Александр Житинский

Время летать!

* * *

Лунева разбудил ранний телефонный звонок. Откинув одеяло, Лунев сунул ноги в шлепанцы и, как был в пижаме, направился из спальни в кабинет.

Жена тоже проснулась. Она оторвала голову от подушки и проводила мужа взглядом, полным тревожного ожидания.

Лунев подошел к письменному столу. Там рядом с телефонным аппаратом и письменным прибором стояла модель реактивного самолета «ТУ-154». Телефон трезвонил, не переставая.

Лунев снял трубку и привычно проговорил:

– Лунев слушает.

Последовала долгая пауза, во время которой Лунев стоял неподвижно, слушая абонента. Лицо его было сосредоточенным.

– Спасибо, – наконец сказал он.

А потом, после короткого молчания:

– Постараюсь оправдать доверие.

Он положил трубку, постоял несколько мгновений, что-то обдумывая, и вернулся в спальню.

Жена встретила его тем же ожидающим взглядом.

– Можешь меня поздравить, – хмуро сказал Лунев.

Вокзал местного аэропорта в эти утренние часы напоминал Ноев ковчег. Точнее, спящий Ноев ковчег, который к тому же никуда не плывет. Еще точнее – это было сонное царство, хорошо известное по русским сказкам.

Тут и там, группами и поодиночке, приткнувшись к чемоданам и тюкам, свернувшись в креслах, притулившись к перегородкам, в самых живописных позах спали и дремали пассажиры.

Здесь были все возрасты, национальности, социальные группы.

Служащие аэропорта дисциплинированно дремали на рабочих местах: за регистрационными стойками, в справочном бюро, в вокзальном буфете. Если кто и двигался, то так лениво и плавно, что это лишь подчеркивало общее состояние спячки. Тихо было в аэропорту, никаких звуков, кроме храпа да посапывания, не раздавалось.

Аэропорт был захолустный, провинциальный, постройки пятидесятых годов. Стояли пальмы в кадках. Отдельные новшества, вроде кресел на колесиках, только подчеркивали провинциальность.

Именно в таких широких креслах ожидала вылета группа пассажиров: старик интеллигентного вида с худым лицом и впалыми щеками; мужчина средних лет, по виду – производственник; молодой человек с бородкой и румяными круглыми щечками; наконец, красивая женщина, которую портила лишь обильная косметика, зато украшала дорогая шуба.

Производственник дремал, вытянув вперед ноги и надвинув на нос шапку, отчего были видны лишь его широкие скулы. Остальные трое вели вялый разговор: все уже успели перезнакомиться за время многочасового ожидания.

– Ну, а раньше?.. – устало спросил молодой, обращаясь к старику.

– Сколько себя помню, здесь всегда творилось бог знает что! – раздраженно вмешалась женщина.

– Не скажите, – возразил старик. – При Силине работали нормально. Правильно работали.

– Силин? Кто это? – спросила женщина.

– Сразу видно, что вы молоды, – улыбнулся старик. – Был такой начальник аэропорта, царство ему небесное!

– Вспомнили Силина… – вздохнул молодой. – При Силине летали на «илах», на винтовой технике…

– Дело не в технике, а в людях, – сказал старик.

– Они допрыгаются… – вдруг тяжело пообещал производственник, не меняя позы.

Все замолкли, посмотрели на него. Однако, он свою мысль не продолжил.

– Нет, так мы никогда не улетим! – женщина резко поднялась и направилась туда, где под сенью декоративной пальмы расположилась группа людей с музыкальными инструментами в футлярах. Это был аккомпанирующий состав, сопровождавший певицу в гастрольной поездке.

Певица потрясла за плечо молодого администратора.

– Аркадий!

Тот поднял голову, посмотрел спросонья.

– Ты узнавал?

– Не порите панику, Валентина Григорьевна! – недовольно произнес Аркадий. – Рейс откладывается на два часа.

– Это уже шестые два часа!

– Да не улетим мы сегодня, ежу понятно, – отозвался саксофонист в летах. – Ничего, Валентина, сейчас ресторанчик откроют…

Щелкнуло в динамике, висящем над пальмой, и оттуда донесся девичий голос:

– «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4515 до Махачкалы. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям».

В кабинете начальника Службы обеспечения полетов происходило тем временем конфиденциальное совещание. В нем участвовали хозяин кабинета Петр Герасимович Горохов – плотный крепенький старичок, каких именуют иногда «боровичками», – и его подчиненный Борис Чиненков, человек лет тридцати пяти с юрким примечающим взглядом. Они сидели за столом для совещаний напротив друг друга и переговаривались тихо и внятно, глядя друг другу в глаза.

– Ну, а если? – с сомнением проговорил Горохов.

– Никаких если, Петр Герасимович! Что они – не понимают?! – Чиненков перешел на свистящий шепот. – Да я первый уйду… Там ведь не дураки сидят. Сравнивать вас и Лунева!

– Думаешь? – озабоченно переспросил Горохов, словно окидывая себя мысленным взором.

– Факт!

Щелкнуло в системе диспетчерской связи, запищал зуммер. Горохов вразвалочку подошел к пульту, нажал клавишу.

– Слушаю, Горохов.

– «Петр Герасимович, на Махачкалу опять задержка!» – сказал в динамике женский голос.

– А в чем дело?

– «Кажется, не заправлен.»

– А ты узнай… И не трезвонь больше. Мне некогда, – Горохов нажал клавишу и вернулся к Чиненкову. У того уже были готовы аргументы.

– Лунев нашей службы не нюхал. Что у него? Летал как все…

– Положим, летал-то он… – попытался возразить Горохов.

– А что? Я вам скажу – разговоров больше! – убежденно зашептал Чиненков. – У нас же как? Человек один раз вылетит по расписанию, так о нем уже песни поют.

– А переучивался в Академии? Не шутка. Факультет организации производства, – вздохнул Горохов.

– Ах-ах! Подумаешь. Факультет.

– И потом – молодой он, – выложил последний козырь Горохов.

– Сомнительное преимущество, – парировал Чиненков. – Молодой – сиречь неопытный. А у вас стаж почти полвека… В нашей системе, я вам скажу, никакие знания роли не играют… Только опыт! Сложная система у нас, надежности мало. Молодым тут делать нечего, они пусть ума набираются под руководством старших. Вот я – молодой… Разве я не понимаю, что руководить аэропортом должны вы, а не Лунев…

Опять запищал зуммер. Горохов подошел к пульту, включил связь.

– «Петро, ты не забыл, что сегодня хоккей?»

– Ты мне лучше про рейс на Махачкалу скажи, – добродушно отвечал Горохов.

– «Там все в норме. Улетят. Не сегодня, так завтра».

– Смотри у меня, Федор!

Горохов снова выключил селектор, оперся кулаками на стол, глянул орлом.

– Значит, говоришь, меня должны?

– Больше некого, Петр Герасимович! – развел руками Чиненков.

В аэровокзал как-то бочком вошел худощавый человек с жалобным, слегка заискивающим лицом. Под мышкой он неловко держал большую картонную коробку из-под макарон. Близоруко, с прищуром оглядев зал, он направился к выходу на перрон, где сгрудились встречающие. Пробираться по залу было трудно, человек то и дело путался в лабиринте чемоданов и спящих.

Подойдя к девушке в форме, дежурившей у выхода, он спросил:

– Рейс из Иркутска прибыл?

– Нет еще.

– А когда?

– Как прилетят, так и будет.

– Понятно…

Он отошел к стене, поставил коробку на пол. По тому, как он управлялся с нею, было видно, что коробка пуста.

Рядом стояла увядающая женщина с увядающим букетом.

– Вы тоже иркутский встречаете? – спросил мужчина робко.

Она вздрогнула, отчего с букета осыпалось на пол еще несколько лепестков.

– Это безобразие! Опаздывает на двое суток.

– Иркутский? – испугался он.

– Ташкентский! Ташкентский! У меня цветы вянут.

Лепестки бесшумно падали на пол.

– А вы узнайте, – жалостливо посоветовал он.

– У кого? – она презрительно посмотрела на него. – В этом аэропорту даже начальника нет!

– Как же они… без начальника?.. – мужчина совсем сник.

– А вот так! – торжествующе сказала она и вдруг, с ненавистью взглянув на букет, швырнула его в урну.

Официант в плохо отутюженном смокинге появился за стеклянной дверью ресторана и перевернул табличку. Было «Ресторан закрыт», стало «Ресторан открыт». Он распахнул дверь и отодвинулся в сторону, приглашая пассажиров зайти.

В ресторан стали втекать первые посетители. В их числе была и группа гастролирующих музыкантов: певица Валентина, администратор Аркадий, пожилой саксофонист Виктор Иванович и молодой барабанщик Толик… Они заняли стол. Певица взяла меню.

Официант подошел к ним.

– У нас еще ничего не готово. Плита разогревается, – сообщил он.

– Зачем же вы открываете? – недовольно сказала певица.

– Расписание, – пожал он плечами.

– Вы бы лучше летали по расписанию! – вскипела она.

– Валентина, не нервничай, – примирительно сказал саксофонист. – У ресторана одно расписание, у плиты другое…

– У самолетов – третье, – подхватил Аркадий.

– Как вас зовут? – обратился саксофонист к официанту.

– Иннокентий.

– Вот что, Кеша. Сидеть мы здесь будем долго. Пока не улетим, – начал саксофонист.

– У меня смена кончается в восемнадцать, – оказал официант.

– Значит, передашь нас сменщику.

– Да вы что?! Намерены здесь до вечера сидеть?! – опять разнервничалась певица. – У нас вылет через два часа.

– Блажен, кто верует… – сказал Аркадий.

– Ты не торопись, Кеша, – не обращая внимания на них, продолжал саксофонист. – Пока плита разогревается, принеси-ка нам закусочки. А как с этим делом? – он изобразил двумя пальцами «стопарик».

– Ну, вы же знаете… – развел руками официант.

– Понятно, – кивнул саксофонист.

Официант удалился.

– Я лично здесь сидеть не намерена, – сказала Валентина. – К обеду я должна быть в Иркутске.

– К завтрашнему обеду, – уточнил администратор.

– Почему? – удивилась она.

– Сегодня, летать не будут. Сегодня должны назначить начальника. Завтра он выйдет, и мы улетим…

– Или не улетим… – благодушно добавил саксофонист. – Чем здесь плохо? Закуска та же, что в Иркутске, – он указал на приближающегося с подносом официанта.

– Аркадий, ты откуда про начальника знаешь? – спросил Толик.

– У меня профессия такая, Толик. Ты на барабанах стучишь, ты ничего знать на обязан. А я администратор… Я даже знаю, кто будет новым начальником аэропорта.

Официант, уже расставлявший на столике закуски, насторожился, прислушиваясь к разговору.

– Кто? – спросил саксофонист.

– Лунев.

– Вот уж нет! – не выдержал официант. – Горохов будет. В крайнем случае – Афанасьев.

– Он мне говорит! – кивнул на официанта Аркадий.

– Кеша, рюмочки, пожалуйста, – попросил саксофонист.

Официант поставил рюмки.

– Только по-тихому, – сказал он.

– Да какая разница! Разница-то какая! – воскликнула Валентина. – Горохов! Лунев! Мы их как не видели, так и не увидим! Нам главное – вовремя вылететь!

– Ошибаетесь, Валентина Григорьевна, – заметил администратор. – Неглубоко копаете.

– А у нас с собой было, – саксофонист опустил рюмку под стол и налил из фляги, не вынимая ее из внутреннего кармана пиджака.

Официант Иннокентий с нервной прямой спиной вошел в служебное помещение ресторана. Там у стойки буфета ожидали очереди на раздачу старый официант и молодая официантка в наколке. Толстая буфетчица резала ветчину.

Иннокентий остановился, выдержал паузу, сказал значительно:

– Говорят, Лунев будет.

– Типун тебе на язык! – вздрогнула буфетчица.

– Откуда знаешь, Кеша? – спросила официантка.

– Фраер один сказал.

– На то он и фраер! – рассердилась буфетчица. – Горохов будет, Петр Герасимович, сто лет его знаем. А ты – Лунев… Кто это – Лунев?

– Пилот. Командир корабля, – сказал старый официант.

– Который непьющий, что ли? – спросила буфетчица.

– Он.

– А ведь верно! – вспомнила молодая официантка. – Раньше всегда заказывал чанахи, водку не заказывал.

– Ну? Где вы видели непьющих начальников?! – сказала буфетчица.

– Ну, сейчас-то не выпивают, – заметил старый официант.

– Ага, держи карман! – сказала буфетчица. – Дома пьют, запершись… Лунев! Фу, ты, господи! – она двинула тарелку с ветчиной по стойке.

– Если Лунев придет, нам всем крышка. Говорят, мужик крутой, – задумчиво сказал старый официант.

– А что он нам? У нас другая система, – сказала буфетчица.

– Вот нашлет он на вас, Ирина Семеновна, народный контроль, тогда узнаете – какая у нас система! – засмеялся Иннокентий.

– Система у нас одна – социалистическая, – строго заметил старый официант и удалился с коньяком.

– Не надо лозунгов! – крикнула вслед буфетчица. – Ну что ты скажешь?! А?! Совсем распустились!

По радио объявили: «Внимание пассажиров! Произвел посадку рейс 4508 из Иркутска».

Иннокентий, молодая официантка и буфетчица прослушали объявление, окаменев.

– Это что-то новенькое… – официантка подхватилась, побежала в зал.

– Вот! А вы говорите, – гордо произнес Иннокентий.

– Не может быть… – прошептала буфетчица.

Пассажиры иркутского рейса толпой входили с перрона в аэровокзал. Человек с коробкой, снова подхватив ее под мышку, вглядывался в их лица. Рядом обнимались, раздавались восклицания, приветствия…

Поток пассажиров иссяк. Дежурная закрыла турникет.

Человек с коробкой подошел к ней.

– Простите… Моя фамилия Туркин. Тут должна была прилететь гражданка с корзинкой. В ней кот. Я кота встречаю.

– Кота? – удивилась дежурная.

– Ну, да. Ангорского… Может быть, не все вышли?

– Пассажиры все вышли, – сказала дежурная. – Про котов сказать не могу.

Туркин обернулся.

– Товарищи! Секундочку внимания! – громко обратился он к оставшимся пассажирам иркутского рейса. – В самолете из Иркутска везли кота? Ангорского, дымчатого?..

– Ты бы еще медведя спросил! – добродушно ответил один.

– Нет-нет, никаких котов не было, я вас уверяю, – сказала женщина.

Пассажиры потеряли интерес к Туркину. Он в растерянности озирался по сторонам. Внезапно его потянула за рукав старушка, выросшая будто из-под земли. Старушка отвела Туркина в сторонку и, кинув взгляд по сторонам, сообщила шепотом:

– Был кот.

– У кого?

– Женщина сидела рядом, с корзинкой. В дубленке до пят.

– Точно! – воскликнул Туркин.

– В корзинке кот. Я же знаю.

– А где она?

– Пошла и пошла. Первой к дверям сунулась.

– Спасибо, бабуля! – Туркин кинулся к выходу.

В справочном окошке появилось лицо.

– Девушка, когда начнется регистрация на Мурманск?

– Рейс задерживается.

– Почему?

– По метеоусловиям.

Мгновенно появилось другое лицо, будто в календарике наручных часов сменилась дата.

– Как с Кишиневом?

– Задержка.

– Опять?!

– По метеоусловиям.

– Вы в окно взгляните! «Мороз и солнце, день чуде…»

Возникло новое лицо, с усами.

– Девушка, когда в Тбилиси полетим?

– Задержка.

– Такая красивая девушка…

– По метеоусловиям.

Опять новое лицо молодого человека.

– Девушка, как вас зовут?

– Задержка.

– Можно с вами встретиться?

– По метеоусловиям…

В тесную будочку справочной службы ворвалась другая девушка в аэрофлотовской форме.

– Милка! Горохов! – запыхавшись, сообщила она.

Не успело следующее лицо задать свой вопрос, как Милка резко опустила перед ним шторку, закрывающую окошко, и обернулась к подружке.

– Точно?

– Абсолютно. Парамонов сказал.

– А он откуда знает?

– Ему Сакович сказал.

– Сакович знает… – кивнула Мила.

– Правда, здорово? Такой мужик! Помнишь, у него на юбилее? Шестьдесят пять ему было…

– Семьдесят, – поправила Мила.

– Тем более. И почти никакого маразма. Слава богу, что он. Теперь все будет хорошо…

– По-старому будет, – кивнула Мила.

Рука пассажира снаружи приподняла шторку. Появилось лицо.

– Девушки, почему не летаем?

– Им бы только летать! Что за народ! – громко возмутилась Мила. – Спросите у руководителя полетов!

Руководитель полетов Афанасьев в специальной машине с надписью «Руководитель полетов» выехал на заснеженную взлетно-посадочную полосу. Машина помчалась по полосе, взметая снежные вихри.

Афанасьев сидел рядом с водителем и переговаривался по радиотелефону с диспетчерской службой.

– Николай, я ее не вижу.

– «Рано еще, Игорь Дмитриевич. До объекта полтора километра».

– Почему не чистят полосу?

– «А зачем, Игорь Дмитриевич?»

– Что значит – зачем? Положено.

– «АТБ говорит, что водителя не могут найти».

– Пускай дадут другого.

– «Где ж его взять?»

Афанасьев увидел вдали фигурку человека. Подъехали ближе. Это была лыжница в ярком костюме, которая не спеша совершала прогулку по взлетно-посадочной полосе. Машина затормозила рядом с нею. Лыжница остановилась, вопросительно взглянула на машину. Афанасьев распахнул дверцу.

– Руководитель полетов Афанасьев, – представился он.

– Зоя Сергеевна, – приветливо кивнула она.

– Вам известно, Зоя Сергеевна, что здесь нельзя прогуливаться на лыжах?

– Почему? – удивилась она.

– Это аэродром. Вы находитесь на взлетно-посадочной полосе.

Лыжница посмотрела себе под ноги. Ее изумление было совершенно искренним.

– Первый раз слышу, – сказала она. – Здесь летают?

– Здесь взлетают и садятся самолеты! – Афанасьев потерял терпение.

– Никогда не замечала… Я каждое воскресенье здесь гуляю. Никогда никаких самолетов…

– То, что самолеты не летают… по техническим причинам… еще не повод, – пряча глаза, объяснил Афанасьев. – А что, никогда не видели самолетов? – вдруг спросил он.

– Вы меня за дуру принимаете! – обиделась женщина. – Неужели я поперлась бы под самолет?

– Кто вас знает… – с сомнением сказал Афанасьев. – Пожалуйста, пройдемте в машину. Я вынужден составить акт.

– Ой, как интересно! – сказала она, отстегивая лыжи.

Машина с торчащими из окна лыжами умчалась по аэродромному полю.

В диспетчерском зале у индикаторов сидели дежурные диспетчеры – три человека в аэрофлотовской форме. Все трое были молоды. Звали их Саша, Миша и Леша.

Дежурные скучали. Индикаторы обзора были пусты.

– А сколько мы посадили на прошлой неделе? – спросил Миша.

– Зачем тебе? – обернулся к нему Леша.

– Отчет составляю.

– Четыре, кажется…

– Три, – авторитетно заявил Саша.

– Так и запишем… – склонился над листком Миша. – Остальные восемьдесят четыре рейса пошли на запасные полосы по метеоусловиям…

– Что у нас за метеоусловия такие? – вслух начал рассуждать Леша, глядя в окно, за которым сверкал солнечный зимний денек. – Я в Москве был, в Ленинграде… Там летают как часы.

– Там климат другой, – объяснил Саша.

– Да тебе-то что? Нам же спокойней. Забыл, что Афанасьев говорит? – сказал Миша.

– «Стопроцентная безопасность полетов обеспечивается лишь стопроцентным отсутствием полетов», – процитировал Саша.

– А как же иркутянин сел? – не унимался Леша.

– Иркутянин настырный. Передал, что израсходовал ресурс топлива. Пришлось сажать, куда денешься. Игорь Дмитриевич переволновался…

– Этот иркутянин раньше с Луневым работал, – сказал Саша.

– Говорят Лунев всегда по расписанию летал? – спросил Леша.

– Да ты что! – удавился Миша.

– Факт! – сказал Саша. – Как ему удавалось – не знаю. Но летал.

– Эх, пришел бы Лунев… – вздохнул Леша. – Полетали бы хоть немножко…

– У нас работа не сдельная, – сказал Саша.

– Хочется поработать, – признался Леша.

– А-а… – протянул Миша.

– Лунева не поставят, – заявил Саша. – Во-первых, молодой…

– Скажешь, молодой! Ему пятьдесят, – сказал Миша.

– Для руководящей работы – это мальчик. Во-вторых, они же понимают, что Лунев начнет все ломать. А кому это нужно?

– Пассажирам это нужно, – хмуро заметил Леша.

– А кто у нас думает о пассажирах? Думают о безопасности, – сказал Миша.

– Ага. О безопасности собственного зада, – кивнул Саша.

– Но почему же везде летают нормально! Хорошо летают! – вскричал Леша. – А мы тут сидим, ждем чего-то...

– Зато у нас безопасность полетов – наивысшая по стране, – заметил Саша.

– Скоро будет стопроцентная, – отозвался Миша.

На экране его индикатора появилась точка. Миша испуганно взглянул на нее, заволновался.

– Ребята, у меня метка!

Леша и Саша поспешили к его индикатору.

– Это ташкентский, – сказал Саша.

– По расписанию летит, – кивнул Леша. – Ребята, может, посадим, а? Запроси, запроси его!

– А как? Я уже забыл, – сказал Миша.

– Да как-нибудь запроси! Видишь, летит!

Миша включил микрофон.

– Рейс 4739! Вижу вас, – передал он.

– «Рейс 4739 просит посадки», – раздался голос из динамика.

– Сажай! Сажай! Дай я посажу! – умоляюще шептал Леша.

– А Игорь Дмитриевич?.. – засомневался Миша.

– У нас же метео… – сказал Саша.

– Да ты в окно взгляни! – крикнул Леша.

– Отставить! – раздался у них за спиной голос.

Диспетчеры оглянулись. В дверях стоял руководитель полетов. Из-за его плеча с любопытством выглядывала женщина с лыжами в руках.

Игорь Дмитриевич подошел к микрофону.

– Рейс 4739! Аэропорт закрыт по метеоусловиям. Прошу следовать на запасной аэродром.

– «Ничего другого от вас не ожидали», – сообщил рейс.

– Счастливой посадки! – Афанасьев выключил микрофон и с грозным видом обернулся к подчиненным.

– Это что за самодеятельность?!

– Так ведь погода… – пожал плечами Леша, кивая на окно.

– А верхние слои атмосферы? – парировал Афанасьев. – Чтобы этого больше не было!

Лыжница, осмелев, разглядывала индикаторы.

– И вправду, аэропорт… – сказала она. – А я думала, он совсем в другой стороне.

– А вас, гражданка… – начал Афанасьев, но не закончил.

В диспетчерский зал вбежала стюардесса Надя.

– Назначили! – взволнованно сообщила она.

– Кого? – в один голос спросили диспетчеры.

– Игоря Дмитриевича!

Все взгляды обратились к Афанасьеву. Он крякнул, помрачнел и подошел к стюардессе.

– Кто сказал? – спросил он тихо.

– Парамонов сказал.

– А он откуда знает?

– Ему Сакович сказал.

– Сакович знает… – тяжело проговорил Афанасьев.

– Поздравляю вас, Игорь Дмитриевич! – сказала Надя.

– С чем? – Афанасьев был явно расстроен. – У меня своих забот хватает! Вот, пожалуйста – гражданки по полосе бегают… Я же отказывался. Что я со всем этим буду делать?! – вскричал он, разведя руками.

– Что случилось, товарищи? – несмело спросила лыжница. – Может, я могу помочь?

– Пойдемте оформлять протокол, – мрачно сказал Афанасьев.

Они с лыжницей удалились из зала. Диспетчеры помолчали.

– Вот и полетали… – резюмировал Леша. – Надя, почему ты не в Харькове?

– Керосина нет, Леша, – жалобно сказала стюардесса.

Чиненков распахнул двери кабинета Горохова и первым шагнул туда с букетом. За ним последовал официант Иннокентий с подносом, на котором стояло ведерко для шампанского, накрытое белой салфеткой, чашки кофе и коробка конфет. Следом за официантом вошли две женщины – служащие аэропорта в форме.

– Дорогой Петр Герасимович, – с подъемом начал Чиненков, подойдя к столу. – Разрешите от имени коллектива поздравить вас с назначением на эту ответственную должность…

Горохов встал, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Может, погодим, Борис? Официально еще не сообщили.

– Сакович сказал, Петр Герасимович…

Иннокентий расставил кофе и эффектным жестом сдернул салфетку с ведерка. В нем стоял высокий букет гвоздик. Лицо у Горохова вытянулось.

– Поздравляем, поздравляем… – женщины подняли чашечки кофе.

– Постараюсь оправдать доверие, – сказал Горохов, неловко поднимая чашечку.

– Разве это дело? – вздохнул Иннокентий. – Кофием чокаться…

Он выложил на стол коробку конфет и удалился с подносом.

– Вот и дождались… – умильно произнесла одна из женщин.

– Радость какая в аэропорту – вы не представляете! – фальшиво воскликнул Чиненков.

– Особенно среди пассажиров, – добавила вторая. – Мы решили пустить в продажу билеты до Минвод. Надо отметить это событие.

– Повременим, Лидия Павловна, – нахмурился Горохов.

– Но Сакович же…

– Не в Саковиче дело. Машин-то нет…

– Но будут со временем.

– А керосин? Нет, это дело непростое.

– Тогда, может быть, отправим рейс в Иркутск? На радостях? А? – с воодушевлением предложил Чиненков.

– Как мы его отправим? – шумно вздохнул Горохов.

– Если поднапрячься, то можно, Петр Герасимович, – сказала первая.

– Вы думаете? – с сомнением проговорил Горохов. Сколько километров до Иркутска?

Он нажал кнопку селектора.

– Иван Демьянович, давай мозговать насчет иркутского рейса.

– «Нереально, Петр Герасимович. Нe раньше среды», – отозвался динамик.

– Осилим, Петр Герасимович! Энтузиазм такой у людей! – шептал сбоку Чиненков.

– Даешь ускорение, Демьяныч. – Будем готовить, – твердо сказал Горохов.

– Успеха вам! – сказала вторая женщина.

Бокалы вновь сдвинулись.

Нарядные стюардессы заняли места за регистрационной стойкой. Взгляды пассажиров с надеждой обратились на них. Чувствуя себя в центре внимания, одна из девушек включила микрофон.

В аэровокзале разнеслось: «Внимание! Объявляется регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска».

Моментально перед стойкой образовалась очередь.

– Неужели полетим? – первый пассажир радостно бросил чемодан на весы.

– Естественно, – пожала плечами проводница.

– Ах, естественно… – он сразу помрачнел.

– У вас же билет до Харькова! – недоуменно обратилась к пассажиру проводница, разглядывая билет.

– Я передумал. Я хочу в Иркутск, – твердо сказал он.

– Но вы же брали на Харьков!

– Я хочу куда-нибудь улететь. Разницу оплачу, – пассажир занервничал.

– Подождите, будет харьковский рейс.

– Будет! Будет! Мне надоел этот буддизм! – заволновался он. – Я хочу быть в Иркутске. Оттуда легче долететь до Харькова!

– Подождите окончания регистрации. Если будут свободные места…

– Будут?! – он сорвал чемодан с весов, отошел в сторону.

– Товарищи, регистрируем только тех, у кого билеты в Иркутск, – обратилась проводница к очереди.

Очередь начала таять.

Туркин с картонной коробкой растерянно слонялся вдоль очереди на такси, вглядываясь в лица пассажиров.

Мамаша с грудным ребенком, проходившая к началу очереди, обратилась к нему:

– Мужчина, вы кота искали?

– Я не муж… – испугался Туркин и тут же поправился. – Я искал.

– Он там, у выхода с перрона.

– Спасибо! – Туркин помчался туда.

Он прибежал к турникету, где все так же скучала дежурная.

У её ног стояла плетеная корзинка, закрытая плетеной же крышечкой на веревочке.

– Нашелся? – с ходу обратился к дежурной Туркин.

– А как же. У нас ничего не пропадает.

– Где же он был?

– Егo ветеринарная служба проверяла. Пассажирка сказала, что кот не ее. Оставила корзинку и ушла…

– Все правильно, – подтвердил Туркин. – Слава богу! Понимаете, начальнику моему подарили в Иркутске кота. Для детишек. Ну, жена его позвонила, просила встретить. Если бы он пропал, мне бы… – Туркин на радостях был словоохотлив.

– Так он и пропал, – спокойно заявила дежурная.

– Как?! – Туркин дернулся к корзине, откинул крышку.

Корзина была пуста.

– Он мяучил сильно. Я его выпустила погулять, – объяснила дежурная.

Туркин обалдело глядел на нее.

– Мяучил?.. Да вы понимаете – что вы наделали?!

– Мне только и делов – с чужими котами возиться!

– Где я его теперь найду?! – орал Туркин.

– Найдете.

– Мы же с ним не знакомы!!

– Познакомитесь.

Туркин мгновенно обмяк, подхватил корзину и пошел куда-то – с корзиной в одной руке и коробкой в другой.

Музыканты продолжали пировать. Стол был заставлен закусками, саксофонист то и дело наливал из фляги себе и Аркадию.

Иннокентий принес цыплят табака и принялся убирать лишнюю посуду.

– Вот, к примеру, был я в Саратове, – рассказывал администратор. – Аэропорт как аэропорт. Не лучше и не хуже нашего. Но летают, черти! Сам видел!.. Допустим, объявили регистрацию. Если уж объявили регистрацию, то будь спокоен – улетишь. Без регистрации – не знаю, не стану врать, а с регистрацией – точно! В тот же день.

– Брось заливать, – сказал саксофонист.

– Аркадий правильно говорит, – заметила Валентина. – Надо верить!

– Взлетают – можно часы проверять, – продолжал ободренный Аркадий. – В расписании написано: двенадцать двадцать семь. К примеру… В двенадцать двадцать семь, будьте уверены, колеса отрываются от земли, самолет от колес, пассажиры от самолета… Можно часы проверять.

– Аркадий, тебе уже хватит, – строго сказала певица.

– Да он закусывает, Валентина. Я слежу, – сказал саксофонист. – Кеша, дружок, давай еще!

– Вы уже все брали, – сказал Иннокентий.

– Неси по-новой.

– Вот Лунев придет… И все будет… – заплетающимся языком пообещал Аркадий.

– Уже Горохов назначен. Не надо песен, – кинул официант, удаляясь на кухню.

– Горохов? Не знаю… – пробормотал Аркадий.

По радио объявили: «Закончена регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска. Просим пассажиров собраться у выхода на перрон».

– На пушку берет, – сказал саксофонист.

– Не улетят, нет, – помотал головой Аркадий.

– Мальчики, а может, попробуем? Вдруг правда? – взмолилась певица.

– Валентина, не суетись, – оказал саксофонист. – Мы люди тертые. Горохов пришел? Пришел… А ты суетишься.

Барабанщик Толик молча поднялся.

– Толик, ты куда? – спросил Аркадий.

– Пойду барабаны соберу.

– Поверил? Мальчик.

– На поезд пойду, – сказал Толик.

– А что? Может, он и прав… – философски заметил саксофонист.

– Встречай нас в Иркутске. Гостиницу не забудь сделать, – напутствовал его Аркадий.

– Петь как хочется, мальчики… – призналась Валентина.

– А ты попой, попой… – разрешил саксофонист. – Когда еще в Иркутске споешь…

И Валентина запела негромко:

Дождливым вечером, вечером, вечером,

Когда пилотам, скажем прямо, делать нечего,

Мы приземлимся за столом,

Поговорим о том, о сем

И нашу песенку любимую споем…

Припев подхватили все вместе.

Пора впуть-дорогу!

В дорогу дальнюю, дальнюю, дальнюю…

Иннокентий приближался к столику с полным подносом.

Пение слышалось и в вокзальной закусочной, расположившейся неподалеку от входа в ресторан. Там за высокими мраморными столиками подкреплялись наскоро пассажиры. Среди них были и старик с молодым румяным интеллигентом. Они вели беседу за кофе с холодной курицей.

– Да ведь не то обидно, что не летаем, Максим Петрович, – с болью говорил интеллигент, держа в руках косточку. – Обидно, что не верим уже, не верим ни в какие полеты, ни в какие расписания!.. А-а, да что говорить!

– Ну, не скажите, Андрей Константинович, – отвечал старик. – Что не летаем – тоже обидно. Времени жалко, сил…

– И ведь каждый раз надеемся улететь, заметьте! Сколько раз себе говорил: все, баста! Езжу только поездом!.. – И каждый раз надежда перевешивала. Вдруг что-то изменилось?

– А при Силине был все-таки порядок, – заметил старик.

– И порядок был, и вера была, в этом я с ваш согласен. Но безопасности полетов все же не было…

– Да, рисковали, – согласился старик. – Однако, было за что рисковать. Теперь же не рискуем, поскольку не летаем. Вот какой парадокс!

– Я вам честно скажу, Максим Петрович. Лично я готов здесь дневать и ночевать. Готов неделями дожидаться рейса. Но скажите мне прямо и честно: нет горючего. Или там экипаж не готов. Рейс состоится в следующем квартале. Так ведь?.. Нет, ссылаются на погоду. Погода, видишь, виновата!

– Правду сказать, – еще полдела, – заметил старик. – Правду сделать надо.

– Конечно! А что у нас? Объявляют регистрацию, а не верят сами, что рейс состоится. И пассажиры, естественно, не верят… В прошлом месяце продали билеты на фиктивный рейс до Киева. Я на нем летел. То есть, не летел… Приехал в аэропорт, прошел регистрацию, сел в самолет… Представляете: сел в самолет! Каково фарисейство! Продержали нас на старте с включенными моторами полчаса, потом отвезли назад, вернули деньги за билеты… А самолет этот, как я потом узнал, вовсе к полету не предназначен. Он для тренировок на земле, у него двигатели от мотоцикла. Только шумят. Имитируют полетную обстановку… Оказывается, затыкали квартальный план по реализации билетов и по возврату тоже. Разом две единицы и закрыли…

– И все ведь знают это, – сказал старик.

– Знают и берут билеты! Вот в чем ужас… Теперь говорят: Горохов…

– Афанасьев, – сказал старик.

– А я слышал – Горохов.

– Хрен редьки не слаще. Хотя, если Горохов, то шансы улететь есть. Правда, небольшие. Я его давно знаю, опытный руководитель, – рассказывал старик. – Методы у него авральные, надо прямо сказать. Но если захочет, пару рейсов в неделю организовать может. Если сильно захочет.

– А Афанасьев? – спросил интеллигент.

– Этот осторожен. Всего боится. Думаю, при нем летать вовсе не будем, – прямо сказал старик.

– Почему же вы домой не ушли? Если Афанасьев? – не понял молодой.

– Ну, Афанасьев тоже не вечен. Кругом перемены. Хочется надеяться… Скольких я на своем веку пережил… Силин, Прокопенко, Гуляев, Толмачев… – начал перечислять старик.

– Вы много летали… – уважительно произнес интеллигент.

– Два раза, – кивнул старик. – Два раза мне удалось улететь из этого аэропорта. Один раз при Силине и еще один раз при Толмачеве. Правда, случайно…

По радио объявили: «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4214 до Иркутска. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям».

– Ну вот… – удовлетворенно улыбнулся старик.

Туркин с коробкой и корзиной плелся по пустому служебному коридору, безнадежно повторяя: «Кис-кис-кис…» Проходя мимо фаянсовой белой урны, он вдруг остановился, с раздражением взглянул на коробку и тут же, разорвав ее на куски, запихнул остатки в урну. Затем последовал дальше, повторяя все то же.

Афанасьев собрал молодых диспетчеров в комнате отдыха рядом с диспетчерским залом. Он усадил их за столик, сам уселся напротив и, испытующе оглядев подчиненных, начал:

– Ребятки, обстановка сильно осложнилась. Если Сакович не врет, мне завтра принимать аэропорт. Но аэропорт к этому не готов.

– Не волнуйтесь, Игорь Дмитриевич. Все будет о’кей, – сказал Миша.

– Тебе легко говорить. Придет новый руководитель полетов, начнет рейсы принимать, а отдуваться мне…

– А вы назначьте такого, чтобы можно было опереться, – посоветовал Саша.

Афанасьев обвел их взглядом.

– Я ведь из вас назначу, ребятки, – сказал он тихо.

Саша и Миша потупились.

– Ага, не хотите! – оказал Афанасьев.

– Я хочу, – застенчиво сказал Леша.

Афанасьев с сомнением посмотрел на него.

– А кто чуть не посадил ташкентский рейс?

– Исправится, – вступился за товарища Миша.

– С кем не бывает, – cказал Саша.

– Смотри, Алексей! Ты ведь знаешь – я рейсы не принимаю, потому, что обратно им не улететь. Горючего нет и не предвидится. Я бы с радостью.

– Да я понимаю… – пробормотал Алексей.

Лыжница Зоя Сергеевна в это время с интересом прогуливалась по пустому диспетчерскому залу, разглядывала приборы. Светились голубым светом индикаторы. Внезапно запищало за пультом. Она подошла туда. Голос из динамика сквозь шорохи и трески сказал:

– «Аэропорт! Я рейс 4412 из Риги. Прошу посадки».

– Пожалуйста, – сказала Зоя Сергеевна.

– «Не понял. Повторите».

– Садитесь, садитесь…

– «Дайте координаты».

– Не могу. Я здесь случайно, – сказала она.

– «Вечно в этом аэропорту что-нибудь не так! Сажусь визуально!» – сказал голос пилота.

– Счастливо! – улыбнулась Зоя Сергеевна.

Афанасьев выглянул из комнаты отдыха.

– С кем вы там разговариваете? – спросил он.

– Кажется, с самолетом.

– С каким?

– Из Риги.

– Ну?

– Садится он, – смутилась Зоя Сергеевна.

– Как садится?! – Афанасьев бросился к микрофону. – Рейс 4412! Посадку запрещаю! Как поняли?

– «Поздно! Снижаюсь!» – ответил пилот.

Афанасьев в панике выбежал из зала.

Диспетчер Леша и стюардесса Надя шли, прогуливаясь, по заснеженному полю аэродрома, как вдруг мимо них промчалась машина руководителя полетов. Афанасьев сидел рядом с водителем и что-то говорил в микрофон с озабоченным видом.

– ЧП, что ли? – спросил Леша.

– Какое у нас ЧП? – возразила Надя. – Наверное, опять кто-то гуляет по полосе.

Они пошли молча, взявшись за руки.

– А не боишься? – спросила Надя.

– Не боюсь. Хочу принимать рейсы. Душа болит, стыдно… – сказал Леша.

– Все уже привыкли, – сказала она.

– А я нет. И не привыкну. Я диспетчер. Я должен принимать и выпускать самолеты. Летают же в Ленинграде, в Москве… А мы что – не можем?..

– Не хотим, – сказала она.

– А я хочу.

– Тогда мы совсем перестанем видеться, – сказала Надя. – Ты будешь сидеть за индикатором, а я буду летать, летать, летать…

– Ничего, Наденька, – успокоил он ее. – Я день и ночь работать готов, лишь бы что-нибудь изменилось.

– Только бы Лунев пришел… – вздохнула она.

– Лунев один ничего не сделает…

– А я ведь с Луневым летала…

– Когда?

– Это был его последний рейс перед Академией. Горючего нет, аэропорт закрыт, диспетчеры в шахматы играют… Тихий ужас! Как мы взлетели по расписанию – до сих пор не понимаю. Лунев сам регистрировал пассажиров.

– Ну, это-то ни к чему… – сказал Леша.

– Пассажиры ему ворох цветов преподнесли. Ты не представляешь, какими они вышли из самолета. Один человек много может.

– И я смогу. Вот увидишь, – упрямо сказал он.

– Афанасьев тебя уволит.

– Посмотрим!

Вдали раздался гул. Надя и Леша подняли головы и увидели реактивный лайнер, идущий на посадку. Он коснулся колесами полосы, побежал по ней, взметая снег… За самолетом мчалась машина Афанасьева.

В гуле двигателей утонуло радостное «ура!», которым Надя и Леша встретили приземление самолета.

Организация иркутского рейса всецело захватила Горохова. Он сидел перед микрофоном в своем кабинете, сняв форменную тужурку и закатав рукава рубашки. На столе стоял стакан с чаем. Светился экран телевизора, на котором был виден самолет иркутского рейса. Рядом копошились люди.

– Ты пойми, Демьяныч, это дело нашей чести, – убеждал Горохов микрофон. – Мы уже регистрацию провели. Сегодня иркутский рейс должен быть в воздухе!

– «Ой, сомнительно, Петр Герасимович», – отозвался динамик.

– Я же тебе керосин нашел! Ты его заправил?

– «Заправил».

– Так в чем же дело?

– «Неразгружен он. Надо разгрузить, а потом загрузить. Считай, сутки…»

– Почему сутки!? Откуда сутки? – волновался Горохов.

– «Из смены грузчиков вышел всего один. Да и тот…»

– Что? Уже?

– «Уже».

– Ну, я не знаю. Сам разгружай, но чтоб иркутский был готов. Я его провожу как ударный объект.

– «Понял», – уныло отозвался голос Ивана Демьяновича.

Горохов переключил селектор.

– Нина? Готовь транспарант.

– «Неужто полетим, Петр Герасимович?» – радостно отозвался женский голос.

– А ты думала… – покровительственно улыбнулся Горохов.

В кабинет робко вдвинулся Туркин с корзинкой, остановился у двери, вопросительно глядя на Горохова. Тот выключил микрофон, посмотрел строго на посетителя.

– Вы по какому вопросу?

– Кот… – жалобно вымолвил Туркин.

– Что – кот?

– Пропал кот.

– Ну, а я здесь при чем?! Вы меня от дела отрываете! Кот, понимаешь! – загремел Горохов.

– Это кот Василия Николаевича, – сказал Туркин.

– Панкратова? – Горохов понизил тон.

Туркин лишь слабо развел руками: кого же? Разве есть другие Василии Николаевичи?

Горохов молча пробарабанил пальцами по столу, обдумывая ситуацию. Лицо его стало сосредоточенным.

– Садитесь. Рассказывайте, – он указал на стул.

– Я референт Василия Николаевича. Туркин. – представился Туркин.

– Горохов, – Петр Герасимович через стол протянул Туркину руку.

– Сегодня из Иркутска прибыл кот. Василий Николаевич передал его с Эммой Павловной из Управления культуры. Я должен был встретить. Ну, и… кот потерялся. Пошел гулять и не вернулся…

– Как это – пошел гулять?

– Ваша дежурная его выпустила. Пожалела…

Горохов нажал кнопку селектора.

– Демин? Кто у тебя там на выходе с перрона?

– «Пирожкова».

– Дай ей дрозда, чтобы осторожнее обращалась с котами!

– «Понял».

Горохов выключил микрофон, задумался.

– Какой кот? – спросил он.

– Ангорский, дымчатый.

– Борис, зайди ко мне, – сказал Горохов, вновь щелкнув клавишей селектора.

– А сам Василий Николаевич когда вернется? – обратился он к Туркину.

– В среду…

Горохов что-то пометил в перекидном календаре. Вошел Чиненков.

– Слушаю вас, Петр Герасимович.

– Боря, пропал кот Панкратова. Вот тебе товарищ…

– Туркин, – подсказал референт.

– …Туркин, и чтобы кот был. Понял? Из-под земли достань!

– Слушаюсь…

Туркин и Чиненков обменялись рукопожатием и вышли из кабинета. Горохов нажал несколько клавиш сразу.

– Всем службам! Пропал кот ангорский, дымчатый. Разыскать и доставить в мой кабинет. Объявить по вокзалу. Срочно!

В диспетчерском зале вновь царили тишина и спокойствие. Миша и Саша играли в шахматы. Леша сидел у индикатора, подперев голову рукой.

По трансляции передали:

– «Граждане пассажиры! Внимание! Пропал кот ангорский, дымчатый. Нашедшего просят доставить животное в кабинет сменного заместителя начальника аэропорта. Повторяю: пропал кот…»

– Зин! Слышала! Кот пропал!

Леша убавил громкость.

– У-у… Стыдуха… – глухо протянул он.

– Умно придумано, – прокомментировал Саша. – Сейчас весь аэропорт будет искать кота. Глядишь, время и пролетит.

– Никакого кота нет, я уверен, – сказал Миша. – Отвлекающий маневр… Тебе шах.

– Что же делать? Делать-то что? – бормотал Леша.

– Не ной, – сказал Саша.

– «Аэропорт! Рейс 4765 из Архангельска просит посадки», – донеслось из динамика.

– Рейс 4765! Вас понял. Посадку запрещаю, – ответил Леша.

– «Вас понял. Следую на запасной аэродром».

– Мат! – сказал Миша, переставляя фигурку.

Они снова принялись расставлять партию. По трансляции передали:

– «Граждане пассажиры! Внимание!..»

– Сколько можно про кота?! – вскричал Леша.

– «Пассажиров, следующих рейсами до Иркутска, Харькова, Кишинева, Тбилиси, Мурманска, Хабаровска, прошедших и непрошедших регистрацию, просят собраться у выхода на перрон. Повторяю…»

Леша подскочил к динамику, прибавил громкость. Пока дикторша повторяла объявление, на лице Леши отразилась целая гамма чувств – от недоумения до восторга.

– Слышали?! – закричал он.

– Что они – обалдели? Зачем это? – пожал плечами Миша.

– Значит, выпускают рейсы! Зачем же еще!

– Наивный ты… – ласково проговорил Саша, поглядев на Лешу.

Тот бросился к индикатору, уселся в кресло, приготовился к работе.

Аэровокзал зашевелился. Подхватив свои чемоданы и тюки, пассажиры стекались к выходу на перрон. Там образовалась толпа. Люди волновались, привставали на цыпочки, стараясь разглядеть – что происходит у дверей.

У дверей с турникетом стояла дежурная Пирожкова, рядом с нею командир иркутского рейса, а сбоку – небольшой духовой оркестр. Командир что-то шепнул Пирожковой. Дежурная распахнула двери на перрон и открыла турникет. Оркестр заиграл марш «Все выше…».

– Прошу вас, товарищи! – громко объявила дежурная.

Толпа повалила к дверям.

Компания в ресторане, заслышав далекие звуки марша «Все выше, и выше, и выше», – насторожилась.

– Ребята, надо пойти. Кажется, вылетаем, – сказала Валентина.

– Нас не купишь, – помотал головой Аркадий.

– Валентина, а десерт? – проговорил саксофонист с трудом.

– При чем десерт! Пошли, я вам говорю! Не думала, что вы такие несознательные! А еще советские песни играете! Фу! – разгорячилась певица.

– Не улетят они. Даже с песнями, – сказал Аркадий.

– С такими, как вы, мы никогда никуда не улетим! Только о себе! Пошли! – кричала она.

– Пошли, – пожал плечами Аркадий, поднимаясь.

– Я столик подержу, – сказал саксофонист.

– Эх, ты! – Валентина резко поднялась, пошла к выходу. Администратор неохотно последовал за ней.

Саксофонист подозвал официанта.

– Кеша, что там происходит? Почему музыка?

– Митинг по случаю отправки иркутского рейса.

– Может, в самом деле отправят?

– Вряд ли, – сказал официант. – Праздничный обед для экипажа заказан. Вряд ли.

– Тогда принеси, голубчик, кофе…

Разукрашенный лентами самолет стоял на заснеженном поле. К его боку, к багажному отделению, таскали чемоданы грузчик и мужчина в аэрофлотовской шинели. Они спешили закончить погрузку багажа.

К самолету был приставлен трап. На нем, как на импровизированной трибуне, стояли Горохов, Афанасьев, командир корабля и представитель пассажиров. Висел транспарант: «Даешь иркутский рейс!» Перед трапом стояла большая толпа пассажиров с вещами. Сбоку разместился оркестр.

Музыканты доиграли марш, и Горохов открыл митинг.

– Товарищи! Сегодня коллектив нашего авиапредприятия в ознаменование своих обязательств отправляет рейс на Иркутск комфортабельный лайнер «ТУ-134». Митинг, посвященный этому знаменательному событию, считаю открытым!

Оркестр грянул туш.

Старик с молодым интеллигентом продолжали свой разговор в удобных креслах, повернутых к широким окнам аэровокзала, через которые прекрасно была видна картина митинга на летном поле.

– Что ни говорите, Максим Петрович, а неприятно чувствовать себя отщепенцем. Хочется быть там, – указал за окно молодой.

– Одно из двух, – отвечал старик. – Или здесь чувствовать себя отщепенцем, или там чувствовать себя дураком. Мы, Андрей Константинович, не хотим быть дураками, не так ли? Но поневоле превращаемся в отщепенцев. Думаете, мне это приятно?

– Я отнюдь не протестую против формы. Но ведь она должна быть наполнена содержанием. Если бы после митинга всех рассадили по самолетам и тут же отправили…

– Эк, чего захотели!

– И все же чертовски неприятно. Да и заметить могут, что нас нет, – молодой интеллигент заерзал в кресле. – Я, пожалуй, пойду, – сказал он после паузы.

– Как знаете, – пожал плечами старик.

Молодой поднялся и направился к выходу. Старик долго смотрел через окно, как бредет по аэродрому к митингующей толпе его фигурка с портфелем в руках.

– Слово предоставляется слесарю-наладчику завода игровых автоматов товарищу Середкину, – объявил с трапа Горохов.

Представитель пассажиров сделал шаг вперед.

– Когда отправят рейс на Кишинев? – дерзко выкрикнул из задних рядов молодой интеллигент.

– Вопросы потом, товарищи, – сказал Горохов.

– Наш завод игровых автоматов по итогам квартального плана занял второе место среди предприятий отрасли, – начал слесарь.

Грузчик и аэрофлотовец, поглядывая на толпу, запихивали в чрево самолета последние чемоданы.

Чиненков и Туркин в это самое время напряженно искали кота. Они брели в полутьме по подвалу аэровокзала среди переплетений труб с продранной теплоизоляцией и проводов. Под ногами что-то хлюпало. И тот, и другой были изрядно перепачканы и злы.

– Кис-кис-кис… – безнадежно бормотал Туркин осипшим голосом.

– Да прекратите вы! – прикрикнул на него Чиненков.

– А как же звать? – растерялся Туркин.

– Зовите по имени. У вас курить есть?

– Я не знаю, как его зовут. – Туркин пошарил по карманам.

Они закурили, уселись на какую-то трубу.

– Чертова работа, – пожаловался Чиненков. – Мой дуб мне покою не дает. Чуть что: «Боря.! Боря!» Старый дурак!

– Кто это? – испугался Туркин.

– Горохов… У тебя тоже старый пень? – неожиданно обратился он на «ты» к Туркину.

– Шестьдесят восемь, – осторожно сказал Туркин.

– А чего же он на пенсию не идет? Устал ведь, как пить дать, – зло говорил Туркин.. – Нет, держится за кресло!.. Представь: этот старый судак назначен начальником аэропорта.

– Кто? – опять спросил Туркин.

– Ну, Горохов же!.. Он уже взлета от посадки отличить не может. Ему только – давай, давай!.. Принцип реактивного действия не знает. Я серьезно… Не знает он, почему летают самолеты. Правда, они у нас не летают, больше на земле стоят… Тебя как зовут? – вдруг спросил он Туркина.

– Сережа.

– Скажи, Серега, разве ты в тысячу раз больше не знаешь, чем твой Панкратов? Кто ему речи пишет?

– Я, – потупился Туркин.

– А почему он их читает, а не ты? Задумывался когда-нибудь?

– Нет, – честно ответил Туркин.

– Потому что такие, как ты, не задумываются. Вот почему.

– А ты лучше, что ли? – обиделся Туркин.

Чиненков задумался, затягиваясь сигаретой.

– Мне ничего не надо, – оправдывался Туркин. – Только бы не дергали меня. Я такие речи писать могу. У меня стиль хороший. Пускай он их говорит, мне не жалко. У него голос, а у меня стиль. Я так считаю, что говорить должны те, у кого голос и внешность. А думать… те, у кого голова. Как считаешь?

– Потому мы здесь в подвале и сидим! Ищем твоего поганого кота! А они на трибунах стоят! – Чиненков со злостью отбросил сигарету, зашагал куда-то вдоль трубы.

Туркин рысцой последовал за ним.

– Я, если хочешь знать, еще хуже тебя! – не оборачиваясь, чеканил Чиненков. – Мне много нужно. Практически все!.. Я хочу своей очереди дождаться. А пока мне нужно задницы лизать… Котов, ядри их душу!..

Туркин пошел медленнее, стал отставать.

– Скажешь, я подонок? А я понятие имею! Я это все в гробу… – Чиненков оглянулся.

Туркина сзади не было.

– Серега, ты где?!

Чиненков дернулся назад, сделал шаг, другой… Туркин сидел на трубе, уткнув лицо в ладони. Он плакал.

– Ты чего, Сережа? Ну, чего ты?.. – растерялся Чиненков. – Да брось ты… Найдем мы твоего кота. Сейчас все будет…

Он помог Туркину подняться, повел его дальше, поддерживая за плечи.

– Давай, Сережа… Кис-кис-кис…

– Кис-кис-кис… – всхлипывая, повторял Туркин.

Пассажиры переминались на морозе, окутанные паром.

– Слово имеет руководитель полетов товарищ Афанасьев, – объявил Горохов.

Афанасьев сделал шаг вперед, откашлялся.

– Товарищи! Наш аэропорт имеет лучшие в стране показатели по безопасности полетов. Достигнуто это путем постоянного повышения профессионального мастерства при четком взаимодействии с работниками метеослужбы…

Леша оторвал взгляд от индикатора, оглянулся на играющих в шахматы приятелей.

– Вот что. Валите отсюда, – вдруг решительно сказал он.

– М-м? – промычал Саша, не отрываясь от доски.

– Давайте! Давайте! – Леша вскочил, принялся их выпихивать.

– Спокойствие! – промолвил Саша.

– Да объясни ты! – воскликнул Миша.

– Мешаете.

Игроки, поддерживая доску с расставленными фигурами за углы, послушно ретировались в комнату отдыха. Леша захлопнул за ними дверь, закрыл на ключ. Затем он решительно вернулся к пульту, вздохнул, как перед прыжком в глубину, и сел в кресло.

– Всем рейсам, следующим курсом 250! – объявил он в микрофон. – Внимание! Аэропорт открыт. Посадку разрешаю. Как поняли?

– «Рейс 4897 из Мурманска. Вас понял. Прошу посадки», – тут же отозвался голос из динамика.

– Даю координаты.

В двери диспетчерского зала забарабанили.

– Митинг, посвященный ударной отправке рейса 4714 на Иркутск, разрешите считать закрытым! – объявил Горохов. – Начинаем посадку!

Оркестр вновь заиграл туш. Первые пассажиры взошли по трапу, предъявляя билеты бортпроводнице. У тех и других были счастливые сияющие лица.

– А как с остальными рейсами? – выкрикнул молодой интеллигент.

– Вопрос решается, товарищи! – ответил сверху Горохов.

Вдруг над аэропортом раздался гул двигателей. Все подняли головы вверх. На посадку шел лайнер «ИЛ-86».

– Это еще что?.. – растерянно прошептал Афанасьев и, расталкивая поднимавшихся по трапу пассажиров, бросился к своей машине.

Он хлопнул дверцей, машина умчалась.

Горохов, насупившись, смотрел в сторону садящегося самолета.

Пассажиры с других рейсов, участвовавшие в митинге, нестройной толпой потянулись обратно к аэровокзалу.

Навстречу им по летному полю бежала дежурная Пирожкова, держа в руках листок бумаги, который колыхался на ветру.

Она подбежала к трапу.

– Петр Герасимович… – пролепетала она, тяжело дыша.

– Что случилось? – недовольно спросил Горохов, спускаясь.

– Вот… – она протянула листок.

– Погоди… – Горохов достал из кармана футляр с очками, водрузил очки на нос, принялся читать бумажку.

Он прочитал текст, тяжело вздохнул и, аккуратно сложив, спрятал во внутренний карман шинели. Засунув руки в карманы и не взглянув на Пирожкову, Горохов пошел прочь от самолета по летному полю.

Бортпроводница у трапа, пропускавшая пассажиров, не выдержала, обратилась к Пирожковой:

– Танька, чего там?

– Телефонограмма. Лунева назначили. Завтра приступает к должности.

Горохов уходил вдаль по бескрайнему полю – сгорбленный, сломленный ударом судьбы.

Аэровокзал бурлил. Новость о Луневе передавалась из уст в уста, ее обсуждали. У кабинки справочной службы выстроилась длинная очередь.

В прорези окошка появилось лицо.

– Девушка, это правда?

– Что?

– Ну, Лунев…

– Правда.

Лицо сменилось.

– Девушка, я слышал, Лунева назначили?

– Назначили.

– А какой он?

– Что значит – какой?

– Хороший или плохой?

– У нас все начальники хорошие, – с достоинством отвечала Мила.

– Сколько ему лет, хотя бы?

– Кажется, пятьдесят.

– Что делается! – лицо исчезло.

Появился кавказец.

– Девушка, скажи, в Баку теперь совсем не будем летать?

– Почему вы так решили?

– Лунев…

– Будем летать по расписанию.

– Хорошая девушка…

Возникло лицо молодого парня, который уже пытался познакомиться с Милой.

– Девушка, как вас зовут?

– Мила.

– А Лунева как зовут?

– Геннадий Сергеевич.

– А меня зовут Витя, – он протянул в окошечко руку, пожал милину ладошку. – Говорят, правильный мужик?

– Не знаю.

– Давайте встретимся!

– Где?

– Во Фрунзе. Если улетим. Теперь ведь улетим, да?

– Не знаю.

Парня вытеснила деревенская старушка.

– Доченька, расскажи…

– Что вам рассказать?

– Про этого… нового начальника.

– Зачем это вам?

– Не летала я никогда, понимаешь? У меня сын в Сибири. Туда только самолетом можно. А я боюсь… Недельку здесь потолкалась, еще больше испугалась. Загробят, как пить дать, при такой-то службе… Вот я и думаю: мне дальше ждать или как? Может, что перемениться?

– Не могу сказать.

– А кто могёт?

– Подождите, я узнаю.

Мила опустила шторку окошка, набрала по телефону номер.

– Тань, а Тань… Там у вас Нади нету?.. Ну, которая с Луневым работала… Скажи ей, чтобы ко мне пришла. Только быстренько!

В тесной комнатке, набилось человек десять молодых аэрофлотовцев – бортпроводницы, пилоты, техники… Пирожкова остановилась в дверях.

Надя рассказывала.

– Театры любит… Как прилетим в какой-нибудь город, сразу идем в театр всем экипажем. Потом обсуждение спектакля… Особенно комедии. Но не пустые, а со смыслом. Правда, смеялся на них он мало, все больше грустнел. Выйдет из зала, головой тряхнет и говорит: «Ничего, еще не вечер…»

– А что это значит? – последовал вопрос.

– Кто его знает?.. Я его как-то спросила: «Геннадий Сергеевич, почему вы комедии любите?» А он говорит: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Маркс сказал». – «Чего же вы не смеетесь?» – спрашиваю. – «Да видишь, Надя, – говорит, – никак нам с прошлым не расстаться, никак…»

Вошла Пирожкоова.

– Надя, тебя Мила просит зайти. В справку.

– Зачем?

– Не знаю.

– Пассажиры, видать, интересуются, – сказал один из пилотов.

– А как же? Всем интересно, – согласился другой.

Надя пошла к дверям. Несколько человек двинулись за нею.

Чиненков и Туркин вылезли из канализационного люка, откинув изнутри крышку, и оказались в хозяйственном дворе ресторана. Здесь стояли баки, переполненные пищевыми отходами, в которых копошилось множество кошек.

У распахнутого служебного входа в ресторан стояла «Волга» – пикап с откинутой задней дверцей. В нее грузили ящики с помидорами, на заднее сиденье наваливали какие-то пакеты. Сноровисто бегали официанты под присмотром буфетчицы.

– Наверняка, кот здесь. К местным прибился, – сказал Чиненков, указывая на кошек.

Туркин жмурился на солнце.

– Откуда вы, такие красивые? Боря, погляди на себя! – сказала буфетчица.

Чиненков принялся отряхиваться.

– Кота ищем, Ирина Семеновна.

– Какого кота?

– Потерялся важный кот. Не поможете?

– Не до тебя сейчас. Тут такое творится!

– А что случилось? ОБХСС?

– Хуже… Лунева назначили.

Чиненков окаменел.

– Ну, все. Это все, – не разжимая зубов, проговорил он.

Туркин с корзиной ходил вдоль мусорных баков, высматривая кота… Кошки лениво укрывались за баками. Чиненков подошел к Туркину вплотную. Туркин испуганно взглянул на него.

– Лунева назначили, слышал?

– Думаете, это серьезно? – спросил Туркин.

– Это крышка… Мне. Тебе. Котам… Всему крышка!

– А мне почему? – спросил Туркин.

– Ты что – не понимаешь? Теперь и твой Панкратов полетит. Все полетят.

– Так это же хорошо… Давно не летали. Мало же летали… – лепетал Туркин.

– Дурак! – Чиненков круто повернулся, зашагал к служебному входу.

– Боря! А я? – растерялся Туркин.

Чиненков остановился, обернулся.

– Мой тебе совет: лови здесь кота – любого! – и дуй на службу. И сиди тихо. С котом. Жди новостей.

Он скрылся в дверях.

Туркин раскрыл корзину и трусцой побежал к бакам. Кошки кинулись врассыпную.

Саксофонист все еще сидел в ресторане, ждал товарищей. Вокруг суетились официанты – убирали грязную посуду, рассчитывались с посетителями, свертывали скатерти, клали на столы ножками вверх стулья.

Саксофонист смотрел на это удивленно.

Подошел официант.

– Давайте рассчитаемся.

– А я не собираюсь уходить.

– Ресторан закрывается.

– Вот как? Интересно, почему?

– Буфетчица и шеф-повар уволились.

– Быстро у вас все делается. А кофе?

– Гражданин, я спешу.

– Да объясни толком, Кеша! – воскликнул саксофонист.

– Лунев, – коротко сказал Кеша.

– И… что?

– Ваш товарищ был прав. Назначили Лунева.

– И на этом основании я не могу выпить кофе? Не понимаю!

В зал ресторана со служебного хода вошел Чиненков в грязной шинели. Подошел к официанту.

– Иннокентий, налей мне сто пятьдесят.

– Боря! – взмолился официант. – Ну, ты же знаешь… Борьба за трезвость!

– Пожалуйста, здесь осталось, – саксофонист налил в фужер коньяку из фляги.

– Спасибо, – Чиненков присел на стул.

Саксофонист отсчитывал деньги. Официант взял, пересчитал, положил на стол сдачу.

– Сдачи не надо, – сказал музыкант.

– Я лучше знаю, что надо и что не надо, – сказал Иннокентий с достоинством и отошел.

– Что с ним? – удивился саксофонист. – Сдал до копейки.

– Лунев… – вздохнул Чиненков и залпом выпил коньяк.

– А что это все-таки, значит?

– Это значит – полетим… – мрачно сказал Чиненков.

– О! Тогда я побежал. Извините! – саксофонист исчез.

Чиненков посмотрел ему вслед и слил остатки его коньяка в свой фужер.

Руководитель полетов Афанасьев, как раненый зверь, метался у запертых дверей диспетчерского зала, в котором Леша продолжал методично сажать самолеты.

– Алексей, немедленно прекрати! – взывал он.

Афанасьев подбежал к окну. Увидев, что по взлетно-посадочной полосе катится очередной самолет, он снова подбежал к двери.

– Сажай! Сажай! Потом я тебя посажу!

За дверью слышался ровный глуховатый голос Леши:

– Рейс 4918, вас понял. Даю координаты. Удаление восемь, курс 250. Посадку разрешаю…

Афанасьев вновь подбежал к окну. Вывернув шею, стал вглядываться в небо. Поодаль в нерешительности маялись Саша и Миша.

– Что вы стоите?! Вызывайте «Скорую»! – накинулся на них Афанасьев.

– Зачем?

– Он сумасшедший! Не видите?!

По полосе катился зарубежный самолет с маркой авиакомпании «САС». Афанасьев приник к двери диспетчерского зала.

– Лешенька, христом-богом прошу… Зачем губишь? Зачем иностранца посадил? Нам и без иностранца не разобраться… Что он о нас подумает?.. Алексей! Ты слышишь меня?! – сорвался он в крик.

– Рейс 4617, посадку разрешаю… – донесся из-за двери Лешин голос.

– Леша, мне же до пенсии полгода. Потерпи чуток… Потом сажай кого хочешь… Будь человеком, Алексеи!.. – умолял Афанасьев.

Он вдруг выпрямился, глаза его сверкнули безумным огнем.

– Предатель! – заорал он и вдруг схватился за грудь.

– Вызывай «Скорую», – шепнул Миша Саше.

Тот побежал по коридору.

Афанасьев без сил подошел к окну, оперся на подоконник.

– Как сажает… – восхищенно прошептал он. – Как классно сажает… Гаденыш… Мне бы так сажать.

У кабинки справочного бюро в немом молчании застыла огромная толпа пассажиров. Новости передавались по цепочке от деревенской старушки, которая так и дежурила у окошка с просунутой в него головой, и далее по залу, как волны.

Надя в кабинке рассказывала, старушка изредка поворачивалась к толпе и передавала свое резюме.

– Говорит: добрый, – и снова головой в окошко.

– Добрый… добрый… добрый… – зашелестело в толпе.

– Говорит: двое детей. Жена – инженер.

– Двое детей… инженер… жена… – пошло кругами.

И снова напряженное ожидание.

– Говорит: честный. Без обману.

– Честный… обману… честный…

Последовала долгая пауза, во время которой тишина достигла такой степени, что стало слышно, как мяучит где-то кот.

– Говорит: не пьет! – радостно сообщила старуха.

В толпе разнесся гул не то одобрения, не то изумления.

– Спроси, бабуля, порядок будет или нет?

Старушка сунула голову в окошко и тут же вынырнула.

– Порядок любит! – одобрительно передала она.

– Любит… любит… любит… – передавалось по цепочке.

– Пошли, Георгий, все понятно, – кивнул грузин своему приятелю, и они начали выбираться из густой толпы. Люди смыкались за ними.

А чуть поодаль, в тех же креслах, но теперь развернутых лицом к залу, чтобы можно было видеть толпу у справочной, сидели те же, знакомые нам, интеллигентный старик, румяный интеллигент и производственник, который по-прежнему дремал, надвинув шапку на глаза.

– Луневу я не завидую, – сказал старик. – Принимать такое хозяйство. Тут нужно сперва все сломать, а потом строить заново.

– Не согласен с вами, Максим Петрович, – возразил молодой. – В сущности, требуется только одно: твердо сказать, как обстоит истинное положение вещей. Лунева поддержат. Пассажиры полны энтузиазма.

– А служащие аэропорта? Они привыкли к тому, что самолеты не летают. Им так удобнее. Они уже потеряли квалификацию… Да и пассажиры ваши… – с сомнением сказал старик.

– Есть молодые силы. Надо выдвигать их.

– Сказать просто… Хозяйство большое, его сразу не повернуть. Боюсь, неразберихи только прибавится.

– Вы скептик, Максим Петрович.

– Я просто больше вас жил, Андрей Константинович.

– И все же что-то должно произойти.

– Иркутский рейс до сих пор стоит… – как бы невзначай заметил старик, обернувшись на окно.

– А вы видели, как много сегодня прибыло рейсов?

– Видел… Принять рейсы – не штука. Надобно их отправить.

– Все зависит от руководства! – убежденно сказал молодой.

– Ничего от руководства не зависит, – покачал головой старик. – Вы говорите, что Лунев деловой, умный, порядочный человек. Вполне допускаю. Допускаю также, что в первый месяц что-то изменится. На энтузиазме… А потом все вернется на круги своя. Вот увидите.

– Давайте встретимся здесь через год, – предложил молодой.

– Если доживу…

Раздалось объявление:

– «Товарищи пассажиры! Произвел посадку рейс 4675 из Махачкалы. К пассажирам большая просьба: помогите разгрузить багаж. В аэропорту не укомплектована бригада грузчиков. Желающих прошу собраться у выхода на перрон».

– Ну, вот вам и перемены, – сказал старик – Скоро объявят, что не укомплектованы экипажи и попросят пассажиров самих управлять самолетами…

– По крайней мере, это будет честно! – сказал интеллигент.

– А по-моему, лучше бы укомплектовали бригаду грузчиков, – не сдавался старик.

Производственник сдвинул шапку на затылок, привстал, осмотрел собеседников.

– Хватит болтать. Пошли грузить, – сказал он.

Он поднялся с кресла и направился к выходу на перрон. Старик и молодой, переглянувшись, последовали за ним.

В кабинете Горохова горела настольная лампа. Петр Герасимович сидел за столом, ящики были выдвинуты. Он доставал папки, сортировал их, кидал ненужные бумаги в корзину. Там уже был огромный ворох.

Он нажал на клавишу селектора.

– Боря, зайди ко мне, – сказал в микрофон.

Петр Герасимович подошел к окну. На аэродром спустились сумерки. Было заметно оживление на летном поле, где стояли несколько самолетов. Горели фары заправщиков, раздавался гул. Горохов смотрел долго, как бы прощаясь со всем этим.

Неслышно появился Чиненков.

– Звали?

– Это ты, Боря… – Горохов обернулся. – Вот такие дела…

– Знаю, – сухо сказал Чиненков.

– Остаешься за меня. Я тебя рекомендую Луневу.

– А вы, Петр Герасимович?

– Я свое оттрубил. Пора на покой… Надо дело в надежные руки передать.

– У меня ненадежные, – оказал Чиненков.

– В каком смысле?

– Как вы – я могу работать, Петр Герасимович, Как Лунев – не могу.

– Ничего, пообвыкнешь. Сдерживать его будешь. А то он больно горяч. Захочет все сразу… Кота нашли?

– Нашли, – соврал Чиненков.

– И то слава богу. Где был?

– В ресторане.

– А чего там народ на поле делает? – спросил Горохов, указывая за окно.

– Грузят. Перешли на самообслуживание.

– Стоит лишь на секунду отвлечься – и сразу… черт знает что… – вздохнул Горохов. – Ну, я пошел… – он пожал Чиненкову руку – Смотри, чтобы до Лунева рейсы не выпускали. Он придет – пусть сам разбирается.

Тяжело ступая, он вышел из кабинета.

Чиненков подошел к столу, сел, как бы примериваясь, расставил локти. Потом откинулся на спинку стула и вдруг судорожно, болезненно захохотал.

На поле аэродрома, в свете прожекторов, разгружали и загружали самолеты. Длинные цепочки пассажиров выстроились от багажников к аэровокзалу. По цепочкам передавались чемоданы, тюки, рюкзаки.

Работали старик с молодым интеллигентом. В цепочке стоял и Туркин. У ног его была корзинка для кота.

К цепочке подъехала служебная машина. Из нее выглянул человек в форме..

– Товарищи! Кто умеет заправлять лайнер «ИЛ-86»? – обратился он к толпе.

Пассажиры приостановили работу.

Производственник подошел к машине.

– Что я вам говорил, – оказал старик, передавая молодому человеку чемодан.

– Ну и что! И ничего особенного, – упрямо возразил тот, тяжело дыша.

Старик уже протягивал ему очередной чемодан.

Из иллюминаторов самолета иркутского рейса разглядывали картину погрузки пассажиры. Они чувствовали себя несколько неловко.

– Товарищи, а что же мы? – спросила, наконец, певица.

– А что мы? Мы, можно сказать, уже улетели.

– Но мы же не улетели!

– Действительно, товарищи, надо помочь, – отозвался голос из конца салона.

– Как хотите! Я не пойду! Я месяц ждал этого рейса. А что, если он улетит, пока мы грузим? – заволновался пассажир.

– Морозно —протянул другой.

– Да куда он улетит? Без экипажа?!

– Пойдемте, пойдемте, товарищи! – певица в шубке двинулась по проходу к дверям.

Пассажиры иркутского рейса сходили по трапу и пристраивались к цепочкам разгружающих.

Вновь подъехала машина. Из нее выглянула Надя.

– Товарищи! В буфете для вас приготовлен горячий кофе и закуски!

Алексей с видом человека, хорошо сделавшего свое дело, отворил двери диспетчерского зала и сказал:

– Теперь можете расстреливать!

В комнате отдыха над лежащим Афанасьевым хлопотали врачи. Афанасьев был раздет до пояса, ему снимали кардиограмму. Он приподнял голову, взглянул на Лешу.

– Все рейсы посадил? – спросил он слабый голосом.

– Все, Игорь Дмитриевич.

– Молоток… Под суд… пойдешь… Но суд тебя… оправдает, – он уронил голову на подушку.

– Не шевелитесь, больной, – строго сказала женщина – врач.

Поздно вечером аэровокзал выглядел по-праздничному. Потрудившиеся на морозе пассажиры пили кофе, сгрудившись вместе и разложив на чемоданах еду, захваченную в дорогу и купленную в буфете. Все смешались – рабочие, студенты, военнослужащие. Настроение у всех было приподнятое. Молодые аэрофлотовцы тоже были в этом кругу.

Старик с молодым интеллигентом, как всегда, сидели рядом. Они ели вареные вкрутую яйца. Тут же пристроилась и музыкальная группа во главе с певицей. И Леша с Надей были тут, и даже Туркин, примостившийся на отшибе.

– Жаль немного, товарищи, что не умеем мы еще водить самолеты, – с жаром говорил молодой интеллигент, держа в правой руке стакан с кофе. – Я думаю, что со временем так и будет. Помните, об этом мечтал еще Маяковский. «Землю попашем – попишем стихи!»

– Надеюсь, – вы шутите, Андрей Константинович, – наклонился к нему старик.

– Нисколько!

– Нет уж, я в свою дудку дудел и буду дудеть, – сказал саксофонист.

– Друзья, я предлагаю тост, – администратор Аркадий взял застолье в свои руки. – Все налейте кофе!

Из термосов полился кофе.

– Я хочу выпить за Алексея, – обратился Аркадий к Леше. – Чтобы он в будущем руководил не только полетами вниз, на землю, но и полетами вверх! В частности, чтобы завтра же за обеспечил нас рейсом на Иркутск!

– А нас – на Кишинев.

– На Мурманск!

– На Ригу!

Все выпили кофе.

– Теперь, товарищи, у нас осталась только одна мечта, – продолжал Аркадий.

– Какая?

– Поспать, – сказал саксофонист.

– Найти кота товарищу Туркину! – закончил Аркадий.

Туркин вздрогнул, засмущался.

– Да я сам, спасибо…

Вдруг щелкнул репродуктор, и над залом разнесся вежливо – холодноватый женский голос:

– «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4122 на Тюмень. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям…»

Лица пассажиров помрачнели.

– Опять… – вздохнул кто-то.

– Это новая смена пришла. Они еще ничего не знают! – догадалась Надя.

– Валя, спой, – попросил саксофонист.

– Что ж… – певица повела плечом. – Только вы подыграйте. Музыканты расчехлили инструменты, и над залом поплыло;

«Летят утки и три гуся…

Кого люблю, не дождуся…»

Стоял в ночном поле иркутский самолет на старте, и ветер трепал разноцветные ленты у него на крыльях. Прожектор высвечивал далекий снежный путь.

Аэровокзал спал. Спали пассажиры в зале и сотрудники аэропорта на рабочих местах.

Спали самолеты на стоянках.

Спали пассажиры иркутского рейса в салоне.

Спали индикаторы.

Спал руководитель полетов Афанасьев в больнице.

Ворочался во сне Горохов.

Не спал только кот ангорский дымчатый, который прогуливался по аэровокзалу, обходя спящих пассажиров и неслышно ступая по мраморному полу мягкими лапами.

Лунева разбудил будильник.

Он поднялся с кровати, начал делать утреннюю гимнастику. Пело утренние песни радио.

Потом Лунев брился. Он был сосредоточен.

Жена проводила его до дверей. Лунев был в форме. Он молча поцеловал жену.

Лунев вышел на улицу, сел в «Жигули», завел мотор и поехал.

Он ехал по городу – сосредоточенный и собранный. Машина свернула на шоссе. Вдалеке виднелось здание аэровокзала.

Лунев оставил машину на стоянке и направился ко входу в аэровокзал. Вокруг не было ни души. Под стеклянными дверями вокзала съежился на морозе ангорский кот.

– Ну что? Холодно? – Лунев наклонился, взял кота на руки.

Так он и вошел в аэровокзал – с котом на руках. И сразу рядом с Луневым тихо и услужливо возник Чиненков.

– Разрешите, Геннадий Сергеевич… Котика…

Лунев передал ему кота и пошел через аэровокзал твердым спокойным шагом, будто не замечая, что пассажиры встают со своих мест, провожая его глазами.

Так он и шел в фокусе людских ожидающих взглядов, а за ним мягко шагал Чиненков с котом на руках, а еще позади плелся с корзиной бедняга Туркин.

Март 1985 г.

Content

Александр Житинский
Время летать!

* * *