учительница поставила чашки, налила жиденькой заварки. – Два дня назад ваш молодой коллега с Петровки больше часа меня убеждал, мол, бояться совершенно нечего. И только когда я ему заявила, что Берии не боялась, он поверил и ушел.

– Дорогая Нина Владимировна, бояться есть чего и бояться не стыдно. Вести себя подло – стыдно, а страх – чувство естественное. Я к вам по тому же вопросу, но несколько с другой стороны. Был сейчас у своей соседки, Матвеевны… – Котов запнулся, подыскивая мягкие слова.

– Знаю, несчастная женщина. – Старая учительница горестно вздохнула. – Я, когда ее вижу, мучаюсь.

– Она несчастная? Как сказал бы мой начальник, мысль интересная. – Гриша тряхнул головой. – Не будем отвлекаться. Кто у Матвеевны если не в друзьях и не в доверии, то хотя бы общается с ней?

– Некомпетентная я в таких вопросах. – Нина Владимировна сняла очки, указательным пальцем потерла переносицу. – Вы, голубчик, на верном пути, эта несчастная, конечно, в курсе. Она не первоисточник, ей сообщили. Кто? – она прикрыла глаза, назвала несколько квартир и фамилий. – Полагаю, я права. Однако, голубчик, эти люди вам правду не скажут. А вы, извините покорно, совсем не сыщик.

Котов тихо рассмеялся и ответил:

– Позвольте не согласиться, я вполне приличный оперативник, хотя бы потому, что служу у лучшего сыщика, какого знаю. И если названным людям что-либо известно, поверьте, они мне все скажут.

Полковник Крячко отловил Блондина и мгновенно узнал, что в группировке пропали Шестерка и Червь. Якобы они скрылись из Москвы, отказавшись выполнять какое-то задание руководства.

За обедом в кафешке Нестеренко сказал:

– Станислав, тебя учить, только портить. Сам прекрасно знаешь: если начало очень хорошее, жди кирпича на голову.

– Согласен, но выбора у нас нет, вперед, – ответил Крячко.

Они так же быстро получили на фигурантов установочные данные, а дальше уперлись в стенку. По месту жительства и среди некриминального окружения парней говорили разное. Наиболее распространенный ответ был «понятия не имею». Высказывались и различные взаимоисключающие версии. Станислав, не мудрствуя лукаво, делал пометки в блокноте и злорадствовал, рассуждая: мое дело – сбор информации. Для ее анализа и конкретных выводов другая голова имеется.

Он вышел из очередного подъезда, когда его обогнал Нестеренко, обронил:

– Прощу в машину.

Усевшись в «Мерседес», включив печку, Нестеренко категорически заявил:

– Уже восемь часов, темень, у тебя на хвосте сначала один парень болтался, затем второй, третий, сейчас я со счета сбился, двигай, полковник, пока живой.

Крячко и сам чувствовал опасность, включил передачу, нажал на газ, отличная машина мощно приняла с места, когда оперативники услышали выстрел.

Станислав, не включая габаритов, пролетел несколько кварталов, вырулил на магистраль, врубил дальний свет, уперся ногой в педаль газа, и стрелка спидометра завалилась направо.

– «Жигули» хорошая машина, – глядя в зеркало бокового обзора, сказал Нестеренко. – Хорошая, но не лучшая в мире.

Помощник прокурора Федул Иванович Драч допросил третьего свидетеля, сказал:

– Спасибо, подождите в коридоре, – и повернулся к дремавшему на диване Котову. – Я редко хвалю ментов, но вы сработали хорошо. Приметы преступников получены, остался пустяк, сами преступники. Машина, стоявшая в переулке за домом, тоже обнаружена, осталось установить владельца.

Котов не сдержался, глянул насмешливо:

– Владельца установим по телефону и к вам пригласим. Он заявит: «Уважаемый Федул Иванович…» Предложить вам варианты его заявления или сами знаете? После чего вы скажете: ментам лишь бы человека схватить.

– Ладно, ладно, – миролюбиво пробурчал Драч. – Я же не говорю, что ваша работа сладкая. Мы значительно продвинулись, будем пахать дальше. Звонил ваш Гуров, заявил, свидетелей домой не отпускать. Десятый час, люди здесь ночевать будут?

– Я лишь исполнитель, прикажут в темный лес людей отвезти, я отвезу, – ответил Котов.

Первый заместитель министра Шубин, скрывая раздражение, смотрел на присутствующих в его кабинете генерала Орлова и подковника Гурова, говорил:

– Большевики много чего натворили, но при их правлении существовала строгая дисциплина. Я распорядился, чтобы в ХОЗУ выделили путевки в дома отдыха… Никаких путевок нет, чиновники давно разъехались по домам.

Орлов молчал, надувал щеки, вытягивая губы, выпускал воздух и гнев. Накладка произошла по вине самого генерал-полковника. Он распорядился, а выполнение не проверил.

– Я домой людей не отпущу, мы обещали им защиту, обязаны выполнять, – сказал Гуров. – Их трое, и нас трое, возьмем на ночь по одному человеку на ночевку. А правильнее, господин генерал-полковник, позвонить начальнику ХОЗУ, предупредить, что на его дачу сейчас привезут троих свидетелей, пусть обеспечит размещение, ужин и охрану.

– Не царское это, дело. – Шубин взглянул на часы; – Мать его так, мне же попадет дома. Этот жирный мошенник считает, раз он распределяет материальные ценности, он фифа неприкасаемая!

– На Руси издревле довелось, казначей богаче барина, дрожит, но ворует, – хотел сказать Гуров, взглянул на Орлова, промолчал…

– Хорошо, Лев Иванович, везите своих свидетелей сюда, я звоню Александру Матвеевичу, пусть решает.

Оперативники знали, начальник ХОЗУ подчиняется напрямую министру. Дачи, квартиры, машины, все материальные блага министерства находились в его непосредственном ведении. Он стоял по стойке «смирно» на многих коврах, даже вилял хвостом, но волна начальственного гнева проходила, а материальные блага и постоянные нехватки то одного, то другого оставались. Потому и власть «распределителя» оставалась безмерной.

Шубин рисковал, нарывался на неприятности, Гуров смотрел на нового начальника с симпатией.

– Может, не будем связываться, Василий Семенович? – спросил сыщик. – Мы чего-нибудь до завтра придумаем.

– Спасибо за заботу. – Шубин снял трубку «вертушки». – Лев Иванович, везите свидетелей, я решу «гигантский» вопрос самостоятельно.

Гуров вернулся в свой кабинет, где его ждали Крячко и Нестеренко, позвонил в прокуратуру, приказал Котову привезти свидетелей.

– Валентин, смотайся на площадь, купи бутылку и чего-нибудь пожевать. – Гуров достал из сейфа деньги, так называемую «девятку» – средства, выделяемые оперативникам на агентурную работу. Деньги всегда были грошовые, с индексацией постоянно опаздывали, рубли превращались в копейки, оперы молча платили из своего кармана.

В России все время удивляются, откуда берутся воровство и мздоимство.

Да, немец или какой-то швед крону не возьмет, но ему и в голову не придет вынуть эту крону из своего кармана.

Мария сидела в гостиной на диване, поджав ноги, туфли на высоком каблуке стояли на полу, словно капканы. Они, казалось, живые, знали, жертва никуда не денется.

Шел одиннадцатый час, Гуров не возвращался. К данному вопросу Мария относилась спокойно. Она сама приезжала порой лишь под утро. Такая работа, хочешь быть красивым – терпи. Французы говорят «страдай». Мария была женщиной русской, громких слов не любила. Терпи и терпи. Конечно, устаешь, терпишь высокие каблуки и слишком узкую одежду, плохих режиссеров, порой неприятных партнеров. Ей повезло с внешностью и характером, это не ее заслуга, так генетически заложено, можно выразиться языком оперативным «так карта легла». Но раз она так легла и Мария обладала сексуальной внешностью, талантом и твердым характером, к своим неполным сорока пережив множество романов и мимолетных увлечений, она никогда от мужчин не терпела. Дважды от нее уходили, несчетно раз она уходила, но никогда не терпела.

Появление в ее жизни человека из иной галактики – явление уникальное.

Поначалу она не восприняла Гурова всерьез, ну, интересный мужик и с характером, такое проходили. Постепенно она начала чувствовать зависимость от другого человека. И ей такое положение категорически не нравилось. Он никогда не говорил лишнего, не проявлял своей силы, так матерому хищнику и не требуется ее проявлять, он обладает мощным биополем, разумный человек прекрасно знает, тигр только похож на кошку, но за хвост его дергать не рекомендуется. Гуров, безусловно, мощный защитник, но и груз одновременно неподъемный. А она тяжесть таскать не желает. Достаточно того, что она смирилась, детей у нее не будет. Папы, мамы нет, родить и подбросить некому – ребенок не вписывается в темп и ритм ее жизни. Огромная потеря, терпи.

Она так радовалась, что съемки прервались, можно вернуться домой, спрятаться в окопе. Вернулась, хотела спрятаться, выяснилось: по окопу ведется интенсивный огонь. Гуров старается улыбнуться, приласкать, актер он никакой и лучше бы не старался. Ему сейчас тяжко. Когда Мария увидела кровавые тела, ей чуть не стало плохо, а это его повседневная жизнь. И как бы тихо Мария ни вела себя, она чувствовала, ее внезапное появление добавило любимому человеку нагрузки.

Мария поднялась, достала из шкафа большую сумку, покидала туда самое необходимое, вернулась к телефону, набрала номер.

– Катюша, добрый вечер, Маша беспокоит, – сказала она и подумала, что и по телефону стала разговаривать на манер Гурова. – Я к тебе подъеду на несколько дней? Мы никогда не ругаемся, семья не базар и не кухня. Хорошо, беру машину и еду.

Она написала теплую и лживую записку, заперла дверь и вышла из дома.

Нестеренко принес бутылку водки, горячие чебуреки и шоколад. Котов привез троих свидетелей-пенсионеров, двух женщин и хитроватого мужичка. Они не стали отказываться, махнули по стопке водки, съели еще теплые чебуреки, их пригласили в дежурную часть и увезли. Гуров проводил, вернулся в кабинет, отпустил Нестеренко и Котова отдыхать, остался со Станиславом.

Гуров вновь перечитал рапорты Крячко и Нестеренко, спросил:

– Имеете свои предложения или ждете, что решат без вас?

– Извини, Лев Иванович, все работали, все устали, – сказал Станислав. – Ты слезь с пьедестала, встань на землю. Мы не волшебники, предложения наши простые. Сейчас разъехались по домам, если не выспаться, то хотя бы вздремнуть, времени уже два. Часиков с семи пройти по московским адресам, если невод окажется пустым, послезавтра, часиков в пять утра, выехать в деревню.

Нужен «Додж» или джип с цепями, сейчас от шоссе до деревни около двадцати километров, для обычной машины полная непроходимость.

– Вы в районе засветились. – Гуров поднял руки. – Не обвиняю, ходить по домам и квартирам и не засветиться невозможно. Если убийцы в городе, то мы завтра…

– Сегодня, – поправил Станислав.

– Сегодня, – согласился Гуров, – сегодня мы еще успеем. Если они в деревне, то можем опоздать.

– Ты же сам утверждал, молодежная группировка не жесткая структура, – заметил Крячко. – Ликвидация приятелей маловероятна.

– Станислав, я обычный живой человек, сомнения мне не чужды, – ответил Гуров. – Вчера я утверждал одно, сегодня опасаюсь другого. Понимаешь, если мы захватим убийц, имея свидетелей, мы преступников арестуем, поднажмем на психику и развалим группировку Агеева, приструним Капитана.

Один район мало, но телеграф у них работает, когда мы появимся в соседнем районе, люди заговорят иными голосами. Если мы промахнемся, обнаглеют и одни и другие. Сейчас важно угадать, сначала городские адреса, завтра деревня или наоборот?

– Человек ищет на столе, затем уже под столом, – ответил Станислав. – Почему бы тебе поручить городские адреса Петровке? Мы бы отправились в деревню.

– Теоретически ты абсолютно прав.

– А практически?

– Опер получает чужое незнакомое дело – работает по шаблону, опасности не понимает. Сколько ему ни говори, он полагает, пацаны они и есть пацаны.

Кого-нибудь из оперов прирежут, погибнет молодой парень, его труп будет висеть на моей шее. Главное, оперативка, как ты знаешь, начинается около десяти. Пока нам выделят людей, инструктаж, то да се, мы в деревню выедем лишь во второй половине дня, приедем, уже темнеет. Ты в заброшенной деревне давно был? Представляешь, как в темноте в нежилых домах кого-то искать? Они, если они там, нас услышат за час-два до того, как мы выйдем на след. Можно схватить пулю, если у них «калашников», так и не одну, и никого не задержать, лишь потерять. На ночь глядя ехать нельзя, нужно появиться на рассвете, значит, по времени ничего не выиграем. Все необходимое делать самим, следует отгадать последовательность. Отгадать, ведь ничего не просчитывается, мало информации.

– Тогда разумнее начинать с города. Мы поутру втроем идем по адресам, ты достаешь нужную для бездорожья машину, цепи и прочее. А сейчас по домам, идет? – Станислав смотрел вопросительно.

– Идет, – согласился Гуров. Хотя интуиция ему подсказывала, следует начинать с деревни.

Сыщик вошел в свою квартиру около трех, сразу увидел лежавшую на столе записку.

«Парень, извини, но в кино семь пятниц на неделе. Меня затребовали на съемки, буду звонить. Целую. Маша».

«Умная девка, да врать не умеет», – подумал Гуров, однако вздохнул облегченно, разделся и направился в душ.

В семь утра Крячко, Нестеренко и Котов уже звонили в квартиру где проживала постоянная «любовь» одного из убийц.

Много неприятных моментов в работе мента. Приходить ночью или утром и будить плохих и хороших людей – не самое тяжелое, но дело нелюбимое.

Заспанный, иногда похмельный, неодетый человек смотрит испуганно, злобно, порой непонимающе. Никакого ордера у тебя обычно нет, на каждый визит и проверку ордеров не напасешься. В подавляющем случае дверь открывает или не открывает пожилая женщина.

Она тебя активно не любит. Ты задаешь никчемные вопросы, лезешь в квартиру, можно схлопотать по голове бутылкой или сковородкой. Ты даже порой желаешь, чтобы тебя ударили, тогда ты получаешь моральный перевес. Представителя власти бить не положено, человек, выпустив пар, начинает оправдываться, ты чувствуешь себя в своем праве. Ордера нет, я только спросить хотел, а вы напали. Можно дать потрогать несуществующую шишку. Только сосунок-первогодок позволит себя ударить в подобной ситуации.

Испытав «нападение», ты законно входишь в квартиру, осматриваешь (не путать с обыском), что тебе нужно, имеешь право на чашку чая и доверительный разговор.

Нестеренко остался у подъезда, Котов страховал на площадке, Станислав нажал на звонок, вскоре за дверью послышались шаги, женский голос спросил:

– Вам кого?

– Анюту Серову, – ответил Станислав.

– Ну? Чего надо? Кто такой?

– Полковник милиции, чего надо, через дверь не скажу, открывай.

– А генерала не нашлось? – нахально спросила девчонка, и Станислав понял, поймали пустышку.

– Черный ход перекрыт, твой Лешка никуда не денется. Я все равно войду, ты имеешь шанс схлопотать по заднице. – Станислав жестом подозвал Котова.

– Здорово перекрыли? – ехидничала девчонка. – А то у нас черного хода сроду не было. Лешка вас не дождался, еще третьего дня, может и раньше, слинял неизвестно куда.

– Открой дверь, пацанка! – Станислав рассмеялся, что подействовало лучше всяких разговоров.

Дверь приоткрылась, Крячко на дешевый номер не попался, стоял не двигаясь, спросил:

– Хочешь в личность посмотреть или ксиву предъявить?

Дверь захлопнулась, звякнула цепочка, дверь распахнулась.

– Опытный дядечка, – одобрительно сказала девчушка лет шестнадцати, – толкнул бы дверь, хер бы вошел. Дверь железная, цепь пудовая.

– Да что же ты так выражаешься, дочка? – проходя в хорошо обставленную, но захламленную квартиру, деланно возмутился Станислав. – Таким словам тебя на уроке обучили?

Анюта оказалась девчонкой полногрудой, русой, с фиолетовым в желтизну фингалом под голубым глазом. Опытный Станислав сразу определил, фингалу дня четыре, не менее, опухоль прошла, цвет изменился. Крячко достал удостоверение, но девчонка фыркнула:

– Не требуется, я полковника с участковым бандитом не путаю, проходите. Поправить здоровье не желаете?

– Спасибо, мы не жалуемся, – ответил Станислав, переложил женское бельишко со стула на тахту, присел к столу.

– Вы не жалуетесь, а мне необходимо. – Анюта открыла холодильник, достала бутылку водки, глотнула из горлышка, выловила из банки огурец, смачно хрупнула.

Котов в комнату не вошел, заглянул на кухню, в туалет и ванную, проверил чуланчик.

– Опоздали, уважаемый, – сказала девица. – Алексей вас не дождался, соскочив в неизвестном направлении.

Станислав снова взглянул на лицо хозяйки и уверенно произнес:

– Судя по его прощальному поцелую, он исчез дня четыре назад.

– Полковник, будьте мужиком, не выказывайте на мне свою профессиональную подготовку, – девица снова фыркнула. – А Лешку заловите, посадите за ради Бога!

– Да он что, редиска? Посадить человека необходимо основания иметь, – обронил Станислав.

Девица либо не знала об убийстве, либо не попалась, пошла к входной двери, сказала:

– Если вам надо, вы причину сами найдете.

Станислав не стал говорить пустых слов, мол, если хахаль появится, так позвоните. Хозяйка явно была опытна и умна, оперативники попрощались, вышли на улицу.

– Нас уже «пасут», – сообщил Нестеренко. – Пацаны они только по возрасту, замашки у них очень даже квалифицированные.

– Плохо, но мы сейчас из района уедем и оторвемся, – сказал Крячко, усаживаясь за руль «Мерседеса». – Я считал этот адрес наиболее перспективным. Ошибся. Однако они тут объявиться могут, но ставить стационарное наблюдение мы сил не имеем. Поехали к тетке Виктора.

Они действительно от «хвоста» оторвались, но ни тетка Виктора, ни отчим Алексея, ни одноклассники убийц не видели. Судя по всему, люди говорили правду.

* * *

Никто и не спорит, Россия – страна чудес. Старший оперуполномоченный по особо важным делам МВД России, полковник милиции, не мог на сутки раздобыть нужный автомобиль. В ХОЗУ министерства подобная машина, конечно, имелась, но начальник ХОЗУ, генерал, был ночью разбужен, оскорблен в своих лучших чувствах и заявил, мол, имеется лишь две машины, обе не на ходу. Гуров держался из последнего, генерал был непоколебим, оперативные нужды его не касаются. Гуров взбесился и сказал тихо:

– Вы совершаете ошибку, генерал, скоро раскаетесь. Я сообщу прокурору, и тачки, которые вы прячете, возьмут на контроль. Если через неделю или через год они будут проданы, то я лично займусь покупателем, а мои коллеги из УБХСС внимательно проверят, как они проданы и на каком основании.

– Вы мне угрожаете, полковник? – генерал попытался выбраться из кресла, с первой попытки у него не получилось.

– Обязательно, господин генерал. Угрожаю. Вы поинтересуйтесь, вам скажут, полковник Гуров слов на ветер не бросает. – Гуров увидел, что генерал вновь пытается выбраться из-за стола, махнул рукой, обронил: – Можете не вставать. – И вышел из кабинета.

Сыщик получил моральное удовлетворение, а ему нужен был автомобиль.

Гуров знал, кому следует позвонить и мгновенно получить все, что требуется.

Целый день сыщик сражался с ХОЗУ министерства, желая получить машину официальным путем, когда он последним разговором с генералом сжег за собой все мосты, вернулся в кабинет, подвинул телефон и по памяти набрал номер. Миллионеру Горсткову сыщик мог позвонить утром и решить свои проблемы мгновенно. Гуров работал на финансиста примерно год назад, выполнял задание министра. Все закончилось благополучно, магнат и сыщик расстались дружески, но весь год Гуров не звонил, текучка заела. Теперь беспокоить ерундовой просьбой вроде как стыдно. Однако машина необходима, а Юрий Карлович – самый простой и короткий путь.

– Слушаю, – ответил женский голос, сыщик узнал хозяйку.

– Добрый день, Нина Дмитриевна. Гуров беспокоит.

– Лев Иванович, здравствуйте. Надеюсь, ничего не случилось? – обеспокоенно спросила супруга магната.

Гуров представил ее крепкую моложавую фигуру в простом домашнем костюме и обругал себя, что не выбрал минуту и не позвонил без дела. Кажется, и с Новым годом не поздравил. Так они меня тоже не поздравляли, оправдал себя сыщик и, смеясь, ответил:

– Нина Дмитриевна, дорогая, вы газеты пролистываете, в телевизор заглядываете? У меня случается ежедневно.

– Знаю, знаю, ужас какой-то. – Женщина вздохнула. – Просто Юрочка порой брюзжит, мол, звонят ему только в случае пожара. Вы давно не звонили, я и забеспокоилась.

– Да у меня огонь постоянно, но звоню я, корыстный, действительно по делу, – ответил Гуров. – Мне стыдно, но ничего не поделаешь.

– Бросьте, Лев Иванович, мы вам обязаны. А что не видимся, так в этом и наша вина. Как здоровье вашей красавицы?

– Цветет, снимается в кино, в свободные минуты грызет меня, – улыбнулся Гуров.

– Вас, дорогой, погрызешь, все зубы обломаешь.

– В семье все здоровы? Юлия замуж не вышла?

– Не надо о больном, – Нина Дмитриевна вздохнула. – Здоровы, внука желаем до ужаса. Вот Юрочка трубку снял, можете переговорить. Надеюсь, скоро заглянете? Непременно. Всего наилучшего.

– Лев Иванович, здравствуйте, – прозвучал густой бас Горсткова. – Ты что перед хозяйкой расшаркиваешься?

– Здравствуй, Юрий Карлович, – ответил Гуров. – Слаб я до женского пола, сам знаешь.

– Знаю, что ты ловкий сыщик. Выкладывай.

Гуров коротко изложил свою просьбу, магнат недовольно хмыкнул.

– Россия. Умом ее не понять, зла не хватает. Нравится тебе мать, не нравится, все одно, любишь, и другой у тебя никогда не будет. Я недавно большие деньги в швейцарский банк положил, поверишь, плакал, когда документы оформлял. Ведь из дома уношу, где братья голодают, а что прикажешь делать? Я тут инвестировал два предприятия, завод лежачий пытался поднять. Два миллиона долларов ушли, как вода в песок. Вот в Швейцарию закинул, пусть там мертво полежат, чем дома без пользы растворяться.

– Тяжело тебе, понимаю, – хмыкнул Гуров.

– Не ерничай, мент, шею намылю!

– Щас, разбежался. Ты сколько весишь? – Гуров восхищался богатырским здоровьем Горсткова, но знал, что у магната лишний вес. – Сто сорок?

– Весы стало зашкаливать, я их выбросил, – расхохотался Горстков.

– Так чего болтать, мол, шею намылишь? Я пять минут себя схватить не дам, ты и задохнешься.

– Ладно, отхвастались. Значит, в МВД России нужной машины нет?

– Все у них есть, только я ведь не заплачу, могу тачку и дырявой вернуть, не по грибы еду, им профиту никакого. К тому же Гуров человек грубый, непочтительный, короче, не дают, а мне необходимо.

– Хочешь, позвоню, вмиг представят?

– А тебе удовольствие, сунуть палец в рану и ковырять? Дашь машину или нет? – Гуров повысил голос.

– Куда я денусь? Сейчас позвоню в гараж, тебе пригонят «Лендровер». И цепи на колеса?

– Годится. За сохранность не отвечаю. Мальчики могут стрелять, краску попортят.

– Переживу. Машину пригнать на стоянку к министерству? Через час встречай, получишь ключи и техпаспорт. Ты хоть гаишников не боишься, без доверенности не пропадешь?

– Боюсь, у ребят оружие имеется, пробьюсь. Спасибо, в этом году увидимся.

– Главное, не болей. – Горстков хохотнул и положил трубку.

К семи вечера вернулись Крячко и оперативники, доложили о нулевом результате, спустились вниз взглянуть на серебристого красавца, стоявшего среди различных машин, с высоты своей посадки презрительно поглядывая на окружающих.

– Красив, чертяка, на инопланетянина похож, – Станислав простудился, шмыгал носом. – Ставлю виски против колы, что с одной попытки отгадаю хозяина.

– Молодец, Станислав, догадливый парень, – заметил Гуров. – Ты бы свои способности в работе применял. Задержал бы парней, я бы не унижался, не просил.

– Младшего обидеть каждый может. – Станислав любовно огладил лакированный капот «Лендровера». – Только ты, Лев Иванович, не прибедняйся. Юрий Карлович тебе красавца отдал и слова не сказал. А мы его завтра по уши изгадим, а то и продырявим.

– Заткнись, сглазишь, выезд в шесть утра, – сказал Гуров.

– Кто сядет за руль? – поинтересовался Крячко.

– Кто цепи надевать умеет, тот и сядет, – ответил Гуров.

Оперативники переглянулись, молчали. К ним подошел капитан в форме, спросил:

– Лев Иванович, ваша тачка?

– Допустим.

– Здесь и ночевать оставите? Могут угнать. – Капитан смутился и пояснил: – Подъедут группой с «Калашниковыми», никто и не пикнет, сегодня не сорок первый.

– Ты бы, капитан, и в сорок первом спрятался. Поставь где хочешь, мы к шести подъедем, чтобы машина была на ходу и с колесами. Не погонами, головой отвечаешь. – Гуров передал капитану ключи. – Смотри, чтобы у тебя из дежурной части компьютер не умыкнули.

В шесть двадцать утра машину задержали на посту ГАИ при выезде из города.

Гаишники подошли втроем, высокий худой инспектор грозно сказал:

– Документы, поднимите капот, будем проверять номера.

Гуров не шелохнулся. Станислав выпрыгнул из машины, инспектор на него и не смотрел, сверлил взглядом водителя.

– Водитель, выйдите из машины, желаете оказаться без прав и номеров? – рявкнул инспектор.

– Вы находитесь на службе, старший лейтенант, – Крячко достал из кармана удостоверение, – но и я на службе. Не задерживай, мы торопимся.

Инспектор взглянул на удостоверение, спросил:

– А кто мне подтвердит, что ксива подлинная? Вы полагаете, мало полковников раскатывает на угнанных машинах? Документы на машину!

Из-за его спины выдвинулся капитан, хотел взять удостоверение Крячко в руки, но полковник его руку отстранил, безразличным тоном спросил:

– Торопитесь уволиться, уже подыскали подходящее местечко?

Капитан молча развернулся, зашагал на пост, старлей и старшина двинулись следом.

– Капитан, «жигуль» без номеров прошел! – крикнул Крячко. – Или тебя интересуют лишь дорогие иномарки? – Тихо матерясь, он забрался в машину и сказал сидевшему за рулем профессиональному водителю: – Ты почему из машины не вышел?

– Так документы на машину не в порядке, вы все равно ругаться будете, – ответил водитель и рванул с места.

Через час они свернули с шоссе на проселок, водитель встал на краю асфальта, стал надевать цепи. Работал он ловко, умело, оперативники открыли сумки, достали термосы и бутерброды.

Гуров отошел в сторону, подозвал к себе Котова, левой рукой обнял за плечи, правой вынул из подмышки оперативника пистолет, положил в карман своего плаща.

– Извини, Гриша, служба.

– Я понимаю, зачем вы меня с собой взяли?

– По справедливости ты должен своими руками их взять. А если завяжется перестрелка, я тебе «макарова» верну и ты меня прикроешь.

Двадцать верст по глине, ухабам и лужам они прошли быстро и без остановок. Рассвело, и крыши брошенной деревеньки появились из-за поворота.

– Встань у ближайшей хаты, – приказал Гуров, – переобуться, проверить оружие. Вперед меня никому не лезть.

Станислав, страхуешь, Григорий пока остается в машине, Валентин, возьми бинокль, огляди хаты, если обнаружишь движение, скажешь.

Гуров и Крячко надели резиновые сапоги, выскочили и, чавкая по тяжелому осклизлому грунту, направились к хате, окна которой были крест-накрест забиты досками.

Чуть в стороне залаяла собака, ей ответили две шавки похлипче. Ближайшая хата темнела сорванной с петель дверью.

– Почему не взяли собаку? – спросил Гуров. Станислав счел вопрос риторическим и промолчал. Он держался на шаг позади и чуть правее своего друга и начальника, сдерживая себя, чтобы не выскочить вперед.

До хаты оставалось метров двадцать, оптимальное расстояние для пистолетного выстрела. Крячко поймал себя на подлой мысли. Если Гурова ранят, когда он, Крячко, был страхующим, то ему хватит позора на всю оставшуюся жизнь.

До черного дверного проема оставалось шагов десять, когда висевшая на одной петле дверь качнулась. Гуров прыгнул в сторону, упал в грязь. Станислав выстрелил навскидку, в хате, словно ребенок, закричала кошка.

Они вошли в хату, включили фонари, убедились, людей здесь давно нет, а кошка сидела на верхней полке, сверкала зеленью глаз.

– Человек от страха падает в лужу, кошка от страха кричит и забирается повыше. Стреляешь, Станислав, ты здорово, теперь все живые на этом кладбище знают, мы приехали. – Гуров вымыл руки в бочке с водой, кое-как отряхнулся.

– К следующей хате я иду впереди, ты страхуешь, палишь по кошке, – заявил решительно Крячко.

– Хорошо, – мягко ответил Гуров.

Они двинулись вдоль забора на соседский огород, точнее, участок плохо огороженной, давно уже не обрабатыванной земли.

– Заметил женщину в четвертой хате по правую руку, – сказал запыхавшийся от тяжелой ходьбы Нестеренко. – Я иду с вами, вы, кроме Арбата и Тверской, ничего не понимаете. Городские! – Он презрительно сплюнул.

– Хорошо, – вновь согласился Гуров. Станислав взглянул на него подозрительно.

Гуров сошел с огородов, двинулся по единственной улице, отер ладони о куртку, закурил. Крячко и Нестеренко переглянулись, вопросов не задавали, двинулись за полковником. У забора, за которым лаял пес, хрипел, рвал цепь, Гуров остановился, кивнул Станиславу на калитку, безразлично сказал:

– Зайди, переговори. – Гуров повернулся к Нестеренко, вздохнул: – Лопухнулись мы, Валентин. Я хоть в деревне и не жил, но глаза видят не только Арбат. Лопухнулись, следовало вчера приезжать. Своему чутью не доверяю, видно, стар становлюсь, ленив.

Пес наконец умолк. Крячко и коренастый рыжебородый мужик быстро шли через двор.

– Зацепин я, – сказал рыжебородый, обращаясь к Гурову. – В пятницу прибыли двое парней, я сразу понял, деловые и прячутся. Нынче тут делать нечего, а водку трескать можно и в Москве.

Парни остановились у Егоровны, вроде как сродственники. Два дня не выходили, потом заглянули к соседке-молодухе.

Она у нас одна, а мужик ейный, тракторист, не просыхает. Ну, чего у них там было, я не ведаю, мне не наливали. А вчера, еще засветло, подкатила машина, похожа на вашу, вот я номер записал, – мужичок протянул обрывок бумаги. – Приехало трое, может, четверо. Из хаты доносился шум, видно, пили сильно, темень сгустилась, машина уехала, фарами брызнула, цепями лязгнула, гостей увезла.

– Всех? – с надеждой спросил Гуров.

– Нет, только тех, что приехали, двое остались.

– Так уже темно было, как же вы разглядели?

Мужичок кривился, теребил бороду.

– Не обижайтесь, говорите, я слушаю. – Гуров бросил окурок, зажег новую сигарету, угостил мужичка, услужливо дал прикурить, чем снискал уважение.

– Я, начальник, сам по молодости не без греха, почуял неладное. Ну, отвязал своего Мишутку, двинул к Егоровне. В хате топор вешай, надымлено, водярой воняет, дух не перевести. Два парня и Егоровна еще теплые, но уже. – Он перекрестился. – То ли водка дурная, то ли что еще. Пойдемте, покажу.

Смотреть на трупы было неинтересно. Гуров приказал собрать со стола посуду, упаковать, забрать трупы молодых, дал двести тысяч рыжебородому, попросил схоронить Егоровну.

Возвращались на скорости, трупы еще не пахли, но действовали на оперативников гнетуще. Плохие люди придумали, мол, человек к смерти привыкает.

Ни черта похожего, оперативники смерть за время службы повидали разную. Честно сказать, убитых не жалели, но смерть ощущали, каждый по-своему винил себя, что везут не живых, а мертвых.

«Не отомстил, прошляпил, – думал Котов. – Как супруге в глаза смотреть буду?»

«Ночью, когда Гуров распорядился начать, с города, обрадовался, – корил себя Нестеренко. – Уж больно не хотелось в деревню ехать».

«Ты второй номер, Станислав, – злился Крячко. – И нечего с глупыми советами лезть. „На столе посмотри, затем только под столом“. Чуял, лодырь, что Гуров хочет сразу в деревню махнуть».

«Виноват всегда старший, таков закон, – рассуждал Гуров. – Все правильно. Ты, сыщик, чуял, следует ехать, тянул, вдруг обойдется, убийцы проявятся в Москве. А „вдруг“ ничего хорошего не случается. Напрасно свидетелей устанавливали, убийц выявляли… С начальством переругался, Горсткову кланялся, все зазря. А начальнику МУРа я припомню. Оперов хороших не дал, а я ему подарок на блюдечке преподнес.

Он теперь проведет опознание покойников, которых мы разыскали и привезли. Опознавать станут свидетели, которых опять же раскопали и охраняли. Они, белоручки, бумажную работу проведут и уголовное дело по факту убийства трех человек закроют. А возможно, еще и схимичат, припишут к раскрытым. Всякое случается».

Глава 5

Толик Агеев не замечал перемен, которые происходили с ним в последнее время. Всегда подтянутый и хорошо одетый, с гордо поднятой головой, он стал еще спокойнее, приобрел в движениях некую медлительность, стал еще молчаливее, говорил лишь по делу, делая паузы. Он чувствовал, отношение к нему окружающих изменилось. Данный факт его радовал и злил одновременно. Его, как и многих, пригласили на опознание трупов Алексея и Виктора, привезенных ментами из деревни.

Менты утверждали, что парни отравились водкой-самопалом, такая версия Толика вполне устраивала. Но если отравление, которое порой случалось и никого не удивляло, то почему в морге присутствовал пожилой майор, начальник розыска отделения милиции? Почему он подчеркнуто не смотрел на Толика, различные вопросы задавал многим, только не Агееву? А в глазах рядовых из группировки появился страх, отношение парней к Толику неуловимо изменилось. Если раньше они хотя и разговаривали с ним почтительно, но как с равным, только более умным, то теперь они его явно боялись и незаметно сторонились.

Толик гордился своим мастерством, неугодных и опасных удалось ликвидировать руками троих отморозков, которые в группировке не состояли, но очень хотели встать в ее ряды. И он устроил им нечто приемного «экзамена». Все прошло без сучка и задоринки. Менты напали на след убийц необыкновенно быстро, шерстили их московские связи.

Толик чувствовал, вот-вот сыскари появятся в дальней деревне, ареста исполнителей допустить было нельзя. И он, Толик Агеев, опередил людей знаменитого полковника. Толик победил, и сознание своей победы, значимости согревало. Он не имел опыта рецидивиста, не прошел тюремной и лагерной школы, однако чувствовал, праздновать полную победу еще рано. Слишком быстро менты оказались в деревне, привезли и опознали трупы. Никто не говорит об убийствах, тогда почему такая оперативность и слаженность в действиях ментов? Ну, отравились парни водкой, таких случаев навалом, менты к подобным отравлениям относятся равнодушно. Почему трупы не захоронили в той же деревне, привезли в Москву?

Зачем проводили опознания, словно имеют доказательства, что именно Шестерка и Червь совершили убийства на Солянке? Какое отношение к убийству и отравлению водкой в деревне имеет он, Толик Агеев? Никто ничего не говорил, но он чувствовал, в группировке убеждены, все убийства организованы Агеевым. Признание его авторитета щекочет самолюбие, но больше злит и беспокоит. Если рядовые бойцы знают, значит, знает и уголовка. Он не наивен, понимает, если на него и не стучат напрямую, то болтают лишнее непременно. А для уголовки болтовни недостаточно для ареста, но вполне хватает, чтобы поставить человека на оперативный учет, начать им заниматься. Да и сам факт появления в районе людей Гурова доказывает, что известный сыщик заметил Толика, пока приглядывается, его следует отвлечь, а потребуется, так и остановить. Сказки стариков о неуязвимости, заговоренности Гурова хороши для дебилов и суеверных. Он лишь человек, кости, мясо, мозги и прочие составляющие, значит, смертен.

Толик с усмешкой вспоминал, как всего лишь неделю назад оскорбился пренебрежительным отношением к своей персоне со стороны афганца и Хромого. Он решил потешить самолюбие, купил бутылку виски, корзиночку клубники и спустился в подвал мастерового.

Встретил Толика Сергей Бестаев, усмехнулся, спросил:

– Чего отмечаешь, или плохая погода на нервы действует?

– Сергей, не издевайся над молодым, – миролюбиво ответил Толик. – Тоска, пить один не умею, а с корешами слова сказать не о чем. Разговоры лишь, сколько вчера выпил да кого трахнул.

В глубине подвала Хромой скрежетал железом.

– Дмитрий! – крикнул Сергей. – К нам гость пожаловал, выйди на свет, прими рюмашку.

– Сами? Лично? Большая честь! – Хромой вышел к верстаку, приветствовал он Толика вроде бы и серьезно, но слышались в его голосе нотки то ли насмешки, возможно, жалости. – От хорошей водки отказываться грех. – Он вытер лоб тыльной стороной ладони, пригладил седой чуб, взял предложенный стакан. – Твое здоровье, парень. Чую, оно тебе вскоре очень даже понадобится.

Хромой выпил, присел на табурет, оглядел Толика, словно давно не видел.

– С виду обыкновенный парнишка, ну, чистенький, глаза смышленые, – Хромой стер ладонью усмешку, – так этого недостаточно, чтобы с самим Гуровым бодаться.

– Не пойму вас, Дмитрий Степаневич, – Толик лишь пригубил, – днями вы тут говорили, сыскарь Главка в мою сторону плюнуть поленится. Сегодня чуть не на одну доску нас ставите.

– Я же не знал, что ты такой шустрый. – Хромой указал Бестаеву на свой стакан. – Когда ты освободишься, меня, может, и не будет, тогда и вспомнишь, что старый хрен говорил. Тебя уже упреждать поздно, поезд тронулся, сыщик в тебя уперся, значит, непременно посадит.

– Чего вы каркаете? Откуда вам известно? За мной и нет ничего! – Толик допил из своего стакана.

– Я не каркаю, упреждаю. – Хромой поблагодарил кивком Сергея, который наполнил пустой стакан. – Известно от людей. Раз знаю я, Гуров ведает больше. А что за тобой есть, а чего нет, так разговор не ко мне. Прокурору и суду, может, интересно, мне не очень. Способный ты парень, однако сожрет тебя Лев Иванович, даже костей не выплюнет.

– Сегодня невинных не трогают, так что, палите вы не по тем окнам. – Толик поклонился. – Желаю здравствовать! – Он толкнул тяжелую дверь, поднялся по крутой лестнице, подумал, в одном Хромой, безусловно, прав. Если старый авторитет чего знает, опытный сыщик знает то безусловно.

Толик купил три белые розы и отправился на квартиру к Анне, хотелось увидеть афганца. Его сила и уверенность всегда поднимали Толику настроение.

Открыла дверь Анна, дней десять назад она не смела и мечтать, что сам Толик Агеев подарит ей розы. Сегодня трезвая, без ссадин и синяков на лице девица спокойно поздоровалась, взяла у гостя цветы, помогла снять куртку, сказала:

– Здравствуй. Спасибо. Проходи. Георгий смотрит «Новости».

– Привет. – Толик тщательно вытер ноги. – Ты случаем замуж не вышла? Вечерами тебя не видно, ребята скучают, хотели зайти, проведать.

– Интересно взглянуть! – Анна зло прищурилась.

– Сегодня тебе интересно, завтра афганец уйдет, ты просто обхохочешься.

Девушка неожиданно схватила Толика за лацканы пиджака, прижалась плотно, зашептала в лицо:

– Запомни, никогда твои парни больше не тронут меня. Теперь я человек свободный, убью, пойду в тюрьму, но вы меня не получите.

Толик не испугался, лишь удивился, миролюбиво ответил:

– Хорошо, хорошо, сумасшедшая. Тебя вроде никогда не насиловали, сама хотела. Понимаю, сегодня расхотела. Я сам человек настроения.

Увидев Толика, Георгий выключил телевизор, шутливо поклонился.

– Какие люди! И без конвоя!

– Здравствуйте, Георгий, рад видеть, извините, что без звонка. – Толик опустился в кресло, закинул ногу на ногу. – Посетил салон Хромого, он мне тюрьму обещает.

– Ясное дело, – Тулин улыбнулся. – Самые святые люди – это вышедшие замуж бляди и завязавшие алкоголики. Дмитрий был в законе, он и сейчас в большом авторитете. Он тюремной баланды наглотался, тебе симпатизирует, желает уберечь.

– Что-то я его симпатии не почувствовал.

– Ты же не баба, тебя гладить не обязательно. – Тулин почесал затылок. – Чувствую, ты моим советам не внял и с полковником Гуровым не встречался.

– Не сложилось, он в командировке, – ответил Толик.

Подталкивая молодого бандита на встречу с сыщиком, Тулин выполнял просьбу последнего. Главное, встреча необходима самому афганцу, ликвидировать Гурова безопаснее и легче в завязавшейся перестрелке. Если бы не навязчивая идея убить знаменитого сыщика, афганец бы здесь не жил и никаких разговоров не вел. Дело ментов – ловить, бандитов – скрываться, дело Тулина теперь – отойти в сторону. Он свою войну закончил, но не желал выходить из последней схватки битым, чуть ли не завербованным. Необходимо парня подтолкнуть, но мягко, чтобы Толик толчка не почувствовал.

– Командировка? – Он презрительно хмыкнул. – Даже соврать не захотели правдоподобно. Сказали бы, в госпитале на обследовании, на такого бойца врачу всегда не лишне посмотреть. Командировка! Когда старший опер-важняк ведет разработку убийства, человека не посылают в командировку.

– Значит, он не желает со мной встречаться, – сказал Толик.

– Ты разговаривал с дежурным и назвался?

– Вы не говорили, чтобы я называл свое имя! – вспылил Толик.

– Ты знаешь, сколько анонимных звонков в сутки у опера-важняка? – насмешливо спросил Тулин. – Если он на каждый станет отвечать, ему работать некогда будет. Я считал тебя парнем сообразительным. Такая щука пустой тройник не хватает. Можно дежурному свое имя не называть, но заманчивая наживка необходима.

– Например?

– Сегодня? Ты можешь располагать информацией, кто ликвидировал парней в деревне, – спокойно ответил афганец.

– А может, явиться с повинной? – Толик скривился. – Откуда мне известно, что парни не отравились дурной водкой, а их отравили? Менты об убийстве даже не обмолвились.

– Откуда тебе что известно – вопрос второй. Необходимо, чтобы сыщик заинтересовался и на встречу пришел. Слушай, авторитет, ты мне за консультацию платить собираешься? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Тулин.

Но желанное обращение «авторитет» прозвучало как само собой разумеющееся. Сверкнуло звездное мгновение Толика Агеева. В его возрасте еще никого не называли авторитетом.

– Могу тебе подбросить, из хорошего отношения, – продолжал афганец. – Ты меня принял как человека, я твоих надежд не оправдал. Я расплачиваюсь, вот тебе предлог для встречи и отмазка.

Ты располагаешь данными, что ребят в деревне убрали парни Капитана. Он хочет потопить тебя, ты отвечаешь ударом на удар.

– А каков мой источник? – Толик нахмурился, внутри у него все ликовало.

– Такой вопрос ни один опер не задаст, тем более человек умный, сыщик высочайшего класса. Он тебе может и не поверить, но версия настолько правдоподобная, что отбросить ее он права не имеет. Ты ослабишь его давление, так Гуров поведет работу на двух направлениях, а людей у него ограничено.

– А почему, действительно, убийство в деревне совершено не по приказу Капитана? – задумчиво произнес Толик. – Я гонцов туда не посылал, мои парни все в городе, да и машины подходящей у меня не имеется.

– Возможно, все возможно, – фальшиво согласился афганец. – Капитан ведет борьбу за жизненное пространство.

Тулин замолчал, подошел к балкону, чтобы Толик не видел этой насмешливой улыбки. «Ты не глупый парень, – думал Тулин. – Однако не авторитет. Твои парни все время на месте. Отвезти их в деревню у тебя и люди и машина нашлись, а убрать, так ничего у тебя нет. Если сообразил я, так Гуров подобную мысль прострелит влет. Но от встречи не откажется никогда».

* * *

Гуров получил заключение патологоанатома и химиков. В документе употреблялось много незнакомых слов. Главное была написано внятно и понятно: «Сильнодействующий яд, повлекший за собой немедленную смерть, не мог быть получен в результате недоброкачественного самогоноварения».

– Что и требовалось доказать, – подвел итог Станислав, неожиданно спросил: – Скажи мне, друг, почему ты, когда мы шли по деревне, закурил, сунул руки в карманы, демонстрируя, мол, все происходящее тебя вовсе не интересует?

– Увидел след протектора, – ответил Гуров, – точнее, цепи, надетой на колесо прошедшей машины. Недавно дождило, мягкая глина расползлась, но на дороге, ведущей через деревню, оказался участок твердой почвы, дождичек след не замыл. Дальше рассказывать?

– Догадаюсь. – Крячко расстроился, снова Гуров утер ему нос.

– Не бери к сердцу, просто я тот след всю дорогу искал, а ты думал лишь о задержании, – мягко улыбнулся сыщик и снял трубку зазвонившего телефона. – Слушаю вас внимательно.

– Здравствуйте. Можно попросить полковника Гурова?

– Здравствуйте, – ответил сыщик. – А кто его спрашивает?

– Человек, который располагает некой информацией об убийстве в деревне.

– Каком убийстве? – удивился Гуров. – У нас имеется три трупа в брошенной деревушке по Дмитровскому направлению. Но там вроде не убийство, а тривиальное отравление недоброкачественным алкоголем.

– Убийство, господин полковник, – ответил молодой мужской голос. – Вы это отлично знаете, я это тоже знаю, предполагаю, что знаю исполнителя.

– Это официальное заявление? – спросил Гуров.

– Агентурная информация. Я прошу вас о встрече, но не в кабинете, на нейтральной территории.

– Агеев, я согласен встретиться с вами на любой территории, в любой день и час, – сказал Гуров. – Но при одном условии.

– Говорите.

– Вы назначаете время и место, но приходите не один, а с друзьями. Минимум пять-шесть человек.

– А сколько человек придет с вами?

– Я буду один, молодой человек.

– Странно. – Толик замялся. – Давайте и встречаться один на один.

– Не пойдет, – отрезал Гуров. – Я не хочу получить пулю в затылок.

– Чем вы застрахованы, если я прибуду с компанией своих парней? – удивился Толик.

– Количеством свидетелей. Одного человека можно убить и спокойненько скрыться. А уничтожить группу людей крайне сложно.

– Это мои люди…

– Не торгуйтесь. Я сказал. Они ваши люди, пока вы не поднимете руку на известного сотрудника милиции. Как только поднимете, ваши люди мгновенно превратятся в свидетелей прокуратуры. Вы хотите встретиться. Согласен. Но только на моих условиях.

Разговор этот происходил около десяти утра. Сыщики, как обычно, сидели за своими столами, привычно поглядывая друг на друга.

В кабинет проскользнула секретарь Орлова Верочка, положила перед Гуровым телефонограмму и исчезла. Сыщик прочитал: «Сегодня в пять утра на территории рынка обнаружен труп сержанта милиции Вересаева. Смерть наступила в результате проникающего ранения, нанесенного в сердце. Удар колющим предметом под левую лопатку. Время предположительно между часом и тремя ночи. Задержанных нет. Преступниками похищен пистолет Макарова».

Гуров почувствовал, что упала последняя капля. Сыщик передал телефонограмму Крячко, сухо спросил:

– Вы что молчите? Как говорится, семеро одного не боятся.

– Я думаю, – ответил Толик. – Не могу понять, в чем ловушка?

– Вы переоцениваете значение собственной персоны. Мне нет необходимости ставить вам ловушки. Я могу прислать за вами людей, поместить в изолятор на семьдесят два часа и разговаривать спокойно, ничем не рискуя.

– У вас нет никаких доказательств.

– Согласен. Но доказательств при любом раскладе и не прибавится. Мне надо остановить беспредел, я надеюсь при встрече с вами и вашими людьми объяснить вам некоторые прописные истины.

Гуров отлично понимал, время объяснений прошло, началась война на уничтожение.

– Клянусь, господин полковник, вы нас, обыкновенных пацанов, путаете с группировкой Капитана, – произнес Толик дрогнувшим голосом.

– Возможно, – ответил Гуров. – Из высокого кабинета плохо видно. Встретимся и объяснимся.

– Хорошо, – легко согласился Толик. – Подъезжайте к восьми в ресторан «Фиалка», вас встретят.

В кабинет тихо вошли Котов и Нестеренко, поздоровались, уселись за ничейным столом. Крячко молча передал им заключение экспертизы и телефонограмму об убийстве сержанта. После небольшой паузы Нестеренко сказал:

– Маньяки, хлебнувшие крови, и не могут остановиться.

Гуров сидел отвернувшись, смотрел в окно, думал: за все отвечу. И не министр меня будет судить, а друзья, мать, отец, я сам. А куда деваться? Он продумывал детали предстоящей операции, а Станислав вполголоса объяснял операм, что старшой сбрендил, собирается с молодой кодлой встречаться.

– Лев Иванович, извините, – сказал Нестеренко. – Если бы вы шли на встречу с крупным авторитетом или вором в законе, то приглашение свидетелей было бы тонким выигрышным ходом. Но вы собираетесь встретиться с отморозками. Они и так ни черта не думают, а в стае опасны десятикратно.

– Опасность – составляющая нашей профессии, – тихо добавил Котов. – Повлиять на них словом невозможно, ваше имя для них – пустой звук или дополнительный источник раздражения. Я в детстве тоже бил стекла и считал себя храбрецом, с возрастом прошло.

Они остановились в своем умственном развитии, обросли мышцами и оружием, сохранив максимализм и жестокость подростка.

Гуров рассмеялся, спросил:

– Как, Настя, наследник? Завтра они могут вернуться в свой дом. Я не Макаренко, никого перевоспитывать не собираюсь, плохой психолог, раз не знал, что ты, Гриша, умеешь говорить красиво.

Котов смутился, Станислав махнул рукой.

– Лев Иванович, порой мне кажется, что ты клиент института Сербского. Ты собираешься совершить смертельный, совершенно бессмысленный трюк. А страховать тебя будет герой-афганец? Ты знаешь, о чем он мечтает? Я пойду к Петру и поломаю все к чертовой матери!

– Ты никуда не пойдешь! – Гуров опустил ладонь на стол, чернильный прибор подпрыгнул.

– Нет, пойду! – Крячко поднялся из-за стола.

– Не пойдешь! – Гуров понизил голос. – Петр не только генерал, начальник Главка, он наш друг, мы не имеем права подставлять друга.

Казалось, из Станислава вышибли дух, оперативник съежился, осел в кресле. Зазвонил телефон, Гуров снял трубку, заученно сказал:

– Слушаю вас внимательно.

– Здравствуй, говорит Тулин.

– Здравствуй, Георгий, есть новости?

– Ночью парни Агеева зарезали сержанта милиции.

– Знаю.

– Я ухожу, мне надоело. Толку от моего сидения никакого.

– Ты в своем праве, я тебя понимаю, уезжай, – безразличным тоном сказал Гуров. – Я разговаривал с Агеевым. Он катит бочку на Капитана.

– И правильно делает, только меня это не касается. Ваша война, ваши дела мне неинтересны.

Станислав, слушавший разговор по параллельному телефону, довольно улыбнулся.

– Я вечером с ним и его окружением встречаюсь, – равнодушно говорил Гуров. – Встреча назначена в «Фиалке», уверен, они меня куда-нибудь отвезут. Но это моя война, тебе желаю удачи.

Гуров положил трубку. Станислав смотрел на друга подозрительно, морщился, с трудом произнес:

– Здесь что-то не так. Ты крутишь, командир. Неужели ты с нами, твоими ближайшими помощниками, не хочешь говорить откровенно? Зачем ты сказал афганцу о разговоре с Агеевым, о бочке, Капитане?

– Сказал, – Гуров пожал плечами. – Я лишь человек, Станислав, не машина, могу сказать и лишнее.

– Никогда! Ну-ка колись, важняк! Я не могу подставлять Орлова, ты прав. Но я и тебя не отпущу одного, и здесь моя правда.

– Обязательно, у каждого человека своя правда. Пока ты выполняешь мои приказы. Найди своего Блондина, мы должны знать, где состоится заключительный разговор. Наружка за мной не пройдет. В районе сегодня вечером будет слишком много глаз.

Гуров смотрел на Станислава долго, и от такого задумчивого взгляда Крячко стало неуютно, даже страшно. Так смотрит смертельно больной, не желающий обсуждать с близкими неминуемость скорой кончины.

– Я бы просил тебя быть откровенным, – сказал наконец Крячко и облизнул пересохшие губы.

– Все главное ты знаешь, а лишнее в нашей работе никому знать не следует, – ответил Гуров.

– Ты жестокий человек, Лева, – впервые в жизни Станислав обратился к Гурову по имени, словно Орлов.

– Жесток? – Гуров усмехнулся. – Не знал, что ты подобные слова употребляешь. Давай к делу. Главное, непрерывная связь. Необходимо ее дублировать, исключить возможность разрыва. Если связь прервется, меня убьют, что крайне нежелательно. Потому ты берешь ноги в руки и отправляешься на поиски своего Блондина. Сегодня он должен отслужить тебе честно, от звонка до звонка.

* * *

Тулин подошел к запыленному «Мерседесу», открыл заднюю дверцу, сел рядом с Капитаном.

– Привет, Капитан.

– Здравствуй, вольный стрелок. Я рад, что ты не забыл меня.

Сидевший за рулем водитель вышел из машины, к нему приблизились еще двое молчаливых парней. Они были предельно внимательны, даже не жевали «Орбит».

– Давай не будем раскланиваться, – ответил афганец. – Я на стороне Толика, так сложилось, а во время боя не перебегают на сторону победителя.

– Сегодня и победителя не определишь. Благодаря твоему парню мы все попали в дерьмо. Кому нужна война с Главком? Может, я и постарел, но меня не тянет к оружию.

– А я свою войну прошел, и хватит. Мне до ваших разборок дела нет, у меня свой интерес, – сказал Тулин. – Возможно, со временем я наймусь к тебе консультантом, для чего необходимы некоторые условия.

– Какие? – быстро спросил Капитан.

– Мы оба должны остаться в живых и на свободе, – усмехнулся афганец. – Это не так просто, уважаемый, очень не просто.

– Малец что-то задумал? – Капитан неодобрительно покачал головой. – Я возьму десяток лучших парней и уеду из города.

– И отдашь район? На что ты будешь жить и зачем тебе тогда консультант? Открой хлебопекарню, корми людей баранками, сам ешь от пуза, плати налоги. Почему ты носишь кличку Капитан? Ты же Николай Иванов!

– Подначиваешь?

– Я? – Тулин насмешливо улыбнулся. – На кой черт? Хватит переливать из пустого в порожнее. Я выдаю тебе информацию, ты даешь мне слово, что не тронешь Толика и меня.

Георгий Тулин лгал и сам удивлялся, насколько легко и складно у него получается.

– Договорились. – Капитан хлопнул соседа по плечу.

– Сегодня в восемь у ресторана «Фиалка» встретятся Агеев и полковник Гуров. Я убежден, в кабаке они не осядут, куда-то двинутся. Куда именно, я не знаю. Они встретятся для того, чтобы один мог продать, другой – купить твою голову.

– Толик продать способен, но полковник не станет ничего покупать, не располагая доказательствами, – твердо сказал Капитан.

– Доказательства будут, ты живой человек, грехов за тобой предостаточно, доказательства твоей вины существуют. Следовательно, вопрос лишь в том, как их добыть. Гуров классный сыщик, он добудет. Слушай, не перебивай! – Тулин начинал раздражаться. – Толика будут сопровождать или ждать на месте встречи пять-шесть человек, то есть мозговой центр группировки. Гуров приедет один.

– Он больной? – сорвался Капитан.

– Здоровее и умнее нас обоих, не сомневайся. Он не любит рисковать, конечно, у него будет связь. Никакая машина не способна опередить пулю. Он убежден, с отморозками он справится, а вот ты и я окажемся тем куском, который сыщику не проглотить. Сложности. Их нельзя брать от «Фиалки». Необходимо определить четыре направления возможного движения. Выставить четыре экипажа автоматчиков, в каждой машине должно быть максимум трое, можно двое, все имеют между собой радиосвязь. У Гурова «Пежо», вслед за ним не угнаться, но он не будет давить на газ и не поедет за город. Я Гурова знаю, он дьявольски осторожен, у него верхнее чутье на любую подлянку. Ему пятый десяток, он воюет на «передке» третий десяток лет. Думаешь, его не пытались убить?

Афганец, увлекшись, чуть не проговорился, что сам, лично, имел «заказ» на полковника.

– Когда Гуров уйдет из района, твой первый экипаж сообщит направление его движения. Четырьмя машинами, меняясь, доведете его до места назначения. Капитан, заклинаю, объясни своим, ни единого раза одна и та же машина не должна появиться у него на «хвосте». Такое сыщик сечет влет, все сорвется. Когда они соберутся в намеченном месте, уверен, это будет не гараж, не подвал, а небольшое, крохотное кафе, которое они снимут на вечер. Таких кафе сегодня в городе тысячи. Так вот, когда они соберутся, вы и войдете.

Всех приближенных ликвидировать, меня и Толика оставить в живых. Впрочем, последнее не обязательно. Хотя я убежден, второй раз ему не подняться, но он парень смелый, может оказать серьезное сопротивление. От первого до последнего выстрела у тебя минута.

– За минуту можно уничтожить роту, а не группу пацанов, – заметил Капитан. – Я не понимаю, ты собираешься там присутствовать?

– Естественно, иначе Гуров от вас уйдет. А сыщик мой, у меня с ним личные счеты.

Капитан долго думал, когда понял, то улыбнулся.

– Я понял, почему ты мне отдаешь отморозков и Толика Агеева. Перестрелка, никто и никогда не определит, чью пулю схватил полковник.

– Верно. Мне нужен «грязный» пистолет. Отбери у своих, – афганец кивнул на охрану, – отдай мне.

Капитан так и сделал. Тулин положил оружие в карман, кивнул и вышел из машины.

* * *

Толик и афганец приехали к «Фиалке» без пятнадцати восемь, выпили по сто граммов хорошего виски.

– Не пойму, – задумчиво произнес Толик, – то вы не хотите гулять с ребятами, говорите, у меня трояк условный, мне неприятности ни к чему. Сегодня вы лезете в историю, которая неизвестно чем кончится.

– Мне лично известно. Я знаю, что будешь говорить ты, знаю, как ответит Гуров. Ты своих обещаний не выполнишь, а сыщик ни одному твоему слову и не поверит.

– Если он заранее не верит, зачем придет? – удивился Толик.

– Ты полагаешь, встреча и разговор с полковником произведут на тебя, особенно на твоих парней, благоприятное впечатление? Одно дело о тигре слышать, совсем другое – ощутить его рядом, увидеть, как он зевает, почувствовать его дыхание. Мальчик, я ничего не преувеличиваю и не романтизирую, увидеть свою кончину всегда неприятно. Я это знаю по себе.

– Вы никогда не говорили, что лично знакомы с полковником.

– Я многое тебе не говорю, я в Бога не верю, в церковь не хожу, потому никогда не исповедуюсь. – Тулин взглянул на часы, поднялся. – Я еду с тобой лишь по одной причине: не желаю, чтобы кто-нибудь из твоих пацанов сгоряча выстрелил, – сказал Тулин и подумал, как чертовски давно он не говорил правду.

Гуров подъехал минута в минуту, вышел из машины, увидев Тулина, сухо улыбнулся.

– Георгий, ты работаешь в школе преподавателем. – Он кивнул, осмотрел Толика, усмехнулся: – Молодой человек, к черному костюму белые носки надевают лишь на эстраде. Георгий, знакомь, как я понимаю, это легендарный Анатолий Агеев?

– А вы, надо понимать, легендарный полковник Гуров? – дерзко сказал Толик.

Усмешка лишь тронула уголки губ сыщика, они вновь сомкнулись, глаза смотрели холодно, недоброжелательно.

– Будем стоять или зайдем? – спросил сыщик.

– Поедем, я приказал накрыть в другом месте, – ответил Толик.

– Георгий, сядь за руль, молодой человек рядом, я, как номенклатурный чиновник, позади, терпеть не могу, когда мне дышат в затылок. – Гуров передал ключи Тулину, сам сел на заднее сиденье. Толик обошел машину, только стал садиться, как из-за ресторана с гиканьем и свистом вывалилась группа пацанов в возрасте десяти-двенадцати лет. Они облепили машину, называя различные иномарки, французскую машину они не знали.

– А ну, кыш! Головы поотрываю!

– Атас! Толик! Рвем отсюда! – орали пацаны, «Пежо» осело на задние колеса.

Гуров вышел, закурил, осмотрел колеса, которые не были проколоты, с ниппеля свинтили колпачки и спустили воздух.

– Шпана! – Толик поморщился.

– Согласен. У меня ощущение, что меня посадили за парту, объяснять таблицу умножения. – Гуров курил, смотрел под ноги.

– Вы что же, считаете меня мелочевкой…

– Я ничего не считаю, – перебил Толика сыщик, – не гадаю, лишь вижу и знаю. Вы не хотите ехать на моей машине, так бы и сказали.

– Неправда, произошла нелепая случайность, – упрямо сказал Толик.

– Оставь, – афганец сплюнул, – ты же не хочешь, чтобы тебя ткнули мордой в дерьмо. Лев Иванович, я не знал, виноват, извини. У нас тут «случайно» в кустах рояль. Ехать на спецмашине, конечно, нежелательно.

– Так поедем на вашей, большое дело. – Гуров миролюбиво улыбнулся, сел в машину, соединился с дежурным, сказал, где «Пежо» находится, попросил машину перегнать к министерству.

Они обогнули ресторан, Толик отпер дверь новенькой «девятки».

– Порядок тот же, вы оба впереди, я сзади, – устало произнес Гуров. Когда Толик и афганец рассаживались, сыщик нагнулся и прилепил к дну багажника «маяк». Между прочим, точно такой же, как и на «Пежо».

Станислав, Григорий и Валентин Нестеренко следили за «маяком».

– Один остался, второй пошел, – больше себе, чем другим, сказал Гриша.

– Никто и не сомневался, что они на «Пежо» не поедут. – Станислав, сидевший за рулем своего «Мерседеса», взглянул на Котова. – Удалось определить место встречи?

– Все участковые прошли по своим точкам, восемнадцать частных кафе арендованы на весь вечер. Я прикинул расположение кафе, заказчиков, количество ожидаемых гостей, у меня получился «Алмаз» в районе Курского.

– Я ничего не прикидывал, участковых не гонял, мне сообщил агент, ужин заказан в двух кафе, одно из них «Алмаз».

– Будем следить за направлением движения и ждать, – сказал Нестеренко, – потом определимся.

– Мы не будем ждать! – Станислав выжал сцепление, включил передачу, мощная машина скользнула на Садовое, врубила мощные фары, легко заняла левый ряд и понеслась.

* * *

Гуров чувствовал себя скверно, неуверенно. И не потому, что его везли в чужой машине, к этому он был изначально готов. Тяготило какое-то неясное предчувствие, не было привычной собранности и злости. Во время операции необходимо ощущать противника, думать на несколько ходов вперед, одновременно смотреть, куда ставишь ногу, куда приведет тебя следующий шаг. Уже много лет Гуров в решающий момент и не думал, как себя вести, внутри срабатывал автомат. Сегодня все происходило не так, и, видимо, оттого, что он не руководил операцией, зависел от многих неизвестных, ситуация походила на игру в карты, когда их еще сдают и неизвестно, какие карты окажутся у тебя на руках.

Сыщик предполагал, что на встрече может объявиться афганец Тулин, но его появление с самого начала явилось неожиданностью. Почему он не предупредил по телефону? Агеев мог взять его с собой в последнюю минуту. Возможно, однако не факт. Афганец натура активная, он не может занимать нейтральную позицию, но он и не способен стать на сторону отморозков, значит, он однозначно на моей стороне. Гуров успокоился.

Он не знал о ненависти Тулина. Афганец не был на стороне Агеева, как и на стороне Капитана. Тулин был сам по себе и представлял смертельную опасность. Взрослый опытный боец – это не импульсивный мальчишка, играющий в войну. Пусть безмерно жестокий, порой непредсказуемый, но мальчишка.

Сила действительно порой смеется над всем. Только Агеев данной силой не обладает. А Тулин обладает. Гуров ошибся в нем изначально и продолжал ошибаться.

Они остановились в тихом пустом переулочке у скромной деревянной двери, над которой была вылинявшая вывеска «Кафе».

Где-то рядом Курский вокзал, определил Гуров, выходя из машины.

– В фарватере абсолютно чисто, – сказал Тулин. – Лев Иванович, ваши орлы потерялись.

Сыщик смерил афганца взглядом, промолчал. Но тот не унимался:

– Не держите за мальчика, господин полковник. На подобную встречу человек вашего ранга без прикрытия не ездит.

– Но и с пацанами не встречается, – вставил Агеев, открыл дверь. Гуров вошел первым, чего никогда в таких обстоятельствах не делал. Могли встретить выстрелом, не узнаешь, как легла карта.

За тремя сдвинутыми столами ели и из пили шесть человек, у буфетной стойки стояла официантка. Нет, в такой обетановке не убивают, решил Гуров, даже улыбнулся, молча прошел в дальний конец стола, где было три пустых стула.

Присутствующие поднялись, смотрели на элегантного, с седыми висками, мужика с интересом. Сыщик махнул на парней рукой, мол, сидите, занял место во главе стола. Тулину и Агееву, которые собрались занять места по бокам, сказал:

– Нет, уважаемые, вы сядете на той стороне. Не люблю, когда меня держат плотно. Я один, так хотя бы должен иметь свободу маневра.

Голос Гурова исключал возможность ослушаться. Свободные места были, Тулин и Агеев сели. Афганец налил себе в фужер водки, сыщик – минеральной воды и сказал:

– Вы желали встретиться, я пришел, выкладывайте. Я ужинаю дома.

Все смотрели на Толика. Он неловко дернул плечом, ответил:

– Разрешите выпить, господин полковник? У каждого свои привычки.

Услышав уверенный голос вожака, парни расслабились, некоторые рассмеялись, начали наливать. Тулину не нравилось, что Гуров смотрит на него, а не на Агеева. А сыщику не нравилось, что афганец не снял тяжелую кожаную куртку, свой плащ сыщик бросил на соседний стул.

Толик выпил, закусил, аккуратно отер губы салфеткой, начал говорить:

– Нас нервирует и очень удивляет ваш прессинг, господин полковник. Вся Москва знает, нашим районом занимается группировка Капитана. Мы, пацаны, не в ответе за их преступления. Вы фигура крупного масштаба, спасибо, что соблаговолили прийти. Чего дурака валять, мы не без греха, кто палатку ограбит либо прохожего, случается. У нас районное отделение милиции, участковые, оперы, они нас знают, одного посадили.

– И выпустили, – вставил Гуров. – Потерпевшие пошли в отказ. Я вашу позицию понял, однако не разделяю. Не тебе, Анатолий, решать, кто в МВД должен чем заниматься. Мой ультиматум прост, обсуждению не подлежит. Завтра вы явитесь в свое отделение, добровольно сдадите стволы, ножи, цепи, кастеты. Вы все на карандаше. Кто оружие не сдаст, пусть пеняет на себя. Шутки кончились. С группировкой Николая Иванова будет иной разговор.

Дальнейшие события спрессовались максимум в минуту. Автоматные очереди снесли витрину и нескольких человек.

Сыщик и афганец упали на пол одновременно. Свинец хлестал, словно упавший внезапно ливень. Положение Гурова было выгоднее, он лежал у стены, в «мертвой» зоне, куда пули не попадали. Два стола опрокинулись, тела мертвых, раненых и живых лежали вперемежку, казалось, их значительно больше восьми человек. Сыщик сжимал «вальтер», искал Тулина, увидел направленный на себя пистолет, покатился по полу, битому стеклу, выстрелил, целясь афганцу в плечо, тот выстрелил в ответ.

Гурову показалось, что его ударили ногой в правый бок, рука подогнулась, пистолет выпал. Несшийся с улицы свинцовый ураган прекратился так же внезапно, как и начался. На улице говорили в мегафон, сыщик слов не разбирал, медленно поднял пистолет. Тулин встал на колени, прицелился, держа пистолет двумя руками, с расстояния в несколько шагов промахнуться было невозможно. Гурову казалось, что афганец улыбается, мелькнула мысль: «Вот так это и бывает».

Неожиданно руки Тулина упали, Гуров услышал выстрел, но не с улицы, а из глубины кафе. Афганец с простреленной головой завалился на бок. По залу бежал Станислав, Котов и Нестеренко отстали. Гуров снова выронил пистолет, встал на колени, пытался подняться на ноги. Станислав уже сидел рядом, держал Гурова за подбородок, внимательно смотрел в глаза, спросил:

– Куда?

– В бок, помоги встать.

– Щас. – Станислав уложил Гурова на пол, ловко стянул пиджак, разорвал рубашку. – Навылет, по касательной! Тогда поднимайся и не прикидывайся! – Он обнял друга с левого бока, поставил на ноги.

– Надо остановить кровь, – сказал Котов.

– Там запасов немерено, наложи тампон и повязку, вези в Склиф, вели починить немедленно. Я гляну, чего творится на улице, и приеду, еще швы не наложат.

– Сукин сын… Сукин сын, – повторял Станислав, выходя на улицу, где четыре машины, девять бандитов были в плотном кольце группы захвата МУРа.

– Спокойно, граждане. Спокойно! – вещал полковник в форме. – Не занимайтесь членовредительством.

Оперативники группы захвата быстро, ловко разряжали автоматы, пристегивали их к кистям задержанных, сажали в машины и увозили. Подкатили две «скорые». Одна приняла Гурова и умчалась.

Врачи, оперативники и Станислав вошли в кафе. Из девяти сидевших за столом были ранены лишь Гуров и еще один парень, остальные мертвы. Толик Агеев схватил три пули, достаточно было одной, вошедшей в затылок. Станислав перевернул тело Тулина. Одна пуля пробила висок, другая – грудь.

– Это твоя? – спросил Котова Станислав, поднял «вальтер» Гурова и вновь убежденно заявил: – Мой начальник и друг – настоящий сукин сын.

Эпилог

Наложили швы, перебинтовали. Гуров устроил скандал, дежурный врач сдался, отпустил домой.

Гуров полулежал на заднем сиденье «Мерседеса», командовал:

– Слушай, двигай в прокуратуру. Все равно они меня дернут для объяснений. А так, боевой офицер прибыл с поля боя. Впечатляет.

– Федул такой впечатлительный. Обхохочешься. – Крячко взглянул на часы. – Поздно, но старый дятел, может, еще не спит.

Федул Иванович Драч встретил неласково.

– Я получил телефонограмму. Считаете, молодые люди, раз вы гвардейцы, так можно убивать десятками. Ответите. Проведем расследование, коли виноваты, ответите. И никакая дружба вам не поможет.

– Отвечу, Федул Иванович. Обязательно. – Гуров, поддерживаемый Станиславом, опустился на стул. – Прямо о сейчас. Сколько я вас знаю, господин помощник прокурора, слышу одно и то же: не хватает доказательств. Рецидивиста арестовать нужны доказательства, а заслуженного офицера привлечь можно и за просто так?

– Так ты утверждаешь, что к этой бойне отношения не имеешь?

– Имею, мне бок прострелили. – Гуров достал свой «вальтер». – Если вы хотя бы в одном трупе обнаружите пулю, выпущенную из данного оружия, тогда поговорим о необходимости самообороны. А так и говорить не о чем.

– Одни бандиты бросились на других бандитов, и вы на месте, и группа захвата в кустах. Все само собой. – Драч раздраженно оттолкнул пистолет. – Отправляйся лечиться, у меня на тебя аллергия.

Гуров снова прилег на заднее сиденье и сказал:

– Останови-ка у палатки, купи лучшее виски.

– Сам дурак. – Станислав, не оборачиваясь, протянул бутылку и банан. – Вам стакан или обойдетесь?

Гуров выпил из горлышка, откашлялся.

– Заезжай в театр, скажи, чтобы нашли Марию, мол, у мужика насморк, нужна сиделка. Знаешь, Станислав, скажу честно, умирать неприятно.

– Я всегда знал, что ты умный.

Они заехали в театр, отправились на Никитский бульвар. Когда они подошли к двери, она открылась, на пороге стоял Орлов. Голос Марии доносился из гостиной:

– Сам ляжет или имеет возможность посидеть?

– Он имеет возможность. – Гуров хлопнул генерала по плечу, схватил левой рукой Марию, развернул, сказал грозно: – Ты со мной дошутишься! Выдеру!

Май – июнь 1997 года

Москва

Content

Николай Леонов
Стервятники

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог