Николай ЛЕОНОВ, Алексей МАКЕЕВ

Неслабое звено

Пролог

Старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска МВД РФ полковник Лев Иванович Гуров стоял у окна своей квартиры и тихонько барабанил пальцами по стеклу, насвистывая при этом что-то из репертуара «Deep Purple». Фальшивил чуточку, но для себя – не страшно. Строгий музыкальный критик – его жена, Мария Строева – возилась на кухне над очередным кулинарным шедевром и потому музицирование мужа слышать не могла. А значит, и осудить не могла тоже.

Мария была популярной, можно даже сказать, очень известной, актрисой одного из московских театров. Когда у мужа и жены такие профессии, как в этой семье, супруги не так уж часто бывают вместе дома. Оба они – и Мария, и Лев – очень ценили эти часы. Далеко не каждый воскресный полдень Гуров проводил дома, но вот сегодня повезло.

Дело, которым он занимался сейчас, не требовало – пока не требовало! – двухсуточного сидения в засаде, лихих погонь и перестрелок – словом, ничего «романтического». Такая романтика в его нелегкой службе случалась, и чаще, чем хотелось бы, но полковник Гуров ее откровенно недолюбливал, считая брачком в работе. Если у сыщика мозги не куриные, он и не паля направо – налево, не тратя казенные патроны, которые, заметим, денег стоят, добьется результата. Лев Иванович, как правило, добивался.

Конечно, мысли о деле, которое сейчас ведешь, по заказу не выключишь – попробуйте «не думать о белой обезьяне». Но был у Гурова свой фирменный прием, виртуозно освоенный им за тридцать лет оперативной работы: он умел волевым усилием загонять такие мысли в подсознание – пусть отлежатся. А значит, можно спокойно постоять у окошка, подумать о чем-нибудь приятном. Например, о том, что до Нового года – самого любимого их с Марией праздника – осталось чуть больше двух недель.

За окошком шел легкий декабрьский снежок. Зима окончательно вступила в свои права, завершилась наконец-то столь нелюбимая Львом слякотная гнилая пора поздней московской осени. Зима лучше: она честнее, определеннее. Молодой чистый снег, еще не успевший нахватать автомобильной грязи и копоти, скрыл выбоины асфальта, мерзлую опавшую листву, подернутые тонким ледком лужи. Чисто и опрятно, как будто в городе провели генеральную уборку.

В прихожей мелодично мяукнул звонок, и Гуров пошел открывать, заранее радуясь человеку, стоящему сейчас за входной дверью. Около полутора часов назад ему, предупреждая о визите, позвонил «друг и соратник» – Станислав Васильевич Крячко, Стасик, он, как и Гуров, – старший оперуполномоченный и полковник, к тому же на текущий момент гуровский заместитель.

Левое плечо Станислава, с помощью Гурова стаскивавшего модную японскую куртку, было перекошено и значительно толще правого. Оно понятно – гипс, знаете ли… Около месяца тому назад пуля, выпущенная одной сволочью, перебила ему ключицу. Сволочи повезло меньше: после прицельного выстрела из гуровского «Штайра» ей уже никогда не понадобятся услуги медиков. Гуров и Крячко не в первый раз вместе побывали под пулями бандитов, а это очень способствует крепкой мужской дружбе.

Из спецгоспиталя МВД РФ Станислава выписали три дня назад. Именно это он захотел отметить с Гуровым и Марией, людьми, ближе которых у него, пожалуй, никого и не было. Вот только даже заикаться о немедленном возвращении в любимый, до пятнышка на линолеуме знакомый служебный кабинет, который Крячко делил с Гуровым, медики ему запретили по крайней мере до Рождества.

– Стасик! – Мария, выбежавшая на звонок из кухни, радостно чмокнула Крячко в щеку. – Какой ты молодец, что выбрался к нам! Ой, розы какие красивые! Вот спасибо-то!

– Что красота цветов пред красотой прекрасной панны! – продекламировал Крячко, приобнимая ее здоровой рукой за плечи.

Станислав, больше в шутку, конечно, гордился своим польско-литовским происхождением от боковой линии то ли Потоцких, то ли Вишневецких, что было хорошо известно в управлении и служило поводом к дружеским подначкам.

– Мальчики, проходите в комнату. А я… Десять минут еще, и все готово. Ты бы, Стасик, чуть пораньше предупредил, что ли! Еле успела… Лев, организуй там тарелки, рюмки фужеры и прочие причиндалы. Стасика не эксплуатируй, у него ручка болит, у бедненького!

Ждать пришлось не десять минут, а все полчаса – надо же женщине дать время и переодеться! Пролетели они незаметно: друзьям было о чем поговорить, а бывало и о чем помолчать, что есть самый верный признак настоящей дружбы.

В конце этого получаса Гуров пристально поглядел на «друга и соратника», хитро улыбнулся и спросил:

– Пан Крячко, скажите мне, как оперативник оперативнику: вы рисовать умеете? Что вы говорите… Я тоже. А как ты вообще относишься к живописи?

* * *

Николай Иванович Воробьев плотно задернул тяжелые шторы на двух окошках длинной, похожей на пенал комнаты, которую он громко называл своей «студией». Комнату эту он снимал в коммуналке на Маросейке вот уже более пяти лет. Конечно, назвать ее настоящей художественной студией язык не поворачивался: ни света толком нет, ни простора, кухня черт-те где – через длиннющий коридор, а мало ли зачем живописцу может вдруг понадобится вода? Отопление дохленькое, вот сейчас и морозов настоящих еще не было, а руки уже мерзнут! А как живописцу работать, как творить, если у него мерзнут руки?!

Зато близко от дома, он пешком за пятнадцать минут доходит, и плата по нынешним временам символическая. А так… Николай Иванович горестно покачал крупной головой с остриженными «в кружок» густыми седыми волосами. «Студия»… Ясное дело – не то что у Ромки Мурзлина или там Доржанского, инородцев этих, космополитов, прости, господи! Им-то все на блюдечке с голубой каемочкой: и заказы как из рога изобилия, и выставки персональные. Его же, Воробьева (с самим собой чего лукавить да скромничать – единственного настоящего русского художника Москвы, а то и всей России) затирают, перекрывают кислород!

Николай Иванович включил электричество: он не любил писать при естественном освещении, считая эту нелюбовь особенностью своей творческой манеры. Да и какое, к шуту, может быть естественное от двух окошек в конце декабря? Все было готово к работе: кисти, краски, мастихин, шпатели… Но какое же из трех полотен, над которыми он трудится сейчас, выбрать? Конечно, не «Гладиолусы в хрустальной вазе». Холодный натюрморт, к тому же заказной… Этому, Набокову. Чучмеку. Успеется. Не настолько он нуждается в деньгах. Сейчас уже совсем не нуждается. И не «Сгоревший храм». Просто не то настроение.

Настроение было желчным, горьким. Жалкий вид «студии» снова и снова возвращал его к тысячу раз передуманным мыслям о завистниках, халтурщиках, бездарных конъюнктурных мазилах, расплодившихся на трупе русской национальной живописи подобно отвратительным гробовым червям и вконец изгадивших, уронивших в грязь звание Художника. Они-то?! Это он, Воробьев – Художник!

Настоящий творец любое движение души, любой эмоциональный настрой – все пускает в дело. Кстати, и сам при этом освобождается от сердечной тяжести. Значит, что же? Значит, поработаем над «Самками с потомством»…

Николай Иванович повернул лицевой стороной к себе небольшой – метр на полтора – холст, тщательно подрегулировал, подправил свет, падающий от двух мощных, со специальными рассеивателями ламп. Затем шага на два отошел от недописанной картины и, склонив голову чуть набок, стал внимательно вглядываться в свою работу – что же у него уже получилось?

…На холсте был детально прописанный кусок речного или, может быть, морского берега, пляж. Солнце в зените – видно, что жарко и душно. Лето, июль – август. Много серого, тусклого цвета. Желтовато-серый пыльный песок, подступающая к урезу берега явно нечистая, сероватого оттенка вода. Выжженное летнее белесое небо, чахлые серо-зеленые кустики, разбросанные по пространству пляжа. А под кустиками, между ними, в тени сереньких же кабинок для переодевания, около воды и в воде – люди.

Слюняво-сопливые, непрерывно визжащие детеныши с мерзкой розовой, обгоревшей на солнце кожей. Рядом толстожопые бабуси и мамаши этих недожертв аборта. У мамаш потные ляжки и подмышки, а на рожах – лиц у них нет! – выражение спесивой тупости. Мужчин на картине не видно. Но главное – этот режущий уши поросячий визг ублюдков, неважно, чем вызванный – радостью, испугом, возмущением… Удалось ведь! Слышен он из глубины холста, еще как слышен!

Николай Иванович довольно усмехнулся. Нет, правда получается! Именно то, к чему он стремился в этой работе. Человек по природе своей омерзителен – и внешне, и внутренне. Но его детеныши… Трудно вообразить себе что-либо гаже! Возьмите для сравнения котенка, щенка, жеребенка, да хоть бы крысенка в конце концов. Какую угодно зверушку. Уже через несколько минут после рождения, стоит матери облизать его, сколько мы видим неподдельного очарования у этих божьих созданий, даже слепых еще и глухих.

Он упорно, сосредоточенно работал до позднего вечера. Но вот за тоненькой стеной, в соседней комнате коммуналки, у отставника Потапова раздались характерные звуки телевизионной заставки «Вести-плюс». Одиннадцать – пора домой.

Нет, не совсем. Он еще не выполнил добровольно принятый на себя обет: каждый день дописывать по десять новых строк в свою поэму «Русь – тонущий корабль». Тем более такая хорошая рифма за работой над холстом в голову пришла: «Русь – гусь»… Главное, свежая! Он – это он. Не Мурзлин какой-нибудь безродный. Как настоящий творец и верный сын своего народа, Николай Иванович будет бороться с нечистью не только своей кистью, но и пером. Уже почти две тысячи строк, разве это мало?!

Воробьев бережно достал из покосившейся тумбочки орехового дерева ученическую общую тетрадь – еще тех, советских лет, выпуска. Без гадких рисунков на обложке. Открыл ее и одним духом дописал сегодняшнюю порцию своим четким, разборчивым почерком. Вот теперь – все.

Выйдя на улицу, Николай Иванович тщательно поправил под седой, коротко стриженой окладистой бородой теплый шарф. Шапку он не носил никогда, даже в жестокие морозы, но горло берег. Не каждому дан от природы такой глубокий, с бархатными обертонами бас. А возраст есть возраст, пятьдесят восьмой пошел, не грех и поберечься. Пусть мальчишки вроде Доржанского гусарят да богемничают. Он, Воробьев, нужен своему страдающему Отечеству!

…Уже совсем перед самым домом как бы соткалась перед его мысленным взором из белых струек поземки несказанной гнусности рожа. И не в первый ведь раз за последнее время – слишком много он работает, слишком много нервничает! Рожи-то разные, но сегодня… Особенно противно было сходство поганой хари с Ильюшей Сукалевым.

– Бездарь ты, Коля! – пакостно ухмыльнулась вражеская рожа. – Фарисей, лицемер и мерзавец каких поискать! Вот полюбуйся на меня. Что, не хочешь? Отворачиваешься? Не вы-ы-ыйдет! Вот тебе еще рифмочка на разживу: «гусь – обсерусь». Нравится?

ГЛАВА 1

Вопрос о живописи «друга и соратника» слегка озадачил; правда, ненадолго. В глазах Станислава вспыхнули хорошо знакомые Гурову озорные искорки:

– Безумно люблю живопись! Просто тащусь от нее, как судак по асфальту. Особенно от всемирно известной картины Репина «Приплыли!»

– Нет у Ильи Ефимовича такой картины, – подала реплику Мария, как раз входящая в комнату с большим подносом.

– А то он не знает! Что, ты с Крячко первый день знакома, что ли, – рассмеялся Гуров, – его же хлебом не корми – дай похохмить!

Было такое дело. В частности, и за эту особенность характера, за веселый нрав, любовь к розыгрышам, дружеским шуткам и беззлобным подначкам Станислава так любили в управлении.

– Мальчики, я вас прошу – о работе вашей ни слова! Даром я, что ли, – Мария комично-патетическим, преувеличенно «актерским» жестом воздела руки к потолку, – биточки по-венгерски готовила и салат твой любимый, а, Стасик?

– «Дары осени»? М-рр-р! – довольно проворчал гость. – Лева, а знаменитой настойки на горном чабреце не осталось?

– Как не осталось, когда Бутягин намедни банку трехлитровую прислал с оказией! Сейчас Маша принесет графинчик, – улыбнулся Лев. – И велено от него передать нижайший поклон героическому Василичу с пожеланием скорейшего выздоровления!

– Чудный старик, – растроганно заметил Станислав, вспоминая события прошлого месяца.

– Он, когда мы со Львом провожали его, – Мария выставила на стол хрустальный графин с изумрудно-зеленой жидкостью, – знаешь, что сказал? «Чтобы наступающий год, – говорит, – был для нас всех счастливым, а для бандитов – последним!»

– Вот за это и выпить не грех, – весело расхохотался Крячко.

…Через три часа сытые, довольные и в благодушнейшем настроении, сыщики сидели друг напротив друга в уютных креслах у низенького журнального столика. Мария, извинившись, покинула их общество с четверть часа назад: ей надо было немного отдохнуть и побыть одной, чтобы настроиться на сегодняшний вечерний спектакль – она играла в нем главную роль. Станислав вытащил из кармана пачку сигарет, раскрыл ее и протянул Гурову. Тот, секунду поколебавшись, отрицательно покачал головой.

У каждого из нас есть свои маленькие безобидные «пунктики». Гуров курил редко, обычно – когда сильно волновался, радовался или огорчался, хоть в благотворную способность никотина «нервы успокаивать» не верил ни на грош. В отличие, кстати, от Крячко, свято в этой ереси уверенного. Самое же любопытное, что Лев, отличающийся профессионально цепкой и прекрасно тренированной памятью, постоянно забывал купить и положить в карман «дежурную» пачку любимого Camel и, когда припирало, стрелял сигареты у безотказного Станислава, нарываясь на его ехидные комментарии. Тянулось это так давно, что превратилось у друзей в своего рода обычай, шуточную традицию.

– Ну а теперь, – медленно произнес «друг и соратник», закуривая свою сигарету, – давай, колись. Что это ты моими художественными познаниями озаботился?

– Если бы просто художественными, – вздохнул Гуров, – а то похлеще: меня, понимаешь ли, иконопись интересует!

– С точки зрения нашей с тобой любимой профессии? Что ты на старости лет в монастырь надумал податься и готовишься таким манером, я все едино не поверю!

– Правильно сделаешь. Все проще. Сижу я в нашем с тобой кабинете пять дней назад, скучаю в одиночестве и занимаюсь мелкой рутиной. Подчищаю документальные хвостики по славоярскому дельцу, параллельно готовлю лекцию из курса «Тактика оперативной работы» – заставляют с молодежью опытом делиться, хотя, ей-богу, не рановато ли меня в теоретики записывать? Но это к слову. Итак, скучаю. Но тут раздается робкий стук в дверь, и в кабинет заходит Петр Николаевич Орлов.

– Робкий, говоришь? – широко улыбнулся Крячко. – Да уж, он у господина генерала робкий, как поцелуй гимназистки… Равно как и он сам – просто мимоза натуральная! Но намек я понял – Петр в нашу нору просто так не заглядывает.

– Именно. И при взгляде на смущенную физиономию начальства меня начинают охватывать…

– Всякие скверные предчувствия, – закончил фразу Станислав.

– Во-во. Где ты только ума набрался. И, что интересно, Петр немедленно начинает их оправдывать.

Петром они называли Петра Николаевича Орлова, генерал-лейтенанта МВД РФ, своего непосредственного начальника и близкого друга. В глаза и тот, и другой тоже обращались к генералу «на ты»: конечно, без посторонних – при третьих лицах субординация чтилась свято. Никакой фамильярностью тут не пахло, напротив – чувствовалось самое неподдельное уважение прекрасных сыскарей к своему брату оперативнику, неважно, что в генеральских погонах. Просто эти трое людей так давно, так хорошо знали друг друга, настолько друг другу верили, такого варева вместе нахлебались досыта, что соблюдать тонкости служебного этикета показалось бы им попросту глупым.

Орлов был из тех крепких профессионалов, которые прошли систему с самой, как принято говорить в милиции, «земли» до верхних эшелонов. Именно такие на всех своих постах, на всех должностях тянули тяжелый воз, не давали ему скатиться на обочину. В душе он остался сыщиком, и мышление у него было, по словам Станислава Крячко, не административное, а оперативное.

И при этом в нем начисто отсутствовала ревнивая зависть убеленного сединами ветерана к молодым, а тем более снисходительное к ним отношение. Нет! Только желание что-то подсказать, где-то подправить, подстраховать… Но умел Орлов это свое желание вовремя подавить для пользы дела, довериться уму и опыту своих гвардейцев. И ведь не ошибался!

И Гурова, и Крячко Петр Николаевич не только числил в друзьях, но и считал своей лейб-гвардией, преторианцами. Не без оснований. Такая высокая оценка имела ту оборотную сторону, что дела Станиславу и Льву доставались в работу штучные, особенные; на рутинные хватало – хоть не всегда, ох, не всегда – других сотрудников: старательных, толковых, грамотных, но без той печати редкостного таланта, который и позволяет людям достичь в своем деле вершин. В управлении такая «особость», элитность тандема Лев Гуров – Станислав Крячко ни для кого секретом не была, но зависти не вызывала. Во-первых – чему завидовать? Тому, что самая головоломная работа, самые сложные, часто опасные оперативные заморочки неизменно сваливаются на головы двух друзей? Так далеко не всем такая «барская милость» по вкусу! А во-вторых, была у Гурова излюбленная присказка для тех редких случаев, когда начинал Лев чувствовать непонимание их «привилегированного положения» со стороны некоторых молодых оперов: «Не разбегайся, прыгай!» Прояви, дружок, себя в деле, покажи себя асом сыскной работы – и будут тебе наши со Станиславом «привилегии» по полной программе.

– Значит, говоришь, Верочку озадачивать ее непосредственной работой не стал, а лично, – Крячко сделал подчеркивающий последнее слово плавный жест здоровой рукой, – в наш с тобой уютный уголок? Ну-ну…

Верочкой звали очаровательную секретаршу Петра Николаевича, немного и чисто платонически во Льва влюбленную. А несколько нестандартная реакция друзей на вроде бы самую банальнейшую вещь – зашел начальник к подчиненному в кабинет – объяснялась просто. Когда люди так долго работают вместе, да при этом еще прекрасно друг к другу относятся, у них вырабатывается что-то вроде «телепатического контакта». Никакой мистики здесь нет, а есть сложившиеся ритуалы встреч, приветствий, прощаний, тех или иных специфических словечек – словом, тончайшая сеть общения, узелки которой сознательно уже не ощущаются. Плюс также подсознательно воспринимаемые и анализируемые оттенки голоса, походки, жестов… да хоть бы дыхания! Что-то подобное можно видеть у немолодых, сжившихся и счастливых супружеских пар. Да если еще перемножить это на профессиональную цепкую наблюдательность… Ясно, что можно хоть в цирке с психологическими этюдами в стиле Вольфа Мессинга выступать, если, как иногда говаривал в раздражении Петр Николаевич Орлов, «нас всех троих из органов попрут. За тупость и профнепригодность!»

И так уж сложилось, что если пообщаться со своими гвардейцами генерал Орлов собирался по поводу достаточно обычному – скажем, обсудить текучку, рабочие моменты дела, то вызывала Гурова, Крячко или обоих сразу к Петру в кабинет та самая очаровательная Верочка по «внутряшке». Если же повод был не совсем обычный, чаще всего малоприятный и связанный с заморочками, генерал звонил друзьям самостоятельно. Ну, а если он лично посещал их рабочее место – значит, произошло что-то экстраординарное, запахло жареным. Римские полководцы в таких ситуациях говорили: «Дошел черед и до триариев!»

Кстати, в тех редких случаях, когда Орлов давал им разнос – за годы совместной работы пришлось-таки ему несколько раз прибегнуть к такой воспитательной мере! – он предпочитал действовать вообще вне стен управления. Если погода позволяла – на лавочке в скверике перед своим домом. По странному совпадению все разносы приходились на весну – лето, а то Гурову даже интересно становилось: куда бы потащил их Петр сейчас, например? В кабак, не иначе…

– Так вот, – продолжил свой рассказ Гуров, – присаживается Петр на твой, кстати сказать, стул и с недовольным видом запускает руку в правый карман кителя, где у него леденцы эти пресловутые хранятся. С еще более пасмурной миной достает конфетку и начинает ее посасывать, только носом этак ностальгически потягивает.

– Еще бы, – Крячко повертел в пальцах дымящуюся сигарету, – меня-то в кабинете нет, а потому даже не накурено! Бедняга Орлов!

Петр Николаевич Орлов был курильщиком с почти сорокалетним стажем, причем сигарет, даже крепких отечественных, не признавал принципиально, считая их баловством, – он раз и навсегда остановил свой выбор на «Беломорканале» ленинградской фабрики Урицкого. И вот лет пять назад врачи запретили ему курение, да настолько категорично, что пришлось бросать въевшуюся привычку. С тех пор и таскал генерал с собой в кармане форменного кителя пакетик с леденцами омерзительного, по гуровскому мнению, вкуса. Зная о танталовых муках начальника, и Гуров, и Крячко старались в присутствии Петра не дымить, хотя тот часто сам просил друзей об этом, «ностальгически» втягивая табачный дымок.

– Словом, не буду мучительством заниматься, – улыбнулся Лев. – Ты же от любопытства сейчас закипишь, как чайник. Есть на Маросейке, рядом со станцией метро «Китай-город», церковь Сошествия Святого Духа… И вот из этой церкви была украдена редкая старинная икона – Богоматерь Одигитрия, особого тверского письма и аж пятнадцатого века. Мало того: преступник – или преступники – убили церковного сторожа, хотя, возможно, и неумышленно, в борьбе – экспертиза показала, что тот проломил висок, падая и ударившись о металлический ящик со свечами и прочей ходовой церковной утварью.

* * *

… Тогда, в ту проклятую ночь, только строгие и печальные глаза иконописных ликов могли видеть в слабом свете немногочисленных свечей и неугасимых лампад дикое непотребство, творимое двумя людьми в Богородичном приделе Духосошественской церкви. Двое, хрипя, катались по полу храма, оскверняя мерзким сквернословием его стены, привыкшие к торжественным, прекрасным византийским песнопениям, таинственному, сакральному церковнославянскому языку.

Они вскочили одновременно, тяжело дыша и глядя друг на друга с дикой ненавистью.

– Нет, зар-р-раза!! Никуда ты не уйдешь! Святокрад, анафема!

– Останови, попробуй. – В голосе второго звучали отчаянные, истерические нотки. – Не подходи-и-и! Убью-ю!

Затем они сцепились вновь и вдруг, поскользнувшись на гладком церковном полу, так вдвоем и рухнули, переворачивая высокий семисвечник прямо на свечной ящик. Поднялся, пошатываясь, только один. Он нагнулся над лежащим, попытался повернуть тому голову вверх, затем попробовал приподнять его. Но тут же почувствовал липкую теплоту на своих ладонях, отшатнулся в ужасе и в том же неясном, дрожащем свете лампад вдруг увидел, что руки его черны от крови.

Дикий, отчаянный, нечеловеческий крик раздался в пустой церкви. Вот так, наверное, кричат демоны в глубинах ада.

* * *

…Случилось это десять дней назад, и поначалу расследование этого печального, но по нашим временам не столь уж исключительного и вопиющего факта в сферу интересов главного управления не попало. Но почти сразу же рутинная, вообще говоря, церковная кража и не менее рутинное убийство стали обрастать крайне неприятными деталями и особенностями.

– Тут-то Орлов меня и удивил. – Гуров улыбнулся, хотя и несколько печально. – Впрямую, как ты, Станислав, сам понимаешь, не сказал, но из его слов об «оперативной информации» я для себя сделал четкий вывод: осталась у нашего с тобой шефа с тех еще времен своя «внедренка,» и очень нехилого уровня. Ты же сам прекрасно знаешь – он и сыщиком был экстра-класса. Да таковым и остался…

– Во-он что… – понимающе протянул Крячко.

Любой чего-нибудь профессионально стоящий сыщик имеет в криминальных кругах нескольких людей, которых в свое время завербовал, сломав на чем-то или, что тоже нередко, «купив» – скажем, переформулировав статью УК на более легкую. Бывает, и нередко, что такие, по блатным понятиям, «суки» занимают в криминальной иерархии довольно высокие места. Вплоть до самых высоких. Информация, которую «сливают» своему хозяину-оперативнику такие «тихушники», или «внедренки», порой бывает просто бесценна. Поэтому их берегут, ибо если в блатной среде станет известно о подобных связях – а порой и подозрения хватает, – то жизнь «внедренки» будет очень недолгой, а смерть – очень мучительной.

Существует неписаный, но строжайшим образом выполняющийся закон – ни методами подобной вербовки, ни способами связи, ни, наконец, информацией о конкретной личности «тихушника» оперативник не делится ни с единым человеком. Включая коллег, лучших друзей и начальников любого ранга.

Само собой, были такие «внедренки» и у Гурова, и у Крячко. Оказывается, имелись они и у Петра Николаевича Орлова, точнее, оставались с тех еще времен, когда генерал сам, лично, занимался оперативной работой. И вот один из них связался с Орловым по собственной инициативе – видимо, была у них на этот счет договоренност, – поскольку посчитал орловский «тихушник» дошедшие до него новости и слухи исключительно важными. А они как раз и касались той самой церковной кражи. И была эта информация такой поганой, что Орлов, поразмыслив малость, решил забирать дело в свои руки – в ведение главного управления.

– Видишь ли, Лев. – В голосе генерала слышалась неподдельная грусть. – Информация, конечно, оперативная и непроверенная, этакое блатное агентство ОБС – это, если не знаешь, одна баба сказала, оно есть шанс, что хоть процентов пятьдесят в этом трепе – правда. А в этом случае мы можем оказаться по уши в… известной субстанции. Такой вселенский хай поднимется, что мало никому не покажется. Но самое смешное, что если кое-какая дрянь начнет-таки сбываться, то дело это все едино, к песьей матери, повесят на нас, горемычных. Просто потому, что наш это уровень и наша пахота. Заметь – тогда все следы подостынут, цемент захряснет и долбить его будет не в пример тяжелее. Знаю, что ты хочешь возразить. Что инициатива наказуема. Согласен. Но здесь как раз то самое исключение, которое из любого правила бывает. Ты уж мне поверь и мою интуицию со счетов не сбрасывай!

Вот уж интуицию – что свою, что генерала – Гуров привык уважать. Весь его профессиональный опыт свидетельствовал: без этой труднообъяснимой, точно не определяемой способности принимать верные решения и просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед при минимуме сведений, данных, улик сыщик мало чего стоит.

Оказалось, что украдена была не одна, а пять икон, но четыре – раньше и без столь печального финала, как с трупом сторожа. Поэтому пропажа их оставалась до последнего времени незамеченной – на соответствующих местах оказались прекрасно выполненные копии, подделки. Эту же, последнюю, копировать не пытались, утащили без всяких сложностей.

– И почему? – поинтересовался Крячко, которого рассказ Гурова заинтересовывал все больше и больше.

– Вот я у Орлова то же самое спросил.

Выяснилось, что церковь была старинной, построенной еще в XVIII веке по проекту самого Николая Львова. А иконы для нее писал его друг, знаменитый наш российский живописец – портретист Боровиковский. Те самые четыре первых – как раз его работы. Они тоже представляют собой громадную культурную, да и материальную ценность. Но все же не такую, как последняя. Появилась она в ограбленной церкви недавно, менее полугода тому назад, а до того висела в другом московском храме – Ризоположения, что на Донской улице.

– Почему икону переместили из одного храма в другой, не знаю, – пояснил Орлов, – да и не важно нам это. По каким-то внутрицерковным соображениям, которых нам с тобой, Лева, все равно не понять. Но она совершенно особого, как мне эксперты наши объяснили, письма. Они говорят, что знаменитая эта тверская школа своей самобытностью обязана особенным же тверским краскам – «землям», полученным из местных минералов. Они-то и придавали иконам и фрескам ни на что не похожий колорит.

– Понял, – задумчиво отозвался Гуров. – Не больно-то подделаешь. И, самое главное, преступник об этом перемещении узнал. Значит, у него был во внутрицерковной среде сообщник. Или… Или он сам из этой среды.

– Именно, – согласно кивнул генерал. – Причем обрати внимание: из того храма икону красть не пытались, а из этого, по проторенной с иконами Боровиковского дорожке… Значит?

– Сообщник или сам преступник связан как раз с Духосошественской церковью. А… С первыми четырьмя? Как обнаружили-то? Что, тоже оперативная информация?

– Она самая, – коротко отозвался Орлов. – Потом проверили наши эксперты плюс параллельно ребята-реставраторы с Большой Ордынки. Ну, и отца Михаила пригласили, он в церкви главный. Все точно.

– Но все равно, Петр, – Гуров пожал плечами в некотором недоумении, – чего-то до меня не доходит – при чем тут мы? История, конечно, поганая, но…

– Это она сейчас поганая, – мрачно сказал Орлов, – а станет архипоганой, если…

Дойдя до этого момента, рассказа Гуров специально сделал паузу, желая подхлестнуть интерес «друга и соратника». И не ошибся, конечно.

– Если что? – жадно поинтересовался Станислав, закуривая очередную сигарету. – Ты меня, Лев, своим пересказом ваших с генералом художественных штудий вконец заинтриговал. Что Орлову еще его «внедренка» напела?

Так вот, по пресловутой оперативной информации выходило, что первые четыре иконы были похищены с целью вульгарной наживы. Скорее всего, они уже проданы вором в частные коллекции; возможно, за рубеж. Хотя и у отечественных новорусских толстосумов подобное «коллекционирование» в большую моду входит. А вот пятую, тверскую, самую ценную и старинную…

Тоже, конечно, сперли не для того, чтобы дома в красный угол поставить и лампаду перед ней возжигать. Для наживы, для перепродажи… Но вопрос – кому? И тут по всему выходило, что очень уж мерзкая личность могла выступить в качестве покупателя иконы. Кто конкретно этот человек, орловский «тихушник» точно не знал. Или не сказал – страх, знаете ли… Ясно было одно – у предполагаемого покупателя громадные деньги и весьма неустойчивая психика. Не просто неустойчивая. Был он, по словам информатора, когда-то клиентом Института Кащенко. Плюс бешеное озлобление к России и православию. Кажется, не русский. С Кавказа. Точно известно, что в живописи вообще и в иконах в частности разбирается великолепно. Скорее всего – сам коллекционер. И тут начиналась полная паранойя. В его планы входило вывезти икону – почитаемую, намоленную, подлинную православную святыню – не то в Чечню, не то в Ингушетию. И там порубить ее топором. Или сжечь. Лично и публично. При большом стечении народа и, почти наверняка, перед телекамерами. Да с соответствующими комментариями: этакое террористическое глумление. Или глумящийся террор. Кому как больше нравится.

Пока речь шла об иконах Боровиковского, над которыми, по крайней мере, никто глумиться не собирался, никакой «оперативной информации» Петр Николаевич Орлов не получал. И впредь не получил бы. Но… Даже среди «ссученных» блатняков не совсем, видать, исчезли страх божий и элементарная совесть. А может, все совсем просто – орловский информатор оказался верующим человеком. По крайней мере, так думал Гуров, понятия не имея, кто конкретно передал генералу сигнал тревоги. Ведь в криминальном мире искренняя вера – это не такая уж редкость. Вот и не выдержал: представил, как будут издеваться над святым образом, – решил экстренно связаться с генералом, хоть до того, скорее всего, молчал годами. Известно ведь, что к «святокрадам» у блатных с досоветских еще времен отношение брезгливое, за настоящих, «правильных» воров их не держат! А уж тем более – такое!

– Ты только представь, Лев, какой это вызовет резонанс! Наши доблестные правоохранительные и так уж только ленивый не полощет на всех перекрестках, – со злой обидой в голосе сказал генерал. – А с таким подарочком все эти шавки из СМИ вовсе из шкуры выпрыгнут! А Президенту каково будет?! А Патриарху?! Национальную православную святыню украли из столичного храма, при этом убив человека, и… топором! Топором по святыне-то! Кроме того, я, знаешь ли, патриотом себя числить привык. Ты, надеюсь, тоже. Словом, нельзя этого допустить!

– Да-а… – протянул Гуров. – Все я понял. Согласен с тобой, Петр. Нельзя. А… Не поздно?

– Надеюсь, что нет. Такие сделки тоже за один-два дня не проворачиваются. И, самое главное, – не было здесь предварительного заказа. Просто эта сволочь узнала по криминальному базару о краже. И заинтересовалась, по слухам. И готова любые бабки платить, пас-скуда. Пока еще они с ворюгой друг на друга качественно выйдут… А недоверие в этой среде – ну, да сам знаешь! Да пока столкуются… Нет! Мы не опаздываем. И должны опередить!

– А опережать буду я, – мрачно отозвался Гуров.

Подумав при этом: «До чего же неохота связываться с церковью и церковниками… А ведь придется. Корни преступления в этой, а не в какой другой среде. Их и допрашивать, за ними и наружку устанавливать, и все остальные оперативные прелести… С того же отца Михаила, пожалуй, и начиная. А я… До сих пор не знаю, как к ним относиться. И к тому, что они проповедуют».

– До чего же неохота связываться с церковью и церковниками! – досадливо сказал Орлов, который раз вызвав у Льва жутковатое чувство: «Ну что он, мысли мои читает, что ли? Мистика какая-то!»

Они с Орловым прекрасно понимали друг друга – ведь оба сформировались в те времена, когда слово «бог» писать с большой буквы было не просто непринято, а чревато… И отношение к церкви как институту, как организации, у двух этих умных, честных и много чего в жизни повидавших людей было ох каким непростым. Двойственным.

Конечно, профессия Гурова и Орлова была такова, что поневоле задумаешься о чем-то, что выше человека и его разума. Обычная интеллектуальная честность заставляла признать: мир куда сложнее, чем его картинка в учебнике научного атеизма. Но оба старались таким мыслям особого хода не давать.

Иначе как ведь получается? Они и их друзья всю свою жизнь в меру сил боролись с конкретным злом. В любой религии, а уж в христианстве – более чем противодействие злой воле нравственно оправдано! Однако оно не должно переходить ту грань, когда само становится источником нового зла. Но!.. Именно эту грань логически установить невозможно. Тогда, если углубляться в такие проблемы да вечные вопросы, с оперативной работой нужно прощаться. Уходить в монастырь. Иначе сгоришь от угрызений совести, от сомнений – а имел ли ты нравственное право застрелить бандита? А вдруг это большее зло – он ведь, бандит, тоже божье творение. То-то и оно…

Церковь учит, что в рамках наличной – падшей – человеческой натуры и природы вещей этого мира надежды на земную любовь, «мир земной» тщетны.

Пожалуй, что в этом была горькая правда. Но внутренне согласиться с ней Лев не мог. Не хотел. Потому как такое согласие обесценило бы все, что он любил, чем жил. Гуров-то как раз дрался за земную любовь, за «мир земной», за то, чтобы крови и грязи стало меньше.

Но как же тяжело бывало иногда… Когда приходило ясное осознание, что все его усилия – да что там его! – а Стасика? а Орлова? а всей их могучей организации да плюс родственных, тоже весьма нехилых контор – как вода в песок! Ладно бы – вода… А то – напополам с кровью!

…Хорошо знал Станислав Васильевич Крячко своего друга, действительно хорошо. Он сразу почуял, что погружается Гуров в какие-то очень невеселые раздумья, что беседу свою с Орловым пересказывает ему уже вполне автоматически. Так, информирует… И о причине догадался Стас тоже сразу, благо ему похожие мысли не раз и не два в буйную головушку сыщика-профессионала приходили.

Потому-то снял Крячко напряг самым простым, верным способом: похлопал Гурова по плечу здоровой рукой, широко улыбнулся и сказал:

– Давай-ка, Лев, еще по одной. А попов я тоже не люблю. И ксендзов, и мулл, и шаманов, и прочих… лам. А также пасторов. Вот бога – люблю. И верю в него. Крест ношу; правда, крещен я, как католик, в белорусском костеле. Бабке спасибо! Только, коль уж потребуется, я сам с ним разберусь. Без передаточных инстанций, приводных ремней со святыми непогрешимыми шестеренками. А то всю дорогу господь у них получается вроде нашего министра или, там, Президента… Правда, вселенского масштаба. Но с того не легче. Так что, раз уж начал мне все это рассказывать, просто изложи, что за эти пять дней успел нарыть. Ведь успел же? А там… Подумаем! Я, знаешь ли, тоже считал, считаю и буду считать себя русским патриотом. Не согласиться ты не мог, хоть, как я понял, официального приказа по управлению Петр еще не издал.

– Хм-м… Не издаст, по крайней мере, в ближайшее время. По моей просьбе. Люблю, понимаешь, в «свободном полете» работать… Официально я добиваю сейчас писанину по славоярскому делу. А ты… Официально – на больничном. – Тут Лев внимательно посмотрел в глаза «друга и соратника».

– Ах, вот даже как! – Из глаз Крячко прямо-таки плеснуло острой хищной радостью. Больше всего на свете любил Станислав свою работу, ему нестерпимо больно было бы сознавать, что вот Лев в деле, да таком, похоже, нестандартном, а он, с жалкой царапиной – подумаешь, ключицу перебили! – в стороне. – А Петр в курсе таких планов? Санкционировал?

– Не в курсе. Не знает, – улыбнулся Гуров. – И не должен знать. Но догадывается, конечно. Куда же я без тебя, Стасик? Кроме того, тревожит меня один момент, прямо покоя не дает. Связанный с пресловутой орловской оперативной информацией… Потом вернемся к этому, я обмозговываю пока, но предварительный вывод уже сделал. Один не потяну, в помощники годится не просто крутой профессионал, а при том еще человек, которому я доверял бы совершенно как самому себе. То есть ты.

– Ну спасибо! Нет, правда! – Крячко был искренне растроган. – Рассказывай, как собираешься использовать старого раненого боевого коня. Ты же в нашем тандеме признанный мозговой центр, а мы – что… Пострелять, машину поводить… – От ехидства «друг и соратник» удержаться был, естественно, не в силах.

– Начал я, понятное дело, с выяснения вероятного круга фигурантов. То есть с визита к отцу Михаилу. Да, в прошлый четверг была как раз неделя со дня кражи и убийства сторожа, много времени прошло, пес побери. Аккурат на День Конституции, ну да какие у нас праздники… А сам визит, спрашиваешь? Ну… Это было что-то!

ГЛАВА 2

Дверь трехкомнатной квартиры отца Михаила на третьем этаже престижной девятиэтажки на Маросейке – что называется, близко к месту работы – ему открыла такой потрясающей, какой-то не нашей красоты молодая женщина, что полковник Гуров буквально проглотил язык, и только одна мысль взорвалась натуральной ракетой: «Стасика бы сюда! Господина Крячко… Вот уж… В его стиле!»

Высокая, с изумительной фигурой, похожей на песочные часы, полная, но ни в коем случае не толстая брюнетка с пронзительно-зелеными глазами. Никакой косметики. То есть просто – никакой. А зачем такой женщине косметика? И если в столь «откровенной» одежде она открывает дверь в десять утра совершенно незнакомому человеку… Мало ли что по домофону он полковником МВД Гуровым представился! Сейчас документы, даже его, гуровского, уровня, любая тварюга подделает так… Простенько подделает, были бы деньги. Что-то ярко-красное на ней, нет, не кимоно, но похоже… Песья мать, как Орлов выражается, ну здорово же облегает ее эта шмотка! Значит, не боится. А, кстати, почему?

Гурову в голову долбанула, по-другому не скажешь, еще одна, совсем уж дикая мысль: а может быть, он ошибся, может, никакого отношения к отцу Михаилу Бурнову квартира номер пятнадцать и ее обитатели не имели никогда? Кем это прекрасное видение пятидесятидвухлетнему попу приходиться может?

Дочкой, кем же еще?! Что немедленно выяснилось.

– Что вы, господин полковник, смотрите на меня, как еврей на свинью в синагоге? – поинтересовалось «прекрасное видение». – Проходите, не стесняйтесь! Я у вас даже документы спрашивать не собираюсь, у вас и так на физиономии принадлежность читается к… Ясно, к кому. И не лень вам по всенародным праздникам вкалывать, а? Учтите, папы с мамой пока дома нет. Это они для всех прочих «батюшка Михаил», «матушка Татьяна». А для меня… Папа с мамой.

– Так вы… – пробормотал несколько смущенный Гуров, раздеваясь в просторной, отлично обставленной прихожей.

– Ага. Александра Бурнова. Можно – Аля. Можно – Саша. Только не полным именем, не люблю я его. Не Пушкин я все же. К вашим, гм! – женщина оглядела Льва откровенно насмешливым взглядом, – услугам. Некрасова Николая Алексеевича в школе проходить доводилось?

– Да вообще-то, – пробормотал совершенно сбитый с толку этим вопросом Гуров, следуя в фарватере своего очаровательного лоцмана в залитую рассветным зимним солнцем комнату и присаживаясь в любезно указанное кресло.

– Курите, коли есть такое желание. – Она придвинула поближе к Гурову изящную пепельницу, похоже, кованого железа ручной работы. – Я вот, с вашего разрешения, закурю. А хотя бы… без него. Разрешения то есть.

– Александра Михайловна… В смысле – Аля, то есть – Саша. – Гуров преувеличенно смутился: теперь начал играть и он. Благо практика психологических дуэлей была у Льва… Где там этой красавице! – Но классик-то здесь, уважаемая, с какого боку?

– А, классик, – улыбнулась она, глубоко затянувшись дымом какой-то темной, очень тонкой, ни разу ранее Львом не виданной сигареты, и слишком не понравился Гурову запах этого дымка, – так он в известной поэме «Кому на Руси жить хорошо» так написал: «…мать – попадью степенную // попову дочь безвинную // семинариста всякого // как чествуете вы?» Вот я и есть «попова дочь безвинная». Похожа?

– Один к одному. А кто же вас виноватит?

– Там посмотрим. Иногда – папа. А может, еще желающие найдутся.

«Правильно, – подумал Лев, – верно все. Первый свой приход батюшка, по моим данным, получил, еще учась в семинарии, в Костроме. А по всем законам и правилам нужна ему была матушка. Белому духовенству в православии иначе нельзя. Нет на Руси целибата. А есть – совсем наоборот. Сначала рукоположили в дьяконы, а там, через месяц, в пресвитеры. Н-да-а! Он моложе меня на пять – шесть лет. Святые угодники! Да у меня могла бы такая доченька быть».

Тут дверь в соседнюю комнату бесшумно раскрылась, и оттуда вышел кот. Поглядев на эту зверюгу, Гуров чуть не икнул от изумления: громадный рыжий в яркую черную тигровую полоску кот – ну не бывает же таких больших домашних, камышовые разве что! – с пронзительно-зелеными глазами. Кот потерся о ногу Гурова с низким, басовитым мурлыканьем. Он был таким крупным, вальяжным и уверенным в себе, таким могучим и самодостаточным, что к нему хотелось обратиться на «вы».

– Вы что, полковник, никогда японского харачу не видели живьем? И на картинке тоже? Так посмотрите. Таких в Москве никак не больше пяти. Его Хант зовут. Хантер, «охотник», если по-английски. Японский харачу. Вот коль я захочу… Он вам сейчас чего-нибудь откусит… Неплохо я классическим ямбом пользуюсь, правда?

Предпоследние три фразы Александра буквально напела. Красиво напела, надо признать… Да и ямб впрямь неплох. Гуров оценил. Он слегка нагнулся, почесал кота-красавца за ухом, под подбородочком». Уж как там откусить, – подумал Лев, – не знаю, навряд ли, но оглохнуть от твоего мурлыканья точно можно. Ишь ты… Как «Тефаль» при закипании! Но это – ладушки. А вот что же ты, красавица, со мной в непонятные игрушки решила поиграть, а? Бутафорию некую куришь, притворяешься, что под серьезной наркотой… Глазки закатываешь… Но я твои глазки вижу. Нехорошие глазки. Лживые. Зачем? Нет, мы, конечно, «поверим». Знала бы ты, милая, сколько раз, а главное – кто! – пытались меня переиграть в эти игры…»

Он рассеянно поглаживал Хантера, когда отворилась еще одна дверь в другую смежную комнату, и вот тут-то у полковника Гурова буквально отвисла челюсть.

Потому что к нему, радостно улыбаясь, шел очаровательный малыш лет четырех. Вот только черный как сапог. Негритенок. Или, как там, если политкорректно? Афроамериканец? Какой, к песьей матери, афроамериканец – негритенок он негритенок и есть.

– Ванюша, – ласково промурлыкала поповна Александра, – поздоровайся с дядей-полковником! Он нашего дедулю дожидается.

– Здравствуй, дядя полковник! – послушно поприветствовало Гурова на обычном русском языке прелестное дитя.

Александра слегка усмехнулась, а взгляд ее, как по волшебству, стал совершенно трезвым и ясным. Не дурой была «попова дочь безвинная». Быстро до нее дошло, что тактику поведения надо менять.

– Ну да, это мой сын. Иван. А по отчеству, – она призадумалась, – Хустович, потому как его папу Хусто зовут. Впрочем, может, Диегович. Дьявол его разберет… Дедуля его, Ваньки то есть, подойдет не раньше, чем через час. Так что могу рассказать, чтоб вам ждать моего отца не скучно было, историю роковой любви и Ванюшкиного появления на свет. Ведь любопытно? Да вижу, что любопытно, чего уж там!

История впрямь оказалась забавной. Шесть лет назад тогда совсем еще молодая, оч-чень романтичная поповна, учившаяся на втором курсе филфака МГУ, на одной из студенческих тусовок познакомилась с двухметровым чернокожим красавцем – Хусто Диего и Лос-Гарсия. Кубинцем. Причем, что потом оказалось немаловажным, спецназовцем элитного подразделения кубинской армии – батальона «Фидель». Было ему уже хорошо под тридцать.

В Россию красавец попал по некоей программе обмена среди силовых структур двух стран и совершенствовал свои спецнавыки на базе то ли «Витязя», то ли чего-то сходного. Ведь что интересно: хоть несгибаемый ленинец Фидель Кастро почем зря полоскал обуржуазившуюся ренегатствующую Россию где и как только можно, спецслужбы и вообще армейские структуры Кубы и России продолжали жить в трогательном единстве да братском согласии. Что еще раз доказывает: политика политикой, но настоящие вояки друг друга всегда поймут. А кубинский спецназ, кстати, общепризнанно считается самым сильным в мире.

Лет десять-пятнадцать тому назад так и проторчал бы Хусто Диего и Лос-Гарсия все полгода своей стажировки за забором воинской части где-нибудь в ближнем подмосковье, но в новые разгильдяйские времена… Словом, встретились наши романтические герои. Хусто неплохо знал русский, хотя все время путал слова «холодильник» и «понедельник», так что проблем с взаимным охмурежем не возникало. Все случившееся в дальнейшем настолько обыденно и банально, что не стоит труда рассказывать об этом подробно.

Меньше чем через год Александра оказалась на острове Свободы в качестве законной жены бравого Хусто Диего. Но, увы, не в Гаване, а на затерянной в предгорьях Сьерры-Маэстро военной базе, где служил супруг. Еще через полгода она родила сына; выдержав тяжелое домашнее сражение, назвала и зарегистрировала по всем правилам его Ваней, а отнюдь не Эрнесто Раулем, как в честь Че Гевары и братца команданте Фиделя требовал счастливый папаша. К тому моменту, когда Ванюше исполнился годик, Александра уже тихо озверела. Еще через год со страшным скандалом, закончившимся привлечением консульства, покинула-таки опротивевший остров Свободы. Вернулась под отеческий кров, прихватив с собой малолетнего Ивана Хусто-Диеговича.

– Понимаете, полковник, что меня добило, – грустно улыбнувшись, заканчивала свой рассказ Александра, – ну ладно, что спал мой законный и благоверный больше в обнимку с автоматом, чем со мной. Привыкла. А почему с автоматом, спрашиваете? Так у них там с янкесами до сей поры что-то вроде необъявленной, вялотекущей войны. Или не с самими янкесами, а с их же кубинцами – эмигрантами из Майами. Мне это как-то без разницы было. Но в месяц раз – или к нам в Сьерру десанты-диверсанты, или мой куда-то таинственно исчезает дня на три, а возвращается такой, что сразу видно: не с рыбалки приперся! Так вот: как-то раз киданули на нашу базу очередных парашютистов. Оттуда, с материка. Или холера знает откуда еще, хоть из Антарктиды, суть не в этом. А километрах в полутора от базы у нас крокодилий питомник расположен. Крокодилов выращивают в болотистом таком пруду, вроде как у нас карпа. Или аллигаторов, я в зоологии плаваю, плохо в школе училась. Их кожа ценится просто обалденно. Но твари зубастые, здоровенные, метра под три-четыре. Видать, не повезло десанту с ветерком, ну вот… Аккурат туда их, болезных, и снесло. Часов пять автоматные очереди слышались, пару раз граната рванула. А потом ти-ихо так стало. Тут-то я решила – хорош! Хватит с меня экзотики и романтики, пора ноги уносить, пока саму не съели…

Гуров от души посмеялся над незадачливыми диверсантами, пошедшими крокодилам на обед, и посочувствовал Александре. Но в голове-то у него постоянно крутилась одна мысль: кто же ты, милая девочка, в действительности есть, почему меня побаиваешься? Нет, скорее всего, к моему теперешнему делу, к иконе, ты отношения не имеешь, но… Что-то с тобой неладно. Вон как линии поведения меняешь! Как это там у классика детской литературы, присяжного гимнописца Сергея Михалкова? «Ведь недаром сторонится милицейского поста//И милиции боится тот, чья совесть нечиста!» Кстати, полнейший сюр по нынешним временам, куда там Пригову с Иртеньевым.

…Тут появился, наконец, долгожданный «дедуля», отец Михаил Бурнов. Он оказался внешне очень красивым – вот в кого дочка! – моложаво выглядящим слегка седеющим брюнетом с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой. «Конечно, – вспомнил Гуров, – духовенство все-таки. Им без бороды нельзя».

Была в этом человеке этакая врожденная, природная элегантность, на которую даже бедность, которой в этом конкретном случае близко не пахло, отпечатка не накладывает. Казалось, подвяжись отец Михаил за неимением брючного ремня веревкой, все решили бы, что он сделал это нарочно.

Познакомились, завязался разговор, которому Гуров изо всех сил старался придать максимально доброжелательный, предельно далекий от допроса оттенок. Этого человека он просто обязан расположить к себе, от его расположения, от его готовности сотрудничать сейчас так многое зависит!

Вроде получалось. Вначале несколько настороженный Бурнов постепенно отмяк, стал приветливее. Видно было, что он не в восторге, что говорить о столь печальных событиях приходится с мирянином, но явно считает, что ему здорово повезло – мирянин, облеченный немалой властью и полномочиями, оказался тактичным, деликатным, просто по-доброму настроенным.

– Поймите меня правильно, отец Михаил, – Лев старался говорить самым доверительным, мягким тоном, – я никого не собираюсь ущучивать, шить какое-то дутое дело. Нет же! Мне нужна истина, и только вы можете сейчас помочь мне ее установить! Равно как только я могу помочь вам: найти ту самую паршивую овцу, которая поганит все стадо. Вы уж поверьте моему профессиональному опыту, совершенно исключено, чтобы преступник был человеком совсем со стороны. Шел, знаете ли, по улице мимо храма, а потом этак, между делом…Такого просто не может быть. Он непременно связан с вашей церковью. Может быть – не впрямую. Но как-то связан, следовательно, мы с вами – союзники.

Бурнов с грустью посмотрел на него:

– Конечно вы правы, Лев Иванович. Но… Поймите и меня. Вы – человек нецерковный, а в строгом понимании этого слова – неверующий, что бы вы на сей счет сами ни думали. Мало того. Вы, господин полковник, – представитель власти. А отношение Церкви ко всякой мирской власти… М-м… Неоднозначно. Увы! Власть земная лишь как исключение являет собой образ небесного совершенства. Бесконечно чаще она «…аки свиния лежит в калу…» отвратительных грехов, отражая, впрочем, лишь грехи и беззакония общества, ее породившего.

– А не корпоративность ли в вас говорит, отец Михаил? – возразил Гуров уже чуть пожестче. – Я поясню. Это как если бы в моем ведомстве случилось схожее несчастье, а разбираться в нем, да еще с правом окончательного решения, прислали бы ну, скажем, архиерея. Не скрою, мне бы такое положение дел весьма не понравилось! Но все это лирика! Человек-то убит, в конце концов. Давайте-ка сначала и поподробнее. Что вы можете сказать о личности убитого? Что это был за человек? Как попал в церковные сторожа? На работу вы его принимали? Или какой порядок у вас на этот счет?

Нет, конечно, сам отец Михаил покойного Григория Каленова на работу не принимал. Хотя санкционировал это около года с небольшим назад. А привела его и, собственно, на эту должность пристроила Муза Григорьевна Сукалева. Сама эта женщина – ктитор, церковный староста. Нет, это не клир. Из прихожан. Выборная должность, на церковном собрании избирается. Но с очень важными функциями: на ктиторе вся забота о церковном быте. Чтобы в храме было чисто. Чтобы было тепло. Чтобы был в достатке елей с лампадным маслом. Чтобы свечи были хорошие, да не втридорога, а по разумной цене. Тесто, опять же, для просфор, да и выпечка на ней. Все такое прочее… Женщина она со сложным, тяжелым даже характером, но глубоко верующая. А уж церкви преданная… Беспредельно!

Относительно самого Григория Каленова отец Михаил толком сказать не мог ничего. Плохо его знал: не такая уж великая фигура – церковный сторож. Сорока с лишним лет, пожалуй, ближе к пятидесяти. Неразговорчивый. Угрюмый, даже мрачный порой. Да, конечно, верующий. Иначе бы его не взяли. Соблюдал посты. Говел, исповедовался, причащался, как положено. Видимо, когда-то сильно пил, но ни в чем таком за этот год замечен не был. Вот и все, пожалуй.

Сам Гуров к такой краткой характеристике покойного сторожа мог бы добавить очень немного, хотя, конечно же, все возможности управления задействовал и информацию получил еще до визита к отцу Михаилу. Благо прописка у Каленова оказалась подлинная. Но была эта информация крайне обезличенная.

И нет ответа на очень важный вопрос: знал сторож преступника? Был с ним в сговоре и погиб, что-то не поделив с убийцей? Если нет, то зачем впустил его в запертый храм?! Ведь никаких следов взлома не обнаружено! А те первые четыре иконы каким таким хитрым образом увели у него из-под носа, да еще копиями подменили? Сплошные загадки…

– Хорошо, – продолжил свои расспросы Гуров, – я правильно понял, что служба в тот вечер, то есть перед ночью преступления, протекала обычным порядком? Меня вот что интересует: с какого времени Каленов остался в церкви один?

– Все верно. Служили всенощную. Я сам служил. Начали, как обычно, в пять часов вечера, а к половине двенадцатого ночи завершили. Пока собрались, переоделись… Еще минут сорок. С половины первого он точно один остался.

Так. По заключению медэкспертов смерть сторожа случилась в промежутке между двумя и четырьмя часами ночи. Вопрос: мог ли преступник спрятаться где-то в самой церкви, пересидеть час-полтора, а потом…?

– Нет, – достаточно категорично ответил Бурнов, когда Лев ему этот вопрос задал. – Во-первых, народу на службе было немного, все на виду. А во-вторых – где? Не в алтаре же, прости, господи, меня за эти греховные слова! Разве что в трапезной? Но какой смысл ему в трапезной прятаться, если рабочее место для сторожа в ней как раз находится?

«Очень большой смысл, – подумал Лев, – при условии, что сторож в сговоре с преступником. Значит, Каленов был в трапезной? Это интересный момент, нашли-то его труп совсем в другом месте!»

– Ответьте мне, отец Михаил, на очень важный вопрос. Далеко ли от того места, где висела икона, до двери в трапезную?

– Близко, пожалуй что. Икона висела в Богородицыном приделе, почти у Богородицыного алтаря. Близко, – решительно подтвердил Бурнов.

– А как вы думаете: если преступник каким-то образом пробрался в храм незамеченный Каленовым, то, когда он стал икону снимать, мог сторож из трапезной услышать шум?

– Должен был услышать. Не так-то просто ее снять. Да ведь размеры немаленькие, все же метр на метр тридцать. Опять же, вес солидный… Если не спал мертвым сном, – глаза священника округлились, он торопливо перекрестился, – ох, прости, господи, что это я про покойника говорю! Словом, если не спал, то услышал бы. Но как вор мог пробраться незамеченный? Церковь-то заперта! Сторож запирался изнутри, до самого утра.

«Вот то-то и оно, что непонятно, как, – подумал Гуров. – Или приходится предположить, что у преступника был дубликат ключа. Двери у храма две: одна – центральная, двустворчатая, парадный вход, так сказать. Ее открывают во время служб. Она мало того что запирается на мощный ригельный замок, так еще изнутри имеет прочный капитальный засов, который, кстати, был задвинут. Но есть ведь вторая, поменьше и одностворчатая. Она во время богослужения тоже отперта, но не только во время богослужения! Ее еще используют как своего рода служебный вход. Засова там нет, замок попроще – стандартная шведская система. Именно эта дверь оказалась открытой, когда пришедшая рано утром уборщица, обнаружив труп Каленова, вызвала ППС. А ведет она как раз в небольшой закуток, откуда, если повернуть направо, будет трапезная. Если дубликат существует, то это дубликат ключа именно от этой, одностворчатой служебной двери. Тогда сразу возникает вопрос: откуда дубликат? А труп нашли, да, все правильно, именно там. В Богородицыном приделе.

– Когда последний раз меняли церковные замки на главной, а также на той, какая поменьше, дверях, не помните, конечно? Я так и думал. – Гуров кивнул. Помолчал некоторое время. – А кто, по-вашему, мог этим заниматься? Замками. И ключами к ним.

– Кто? Да ктитор, наверное. Я же говорил вам – весь церковный быт на ней. На Сукалевой то есть.

«Вот теперь появилась определенность, – решил Лев, – кто из теплой церковной компании следующий со мной встречается. Итак, Муза Григорьевна Сукалева. Женщина с тяжелым характером. Ну да с нас тоже мед не капает, не привыкать!»

… Дворники уже успели расчистить тротуары и сгрести к обочинам мостовых выпавший за ночь снег, а ночная вьюга вычистила воздух, он стал по-особенному крепок и свеж. Гуров бодро шагал по Маросейке, с наслаждением наполняя легкие этим воздухом. Не пришлось даже возвращаться в управление, чтобы узнать домашний адрес Сукалевой, – покопавшись с минуту в своей записной книжке, его продиктовал ему Бурнов.

Лев любил ходить пешком и, если время позволяло, предпочитал именно такой способ передвижения в любую погоду. Может быть, еще потому, что на ходу Гурову особенно хорошо думалось. Хотя пока материала для анализа было явно недостаточно. Нельзя строить версии на почти пустом месте, это распространеннейшая ошибка молодых сыщиков, своего рода болезнь роста. Пока он толком ничего не узнал, мало того, не очень представлял, откуда брать недостающие кусочки следственной мозаики. Что ж! Посмотрим, что скажет Муза Григорьевна, тем более идти осталось всего ничего. Вон он виднеется, нужный ему дом с продуктовым магазином напротив, как и объяснял Бурнов.

* * *

Даже ко многому привычного, многого навидавшегося полковника Гурова внешность и слова женщины, открывшей ему дверь двухкомнатной квартиры на первом этаже, повергли в легкий шок. «Нет, – подумал Лев, – это я не туда попал. Это Бурнов напутал чего-то. Ничего себе церковный староста, я на японскую гейшу гораздо больше похож…»

Животастая, неопрятная, как бывают неопрятны только старухи. С пухлым задом и грудями. Пахло от нее мокрой тряпкой и вареной рыбой. Под носом топорщились темноватые волосики. В какой-то безумной хламиде, похожей на шерстянную кофту, вязаную на слона. Но хуже всего – глаза. Навыкате, еще увеличенные очками, стопроцентно сумасшедшие, глядящие на Гурова с такой яростной и откровенной ненавистью, что того мороз по коже пробрал.

– Убирайся! Убирайся, тварь, пас-с-скуда! – Затем послышался отборный визгливый мат, особенно мерзостный из уст пожилой женщины. – Не знаю я никаких сучьих полковников! Все врешь, гадина, алкоголик! Ты – его собутыльник, я твою рожу помню и голос тоже! Вот сейчас, сейчас я тебя кипяточ-ч-чком ошпарю! – Тут последовал новый взрыв мата. – Сдохнешь, как мерзавец этот сдох! А чтоб вы все, твар-р-рюги, попередохли!

Она, развернувшись с неожиданной для ее возраста прытью, исчезла в глубине квартиры. Гуров поежился: а ведь правда, притащит сейчас с кухни ковшик кипяточку, да в физиономию… Уж если боялся Лев Иванович Гуров кого на этом свете, так это сумасшедших. Но ситуация требовала прояснения. За кого его принимают? Почему эта агрессия с порога? Наконец, что это за «мерзавец», который «сдох»? Но главное это Сукалева или кто? Опасливо поежившись, он шагнул в темный, провонявший вареной рыбой коридорчик.

– Убью-ю! Ошпарю-ю! – донеслось откуда-то справа – очевидно, из кухни.

Сразу же раздался другой голос, тоже женский:

– Успокойся, Муза! Я тебе говорю, угомонися! Садися вот на стул-то, я сейчас узнаю все да выгоню негодяя-то, греховодника…

«Так. Все ж таки Муза. Значит – Сукалева, нет никакой ошибки, – обреченно подумал Лев. – А я, получается, негодяй-греховодник, меня сейчас будут выгонять. Вот влетел-то, спасибо отцу Михаилу! Предупреждать надо о таких своих кадрах…»

На сей раз перед ним предстала высокая, тощая, усохшая, как вобла, старушенция в длинном, наглухо застегнутом черном платье. Ее лицо чем-то неуловимо напоминало мордочку старой, поседевшей морской свинки. Волосы гладко зачесаны. Постно поджатые сухие бесцветные губы и та ханжески-благообразная мина, которой столь отличаются некоторые старые богомолки.

– А ктой-то ты такой-то? – поинтересовалась карга голосом, не предвещавшим ничего доброго. – И чегой-то тебе, голубь, от старушек надоть?

Эта, по крайней мере, не производила впечатления буйнопомешанной, и Гуров ясно, доходчиво объяснил, кто он такой. С тем, что ему «надоть», торопиться не следовало, сперва очень желательно было разобраться, что, собственно, происходит в этом филиале сумасшедшего дома. Гурова начали дергать оч-чень неприятные предчувствия какой-то надвинувшейся поганой заморочки. Конечно же они не замедлили сбыться:

– Полковник милиции, говоришь? А документу покажь, знаем мы таких полковников! Может, ты иродов собутыльник. Его убил, а таперича старушку беззаш-шитную хочешь туды жа отправить, а квартерку-то оттяпать, а? – и тут же, наискось кинув острый взгляд в гуровское удостоверение, старуха заорала противным скрипучим голосом: – Слышь, Григорьинна! Он, стал быть, взаправду милицейский!

– Кто кого убил?! – рявкнул совершенно сбитый всем этим бредом с толку Гуров.

– А ирода проклятого, сынка вот ейного и убили, – громко, на всю квартиру возопила «морская свинка». – Допился, черт окаянный, догулялся! Осиротил мамашу родную…

– Осиротил, злодей, сволочь поганая, ох осироти-и-ил! – с жутковатым подвывом подхватила появившаяся вдруг рядом Сукалева. – Гореть ему, твар-рюге, во аду-у! В переисподней, – вдруг уточнила она совершенно спокойным тоном.

До Льва начало доходить. Так. Похоже, у Музы Григорьевны Сукалевой убили сына. И недавно, потому что ни полслова о таком печальном событии священник, посылая его сюда, не сказал. Не позабыл же?! Значит, не знал. Значит, не успел узнать, не сообщила ему еще об этом его прихожанка. Значит? Вчера, что ли? Нет, ну христианки-то каковы, а? Сплошное милосердие да всепрощение? Или это у них шок так нестандартно проявляется? Э, непохоже! Слишком сильно чувствуется живая, накипевшая злость. Вот такие небось вязанки хвороста в костры еретикам и подкладывали.

– Ее сына убили? Когда? – спросил он, обрашаясь к «морской свинке». – Где? Кто расследует дело?

– А вчерась и пристукнули ирода. Драка там была, где он с другими-то алкашами да иродами толокся всю дорогу. Эвона, у детского садика, где поликлиника, напротив двадцатиэтажника нового, с аркой который, – еще сильнее поджав губы, процедила та. – Како-тако «д-е-е-ело»… Нужон он кому! Затоптали попьянке, всего-то «дело-о-ов». С райотдела приходили разве вот, говорят – забирайте хоронить, неча ему теперя в морге-то валяться.

– Мне его хоронить-то не на что, – вновь на всю квартиру взвыла Сукалева. – Пусть сами хоронят!

«Вот это здрасте вам… – Мысли Гурова пришли в полнейшую растерянность. И немудрено: тихо-скромно шел побеседовать о вполне мирных вещах вроде дверных замков, а тут… Хм-м! Сраженная горем мамаша… Хорош же гусь был ее покойный сынок, раз заслужил такую нежную материнскую любовь! С другой стороны, – мысленно передернулся Лев, – с такой матушкой многое можно простить человеку, ох, многое. Хотя явно к цвету рода людского убитый кем-то, где-то и за что-то сын Музы Григорьевны не принадлежал. Драка и убийство, если там впрямь умышленное убийство, случились рядом, в одном районе. Надо же, как интересно. И живут все рядышком, и церковь под боком, и убивают тут же. Что-то мне такая территориальная компактность начинает активно не нравиться: многовато всякой гадости на единицу площади. Но все это означает, что занимается этой пьяной дракой и…чем? неужто впрямь убийством? – райотдел милиции. Куда мне сейчас как раз надо скоренько выдвигаться. Не прошло трех дней с момента кражи иконы и смерти Каленова, а тут в пьяной драке гибнет сын церковного старосты той самой церкви… На совпадение спишем? Ну, господа и дамы, не верю я в такие совпадения. Отучен-с! Срочно в райотдел. Сейчас не до замков с ключами, не до деталей устройства Каленова на работу сторожем. Эту мегеру можно ведь повесткой вызвать, оно и безопасней: в моем кабинете кипяточку нет. Глядишь, успокоится, охолонет немного к тому моменту. Решено: немедля в райотдел, от них же с управлением свяжусь, если понадобится. Уходим по-английски. Не прощаясь с любезной хозяйкой…»

ГЛАВА 3

Во всенародный там или нет, а в День Конституции районщики не то что отдыхают, а совсем даже наоборот, находятся в повышенной боевой готовности. Как, впрочем, и в остальные праздники.

– Послушайте, господин полковник. – Старший лейтенант, крепкий молодой мужик, представленый Гурову как «Костя, который с этой дрянью возится», смотрел на Льва с тоскливым злобноватым недоумением. – Ну какое тут может быть, к дьяволу, дело?

Старлей не выдержал, фыркнул и, отмахнувшись рукой, продолжил со все нарастающими нотками раздражения:

– Нет, субординация субординацией, а я скажу, что думаю, потом пишите на меня рапорт хоть министру! Вам что там, в главке, совсем заняться нечем? Нет, с каких это пор опера-важняки пьяными драками интересоваться стали и случайными насильственными смертями всякой шелупони по пьянке же? Чего мне там расследовать, а главное – когда и на кой черт, коли все ясно, как репа?! Был бы он хоть один, Сукалев пресловутый. Так на мне еще кража из коммерческого магазина висит, потом убийство – бытовуха «на почве неприязненных отношений» и ко всему в довесок попытка изнасилования в лифте. Плюс еще три дела такого же орлиного полета! Могу поделиться, если желаете. Всем работы хватит.

– Нет, ты, Константин, меня послушай, – спокойно, но не без металла в голосе возразил Гуров. – Мораль я тебе читать не буду. В том смысле, что шелупонь там или нет, а человек убит. Если уж на то пошло, то убит гражданин России, этого Сукалева никто ведь гражданства не лишал? Стоило бы, говоришь? А вот это уже ненужная лирика. Это не нашего ума дело. Мы с тобой присягу давали граждан России защищать, значит, и его тоже. Но суть не в том. Успокойся, не сверкай очами грозно, я не кабинетная крыса, я, каково вам, районщикам, приходится, не понаслышке знаю, тоже так начинал! Но ты ведь сам обмолвился сейчас, что сыщики моего ранга такими делами не занимаются. И контора моя – тоже. Это, знаешь ли, ценное наблюдение. Так сложи два и два! Значит, не моя эта прихоть от безделья, а нужно так. Почему нужно – этого, уж извини, не скажу. Ясненько?

– Ну, право слово, – уже совсем не раздраженно, а просто очень грустно отозвался Костя на гуровскую отповедь, – пока этот прохвост жив был, от него весь райотдел стоном стонал. Прибрал господь, ан все едино от него покоя нет. Сплошняком неприятности. Одно слово – «Львиная Самка»!

Старлей покрутил головой, явно еле удержавшись от того, чтобы не сплюнуть прямо под ноги.

– Постой, постой! – заинтересовался Гуров. – Он что же, прославлен в стенах вашего богоугодного заведения? Потом, что значит гм-м?! «львиная самка»? Погоняло, кличка? Сукалев был с криминалом связан?

– Да с каким криминалом?! – чуть не в голос возопил Костя. – Да кто б его к криминалу подпустил?! Вот что, господин полковник. У наших участковых летучка в честь праздничка полчаса как закончилась. Петро еще здесь, скорее всего. На его участке этот типус проживал. Пошли, поищем, а когда найдем, втроем побеседуем. А то, боюсь, вы мне не поверите. «Прославлен»… Это уж точно. Гнуснопрославлен! Равно как его маманя, не к ночи будь помянута, ведьма клятая!

Участковый Петро отыскался быстро. Сели в небольшом закутке на втором этаже райотдела, рядом с ГИБДД – там обнаружилось что-то вроде миникурилки. Не в «кабинет» же к старлею Косте идти! Там без них народу – как на помойке кошек. Старлей с участковым закурили, Гуров воздержался, привычно выругав себя за патологическую забывчивость: дежурной пачки Camel в кармане, конечно, не оказалось, а травиться Костиной «Примой»… Бр-р-р! Затем пошла интересная, ну оч-чень познавательная беседа.

Проще всего оказалась заморочка с «львиной самкой». Как-то раз поутру, года два или три тому назад, Илья Вадимович Сукалев в очередной раз подписывал трясущимися похмельными рученьками протокол административного задержания. Классика. «В пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство… общественную нравственность… Осознал… Обязуюсь…» Ну и так далее, как в школе учили. Рученьки, однако, подвели: вместо обычной подписи вывели под протоколом загадочное «Сука-Лев», причем именно через дефис, букву «е», а не «е», и «Лев» с прописной буквы. А когда ему деликатно намекнули, что бумага официальная, потому подписаться следовало бы по-людски, а не каким-то загадочным животным псевдонимом, Сукалев впал в крутую амбицию. Послав всех присутствующих по очень дальнему пешеходно-сексуальному маршруту, он заявил, что вот это его природная подпись и есть, а глумиться над своей фамилией тупым ментам он не позволит! До министра дойдет! До Президента! До гаагского трибунала! Возможность дойти до кого и чего угодно была ему немедля предоставлена: вышибли из райотдела пинком под зад. К тому времени он успел настолько всем в этом здании остоюбилеить, что более грозных репрессивных мер к нему не применяли по известному правилу, не рекомендующему трогать некую субстанцию во избежание малоприятных последствий. Но с той поры получил Илья Вадимович у нежно любящих его сотрудников райотдела устойчивую кликуху «Львиная Самка».

Семейка Сукалевых – Муза Григорьевна вкупе с Ильей Вадимовичем – была тяжким крестом, непреходящей головной болью и проклятием районщиков. Музин муж, соответственно, папа «Львиной Самки,» помер уже более двадцати лет назад, будучи еще сравнительно молодым, от двух болезней, столь, по словам Чехова, распространенных в нашем отечестве: пьянства и злой жены. Ангельским характером и голубиной кротостью Сукалева даже в те далекие годы не отличалась. Совсем молодой еще Илья, насмотревшись на семейную идиллию своих родителей, дал себе твердый, нерушимый зарок: по-серьезному с бабьем не связываться ни в коем случае. Да что ему бабы! Так, эпизоды быстротекущей жизни. А вот нежное, трепетное чувство – большую и настоящую любовь к горячительным напиткам – он от папы унаследовал… Тем более, как он не раз впоследствии говорил приятелям, имея в виду родную мамашу: «С такой стервозиной в одной квартире жить – не то что водяру или там бормотень проклятую, кошачью мочу хлебать начнешь! Лит-ра-ми…» Однако вот что интересно: такой простой, казалось бы, выход из нетерпимого положения, как размен двухкомнатной квартиры, как мамой, так и сыном яростно отметался с порога. Заметим: отнюдь не по меркантильным соображениям в смысле надежды на то, что другой помрет раньше, – эта сладкая парочка уже просто не могла жить друг без друга.

Как бы то ни было, а вот уже более десяти лет семейство Сукалевых активно давало прикурить местной милиции.

– Сейчас ведь как, – мрачно басил участковый Петро, – сейчас ведь ЛТП нету. Закрыли ЛТП – говорят, недемократично, дескать, правам человека противоречит! А уж до чего здорово-то было бы: «Самку» эту зловредную в лечебно трудовой, а маманю в психушку. А то ведь… Казнь египетская, а не семья!

Особенно плохо было то, что до недавнего времени в квартире Сукалевых был телефон. Собственно, номер-то оставался и сейчас, никуда не делся, а вот аппарата не было. С полгода до описываемых событий в ходе очередного скандала Муза Григорьевна хлобыстнула данным аппаратом сынулю по голове. Голова выдержала, а вот аппарат – нет. На покупку нового не хватало денег, посему районщики на некоторое время вздохнули с облегчением: прекратились регулярные, как восход солнца, вызовы стандартного содержания: «А-а-а! У-у-у! Он меня убивает! Уже убил! Сейчас убьет! Спасите, заберите, посадите, расстреляйте… А то я сейчас сама его пор-р-решу-у-у». И вот такое – минимум раз в неделю. Звонок фиксируется, и попробуй плюнь, не отреагируй, не пошли группу – шкуру ведь спустят милицейскую.

Первое время, когда безобразие это только-только начиналось, – реагировали, причем круто – Сукалев даже получал пару раз по десять суток административного ареста, но потом… Как-то раз на одной из очередных профилактических бесед до предела возмущенный творящейся несправедливостью Сукалев, плюнув прямо на пол, буквально заорал благим матом, сдирая с себя рубаху и тыкая пальцем в правое плечо:

– Да посмотри ты, полюбуйся, ментяра херов, что эта стервь делает! Меня, меня спасать надо от придурковатой крысы, а не ее! Вот ухерачит она мне молоточком по темени, когда спать буду, спохватитесь, да поздно!

«Херовы ментяры» посмотрели. Н-да-а… Два вспухших, один даже с запекшейся кровью, сизо-лиловых покуса. Явно человеческих.

– Это что же… Мамаша вас так? – с испуганным недоверием поинтересовались у объекта профилактической беседы.

– Нет, бля, это я сам себя покусал, идиоты вы в погонах! Она… Вцепилась чище любого питбуля, ели оторвал. Что смотришь, как раввин на хрюшку?! Не веришь? А ты ее саму спроси! Подтвердит…

Спросили. И ведь подтвердила, причем в каких энергичных выражениях!

– Да! Погрызла! А в другой раз глотку перегрызу!

Любопытно, что излюбленным оружием для Сукалевых стал почему-то именно телефонный аппарат. Вышеописанный случай с использованием Музой Григорьевной этого мирного немудреного устройства связи в качестве ударного инструмента был далеко не первым. Илья Вадимович по мере сил от матушки не отставал, правда, лупил он в приступах ярости несчастным аппаратом, надо отдать ему должное, не по голове мамани, а все больше по предметам неодушевленным: то по стенке, то по кухонному столу… Техника, однако, не выдерживала: исправно давала дуба, после чего в райотделе на некоторое время наступало блаженное затишье.

– В те еще, советские времена, – продолжил животрепещущую тему Костя, – мухой бы впилили голубю сизокрылому статью за «тунеядку», и все путем, а сейчас его даже на сто первый километр не отправишь. Тем более грамотный, зараза! Был… В кодексах разбирался. Весь райотдел в лицо знал, вплоть до сержантов. Идешь иногда по улице, ан вдруг: «Здрассьте, Кстин Палыч!» – ба! А это «Самка» в похмельном виде, собирается червонец у меня занять. Как у хорошего, значит, знакомого. До такой, не поверите, наглости дошел, что взяли его как-то раз пэпээсники в позапрошлом году на улице, то есть буквально от стеночки отклеили, а он, проспавшись в «обезьяннике», на выходе у старшего сержанта Проценко полсотни на опохмел выклянчивать начал. Дай, дескать, а то помру прямо у тебя на глазах, или, еще хуже, наблюю тебе под ноги – кто убирать будет? Самое смешное, что тот дал, лишь бы от хари этой мерзопакостной избавиться!

– Ладно, Костя. Психологический портрет фрукта мне ясен. Хотя очень может случиться, что нам к этому портрету и деталям сукалевской биографии еще не раз возвращаться придется, как ни противно, – прервал Гуров излияния старлея. – Давай-ка подробнее о вчерашней драке и убийстве. Что за драка? Откуда узнали про нее? Кто обнаружил труп? Кстати, где он сейчас? Результаты судмедэкспертизы и все прочее. Как положено.

Выяснилось, что вчера, в тринадцать сорок, в дежурку райотдела позвонил какой-то мужчина. Сообщил, что в закутке около детсада лежит то ли вусмерть пьяный, то ли потерявший сознание мужик. Затем добавил, что за полчаса до того в этом закутке дрались пять-шесть алкашей. Потом повесил трубку. Кто звонил – неизвестно, автоматический определитель номера телефона дежурки не сработал. Значит – звонил из автомата. Дежурный дал команду ближайшей к месту происшествия группе ППС. Те подъехали, не особо, впрочем, торопясь. Подъехав, обнаружили труп. Который сразу же опознали. Еще бы! А дальше… Что дальше? Опросили народец в близлежащих торговых точках, в поликлинике – она там рядом и занимает первый этаж, так что все видно. Была драка? Точно, была. А кто дрался? Да бог их знает, бомжи какие-то, алкашня подзаборная, они все на одно лицо… Труп увезли в милицейский спецморг на Воздвиженке, там он сейчас и находится. Судмедэкспертиза? Акт заключения? Ну, если это можно так называть… Посмотрели, вскрыли даже. Вроде зашили уже, так что пусть маманя похоронами озаботится. Чего тут заключать? Избили его до смерти, вот вам вся картина. Ни огнестрельных ранений, ни ран от холодного оружия…

– Я же говорю, господин полковник, – опять-таки с легким надрывом объяснял Константин, – случай ясный, как репа. Кто-то выпил лишний глоток бормотухи. Или не отдал зажиленный червонец. Или сказанул что-то невежливое. Или… Продолжать? Вот вам и все мотивы этого, с позволения сказать, убийства. Точно так же его могли прибить и день, и два, и год, и пять лет назад. Или он сам мог кого-нибудь ненароком убить, много ли алкашу надо? Ткни чуть сильнее, он и готов, здоровья-то никакого. Ну не повезло Сукалеву на этот раз, да ведь сколь веревочке не виться! Кого мне искать прикажете? Конкретного убийцу? А он есть? Вы же механику таких пьяных разборок знаете: все бьют всех. А чей там конкретно удар случайно оказался смертельным – это что, так важно? Хорошо, переберу я по одному всю местную золотую роту, дальше что? Все дружно станут отпираться, опознать их невозможно, для добропорядочного обывателя они впрямь на одно лицо. Ни-че-го ни-ко-гда не докажешь. Стопроцентный, глухой «висяк». Знаете, откровенно вам скажу, по мне – так и дьявол бы с ним!

– Что при досмотре обнаружили, что у него в карманах было? – хмуро поинтересовался Гуров, которому такая версия случившегося представлялась все более и более правдоподобной. Похоже, впрямь идиотское совпадение. Ничего более.

– Да ничего особенного. Мелочь россыпью по карманам. Рублей на тридцать – пятьдесят. Да еще откуда-то два бакса. Ну, мало ли… Прикалымил, нашел, украл, выклянчил… Ключи от его с маманей квартиры ей же отдали, когда сообщили. Я как раз сообщал. Тоже… Картина была! Как вспомню, до сих пор противно, словно дерьма наелся. Пачка «Явы» неполная. Упаковка жвачки неполная. Растрепанная записная книжка. Читательский билет районной библиотеки, он же образованный аж до не могу был… Ручка шариковая, из самых дешевых. Половинка разорванного глянцевого буклетика СПС, они вчера митинг проводили – то ли в честь Дня Конституции, то ли какие-то довыборы очередные. Всем встречным-поперечным такие буклетики раздавали. С портретом своего кандидата. Почему разорванный и где вторая половинка? Да пес его знает. Да, еще картинка, в смысле фотография небольшая религиозного содержания. Вот уж о ком бы не подумал, что он религией интересуется, хотя Муза эта каким-то боком к церкви точно причастна. Что на фотографии, спрашиваете? Типа репродукции. Икона вроде. Я в этом не разбираюсь!

– Где фотография? – У Льва аж голос перехватило. – Здесь, у тебя? Ну-ка, мухой тащи ее сюда!

…Ошибиться было невозможно. С небольшого, полароидного формата цветного снимка на Гурова грустно и строго смотрели глаза Богородицы. Да. Та самая икона. Тверской школы. Богоматерь Одигитрия. Снято со вспышкой, с небольшим разрешением, под малым углом. Фотография явно не вчера сделана, края потерлись. Правильно, носил он ее в записной книжке, а у той формат чуть меньше.

«Нет, уважаемые, – мысленно обратился Гуров к бог весть каким оппонентам, ощущая острую радость, – рановато нас в тираж списывать! Мы еще чего-то стоим! Нет, ну как интуиция сработала, а?! Тут-то уж точно никакими совпадениями не пахнет. Теперь – в морг. Хочу я сам на покойничка посмотреть. Такой вот я извращенец. Костю этого и ребят-районщиков винить не в чем. Не владея моей информацией… Что они еще могли предположить? Посмотреть бы своими глазами на место знаменитой драки да порасспрашивать местный народец, так ведь не разорваться. Эх, вот когда пожалешь, что Стасика рядом нет! Ладно. Это терпит. Сейчас – в морг. Благо они тоже работают сегодня.»

…Обнаженный труп Сукалева Гуров рассматривал долго, внимательно и придирчиво. Затем попросил акт заключения медэкспертизы. Прочел дважды. Еще раз осмотрел труп. А затем повернулся лицом к топтавшемуся рядом с донельзя брезгливой физиономией старлею Косте и сказал предельно жестким тоном, которым при желании владел в совершенстве:

– Дело я у вас забираю. Им будет заниматься главное управление. Подготовьте все документы. Найдите и пришлите ко мне, в главк, весь – вы слышите? – весь состав группы пэпээсников, которые первыми оказались рядом с трупом. Причем срочно. Считайте, что это приказ. Я, знаете ли, имею право его отдать. Плевать я хотел на праздник, у нас служба, а не детсад. Теперь о трупе. Я сейчас свяжусь с нашими экспертами, в течение часа они подъедут сюда, заберут тело. Чтоб до этого момента никто к нему не прикасался. И чтобы обязательно отпечатки пальцев сняли. Да-да, у трупа. Скажите своим распустехам, чтобы проследили.

– Да что вы такое увидели, – опешил Костя. – Труп как труп… Что случилось-то? Хоть растолкуйте, господин полковник!

Гуров нехорошо улыбнулся, снова перейдя на «ты»:

– Растолковать? А ведь, пожалуй, растолкую. В качестве внеплановой лекции по повышению оперативной квалификации и профессионального мастерства. Для сбивания излишней спеси. Тебе полезно будет. Давай свою «Приму» и пошли в курилку, не дымить же при покойнике.

Они вышли из подвального помещения морга, затем поднялись на просторную лестничную площадку второго этажа, где рядом с непременным пожарным ящиком, заполненным наполовину грязным песком, а наполовину – окурками и горелыми спичками, под давно не мытым окошком с треснувшим внутренним стеклом стояли два донельзя обшарпанных канцелярских стула.

«Н-да, – грустно усмехнулся про себя Лев, брезгливо усаживаясь на один из них и прикуривая протянутую ему старлеем сигарету, – антуражик, однако… Чистота, уют. Когда же мы хоть элементарно, по-человечески такие вот мелочи обустраивать научимся? Какой-нибудь француз, голландец или там японец от подобной обстановочки с икебаной точно рехнулся бы. Да ведь в дежурках – что в дежурках! – в кабинетах порой немногим лучше. А ведь это стиль жизни. И работы тоже. Чему лучший пример – история с расследованием этого убийства. А не окажись я – случайно! – в нужное время в нужном месте? Не зайди я к Сукалевой? Дело бы ушло в архив как безнадежный «висяк», труп по-быстрому схоронили бы – и концы в воду!»

Он неодобрительно посмотрел на порядком приунывшего Константина, затем не выдержал, все же слегка улыбнулся ему – грех совсем парня запрессовывать, молод еще, неопытен – и начал «разбор полетов»:

– Более всего напортачили местные медики, эксперты, прости, господи. Поглядеть бы им в глаза, да где уж… Празднуют! Кстати, рапорт об их халатности я, будь уверен, напишу. Но ты тоже, друг мой Костя, хорош. Дело поручено тебе, – Гуров голосом словно бы жирно подчеркнул эту фразу, особенно последнее слово, – так изволь озаботиться, чтоб не портачили. В чем ошибки, спрашиваешь? В том, что заключение медэкспертизы – натуральная филькина грамота, единственное, на что оно годится, так это свернуть данную бумагу в несколько раз и засунуть тому, кто ее составлял да подписывал, в… – Лев выразительно посмотрел на собеседника. – …понятно, куда. Однако только дело сделали – вскрыли. Жаль, что заштопать успели, теперь нашим распарывать придется. Плюс наружный осмотр. И все! Где анализ крови на содержание алкоголя? С какого перепуга ты так уверен, что он был пьян? Что, всегда был пьян, да? А если на этот раз трезвехонек? Про более серьезные вещи – вроде наркоты – даже не говорю. Ладно, это и у нас не всегда делают, хотя если бы ты, голуба, захотел, то сделали бы как миленькие. Но где анализ содержимого желудка и кишечника? Мочевого пузыря? Что, если день предпраздничный, то все должностные инструкции побоку?

– Да на кой леший это нужно? – растерянно, но в то же время обиженно спросил Костя.

– Порядок такой, понимаешь. По-ря-док! Служебные должностные инструкции сочиняют отнюдь не идиоты. Если бы эти анализы были своевременно, да к тому же грамотно сделаны, мы бы с точностью до часа знали время смерти Сукалева, а теперь?!

– Ведь мы и так знаем. – Ничего не понимающий Костя буквально вылупился на занудливого полковника. – Мужик позвонил в тринадцать сорок, я ж говорил! А драка… За полчаса где-то до того.

– Ну а если… – Гуров говорил подчеркнуто спокойно, четко выделяя голосом каждое слово, как гвозди вколачивая. – Если его убили не в драке?

– Т-то есть?!

– Кто видел, что он в драке участвовал? Некий позвонивший «мужик»? Так где он, мужик этот? Еще раз: где свидетели того, что Сукалев дрался, что его били? Где хоть один участник драки? Нет, милый мой. У тебя пока только один бесспорный факт: труп Сукалева найден там, где была какая-то драка. Бог весть кого бог весть с кем. А вовсе не факт участия Сукалева в этой драке. Две большие разницы, как в Одессе говорят! Далее. Мы не знаем точно, когда он умер. Но мы не знаем и отчего.

– Написано же: «множественные побои»…

Гуров страдальчески поморщился:

– За такие «диагнозы» именно их и надо наносить. Экспертам. Розгами по заднице. Если он пролежал там без сознания, но вполне живой с полчасика при минус пяти на ветру, да в полузамерзшем ледяном крошеве… Почему не от переохлаждения? Представь, ловишь ты автора этих… – Гуров снова поморщился, как от кислого, – «множественных побоев»… Как формулировать обвинительное заключение? Убийство, как ты считаешь, по неосторожности? Самый дохленький адвокатишка в суде заявит, что были максимум тяжкие телесные повреждения, а Сукалев попросту замерз. Это, знаешь ли, совсем другая статья УК. Хоть в данном вопросе могу тебя успокоить – он не замерз. Его именно убили.

– Так раз вы говорите… Почему вы так решили? – На Костю было просто жалко смотреть. Он уже решительно перестал понимать что-либо.

– Как раз к этому мы переходим. Ни эксперты, ни, что совсем плохо, ты, милейший, не обратили внимания на характер и особенности ваших… «множественных». Я вот обратил. Потому как приучен – мелочей в нашей работе не бывает! Не такие они, кстати, множественные, а всего-то четыре удара. Это даже при поверхностном наружном осмотре видно. Причем два из четырех – в правое подглазье и правую же скулу – чисто маскировочные, от таких не то что не умирают, а с ног-то не валятся. Скорее всего, их наносили уже покойнику – кровоподтеки значительно бледнее, чем от двух других, а должно бы быть наоборот: это открытые части тела, одеждой они не защищены, вдобавок – лицо. Зато два других… Эти медицинские халявщики заметили-таки, что у трупа сломаны три нижних правых ложных ребра, даже отразили это в своей писульке. А вот что сломаны они ударом снаружи, поэтому внешние концы пошли в брюшную полость – не заметили. А это очень важно! Такой удар можно нанести только левой рукой, если целить в печень. Встань-ка, я тебе покажу. Понял? Причем удар должен быть не просто страшной силы, а отлично, профессионально, я бы сказал, поставлен. Печень, про которую в заключении ни слова, в таком случае просто лопается. Тем более у сильно пьющего человека. Мучительная, правда, быстрая смерть.

– А ч-четвертый? – Старлей внимал гуровской лекции, открыв рот.

– Характер четвертого удара окончательно все проясняет. Он нанесен опять же в правую нижнюю часть грудины, при этом снова левой рукой. Не кулаком: это видно по узкому и яркому кровоподтеку. Костяшками пальцев. Профессионально, высококлассно и с неимоверной силой: я пощупал – ведь грудина треснула! О чем у портачей в белых халатах снова ни словечка. Это – рефлекторная остановка дыхания и сердечной деятельности. Какой из двух смертельных ударов убивающий, главный, а какой – контрольный, это не важно. Били подряд, один удар за другим. А затем уж физиономию трупу разукрасили. Для таких, как ты, извини, лопухов. В любом случае картинка совершенно не вяжется с последствиями пьяной драки.

– Ну-у, – вяло, хватаясь за последнюю соломинку, протянул старлей Костя, – может, каратист отмороженный какой или спившийся спецназовец бывший, а-а?..

– Б-бе!.. – не без злости передразнил его Гуров. – Сукалева били, убивали точнее, в помещении. Доказательств хочешь? Их есть у меня… Почему все удары шли слева, в правую часть тела? Да потому, что наносили их в ограниченном пространстве, в тесноте. Может быть, в машине. В лифте. В углу небольшой комнатушки. Помолчи, догадываюсь я относительно твоего возражения – левша, да? Кстати, весьма вероятно, но в драке обычно бьют с двух рук! Кроме того, сейчас не лето. Не понимаешь? Как Сукалев был одет, по сезону?

Выслушав сбивчивый, но подробный ответ старлея, Лев с незлой уже усмешкой продолжал учить того уму-разуму:

– Ну вот, теплая куртка на ватине. А под ней – тонкая рубашка. Про физиономию не говорю, но те два смертельных удара, если бы их нанесли на улице, когда он был в куртке, таких следов на коже не оставили бы. Внутренние повреждения – да, были бы сходные, тут курточка не помеха, тут стальная кираса нужна. И окочурился бы он точно так же. Но вот кровоподтеков либо не было бы вовсе, либо они оказались едва заметны. А мы что имеем? Значит, только рубашечка на убиенном Сукалеве была. Поэтому машина с лифтом, думается мне, отпадают. Спасибо тебе, кстати! Не мной первым замечено: когда объясняешь что-то кому – сам лучше соображать начинаешь. Верно ведь! Выходит, били его в отапливаемом помещении. Потом, заметь еще: руки – кулаки я имею в виду и костяшки пальцев – у покойника чистенькие, без ссадин, припухлостей, без покраснений. Что сие означает? Только то, что сам он никого не ударил. Сукалев не был профессиональным мордобойцем, у такой, как он, публики, если они кого-то бьют, обязательно микротравмочки на кулаках присутствуют. Как раз в силу их непрофессионализма. Это уж опыту моему поверь. Что еще раз подтверждает: не в драке его убили. Вообще – не там.

– А где? – приоткрыв рот от изумления, совершенно ошарашенный убийственной гуровской логикой, наивно поинтересовался Константин. Гуров уже казался старлею магом и волшебником сыска, который вот сейчас скажет, ему кто убийца и как его поймать.

– Сказал бы я тебе, Костя, где. – Лев грустновато так ухмыльнулся, глядя на резко уверовавшего в его оперативный гений Константина Павловича. – Да вот похабщины, понимаешь ли, не люблю! – затем не удержался-таки, передразнил молодого милиционера, напомнив тому его же собственные слова: – «Случай ясный, как репа…». У нас, милый мой, МВД, а не сельхозакадемия!

Старший лейтенант покраснел так, что чуть слезы из глаз не закапали. Полез в карман за очередной сигаретой. Ему было очень стыдно, неловко, но при этом разбирало неудержимое любопытство, желание еще послушать точные, выверенные рассуждения этого необычного полковника с внешностью английского аристократа. До Кости стало доходить, что такое настоящий класс в избранной им профессии. Но одного он никак не мог понять: почему Гуров заинтересовался этим делом.

Лев недаром считался в управлении признанным асом прикладной психологии. То, что творилось на душе у Константина, было ясно Гурову как божий день. Он не стал дожидаться посыпания головы пеплом и последующих вопросов:

– Ты вот что, коллега. Переживай, но в меру. За битого двух небитых дают. Но урок мой запомни: в нашем деле важно все. Делить людей на агнцев и козлищ – без нас желающих вагон. Говорить тебе, зачем я во все это ввязался, пока не буду. Сам многого не понимаю. А ты как думал? Что я вроде Юлия Цезаря? Пришел, увидел, победил? Если бы… Но поработать тебе со мной и на меня придется вплотную. Мало того, ты можешь мне здорово помочь. Меня интересует Сукалев. Ты его сегодня лихо живописал, хоть в фельетон посмертно вставляй, но мне нужны по-дроб-но-сти! Где он работал и откуда его выгоняли. У кого он одалживал деньги – не только же у вашего сержанта Проценко! – и кому он их одалживал, коли такие чудеса случались. С кем он пил. С кем он ел – в смысле, закусывал. И чем, кстати. И на какие шиши. Кто его поил. Кого поил он. Чем он, кроме выпивки, интересовался. Круг его общения. Последнее самое важное. Понял? В письменном виде. И начинай сегодня же, а с твоим начальством мое как-нибудь договорится. Если ты, конечно, согласен, потому что приказать я тебе не могу. Да просто не хочу. Возражения последуют?

Возражений не последовало, дураком Костя не был. Он понял, что судьба дает ему шанс поработать с асом сыска высочайшего полета. Но от одного вопроса старший лейтенант все же не удержался:

– Зачем вам понадобились парни из пэпээсной группы? Да еще срочно?

Который уж раз за последние три часа полковник Гуров досадливо нахмурил брови: придется еще один ушат холодной водички на буйную старлейскую головушку вылить…

– Затем, что и с протоколом осмотра места преступления вы все накосорезили безбожно. Что значит «…труп располагался в полусидячей позе около скамейки, опираясь на последнюю верхней частью туловища и головой»? Это по-каковски сказано? Уж во всяком случае – не по-русски. А мне нужно точно знать, как он лежал. Может быть, наши эксперты все-таки определят время его смерти. Но орлы-пэпээсники, по крайней мере, скажут мне окоченел труп или нет. Если он пролежал там, «в полусидячей позе около скамейки», – Гуров ехидно улыбнулся, – не более получаса, то это, учитывая температуру, – одно, а вот если они загружали его уже совершенно окоченевшего – то совсем другое. Кроме того, еще несколько подобных вопросов будет. А теперь пошли-ка потихоньку отсюда, у меня дел невпроворот. Да и у тебя тоже, ты ведь принял мое предложение, я правильно понял?

…Оставив свежеобретенного помощника Костю – Льву верилось, что из того выйдет толк, – в райотделе, Гуров двинулся в родное главное управление. Сейчас он уже не мог позволить себе роскошь прогуляться пешком – расстояние все ж таки солидное. Пришлось лезть в метро, чего Гуров категорически не любил, но не такси же брать! Он не частный сышик, это они, особенно судя по детективной литературе отечественного разлива, по сотне долларов в день заколачивают. Трясясь в набитом под завязку вагоне, стиснутый мужчинами и женщинами, лица которых почему-то казались мрачными, озабоченными, Лев снова и снова прокачивал в уме сегодняшний день: факты, данные, впечатления. Он все больше утверждался в мысли: нет, это не совпадение. Один из ключиков, а может быть, главный ключик к этому делу – убийство Сукалева.

Он опять задумался о том, что было бы, если бы он зашел к Музе Григорьевне Сукалевой не сегодня, а, скажем, завтра или послезавтра. Вот ведь неисповедимы пути сыщицкой удачи! Однако даже в таком случае он вышел бы на это убийство, вовсе не обязательно через встречу с матерью убитого. Сказался бы тот самый профессионализм, аккуратность и даже педантичность в ежедневной рутинной работе, которые стали его отличительной чертой.

Добравшись до управления, Гуров не сразу отправился к себе в кабинет, а для начала заглянул на первый этаж, к ребятам из группы обработки электронной информации. Уже около десяти лет главное управление уголовного розыска могло похвастаться одной из лучших в министерстве группой обработки электронной информации, в чем была несомненная заслуга генерала Орлова. Он не жалел сил, высматривая в московских вузах талантливую молодежь и привлекая ее к себе на работу – и нешуточными надбавками, и ведомственным жильем, а более всего – перспективами роста.

Вот и главный гуровский приятель среди молодых компьютерщиков – Дмитрий Лисицин, лишь пять лет тому окончив мехмат МГУ и тогда же попав на эмвэдэшную орбиту, уже имел на погонах капитанские звездочки. Было за что.

– Привет, молодые гении! – поздоровался Гуров, а затем продолжил дежурным полушуточным вопросом, обращенным к Лисицину: – Что, Дмитрий, скоро нас со Станиславом на свадьбу пригласишь?

Сидящая за соседним терминалом Галочка, предмет двухлетних лисицинских воздыханий, повернулась к Гурову, одарила его ослепительной улыбкой и сказала совершенно серьезным голосом:

– Теперь уже скоро, Лев Иванович!

– М-м… Да! – подтвердил гордым тоном Дима. – Мы уже заявление подали, так что готовьте подарки, господа полковники.

«Ай да молодец Димка, – весело подумал Гуров, – уломал-таки девку! Вот ведь дети-то пойдут, небось гугукать в колыбельке станут исключительно на ассемблере… Однако ближе к делу. Знать бы еще поточнее, чего я от него хочу!»

– Ты, Дмитрий, своей программой «Пересечение множеств» нам со Станиславом уже дважды серьезно помог. Очень серьезно. Возможно, она нам снова пригодится. Но меня сейчас интересует несколько иная постановка вопроса. Насколько я понял, ты при работе с «пересечением» закачиваешь в память машины максимум информации о самых разных людях, а программа твоя хитрая отбирает то общее, что этих людей как-то связывает, где они пересекаются: служили в одной воинской части, например, или отдыхали как-то разик в одном вытрезвителе, записаны в одну районную библиотеку и прочее. Перекрестный скрининг по произвольному количеству направлений. С расстановкой приоритетов по направлениям: то, что ходили в один класс и сидели за соседними партами, важнее того, что оба – фанаты «Спартака». Я прав, все так?

– Вы, Лев Иванович, – с уважением и некоторым изумлением ответил Лисицин, – для, уж простите, дилетанта в наших погремушках на редкость емко и кратко сформулировали суть программы. Все так.

– А можно ли как-нибудь вычислить одного человека или нескольких людей, если знать что-то, к ним относящееся? Ну, просто для примера: нужно очертить круг лиц – причем, чем меньше этот круг, тем лучше, – которые одновременно – рыжеволосые, служили в спецназе, прошли Афганистан, родились в Перми, разведены, ныне проживают в Московской области, да к тому же имеют маму библиотекаршу… И так далее. Вот такая программа у тебя имеется?

– Есть такая партия, как говорил незабвенный вождь мирового пролетариата! – ничуть не помедлив, довольно и с гордостью сказал Лисицин. – Это не «пересечение», им такое не сделаешь. Это «многомерная матрица». Вам, господин полковник, везет: я же ее, голубушку, недавно как раз отлаживал. Там тоже скрининг, но несколько иной. Сами понимаете: чем больше будет задано параметров поиска, ну качеств этих самых, вроде рыжеволосости, тем точнее и селективнее, направленнее программа сработает. Тем уже будет интересующий вас круг лиц. В идеале можно выйти даже на одного конкретного человека – при условии, что он вообще существует в природе. А что, вас действительно интересует некий рыжий спецназовец из Перми? Так сделаем, чего уж там, пошарим по некоторым базам данных. Вот допустим…

– Я же сказал: для примера, – с некоторой досадой перебил загоревшегося Диму Гуров. – Нес первое, что на ум пришло, так что бог с ним, с рыжим спецназовцем, пусть живет спокойно. Эх, Дмитрий! Если бы я точно знал, какие именно, как ты выражаешься, «параметры поиска» тебе задать… Пока не знаю. Но буду знать, и очень хорошо, что такая программа есть, а ты согласен мне помочь.

– Обижаете, Лев Иванович! Когда это я вам отказывал!

ГЛАВА 4

– Вот такие, братец мой, дела, – закончил Гуров свой почти полуторачасовой «рассказ – доклад» Станиславу Крячко. – Теперь ты знаешь об этом деле ровно столько же, сколько я сам. Соображения?

– Ты, Лев, меня с лисицинским компьютером не перепутал? У меня быстродействие все же не такое. Мне пораскинуть мозгами надо. Но в одном соглашусь с тобой сразу же: единственный реальный хвостик, за который можно пока хвататься – это смерть Ильи Сукалева. Что там наши медэксперты наколдовали?

– То и наколдовали, что полностью подтвердили мои выводы. Кстати, ты бы точно такие же сделал. Какая, к дьяволу, лесть – просто нас неплохо учили криминалистике. Ну и время смерти с точностью до двух часов определили. Гарантируют, а нашим я верю. С десяти до двенадцати утра. пэпээсники это косвенно подтверждают – когда тело грузили в труповозку, полной ригидности еще не наступило. Конечности трупа хоть плохо, но сгибались. Есть еще момент: по их описанию, Сукалев не упал к пресловутой скамейке и, конечно же, не присел сам. Ясно, что его мертвое тело аккуратненько усадили, а некоторая странность позы объясняется тем, что начальная стадия мышечной ригидности, окоченения то есть, уже началась. С рук и ног, как полагается. С шеи. А вот мышцы пресса, широкие спины и межреберные оставались еще с полчаса мягонькими.

Крячко медленно прикурил еще одну сигарету, после чего стал внимательно разглядывать тоненькую струйку дымка, поднимающуюся от ее тлеющего конца. Задумался. Лев тоже молчал – пусть «друг и соратник» спокойно переварит полученную информацию. Минут пять в комнате стояла полная тишина, затем Станислав решительно ткнул догоревший почти до фильтра окурок в пепельницу – кроме самой первой, он не сделал ни одной затяжки – и сказал:

– Мне картина убийства Сукалева и последующих действий убийцы рисуется так: грохнули его в теплом помещении, предположительно – в квартире или подсобке. Почему не в офисе? Не пустили бы его в таком виде ни в один приличный офис. В неприличный, кстати, тоже. Ни в коем случае не в драке. И вообще, не случайно убили, тут с тобой не поспоришь – характер телесных повреждений не тот. Убийца знал, что бьет насмерть. Затем он поставил трупу два маскировочных «фонаря», натянул на теплое еще тело куртку, возможно – обувь. Кстати, напялить на труп тяжелые зимние ботинки – та еще задача. Что у него на ногах было?

– Полуботинки осенние, жиденькие. На «липучке».

– Другое дело, – удовлетворенно отметил Крячко и продолжил: – Затем убийце надо было избавиться от трупа. Свежий покойник в таком виде вполне сойдет за смертельно пьяного «организма», пока не станет коченеть. Подбросить такой подарок не проблема в любой открытый подъезд. На лавку. В проходной двор поближе к мусорным бакам. На остановку автобуса. Но сразу возникают два вопроса. Первый – в одиночку это сделать нелегко. Замучаешься тащить, будь ты хоть Геркулес. К тому же подозрительно будет выглядеть, неестественно. А вот вдвоем… Совсем иная картина. Два алкаша ведут отключившегося третьего, точнее, тащат под белы рученьки. На просторах богоспасаемого отечества более чем привычно. Так что…

– Думаешь, что убийц было двое? Или больше?

– Убийца-то был один. Но логично предположить в рамках твоей же версии, что с сообщником. Или сообщниками, это уже детали.

– Согласен, – задумчиво сказал Гуров. – А второй вопрос?

– Почему его оттащили именно туда, куда оттащили? Драка для списания такого «подарочка», конечно, идеальна, но не мог же убийца драку сам организовать, это уже дрянной детектив получается. И предвидеть, когда убивал, что драка сама по себе возникнет, он не мог. Не верю я в ясновидение. Драка для убийцы – это нечаянный приятный сюрприз, счастливый случай, выигрыш в лотерею. Он, убийца, эту драку видел. Понимаешь, Лев, видел! Скажем, из окна. Больше неоткуда. Либо сразу после убийства, либо буквально за минуты до него. А значит, место убийства – в непосредственной близости от места драки. Что нам, – Крячко внимательно посмотрел на Гурова и довольно хмыкнул, – очень на руку, поскольку сужает круг поиска. Тут убийце приходит в голову, что лучшего и желать не надо – близко тащить, свидетелей драки полным-полно, при этом опознавать ее участников, даже если попытаются, дело дохлое. Расчет совершенно верный – если бы не ты, все проехало бы, как хорошее пирожное под касторку. Остается дождаться конца драки, пьяные разборки долгими не бывают, выждать еще несколько минут… Двое ведут, третий ноги переставляет. Да и вдвоем управиться можно.

Вот когда Гуров по-настоящему ощутил, до какой же степени маялся «друг и соратник» на больничной койке, насколько важнее всех лекарств, процедур, всей прочей медицины для Стаса участие в этом деле, если он, Гуров, чуть рот не открыв, его слушает. Внимает, можно сказать… А подыграем! К следующему выводу Гуров сам пришел лишь вчера вечером, но пусть его сделает Крячко. В их великолепном тандеме Лев всегда был лидером. Оба сыщика прекрасно знали об этом и молчаливо подобное положение принимали за данность. Но… Почему не сделать другу приятно? Пусть следующую мысль он озвучит сам.

– Но ведь так выходит, – сказал Крячко медленно, тихо и как-то послогам, словно самому себе доказывая некий тезис, – что убийца знал Сукалева. Неплохо знал. Нет, ты представь себе, Лев, разве просто так потащил бы он труп средь бела дня, если бы не был уверен, что никто в округе особенно не удивится такому живописному виду Ильи Вадимовича? В том смысле, что в полнейшей отключке, пьян до усеру, как говорится, «лежит, не дышит, собака рыло лижет…» Лег-то Сукалев, конечно, позже, но не в том дело. Они определенно были знакомы – убитый и убийца! У Сукалева в микрорайоне Маросейки та еще репутация была, подобным состоянием никого из местных жителей он не удивил бы, так? Потому-то можно тащить его хладный труп, не опасаясь ненужных вопросов: те, кто Сукалева знали хорошо, и не к такому привыкли – подумаешь, пьян до состояния «глубокий аут в пасти зеленого змия»! А те, кто не знал, – им все равно. Что из этого следует? Только еще одно подтверждение, что убийца живет где-то рядом, на Маросейке.

– Не обязательно сам убийца, – так же неторопливо, негромко продолжил крячковские рассуждения Гуров, – может быть, сообщник. Или сообщники… Но, в принципе, я с тобой согласен.

– Нет, ну лихо у нас получается, – иронично улыбнулся Станислав, – с места не сходя, за полтора часа разговора, считай, что почти вычислили убийцу Сукалева. М-да…

Его иронию Лев понимал прекрасно. В чем-то разделял. Их рассуждения, выстраиваемые версии, все это будет иметь реальный вес только тогда, если будет подкреплено фактами. Доказательствами. Свидетельскими показаниями. Актами экспертиз. А пока есть только тема для детективного романа.

– А что этот твой старлей, – несколько ревниво спросил Крячко, – успел уже информации нарыть? Как пресловутого Костю по фамилии-то? Ты действительно хочешь перетащить его к нам? Или это разовая подключка?

Гуров внутренне улыбнулся. Но не без некоторого ехидства: надо же, Станислав Васильевич! Что ж, все мы люди, всем нам приятно, когда нас ревнуют. Значит, ценят и любят.

– Фамилия у него – проще некуда: Иванов. С простонародным ударением на последний слог. Как писал кто-то из школьных классиков соцреализма, на такой фамилии вся Россия держится. Константин Павлович, ты уж запомни, Станислав. Работает парень хорошо, отлично даже. Носом землю роет. То, о чем я его просил – все, что можно было накопать по Сукалеву, – сделал в лучшем виде. Да, в пятницу, на следующий день после нашей с ним исторической встречи. А затем, со своими соображениями, изложил. Завтра утром ознакомишься, тебе это очень пригодится.

Станислав улыбнулся, затем достал еще одну сигарету. Кто-кто, а Крячко знал Гурова не хуже, чем тот его. Вот сейчас как раз начнется главный разговор.

– Не юли. Я давно не девочка. Прекрасно понял, заметь: почти сразу – что тебе нужна, – Станислав снова широко и открыто улыбнулся, – моя помощь. Что теперь? Отдать тебе пионерский салют с клятвой «Всегда готов?»

– Да знаю я, что ты готов, – чуть смущенно, но очень обрадованно откликнулся Гуров, – только ведь по моей раскладке тебе самое тяжелое бревно тащить придется.

– Не привыкать, дотащим, лишь бы в нужном направлении! Вождь мирового пролетариата на субботнике таскал, а нам, серым, сам бог велел. Как это твое любимое, Орлов еще от этой фразочки на ушах стоит? – И Крячко с наслаждением процитировал: – «Обидеть подчиненного – дело нехитрое». Обижай, чего уж там! Начнем сначала, как пела Алла Борисовна. При какой песьей матери здесь провинция?

– Я на день, может, два, собираюсь в Котунь.

– А-а! Догадался. Льва Ильича Бунича проведать? А вот… – Крячко поморщился, но тут же, не желая, чтобы Гуров понял всю степень его беспокойства, чуть дернув раненой рукой, изобразил острый приступ боли в заживающей ключице, – …живым ты оттуда вернешся, без моей подстраховки?

Это был интересный, грамотно поставленный вопрос. Мог ведь вполне не вернуться. «Два раза они со Стасом, – подумал Гуров, – там такое прокручивали, что у него дырка от пули в организме и у меня тоже. Но нет у меня в вышесредних сферах бизнеса никого, кроме Льва Ильича. Не вызывать же его в столицу. Я бы вызвал, да он не согласится. Высокого полета пичужка! Стала.

…В уже далекое раннее постсоветское время Гуров спас Бунича от настолько серьезных неприятностей, что даже самые большие деньги не помогли бы. Это в дурных головах, быстро с шей слетающих, костром горит греющая сердце простенькая максима: «Деньги решают все! Надо лишь знать – кому, сколько и когда!

Умные люди понимают, что кое-чего купить нельзя. Таких вещей, понятий, знаний, информации – скажем, непродающихся объектов, включая нас, людишек грешных, немного. Но они есть. С чем, будь ты хоть Крез или Билли Гейтс, ничего не поделаешь.

Затем планета повернулась так, что гуровский крестник угодил под струю, которую Фортуна льет не как-нибудь, а через дуршлаг. Попади под дырочку! Ах, не вышло? Не обессудь. Зато, если попал…

Лев Ильич попал.

Теперь Бунич входил в «золотую сотню» самых богатых людей страны. Гурова он не забыл, как-то раз основательно помог ему. Что ж, поразмыслив, решил для себя Гуров, не постесняемся.

– Атаку надо начинать с двух сторон, Станислав. Посмотри сам: мы не так уж мало знаем про «заказчика». Большие деньги. Кавказец. Разбирается в иконописи. Коллекционер. Скорее всего – бывший клиент то ли «Кащенко», то ли вообще на «Белые Столбы» глядел с близкой дистанции. Я ведь не просто так с Димкой Лисициным говорил. Его «многомерная матрица» да плюс мой разговор с господином Буничем. Неужели мы с тобой не вычислим?

Говоря Станиславу все это, Гуров буквально физически, что называется мясом и кожей, ощущал отчетливое неудобство. Дискомфорт. Что-то было не так. Это, наверное, знакомо всем. Мысль еще не оформилась, она лишь медленно плавает в глубинах подсознания, но именно этой своей неуловимостью, неухватчивой рыбьей скользкостью раздражает все сильнее. Именно из-за этого трудноуловимого ощущения он не желал пока подключать к делу об иконе никого. Кроме Станислава. Костя Иванов не в счет – он ни о чем толком не осведомлен…

– Дай-ка я тебе очередной твой афоризм напомню, – мягко усмехнулся Крячко: – «Не разбегайся, прыгай!» Ты будешь витать в облаках высокого научного сыска, Бунича раскручивать, а я что? Ты набросал одно направление атаки. Твое направление. А второе?

– А второе, – как с обрыва вниз головой бросился Гуров, – придется тебе, Станислав Васильевич, сыграть роль почище моей супруги. Нам необходимо не просто знать сукалевское окружение, нам врасти в него необходимо! Никто, кроме тебя, этого не сделает. И никого, кроме тебя, я об этом попросить не могу. У молодежи опыта твоего нет, мне самому – не разорваться, но главное – я не хочу, чтобы о твоей задаче знал еще кто-то помимо меня. Пока, временно, даже Орлов. Поверь: есть у меня основания, но сформулировать четко еще не могу. Когда смогу – узнаешь первый! Теперь тебе что, в третий раз подряд слово «необходимо» сказать? Нет у меня там внедренки. Как и у тебя. Это же не криминал, в конце концов. Это, как бы поточнее выразиться, люмпен-интеллигенция. Официальные варианты с этой публикой не проходят. Хоть до задницы их повестками разукрась. Либо просто не появятся, либо будут смотреть овечьими глазами и ме-е-екать. Их только изнутри можно разговорить. Вот ты и внедришься. А кто еще? Молчишь? Правильно делаешь. Тем более врать особо не придется. Еще великий Клаузевиц учил: хочешь что-то замаскировать, так выпяти кончик правды. Ма-аленький! Так, подкорректируем твою героическую биографию в не совсем удачную сторону. Ну, допустим, выперли тебя из органов за пьянку. Могло такое стрястись? Помолчи. Это я с тобой четверть века прослужил, знаю, что не могло, а не они. Вот, кстати, руку тебе бывший сослуживец-то и сломал. При встрече. Он настучал, тебя выперли без выходного пособия. Ты догадался, кто стукач. Или проинформировали тебя добрые люди. Был Станислав Крячко полковник, не генерал, но и не капитан занюханный, а стал бог весть чем. Заехал ты ему, стукачу то есть, в харю, а он тебя, бедняжку нетрезвого, уделал от души. Ведь поверят, а?

– Хм-м, забавно. – В глазах Крячко загорелись веселые огоньки. – Но давай меня до майора понизим. Как-то оно правдоподобнее.

– Да бога ради, – кивнул Гуров, – было бы желание. Ты ж не о повышении заговорил. Я тебя этак хоть до рядового пэпээсника разжалую, жаль по возрасту категорически не подходишь. На спившемся майоре и остановимся. Завтра утречком из управления заскочим к Маше в театр, там тебе физиономию в гримерке доведут до кондиции, а то больно свежая, не соответствует образу. Кстати, там народ въедливый, не в театре, понятно, а в интересующей нас среде, откровенность ценит и фальшь за ракетный залп вдаль чует – почему ты спился, а?

– Щенок у меня подох горячо любимый. Такой, знаешь, служебно-разыскной, – откровенно заржал Станислав. – Не доводи до абсурда, я не Штирлиц, а они не Мюллеры. Ладушки, понял я вас, герр оберст, и принял к исполнению. – Тут тон его голоса неуловимо изменился, посерьезнел. – А когда ты планируешь в Котунь? Уже завтра? Тогда после визита к Машиным гримерам познакомь меня с нашим молодым дарованием, на ком вся Россия держится, пусть мою мерзкую алкогольную рожу запомнит. А то ведь или сам захомутает в момент, от служебного рвения, или его соратнички по службе в райотделе. Не дай бог в такой интересной роли залететь в районку сдуру-то на старости лет. Вот тогда точно все наше главное управление помрет. Со смеху. Надо мной. Теперь, ты говоришь: «врастать» в окружение Сукалева. Это ж мне с ними пить придется, причем не благородные напитки, а жуткую тошниловку, дрянь, для здоровья опасную! Тебе меня не жалко?

– Увы, придется, – развел руками Лев. – Самому пить, их поить. Второе важнее, эти друзья обожают халяву, так что особо приглядываться, сколько ты реально пойла выхлебал, никто не будет, по принципу – нам больше достанется. Кстати, деньги на оперативные расходы я обеспечу, раз уж Орлов дал делу зеленый свет. Зря усмехаешься, такой образ жизни вести недешево. Нет, тебя светить не буду. Пусть Петр догадывается о чем хочет, никому не воспрещается. А вот если он будет точно знать… Это другое. Может не санкционировать. Да и не только в этом дело.

– Стиль у тебя, Лева, такой характерный выработался, – слегка усмехнувшись, сказал Станислав. – Мне ты его, кстати, тоже привил: без ведома руководства, рискуя лампасами! Ладно, не привыкать. Результаты у нас с тобой обычно неплохими бывают, а победа все списывает.

* * *

Гуров, провожая друга, вышел с ним на улицу. Вроде все уже было сказано, обо всем договорились, но не хотелось Льву расставаться с «другом и соратником». Стасу тоже не хотелось. Решили до ближайшей станции метро вдвоем дойти. Дел-то… На пять минут. А затем Крячко добирается просто: Кольцевая плюс две остановки по Арбатскому радиусу.

Совсем завечерело, декабрьский холод, еще не кусающий, но осторожно облизывающий москвичей, напоминал: на дворе зима, ребятки! Лунный свет отражался от свежевыпавшего снега и, преломляясь на тоненьких кристалликах льда, почти неподвижно висящих в морозном воздухе, создавал рассеянное, едва заметное, но такое праздничное сияние. Новый год совсем уж скоро!

– Нет, Лев, ты посмотри, – в голосе Крячко слышалось явное недоумение, – эт-то еще что за шизофрения?

Было на что посмотреть. Небольшой скверик с ломаными скамейками и по-декабрьски жалкими, обледеневшими молодыми липками, притулившийся почти к самому входу в метро, был ярко освещен фарами мощного «джипа». Из двух скамеек, дополненных какой-то деревянной тарой, получилась импровизированная трибуна, покрытая чем-то вроде чудовищно изгвазданной стеклоткани. Рядом с «трибуной» был здоровенный транспарант с надписью, почему-то славянской древнеуставной вязью: «Митинг разрешен». Под столь красивой каллиграфией вполне обычным шрифтом было дописанно: «удавитесь сволочи!!!». Со строчной буквой в начале милого пожелания, без запятой, но с тремя восклицательными знаками.

«Впрямь разрешен, – подумал Гуров, – вон аккурат два сержантика маются чуть от трибуны в стороне. Бедняги…»

Митинг, разрешенный там или нет, но в продуваемый нешуточным предновогодним ветерком вечер… М-да-а! Впрямь паранойя с шизофренией, да еще маниакальной депрессивкой приправленная. Народу человек пятьдесят – семьдесят. Лица… Ну, что лица? Они у завсегдатаев подобного рода «мероприятий» всегда похожи. Коммунисты они, монархисты, анархисты или сторонники независимой Чукотки. Насмотрелись. А вот флаг у этих друзей… действительно, что-то совсем оригинальное.

Крячко, словно прочитав его мысли, кивнул в сторону подсвеченного фарами «джипа» флага. Тот гордо реял напротив транспаранта, строго на линии симметрии, осью которой служила трибуна из скамеек. Чистейший сюр: на красном фоне полотнища со знакомыми до боли перекрещенными серпом и молотом в левом верхнем углу – аляповато выписанный черным прямо по центру двуглавый орел. Доносилось соответственное:

– Наш брат по крови и убеждениям… Истинный сын матери Отчизны…

Вот «матюгальник» у минтингующих был слабый. Искажал от сердца идущий голос жестяным тембром.

«Забавно, – подумал Лев, – «брат» уже озвучен. Спасибо, что не «братан». «Сын матери». Ох, хороша стилистика! «Отчизна» это ведь от «отца»… Хоть бы до тестя, до зятя с золовкой да деверя не допрыгались».

Шизофрения продолжалась. Они со Стасом уже почти свернули в подземный переход, ведущий к станции метро, как вдруг услышали чудовищно искаженный подсевшим «матюгальником» выкрик:

– Они, проклятые сатрапы, подкупленные пархатыми чеченцами и мировой масоно кавказской мафией…

«Ей-богу, вот это класс, – подумал Гуров. – «Пархатые чеченцы». Интересно, кто больше обидится: те или другие? Ладно бы жидо масонская опасность. Привыкли, наслушались. А тут…»

Лев Иванович Гуров не любил националистов. Никогда. Никаких. Его отношение к этим людям походило на отношение к злобной здоровенной незнакомой собаке: лучше держаться подальше, не ссориться, но учитывать – ведь тяпнуть может. Сильно тяпнуть. Так что если есть хороший дрынок в руках, то превентивно не грех его показать. Чтоб рычала, да не цапала.

– Нет, подожди. – Станислав здоровой рукой придержал Гурова за плечо. – Дослушаем. Интересно, право слово! С какого перепуга они под вечер-то собрались? Выборы в Госдуму только через год… Может, довыборы какие?

Жестяной, режущий голос мегафона продолжал:

– Вот он, природно русский, национальный художник! Суриков наших дней, а может, и повыше Сурикова. А может, Репин! Ему совсем недавно исполнилось пятьдесят восемь лет. Но бодр он, но свеж и полон силушки творческой! Скажи нам слово свое честное, Николай Иванович!

На уже серьезно скособочившуюся трибуну взобрался весьма представительного вида «типаж», как сказала бы Мария Строева. Да, под шестьдесят. Но здоровьем господь не обидел: могучие, распирающие добротную финскую пуховку плечи; лицо румяное; тщательно подстриженная окладистая борода. Сивые волосы «под горшок» – имидж, а как же иначе. Престарелый Илья Муромец. Дядька Черномор на пенсии.

– Вот и скажу, – произнес «сын матери Отчизны» глубоким баритоном, который, к несчастью, был здорово искажен поганым мегафоном. – Но я, друзья и соотечественники, лучше вам отрывок из поэмы своей прочту. Незаконченной. Если темные силы дадут дописать, сами увидите, что это такое. А пока – вот:

О Р-русь! Кор-рабль, кор-рабль с пр-робитым днищ-щ-ем!

Куда ж твой путь?!

Ужж-жжели на… кладбищ-ще?! —

с надрывом вопрошал Николай Иванович Воробьев. —

О Р-русь моя! Ты – огнекр-рылый гусь!

Тебя умом понять я, —

он глубоко, в пояс поклонился слушателям, —

не бер-русь!!

Но говорит мне Русь: «Не тр-русь!»

И еще раз поклонился. Артикуляция… Жесты… Мимика… Что там Мария Строева! Всему составу театра «Современник» удавиться от зависти.

– Боги великие, – ошарашенно прокомментировал услышанное откровение Крячко, – Федор Иванович в гробу как вентилятор вертится. А уж «гусь огнекрылый» – прямо потрясает!

«Господи, – с тоской подумал Гуров, – Тютчев-то здесь чем виноват?! М-да-а! Умом Россию не понять, другим же местом – очень больно!»

ГЛАВА 5

В главном управлении Станислава Крячко уважали и ценили, поэтому, появившись на следующее утро в стенах родного учреждения, он, пока дошел до их с Гуровым кабинета, сполна получил дружеских незлобливых подначек, шуточек, похлопываний по здоровому плечу, а также прочих проявлений симпатии и сочувствия. Приятно, ничего не скажешь! Раз он даже уловил за спиной своим тренированным слухом приглушенное: «Ну да! Тот самый… С Львом Ивановичем… Они такое… Рука? Его ранили!… А он…» – и, резко обернувшись, увидел двух крепких молодых парней, пялящихся на него, как восьмиклассница на поп-звезду. Старлеи? Капитаны? В гражданке, не разберешь. Крячко усмехнулся: для него не было новостью, что они со Львом являются чуть ли не предметом поклонения у молодежи главка, считаются личностями легендарными, сыскарями «супер», от которых ни один преступник не уходил и не уйдет. Эх, хорошо бы, коли так!

Гуров оказался уже на месте, у себя. Когда Крячко отворил дверь кабинета, Лев, сидя за своим столом, задумчиво перебирал какие-то бумаги из непрезентабельно выглядевшей серой папочки. Он ждал Станислава: обрадованно вскочил из-за стола и, крепко пожав другу здоровую правую руку, с ходу приступил к делу:

– Вот, снова перечитываю материал по Сукалеву. Ну да, тот, что Константин в пятницу подготовил. Интересным типом, знаешь ли, был покойный. Совсем непростым. Окружение у него тоже… непростое. Все же не полностью отпетые бомжи с алкоголиками, так что вживаться тебе надо будет предельно аккуратно. Это не криминал, конечно, так что, если тебя раскусят, ничего тебе не грозит. Не те люди. Но…

– Но если раскусят, – понимающе кивнул Крячко, – то ни черта я не узнаю.

– Именно. А узнать нужно позарез, причем именно тебе. Нет у нас пока что иных ниток от этого клубочка. Поэтому материал этот изучи самым внимательным образом, а потом лично с Ивановым потолкуем. До вечера надо всю подготовку завершить. Буничу я отзвонился с полчаса назад, он уже в офисе своем, предупредил о визите. Билет на Котунь заказал, самолет в три тридцать ночи – поганый рейс, но завтра утром буду там. Знаешь, как Мария мне, как-то вернувшись с гастролей, сказала: самолет – самый быстрый вид транспорта. Всего-то за несколько часов можно потратить все, что заработал за месяц… В Москву планирую вернуться завтра же, тоже самолетом, там рейс поприятнее, в двадцать пятьдесят. Нечего мне в Котуни светиться, тут ты прав. Была у меня, правда, мыслишка – Колесникова навестить, Сильвера тоже проведать… Боюсь, не успею; кроме того, хватит и прошлого раза. У них своя жизнь, у нас – своя.

Крячко кивнул, соглашаясь. В тот прошлый раз, расследуя убийство депутата Госдумы, Гуров и он серьезно помогли двум упомянутым Львом людям, вытащили их из очень крупных неприятностей. Но Гурова хорошо знают в этом городке. Слишком хорошо. Могут полковника Гурова и «срисовать»; вероятность невелика, конечно, однако береженого бог бережет. Не в парике же по городу разгуливать, несолидно как-то. Они основательно оттоптали мозоли местной мафии, причем уже во второй раз, первая их «Котуньская гастроль» случилась еще тремя годами раньше. Оба раза живыми из города они выбрались считай что чудом; правда, оба раза – с победой. Так что навещать хороших знакомых, людей, благодарных Гурову по гроб жизни, пожалуй, впрямь не стоит. Можно их подвести. Местный преступный мир за подобные контакты со своим злейшим врагом вполне в состоянии отомстить, не круглосуточное же дежурство омоновцев устанавливать. Иное дело – Лев Бунич. Охрана у него надежная, профессионалы высшей пробы. Главное – встретив Гурова завтра утром в аэропорту, он сразу увезет его в свой загородный особняк.

Мысли обо всем этом прилива радостных эмоций отнюдь не вызывали, Крячко даже покривился. Конечно, кошки на душе скребут, что не шпиону или там особо опасному рецидивисту, а полковнику, оперу-важняку в своей родной стране такие меры предосторожности предпринимать приходится, но против жизненных реалий переть – последнее дело. Слишком много развелось отморозков, а пересажать их всех до единого – цель, конечно, благая, но в обозримом будущем вряд ли достижимая. Тем более едет Гуров не в служебную командировку, приказа о прямом закреплении дела об иконе Богоматери генерал Орлов пока так и не отдал, по гуровской же, кстати, просьбе. Нет, Лев появится в Котуни как частное лицо, контачить с местной милицией, где тоже полно у него недоброжелателей – есть за что, он не собирается. Это автоматически означает, что прикрыть его, в случае необходимости, будет некому.

– И что твой тезка? – поинтересовался с иронией Крячко. – Предвкушая завтрашнюю встречу с тобой, повизгивает от восторга? Ой, сомневаюсь!

– Правильно делаешь, – кивнул Гуров. – Шибкой радости от встреч с такими, как мы, народ обычно не испытывает. Но за ним с давешних времен та-акой должок остался, про который я напомнить не постесняюсь. Пара интересных фразочек в нашем разговоре промелькнула. Первое, что он сказал, когда понял, кто ему звонит: «Очень рад, Лев Иванович, что ты еще жив, хотя, зная твою профессию и образ действий, не скрою, удивлен этим фактом». А потом прямым текстом заявил, что встретиться-то можно, неудобно ему мне во встрече отказывать, но вот устраивать мне, как в прошлый раз, крышу над головой, как в прямом, так и в переносном смысле, он не собирается. Нет у него возможностей таких. Надо понимать, что при всей своей крутизне, «золотой сотне» и прочем, местных мафиози он все-таки побаивается. Правильно делает. Тут я его успокоил. Сказал, что мне нужна консультация, откровенный разговор, не более. На том и порешили.

Внутренний телефон, стоящий на небольшом приставном столике, издал мелодичную трель.

– Слушаю. – Гуров широко улыбнулся и показал Станиславу пальцем вниз, в направлении второго этажа, где располагался кабинет генерала Орлова. – Здесь он, здесь, где ж ему еще быть-то! А тебе уже, значит, доложить успели. – Лев беззлобно, по-доброму ухмыльнулся, на этот раз символически погрозив кому-то пальцем. – Ох, доберусь я до этих стукачей! Да шучу, конечно. Трубку ему передать? Ах, вот даже как… Прямо сейчас, говоришь? Приказ начальника – закон для подчиненного, так что спускаемся. Неплохо бы Верунчика озадачить относительно кофе или чайку там… Уже?! С печеньем даже?! Н-ну, – засмеялся в трубку Гуров, – я вас, господин генерал, начну серьезно ревновать к Станиславу Васильевичу. Стоило ему появиться – сразу такое начальственное внимание, ласка да забота! А мы, серые, сидим тут, понимаешь, день за днем, никто черствым бутербродом не угостит… Понял, понял, кончаю трепаться и волоку Станислава пред твои светлые очи.

Лев положил трубку, весело подмигнул «другу и соратнику»:

– Пошли уж, больной – несчастный – раненый. Хватанем в компании начальства кофейку с домашним Веруниным печеньем. Конечно, соскучился по тебе Петр, вы же с ним с того дня, когда мы тебя в госпитале навещали, не виделись. Вот увидишь: этот старый хитрый лис начнет нас с тобой колоть на предмет не удумали ли мы какую совместную каверзу по этому дельцу. Он, конечно же, догадывается, что я тебя ввел в курс. А вот насколько – не знает. Самое главное – не стоит говорить ему пока о том, что тебе известен источник информации о планах заказчика. Да-да, я орловскую «внедренку» в виду имею. Что-то мне во всей этой истории не нравится!

– Пусть догадывается, – отозвался не на шутку польщенный генеральским вниманием Крячко. – Но впрямую о наших планах промолчим. Как оно еще все получится… Незачем его волновать раньше времени, здесь я с тобой согласен. Я так… Теоретически-аналитическую поддержку тебе оказываю.

– О, господи, – расхохотался Гуров, – ты только у него в кабинете такую фразочку не отмочи, а то я прямо там на месте и помру. Со смеху.

…Радостно улыбающаяся, раскрасневшаяся, донельзя довольная Верочка внесла в генеральский кабинет знаменитое блюдо дулевского фарфора, когда-то подаренное Петру Николаевичу Орлову в честь очередного юбилея. Что это был за юбилей, как-то позабылось со временем: то ли самого генерала, то ли главного управления, то ли вовсе всей славной советской милиции. Но громадное, как щит древнегреческого воина, блюдо прижилось в кабинете Орлова. Сейчас на нем нехилой горкой лежали знаменитые, редкостно вкусные домашние печенья. Сколько ни пытался генерал отучить свою секретаршу от манеры подкармливать его своими кулинарными шедеврами – неудобно вроде, что народ подумает! – ничего не выходило. Все кончалось горючими Верочкиными слезами и угрозами уволиться, раз она не нужна и ее не любят. Пришлось махнуть рукой, тем более все прекрасно понимали, что делается это Верочкой не от мелкого подхалимажа, а от чистого сердца.

Три чашки, над которыми сейчас курился ароматный парок свежесваренного «Сантоса» – растворимых суррогатов генерал не признавал! – тоже были дулевскими, подаренными в комплекте с блюдом. Из двенадцати их осталось только четыре: настоящий фарфор – тонкая штука, перекололи, что поделаешь. Как всегда, этот факт настраивал Гурова на иронично-философский лад, заставляя вспомнить о бренности всего земного.

Помимо кофе, курилась еще, исходя струйкой тоже весьма ароматного дыма, крячковская сигарета в массивной хрустальной пепельнице. Орлов чуть ли не силком заставил Станислава закурить, не слишком убедительно маскируя желание хоть вдохнуть несколько глотков столь желанной, но запретной табачной отравы, заботой о комфорте раненого сотрудника.

Хорошо было Гурову в этом кабинете, в привычной уютной обстановке, с двумя этими людьми. Надежно. Интересно, что один из них был его начальником, а другой – подчиненным, но сейчас это совершенно не ощущалось. Просто три близких человека, трое коллег, радующихся обществу друг друга.

– Ей-богу, обижусь, Петр, – весело поблескивая глазами, продолжал «травить» Крячко, – это ты не по мне, грешному, стосковался, а по моим сигаретам. Ишь, как ноздри раздуваются! Ясное дело, скупердяй Гуров свои не покупает, с ним дымка на халяву не дохнешь.

– Помолчи, балабол, – рассмеялся Орлов, – пей хороший кофе и не заговаривай мне зубы. «Аналитик-теоретик» ты наш ненаглядный. Или наоборот. Надо же, аж термин придумали, я его вот запомню, введу такую штатную единицу, даже две, и тебя с Гуровым официальным приказом по управлению на них назначу. Один будет, как там – да! – «аналитик-теоретик», а второй, соответственно, этот… наоборот который. Вся московская милиция ухохочется к песьей матери.

Генерал еще раз с видимым удовольствием втянул порцию продымленного воздуха, сделал основательный глоток кофе, а затем продолжил, обращаясь уже к Гурову и в значительно более серьезной манере:

– Значит, Стаса ты в курс этого проклятого дела ввел. Даже то, судя по всему, рассказал, что мне еще не успел. Что ж, я привлечение Крячко к расследованию одобряю. Правильно сделал! Вы, когда вдвоем, почему-то не в два, а в двадцать два раза эффективней работаете.

– Синергия называется, – с невинной улыбкой пояснил Крячко, хитро подмигнув Гурову, дескать, и мы не лыком шиты, вон слова какие знаем ученые!

– Где ты только ума набрался, – подмигнул в ответ «другу и соратнику» Лев. Он и в мыслях не держал скрывать от Орлова то, что подключит Станислава к работе по делу об иконе. Генерал не мог не понимать, что в одиночку Льву это дело не раскрутить. Вот как подключит… Это другой разговор.

– Заметь, Лев, я сказал «эффективней», а не «эффектней», – генерал внимательно посмотрел на обоих друзей и не слишком одобрительно хмыкнул, – потому как второе, к несчастью, тоже… имеет место быть. То, понимаешь, у вас трупы подозреваемых чуть не штабелями, то лихие автородео с перестрелками… Крячко вот дыру в организме очередную поимел. А если бы малость пониже, а? Поэтому душевно прошу и бездушно приказываю: поменьше… фокусов. У нас не Голливуд! Нам боевиков с пожарами до горизонта не нужно! Стаса на оперативке использовать пока рано. Пусть головой работает, думает, связь держит. Этот парень, Константин Иванов, из районщиков который, он как тебе, Лев?

– Петр, обидеть подчиненного – дело нехитрое, – и впрямь чуть обиженно отозвался Гуров. – Победа-то в конечном счете почти всегда за нами со Стасом. А дырки, что ж? Специфика службы, не музыкальными критиками трудимся. Разве тебя наша клиентура не дырявила? То-то!

– Ну не любят нас с Гуровым бандиты, и как только им не стыдно, – жалобным голосом поддержал друга Станислав.

– …а парень, – продолжил Лев, сохраняя полную серьезность, – по крайней мере, старательный. Честолюбивый, я ценю в людях это качество, если в меру, конечно. Очень хочет работать здесь, с нами. Под твоим чутким, – Гуров чуть заметно улыбнулся, – руководством. Готов ради этого горы свернуть.

– Ладно, – решительно прервал его генерал, – там видно будет. Хорошо проявит себя, так почему нет? Ты мне вот что объясни: за какой песьей матерью тебя несет в Котунь? Давно под пулями не бывал, успел по острым ощущениям соскучиться? Знаешь ведь, как там к тебе, гм!… относятся. Что ты потерял у Бунича, с какой он тут стороны? Ты что, хочешь поделиться с ним оперативной информацией о возможной судьбе украденной иконы? Нет, я, в принципе, не возражаю, валяй, раз считаешь нужным, но, естественно, не раскрывая источник. Он мужик умный и осторожный, как стреляный лис, в редакцию бульварной газетенки с такой сенсацией не кинется. Но… Зачем все это?

«Эх, если б я знал, – подумал Гуров. – Если б мог точно сформулировать. Чутье пресловутое, сыщицкое счастье и проклятье! Что-то мне не нравится в упомянутой «оперативной информации». Что-то не так, неправильно. Вот свербит в черепушке, и хоть ты тресни. Как это Петру объяснить, ведь детский лепет получится. Станислав тоже не так чтобы очень мою поездку приветствует, вон кивает одобрительно орловским словам. Ладно, попробую».

– Понимаете, друзья мои, – начал Лев, – я неважно ориентируюсь в жизненных ценностях, образе жизни, бытовых реалиях, психологии, наконец, по-настоящему «крутых» бизнесменов. А Бунич в этом кругу насквозь свой. Я не собираюсь говорить ему всего, да этого и не нужно. Намекну, придумаю, м-мн… аналогию. Пусть прикинет психологический портрет очень богатого, психически двиганутого русофоба. С извращенным интересом к искусству. С практически неограниченными возможностями. Хоть на себя прикинет, перевоплотится, так сказать. Не захочет? Это уж мои проблемы, я умею, знаете ли, убеждать. Захочет. Он, Бунич, впрямь та еще лисица. И если все это, по его мнению, действительно может произойти, то пусть набросает мне некий круг людей, «ограниченный контингент», не к ночи будь это выражение помянуто. Это сильно облегчит мне постановку задачи для Дмитрия с его «многомерной матрицей». Пусть не на двух – трех, но если даже на десяток человек выйдем, то насколько легче работать станет!

– А пожалуй, что да, – помолчав и подумав, сказал Орлов. – Благославляю. Но ты все же поаккуратнее там.

…Покинув управление, друзья отправились на встречу с Константином Ивановым, главным на сегодняшний день специалистом по Сукалеву и его честной компании. Станислав было обеспокоился, что до вечера, когда он собирался впервые влиться в славный коллектив запойной люмпен-интеллигенции, они с Гуровым не поспеют к Марии в театр, где ему согласно диспозиции вроде грим наложить должны. Или вообще консультация главного режиссера по системе Станиславского запланирована? Вот уж когда Гуров, что называется, «оттащился» по полной программе:

– Ты что, относительно грима всерьез принял? – Лев радостно расхохотался, сбрасывая психологическое напряжение. Они с Крячко любили ставить друг другу такие шуточные ловушки, и если кто из них на подначку попадался, то смеху было… – Ну нет, голуба, тогда над нами вся театральная Москва ухохочется. Сойдешь в натуральном виде: рожа бледная, рука в гипсе, грязной водички на брюки я тебе лично плескану, плюс легкая небритость. Изобразишь этакую отрешенную расслабленность взгляда, унылое выражение морды лица… Проканает!

– Ага, – ехидно откликнулся Станислав, понимая, что попался, – ты мне еще под глаз собственноручно «фонарь» поставь. Чтоб «отрешенная расслабленность» достовернее была! Хохмач, понимаешь! Ладно, один – ноль в твою пользу. Давай серьезно.

Ну, а серьезно… Вживаться в образ, так вживаться – нужно было предельно ясно представить себе этот самый образ полуалкоголика – полуинтеллигента. В сколько-нибудь крупном криминале такая публика обычно не замешана, по крайней мере, в сферу интересов гуровской конторы не входит. Не подпускают их к настоящему криминалу, причем не столько потому, что ненадежны, болтливы, много пьют – это, увы, свойства считай что всех групп и слоев российского общества – а больше потому, что как ты ни корми, ни дрессируй домашнего мурлыку, дикой лесной рыси из него не получится.

Зато пэпээсники, районщики, участковые – те таких знают очень даже неплохо. Стиль жизни располагает: то пьянка, то дебош, то жалобы соседей, то сопротивление милиции, выражающееся в покрытии последней такими «учеными» словами, что только выпускникам филфака впору. Бывало и похлеще. Один такой деятель, пэпээсниками в нетрезвом виде изобиженный, не пожалев времени, сил и отличного листа ватмана два на полтора метра, создал многоцветный, детально прорисованный плакат под нежным названием – крупными буквами – «Ментовское мурло», а затем темной ноченькой с помощью «Суперцемента» вмертвую заклеил своим творением стенд «Их разыскивает милиция». Аккурат у главного входа в любимое отделение. На плакате в сугубо соцреалистической манере, хоть сейчас на тематическую выставку «Люди долга и отваги», был изображен бравый сержант милиции. Только вот вместо носа у него, в той же манере… Ну, ясно, что там было «вместо»!

* * *

Так кто же он был, покойный Илья Вадимович Сукалев, как дошел он до жизни такой и такой смерти?

Умучивали когда-то несчастных школьников на уроках литературы жутковатым термином – типичный представитель». Онегин был, а Пьер Безухов… Для нормального человеческого слуха такая казенщина противна, словно мыло с сахаром жуешь, но – куда деваться – точнее не скажешь: именно таким «представителем» для своего круга, своего поколения был Илюша Сукалев.

Окончил он в свое время достаточно престижный, открывающий неплохие карьерные возможности филфак МГУ. Планы были наполеоновские, но… Как-то не заладилось. Пробовал писать стихи, прозу, даже драмой разок разродился авангардистского стиля. Пару раз опубликовался в университетской многотиражке. Однако хватило ума понять, что, чем писать так, лучше не писать вовсе: графоманов в России и без него достаточно. С журналистикой тоже не пошло, там не его хватка нужна. Ну и… куда? Правильно, в школу. Русский с литературой преподавать, так что в умучивании помянутыми «типичными» он тоже поневоле участие принимал.

Вроде поначалу нашел себя, работал увлеченно, тем более школа была элитная. Забавно, что предметы свои он знал, скажем, так себе, но вот общий язык с детишками находить умел превосходно, ученики Сукалева любили. Причем настолько, что уже много позже, когда Илью Вадимовича не то что к элитным, а к самым задрипанным московским школам на пушечный выстрел не подпускали, бывшие его питомцы, встретив на улице или в метро, искренне радовались. Иные так и на опохмел деньжат подбрасывали. Если попросить как следует.

Любой человек, хоть недолго проработавший в школе, подтвердит: большего гадюшника, чем «педагогический коллектив», представить нельзя. Есть, наверное, исключения, но… Тем более, если коллегу любят ученики, если ученику и учителю на уроке интересно. Тогда точно сожрут.

А сожрать Сукалева было легко: уже тогда он крепко пил. На уроки, правда, пока приходил трезвый, однако зачастую с лютой похмелюги, да и вообще – шила в мешке не утаишь. Тут ведь еще надо утречком при встрече директрисе, мымре старой, да завучу – молодой, но еще большей мымре, улыбнуться ласково-игриво, а какие, на фиг, с лютой похмелюги улыбки? Сплошной оскал получается. И за него взялись всерьез.

Словом, после трехлетних мучений, отбыв распределение, он уволился. Пока еще – «по собственному». Началась десятилетняя одиссея по школам города, уровень которых становился все ниже, пока закономерно не упал до специнтерната для даунов. Увы, после очередного пьяного скандала с вялотекущим мордобоем – не сошлись с физруком во взглядах на перестройку! – выперли и оттуда. С какого-то момента выпирать, кстати, стали все больше по «тридцать третьей», что трудовую книжку, ясное дело, не украшало. Администрацию школ, избавлявшуюся от «паршивой овцы» через полгода, много – год работы, тоже можно понять. На уроки Сукалев стал часто приходить пьяным. Иногда сильно. Иногда – в хлам. Кому ж это понравится, когда учитель мало того что Гоголя с Гегелем, а Бабеля с Бебелем всю дорогу путает, но и на открытом уроке засыпает, уткнувшись физиономией в классный журнал. Какая тут, к лешему, педагогика!

С педагогикой было покончено, да к тому ж пришли новые времена построения капитализма, а выпивки требовалось все больше… Кем только не приходилось трудиться: дворником, лифтером, экскурсоводом «По местам революционной славы», продавцом арбузов и, позже, воздушных шариков, инструктором-спасателем на химкинском пляже, при полном неумении плавать. Хвала небесам – оттуда выгнали уже через две недели. Венцом карьеры стала должность администратора аттракциона «Туннель ужасов» в Филевском парке. Бывший ученик пристроил, директор всего городка развлечений.

Но все, за что бы он ни брался, любое дело Сукалев умудрялся в кратчайшие сроки провалить. Хорошо еще никто в Химках после его инструктажей не утоп, хоть сам разок водички изрядно нахлебался, еле откачали. Пьянка виновата? А то как же! Но не только. Ему еще фатально, с занудным постоянством не везло. Уж до чего хорошо в «туннеле» работалось! И надо же было взять привычку вылезать с похмельной рожей из-за какого-нибудь монстра с веселым криком: «Я-я тута главный уж-ж-жас! Дай, народ, на опохмел!» Обычно сходило. Даже давали пару раз! А потом нарвался на дочку главы районной администрации с малолетним сынулей. Внуком главы. Ну и… Одно приятно – мальчик небось до сей поры от икоты лечится. Или когда арбузами с машины торговал. Неплохой навар имел! Швырнул арбуз, да какой спелый ведь, вниз покупателю – мужику спортивного типа, а тот, раззява, не поймал! Арбуз вдребезги, а костюмчик у мужика… Н-да! Абстракционисты отдыхать могли! И так – во всем.

…Вот приблизительно таким образом утешал себя Илюша, стараясь не терять по крайней мере чувство юмора и способность посмеяться над собственной персоной. Теряющий это – теряет все. Однако в редкие часы просветления и протрезвления, трясущимися руками хватаясь то за мучительно скрученный спазмом живот, то за дергающееся, как овечий хвостик, сердчишко, он понимал: жизнь, похоже, кончена. Давно Сукалев превратился сам для себя в тяжелую обузу, наподобие пудовой гири, которую зачем-то надо перетаскивать взад-вперед, из угла в угол. Совсем вкрай пришлось с полтора года тому назад. Погано бывало и раньше, да еще как! Но тогда оставалась надежда не на справедливость даже, а на милосердие мира. Верилось подсознательно: ну потерпим, все наладится. На этот раз жизнь завернула так, что надежд почти не осталось. Застрелиться не из чего, да и опять же напрягаться надо… А так – за что держаться? Семьи не завел, хоть это – и слава богу, насмотрелся он на семейное счастье во всех его видах. Даром не надо! Маманя, крыса церковная, – вообще разговор особый. Любимое дело, то, чем впрямь хотел и умел заниматься, просрал самым бездарным образом. Да и какое оно любимое?! Предложили бы ему сейчас к преподаванию вернуться, к каждодневному контакту с классом, с детьми… Отказался бы. Насмотрелся он на молодую поросль последних лет. Либо полные отморозки и кретины обоего пола и с первого класса начиная, место которым в тюрьме, а лучше – в психушке. Либо… Ясноглазые девочки и мальчики из шибко благополучных да успешных семей, мажорчики, для которых вся реальная жизнь – несказуемая загадка. По причине полного отсутствия мозгов, жизненного опыта и хотя бы зачатков совести… Неизвестно еще, кто лучше!

Друзья-приятели? Половина из них уже в лучшем мире его дожидаются. Пузырьки откупоривают, колбаску на закусь режут да гитару настраивают. Остальные… Да разве же это они? Такие, как десять – пятнадцать лет назад? Молодые, веселые, талантливые? Другие люди! Пить как Есенин и Высоцкий все умеют, ежели не похлеще, а вот писать бы еще хоть один и хоть бы в одну десятую! Не-ет, дорогие мои – яду вам всем в одну общую бутылку, а он, Сукалев, поддержит компанию.

И надо же! Как раз тогда, в момент самого черного отчаяния, свела судьба Илью Вадимовича Сукалева с широко известным в узких кругах живописцем Николаем Ивановичем Воробьевым. Свела, кстати, как-то странно: по объявлению в газете «Работа для вас». Требовались натурщики. Илье было уже давно абсолютно все равно, как зарабатывать, лишь бы платили хоть что-то. Натурщик? А почему бы не попробовать сходить по указанному адресу, тем более идти-то два с половиной квартала, родная Маросейка. Илья, конечно, понимал, что Аполлона с него при всем желании не напишет хоть сам Леонардо, но… Мало ли? Может, неизвестный художник, давший объявление в газету, задумал эпическое полотно «Узники вытрезвителя»? Тут его рожа в самый раз придется!

Вот так, горьковато посмеиваясь над собой, Сукалев в первый раз позвонил в дверь коммуналки. Что в его опухшей после недельного запоя, небритой физиономии заинтересовало Николая Ивановича, непонятно. Что-то. Однако несколько сеансов Сукалев исправно просидел под направленным на него ярким электрическим светом. Разговорились, не молчать же два с половиной часа подряд, тем более что поговорить любили оба. А затем разговоры пошли уже безо всяких сеансов. Когда – под чаек, чаще – под водочку. Сошлись, одним словом, хоть это было весьма странно, слишком разными были они людьми.

Но, если вдуматься, не так уж странно. Николай Иванович откровенно Илюшу презирал, что постоянно давал тому понять, находя в этом истинное удовольствие. Потом у Воробьева появились и другие интересы, связанные с бывшим натурщиком, а ныне то ли приятелем, то ли приживалом. Сукалев же, втайне презирая Николая Ивановича ничуть не меньше, все же испытывал чувства подзаборной дворняги, которой ото всех достаются одни пинки да матюки, а вот есть же место, откуда не гонят. Да и водочка на халяву… тоже, знаете ли, немаловажный фактор! А потом, некоторое время спустя, плюнуть на Воробьева и решительно с ним разбежаться стало уже попросту поздно.

Кроме того, в их отношении к миру была одна общая, очень важная черта: глубокая мизантропия. Оба придерживались крайне нелестного мнения о роде людском. Различие заключалось лишь в том, что Николай Иванович для своей персоны делал исключение, а Илья Вадимович не делал, считая себя такой же мерзкой скотиной, как все остальные. В особенности острое отвращение у этой парочки вызывали женщины, к которым и тот и другой относились как к похотливым безмозглым самкам. Давно известен простенький психологический закон: ничто так хорошо не сплачивает людей, как общая ненависть.

Вскоре на их дружеских посиделках стал появляться еще один человек. Та еще личность была. Колоритная…

ГЛАВА 6

Предутренний аэропорт города Котунь встретил полковника Гурова неприветливо: резким, обжигающим лицо морозным ветром. В предрассветном небе сияли неправдоподобно огромные яркие звезды. В Москве таких не увидишь. «М-да, – подумал Лев, – курточка у меня осенняя, ботинки тоже… А, ладно! Мне тут не в засаде сидеть, не силовыми акциями на пленэре заниматься. Сейчас встретят, отвезут в тепло. Где ж встречающие? Неужто придется своим ходом до аэровокзала добираться чуть ли не через все летное поле? Не хотелось бы!»

Не пришлось. Вот он, встречающий. Льва Ильича Бунича в городе по-прежнему уважали: машина для Гурова была подана прямо к трапу самолета. «В прошлый раз был черный «Ауди», – с легкой иронией подумал Лев, – а нынче, ясное дело, шестисотый «мерс». А то! Положение обязывает, растет тезка мой прямо на глазах. Правда, фигура шофера знакомая, тут уж от добра добра не ищут!»

– Здравствуйте, полковник, – крепко пожимая Льву руку, сказал невысокий коренастый мужчина явно азиатского происхождения с чуть заметным шрамом над левой бровью, – скорее садитесь в машину, холодно.

– Здравствуй, Левый, – взглянув на этот шрам, ответил Гуров. – Один меня встречаешь, без брата?

Встречал его личный охранник Бунича, один из братьев близнецов, которых так и называли: Правый и Левый. Не то китайцы, не то корейцы, прекрасные бойцы рукопашники, блестящие стрелки, они были хорошо знакомы Гурову. По первому разу чуть не пришлось серьезно с ними похлестаться, но обошлось.

– Ты куда же меня привез? – спросил Лев через двадцать минут с некоторым удивлением. – Что, мой тезка сменил место жительства?

Действительно, если в прошлый раз Гуров увидел очень добротный, но скромный, без архитектурных излишеств двухэтажный особняк, даже без ограды, то теперь его взгляду предстало что-то вроде небольшого феодального замка с башенками за мощной кованой чугунной решеткой, только подъемного моста не хватало.

…Еще через двадцать минут Лев, сидя у огромного, во всю стену, камина, улыбаясь слушал чуть смущенного Бунича.

– Мне, Лев Иванович, самому эта, с позволения сказать, архитектура поперек горла. Я человек скромный, для меня главное – дело. Но принято так. Не поймут, если у меня не будет трех «Мерседесов» последней модели, особнячка типа этого – он еще по нашим меркам ну оч-чень скромный! – с вертолетной площадкой на хоздворе, да-да, не делай такие удивленные глаза – и вертолет на ней стоит. Хоть нужен он мне, как Барбоске геометрия! Ты коньячку-то плесни себе еще, классный напиток, жаль, мне сейчас нельзя, потому как я тебя через полчасика покину, нужно в офис. Не волнуйся, о твоих делах поговорим ближе к обеду, я все встречи после двенадцати отменил.

– А подводной лодки у тебя случаем не водится? В специально отрытом на хоздворе бассейне? – В голосе Гурова, послушно плеснувшего себе грамм тридцать марочного «Камю», слышалось нескрываемое ехидство.

– Знаешь, это идея! – рассмеялся его собеседник. – Так вот, если у меня всего этого нет, то и отношение ко мне… Ну, как к дипломату высшего ранга, который на прием к английской королеве в телогрейке заявился. Или маршалу, вздумавшему парад в трусах и ластах принимать. Приходится соответствовать!

– Ты, значит, уже в маршалах. Это хорошо, – задумчиво, больше для себя, тихо проговорил Гуров. – Об этом и разговор пойдет у нас. Ближе к обеду… О маршалах и о том, что они себе могут позволить, а что, извините, нет.

– Ну, как тебе сказать, – Бунич, хорошо расслышавший только первую фразу Гурова, скромно потупил взгляд, в котором явно блеснула самодовольная искорка, – в отечественной экономике, может, еще и не маршал, но до генерала армии дорос точно.

– Так какого ж рожна вы, господа экономические военачальники, – теперь в голосе Гурова, прекрасно эту искорку заметившего, чувствовалась уже нешуточная злость, – страну до такой задницы довели? Взялись работать – так работайте! Я вот взялся бандитов ловить и, знаешь ли, ловлю! На трудности не жалуясь.

Бунич внимательно и грустно посмотрел Льву в глаза, слегка усмехнулся каким-то своим мыслям и очень серьезно ответил:

– Эх, Лев Иванович… Если б ты хоть половину знал того, что я знаю, ты бы так вопрос не ставил. Хочешь мое мнение? Генералы с маршалами войн не выигрывают. А до чего довели, тут разговор особый. Не в том беда, что мы сидим в заднице, такое в истории России уже бывало. Но на сей раз мы залезли настолько глубоко, что уже не можем оценить, насколько!

Бунич махнул рукой и вдруг налил себе не менее ста грамм коньяка.

– С такими разговорами не захочешь, а выпьешь. Ладно, Лев Иванович, пора мне. Отдохни пока часика два-три. Детективчик вон почитай, я, когда время есть, только Сименона и признаю. Чего посерьезнее неохота, своих сложностей хватает, а наших отечественных борзописцев на дух не переношу! Что ни книга, то декалитры крови да километры выпущенных кишок.

«Вот-вот, – грустно про себя улыбнувшись, подумал Гуров, – комиссара Мэгре бы в нашу российскую действительность. Самое то! Он бы, бедняжка, на второй день повесился от полной безнадеги». А вслух сказал:

– Спасибо, Лев Ильич, я уж как-нибудь без детективов. А то, знаешь, есть такой старинный, но программный анекдотец: лежит на пляже симпатичная девица, загорает. Одна лежит. И сколько к ней симпатичных парнишек с целью познакомиться ни подваливают – всех отшивает. Вежливо, но твердо. Мужичку, отдыхающему поблизости, любопытно стало, подошел он к ней и спрашивает: «Вы такая молодая, красивая, что ж вы так мужского общества чураетесь?» Она спрашивает в ответ: «Вы по профессии кто?» Тот отвечает: «Токарь, а что?» Улыбнулась красотка и говорит: «Только представьте, вот вкалывали вы всю неделю, выбрались отдохнуть. А кругом – станки, станки, станки…»

– Ну тогда, – предложил Бунич, отсмеявшись, – предлагаю сауну. Она у меня на первом этаже, нигде больше такой не увидишь, даже у Президента! Предмет моей особой гордости. Мастеров из Финляндии выписывал.

– А что, это мысль. Отчего бы и нет, скоротания времени для!

…Сауна действительно оказалась экстра-класса: Гуров почувствовал себя помолодевшим лет на двадцать. Каждая мышца его тренированного тела словно бы мурлыкала, как сытая, довольная жизнью кошка. Но вот настроение у Льва отчего-то испортилось. Тело-то, конечно, телом, зато на душе… На душе кошки уже не мурлыкали, а скреблись. Вроде бы без особых на то причин, и это было самым поганым.

Пограничники, летчики, моряки, пожарные, боевые офицеры – словом, люди экстремальных профессий хорошо знают это пакостное ощущение: все, казалось бы, в порядке, а душа настолько не на месте, что хочется волком выть. Или срочно объявить боевую тревогу. Предчувствие того, что вот-вот случится какая-то крупная гадость. Или уже случилась. Мистика? Пожалуй… Но беда в том, что подобные предчувствия имеют обыкновение сбываться.

Лев стоял у громадного окна в той же самой каминной, задумчиво потягивая из высокого пивного бокала охлажденный «Праздрой». Время уже перевалило за полдень, но хозяин все еще не подъехал. За окном, медленно кружась, падали крупные снежинки. Тихо было, умиротворенно как-то. А по сосновой ветке за окном, совсем рядом, руку протяни, весело прыгали две забавные синички.

«Мир и покой, – думал Гуров, – что же на душе так тяжело, а? Сосет и сосет, зар-раза холерная. Бунич встретил прекрасно. Дело не шибко движется? Ну, это с какой стороны посмотреть. Кстати, – словно бы возразил он воображаемому оппоненту, – времени прошло – шиш да маненько, а я не господь бог. Даже ему целая неделя потребовалась. Дома с Машей? Все отлично, грех жаловаться. Подсознательно боюсь, что вечером не улечу из-за погоды, застряну здесь? Ерунда, вполне летная погода. На крайний случай, – он усмехнулся и сделал еще один глоток отличного чешского пива, – вертолет у тезки попрошу, черта ли он впустую простаивает… Так чего, к песьей матери, мне не хватает?! Какого рожна?»

Лев решительно тряхнул головой, отгоняя хандру, отошел от окна и уселся в уютное кресло перед камином. Камин по-прежнему ярко горел. Лепестки живого огня – Бунич не стал подводить газ, аккуратная поленница неправдоподобно чистых и как по линеечке напиленных дубовых, сосновых и березовых полешек лежала за специальной решеткой – завораживали. Гуров специальными щипцами подбросил в огонь еще четыре, подумав, что такие полешки не иначе в особом магазине продаются, а уж стоят…

Засмотревшись на огонь, Лев пропустил момент, когда дверь каминной распахнулась и вошел Бунич.

– Все, Лев Иванович, я в твоем распоряжении. Как сауна? Вот видишь, я же говорил! Итак, что ты хотел узнать? Расспрашивай, а нам пока приличный обед организуют.

«Нет, – подумал Гуров, окончательно справившись с собой. – Чушь все это и ерунда. Ну, померещилось. Просто стареешь ты, Лев Иванович!»

* * *

…Увы! Оказалось «все это» совсем не чушь. Потому что именно в эти минуты в палате интенсивной терапии, проще говоря, в реанимации Института Склифасовского умирал старший лейтенант милиции Константин Павлович Иванов. Спасти его было невозможно: осложненный осколочный перелом таза, разрыв селезенки, восемь сломанных ребер, два из которых пробили левое легкое, трещина основания черепа. Плюс тяжелая кровопотеря. Плюс болевой шок. С такими травмами люди живут не более двух трех часов, если не погибают сразу же, на месте. Костя был молодым, сильным, здоровым. Его довезли. И сейчас боролись за его жизнь, прекрасно сознавая всю глухую безнадежность этой борьбы.

Сразу же потеряв сознание, он так больше и не приходил в себя. Точнее… Как сказать? Когда уже отчаявшиеся врачи кольнули дозу адреналина прямо в его неотвратимо останавливающееся сердце, глаза Иванова вдруг широко раскрылись, и он дважды явственно произнес слово «художник». Сразу после этого Костя умер. Что представилось его помраченному сознанию на смертном пороге? Кто знает…

Какие-то недобрые чары продолжали работу: все случилось совсем рядом с тем самым местом, где шесть дней тому назад был обнаружен труп Ильи Сукалева, и почти в то же время. Картина случившегося была прояснена во всех деталях, очевидцев хватало. Что же произошло?

Константин – он был в гражданской одежде – только-только отошел от табачного киоска, где покупал сигареты. Продавщица этого киоска оказалась самой толковой свидетельницей: хотя, когда ее опрашивали, эта немолодая женщина не могла сдержать нервной дрожи, но на вопросы отвечала четко, а угол обзора места происшествия у нее был идеальный.

Из-под арки многоэтажки, стоящей на другой стороне улицы чуть наискосок к киоску, как раз в этом доме располагалась та самая поликлиника, из окон которой видели «историческую» драку, вывернула белая «Тойота». Иванов уже почти перешел дорогу, до тротуара ему оставалось не более полутора метров. Взревев мотором, машина неожиданно буквально прыгнула к нему, наискосок – водитель не только нарушал все мыслимые правила движения, но и сам подвергался серьезной опасности: будь на встречной полосе приближающийся автомобиль, ни свернуть, ни затормозить он бы уже не успел и удар пришелся бы аккурат в бок «Тойоты». К великому сожалению, такого автомобиля не случилось…

Иванов успел среагировать на звук мотора, повернулся. Он, наверное, спасся бы, но на беду было слишком скользко. Резко отклонив корпус вправо, Костя попытался отпрыгнуть, и тут толчковая нога нелепо заскользила по прихваченной декабрьским ледком лужице, прыжок не получился, человека лишь развернуло спиной к несущейся на него смерти. Поэтому первый, самый страшный удар бампера пришелся в спину, сломав тазовые кости и крестец.

Машина врезалась в Иванова под довольно острым углом – в результате его не только подбросило, но и развернуло в этом кошмарном полете: о бордюрный камень Константин ударился не лицом, а затылком. Это стало непосредственной причиной смерти: треснуло основание черепа. Именно с этого момента сознание покинуло его, и откатиться в сторону от неумолимо надвигающихся колес Костя уже не мог.

Дальнейшее с трудом укладывается в сознании: вместо того, чтобы по инерции после торможения въехать под тем же острым углом на тротуар, белая «Тойота» повернула и, встав параллельно бордюру, резко рванула вперед, прямо на лежащего человека. Это можно было объяснить только одним: водитель круто вывернул руль влево и до предела выжал газ. Этот его маневр раскрывал все – ни о какой трагической случайности, ни о каком несчастном случае после таких действий человека, сидевшего за рулем «Тойоты», не могло быть и речи. Несомненное умышленное убийство, расчетливо и хладнокровно выполненное. Причем человеком, явно не в первый раз оказавшимся за рулем, опытным водителем.

Правые колеса машины – сначала переднее, а затем и заднее – переехали неподвижно лежащего Иванова, смяв ему грудную клетку и брюшную полость. Тело Константина резко, конвульсивно дернулось, изо рта плеснуло кровью. Как раз в этот момент, не выдержав запредельного ужаса, творившегося на ее глазах, упала в обморок еще одна свидетельница – молодая мама, катившая колясочку с малышом. Даже потом, давая показания, она, описывая эту картину, побледнела так, что срочно пришлось воспользоваться нашатырным спиртом.

А белая «Тойота», мощно ускоряясь, в каких-то сантиметрах разминулась со встречной «Газелью» и, повизгивая шинами, скрылась за поворотом. Тут же над улицей взлетел отчаянный женский визг. С момента первого удара бампера «Тойоты» в спину Иванова прошло не более десяти секунд. От крови, алой струйкой вытекающей из полуоткрытого рта Иванова, поднимался легкий парок; под его головой виднелось уже приличных размеров кровавое пятно.

Нет, никто из ошеломленных, ошарашенных случившейся на их глазах трагедией людей не заметил номеров «Тойоты». Но, как немедленно стало ясно, это было и не нужно. Потому что из-под той же арки, пошатываясь, обильно заливая кровью из разорванного носа свою бежевую дубленку, буквально вывалился молодой мужчина. Его как-то косо повело вбок, он споткнулся, нелепо взмахнул руками, затем упал на колени. Из глаз текли обильные слезы – было очевидно, что человеку этому безумно больно. Он попытался подняться, но тут же согнулся: его тяжело, с желчью и кровью вырвало. Он не видел лежащего у бордюра в пяти метрах от него Иванова, начинающую собираться толпу, вообще ничего вокруг не видел. С трудом все-таки встав на трясущиеся, разъезжающиеся ноги, мужчина в перемазанной кровью и слизью дубленке хрипло неразборчиво закричал:

– М-м-машину угнали! «Тойоту» м-мою угнали только что! Вызывайте м-милицию, я сам не м-могу… Он меня ударил, м-мне плохо очень!

Это усилие доконало мужчину: он пошатнулся, как-то странно сложился пополам и мягко завалился в затянутую ледком лужицу. Потерял сознание.

Врач подъехавшей через пять минут «Скорой» наскоро кольнул ему что-то, но забирать с собой не стал: надо было хотя бы попытаться спасти Константина, а состояние мужчины с разорванным носом угрожающим не представлялось, болевой и психологический шок, сейчас оправится.

Впрямь оправился и через десять минут, сидя в милицейском уазике, буквально захлебываясь словами, уже давал показания:

– Да, только что вышел, в этом доме я живу, в этом! Жена попросила на рынок сгонять. Прогревал мотор, а тут этот парень… Я же не ожидал ничего такого! Ведь среди бела дня, в своем же дворе, и народу кругом полно!

Выяснилось, что, прогрев мотор, незадачливый владелец белой «Тойоты» уже собирался выруливать под арку двадцатиэтажки, когда в стекло водительской дверцы вежливо постучали: какой-то парень просил прикурить. Отчего же нет, ну забыл человек зажигалку дома… Водитель вынул прикуриватель из гнезда панели и, нажав кнопку, опускающую стекло дверцы, протянул его незнакомцу. Тот прикурил, а когда протягивал прикуриватель обратно, вдруг как-то исхитрился нанести мужчине за рулем чудовищной силы удар двумя скрюченными пальцами правой руки – указательным и средним – в нос, коротко, без замаха, снизу вверх. Обильно хлынула кровь, от жуткой боли жертва нападения вырубилась по крайней мере минуты на две три. Ну а дальнейшее ясно: нападавший открыл дверцу, вышвырнул мужчину, попутно добавив для страховки тому ногой в солнечное сплетение, сам оказался за рулем. А затем использовал свой трофей на все сто!

– Да не успел я его разглядеть подробно, мельком только, на кой дьявол мне на него пялиться было! Как я его вам опишу, что я, Лев Толстой?! Никогда я с ним раньше не встречался, это точно. Вроде молодой. Рожа такая… характерная, в смысле противная очень. Шапочка вязаная, типа лыжной. Голос? Да самый обыкновенный, хрипловатый вот разве… Опознать? Вот если встречу лицом к лицу, то наверняка опознаю, только где я его, подлеца, встречу?!

Милиционеры переглянулись: н-да-а… Те еще приметы! И ведь вот невезение – не оказалось свидетелей нападения на водителя «Тойоты», угол двора в эту минуту был пуст, хоть бы бабка какая… Разве на счастливый случай надеяться. На случайную встречу потерпевшего в этой сволочью, но… Такое только в кино бывает, Москва все же не Мухосранск с двухтысячным народонаселением.

Брошенную белую «Тойоту», как и следовало ожидать, нашли в течение часа на Новоспасской, буквально в трех минутах езды от места преступления. Особо не рассчитывая на удачу, проверили все в салоне на отпечатки пальцев. Правильно не рассчитывали: не оказалось там посторонних отпечатков, вообще никаких не оказалось. Убийца хладнокровно протер руль, ручку дверцы – словом, все, до чего дотрагивался. И где теперь его искать? Дело безнадежно зависало…

ГЛАВА 7

Утро вторника было отмечено еще одной встречей: как раз в те минуты, когда Бунич обменивался дежурными любезностями со свалившимся ему как снег на голову Гуровым, за столик небольшого, но очень дорогого и престижного ресторана возле станции метро «Баррикадная» усаживались двое джентльменов.

То, что это были именно джентльмены, следовало из хорошего английского, на котором они негромко общались; даже услышав одну-две фразы, можно было сделать незамедлительный вывод – язык для них родной. Кроме того, была в посетителях та трудноуловимая, но характерная аура, которая четко отличает иностранных подданных от сермяжных – какие дорогие одежки на себя ни напяливай! – россиян; запах устоявшегося и очень солидного достатка, привычка всюду чувствовать себя хозяевами. Пара скучающих в пустом поутру зальчике официантов вмиг оживилась и задвигалась с услужливым проворством. Официанты знали, что их кабачок давно облюбовали американские дипломаты из близко расположенного посольства США, и рассчитывали на неплохие чаевые.

Старший из двоих, пожилой уже, но подтянутый, спортивно выглядящий мужчина, сделав заказ, повернулся к своему крупному спутнику лет тридцати:

– В Москве, Джон, надо есть грибную солянку. Я объездил весь наш шарик, но такой солянки, как в Москве, нигде не едал. А под солянку рекомендую выпить водки. Немного и обязательно ледяной.

– Сейчас утро, – буркнул в ответ явно чем-то недовольный Джон. – У меня на службе пить спиртное до четырех часов дня считается дурным тоном. Это вам хорошо, Ричард, вы – свободный художник, сами себе хозяин. А вот если от меня с утра пораньше начнет припахивать спиртным, то мигом найдутся «доброжелатели», дойдет до атташе…

– Верно, – промурлыкал его собеседник. – А знаете, какой из этого следует вывод? Жить, мой юный друг, следует так, чтобы быть – как это вы сказали? «сам себе хозяин». Вот, в частности, об этом мы сегодня с вами и поговорим. О! Несут солянку! И графинчик к ней, запотевший, как положено. Вы, Джон, я вижу, удивлены моему звонку и приглашению так вот дружески пообедать?

Его собеседнику, чем-то очень напоминающему молодого Грегори Пека, этот вопрос, заданный самым доброжелательным тоном, отчего-то явно пришелся не по душе.

– Я вовсе не хочу афишировать наше с вами знакомство. Вы это прекрасно знаете. Поймите, я государственный служащий, в нашем госсекретариате страшно не любят скандалы. Что вообще произошло?

– Ничего, – со смаком выпив рюмку, произнес пожилой джентльмен. И раздельно повторил: – Ни-че-го. А должно бы уже было произойти! Вам не кажется?

– Послушайте, Ричард…

– Нет, это вы послушайте! – Голос пожилого вдруг стал ледяным, как только что выпитая водка. – Я не спрашиваю, куда пошли деньги, с кем из местных аборигенов у вас деловые и прочие контакты. Напомню лишь, что идея была ваша. Провести ее через совет директоров, да еще тайно, чтобы не пронюхали кому не положено, было мне очень нелегко. Авансы надо отрабатывать. А никаких акций со стороны местных властей в отношении нашего – теперь и вашего! – объекта пока не замечено. Вы, помнится, ставили условием своей работы на компанию получение крупного пакета ее акций и пост генерального дилера в этой стране? Собирались оставить дипломатию и влиться в нашу дружную семью? Где каждый «сам себе хозяин»?

– А вы, помнится, – не без ехидства ответил молодой, – искренне признались мне, что торпедировать «объект» уже пытались. До меня. И результаты, увы, не впечатляют.

– Вот поэтому, – вновь благодушно заметил Ричард, – мы и пошли на ваше предложение, хотя попахивает от него…

– Но вы же ничем не рискуете! – буквально взорвался Джон. – Не дай бог эта история вылезет наружу – вы-то в стороне. А вот я…

– Так сделайте, чтоб не вышла. И ускорьте процесс. Так считают в штаб-квартире фирмы, в Лондоне. Я уполномочен передать вам очередную сумму. Но чтобы не получалось, как в одной известной истории времен покорения Дикого Запада. Не знаете? А поучительно… Один антрепренер заявил в салуне, что вечером один великий фокусник будет залезать в пустую бутылку из-под виски. Среди ковбоев ажиотаж – такое зрелище! Билеты мигом разошлись по высоченной цене. Вечер. Салун полон под завязку. Стоит на полу пустая бутылка. Некий унылого вида тип походил, походил вокруг нее, да и смылся невесть куда. Ковбои антрепренера линчевать тащат, а тот и говорит: «Вам же никто не обещал, что он в нее залезет!»

– И что?

– Все равно линчевали.

– Гм-м… Я вас понял, Ричард. Что ж, тогда я свяжусь с одним местным…

– А вот это меня ни в коей мере не волнует! – резко прервал его собеседник. – Ваши методы, ваши связи… Ни я, ни кто-то еще из руководства фирмы ничего об этом не знаем. И знать не желаем. У вас есть, кстати, дипломатический иммунитет, а у меня – увы… Напоследок – дружеский совет: подчищайте хвосты! Я вдвое старше вас и на порядок опытнее, поэтому знаю, сколько народа погорело на их неаккуратной подчистке. А водочки все-таки выпейте. Но уже без меня, наш заказ оплачен, а у меня важная встреча. Да и вдруг кто из ваших коллег заглянет, к чему им нас лишний раз вместе видеть, а? Вот вам карточка, деньги с нее снять потрудитесь сами. И… поторопитесь.

Собеседник Джона исчез как-то незаметно, почти моментально: вот только что сидел за столиком человек – и нету его. Это был один из многочисленных навыков и умений, приобретенных им за почти полвека занятий промышленным шпионажем и контршпионажем высшего уровня…

А Джон, с отвращением отставив в сторону недоеденную солянку – разговор явно не улучшил его аппетита, – достал из кармана пиджака мобильник и раздраженно стал тыкать в клавиатуру. С откликнувшимся на вызов абонентом он беседовал уже на ломаном, однако вполне понятном русском.

Лев Бунич задумчиво смотрел на Льва Гурова – вопрос, поставленный тезкой, его несколько обескуражил. Минут пять помолчали, тишину нарушало лишь легкое потрескивание дровишек в камине – собеседники после обеда снова вернулись в уютный уголок, к живому огню.

– Конечно, – медленно, врастяжку заговорил Бунич, – мне было бы легче ответить тебе что-либо осмысленное, если бы я представлял, что, собственно, за такую «акцию» ты ожидаешь от этого, гм-м… чокнутого бизнесмена. Но коли правила игры не позволяют…

Гуров с непритворным сожалением развел руками: не позволяют, увы!

– …попробую исходя из общих соображений, – продолжил его собеседник. – Что-то экстравагантное, да? Вроде перекрашивания Спасской башни Кремля в зеленый цвет… Зря смееьшься, Лев Иванович! При соответствующем финансировании и пиаровском нажиме в России и не такое можно отчебучить. Словом, вселенский скандал с отчетливым антирусским душком, не так ли? С единственным реальным мотивом – напакостить посильнее, ведь, сколь я понял, финансовые интересы твоего гипотетического параноидального богача не затрагиваются при затеваемом им безобразии, нет? Заработать он на этом не может?

– Ни в коей мере. Это, как бы сказать, для души.

– Тогда, – решительно сказал Бунич, – из тех самых общих соображений я говорю «Нет! Конечно, в семье не без урода, но среди действительно, по-настоящему богатых людей подобный финт крайне маловероятен. Видишь ли, настолько грандиозный скандал сразу и бесповоротно выведет его из нашего круга. С таким человеком никто не будет иметь никаких дел. Ему не дадут кредитов, его товары будут бойкотировать, его дружно и согласованно станут бить демпингом, его ценные бумаги покатятся как с горки салазки, на него натравят всех прикормленных деятелей, начиная от таможни и заканчивая фискальными службами, да мало ли чего еще! В деловом и финансовом отношении это самоубийство, тут не спасут никакие деньги, потому что не деньги главное. Отношения между нами, крупными дельцами, важнее. Репутация важнее. А ведь к нашему образу жизни – не к вертолетам на хоздворе, это мишура, а к делу, бизнесу, работе – привыкаешь почище, чем к наркотику. И ради дикой прихоти все сломать? Не верю! Нагадить втихаря, профинансировать очередной бульварный листок, даже группу боевиков на крайний случай – это сколько угодно. Делалось, делается и впредь делаться будет. Или если бы он на этой гадости антирусской резко, по-настоящему много хапнул бы… Такой мотив в нашем кругу списывает все. Но публичная акция такого толка… С личным участием… Бред! Нужно быть законченным, дремучим психом, что не укладывается в условия задачи: легкая сумасшедшинка – куда ни шло, но с вдрабадан съехавшей крышей на нашей высоте просто не удерживаются. Бен Ладен, слава небесам, все же мерзкое исключение из правил, иначе мне страшно подумать, во что превратился бы мир!

– А если чужими руками? Купить отморозков ведь не проблема!

– Это да. Но ушки-то его все едино торчать будут! Или придется трупы класть штабелями, чтобы наверняка ничего не просочилось, что чревато! Кроме того… Сколько твоей службе потребовалось, чтобы вчерне засветить этого «мистера икс» с его жу-уткими планами, только честно скажи? Просто, что вроде есть он, такой нехороший? Вот видишь, меньше двух недель, хоть ни о каких реальных скандалах пока не слышно, я бы знал. Так и у нас, я говорю «нас» в широком смысле, у верхушки российского финансового и промышленного капитала есть свои… структуры. Думаю, что не уступающие официальным, то есть вам подобным. Как минимум – не уступающие! В результате для партнеров и конкурентов своего уровня мы весьма… гм-м… прозрачные, иначе серьезных дел вести нельзя. Таковы молчаливо принятые в нашем кругу правила игры. Государство, Лев Иванович, о таких людях, как я, знает значительно меньше, чем мы – друг о друге.

«Догадываюсь, – подумал Гуров, – именно поэтому я к тебе и обратился!»

– Так что и чужими руками не проходит такая дурость, мы подобную паршивую овечку вычислим в секунду и – из стада вон! А вне стада плохо, страшно, волки бегают… Короче: есть вещи, которые… неприличны. Их не делают не из-за высокой морали, а просто потому, что их не делают. Я понятно выразился?

– Более чем… – мрачновато откликнулся Гуров, поняв наконец, что же за мысль дергала его подсознание еще с вечера воскресенья, непослушной рыбиной уходила в глубину: пошла подстава! Но кого же подставляют, а?! Неужели… Тем лучше, в таком случае в детали посвящены только трое – Орлов, Крячко и он сам. Лев вновь порадовался своему спонтанному решению подключить к делу Станислава.

– Что касается персоналий… Я, Лев Иванович, назову тебе трех человек, которые в принципе… могли бы. Ну, ты понимаешь. И учти, мы оба – не мальчики. Ты меня в свое время вытащил из крутейшего дерьма, теперь я тебе информацией помогу. На этом – рассчитались… По-полному. Не обессудь. Скорее, теперь уже за тобой должок появится, да-да, а как ты думал?!

Полковнику Гурову такой тон очень не понравился. Отвык Лев разговаривать в подобном тоне, а заново привыкать не хотел:

– Чего же ты хочешь взамен? Расплачиваешься за, гм-м… то, что уже проехали давно? И ничего больше не нужно?! Неужто совсем даром? – Голос Гурова зазвучал нейтрально, совсем незаинтересованно, а чуть вкрадчивые нотки еще ведь услышать нужно. Захотеть услышать. – Не верю я тебе, Лев Ильич! В то, что даром, не верю.

– Нет. Не даром. Ты свое заплатишь, если хоть на миллиметр ошибешься. Но не мне. С такой информацией – смотри! – не того за горло возьмешь – замолчишь скоро и навсегда. Лев Иванович, слишком ты в опасные сферы воспарил, даже тебя могут – не улыбайся по-идиотски! – могут достать до конца. Ведь не икнется им потом.

«Ой, батюшки! – у Гурова аж потеплело где-то под ложечкой, – ну, напугали ежа голой задницей, давно бы так!»

– Мне бы этого очень не хотелось, – тихо, почти про себя продолжал этот странный разговор собеседник Льва. – Однако вот еще что: если впрямь завелся в наших дружных рядах гм-м… генералов от экономики этакий отмороженный национал-романтик, и первым об этом узнает ваш покорный слуга… от тебя, тезка! Тут, – Бунич мечтательно прищурил глаза, – возможны варианты. Как раз это и будет плата мне – мой интерес. Я по-прежнему в такую рокамбольщину верю слабо, но если хоть тень подобной возможности просматривается – грех не воспользоваться будет! А теперь слушай внимательно. И запоминай.

…Погода не подвела Гурова, выпрашивать вертолет у крутого бизнесмена не пришлось. Он вышел из буничевского «Мерседеса», несколько рассеянно попрощался с провожавшим его Левым и не торопясь направился к зданию аэровокзала. Котуньский визит заканчивался. Гуров был в целом доволен, он оказался прав, настояв на этой поездке. По крайней мере, у него теперь есть три фамилии, но главное – мысли о внутренних пружинах, движущих силах этого запутанного дела приняли несколько иной оборот. Вот только настроение по-прежнему поганое. Так и шепчет занудный внутрений голос: «Случится какая-то пакость. Или уже случилась…»

Без вертолетов и прочих шаттлов худо-бедно обойдемся. Нас рейсовый «Аэробус» вполне устроит, – подумал Лев, смахивая со лба очередную порцию растаявших снежинок. – Но тезка-то мой каков! Итак, трое возможных кандидатов, причем сам Бунич уверен, что вероятность их, скажем, неадекватного поведения близка к нулю. Если он прав, а так, скорее всего, и есть, то встает крайне неприятный вопрос: кто, а главное, зачем через старую внедренку запустил Петру дезу? Завтра с утра вплотную насяду на Димочку Лисицина: совпадут его результаты по «матрице» с кем-то из этой тройки или нет? А если совпадут? Со Станиславом нужно посоветоваться; как удачно, что он тоже в деле! При таком интересном раскладе никого другого допускать к делу было нельзя. Слишком проблематичной становилась ценность полученной Орловым «оперативки»! Поговорить с Петром? Информацию-то ему подкинули! Рано… Пока в наличии всего лишь мои домыслы».

* * *

Нет, недаром ныло у Гурова сердце в Котуни, не просто так одолевали его поганые предчувствия. Этот январский вторник оказался богат на события, внешне вроде не связанные с расследуемым Львом делом, но только внешне. Была в этом какая-то нехорошая мистика: ровно неделю тому назад Гуров впервые услышал от генерала о похищении иконы и смерти Каленова, за эту неделю не особо и продвинулся – фактов не хватало. И вот «факты» пошли косяком, но Лев, беседуя с Буничем, не мог, конечно, знать, что происходит в Москве, на улице Ферсмана.

…Пожилой, но стройный и явно еще физически очень крепкий мужчина, распахнув дверь своей квартиры, с некоторым удивлением смотрел на двух крепких ребятишек весьма специфического облика, стоявших плечом к плечу на лестничной площадке. Страха в его глазах не было, но появилась отчетливая настороженность; в который раз он мысленно упрекнул себя за дурную привычку открывать, не поглядев предварительно в дверной глазок. С другой стороны… В своей жизни он повидал много чего пострашнее двоих амбалов «браткового» вида, криминальную среду знал не понаслышке и был уверен: так вот запросто, ни с того ни с сего в столице давно уже не «наезжают».

– Кто такие? И чего от меня хотите?

– Побазарить хотим. Разговор есть, – мрачно буркнул один из парней, а второй довольно грубым движением мощного плеча отодвинул хозяина, и вот уже оба оказались в коридорчике.

– А повежливее, орлы? – с отчетливым возмущением в голосе сказал пожилой мужчина, подумав: «Ай, плохо как! Они же явно уверены, что я в квартире один, иначе бы не полезли так нагло. Значит, не просто «отморозки», значит, кто-то послал. Неужели мое милицейское прошлое просекли? Тогда – хана тебе, Владимир Евгеньевич… Где же это я прокололся?»

– Можно и повежливее. Наше дело телячье. Позвонишь вот сейчас, куда скажем, вякнешь, что надо, и разойдемся мирно. Меня предупредили, – один из амбалов, в котором безошибочно чувствовался старший в этой парочке, многозначительно помолчал, держа паузу, – большие люди, чтобы без грубостей. Сначала…

Но вежливого разговора категорически не получилось. Напротив, пошел он на весьма повышенных тонах. Выслушав своих незваных гостей, хозяин квартиры коротко усмехнулся и предельно презрительным тоном сказал, глядя в глаза старшему из визитеров:

– Убирайтесь отсюда. А тем, кто вас послал, передайте, что я никогда провокатором не был и не буду. Повторять не собираюсь. Брысь отсюда, сявки позорные!

– Тогда придется с грубостями, – мерзко усмехнулся тот. – Держи этого старого пердуна, Колян, щас воспитательную работу проводить начнем!

Однако предполагаемый объект «воспитательной работы» оказался не лыком шит. Короткий, без замаха удар в печень встретил кинувшегося к нему бандита и свалил того на пол тесного коридорчика. Нападавший только сдавленно хрюкнул и осел. Хозяин квартиры рванулся к двери, попутно, как тараном, снеся второго амбала. Добраться до двери, распахнуть, позвать на помощь… Попытаться прорваться вниз, на улицу, ведь всего второй этаж!

Не получилось. Второй сбитый им парень мгновенно справился с начальной растерянностью и, зацепив его правой рукой за щиколотку, резко дернул. Падая, мужчина извернулся, изо всех сил ударив свободной ногой в живот поднимавшегося на четвереньки противника. Но и сам оказался на полу, а получивший удар в печень Колян меж тем уже пришел в себя и, жутко матерясь, вновь кинулся на упавшего.

Драка на ограниченном пространстве, в тесном и темном коридорчике стандартной двухкомнатной квартиры имеет свою специфику. Проще говоря, драться в таких условиях надо уметь. Пожилого хозяина квартиры на улице Ферсмана явно обучали этому искусству, в отличие от напавших на него. У него были поэтому неплохие шансы отбиться. Но если бы против него был только один противник. Сейчас же… Пока он атаковал какого-то из амбалов, даже вырубал его, другой успевал очухаться, восстановить боеспособность. Ах, если бы скинуть лет двадцать! Он бы завязал этих негодяев в такой узел… Замучились бы медики развязывать!

Резко вскочив, при этом ощутив мстительное удовольствие – он почувствовал, как его нога всей тяжестью прошлась по предплечью бандита, – мужчина снова пропустил сильный удар. Это Колян ударил ногой, но не совсем точно. Он упал, с размаху ткнувшись головой в грудь старшего из нападающих, но тут же уперся руками в поднимавшегося врага и, собрав все силы, откатился в сторону, к стене, поэтому следующий удар прошел мимо, едва задев правый бок.

«Бьют, гады, со знанием дела, – мелькнуло у него в помутившемся сознании, – нужно во что бы то ни стало подняться на ноги, иначе хана, они постараются больше не промахиваться».

Вывернувшись отчаянным перекатом прямо под удар ноги набегавшего Коляна и сблокировав этот удар сведенными вместе предплечьями, мужчина сам колющим движением правой руки ткнул того в пах и по совершенно звериному вою нападавшего понял: попал! Но и сам тут же получил сильный удар в низ живота.

Острая боль молнией прошлась по всему телу и пропала, оставив неприятное ощущение слабости, неуверенности и еще, пожалуй, страха. Страха тоже. Он понимал, что били его так, чтобы вырубить, но при этом не поуродовать. Оставить внешне целехоньким. Это не просто настораживало, это сулило очень поганые перспективы. И как бы в подтверждение раздался злобный, прерывающийся от боли, придушенный какой-то голос:

– Колян, с-сучка, аккуратнее с этой падлой! Он целеньким нужен! Тащи «глушилку» из кармана, пр-ридурок!

Теперь на ногах были все трое. Злобно сопевший амбал, надвигаясь на хозяина квартиры, прижимая его к входной двери, сунул руку в карман своей спортивной куртки. Медлить было нельзя, он сделал короткий прыжок в сторону ровно настолько, чтобы второй не достал его сбоку, вскрикнул, сделал новый стремительный прыжок, и Колян, так и не успев вытащить правую руку из кармана, улетел головой вперед, впечатавшись в обувной шкафчик и разнося его вдребезги своей физиономией.

Но на этом удача оборонявшегося мужчины закончилась. Струя невыразимо мерзко вонявшего аэрозоля морозно ударила его в лицо, и больше он уже ничего не ощущал. «Глушилка» – баллончик с каким-то хитрым, явно не для широких масс и открытой продажи паралитическим составом – была не только у постанывавшего и сплевывавшего кровь из разбитого рта Коляна. Но и у его напарника.

ГЛАВА 8

Поговорить Гурову с генералом в среду утром все-таки пришлось. И такого тоскливого, удушающего бешенства Лев не испытывал очень давно. Он был сильным человеком, умел держать себя в руках, но пальцы его судорожно сжимались в кулаки, а зрачки расширились. Как от сильной боли. Да, он как раз испытывал эту боль, а что не физическую, а душевную, так это что еще страшнее – большой вопрос.

– … две дочки остались, трех и пяти лет, – тихо, очень печально закончил фразу Петр Орлов. – Такие дела, господин полковник! Ты, значит, стопроцентно уверен, что его смерть с нашими заморочками связана? Докопался до чего-то и… убрали?

– Смерть, – резко отозвался Гуров, – это когда в собственной постели от простуды! А мы имеем дело с убийством. Сотрудника милиции. Нашего товарища, который начал работать со мной, на меня, для меня, черт бы всех нас побрал! Причем работать втемную! Не знал Константин всего, не стал я его в детали дела с иконой посвящать, ах, какой же я идиот, конспиратор хренов… Думал, рано еще, успеется, когда результаты пойдут. Вот они и… пошли. Он же просто не мог верно оценить величины ставок, степени риска. Он ведь только Сукалева раскручивал. Убрали… – Лев возмущенно фыркнул. – Убирают хлам, а сильных противников – ликвидируют. Но я, богом клянусь, доберусь до этого ликвидатора, а тогда… Даю слово чести, этой твари небо покажется размером поменьше, чем собственное загаженное бельишко!

– Как ты до него доберешься? – В голосе Орлова чувствовалась бесконечная усталость. – «Висяк» глухой… Кстати, если доберешься, давай-ка без «тогда», ты не шериф из вестерна, а у нас не Дикий Запад.

– Как доберусь?! Я не волшебник, но много чего могу, особенно когда меня этак обижают. Ясно же как божий день: стоит раскрутить убийство Сукалева или как-то выйти на решение основного дела, на икону, – тут же сработает принцип домино, система защиты у преступников посыплется. Эти три преступления: кража иконы, где, кстати, тоже труп имеется, убийство Ильи Сукалева и ликвидация Иванова – они переплетены в одну проклятую цепочку. Надо найти слабое звено, дернуть за него как следует – вся цепочка распадется!

– Совсем чуток осталось, – с грустной иронией отозвался генерал Орлов, – найти да дернуть. Хорошо, как ты представляешь себе причины и вообще всю «картинку» ликвидации старшего лейтенанта Иванова? Так, навскидку, по тому, что нам уже известно. Тем более ничего нового пока не светит.

Гуров задумался. С четверть часа в кабинете Орлова стояла мрачноватая тишина, нарушаемая только звуками шагов генерала, который то подходил к окну, то возвращался к своему столу. За окном мутное декабрьское небо сорило мелким колючим снежком, неуютно было там… Совсем как на душе у хозяина кабинета.

Так и ходил он: взад-вперед, взад-вперед… Не сиделось Петру Орлову на месте – за столом начальника главного управления уголовного розыска, напротив размышлявшего Гурова, – нервы… Теперь уж размышляй не размышляй, а Константина не вернешь. Конечно, на месте Орлова к насильственным смертям волей-неволей привыкаешь – на кладбище живя, по всем покойникам не наплачешься, но тут-то убили своего, а по характеру работы Кости Иванова в последние дни – почти сотрудника! Жена и две маленькие дочки… А тут еще один сюрпризик утренний, но его Орлов приберегал «на сладкое», пока молчал.

– Вот что совершенно ясно, – начал Лев, – Константин что-то узнал именно утром во вторник, вчера, непосредственно перед тем, как его убили. Копая сукалевские связи, он наткнулся на кого-то, кому очень это не понравилось. Заметь, Петр: мы с Крячко с Костей встречались в понедельник, мне он ничего нового и важного не сказал, а ведь не удержался бы, если б было чем похвастать. И никаких документов новых нет, ничего он не писал за последние сутки, я проверил.

– Он был в гражданской одежде, без оружия, – заметил генерал. – Значит, никаких оперативных акций, силовых действий не планировал. Шел с кем-то поговорить.

– Именно! Эх, узнать бы с кем… – Лев досадливо хлопнул ладонью по столу. – А затем либо этот «кто-то» отзвонился своему сообщнику, либо Костю просто повели. Он же не ожидал этого, не проверялся наверняка…

– Если Иванов вообще умел засекать наружку, – грустно заметил генерал. – У него твоего опыта не было. Не успел приобрести.

– Преступник сразу решил – Константина нужно ликвидировать еще до того, как он попадет к себе в райотдел или двинется к нам в главк. Как? Думаю, что четкого плана у него не было, рассчитывал на «авось». Как выяснилось – не зря, пропади оно все пропадом! Видимо, когда мерзавец топал за Ивановым, они проходили через двор этой клятой двадцатиэтажки, где убийца засек «Тойоту», прогревающую мотор, и тут счет пошел на секунды. Преступник решил рискнуть, в машине один водитель, народу вокруг нет. Он приотпускает Костю, кидается к машине. Дальше – понятно.

– А что ты думаешь об ударе, которым он этого автолюбителя вырубил? Интересный ударчик, а?

– Более чем. Из арсенала спецназа. – Лев некоторое время помолчал, задумавшись. – Что-то мне подсказывает, Петр, что убийца Иванова тот же человек, который и Илью Сукалева завалил. Там тоже удары… характерные. Поддатые пролетарии такой техникой, слава богу, не владеют.

– А ты не допускаешь, что убийца Константина – тот самый человек, с которым он, согласно твоим рассуждениям, утром встречался?

– Нет. Костя заметил бы, если б его повел этот человек. Наверняка был звонок сообщнику, скорее всего, на мобильник, сразу после окончания разговора и ухода Иванова. Дали его приметы, сказали, где он в этот момент находится. И типа того – мочить немедля! Причем заметь: этот исполнитель должен был быть где-то совсем рядом. Ну, песья мать, мне Маросейка долбаная в кишках уже сидит, право слово. Почище Чикаго времен гангстерских разборок!

Генерал Орлов задумался. Логическая цепочка, выстроенная Гуровым, была безупречна, картина преступления укладывалась в эту умозрительную схему без зазора, точнехонько, как патрон в патронник. Но реального толку от этой точности пока было чуть да маленько: где его искать, таинственного сообщника гипотетического собеседника Кости?

– Петр, – прервал Гуров невеселые размышления своего начальника и близкого друга, – давай добро на официалку по всем трем делам, аллюр «четыре креста». В эту драку надо вступать всерьез, но прежде чем в нее вступать… Секретов от тебя я не имел и впредь не собираюсь. Однако мало того, что это нарушение принципа «сяо» – ты же начальник… Но… Придется сделать тебе больно!

– Лев, – голос генерала даже как-то подсел, – при какой песьей матери здесь твои древнекитайские принципы, холера ясная?! Говори, в чем дело.

– Я сейчас, при тебе, позвоню прямо из твоего кабинета Лисицину. Я к нему утречком, до встречи с тобой, уже заглядывал, задачу поставил. И если его программа, да-да, та самая «многомерная матрица», о которой я тебе все уши прожужжал, ни по одному человеку не пересечется с моей информацией от Бунича – тогда прости! – все по старой доброй поговорке: «Ты начальник – я дурак!» – Тут Гуров грустно улыбнулся и вдруг добавил: – Как бы я хотел, чтобы было именно так. Но вот если пересечется…

– Звони, – хрипло сказал Орлов, – не тяни душу. Я, кажется, догадываюсь, в чем дело. Звони, не до церемоний.

Лев старался никогда не обращать внимание на возраст Орлова. Не хотел. А вот сейчас увидел, что Петр Николаевич Орлов уже стар. Темно-коричневые «просяные зернышки» на кистях генеральских рук проявились как-то особенно четко, а его темно-синие глаза потускнели, подернулись мутноватой пеленой. Генерал достал из кармана кителя традиционную конфетку. Ах, как же хотелось ему сейчас трижды, четырежды плюнуть на запреты каких бы то ни было врачей и закурить любимую «беломорину».

Увы, они пересеклись – два информационных потока пересеклись на одном человеке – Юнесе Саидовиче Набокове. Прикидки Дмитрия Лисицина выдавали фамилию Набокова, как одного из шести, которые, в принципе, подходили под набросанный Гуровым типаж, а набросать Лев успел его еще до отъезда в Котунь. Становилось совсем невесело – какие тут, к шайтану, совпадения! Их с Орловым выводили на Юнеса Саидовича, планомерно… и злонамеренно. Причем полбеды, что неясно, кто выводил. Теперь во весь рост вставал еще один весьма неприятный вопрос: кто под ударом? Сам Набоков? Очень может быть… А если не только – и не столько – он?

– Петр, – Гуров старательно отводил взгляд, – только одно мне скажи, пусть это против всех неписаных правил… Эта твоя «оперативная информация», она хоть раз еще и хоть в мелочах подтвердилась? А, к песьей матери, впрямую: насколько ты своему «тихарю» веришь? Да не стоит, не стоит… Сам же меня учил. А я что, даром пашу огород третий десяток лет? Можно иногда и урожай собирать, догадался вот я о твоей «внедренке», знаешь ли!

– Лев, – генерал говорил тихо и настолько медленно, что Гурову хотелось буквально физически, руками его подтолкнуть, – нет больше никакой «внедренки». Его убили, убили вчера, поздно вечером. Как раз когда ты улетал от Бунича. А я узнал об этом только сегодня утром, из оперсводки, за два часа до встречи с тобой. И только теперь, после того, как ты меня… – вот тут сработал знаменитый темперамент Орлова – он вдруг так хватанул кулаком по столу, что прославленная пепельница свалилась на пол, жалобно дзинькнув, – в дерьмо окунул, за что великое тебе спасибо, понял, что убили! А не сам… себя. Хоть кое-какие вещи в связи с его смертью я проверил сразу же, насторожили меня некие моменты, старого дурака. Теперь все ясно стало; жаль, что поздно!

Гуров молчал, понимая, что некоторые личные связи его шефа ох как далеко ведут!

– Когда-то, Лев Иванович, этот человек был мне ближе брата. Мы вместе дрались с людьми, о каких вы с Крячко и понятия не имеете. Хотя ты, может быть, имеешь. Я в курсе, что ты лично встречался с Карцевым. Но ты встречался, а мы с ним дрались! Нет, откуда ты именно этого моего друга мог бы вычислить? Был он в нашей системе, как был-то еще! А ты и не мог его знать: в те времена ты щенком еще оставался. Да, собака из щенка выросла классная. Это ты – собака, не обижайся на старика за сравнения. Он же из последних настоящих гончих псов старого закала, – Орлов снова переменился в лице, – который потом скурвился, причем не просто, а… Вспомни конец правления Щелокова – Чурбанова. Он ходил под расстрельной статьей, но спас-то его я, а если даже после такого начинают предавать, то мне остается только последний аргумент: самому себе – заметь! – девять грамм в лоб. Из органов он, конечно, вылетел со свистом, а знаешь, часто бывает – подаются такие вот вылетевшие в криминал, благо знают его насквозь. Да, для них всегда есть риск, что братва пронюхает об их героическом прошлом… хана. О нем вот не пронюхали. До больших высот он там не поднялся, но и сявкой не был, раза два-три мне сливал очень важную и качественную информацию.

– Так почему же сам себя убил – ты ведь так думал, нет?

– Тут слово «убил» не совсем подходит. Хотя… Жил он один. Пил он страшно, особенно последнее время. Интоксикация алкогольная, вызвавшая острую сердечную недостаточность. Вот и все. Но… Считай, что он был буквально залит водкой, до ушей! Нашли его таким. Сам ужрался до смерти? Я так и думал! А вот теперь думаю немного иначе. Опять же – у него тяжелые поражения почек, особенно правой, а на коже – ничего, я интересовался, мне буквально перед твоим приходом позвонили. Как будто били мешочком с песком. Сзади. И незаметно, наверняка. Отключка на полчаса гарантирована, а внешне, без вскрытия – хрен догадаешься.

– Так, хорошо, допустим, его отключили, а потом? Водкой заливали позднее. Перед смертью. Техника тут известная: воронка в рот, нос зажимают, а в воронку водочку пополам с водой заливают. Литр-полтора обычно. Хотя этот трюк и после смерти выполнить можно, правда, сложнее и только на свежем трупе. Берется грелка со шлангом, точно так же, как в больницах клизму ставят. Только наконечник вводится в глотку, даже еще глубже – в пищевод. Потом грелку с водкой повыше поднимают, ну и… под действием силы тяжести, как в школе учили. Тут главное – успеть в первый час после смерти, иначе ригидность глотательных мышц не позволит. Два вопроса, Петр: откуда ты вообще о его смерти узнал – это раз; и обнаружили ли на трупе какие-то телесные повреждения – следы пыток или еще что в таком духе, ну, ты понимаешь?

Генерал грустно усмехнулся:

– С первым вопросом – повезло мне, если это так можно называть… Фамилия редкая у него была, от одного африканского зверя производная, до сих пор удивляюсь, как он ее не сменил. Откуда этакое на российских просторах – ума не приложу. Ладно бы Львов там, Слонов…

– «Ага, – подумал Гуров, – впрямую ты говорить не хочешь, но я-то тоже кое-что из истории щелоковской катастрофы знаю. Так вот ты какой, северный олень… Привет, а точнее – земля тебе пухом, товарищ Жирафчиков Владимир Евгеньевич. Нет, ну кто бы мог такое предположить! Надо же, не врут иногда легенды…»

– Вот, – Орлов явно понял, что Лев догадался, о ком речь, – тут и споткнулся я об эту фамилию. Распечатку-то смотрел вполглаза, мог бы пропустить вполне, а р-раз – как подтолкнуло что-то!

Очень не нравился Гурову явственный налет мистики вокруг этого дела: «что-то подтолкнуло» генерала, в Котуни ему самому «что-то» примерещилось; а потом взяло да сбылось по самому поганому варианту; или хоть Маросейку проклятую взять с ее повышенной плотностью насильственных смертей на гектар в единицу времени. А уж если вспомнить, что в основе-то всех пакостей лежит кража не навороченного джипа, не золотого браслета с бриллиантами, а икон… Поневоле морозцем вдоль хребтины продерет!

– …а в плане телесных повреждений и прочих следов – ни-че-го! – продолжал Орлов, – но в контексте нашего разговора боюсь, что его не просто убили. Боюсь, с ним поговорить захотели, и разговор был…

* * *

…Как же ему сейчас тяжело! Но еще раз предать Петьку он не может! Тогда, поначалу, в первый раз, его использововоли втемную. Грамотно использовали, талантливо даже. Подбросили эту лажу, он и поверил. Но теперь все карты разыгрываются впрямую, даже не по-шулерски – по-бандитски. От него просто потребовали назвать конкретную фамилию: да, еще раз выйти на Петра и вторично его… проинформировать. Тогда-то он понял все, весь этот гнусный, беспроигрышный замысел с двойной подставкой: и Орлова, и этого, как его? Набокова. Жаль, что не понял, кто за этой подлостью стоит, а теперь уже не понять, не дадут ему времени на понимание. Вообще ни на что не дадут.

Он отказался категорически, «доходчиво объяснил» двум вежливым молодым людям отчетливо приблатненного облика, что в такие игры не играет. Сглупил. Надо было соглашаться, а потом обходить сволочей «на кривой». Потому что вежливость молодых людей немедля куда-то подевалась… Да, просто так он не сдался, дрался славно, но куда уж ему в его возрасте против двух накачанных бандюков. Упаковали… Чем пшикнули, интересно? И на кой черт по почкам приложили? По злобище, что он их-таки отметелил чуток? Нет, скорее – чтобы в себя не пришел раньше времени. Все ж таки нагнал он на них страху, показал, на что способен! Но все равно – непрофессионально… И вот он здесь – непонятно где, в гостях непонятно у кого. Точнее, очень даже понятно. Как же его, бесчувственного, в машину загрузили? Да простенько. Подогнали тачку к подъезду; проверили, чтобы на лестнице было пусто. Что теперь остается? Грамотно убежать. Спрыгнуть, откинуться… Умереть. Так ведь не дадут, гады. Но живым он отсюда не выйдет, это и ежу понятно, а ему, с его-то опытом… Он посмотрел на руки, крепко и грамотно примотанные к подлокотникам кресла широкими махровыми полотенцами – чтобы, упаси боже, никаких следов! – горько усмехнулся… Следов оставлять эти сволочи явно не желали, даже тогда, в запале драки, он не получил ни одного серьезного, калечащего, заметного потом на трупе удара. Только по почкам под конец. Но это, похоже, мешочком с песком проделано. Следов не бывает, а эффект… тот самый. Да-а, поганое наше положение, Владимир Евгеньевич! Однако та самая старая закалка, о которой шестнадцатью часами позже в разговоре с Гуровым упомянет Орлов, характеризуя его, она сказывалась. Он даже сейчас, оказавшись в сложном, безнадежном, скорее всего, положении, был полон решимости пройти через это со всем достоинством, на которое способен..

Долго он боролся с подонками, затем пришлось самому стать одним из них, так уж распорядилась судьба, однако теперь вот продолжать эту мерзость, оставаться тварью, топить своего пусть теперь уже не друга, но человека, спасшего его, до сих пор верящего ему – нет! Этот номер не пройдет! Есть кое-что и поважнее жизни! Надо же, осознать это только перед неминуемым концом, ну не ирония ли судьбы, а?! Хотя… Можно попробовать сблефовать даже в этой поганой ситуации, только не переиграть, не сдаться слишком рано, не то просто не поверят. И торговаться о гарантиях. Значит, придется выдержать еще хотя бы два «сеанса». А потом он уступит. «Поползет». Ах, только бы выйти отсюда живым, он покажет этим шустрикам настоящую, подлинную, качественную кузькину мать!

– Что, па-а-скуда? А яйца-то небось поджались, тва-р-рюга, и слезки из глаз, а?! Так сделаешь или нет? Смотри, ур-род, это с тобой пока добром говорим, а будешь дальше Зою Космодемьянскую корячить – заканчивать будем! Я тебе твоих лихих маханий ручками-ножками не простил еще. До сих пор челюсть как чужая и руку оттоптал мне, сволочуга. Ишь, хрен старый, на погост пора, а как махаться еще может, а, Колян?! Колян на тебя тоже сердитый, вон до сих пор дышать не может полной грудью, все за ребра держится! И яйца ты ему почесал неслабо, зар-раза! Так что не кобенься, все равно я тебя заставлю петь то, что прикажем. А для начала, чтобы гм-м… взаимопонимание наладить, ты еще разик подышишь как следует. Давай мешочек, Колян, клиент упрямится!

Совсем, совсем не обязательно загонять человеку иголки под ногти, капать на головку члена азотной кислотой, пытать электротоком и все прочее в том же духе, чтобы привести его к покорности и «взаимопониманию». Это для дилетантов или садистов, к тому же следы оставляет. Можно гораздо проще. Называется «скафандр». Всего-то напяливаешь на голову прочно привязанного к креслу «клиента» полиэтиленовый мешочек, на горле перехватываешь веревочкой. Для пущего эффекта предварительно добавляешь в тот самый мешочек несколько капель десятипроцентного нашатырного спирта, он в любой аптеке копейки стоит. Есть, правда, оригиналы – они хлорную известь в мешочек добавляют, но это изыски. Вот и все. А затем ну оч-чень интересная, поучительная картинка наблюдается… Больше минуты в таком «скафандре» мало кто выдерживает за раз, а три-четыре сеанса ломают почти любого; при этом – ну никаких внешних следов!

– Заканчивай, придурок, не лепи горбатого, а самое лучшее – не строй из себя, – он проглотил ругательство, лишний раз зачем сквернословить – большего дебила, чем ты есть. Хрен вы чего от меня дождетесь!

Отхрипев, окашлявшись, чуть отдышавшись после второго «сеанса», он начал игру:

– Ладно, выродки… Если… Если выполню ваши требования, где гарантия, что не мочканете? Я требую…

Старший из «выродков» довольно хмыкнул, потер руки, подмигнул своему «ассистенту»: клиент поплыл! И решил ковать железо, пока горячо, не подозревая, что совершает тяжелейший промах:

– Ща я тебе, па-а-скуда, «потребую»! Ща я тебе устрою та-а-акую «гарантию»! Повтори процедуру, Колян, клиент чего-то недопонял!

«Нет, я неплохо сыграл, – лихорадочно думал он, когда на голову ему снова напяливали кошмарный мешок, – эти гоблины купятся, обязаны купиться. Сейчас я сдамся. Пора. Четвертого раза мне не выдержать. Скажу Петру все, что они потребуют, но поставлю условие – звонить не отсюда, иначе убьют сразу после звонка, а из людного места какого-нибудь… Согласятся? Нет? Если нет, придется геройски подыхать, потому что предавать Орлова я ни при каком раскладе не стану. А вот если согласятся… Тогда еще бабулька очень надвое сказала, попрыгаем, тряхнем стариной. Ох, как же легкие жжет! Воздуху! Воз…»

Да, шанс выиграть у него был. Даже неплохой. Но… Изношенное сердце уже весьма пожилого человека имело на этот счет собственное мнение, вот чего не учел и он сам, и пытавшие его гоблины. Оно резко, болезненно дернулось, дернулось снова, снова – и остановилось. Он осознавал, что не выдержит четвертого раза, но чуть ошибся – не выдержал третьего. Все-таки получился выигрыш, выигрыш – пусть ценой жизни! Господь оказался милосердным к нему: он успел это осознать. «А ведь спрыгнул, ушел!» – облегченно подумал он и умер.

– Слышь, эта-а, а ведь дедок-то, – с недоумением и даже некоторой обидой в голосе прогундосил Колян, – того… Эта-а он, сучара, похоже, кони бросил!

Когда до старшего гоблина дошел смысл сказанного, когда он убедился в несомненной правоте своего «ассистента», его физиономию перекосило так, что хоть кикимор пугай.

– Ат, м-мать твою! Перестарались! Чего стоишь, придурь, чмо недоделанное, сам вижу, что «холодный». Тащи водку и грелку со шлангом, ща заливать будем, да быстрее, пока он остывать не начал! Нет, стой! Слушай меня внимательно: мужик, который нас нанимал, человек серьезный. Мне по херам, что ты его не знаешь, зато я знаю. Ты не хочешь со спущенной шкурой погулять, а? Вот и я тоже. Этому шнырьку все едино такой конечик нарисовывался, даже если б он по-доброму согласился, мы его потом мочкануть должны были. Зачем, спрашиваешь? А хрен его знает зачем, не наше дело, меньше знаешь – дольше живешь. Но! После того мочкануть, как он позвонит куда надо. После, а не до. Так вот, Колян, крепко запомни: он позвонил куда надо, он все сказал, что на бумажечке написано, слово в слово, и хрен кто узнает, что он раньше дуба врезал, понял? А уж после этого мы шнырька… согласно плану. Тут ты да я, да мы с тобой. Я болтать не буду; ты, если еще пожить хочешь, хоть и дурак, а тоже не будешь. Тогда и деньги наши, и шкуры целы, а как там этот крутой дядя свои проблемы решит – насрать нам зигзагом с Марса. Коли он нам так доверя-я-яет… Не проверя-яет, сам ручки пачкать не жела-ает на мокрухе…То и хер с ним! Пусть я шестерка, но мозги у меня тоже имеются. Мы ничего не знаем, не понимаем, мы в стороне! Подрядились заставить дедка по номеру тренькнуть да фамилию назвать, так он и тренькнул – мы его убедили. А потом ак-куратно мочканули. Согласно договору. Деньги на бочку и адье – мы с вами незнакомы! Дошло, дебил сраный?! Вот так-то, см-мотри у меня… А теперь бегом за грелкой, бегом, я сказал! И сам чтоб ни капли, все в жмура вольем.

… Вот так и вышло, что заказчик пребывал в святой уверенности, что Орлов получил-таки очередную порцию «дезы» – конкретную личность на неприглядную роль взбесившегося русофобствующего толстосума – Юнеса Саидовича Набокова. Хотя, откровенно говоря, это было уже неважно.

Все это случилось во вторник, ровно за шестнадцать часов до разговора Гурова с Орловым в генеральском кабинете. Такой вот «черный вторник» выдался, день, в который расстались с жизнью Константин Павлович Иванов и Владимир Евгеньевич Жирафчиков. Два мента, пусть один из них и бывший. Такие разные люди…

ГЛАВА 9

Со Станиславом он договорился встретиться не в управлении, а у себя дома, в шесть вечера. Как раз минут сорок до срока оставалось, нужно было заставить себя съесть хоть что-нибудь, хоть раз за весь этот похабный денек, хотя какой тут, к чертям собачьим, аппетит – с такими-то впечатляющими достижениями. Он, конечно, и без ошеломляющих известий о двух вчерашних смертях осознавал, что дело с расследованием по иконе идет сикось = накось. Погано идет. Но при тщательном обдумывании, детальной оценке ситуации выяснилось, что он ошибался: все оказалось значительно хуже, чем он полагал.

Гуров тяжело вздохнул, поставил на плиту небольную кастрюльку с водой, зажег газ. Подождал, пока закипит, и полез в морозильник за дежурными пельменями. Вроде и Машины кулинарные шедевры в избытке наличествовали, а вот поди ж ты – странная штука человеческая психология – не хотелось в таком настроении. Пельмени смерзлись в ком, он поковырял этот ком ножом, разобрал его на фрагменты и бросил то, что получилось, в белый кипяток. Посолил, закрыл крышкой, убавил пламя. Раз он такой дурак и неумеха, то ничего вкусного ему не положено, стрескает пельмешки как миленький.

Нет, некоторые результаты накапали даже сегодня. По крайней мере, у Гурова не осталось никаких сомнений – икону Богоматери, а скорее всего, и те четыре Боровиковского украл Сукалев. Он же убил Каленова, хотя Лев был уверен, что слово «убил» тут не подходит. Не было умысла, это Гуров чувствовал однозначно. С места преступления Сукалев удирал в расстроенных чувствах, в ужасе от содеянного. Хладнокровный убийца озаботился хотя бы запереть входную дверь, не оставлял бы ее нараспашку! Такие «шибко глубокомысленные» – Лев горько усмехнулся, даже замычал от бессилия – выводы последовали после трехчасового допроса Музы Григорьевны, муторного, тягомотного донельзя. Она явилась-таки по повестке, хоть опоздала на полтора часа, а то Лев всерьез подумывал – не придется ли посылать за церковной овечкой двух дюжих сержантов. В сопровождении машины «Скорой помощи», а то ведь жалко сослуживцев. Нет, обошлось.

На «своем поле», в родном, любимом служебном кабинете Гуров чувствовал себя немного поувереннее, чем в провонявшей вареной рыбой берлоге Сукалевой, но толку-то? Да, она подтвердила, что заказывала три комплекта ключей. Один – батюшке, один у нее хранится, а третий – у сторожа, они в трапезной висят.

Точно, висели там эти ключи. Гуров их своими глазами видел. Только они ведь на виду, в трапезной все время народ, причем, заметим, посторонних туда не очень-то пускают. А вот сама она где комплектик хранила? Мог ли кто-то ключи на время позаимствовать, ненадолго, на час-два? Ах, в комоде, в ящичке… Ах, никто не мог… Словом, ясно все.

Когда же она проговорилась, что «ирод» разок поинтересовался, что это за ключики такие у нее появились, а она, конечно, непутевого отшила, не твое, мол, дело, – тут уж младенцу ясельного возраста этот фрагмент картинки становился понятен до боли в печенках.

Гуров еще в начале расследования обратил внимание на то, что под левым приделом церкви, почти под клиросом, имелся глубокий подвал. Там стояла установка АГВ, простейшая, на солярке – так, на случай отключения центрального отопления. Что-то вроде мини-котельной, дворницкой, бендешки и прочее. Когда же он узнал от Сукалевой, что Илья Вадимович, блудный ее сыночек, а посовместительству «ирод», в прошлом и позапрошлом году подрабатывал по мамашиной протекции дворником-истопником при церкви, стало совершенно ясно, где он отсиживался, дожидаясь, пока клирики разойдутся, в ту проклятую ночь с четверга на пятницу. В ночь кражи и убийства.

Когда Лев вежливо поинтересовался у Музы Григорьевны, не был ли знаком ее покойный сыночек с покойным же церковным сторожем, разразилась настолько мощная истерика с хриплыми угрозами относительно выцарапывания глазенок у поганого мента – откуда слова-то знает такие, овечка церковная! – что он сразу понял: знали Сукалев с Каленовым друг друга.

Ну и что? Да, все это прекрасно работало на гуровскую версию, но ни на миллиметр не приближало его к решению главных заморочек: где икона? Кто стоит за расчетливо подаваемой им с генералом «дезой»? При чем тут Набоков? Кто и почему убил Константина? На поверхности взбаламученного омута плавала разжмульканная в кашу тина с дохлыми окуньками в придачу, а щуки… Щуки посмеивались над ним из загадочной глубины. А может, и не щуки – акулы. «Заметим, – подумал Лев, – когда ловят щуку, никто не бросает в заводь камни. С этими вопросами можно очень запросто наломать дров. Поэтому работать придется нежно, аккуратно, без внешних эффектов».

…Мелодичная трель дверного звонка буквально вырвала Гурова из состояния медитации. Вот интересно: не приди бы Крячко, долго ли бы он еще рассматривал наколотый на вилку остывающий пельмень?

– Нет, Лев. – «Друг и соратник», от которого явственно несло алкоголем такого пошиба, что и тренированный бичара сдохнет, протестующе поднял здоровую руку. – Нет уж! Обидеть подчиненного – дело нехитрое, но у меня принципы есть. Которыми поступиться не могу: накорми, напои, спать уложи и прочее, а уж потом… «Напои» отменяется. Я после этого агентурного погружения в общество трезвости вступлю, если выживу. Вон у тебя пельмешки аппетитные какие, а Станислав Васильевич, бедняга, уж почитай двое суток не ест, а закусывает. Изредка. Малокалорийно. Ого, даже кетчуп есть! Люблю кетчуп, с ним хоть тарелку опилок слопать готов. Кстати, пока я насыщаюсь – излей грусть-тоску, я привычный. Я ж по твоему заданию в автономное плавание ушел. По морю разливанному разведенного гидролизного спирта. С Петром на связь не выходил, согласно нашей, – Крячко хитро прищурился, – договорености, следовательно ни хренушеньки не знаю. Ладно, вижу, что поганенько. Давай, колись сухим березовым поленом. А потом я свою песенку спою, глядишь – грусти поубавится.

Гуров невольно улыбнулся – Стас, как всегда, действовал на него вроде хорошего контрастного душа. И то правда – мотание сопель на кулак никому еще не помогало, а две головы лучше, чем одна. Синергетика, знаете ли…

– М-да, – прокомментировал «друг и соратник» гуровские излияния, – весело, как на панихиде. Знаешь, редкостный случай – со всеми твоими выводами я согласен, это даже настораживает как-то. Ладно, обсуждение после. Теперь меня послушай, кое-что интересное есть.

Впрямь было. «Внедрился» Крячко безо всякого труда, сукалевские приятели на халяву всегда готовы не то что с бывшим ментом – с рогатым чертом нализаться. Или с белокрылым ангелом. А в соответствующем подпитии языки у них становились чем-то вроде сохнущего белья на сильном ветру. Тем более такое событие – друган Илюша ласты склеил! Как не обсудить с новым приятелем, в доску своим парнем Стасиком, как не помянуть добрым – а когда не очень – словом бывшего собутыльника Илюшу Сукалева! Как, наконец, не прикинуть столь славный жизненный финал на свою собственную нескладную персону – а не я ли следующий? Да ведь не сантехники запойные в компашке преобладали – высокого полета птицы: кто филолог, кто геолог, кто и вовсе попертый за лютую пьянку скрипач из состава Большого симфонического оркестра Гостелерадио. Само собой, контингент тянуло неудержимо на философию в стиле «Эх, жисть ты наша несуразная! Теперича – не так, как давеча, это самое – оно совсем не то, которое! Субстанция бытия, други дорогие, имеет столько постулатов, сколько кантовская критика чистого разума, и вообще: что касается касательных вещев, то это есть не что иное как буквально. Словом, все там будем…»

Так что за почти двое суток Стас толком не спал, а все больше «общался» с компанией переменного состава: кто-то отключался или уходил, а кто-то новенький, услышав о загулявшем отставном менте, который всех желающих поит в помин любимого усопшего служебно-разыскного щенка, а заодно и Илюши Сукалева, шустренько в компанию вливался. Хотя ядро, человек десять самых опытных, проверенных бойцов с зеленым змием, оставалось одним и тем же.

Сначала зависли на квартире у Миши – или Гриши? – затем перебрались не то к Маше, не то Глаше, а может, и вообще ее Винсеттой звали. Пили дрянь жуткую, запредельную, причем все попытки Станислава заставить очередного гонца принести что-нибудь государственного розлива наталкивались на искреннее непонимание. Что они, идиоты – деньгами сорить? Пусть даже не своими, а крячковскими. Нет уж! Лучше к бабе Мане зайти, а если ее дома не застанем – к Кольке или Тольке, или, на крайняк, к Елене Александровне. У той всегда есть, правда, только самогон… Это просто удивительно – сколько же в центре Москвы оказалось так называемых шинков, где в любое время дня и ночи нальют любую – от канистры до пятидесяти грамм – дозу разведенной до тридцати градусов гидрашки или мутноватого первача. Правда, по цене в два с половиной раза ниже, чем государственное спиртное. Нальют, конечно, не всем, а лишь «своим», проверенным, местным. Или по их рекомендации. Именно около подобного форпоста цивилизации Крячко свел первичное знакомство с местной алкогольной элитой, выбрав типажик с вполне однозначной внешностью. На вопрос Станислава: «Слышь, землячок, где бы тут поблизости похмелиться, а то не мой это район, шинков не знаю…» абориген навострил ушки, что твоя бельгийская строевая кавалерийская кобыла при звуках боевой трубы, и радостно возопил: «Да в момент! Да ближехонько! Да за углом! Только ты, мужик, мне плесни пять капель, а то трубы горят!» И через пятнадцать минут не было у Станислава Васильевича другана ближе.

Лев, слушая эмоциональный рассказ «друга и соратника», только тихо присвистнул, когда прикинул вчерне, какая же финансовая речка течет мимо бюджета – если взять количество подобных шинков во всей столице, да перемножить на те деньги, которые пропил только Стасик с вновь обретенными друзьями за эти полтора суток… Жутковатые результаты вырисовывались. А по всей матушке России?! Но… Это глубоко не их с Крячко дело, а бороться с подобного рода «бизнесом» – это не на танк с мухобойкой переть, а Волгу пивной кружкой вычерпывать. Разве что половину мужского населения страны перестрелять, менее радикальные меры не помогут.

Сразу прояснилась ситуация со знаменитой дракой около детсада. Крячко был железно, стопроцентно уверен: ему не врали. Участники исторического побоища взапуски хвастали перед спонсором своей доблестью, картинка кошмарной битвы над песочницей чуть менялась туда-сюда, но одно прорисовывалось однозначно: Сукалева среди сражавшихся не было. Причину же смертельного сражения покойный Костя Иванов угадал с редкостной точностью: зажилил Серега-чертежник выданную ему Андрюшенькой «с железной дороги» последнюю сотню. Не принес фуфлырек, а это – последнее дело, непрощаемый грех. Да вот, кстати, и он сам! Вон и синяк под глазом, я ж его и ставил, фингал этот. Подтверди, Серега! Ах, это как раз не ты, а он у тебя зажилил… Надо же! Что ж, может, и так. Только не совсем понятно, за что мы с Тошкой-художником тебе тогда по харе дали? Как не дали?! Ах, это вы с Петушком и Васей – Валенком нам по чавке навешали?! А ну, выйдем. Р-раз-бе-рем-ся!

Разборки Стас немедля тушил очередной дозой пойла, после чего смертельные враги крепко обнимались, клялись в вечной дружбе и, немилосердно завывая, заводили «Клен ты мой опавший». Или начинали взапуски, перебивая друг друга, читать стихи собственного сочинения.

– Кстати, – с некоторым изумлением отметил Крячко, – очень неплохие стихи иногда. Представь себе, Лев, просто хорошие даже, как сравнишь, что у нас печатают, хоть я в поэзии не спец. Но… Трогает кое-что за душу. Одно скажу – умышленно убить кого бы то ни было эти люди никогда бы не смогли. Нет в них жестокости. И расчетливости – ноль. А вот интеллигентность, пусть предельно извращенная, просматривается. Честно тебе скажу, сам удивлен, но по большому счету мне этот народ даже симпатичным показался. Этакие инвалиды умственного труда, непризнанные гении, нереализованные таланты, творцы без творений. По крайней мере – некоторые из них.

Гуров грустно улыбнулся. Как же, знал он подобный человеческий тип. И считал далеко не из самых худших. Тут ведь что интересно: интеллигентность нельзя купить. Вопреки расхожему мнению в наследство она тоже не дается, и воспитание тут совершенно ни при чем. Охранять ее, как «новые русские» свою собственность, тоже нельзя. Правда, и украсть невозможно. И пропить не удается, как ни старайся. Просто загадочное это, трудноопределяемое качество души и характера либо уж есть, либо его нету, а чувствуется оно мало-мальски неглупым и пожившим человеком сразу и безошибочно, особенно, если того жизнь не только по головке гладила, но и плюхи раздавала.

Кроме всего прочего есть одна особенность нашего национального менталитета, давным давно отмеченная всеми кому не лень, то безоговорочно осуждаемая, то, наоборот, превозносимая до небес. Если вкратце, то не любят на Руси того склада характера, что у англосаксов именуется «self-made man», человек, сделавший себя сам, если дословно. Что подразумевает жесткую самодисциплину, заботливое отношение к своему здоровью и – если господь сподобил – своему таланту, обязательность и предсказуемость в отношениях с ближними и дальними, а также прочие столь же замечательные качества. Однако…

К носителям этих, бесспорно, положительных, полезных качеств, черт характера относятся с боязливым уважением, даже с робким восхищением порой, но… Не любят! А любят всей душой и всем народом совсем иной, противоположный человеческий тип, ярчайше проявившийся, например, во Владимире Семеновиче Высоцком, а немногим ранее – в Сергее Есенине. Вот так. Ни-че-го с этим не поделаешь, да и стоит ли, а?

Невольно закрадывается еретическая мысль: а что если вся эта подзаборная богема вдруг да выродит талант, равный Блоку, Есенину, Бродскому или Артюру Рембо, Шарлю Бодлеру – если не только отечественные примеры брать. Те тоже на добропорядочных буржуа никак не походили, пили отнюдь не простоквашу и любили не только своих жен. И уж в чем-чем, а в избытке самодисциплины замечены не были. Так может быть, люмпен-интеллигенция, алкашня не без искорки таланта тоже входит в божий замысел, нужна она для чего-то?

– Хорошо, но давай ближе к делу. И к телу тоже, – невесело скаламбурил Гуров. – Что вся эта очаровательная творческая алкашня о Сукалеве говорила? Меня не только и не столько конкретика интересует, сколько его психологический портрет, их отношение к покойному собутыльнику. Кстати, как они насчет причин его смерти? Какие версии в ходу?

– К этому как раз перехожу. – Крячко с видимым наслаждением закурил, сыто откинулся на спинку кресла: соскучился человек по нормальной еде, хоть бы и по пельменям магазинным. А то все закусь малосъедобная, да в исчезающих количествах. – Кстати, будет тебе и конкретика. Что же до версий о причинах перехода нашего фигуранта в лучший мир…

Разные были версии. Упился, после чего замерз насмерть прямо у проклятой скамейки – эти стервы чистоплюйные разве встать пьяному человеку помогут?! Или: менты до полусмерти отмудохали, да и выкинули на улицу. Правда, непонятно, зачем потом подбирали, так на то они и менты. Это ж людей понять можно, а пэпээсники – нешто они люди? Нет, Стасик, о присутствующих мы… Ни-ни-ни! Что еще? Инопланетная тарелка мимо пролетала, шандарахнула лучом смерти. Эту версию на полном серьезе озвучивал некий профессор Академии энергоинформационных наук с внешностью законченного шизофреника. Сам он недавно с Юпитера вернулся, в плену его там злобные скотомерзоиды из альфы Волопаса держали, причем поили, тварюги, исключительно молоком. Узнали, что человек – животное млекопитающее, ну и питали пленника соответственно. Вот он теперь наверстывает. Так что Сукалев, без сомнения, их работа. Скотомерзоидов. С биоандроидами вкупе!

Но большинство из компании не воспаряло так высоко, попросту считали, что пережрал покойничек накануне, а на опохмел то ли денег не было, то ли не успел. Не он первый, и уж точно – не последний. А что? Для бойца алкогольного фронта, несгибаемого алконавта смерть куда как почетная!

– Теперь, Лев, как отзываются о нем. Тут… Тут, знаешь ли, интересные моменты просматриваются.

Заключались пресловутые моменты в том, что говорили сукалевские собутыльники как будто о двух разных людях. Словно где-то год-полтора назад резко изменился характер Ильюши. В худшую сторону.

– То есть, вообще-то, с уважением отзываются, иные – так с пиететом даже. Вплоть до того, что стихи сукалевские наизусть читают, чуть навзрыд при этом не рыдая!

– Даже так? – откликнулся Лев с некоторым недоверием. – Что, есть над чем рыдать?

– Изволь образчик, я на память не жалуюсь, – хмыкнул Станислав. – Ну, например:

За поллитру политуры

Я отдам в единый миг

Те сокровища культуры

Что освоил и постиг.

А за литру политуры

Хоть сейчас готов отдать

Те сокровища культуры,

Что способен сам создать!

Как тебе, а?

– Впечатляет, – несколько ошарашенно протянул Гуров. – И… что, все в том же духе?

– Во-во. Но главное – все твердят, что мужик был добрый, веселый и нежадный. Если денежка в кармане заводилась, поил всю округу без различия пола и возраста. Хотя едким становился временами до неприличия, за что даже пару раз бывал бит. Эпиграммку на кого-то сочинил. Замечу, что в их кругу жадность считается самым страшным пороком. Скажем, не поделиться с похмельной особой, пусть даже незнакомой, последней десяткой – предел человеческого падения. При том непременном условии, что червонец этот пойдет на выпивку, а не, допустим, на пирожок.

– А с некоторых пор, значит…

– … стал брезговать бывшими приятелями, отзываться о них презрительно, – подхватил фразу Крячко, – зажимать гроши, которые вдруг откуда-то появились. Высокомерен стал, но, заметь, веселость и открытость, доверчивое отношение к миру – как корова языком. Тогда же. Я тебе уже сказал: там отнюдь не дураки. Один из приятелей Сукалева, некий Антон Александров, в просторечии Тошка-художник, целую теорию развил. Правда, язык у него заплетался. Об Александрове, кстати, речь еще впереди, тут та самая конкретика появляется! – Станислав хитро взглянул на Гурова.

– Что за теория? – поинтересовался Лев, а сам подумал, что Стас – как дите малое: уж как ему приятно на гуровских нервах слегка поиграть, заинтриговать его посильнее. Видать, впрямь что-то интересное на сладенькое приберегает. Ладушки, мы тоже подыграем, отчего не сделать подчиненному приятное?

Теория новизной не отличалась: великое отчаяние способно иной раз рождать не меньшую энергию, нежели великая мечта. И то, и другое – очень по-русски. Либо: все впереди, еще немного, еще чуть-чуть и… откроются сияющие дали. Либо: всему конец, так уж напоследок… чтоб чертям тошно стало! Заметим – оба эти состояния души прекрасно характеризуются излюбленным народным: «Коль пошла такая пьянка – режь последний огурец!» Так вот, по словам Тоши, в Сукалеве последнего года эта мрачная энергия очень хорошо ощущалась. Словно сломалось что-то в человеке, если только не сам сознательно сломал, вырвал что-то из души, а вырвав, решил: все едино – пропадать! Так вы меня запомните, друзья! Любопытно, что пить-то с этого времени стал Сукалев куда меньше, хотя все его приятели в один голос утверждали – лучше б пил по-прежнему, а то недолго таракашек в черепушке поиметь. Ох, бывали прецеденты!

Но все познается в сравнении, пил, конечно. Как обычному обывателю не снилось. По пьяной же лавочке не единожды проговаривался, что вот-вот резко разбогатеет. Вплоть до виллы на Канарах. На коей вилле будет круглосуточно лопать кокосовые орехи – невдомек ему, бедняге, было, что не едят их, а пьют сок недозрелого плода, кокосовое молоко – трахать мулаток и творить бессмертные стихи. А также прозу. Причем на повальное реготание собутыльников реагировал болезненно, вплоть до попыток мордобоя.

– Та-ак, – задумчиво протянул Гуров, – разбогатеть, значит, резко… Гм-м… Хронологически-то все эти изменения характера идеально с началом нескладушек вокруг церкви совпадают. Помнишь, я рассказывал тебе, когда иконы красть начали?

– Вот именно. Я вот тоже на это внимание обратил. Теперь слушай про Александрова.

Антон Александров, несмотря на свою шуточную кличку, художником не был. Мало того, у Антона хватало ума эту истину спокойно осознавать, с известно каким рылом в калашный ряд не лезть, не комплексовать по этому поводу и в непризнанных Ван Гогах себя не числить. Особенно перед ублюдками из молодых, коих развелось, как мух над падалью.

Был он очень неплохим карикатуристом, остроумным, оригинальным и весьма востребованным: пробивались его рисунки на страницы МК, «Собеседника», АиФ, разного рода юмористических и детских журнальчиков, коих развелось в наше время как на Жучке блох. А также снискал известность как дизайнер, оформитель, макетчик, иллюстратор – словом, пролетарий карандаша и фломастера. Кстати, именно он прославился столь эпохальным творением, как «Ментовское мурло»… Куда там Сальвадору Дали! В теплое время года Тоша калымил традиционным способом – рисовал за десять минут шаржи на любого желающего. Оплата – по договоренности, на выпивку со скромной закусью вполне хватало, хоть пил по-черному. С Ильюшей тесно сошелся, когда работали на пару: он шаржик на заинтересовавшегося прохожего, а Сукалев за те же десять минут – стихотворную подпись к рисунку, гонорар – пополам. Ну а далее понятно что – завейся горе веревочкой!

Как раз с полтора года назад достался им отличнейший калым, Антон аж жмурился от удовольствия, когда вспоминал. Ультрамодная и суперпопулярная в среде дебильных тинейджеров рок-группа ZадницА выпускала свой первый компакт. С совершенно забойным альбомом «Здравствуй, жопа! Я узнал тебя в лицо!». Это был не просто рок, даже не приевшийся слегка поколению, выбирающему Пепси, традиционный «Heavy metall», бери круче! Стиль «сверхтяжелый бетон», на английский язык создатели нового направления в роке перевести это не смогли по причине своего пещерного невежества.

На заказчиков вышел Сукалев через одного из своих бывших учеников, подвизавшегося в шоу-бизнесе. Молодым дарованиям, вылезшим из прокручивающей фекалии бетономешалки, требовалось: во-первых, оформить картинку для компакта, так, чтоб без явной порнухи, но покруче; и, во-вторых, заиметь хоть один текст, состоящий не из одного лишь мата, но, опять же, покруче. Как раз для Тоши с Илюшей задачка, тем паче, что платить обещали баксами.

Когда друзья-собутыльники пришли по указанному адресу для заключения окончательного контракта, они слегка офонарели; у обоих мелькнула мысль: вдруг приехали на «трех белых конях» постзапойные глюки?

Дверь им открыло босое существо неопределенного пола, одетое в черные мужские трусы до колен фасона «прощай, молодость» и в нестерпимо вонявшую нафталином, широко распахнутую кавалерийскую шинель времен братишки Буденного и взятия Перекопа. К правому борту шинели была, похоже, намертво присобачена здоровенными заклепками электротехническая табличка с черепом, пробитым молнией, и грозной надписью «Не влезай! Убьет!», которые обычно вешают на опоры ЛЭП. Правда, для того, чтобы у кого-то возникло намерение «влезть» на это чудо природы, этот «кто-то» должен был бы основательно приложиться лбом об асфальт.

Судите сами: правая половина головы у существа была выбрита до зеркального блеска, а с левой свешивались две довольно толстые и длинные косички. Зеленого цвета. В носу торчало небольшое, изящное стальное колечко. Да и все остальное… соответствовало имиджу!

Тоша с Илюшей переглянулись. Было немного страшно: как бы «Оно» их не покусало! Однако обошлось, мало того – существо даже владело членораздельной речью, и переговоры пошли как по маслу. Уже через пять минут друзья, нервно посмеиваясь, уселись за вполне нормальный, человеческий стол и принялись выполнять заказ. А еще через четверть часа Сукалев выдал «на гора» текст, ставший впоследствии гимном и символом веры нового направления отечественного тяжелого рока:

Я не плачу, я не ною! Ух – хуг!

Вовсе не хожу в кино я, мой др-р-уг!

Пусть на голову больной я: мир – глюк!

Выпиваю литру гною! Так – вдруг!

Мы впадаем в пар-р-раною, чешем жопу бороною —

Вот такое вот говно я, долбанный утюг!

Я тут самый кл-л-левый, ух! – самый я кр-рутой!

Кто еще со мной почешет жопу бороной?!

Правда, пришлось долго объяснять существу, что такое «борона». Но уж когда оно поняло… Право, приятно, когда твой творческий порыв оценивают по заслугам!

Сверхкрутизна текста пришлась настолько по душе – Тоша тоже не подвел, набросал изумительный эскиз рожи, высовывающейся из унитаза, портретно схожий с существом! – что расплатились с ними сразу. Причем не связками ракушек, не сушеными человеческими ушами, а натуральными баксами!

Совместная пахота на ниве авангардной молодежной культуры окончательно сблизила Сукалева с Александровым. Поэтому, наверное, и обратился Илюша к Тоше с несколько нестандартным вопросом – сколько бы мог стоить подлинник иконы кисти Боровиковского? Там, «за бугром». Тоша хмыкнул удивленно и сказал, сколько. На том разговор закончился, продолжения же он не имел.

– Ты что, расспрашивал его специально, Александрова? – обеспокоенно поинтересовался Гуров.

– Обижаешь, начальник! Я же не вчера из детсада, – фыркнул Крячко. – Просто я всю дорогу мя-яконько направлял пьяный треп своих новых приятелей в нужную сторону. Но как тебе вопросик?

– Я уже был процентов на девяносто уверен, что иконы из церкви вытаскивал Сукалев, – задумчиво произнес Лев. – Теперь уверен на все сто. Отлично, Стас! Спасибо тебе!

– Да чего там… – Видно было, что гуровская реакция очень приятна Станиславу. – Начальство не стоит баловать, но это еще не вся конкретика!

– Так не тяни душу, что там прорисовалось еще?

Прорисовалось то, что не только Тоша, но и остальные сукалевские друзья-приятели в один голос говорили, что дурное, разлагающе-отрезвляющее, зомбирующе жлобирующее воздействие на Ильюху оказывал его новый, года полтора – два назад появившийся знакомый и – как бы это выразиться поделикатнее – спонсор. Некий Николай Иванович Воробьев. Художник, в студии которого Илюша подрабатывал натурщиком. Самого спонсора в компании знали плохо – так, появился раз или два на посиделках у Винсетты, даже выпивон с собой приносил. Однако отзывались о нем дружно, но плохо вплоть до непечатных выражений. Оба раза Воробьев слова никому сказать не давал, презрением всех обливал походя, читал совершенно чудовищные стихи собственного сочинения, а на дружескую критику в стиле «На такие стишата грех бумагу переводить. Подотрись ты своими виршами, хоть какая польза будет, и не срамись впредь! Поэт из тебя – как из Ельцина политик, от того тоже блевать тянуло…» реагировал неадекватно. Во второй раз пришлось совместными усилиями – мужик хоть пожилой, но дюжий! – с лестницы спускать. Что Сукалеву, затащившему Николая Ивановича в компанию, очень не понравилось. Но факт остается фактом: Сукалев все чаше покидал старых друзей ради общества этого надутого, бездарного болвана. Почему бездарного, если никто из присутствующих его картин не видел? А это по поведению сразу просекается, не ведут так себя талантливые люди, мы-то знаем! Завистливые ничтожества – сколько угодно, как раз их стиль. Ну… правда, пел хорошо, ничего не скажешь. Голос отличный, низкий такой баритон. Как затрендюлит «Пару гнедых» или еще какой романс – он только романсы признавал, – это, конечно, да! И гитарой виртуозно, стервец, владеет.

– По их словам, – продолжал Крячко, – Сукалев все больше попадал под влияние этого Николая Ивановича. Несколько раз получал от него деньги. Раза два – довольно крупные, по их, конечно, понятиям, но… Во-первых, эти деньги видели у него в руках, да и сам хвастал: де «друг Коля» дал; а во-вторых, на недельную гульбу всей шайке-лейке хватило в августе, еще, по словам Тоши, и осталось. Самое интересное, что когда Александров Илюшу подколол: дескать, ты прямо как содержанка, не сменил ли случаем сексуальную ориентацию? – тот шутки не принял, надулся как мышь на крупу. Затем гордо заявил, что это Тошка и прочие – тунеядцы, золотая рота, а он деньги добыл! Чуешь нюанс, Лев, не «заработал», а «добыл». Конечно, не адски тяжелым трудом натурщика.

– Ох, как интересно. – У Гурова аж глаза загорелись. – А ведь точно, в Костиных материалах тоже было, что Сукалев последний год натурщиком работал. Адрес этого таинственного спонсора ты у творческой алкашни выяснил?

– Его – нет. А вот его студии на Маросейке – пожалуйста. Как считаешь, стоит с пресловутым Воробьевым поближе познакомиться?

– Еще как стоит. Завтра утречком соберу по нашим пажитям всю доступную информацию об этом деятеле, а ближе к обеду пойду знакомиться. В неофициальной обстановке. Видишь ли, мне бы хотелось с ним встретиться не по месту жительства, а именно в студии его, ведь Сукалев там в основном бывал, так? Очень меня интересует вид из окошек этой студии. Когда, интересно, можно этого Николая Ивановича там застать? Тут что еще интересно: медики из «Склифа» упомянули – за несколько секунд до смерти Костя Иванов пробормотал неразборчиво, в сознание не приходя, что-то похожее на «…художник… художник…». Это мне Петр рассказал, я внимания тогда не обратил, но в контексте твоих новостей… настораживает. Даже весьма.

– А мне чем завтра заняться? – поинтересовался вошедший во вкус любимой работы «друг и соратник». – Какие будут у начальства дальнейшие распоряжения? Я так понял, что к запойной богеме мне возвращаться нет нужды?

– Что, понравилось? Нет, хорошего помаленьку. Вряд ли что еще важное нарисуется, ты справился просто блестяще. Завтра у нас в оперативке пауза, антрактик небольшой. Мне надо кое-какую информацию собрать, не только по Воробьеву, еще по Набокову. Есть такой Юнес Саидович, придется встречаться с ним тоже. Иначе слишком многое неясно. Ты завтра отдыхай, приходи в себя после автономного плавания, встретимся в пятницу утром, в управлении. Часов в одиннадцать подходи к нам в кабинет, если я задержусь – подожди маленько. Теперь вот что: как твоя рука? Насколько ты ей владеешь?

– Надо же, – хмыкнул Крячко, – трогательная забота о моем здоровье. Я, признаюсь тебе, сегодня на ночь думаю снять этот панцирь. – Станислав постучал по гипсовой повязке. – Благо он снимается. Хочется выспаться по-человечески, заодно посмотреть, как и что. Не верю я эскулапам, «до Рождества до Рождества…». Небось уже зажило все как на собаке! А теперь говори, с чего это ты вдруг моей конечностью заинтересовался? Что за новую каверзу измыслил?

– Ты давай поаккуратнее, не гусарь. Но… Ах, хорошо бы, чтоб ты мог машину водить сейчас! С присущим тебе мастерством.

Не было, наверное, слов, которые бы порадовали Станислава Крячко сильнее. Тем более относительно мастерства – чистая правда ведь, водителем Стас был, что называется, от бога. Виртуозом. На своем старинном, жутковато выглядящем «Мерседесе», который в управлении иначе как «рыдваном» и «колымагой» не называли, он показывал такой класс вождения, что только ахнешь. Мало, кстати, кто догадывался, что под неказистой внешностью престарелого крячковского драндулета скрыт мощнейший, перебранный по винтику, отлаженный, как швейцарский хронометр, форсированный мотор и столь же любовно подогнанная ходовая часть.

Давно замечено, что люди – особенно это относится к профессионалам высшего класса – снисходительно воспринимают как похвалу, так и критику, если они касаются их основного рода деятельности. Но стоит затронуть их хобби… Лучше не затрагивать! Например, один выдающийся дирижер нимало не обижался, когда коллеги, а то и дилетанты критиковали его трактовки. К восторгам по этому поводу маэстро тоже оставался благодушно равнодушным. Однако тех, кто сомневался в том, что он гениальный кулинар, дирижер моментально причислял к смертельным врагам! Великолепный, талантливейший архитектор только улыбнется, услышав, как критикуют его очередной проект, но скажите ему, что рожденный им в муках фантастический рассказик не дотянул до уровня Брэдбери – ведь здороваться перестанет!

Так и Крячко было, в общем-то, наплевать, как со стороны оценивают его оперативное мастерство: он сам и близкие ему люди, чьим мнением он дорожил, цену ему, как сыщику, знали. Но горе тому невежде, который осмелился бы сомневаться в том, что после господа бога в автомобилях и всем, что с автоделом связано, лучше всех разбирается именно Станислав Васильевич.

После гуровских слов лицо Стаса приобрело выражение, какое бывает на мордочке только что втихую сожравшего хозяйскую сметану кота Васьки. Нарочито небрежным тоном «друг и соратник» произнес:

– Ладно уж, «мастерством»… Я, в принципе, и с одной правой рукой не подведу. Опять тебе автородео потребовалось или как?

– Именно так, – кивнул Гуров. – Мне понадобится личная встреча с Юнесом Саидовичем Набоковым. Но ни вызывать его сюда, ни напрашиваться на прием к нему в офис или домой я не хочу. Это отследят. Нужна как бы нечаянная встреча, а хвост за ним пустили навряд ли, улавливаешь мысль? Мы ему, а точнее, самим себе подстроим маленькое дорожно-транспортное происшествие. Когда он из дома в офис едет. Или наоборот, но это уже детали, ты ими как раз займешься. Схему его обычных маршрутов я тебе организую. В нашей машине буду я, а ты за рулем, мне такой трюк – чтобы он нас слегка тюкнул – не выполнить грамотно, а тебе – семечки. Вот тут-то, вдали от посторонних глаз, я с ним знакомство и сведу! Сможешь технически такую бяку организовать?

– Да запросто, – даже вскочил явно загоревшийся идеей Крячко, – только на чем? Моя коняшка после наших с тобой славоярских подвигов в ремонте.

– Для милого дружка – хоть сережку из ушка, – улыбнулся Лев. – Мой-то «Пежо» на ходу. Ты же ювелир, слишком сильно, надеюсь, не поуродуешь…

ГЛАВА 10

Воздух был мягкий, казалось, даже теплый, но под ногами поскрипывало. Всю первую половину четверга Гуров безвылазно проторчал в управлении, поэтому сейчас с особым удовольствием шагал по Маросейке, привычно раздумывая на ходу – нужно было привести в систему все сведения о Воробьеве, выкачанные им из аппарата министерства, затем наметить план беседы. На тот случай, если повезет и Николай Иванович окажется в своей студии (идти домой к нему Лев пока не хотел). Если его подозрения оправданны, то именно в студии разыгрались некоторые сцены этой кровавой драмы. Нужно посмотреть на это место своими глазами, внутренне убедиться в обоснованности версии, а веские доказательства – это уже следующий этап работы. К тому же тактически вернее говорить с Воробьевым именно в студии: если он впрямь замешан в преступной каше вокруг украденной иконы, если знает что-то о смерти Сукалева, а возможно, и Константина, то само место будет давить ему на нервы, вышибать из психологического равновесия.

Ни по картотекам, ни по компьютерным базам МВД Николай Иванович Воробьев не проходил. Что означало одно из двух: либо никогда не совершал серьезных правонарушений, либо просто не попадался. Оставались скромные паспортные данные, а много ли из них вытянешь? Прописан на Новоспасской, совсем рядом. Участковый, кстати тот самый Петро, с которым недавно знакомил Гурова Костя Иванов, характеризует его положительно, а говоря откровенно – никак не характеризует. Машины не имеет. Есть стандартный приватизированный участок с дачкой в кунцевском массиве. Был женат, но в разводе с бог знает какого давнего времени. Есть взрослый сын, Василий Николаевич Воробьев; прописан также в столице. Ну, с ним попозже ясность внесем, если нужда появится. А что у нас по военкоматовской линии? Возраст возрастом, но служил Николай Иванович в непобедимой и легендарной или нет? А если да, то где и в каких чинах? Интересно… Балашовское вертолетное училище, затем десять лет службы, даже боевые вылеты были. Понятно где, прикинул Гуров. По всему – Ангола. Или Синайская пустыня, мы в те золотые годочки мускулы демонстрировали подалее от своих границ. А затем отставка в капитанском звании, да не простая, а с шумным скандалом, с разжалованием, чуть судом не закончившаяся. Они с еще одним господином офицером, видишь ли, дуэль на боевых вертолетах чуть не устроили. Чего, интересно, не поделили? Какую-нибудь прошмандовку из хозобслуги? Почти наверняка. У нас дуэли не в моде, усмехнулся Лев, но кое о чем эти факты биографии говорят: у Воробьева есть боевой опыт, крови он не боится и голубиной кротостью пополам с ангельским характером не отличается. Запомним…

Въедливый, дотошный мент с полковничьими погонами да плюс громадным опытом разыскника много чего может за полдня узнать даже о самом законопослушном своем согражданине. После военкомата и архива Минобороны настала очередь Союза художников. Выяснилось, что из такового Николая Ивановича с треском вышибли еще восемь лет назад за безобразный скандал с рукоприкладством, учиненный Воробьевым на персональной выставке Романа Мурзлина. Еще один штришок к психологическому портрету. Общая характеристика, полученная Гуровым в телефонном разговоре с каким-то деятелем Союза, сводилась к выражениям типа «бездарный склочник», «возомнившее о себе ничтожество» и – почему-то – «черносотенец». Вовсе интересно.

Последний термин зацепился за что-то в памяти, Гуров внимательнее вгляделся в паспортную – других пока не было, а эту ребятки успели по e-mail скачать – фотографию нового фигуранта. Ба! Да ведь знакомая физиономия! Разве что помоложе. Ему вспомнился воскресный вечер, проводы Крячко и шизофренический митинг под загадочным флагом. Как же, «огнекрылый гусь»! Точно, «Скажи нам слово, Николай Иванович!», это он запомнил. Нет, мир действительно тесен!

Гуров в темпе выяснил, кто проводил воскресный митинг и в честь какого праздника. Некое «Движение возрождения и процветания…» национального чего-то там такого, он не запомнил. Все законно, разрешение выправили чин чинарем. Очередные довыборы в городскую Думу – надо же, угадал Крячко! – один из кандидатов – аккурат из «Движения». Нет, не только они проводили – всю прошлую неделю то эспээсовцы, то «Яблоко», то коммунисты: все пытались впарить злосчастному «электорату» своих кандидатов. Ну точно, вспомнил Гуров, совсем недавно мне кто-то говорил про какие-то агитматериалы, буклеты, что ли?… Только вот запамятовал, кто именно и в каком контексте.

В штаб-квартире «Движения» имелся телефон, по которому Лев позвонил и удостоверился, что не обознался – одним из активистов, да чуть ли не отцов-основателей «Движения» был «…выдающийся художник земли русской, Суриков и Репин наших дней…» Николай Иванович Воробьев. Лев не стал уточнять у захлебывающегося от восторга активиста на том конце провода – так все же Суриков или Репин? Его куда больше начинал волновать вопрос, не считает ли себя «выдающийся» Боровиковским современности…

А ведь было еще одно дело, отлагательств не терпящее: узнать все, что можно, про Юнеса Саидовича Набокова. Лев позвонил старым знакомым в ОБЭП, в налоговую полицию… Необходимо было перед встречей, да еще планировавшейся так нетривиально, узнать поточнее – чем, собственно, Юнес Саидович занимается, кому он мог оттоптать пятки, кто держит на него нешуточное зло. Здесь по старой дружбе – неформальные связи самые крепкие – помог Льву хороший знакомый, старший налоговый инспектор Виктор Алексеевич Покровский. Повздыхав для вида в трубку и задав традиционный шуточный вопрос о гуровской налоговой декларации – не забыл ли? – информацию по Набокову он скачал обширную и очень любопытную. Освоив ее, Гуров окончательно уверился в правильности своего плана знакомства – не стоило, чтобы кто-то, кроме его и Стаса, пока об этом знал, вариант с подстроенным ДТП представлялся идеальным – чего не случается на московских улицах! Теперь нужно отследить маршруты Набокова, вот и еще одна неформальная просьба – на сей раз к обязанным ему кое-чем парням из ГИБДД. Обещали к завтрашнему дню необходимые данные предоставить. Правда, очень удивились гуровской реплике в конце разговора: «Если Набоков в ближайшие день два вляпается в небольшую аварию, помнет там кого-нибудь его водила, то особенно на место происшествия не торопитесь, трупов не будет, я слово даю! И разборок тоже. Откуда знаю? Считайте, что мне вещий сон приснился, а знакомая гадалка подтвердила. Кстати, что у него за машина? Понимаю, что не одна. На которой из своих тачек он в офис добирается? Ага, вон оно как… Оригинал он, однако. Что ж не классический «шестисотый», хотел бы я знать».

Машина оказалась нехилая: «Форд-Шериф». Все стекла, кроме ветрового – поляризованные, табун в триста пятьдесят мустангов под капотом, гидроусиление руля, две ведущие оси. На такой не по Москве разъезжать, а где-нибудь по заброшенному танкодрому в глубинах Нечерноземья. Лев с ужасом представил, как этот чуть ли не бронированный сарай на колесах долбанет его несчастный «Пежо»… Ладно, понадеемся на мастерство Станислава!

Вот так, размышляя на ходу, наслаждаясь свежим декабрьским воздухом, Гуров потихоньку подошел к нужному ему дому. Второй этаж… Вот и табличка на двери, одна из многих. Без ложной скромности: «Народный художник Николай Иванович Воробьев. Звонить три раза». Что ж, позвоним…

Льву повезло – столь интересующий его человек оказался на месте, в своей студии. Однако встретил он Гурова не сказать чтоб радушно. Лев еще по дороге твердо решил: играть в открытую. Интуиция подсказывала ему, что это будет лучшей тактикой: не разыгрывать восторженного поклонника воробьевского творчества или единомышленника по загадочному «Движению за…», а представиться тем, кто он есть – полковником МВД, опером-важняком. Вести себя максимально напористо, «на грани фола» и откровенного хамства. Противно, но придется в интересах дела, это ошеломит на время Воробьева, собьет с толку. Практика показывала, что хамов – в том, что Николай Иванович относится к их числу, Лев, ознакомившись с деталями воробьевской биографии, не сомневался! – можно бить только их же оружием. «А сами в хамов не превратимся», – невесело усмехнулся Гуров, поймав себя на столь нетривиальной мысли.

…Воробьев разглядывал предъявленное ему Львом служебное удостоверение с таким видом, будто документ мог его укусить. Затем перевел взгляд на Гурова, даже рот открыл, собираясь сказать явно что-то малоприятное, но Лев его опередил:

– Что вы смотрите на меня, как на грязную дворнягу, кишащую блохами, да еще и обнаруженную в собственной постели? Впервые в жизни милиционера видите? Не поверю!

– С чего бы я на вас по-другому смотреть должен? – буркнул Воробьев. – Вообще-то, с вами я разговаривать не обязан. Или меня обвиняют в чем? Тогда бумажку покажите.

Гуров аккуратно отодвинул Николая Ивановича чуть в сторону и, захлопнув за собой входную дверь, оказался в длинном темном коридоре коммуналки. Пахло здесь после освежающего декабрьского воздуха мерзко: пылью, дымом дешевых сигарет, прокисшими щами и почему-то нагретым пластиком. Рядом в темноте возмущенно сопел Николай Иванович. Надо было брать ситуацию под контроль, и Лев сказал увещевающе:

– Экий вы бюрократ, право! Сразу бумажку. Разговор-то у нас с вами будет сейчас насквозь неофициальный. Воля ваша, я ведь, обиженный на такой прием, уйду. Тогда, глядишь, и бумажка вскорости нарисуется, вот только разговаривать придется не здесь и под протокол. Оно вам надо? Нет? Я так и думал. Так что пойдемте в вашу студию, меня вот любопытство мучает – никогда в мастерской художника не бывал. Да еще народного. Кстати, за какие грехи вы милицию так не любите, Николай Иванович?

Есть люди, смысл жизни которых заключается в демонстрации другим людям своего над ними превосходства. Любого. Интеллектуального, физического, очень часто морального. Самое интересное заключается в том, что реально такого превосходства, как правило, не существует. Воробьев был именно таким человеком, а такой ас психологической борьбы, как Гуров, понял это сразу, с первого взгляда.

– За что мне вас любить? Вы – представитель власти, – с неподдельным возмущением заявил «народный художник», впуская Льва в длинную узкую комнату с двумя окнами, за которыми уже синели зимние сумерки. – Разве власть ценит настоящий талант? Нет, только палки в колеса ставит! Если бы меня ценили по заслугам, в меру моего таланта! Я бы в таких… апартаментах и срать-то побрезговал. Знаю вас, все – христопродавцы, все купили и продали, а народный художник, чтоб концы с концами свести, вынужден на пару с сыном своим в теплое время раков ловить в кунцевских прудах. Последнее здоровье гробить. А потом продавать их у пивнушек, только бы на краски с холстом наскрести!

Сарказмом от его слов разило на километр.

– Говорите, что вам от меня нужно, – раздраженно продолжил Воробьев, – да побыстрее. Мне творить надо, я не бездельник, как некоторые.

– На что же вы, обездоленный такой творец, натурщиков нанимаете? – скромно поинтересовался Гуров, присаживаясь на колченогую табуретку. – Вот Илью Вадимовича Сукалева, скажем… Водочкой его поите, деньги подбрасываете временами, даже баксы…

Николай Иванович злобно сощурил глаза и произнес тоном повыше:

– Знать не знаю никакого Сукалева!

– Будет вам, это даже глупо как-то. Что вы с Ильей друзья-приятели, известно всей окрестной алкашне. На здоровье, законом не возбраняется. А вот врать грешно, хоть у нас не допрос, а так… беседа. Эх, жизнь! Мы все чего-то ждем, а в конце каждого ждет деревянный ящик… Кстати, вы за сколько дней до смерти Сукалева с ним последний раз виделись? Он вам обеспокоенным не показался, нервным таким?

– Дней за пять и виделись, не был он никаким нер… – и тут до Воробьева дошло, в какую примитивную ловушку он попался. Его взгляд отпрыгнул в сторону, как мячик, вильнул и лишь затем лицо художника буквально перекорежило, – …вным.

Гуров откровенно усмехнулся прямо в глаза своему собеседнику и, ни слова не сказав, подошел к одному из окон «студии».

– Что ухмыляетесь! – заорал Воробьев. – Оставьте свои дурацкие милицейские штучки! Да, в курсе я, в какой день его убили! Об этом весь микрорайон неделю судачит, вот так! А знал я его плохо совсем, не мой круг общения. Говорят, что это его мафия…

– Да-а? – Ирония в голосе Льва почти не ощущалась. – Ну конечно! Сукалев – это ж был страшенный мафиози, не иначе «омерту» нарушил. Главный подручный крутейшего авторитета Сеньки Корявого, который жуткий срок сейчас мотает за еще более крутейший наезд! Слово «крутейший» слух аристократа духа не ранит? Ну и хвала небесам!

– На кого наезд? – спросил совершенно сбитый с толку «Художник Земли Русской», чтоб хоть что-нибудь спросить.

– Надо же, знает творческая интеллигенция значение слова «наезд». Ни на кого. На что. На телеграфный столб авторитет наехал. Тот не выдержал, свалился. – Гуров улыбнулся. – Вид у вас, Николай Иванович, из окошка просто изумительный… Пейзажи не пишете? Пополам с батальными полотнами?

Вид впрямь был хорош: злополучная песочница – новый Грюнвальд, так сказать – прямо как на ладони.

Николай Иванович понял, что над ним тонко издеваются. Но открыть рот и возразить по полной программе Гуров ему опять-таки не позволил.

– В тот самый день, когда Илюшу убили, – сказал он самым нейтральным тоном, – чуть ли не под вашими окошками такая драка могучая случилась… Я ж не просто так про батальные полотна спросил. Неужто не видели, внимания не обратили?

И тут Воробьев прокололся вторично. Черная подсердечная желчь затуманила мозги, самым главным в этот момент стало желание задвинуть возомнившего о себе хама, мента паскудного, на место. Которое ясно где. В помойке. Николай Иванович снисходительно процедил сквозь зубы:

– Эт-то чтобы я на алкашню внимание обращал? Я – творец! Это вам и вам подобным с дерьмом возиться. Ни-че-го больше вы не увидите, кроме дерьма. А вот мы, титаны духа… Не видел я никаких дурацких драк, до них ли мне?! До них ли?!

– Забавно, – ласково улыбаясь, протянул Гуров, мысленно отметив, что мания величия еще никому не помогала. Начисто мозги отключает, ей-богу. – Информированы вы, Николай Иванович, однако, плохо… Там не алкашня дралась, а… две роты спецназа. Во как! В рамках плановых учений Минобороны. Что, не в курсе? Не верите мне? Правильно делаете. Это я вас провоцирую таким нехитрым манером. Успокойтесь, правы в оценке социального статуса драчунов, конечно, вы, а не я. Но… Мне – а, возможно, и «мне подобным» страсть как интересно: откуда у вас этакая убежденность, что именно алкашня там отношения выясняла, а? Сорока на хвосте принесла?

– Вы… Вы… пр-ровокатор!!! – Художник раскраснелся. Ему не хватало воздуха.

– Ага, он самый, а кто же еще, – еще более ласково продолжил Лев. – Начали во здравие, продолжили, точнее, кончили за упокой. Значит, никакой драки не видели? Ну-ну. Позволю себе еще раз заметить: лгать грешно. Когда до широких масс дойдет эта нехитрая истина?

Гуров развернулся от окна и решительно направился к двери. Говорить больше было не о чем, самое главное он уже выяснил – Воробьев дважды соврал ему. Зачем? Драку он видел, это несомненно, точно так же, как и то, что он прекрасно осведомлен о дне смерти своего бывшего натурщика. Все это вместе взятое серьезно настораживает. Что он скрывает? Но резервов давления на Николая Ивановича, даже чисто психологических, у Льва не осталось. Подозрения, рассуждения, версии – это все вещи зыбкие, имеющие обыкновения разваливаться при малейшем толчке. Материальное что-то надо. Фактик, зацепочку малюсенькую. Штурмом здесь ничего не добьешся, надо переходить к правильной осаде. План такой осады потихоньку в мозгу у Гурова складывался.

Судьба оказалась благосклонной к нему в этот день: искомый фактик тут же нарисовался. Рассеянный взгляд Льва, скользнувший по заваленному пустыми тюбиками из-под красок, засохшими кистями, карандашами и прочим художественным хламом столу, вдруг затормозился. Стоп! Что-то знакомое. Небольшой глянцевый листок сине-белого цвета, символика какая-то… Ага, эспээсовская символика. Где ж это он совсем недавно похожий листочек видел? Еще раз – стоп! Это же половинка предвыборного буклетика, какие на митингах раздают. Очень похожая была в кармане Сукалева в день убийства, Костя ему говорил, а потом показывал вместе с фотографией иконы и записной книжкой. Нет, как любопытно-то, а?! Откуда бы у «народного российского» такое? Кстати, на листочке в углу написано что-то, цифры, похоже на телефонный номер. Лев резко остановился. А уж не составляли ли два этих листочка, сукалевский и этот, единое целое? Тогда… Тогда получается вовсе интересное кино; надо срочно узнать, когда СПС свой митинг проводил и где. А листочек незаметно изъять, ничего, пойдем на такое небольшое нарушение закона для пользы дела. Пусть с ним эксперты на предмет отпечатков пальцев поработают. Номер, если это впрямь телефон, тоже установить надо. Значит, что? Значит, отвлекаем внимание любезного хозяина, заодно уточняем кое-какие моменты политического характера, а сине-белую бумажку потихонечку прячем в карман. Поехали!

Гуров остановился у стола, прикрывая корпусом тот его угол, где валялся желанный листочек, от взгляда хозяина, и мягко поинтересовался:

– Я вот слышал вы, Николай Иванович, политикой занимаетесь. Что это мы с вами, два таких умных, интеллигентных человека, все про алкашню подзаборную беседуем? Да господь с ними, отбросами общества! Раз уж выпал мне случай с вами познакомиться, так любопытно, что вы о положении дел в многострадальном отечестве думаете?

Смена темы разговора не просто обрадовала Воробьева, он прямо-таки расцвел что твоя майская роза. Нет, копошилось в его подсознании недоуменное опасение: с чего бы это вдруг ментяра оставил свои очень неприятные подколы и его политическими взглядами заинтересовался? Но, оседлав любимого конька, сказав пару фраз, Николай Иванович уже не мог остановиться, его, что называется, несло. Синдром токующего глухаря, которого бери хоть голыми руками. Самовлюбленность никому еще ничего хорошего не приносила.

С четверть часа Гуров терпеливо слушал разливавшегося курским соловьем «народного художника», вставляя временами сочувственные реплики, так что вскоре Николай Иванович начал его чуть ли не единомышленником считать. Нет, ничего нового Лев не услышал. Однако лишний раз подтвердилось то, в чем Гуров и так уже был уверен: всякие «Яблоки», эспээсы и прочих «пр-родажных дер-рьмократствующих христопр-родавцев» Воробьев на дух не переносил, обходил пятнадцатой дорогой и даже плюнуть в их сторону почитал за великий грех. Так что на митинге, проводимом СПС, его было увидеть не более вероятно, чем свинью в синагоге. Так откуда же бумажечка?

Значит, кто-то ее в «студию» принес. А затем, вероятнее всего, этому «кому-то» потребовалось записать некий телефонный номер. Вот он и оторвал половинку буклета, лежащего в кармане аккурат рядом с ручкой. Потом то ли специально оставил, то ли просто забыл на столе, что вероятнее. Ибо если гуровские подозрения имеют под собой реальную почву, то «кому-то» стало не до бумажечки. А Воробьев на нее в общем творческом бардаке, наблюдаемом на столе, как, впрочем, во всей мастерской, просто не обратил внимания, не заметил.

– … Цар-рь, царь батюшка! Представление о хр-ристианском государ-ре как помазаннике Божием несовместимо с ассиро-вавилонским представлением о царе как земном боге. Нам, истинным патриотам, новый Сталин без надобности, тем более он инородцем был! Власть, опирающаяся на Абсолют, ставит себе самоограничение в этом Абсолюте, – вещал Николай Иванович, аж глаза прикрывая от удовольствия, а потому не замечая, как невзрачный сине-белый листочек перемещается в карман гуровской куртки. – И не будет на Руси тирании ни коммуняк поганых, ни дерьмократишек ублюдочных. И заживет народ пр-равославный под властью самодержавной, под дланью цар-рскою, всем нехристям на удивление. Я об этом поэму пишу. Без хвастовства скажу – гениальную! Вы хоть и из милиции, а вроде бы понимаете, что к чему, судьбами отечества многострадального интересуетесь. Вот я вам сейчас отрывок из поэмы своей прочитаю.

– Давайте как-нибудь в следующий раз, – возразил Гуров, – дела, знаете ли. Интуиция мне подсказывает, что мы с вами еще встретимся. А сейчас – позвольте откланяться.

… Вовсю начинались ранние зимние сумерки. Уличные фонари пока не горели, и нарождающийся серп месяца четко проступал в светлом еще небе. Воздух, казалось, приобрел нежную сиреневую окраску, как на полотнах французских импрессионистов. Такое увидишь – если умеешь видеть! – только зимой…

Вот это художники были, подумалось Гурову, не чета новоявленным Репиным.

Но пора было отставить лирику до лучших времен, поэтому, помня о том, что родное управление работает круглосуточно, он сначала забежал к районщикам.

– Меня не интересует, как вы это обеспечите. Как угодно. Но я требую, поверьте, имею я на это соответствующие полномочия, чтобы завтра утром, да-да, к девяти часам все соседи Воробьева по коммуналке были здесь, – предельно раздраженный тупостью зама райотдела по оперчасти, Лев буквально сметал все возражения. – Детренированностью это называется, майор! Совсем мышей не ловите. Мать вашу, нельзя же так, вы оперативник или кто? Там еще три комнаты, в коммуналке этой, кроме воробьевской «студии». Трое соседей, и каждый из них должен сегодня же (ничего, что поздно) получить повестку под расписку. Воробьева, скорее всего, в квартире уже не будет, а если будет, то ваш сержант вручит остальным жильцам коммуналки повестки так, чтобы он этого не заметил. Пусть постарается. Основания для вызова? Господи, это мне вас учить, опытного районщика… Допустим, анонимка поступила к вам в отдел, что по такому-то адресу торгуют наркотой. Так вот, сидит завтра ваш сотрудник и задает жильцам оклеветанной гнусным анонимщиком коммунальной квартиры вопросы произвольного уровня идиотизма. Якобы из-за этой писульки. А я скромно, без полковничьих погон, прочих знаков различия и регалий сижу рядышком. Но в разговор изредка встреваю. Вам все понятно, майор, или мне придется просить генерала Орлова, чтобы он вас убедил?

Не пришлось. Умел полковник Гуров убеждать, коль нужда подпирала.

До управления он добирался еще сорок минут, зато, отдав свою незаконную добычу – глянцевый листочек сине-белых цветов – криминалистам управления, уверив их в небывалой срочности задания, Лев наконец-то отправился домой. Нет, сегодня он заслужил что-нибудь повкуснее, чем магазинные пельмени, пусть уж супруга расстарается. Время вот, правда… Нормальные люди уже десятый сон смотрят.

ГЛАВА 11

Скромно сидевший в углу кабинета райотдела Гуров поглядел на часы. Время подходило к одиннадцати, а это означало, что Крячко вот-вот появится в управлении, так что пора заканчивать работу с соседями Воробьева по коммуналке и быстренько лететь на встречу со Стасом, благо сегодня он с машиной – верный «Пежо» дожидается внизу. Не знает несчастный автомобильчик, что за участь ему предназначена в интересах дела. Но это – ближе к вечеру, когда Набоков поедет домой, в район метро «Новые Черемушки». Сейчас необходимо срочно увидеть Станислава. И не только его – то, что он услышал сегодня, настолько важно, что пора докладывать о результатах Петру.

Районщики верно восприняли его вчерашнюю накачку, постарались, и все три повестки были вручены. Под расписку, как положено. С девяти утра начался спектакль: все трое жильцов соседних с воробьевской «студией» комнатушек коммуналки знать не знали ни о каких наркотиках и анонимках, а придумать что-то более оригинальное просто не было времени.

Разговор с отставным военным Потаповым ничего интересного не принес, хотя Гуров время от времени задавал наводящие вопросы относительно Воробьева, его мастерской и ее посетителей, исторической драки и прочих любопытных нюансов. Предельно возмущенный отставник никак не мог уразуметь: при чем тут Воробьев, если какая-то сволочь гнусно запятнала его, Потапова, даже тенью подозрения о причастности к наркобизнесу! Вяло и плохо игравший свою роль молодой капитан – именно он должен был рассказывать каждому из вызванной на беседу троицы о зловещей анонимке и нависшими над ними жуткими подозрениями – откровенно маялся. Никто не объяснил ему, с какого перепуга затеян весь этот цирк, что за непонятный тип в курточке сидит в углу кабинета, изредка задавая странные вопросы, приказали – вот и приходится пороть явную чушь. Через двадцать минут пышуший гневом, как чайник кипятком, Потапов выкатился из кабинета, пообещав на прощанье навести в ментовском бардаке настоящий армейский порядок, чтоб неповадно было честных граждан бог весть в чем подозревать, вашу, бездельников, м-мать!!! Первый выстрел – вхолостую.

Зато два последующих попали в цель. Две одинокие женщины, совсем пожилая и очень молодая. Пенсионерка Дарья Ивановна и восемнадцатилетняя лимитчица Катенька Синицина. По сорок минут на каждую. Когда от свидетеля нужна конкретная, четкая информация: имена, адреса, денежные суммы и прочее, работать приятнее с мужчинами, но если характер этой информации неопределенный, расплывчатый, на уровне личных впечатлений, сплетен, пересудов – женщины дадут сто очков вперед.

Есть простенькое практическое правило, хорошо известное каждому опытному сыщику: если ты хочешь что-то узнать, никогда не исходи из принципа, что люди обязаны докладывать тебе все, что им известно. Интересуйся важными для тебя вещами между делом, вскользь. Сами все расскажут, умей повернуть разговор в нужную сторону. Как? Вовремя поданной репликой, грамотным, осторожным наводящим вопросом. Тут необходимо настоящее искусство, сплав таланта и опыта.

– Нет, сынок, – терпеливо объясняла тоскующему капитану пенсионерка, – зачем напраслину возводить на людей? Видала я наркоманов-то этих, по телевизору видала. Не ходили в нашу квартиру такие, ни к кому не ходили, ни к Катьке-шалаве, ни к художнику не ходили. Пьяницы вот бывали, да… С неделю назад уж так упоролся один, так уж упоролся… Ажно сам идти не мог! Ажно башка пьяная моталася! Я по коридорчику в кухню-то шла, да обернулася, сама все видела.

– Ай-ай, – тут же сочувственно отозвался Лев, у которого при этих старушкиных словах все внутри буквально напряглось, – что над собой люди вытворяют, а, Дарья Ивановна?! Что ж он, свин этакий, небось так и плюхнулся на пол, так и валялся в коридорчике вашем, пока проспался? Да наблевал небось? Стыд какой!

– Не-ет, его Николай с сынком своим ташшили. Еше ругались на него, матом лаялись, мол, что ж упился-то так. Чего ругаться, коли сами напоили. А сам Николай человек нехороший, злой. И Васька, сын его, тоже! Он, Васька-то, кошечку мою пнул как-то раз, просто ни за что, – старушка всхлипнула, – болела кошечка бедная. Она у меня одна отрада, Мурочка моя, разве ж хороший человек кошечку ногой пнет?

– Вот негодяй, живодер, – вполне искрене откликнулся Гуров. – Поправилась Мурочка ваша?

– Поправилась, слава господу, – улыбнулась сквозь слезы Дарья Ивановна, – но с той поры, как Васька к отцу заходит, прячется Мурочка, ждет, пока уйдет душегуб!

– И в тот день тоже спряталась? Это когда случилось-то? – самым сочувствующим тоном поинтересовался Лев. – Не в тот ли день, когда драка у вас под окошками была?

– А я не помню, милок. Может, и в тот, драку-то я из окошка вправду видела. А может, и позже, может, на следующий день…

– А, – Лев прикладывал титанические усилия, чтобы голос оставался спокойным, – не… раньше?

– Не-ет. Среда эта была, а может, четверг. Я в тот день Мурочке за рыбкой в магазин ходила, мне знакомая продавщица рыбки оставляет совсем дешевой, понемножку, какую списывают. Люди такую не берут, а кошечка скушает, много ли ей надо? Я сварю, она и скушает… Раньше среды рыбки такой дешевой не бывает. Точно, среда была! В четверг праздник какой-то, я по старости запамятовала, какой. Изистуции, что ли… Я за рыбкой в праздник не пошла бы, я по праздникам из дому выходить боюсь, пьяных на улицах много. Я сижу – телевизор смотрю. С Мурочкой вместе.

«В жизни не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – думал Лев, – ну, спасибо тебе, кошка Мурочка! Если тут все впрямь увяжется, если это – точно среда… Раззорюсь на упаковку «Вискаса» и лично Дарье Ивановне отнесу!»

– Дарья Ивановна, – продолжил он, – а что, свин-то пьяный, которого Воробьев с живодером Васькой тащили, он и раньше так напивался, да? Часто у художника бывал?

– Ох, не скажу, милок, не скажу точно, – охотно откликнулась пенсионерка, – может, и бывал. Я ж видела-то его мельком, говорю ведь: на кухню поворачивала, да на шум оглянулась. Лицо не видела, со спины только, да и коридорчик темный у нас. А что сам ног не переставлял – как не заметить.

«Похоже, крупно повезло тебе, бабуля, – подумал Гуров, – что в лицо не видела и коридорчик темный. А то за милую душу могла бы Мурочка без хозяйки остаться. Впрочем, нет. Два трупа зараз – это перехлест. Куда пенсионерку замоченную девать? Это не алкаш Сукалев, к лавке просто так не подкинешь, а в квартире оставлять… Чревато! Более-менее грамотный врач «Скорой» мигом догадается, что в мир иной старушка не без посторонней помощи переселилась. Вот материться в голос, сетовать на пьянчугу «сладкая парочка» наверняка начала, именно заметив в конце коридора старушку. Решили, что этого достаточно, сойдет – они ж не профессионалы, в конце-то концов. И сошло бы, что самое смешное! Но надо ее аккуратно остеречь, чтобы языком не болтала о сегодняшнем разговоре, Мурочке разве только. А то, неровен час…»

– Но Ваську Воробьева точно узнали? Тоже ведь со спины, в потемках, – уже больше для проформы поинтересовался Гуров.

– Я его, аспида, хоть со спины, хоть с задницы ни с кем не перепутаю, – твердо заявила Дарья Ивановна. – Да и говорю же – Мурочка-то спря-та-лась!

«Вот интересно, как кошка Мурочка будет свидетельствовать в суде?» – мысленно усмехнулся Гуров и тепло попрощался с симпатичной старушкой, строго наказав ей, что если кто и спросит, зачем в отдел вызывали, чтоб говорила про анонимку дурацкую о наркотиках.

– Так об этом речь и шла, – недоуменно заметила она уже от двери, – о чем же еще-то? Нету, милые, никаких таких наркотиков у нас в квартире, нету! И не было.

Последней из вызванных жильцов, «Катьке-шалаве», по выражению Дарьи Ивановны, пришлось подождать лишние пять минут в коридоре. Потому что, как только дверь за пенсионеркой захлопнулась, Гуров связался с Главным управлением уголовного розыска. Задание коллегам по службе он поставил четкое: в максимально краткие сроки выяснить все что можно – и нельзя! – о Василии Николаевиче Воробьеве. Место жительства. Место работы. Местонахождение в настоящий момент. Раздобыть его фотографии, проверить по всем базам данных МВД, не светился ли в правоохранительных органах. Причем, когда «местонахождение в настоящий момент» будет установлено, немедленно повесить на хвост грамотную бесконтактную наружку. И вести не отпуская. Вплоть до совместного захода в платный сортир.

Последнее требование Льва на другом конце провода энтузиазма не вызвало: людей мало, а дел в производстве выше крыши. Где взять хороших наружников? Но Гуров холодно заметил, что распоряжается он от имени генерал-лейтенанта Петра Николаевича Орлова. Просто отвлекать его такими мелочами не хочет. Или все-таки потревожить начальника ГУ уголовного розыска?! Не потребовалось тревожить, вздохнули тяжко и приняли к исполнению.

Декоративный капитан, которому сейчас предстояло в третий раз за утро валять ваньку относительно дурацкой «анонимки про наркотики», никогда в природе не существовавшей, окончательно перестал что-либо понимать, лишь смотрел на Гурова с опасливым восхищением – ну и уровень у этого непонятного типа в гражданской курточке! Затем капитан вздохнул еще более тяжко, чем гуровский телефонный собеседник, и вызвал в кабинет Екатерину Синицину.

… Существует такой специфический тип женской внешности – ангельское создание. При первом взгляде на такую особу невольно задаешься вопросом: что она, такая хрупкая, воздушная и возвышенная, потеряла на грешной Земле? Сразу видно: эта представительница прекрасного пола – сплошной букет добродетелей, а пороков у нее нет в помине, как, впрочем, даже зачатков интеллекта. Подобного рода девицы производят неизгладимое впечатление, они просто безумно хороши. Пока молчат. Заметим, что одна мысль в их курином мозгу все же умещается: поменьше открывать на людях рот. Пожилые бизнесмены, политики, ученые, просто респектабельные отцы семейств «западают» на подобный женский тип автоматически. Прямо штабелями у прекрасных ножек укладываются.

Но поскольку ни на бизнесменов, ни на прочих интересующих ее представителей сильного пола двое мужчин в обшарпанном кабинете никак не походили, Катюша рот открыла, а затем не закрывала его полчаса, обрушив на Гурова с капитаном фонтан невиданного красноречия.

Смысл ее филиппик был прост, как мычание коровы, от коей эта девица, назло Дарвину, без сомнения, произошла: чего, менты позорные, к несчастной девушке пристали?! Что тут крыса пенсионная насплетничала?! Или, может, хрен моржовый, вояка недобитый чего наплел? Все врут. Да, ходят к ней молодые – и не очень, а что?! – люди. Законом не запрещено! Она вообще – ученица на штукатура-маляра, поняли, козлы?! И документ есть, вот, нате вам, читайте! Ка-акие такие котики наркотики, она слова такого не знает. И люди к ней в гости приличные ходят, а если кто на ночь остается, то это ее личная жизнь. Вы бы тоже, козлы, остались, да никто вас не оставит! Вот не хочет она в общаге жить, там соседки – сплошь дуры вульгарные. А деньги на комнату ей мама из Мухосранска присылает. Да! И вообще!! Думаете, управы нету? Она до… до не знаю кого дойдет, он вот вам покажет, как молодую невинную девушку обижать!

Вставить хоть реплику, хоть словечко в Катюшино визгливое словоизвержение не было решительно никакой возможности. Капитан, на лице которого стыло выражение пациента зубоврачебного кабинета, с тоскливой надеждой во взоре поглядывал на Гурова, хорошо усвоив, кто здесь главный. Лев уж сам было решил, что информационная ценность излияний невинной девушки Екатерины – она же Катька шалава» – равна нулю, и словесный понос пора прекращать, как вдруг…

– …бездельники! – темпераментно продолжала Синицина. – Что, всех бандюганов, рэекетиров, убийц переловили уже, до невинных молодых девушек очередь дошла? Это куда ж годится, второй раз за неделю меня менты достают. Так тот, в понедельник который, хоть симпатичный пацан был, не то что вы, к-козлы старые!

– Стоп-стоп! – вскинулся почуявший запах паленого Лев. – Это действительно безобразие, Катюша! Мы не знали, что с вами уже говорил наш сотрудник. Надо же, довели девушку… В понедельник, говорите? А когда и где? Ах, поздно вечером, дома у вас… Ну, это совсем ни в какие ворота, мы его накажем строго. Такой низенький молодой брюнет с усиками, да? Тоже про анонимку расспрашивал?

– Да не надо его наказывать, – сменила Екатерина гнев на милость, – говорю же: симпатичный такой пацанчик, вежливый, обходительный. Не был бы он из вашей конторы… – она мечтательно повела плечиком. – И вовсе не брюнет, не низенький. Про анонимку ничего он не говорил, все больше соседями интересовался, особенно этим, художник который. Кто к нему ходит, да когда, да зачем… Ну откуда мне знать, со мной этот надутый индюк вовсе не здоровается, только шипит сквозь зубы. Я пацанчику посоветовала самому с индюком перебазарить, жаль индюка не было, он же не живет у нас. У него стю-юдия… у козла злокачественного.

– А описать внешность симпатичного пацанчика не затруднитесь, Екатерина Алексевна? – вкрадчиво спросил Гуров, уже со злой тоской догадываясь, что он сейчас услышит.

– Скажете тоже – «затруднитесь», – обиделась девица, – я знаете, какая наблюдательная? Словом, пацанчик был…

Словесный портрет старшего лейтенанта милиции Константина Павловича Иванова у «Катьки-шалавы» получился просто идеальным, хоть сейчас в учебник криминалистики. Это сразу дошло даже до разинувшего рот капитана, поэтому он ничуть не удивился короткому гуровскому приказу: «Мухой в кадры! Фотографию его мне сюда, срочно!», и немедля сорвался с места. Вернулся капитан через пять минут.

– Это он, Екатерина Алексевна? – Лев протянул ей маленькую фотографию Кости, из его личного дела.

– Он, – уверенно подтвердила Катька. – Только вы уж строго его не наказывайте, может, он поухаживать за мной хотел…

Гуров чуть зубами не заскрипел от горькой бессильной злости. Да, теперь Костю строго не накажешь. Но вот шансы добраться до его убийц резко повысились, так что отставить эмоции. Он еще раз взглянул на часы, встал и решительно направился к двери:

– Заканчивайте с Екатериной Алексеевной, капитан. Не забудьте извиниться за доставленные ей хлопоты. А вас, Екатерина Алексеевна, я попрошу никому особо не говорить о нашем сегодняшнем разговоре, да и о том, в понедельник, не стоит. Вы же человек не злой, не захотите, чтобы люди смеялись над милицией – дескать, цепляются, дармоеды, к невинным девушкам. Договорились? Ну вот и ладушки!

Но окончательно добил Льва встретившийся ему на самом выходе из райотдела участковый Петро.

– Товарищ Гуров! Товарищ Гуров! – закричал он во всю глотку, и Лев вспомнил, что ни его должности, ни звания участковый так и не узнал, просто «большая шишка». – Вы когда меня вчера по телефону о Воробьеве расспрашивали, я сказать забыл. Точнее, не подумал. А сегодня увидел вас, решил сказать, вдруг это важно? Вы не первый меня про художника этого расспрашиваете, аккурат те же вопросы мне в понедельник утром задавал…

– Костя Иванов, да? – перебил его Лев.

– Да-а, – изумленно протянул участковый. – Это вы ему поручили?

– Эх, Петро… – горько сказал Гуров. – Если бы я! Что он спрашивал?

– Вот совсем то, что вы, прямо один в один. И адресом интересовался, не тем, где мастерская в коммуналке, хоть это тоже мой участок, а домашним, на Новоспасской который.

– Эх, – повторил Лев, – лучше б не давал ты ему этого адреса. Нет, не бери в голову. Это я глупость сморозил. Ни в чем ты не виноват.

– Товарищ Гуров. – Участковый потупил взгляд. – Мы ведь с Костиком друзья… были. Эту сволочь… Точно изловим?

– Точно, Петро. Клянусь честью!

* * *

В кабинете Орлова уже через полчаса после начала рабочего совещания трех сыщиков было накурено так, что хоть топор вешай, но никто не обращал на это внимания. Сам генерал медленно прохаживался от стола к окну кабинета; Гуров и Крячко, презрев субординацию, сидели за столом друг напротив друга. Орлов отдал Верочке строжайший приказ: его нет ни для кого, включая Президента. Он, генерал Орлов, заболел, ушел в запой, попал в психушку. Только для ребят, работающих по гуровскому заданию, он на месте, и пускать немедленно. Без доклада. Никаких посторонних звонков, лишь по этому делу. Все гуровские звонки и мэйлы немедленно переадресовывать на генеральский телефон либо компьютер. И кофе. Побольше и покрепче.

Зная беспредельно преданную шефу Верочку, можно было с уверенностью сказать: ни одна нежелательная личность без поддержки роты спецназа через приемную не пройдет. Да и с поддержкой – едва ли.

– …Отпечатки на обрывке буклетика, – заканчивал Гуров свой краткий, но эмоциональный доклад, – они идентичны тем, что наши эксперты сняли у мертвого Сукалева. Точно выяснено – митинг, где эти буклетики раздавали, состоялся в среду, одиннадцатого, в десять утра. Там его Илье и вручили, когда он мимо проходил. Нет, нигде он его раньше получить не мог, их отпечатали за сутки до митинга. С минуты на минуту из отдела привезут вторую половинку буклета, она у них в вещдоках хранится. Та, которая у мертвого Сукалева в кармане была. Но я и так уверен, что эти две половинки составляли одно целое. Что, совместно с показаниями пенсионерки, неопровержимо доказывает – непосредственно перед смертью Сукалев был в «студии», а значит, там его и…

– А вот хрена лысого что это доказывает, – невежливо, причем самым ехидным тоном перебил генерал. – Ты, голубь, как эту бумажечку раздобыл? Где взял, а?! Протокольчик изъятия покажи мне. Сделай милость. Нет, я тебе верю, что у Воробьева на столе валялась, Крячко вот тоже верит. А как насчет адвоката на процессе, он поверит?! Старушка? Да ее вместе с кошкой Мурочкой адвокат в тонкий блин раскатает, тем более – что она видела? Какого такого убитого Илью? Кого-то вдребезину пьяного, не более. День совпадает? Докажи, что она не перепутала дни, только без ссылок на Мурочку и вареную рыбку. Сын Василий там был? А Воробьев скажет, что не было, что примерещилось бабульке. Опровергни его, опять же на кошку не ссылаясь. Одно греет душу: за жизнь столь ценных свидетелей – бабки с кошкой – я не опасаюсь.

– Подожди, Петр, – встрял в разговор Станислав, – но нам-то все понятно! Надо его дожимать, мазилу этого, вместе с его сыночком.

– Нет, Стас, – уныло заметил Гуров, – право начальство. Толку с того, что нам троим все ясно, маловато. Кошка Мурочка наплакала. Но показания Синициной, но мой разговор с участковым! Что, совпадения, да? Костя интересуется Воробьевым, узнает домашний адрес, расспрашивает соседку, не застает фигуранта в студии и… что? Ясно же, что утром он собирается идти к художнику домой. Он что-то узнал о нем, об их контактах с Сукалевым. Хочет прояснить ситуацию. Может быть, проверить свою версию в личной встрече.

– Он приходит к мазиле домой, раскрывает карты противника, но по неопытности раскрывается при этом сам, а на силовой вариант, на задержание, идти не может, нет оснований, – поддержал друга Станислав. – Вот как у нас сейчас. Но мазила пугается. Костю убивают. Как тебе такая версия, Петр?

– Любопытно получается… – задумчиво сказал Орлов. – Если так… да, пожалуй. То есть… хм… Секунду… Кто убивает Иванова? Скажете, Василий? Допускаю. Вот его как раз надо брать за жабры – и на опознание с этим злосчастным «тойотовладельцем», это реальный шанс. Это я санкционирую. Но, как я понял, руки у нас пока что коротки.

Да, к сожалению, именно тут в оперативной паутине зияла громадная дыра. Гуровский звонок из райотдела возымел действие, информация по Воробьеву-младшему пошла нехилым потоком, однако самого его найти не могли вот уже более полутора часов, хоть на розыски было брошено более десятка опытных оперативников. Нет его по месту жительства. Во всяком случае, дверь однокомнатной квартиры на Пятницкой, где он проживает один, никто не открывает. И на работе тоже не появлялся. Конечно, может, заночевал у подружки, но где ее искать, подружку эту? Выяснили номера его квартирного телефона и мобильника. По нулям: квартирный не отвечает, мобильник отключен. Сейчас сыскная спираль раскручивалась на всю Москву: начали проверять вычисленных по биографическим данным знакомых и приятелей Василия Воробьева, коих оказалось не так уж много. Пока – без результата. Оставалось ждать. Может, вот-вот сам появится дома или на службе. Пикантность ситуации заключалась в том, что запустить машину розыска на полный ход не представлялось возможным: не было оснований. Чтобы они появились, необходим был неизвестно где находящийся фигурант, так что получался типичный замкнутый круг.

Генеральский компьютер, стоявший на специальном столике в углу кабинета, призывно пискнул. Пришел мэйл: заказанные Гуровым фотографии Воробьева-младшего, одна паспортная, еще одна значительно большего формата, цветная, явно сделанная профессионалом.

– Так вот ты какой, северный олень, – задумчиво произнес Орлов и скомандовал: – Лев, озаботься, чтобы через полчаса хоть из-под земли достали владельца «Тойоты». Он-то, надеюсь, не пропал?! Пусть хоть в наручниках приволокут, я разрешаю, не до деликатности.

– Фотографии срочно распечатать, – теперь генерал обращался к возникшей в кабинете как по волшебству Верочке, – и подобрать из наших баз штук пять сходного типажа и формата. Давай быстрее! – и снова повернулся к Гурову. – Пусть попытается хоть так опознать. На безрыбье… Вот если опознает, тогда завертится совсем иная карусель!

Гуров внимательно вглядывался в изображение на экране монитора.

Что скажешь? Внешность весьма характерная. Именно что «красавец», мечта сексуально озабоченной старшеклассницы. Этакий «мачо» с легкой грустинкой во взоре, противоестественный гибрид Люка Скайуокера, Коннана-варвара и доктора каких-нибудь очень сложных наук. Без последнего ингредиента грустинку не объяснишь, а ее отсутствие все губит – мода такая! Словом, из тех мужиков, кто от любвеобильного бабья любого возраста кочергой отбивается. Если не лень отбиваться. Только вот помимо грустинки присутствует во взгляде, особенно на втором фото, цветном, что-то… этакое. Недоброе. Как будто в прорезь прицела на тебя смотрят, в рассуждении: пальнуть или не стоит? Гуров рассеянно забарабанил пальцами по компьютерному столику. Или кажется? Может, предубежден ты, Лев Иванович, вот и наговариваешь? Ну-ка еще раз: что мы о нем успели узнать? Что ребятушки за эти два часа накопали? Та-ак, щелкнем-ка «мышкой» вот здесь и прочтем еще разок.

Не слишком густо. Сейчас ему тридцать, поздний и единственный ребенок Николая Ивановича Воробьева. Холост. Не судим, в поле зрения МВД и прочих братских контор не попадал. Работает рядовым охранником в ЧОП. Отслужил действительную в морской пехоте – это уже интересно. Дважды как контрактник по году с небольшим перерывом воевал в Приднестровье. Это еще интереснее. Такой вполне мог вырубить мужичка из «Тойоты» хитрым спецприемом. Но мало того, Василий Воробьев, оказывается, еще и левша! Спасибо закрытым файлам МО, хотя физкарту выдавать не хотели, но… получилось. Уважают нас. Левша, значит. Гм-м! Хоть Лескова в эксперты приглашай. Левша…Что совсем уж интересно, если вспомнить особенности нанесенных Сукалеву ударов. Лесковский Левша блоху подковал, а наш кого? Что, неужели вот оно? А ведь похоже! Но где он сейчас, почему не вышел на свой охраняемый объект, какую-то мини-фирмочку на Кузнецком? И в офис своего ЧОП не звонил, не заходил, если, конечно, их дежурный не врет. Хотя зачем ему врать?

Размышления сыщика прервал курлыкающий звук генеральского телефона. Орлов снял трубку:

– Слушаю. Нет, это не Гуров, Орлов моя фамилия. А мне доложить никак не получится? Ах, так распорядилось ваше начальство… Только лично полковнику Гурову из ГУ угрозыска… Что вы, девушка, как можно, уже бегу, мчусь искать полковника, ног под собой не чуя!

Генерал с покрасневшим от сдерживаемого смеха лицом протянул трубку Льву:

– Вас, господин полковник! Лично, конфиденциально. С нами, серыми, разговаривать не желают-с…

– Я вас слушаю, – произнес несколько удивленный Гуров. – Да я это, никто вас не разыгрывает. Лев Иванович Гуров, вы-то кто такая? А… Спасибо. Начальство свое от моего имени поблагодарите за бдительность, действительно – мало ли чего.

Повесив трубку, Лев согнулся в припадке неудержимого хохота. Наступила разрядка после запредельного напряжения этих утренних часов.

– Что ты ржешь, как дурак на поминках, – еле удерживаясь, чтобы тоже не расхохотаться, поинтересовался Орлов, – как сию интермедию понимать?

– Да я еще вчера просил наших, чтоб выяснили номер телефона, на знаменитой бумажечке записанного. Они утром связались с десятой АТС и, видать, слишком строго распорядились, чтобы о результате доложили лично полковнику Гурову. Тамошнее начальство, похоже, нагнало на девчушку-исполнительницу страху. Она, не иначе, «Бандитского Петербурга» насмотрелась. Ты ведь, Петр, велел все мои звонки на твой номер сбрасывать. Сам подумай, откуда девчушке тебя знать? Ну вот и… Правильно, а то вдруг ты – хитрый мафиози?!

– Ладно, а что за номер? – поинтересовался до сего момента молча наблюдавший эту сценку Крячко, закуривая очередную сигарету.

– Вот с номером, извиняюсь за дурной каламбур, забавный номер получается, – откликнулся враз посерьезневший Гуров. – Это квартирный телефон отца Михаила. Да-да, Бурнова. Того самого.

ГЛАВА 12

– Лев! – В голосе Станислава Крячко послышался откровенный испуг. – Это мы что же, в родную криминальную орбиту духовное лицо затягиваем? Такого уровня… Поймите, это же не сельский дьячок. Нет, это дурацкое совпадение! А если не совпадение, то надо такого пастыря… того… поганой метлой.

– Прекрати, Станислав, – раздраженно среагировал генерал. – Лев-то чем тут виноват? Ну, окажется Бурнов и кто-то из клира в препоганейшем этом деле по уши завязшим. И что? Той самой метлы я в твоих, как и в своих, руках не вижу. Беда в том, что без санкции из самых высоких кабинетов, настолько высоких, что из них Магадан виден, мы на эту публику даже чихнуть не посмеем. Это уровень не мой, ребята. С советником Президента по делам религий я тягаться не могу. Весовые категории разные. Так что, Лев, пока, до выхода на четкий оперативный вектор, ты про этот звонок забудь. Не было его.

– Ну, нет! – улыбнулся Гуров. – Еще как был. Просто по телефону может говорить не обязательно тот, на кого записан телефонный номер. Есть у меня одно предположение. Но согласен: оставим пока это любопытное – гм-м! – совпадение на будущее.

…Без стука в дверь генеральского кабинета не рискнули бы войти даже Гуров с «другом и соратником». Такое было позволено только Верочке.

– Петр Николаевич, тут ко мне в приемную только что гражданина Остапчука два наших опера доставили. Сказали, что по вашему приказу. Доставили, а потом ушли. Хоть бы объяснили, кого и зачем! Я не поняла, он все про какую-то «Тойоту» мне рассказывает, что у него машину угоняли. Затем нашли, но кто-то его еще до этого побил. Нас, случаем, с ГИББД не перепутали?

– Давай его сюда, немедленно; и фотографии – помнишь, я тебе говорил, – буквально взревел Орлов, – они готовы?! Ну ты молодец, как всегда. А этих, которые «потом ушли», я точно в ГИБДД переведу.

В обществе генерал-лейтенанта гражданин Остапчук поначалу несколько растерялся, но довольно быстро пришел с себя. Веер из шести цветных фотографий молодых людей различной наружности он рассматривал долго, не менее пяти минут. Неуверенно перебирал, откладывал в сторону то одну, то другую. Но затем все же указал на фотографию Василия Воробьева.

– Вроде этот, но совсем чтоб точно – не скажу.

Для контроля Остапчуку дали уже не шесть, а пятнадцать фотографий паспортного формата. И снова попадание.

– Значит, он? – спросил Гуров чуть дрогнувшим голосом.

– Вот если бы вы мне его в натуре, живьем показали, я бы точно… Нет, ей-богу, это он, зараза!

Сыщики переглянулись. Желание увидеть Ваську «в натуре» у всех троих было уж никак не меньше, нежели у «тойотовладельца» Остапчука.

– Так, – подвел итог генерал. – Оформляем опознание протоколом, после чего я запускаю розыск этого фрукта на полную катушку. Хотя есть у меня надежда, что к вечеру он сам найдется. Или к утру завтрашнему.

Но не верилось Гурову в такое везение. Мало того, у Льва крепла уверенность в том, что Василий скрывается. Со вчерашнего вечера. Видимо, Николай Иванович почуял, что запахло жареным, и сразу после ухода Льва позвонил сыночку, предупредил его. Так что психологический прессинг, примененный вчера Гуровым, сослужил не самую удачную службу. Но как Лев мог предвидеть события сегодняшнего утра, разговор с Синициной, показания пенсионерки, встречу с участковым Петро, наконец? Кроме того, был в этой ситуации и свой положительный момент: если Воробьев младший и впрямь решил скрыться, то это косвенно подтверждает его возможную вину. Ни в чем не виновные законопослушные граждане скрываться не станут. Плюс появляется неплохой психологический козырь против «народного художника», с которым так и так встречаться придется. Но эту встречу перенесем на завтра, когда ситуация с Василием как никак, а прояснится. Сегодня же…

– Вот что, Петр Николаевич, – сказал Лев, когда за Остапчуком захлопнулась дверь кабинета, – изловим ли мы этого морпеха в обозримом будущем – это один господь ведает. До завтрашнего утра по-любому ждать. Распорядись, чтоб на хвост Воробьеву-старшему немедля посадили наружку из самых грамотных. Да, ты меня понял правильно – с младшего снять, коли нет его в наличии, а на старшего повесить.

– Неужели ты думаешь, что он такой дурак, – несколько удивленно отреагировал генерал.

– Не дурак. Хуже. Для него. А для нас – куда лучше. Самовлюбленный прыщ на ровном месте, – несколько досадливо пояснил Лев. – Ты с ним не встречался. А я имел счастье. Он глубоко убежден, что тупые менты никогда не догадаются о его планах и намерениях, он нас от души презирает. Что меня очень радует. Вот увидишь, он ломанется к сынуле; скорее всего, на калымной тачке, возможно, проверившись по дороге. Но грамотно проверяться не умеет! Почему я и прошу хорошую наружку, пусть Кузьмин за старшего так и остается. Воробьевы ведь икону не продали, не-ет! Художник кинется к сынку, решать гм… насущные проблемы.

– Откуда уверенность, что не продали? – В голосе генерала прозвучали нотки сомнения.

– Не через кого. Не тот уровень. Не те связи. Уверен, что и первые четыре ушли «за бугор», и эта должна была там же оказаться. Но о втором направлении розыска тоже забывать нельзя. Я, признаться, даже не хотел тебе об этой нашей со Стасом задумке рассказывать… Надо срочно свести знакомство с Набоковым, не просто же так нам его столь упорно подставляют. И попробовать с его помощью вычислить, кто ж этим поганым делом занимается. Но для пущей «непреднамеренности» встречи придется нам пойти на… небольшой такой трюк.

– Та-ак, – настороженно протянул Орлов, – что ж это вы, голуби, удумали? После «небольшого трюка» пол-Москвы в дымящиеся руины не превратится, а? То-то я и смотрю, что пан Крячко сегодня уже без гипса. Не рано ли снял? Я так понял, что для очередной корриды тебе обе рученьки потребны? Взгреют ведь врачи.

– Да все уже в порядке, Петр, – пробурчал Станислав. – И шевелится рука нормально. Вот, сам посмотри. И не болит уже почти, а медики… Что они в нас, настоящих сыскных волках, понимать могут? Лучше послушай Льва, он действительно нестандартный ход придумал.

Выслушав Гурова и всецело поддержавшего друга Станислава, генерал только головой покачал безнадежно: что, мол, с этими авантюристами поделаешь… Но добро дал, потому что сам тоже полагал, что без выхода на Юнеса Саидовича слишком многое остается неясным, причем выходить надо так, чтоб не спугнуть преступников, пусть-ка они помучаются неизвестностью, неясностью ситуации: почему их подставка не срабатывает, почему никто из милиции вроде не проявляет к Набокову никакого интереса? Что ж, трюк так трюк…

Вот так получилось, что в начале седьмого серый гуровский «Пежо» с Крячко за рулем аккуратно пристроился к набоковскому «Форду» и, прилипнув к нему с интервалом в одну-две машины, повел от самого набоковского офиса по московским магистралям. Стас, внимательно глядя то вперед, то по сторонам, то в зеркальце заднего вида, выжидал удачной дорожной ситуации, ловил момент. Примерно через десять минут преследования, когда «Форд» за эстакадой после «Щербаковской» повернул к Савеловскому вокзалу, искомый момент ему представился.

– Держись, Лев, – перестраиваясь в правый ряд и резко сокращая расстояние до оставшегося в покинутом левом «Форда», предупредил Крячко. – Сейчас будем автородео устраивать. Видишь, перед нашей целью синий «БМВ – Икс 5»? Я к нему уже пару минут присматриваюсь. Там за рулем – некто лопоухий, что мы как раз используем. Смотри, что называется классом вождения, и еще раз прошу – держись крепче, а за меня не беспокойся. Та-ак, впереди светофорчик, очень кстати. Сейчас лопух в «бээмвэшке» притормаживать начнет, а водила твоего Набокова, если не дурак, неминуемо пойдет на обгон. Но мы ему не дадим. Ну, с богом! Ах, жаль я не на родной своей коняшке!

С этими словами Станислав, рывком переключив передачу, одновременно почти до упора вдавил педаль акселератора и, резко вывернув руль, буквально как нож в масло вклинился в только что покинутый левый ряд, оказавшись впритирку с «БМВ», буквально в сантиметрах впереди. Набоковский «Форд-Шериф» уже начинал обгон, его тупая морда плавно появлялась из-за задка синего «Икс 5», перед опешившим водителем которого откуда ни возьмись как чертик из коробочки возник серый гуровский «Пежо».

Идиот за рулем «БМВ» запаниковал и, вместо того чтобы «подкачать» тормоз, резко нажал на него, не сбросив обороты двигателя. Дальше произошло то, что должно было произойти по всем законам механики: машина закружилась и начала переворачиваться на бок.

Однако не перевернулась. Станислав рассчитал все ювелирно. Мощный «Форд», продолжая начатый за пару секунд до того маневр обгона, всей своей тяжеленной тушей принял удар синего «Икс 5» и довольно мягко вытеснил его на разделительную полосу, где «БМВ», наконец, встала. Но и сам «Форд-Шериф» потерял инерцию, хотя и сменил направление движения, значительно уходя вправо.

Поэтому «Пежо» могучий «сарай на колесах» ткнул как бы рикошетом, тихонько, нежно даже, пройдясь слегка по правому боку автомобиля сыщиков. Но слишком разной была масса машин, на что и рассчитывал Станислав. Толчок «Форда» вынес машину с Гуровым и Крячко туда же, на разделительную, метров на десять дальше «БМВ», и Станислав немедля выжал тормоз до упора, при этом одновременно вывернув руль, но уже вправо. Покрышки взвизгнули, и «Пежо» послушно остановился почти точно поперек разделительной полосы. А еще метрах в пяти дальше встал «объект охоты», здоровенный черный «Форд-Шериф».

На все это ушло не больше времени, чем на обычное чихание. Гуров только ошалело вертел головой, не будучи ходу в состоянии уразуметь – на каком он свете? Уже на том или еще на этом?

– Сам себя не похвалишь, дураком помрешь, – радостно заорал «друг и соратник». – Нет, какое роскошное ДТП и всего-то пара царапин да помятое крыло! Лев, выскакиваем в темпе из машины, сейчас разбор полетов начнется. Я ругаться с братьями-шоферами побежал, права качать. Кстати, заметь и запомни: мы белые и пушистые, это нас обидели, моя перестройка из ряда была, особенно если со стороны смотреть, абсолютно законной, а во всем виноват дебил на «иксушке». Хорошо я его просчитал, придурка за рулем даже за две минуты наблюдения распознать можно. Если уметь, как ваш покорный слуга. Гадом буду, я под этот вариант еще полсотни баксов выцарапаю с идиота, в возмещение ущерба. А ты выходи на объекта, если он, конечно, соблаговолит вылезти из своего бронетранспортера. Удачного знакомства!

Юнес Саидович выйти из «Форда» соблаговолил. Рядом с ним на подсвеченной мощными фарами разделительной полосе, чуть сбоку, ненавязчиво присутствовал молодой парень типично кавказской внешности – телохранитель, мгновенно понял направившийся к бизнесмену Лев. Второй телохранитель, очень сходный лицом, фигурой и повадкой с первым, в сопровождении шофера набоковского «Форда» быстро шел к «БМВ». Оттуда уже доносились азартные непечатные выражения Крячко, тайного главного режиссера всего этого автобезобразия, и блеющие оправдания «придурка, которого за руль пускать нельзя». Стасик оттягивался по полной программе.

Лев, конечно, был уже хорошо заочно знаком с внешностью Юнеса Саидовича, но фотографии фотографиями… Гуров, уже подойдя совсем близко, внимательно вгляделся.

Это был пожилой человек, но вот именно пожилой, а не старый. С первого взгляда становилось ясно, что он сохранил силу и выносливость. Высокий, стройный, ни грамма лишнего веса, одни мускулы и сухожилия. Прекрасная осанка. Чем-то он напоминал клинок рапиры, такой же гибкий и упругий, полный внутренней, неброской силы. Головного убора нет. Лицо резко, контрастно выделяется в отраженном асфальтом свете трех пар мощных фар. Спокоен. Совершенно спокоен. Даже улыбается чуть иронично. Его черные, с густой проседью волосы были коротко подстрижены, морщины на тугой, гладко выбритой коже лица явно говорили не только о солидном возрасте, но и о немалых переживаниях в прошлом. Глубоко посаженные темно-карие глаза, живые и умные. Взгляд Набокова отличался некоторой расфокусированностью, свойственной людям дальнозорким, когда они без очков. Одет скромно, но с большим вкусом, и стоит такая скромность о-го-го сколько.

– Здравствуйте, Юнес Саидович, – негромко сказал Гуров, подойдя почти вплотную. – Нет-нет. Никаких претензий. Напротив, это я приношу вам извинения за эту досадную задержку. Просто мне необходимо было встретиться с вами в, скажем так, неформальной обстановке.

– Кто вы такой? – Акцент в его речи не чувствовался совершенно. – Не имею чести быть знакомым с вами.

– Поверьте, – Гуров постарался придать голосу максимальную убедительность, – наша встреча, каюсь, мною подстроенная, она и в ваших интересах. Может быть, поговорим у вас в машине? За это время, глядишь, наши шоферы разберутся друг с другом, не хотелось бы вмешивать в этот мелкий инцидент ГИБДД…

Набоков пристально поглядел в лицо Гурову, чуть заметно усмехнулся и широко шагнул к «Форду», сделав Льву приглашающий жест рукой.

– Что ж, Лев Иванович, – иронично произнес Набоков через минуту, возвращая Гурову его внимательно изученное удостоверение, – как только люди не знакомятся. Моя секретарша в подобного рода случаях – опыт у нее богатый, с ней знакомились и более экстравагантными способами – обожает цитировать милый детский стишок: «Добрый вечер! Я вам рада! Но чего от нас вам надо?! Следую ее примеру. Итак?

– Я знаю, ваше время ценится дорого. Поэтому прошу у вас лишь пятнадцать минут. Выслушайте меня, желательно не здесь, хоть салону вашего «Шерифа» любой кабинет позавидует. А когда выслушаете… Возможно, захотите продлить наш разговор.

– Что ж, – немного помедлив, ответил Набоков, – пожалуй… Ибрагим, немедленно зови сюда Мусу и своего напарника. Там и без них разберутся. Иначе никогда не доберемся домой. Пора покинуть место этого забавного спектакля; я ведь правильно понял, полковник, это был спектакль? Нет, Ибрагим, не волнуйся. Можешь спокойно оставить меня на две минуты в обществе полковника. Он не собирается меня убивать! Вы, господин Гуров, водку хорошую пьете? – повернулся Юнес Саидович к Гурову. – Славно… Я тоже, хоть и мусульманин. Сейчас приедем ко мне, в честь такого нестандартного знакомства немного выпьем. Я внимательно выслушаю вас. Но вам придется быть чертовски убедительным, чтобы оправдать всю эту… нестандартность.

…Охлажденный ровно настолько, насколько нужно, шведский «Абсолют» под тартинки с малосольной семгой подействовал на уставшего и перенервничавшего Льва буквально живительно, да и хозяин нравился ему все больше, вызывал безотчетную симпатию, а Лев привык доверять таким своим ощущениям. Небольшая комната на втором этаже набоковского дома, где они сидели, производила сильное впечатление и многое говорила о вкусах и пристрастиях хозяина. Настоящие – это Лев понял сразу – ширазские ковры на стенах, а на этих коврах такая коллекция холодного оружия, что оторопь берет. Нет, ей-богу, это же натуральная японская «катана» времен четвертого сегуната. Да-а! Дороже хорошей иномарки. Тут же, чуть ниже, кинжальчик, турецкая работа. Сине-черный отлив кромки лезвия, благородная шагрень рукоятки. Похоже, сработан в Анкаре, лет четыреста тому как. Ах, какое оружие! И если бы только оружие: рядом, в простенке, две грамотно подсвеченные небольшие картины. Пейзажи. Средняя полоса России, начало весны. Даже слабо разбиравшийся в живописи Гуров мгновенно почувствовал – это действительно живопись с большой буквы. И, конечно, подлинники.

– Да, настоящий Нестеров, – прервал Набоков почти пятиминутную паузу, которая последовала после рассказа Гурова. – Я же вижу, куда вы смотрите. Я, Лев Иванович, действительно коллекционер, это кто-то просчитал очень грамотно. И впрямь не люблю русских. Это тоже просчитали. Нет, вы наливайте себе еще, закусывайте, не стесняйтесь. Вы меня не просто заинтересовали – я бы сказал, ошарашили. Теперь уже я буду настаивать на продолжении нашей беседы. Ожидал я сюрпризов. Но не таких…

– А почему вы предвидели поганые сюрпризы, Юнес Саидович? – жадно вскинулся Гуров. – Право, имеет ведь смысл нам вместе вычислить ваших недоброжелателей, разве я не прав?

В ожидании ответа Лев снова прикидывал, вспоминал, анализировал – что известно ему об этом пожилом человеке с внешностью природного князя?

Адыг по национальности, на самом деле – из верхушки древней, беспримесной аристократии, голубая кровь. Плюс к тому – доктор физико-математических наук, один из самых блестящих и перспективных физхимиков бывшего Союза. Когда же «нерушимый» приказал долго жить, не ударился Набоков, в отличие от многих своих коллег, в расхристанную грусть-тоску с явственно алгогольным запашком, нет, напротив, быстро и эффективно наладил прецизионное производство уникальных химических препаратов, менее чем за год отдал взятый под драконовские проценты кредит и вот… процветает. Еще бы! На российских просторах Юнес Саидович монополист. И кому-то это очень не по вкусу.

– Когда вы поняли, что вас провоцируют? – неожиданно спросил его Набоков.

– Почти сразу. После беседы с Буничем мне стало это абсолютно ясно.

– Вы очень правильно поступили, так оригинально познакомившись со мной. Мы в самом деле можем помочь друг другу. Я догадываюсь, кто хочет меня утопить. А вот как, каким таким непонятным образом вам запустили эту дикую дезинформацию – это мне пока неясно.

– Так кто, Юнес Саидович? – жадно спросил Гуров. – И почему провокация окрашена в такие, простите уж, мерзопакостные оттенки? Вы хоть представляете, что произошло бы, если мы купились бы?! Какой истошный вой подняла бы желтая пресса? Проклятая ментовня в лучших традициях гулаговских опричников наезжает на честного коммерсанта по национальному признаку! А тут еще Управление по делам религий при Президенте… Тронь мы вас официально, хоть капельку, хоть самую малость, и Орлов бы мухой улетел в отставку, и ладно еще, если «по состоянию здоровья».

– Мне бы тоже основательно досталось, хотя бы от пресловутой желтой прессы. И не только от нее. Это, Лев Иванович, знаете ли, старый и добрый ударчик в спину из арсенала «черного пиара»: не то у него украли, не то он украл… Не ново, но чертовски эффективно порой. В начале следующего года меня должен принять Президент России. Есть договоренность. В присутствии референта из Министерства экономического развития. Как, на ваш взгляд, состоялся бы этот прием в случае непристойного скандала вокруг моего имени? – Набоков немного помолчал, задумавшись, а затем продолжил: – На кону громадные деньги, госзаказ очень солидных масштабов. Я ведь уже наладил обеспечение уникальными реактивами не только нашей издыхающей науки, нет! Оборонке – а она, к вашему сведению, сейчас начинает бурно возрождаться – тоже нужны сверхчистые и сверхдорогие препараты, а в России организовать их производство могу только я. Только! Крупнейшие химико-фармакологические консорциумы: «Рон Пуленк» – это Франция, «ЛКБ-Фармация» – наши скандинавские заклятые друзья, еще более заклятые друзья из возрожденной Германии – это «Грейнер», они на все готовы, чтобы уникальную продукцию покупали у них, а не у меня. Замечу, что качество моего товара будет выше, а цена – дешевле.

– И кто-то из них… – начал Гуров, но Юнес Саидович азартно перебил его.

– Нет! Не из них. Это почти наверняка «Зомга Энридж». Янкесы вместе с гордыми британцами. Акулы, каких мало. Остальные рядом с ними – плотвички полудохлые. Тех, кого я перечислил ранее, эта публика из Сиэттла успела крепко взять за глотку, а тут такой рынок в перспективе намечается, весь бывший Союз! Они уже предупреждали меня, даже пытались завладеть контрольным пакетом акций моего холдинга. Не получилось. Я им крепко врезал по рогам, милые американские мальчики пошли за шерстью, да вернулись стриженными. А теперь, значит… Решили пойти нестандартным путем! Да вы зря в моих словах сомневаетесь, господин полковник, я уверен на триста процентов. Но кто же из их агентуры – да-да, не удивляйтесь, промышленный шпионаж и тайная война отнюдь не выдумки – кто же знает меня настолько неплохо – как личность, не как бизнесмена – чтобы так грамотно закинуть в ваши структуры дезу? С кем из этих оборотней я мог тесно общаться, не обратив внимания на то, что это оборотень? Кого я просмотрел в своем окружении?

– Почему, – задумчиво поинтересовался Лев, – вы считаете, что этот «кто-то» из близких к вам людей?

– А потому, милейший, – иронично усмехнулся гуровский собеседник, – что я не распинаюсь на каждом углу о своей застарелой русофобии. Слишком близка к оригиналу получилась карикатура на меня. Я ведь, – он даже глаза прищурил, – и впрямь не прочь был бы устроить что-то вроде той акции, о которой вы мне поведали. Нет, это так, мечты… Но просто, чтобы доказать и показать, как глубоко я ненавижу вашу бывшую империю, безразлично цари там вами правили или генсеки, а еще больше – вашу ублюдочную демократию. Удивлены?

– Да не особенно, – осторожно отозвался Лев.

– Дело лишь в том, что на моей родине еще не забыли, как известный герой, покоритель Антарктики и выдающийся мореплаватель адмирал Лазарев – в его честь даже городок на Черноморском побережье назван! – пушечным огнем своей флотилии сравнивал с землей береговые селения наших предков, – сказал Набоков с брезгливым выражением лица. – Да и в дальнейшем вы не стеснялись, какая уж тут любовь! Что ж до демократии и прочего… Демократический правопорядок требует согласовывать свои действия с волеизъявлением большинства. Но! Не посягает на личные мнения. Скажем, Сократу, выпившему чашу с ядом по приговору демократического большинства, в голову не приходило согласиться со справедливостью обвинения. Да никто от него этого и не ожидал. Вот и от меня не стоит ожидать поддержки любых начинаний и институтов современной, да хоть бы любой, в принципе, российской власти! Я говорю все это вам не для красного словца, но чтобы вы четко поняли: я согласен сотрудничать с вами как личностью, но не с организацией, в которой вы служите. Именно поэтому паршивую овцу в своем окружении я собираюсь искать сам, без помощи «компетентных органов», просто потому, что это моя отара. И списочек наиболее близко мне людей, которые могли бы предать, вы от меня не получите, а ведь хотели попросить, не так ли? Зато я вам окажу любую другую посильную помощь. Неофициально. Что вам нужно для скорейшего решения этого дела? Деньги? Информационные ресурсы? Люди?

Гуров некоторое время помедлил с ответом, глубоко задумавшись.

– А знаете, Юнес Саидович, – он вдруг хитро подмигнул собеседнику, – меня по некоторым причинам такая неофициальность наших отношений более чем устраивает. Ведь недаром же я познакомился с вами таким экзотическим способом. Деньги? Нет, разве что оплатите рихтовку моего «Пежо», идет? Отлично! А вот люди… Не исключено, что мне понадобятся вскоре двое-трое крепких парней из вашей охраны. И тогда же – надежный неброский автомобиль. Вас это не затруднит?

– Вот телефонный номер. Через час после вашего звонка из любой точки Москвы в любое время суток мои люди будут в вашем распоряжении. Машину выберете сами, мой гараж к вашим услугам. Единственный вопрос: мои люди должны явиться с боевым оружием? Они будут задействованы в силовой акции?

– Задействованы будут, а вот оружия – не надо. А вы молодец, сразу догадались об «акции». Странно, отчего не поинтересуетесь – почему я не планирую в ее проведении использования наших, милицейских кадров…

– Я, кажется, догадываюсь, почему, – мрачновато усмехнулся Набоков.

– Правильно догадываетесь, – кивнул в ответ Лев.

Лев в сопровождении хозяина особняка уже почти пересек обширный холл первого этажа, направляясь к выходу, как вдруг чуть не под ноги им с громким радостным подмяукиванием выскочила громадная рыжая кошка с яркими тигровыми полосками. Небольшие раскосые глаза животного горели зеленым огнем; хвост, роскошный и пушистый до изумления, гордо был задран вертикально вверх.

Гуров испытал чувство, называемое «дежа вю» – столкновение с чем-то уже пережитым, уже бывшим с ним. Где ж это он совсем недавно видел очень похожего представителя славного семейства кошачьих?! Позвольте…

– Японский харачу! – с некоторым изумлением, но уверенно произнес Лев.

– Точно, – со значительно большим изумлением воскликнул хозяин кошки. – А вы что, разбираетесь в фелинологии?! Нет, не пугайтесь, Лев Иванович, это не изощренная матерщина, это всего лишь наука о кошках так называется. Кису зовут Айшат, моя любимица! Таких во всей Москве…

– …всего штук пять, – закончил Гуров эту фразу, недавно услышанную им от Александры Бурновой, подумав про себя: «Вот так весело! Еще одно случайное совпадение? Проверим!» – А вы, наверное, знакомы со всеми этими пятью, то есть, я хотел сказать, с их хозяевами?

– Естественно. Это же редчайшие животные! О, – ответно усмехнулся Набоков, – я говорю про котов, а не про хозяев. А хозяева… Есть, знаете ли, такой элитный клуб любителей кошек «Felis», почти все владельцы харачу – его члены. И я в их числе, но почему вас это интересует?

– Меня интересует один конкретный котик этой породы. Здоровенный зверь, очень похож на вашу Айшат. По кличке Хантер.

– Хм, – вновь усмехнулся Юнес Саидович, – еще бы не похож, когда он ее сыночек. Ее и Рашида – это тоже мой кот, харачу, естественно. Я ведь и привез эту породу в Россию. Постойте, Хантику сейчас года два или около того.

– Хозяйку Хантера вы тоже знаете? – продолжал спрашивать удивленного бизнесмена Лев, обратив внимание на то, что тот назвал бурновского кота уменьшительным именем.

– Алю Бурнову? Да, мы с ней, – Набоков слегка замялся, – хорошие знакомые. Приятели даже.

«Вот оно как», – подумал наблюдательный Гуров, отметив эту многозначительную заминку. – Там же, в клубе, познакомились, да?

– Да-а, – протянул в ответ Набоков, – но какое все это имеет отношение…

– Боюсь, что самое прямое. – Гуров сочувственно посмотрел в глаза собеседника и спросил: – Скажите – только учтите, это не досужее любопытство выжившего из ума мента – вы ведь… по-настоящему тесно знакомы с Бурновой? Она хорошо знает ваши привычки, ваш образ жизни, да? В курсе ваших интересов, в том числе и деловых… Я не ошибся?

– Не ошиблись, – резко ответил Набоков, гордо вскинув голову. – Я вдовец уже более десяти лет, и что, по-вашему, я уже не могу понравиться молодой красивой женщине? Да, я бывал с Алечкой достаточно откровенен. И что? При чем тут Аля, скажите наконец!

– Пока нет. Это не каприз, так нужно, – тихо, но тоном, исключающим всякие возражения, сказал Гуров. – Прошу вас ничего о нашей встрече и разговоре Бурновой не говорить. Вы ведь никогда не интересовались, кто ее родители? Жаль. И… скажу вам, как мужчина мужчине: приготовьтесь к серьезному разочарованию. С большой, увы, долей вероятности списочек, о котором вы упоминали, просто не потребуется.

Набоков побледнел до синевы.

– Что, вы подозреваете Алечку в участии… В этом… В игре против меня? Вы грубо ошибаетесь, этого не может быть! Вообще, – сдержанность изменила ему, следующие слова он буквально выкрикнул, – при каком шайтане здесь наши кошки?!

… «Да, – размышлял Гуров, подъезжая к своему дому на «Рэйндж-Ровере», взятом в набоковском гараже, – везет мне на кошек в этом деле. То бабулькина отечественная Мурочка, то вот японцы элитные… Еще малость, так сам шерстью обрасту и замяукаю!»

Ах, как удивился бы и расстроился Юнес Саидович Набоков, если бы каким-то чудом услышал коротенький телефонный разговор, состоявшийся девять дней тому назад!

Тогда, в утро четверга, как раз в тот момент, когда Гуров подходил к дому Музы Григорьевны Сукалевой, в одной из комнат только что покинутой им квартиры отца Михаила дочь священника Александра Бурнова набрала телефонный номер. Она еще раз проверила, достаточно ли плотно закрыта дверь комнаты, явно не желая, чтобы ее разговор был кем-либо услышан, и, чуть понизив голос, заговорила в трубку на хорошем – а еще говорят, что на нашем филфаке учат неважно! – английском:

– Hey, John! Glad to hear you. Now listen attentively and don't interrupt me. I have something importеnt to tell you. We are all in danger! (Привет, Джон! Рада тебя слышать. Слушай внимательно и не перебивай. У меня для тебя кое-что важное. Мы все в опасности!), – и, видимо, не совладав с расшалившимися нервами, вдруг буквально рявкнула, явно не заботясь о том, поймет ли ее собеседник: – Вот тебе и «What?», идиот нерусский, хвост у нас в мясорубке! – после чего прибавила на языке родных осин та-акое выраженьице, что знал бы пресловутый John русский так, как она его язык… На пол бы грохнулся от изумления.

Однако она быстро успокоилась, взяла себя в руки. Вновь перешла на язык Шекспира…

ГЛАВА 13

– Стас, – обратился Гуров к «другу и соратнику», не отходя от окна их с Крячко кабинета и внимательно глядя вниз, на площадку для парковки служебных машин – там у входа появился капитан Кузьмин, старший наружки, пущенной вчера за художником. – Делай что хочешь, но приведи его сюда, в наш кабинет. Чтобы без захода к Орлову. Потом все объясню.

Дождавшись, когда за кивнувшим Станиславом закроется дверь, Лев набрал по «внутряшке» номер генеральской приемной:

– Веруня, это тебя Гуров тревожит в такое тихое мирное субботнее утро! Нет, стыдобища, все люди в субботу отдыхают, а мы… Петр Николаевич как, на месте? Горит генерал на работе, еще десяти нет. – Тут он резко сменил тон на самый серьезный. – Вера, через минуту до Орлова попытаются дозвониться из моего кабинета. Капитан Кузьмин попытается. Так вот, говори, что хочешь, вплоть до того, что твой шеф на прямой связи с Президентом, но не соединяй! Да, так надо. Ты знаешь меня, я никогда не сделал бы ничего во вред Петру. Догадлива ты, красавица… так все оно и есть. Не стоит ему знать, чем я в ближайшее время займусь, а звоночек капитана может помешать. Нет, меня не убьют. Многие пытались, знаешь ли, ан я все живой. Я?! Да за кого ты меня принимаешь? Так, покалечу разве. Веруня, мы договорились? Ну, с меня ящик шампанского и ночь любви!

Лев лишь успел вытереть обильно выступивший на лбу пот, как в кабинет вошли Стас с Кузьминым.

– Лев Иванович, – ас наружного наблюдения был искренне возмущен, – но есть же правила, субординация, наконец! Генерал приказал доложить лично ему, а Станислав Васильевич…

– Я вот тебе, безобразник! – шутливо пригрозил пальцем «другу и соратнику» Гуров. – Докладывайте генералу, о чем разговор? Номер набрать или сами?

Сочувственно поцокав языком, Гуров вновь обратился к покрасневшему после телефонного общения с Верочкой капитану:

– Надолго, да? О как! С самим министром, значит, шеф беседует… Как же нам быть? Вы меня знаете не первый год, капитан. Никогда не ссылался на особую близость к начальству, а сейчас – сошлюсь. Докладывайте мне. Да, под мою ответственность. Учтите, если излишним почтением к субординации вы сорвете нам «оперативку», ответственность станет вашей.

– Ну-у, – протянул растерявшийся Кузьмин.

– А давайте я угадаю, чтоб уж совсем уставов вам не нарушать, – продолжал дожимать его Гуров. – Вы только «да» и «нет» говорите, как в детской игре. Объект дернулся сегодня ранним утречком и двинул на срочно подхваченной тачке… Куда? Дачи Серебряного Бора?

– Н-нет, хотя да, в смысле – утречком, на частнике…

– Значит, кунцевский массив, – уверенно сказал Гуров.

– Как… Как вы догадались?

– А я что, даром пашу огород третий десяток лет? Можно иногда и урожай собирать, – довольно заметил Лев.

– Но там, среди этих новорусских дач, мы его потеряли. Нет, тачку держали до конца, но он соскочил где-то на повороте и… как в воду канул. – Капитану явно было неприятно признавать свой огрех.

– Это не страшно. Я знаю, куда он канул, главное вы сделали – Кунцево! Благодарю вас и ваших ребят, капитан!

– Лев Иванович, – капитан замялся, – я знаю, вы профессионал суперкласса, вне разрядов. И все же: как? Я не представляю, а ведь тоже не вчера школу милиции заканчивал! Тут вот еще что: не могу дать голову на отсечение, но, по-моему, у объекта на хвосте не только мы сидели. Очень мне не понравилась бежевая «девятка», шла сзади моей машины, правда, еще не доезжая поворота, с путепровода отвалилась. А повести я их не мог, у меня-то одна машина! Может, показалось? Как вы считаете?..

– В следующий раз, – нетерпеливо перебил его Гуров. – Все вопросы в следующий раз, сейчас мне не до мелочей. Вы свою работу выполнили, теперь, – он призывно посмотрел на Крячко, – начинается наша.

Лев, уже в напряженном предвкушении предстоящей «акции», как-то пропустил мимо ушей последние рассуждения сомневающегося капитана, тем более сказанные таким неуверенным тоном. Не обратил внимания. Хоть в подсознании сыщика слова «по-моему, у объекта на хвосте не только мы сидели» отложились, чтобы всплыть несколько позже.

И вновь первым делом, не дожидаясь даже, пока дверь кабинета плотно захлопнется за Кузьминым, Лев сорвал телефонную трубку, но теперь – городской связи, набирая номер, полученный вчерашним вечером от Набокова:

– Это Гуров. Мне нужны двое. Через сорок минут за постом ГИБДД, где развилка перед вторым поворотом на кунцевские дачи. Машина – любая. Что?! Форма одежды? У вас недурное чувство юмора… Парадная.

– Нет, правда, как ты… – начал Крячко.

– В машине, по дороге. Машина под окошками, тебе понравится. Джипуля Рэйндж-Ровер». Из набоковской конюшни, а ты, понятно, за рулем. И, кстати, твой табельный ПМ из нашего сейфа, будь добр, переложи в карман своей модной курточки.

– Хм, совсем забавно, – проворчал Крячко, доставая из сейфа пистолет. – Ты тоже при стволе?

Гуров, оттянув левый борт своей куртки, продемонстрировал Стасу рукоятку своего любимого десятизарядного «штайра», торчавшую из подмышечной кобуры. Чудесная немецкая машинка семидесятого года выпуска, которой Лев в случае надобности пользовался виртуозно.

– Дуем в Кунцево, к месту рандеву с набоковскими ребятами, – распорядился Гуров, устраиваясь на переднем сиденье «Рэйндж-Ровера». – За полчаса успеем? Отлично… Теперь слушай ответы на свои невысказанные вопросы. Итак, попорядку. Как я догадался, что Василий скрывается в кунцевском дачном массиве? Мое, согласен, достаточно произвольное предположение плюс простая логика, подтвержденные Кузьминым с его орлами. Когда выяснили, что Воробьев-младший трудится в ЧОПе, я тут же поинтересовался, какие объекты они в последний год брали под охрану и где конкретно был задействован наш фигурант. Так вот, охраняли они в том числе дачи, точнее, загородные особнячки «новых русских». Чтобы всякая шелупонь в межсезонье по участкам не бродила, зеленые насаждения не ломала, в бассейны не испражнялась и внутрь не пробралась. Воробьев был задействован в двух районах: Серебряный Бор и Кунцево. Вот я и спросил у капитана, куда наш «народный художник» шмурзанул, ну, а если не первое, то…

– Ага, – понимающе подхватил Станислав, – сделать себе дубликатик ключей охраняемой дачи пара пустяков. Заранее, на всякий случай. Верно, ничего лучше в его положении не придумаешь, не сразу вычислишь. По приятелям и подружкам просчитать куда проще, а тут допереть надо. Это ты здорово! Но массив громадный, где искать?

– Что ж я, по-твоему, адресом дачки, которую он охранял, не озаботился, – хмыкнул Лев. – Не думаю, что он в соседнюю полезет, зачем ему сложности?

– Ну а зачем… – начал Стас.

– Заморочки с генералом, вызов набоковских нукеров, налет дешевой секретности на простенькой, вообще-то, операции по захвату скрывающегося Васьки, – понятливо подхватил Лев. – И вообще, почему я взвод омоновцев в сопровождение не взял? Почему официальных лиц лишь двое: ты, да я, да мы с тобой? Не понял еще?

– Ты хочешь колоть его прямо на месте, по-горячему, – полуутвердительно откликнулся Крячко. – М-да! Методы у тебя, Лев…

– А что прикажешь делать? Точно мы можем предъявить ему обвинение в нападении на Остапчука и угоне его «Тойоты». Заметь, если Остапчук Ваську опознает лично, не по фоткам. Уже даже обвинить его в убийстве Иванова со стопроцентной надежностью не получится. Соединение этих дел по двадцать шестой статье УПК под большим вопросом, знаешь ли. Значит, заводить отдельное со всей сопутствующей тягомотиной. Нет, никуда он не делся бы, но сколько времени мы потеряем? А где краденая икона? У него? У его батюшки? А если нет? Где ее искать? А как доказать факт убийства Сукалева? А при чем тут поповна Александра, ты же усвоил из моего утреннего рассказа, что здесь не без этой милой особы? Теперь представь, что по трем последним вопросам клиент уходит в глухую «несознанку». И что делать, башкой об стену биться?

– В данном текущем раскладе, – широко улыбнулся Станислав, – ты, значит, собираешься Ваську бить башкой об стенку. При моем деятельном соучастии.

– Если понадобится, – совершенно серьезно отозвался Гуров. – Он скрывается, мы его берем, попутно наезжая на него мощным бульдозером. Старый, добрый эффект «экстренного потрошения». Он не выдержит прессинга, расколется. А у нас два свидетеля, они же понятые. И тут же протокольчик, немедленно. Мы уж с тобой постараемся, чтобы Василий под ним подписался. Но очевидцы наших стараний из нашей же с тобой конторы нежелательны, зачем ставить сослуживцев в неудобное положение?

– Меня, значит, можно? – откровенно засмеялся Крячко. – Ну конечно, нам с тобой УПК не писан. Поэтому и Орлову лучше узнать обо всем не «до», а «после», так? Согласен, возьмем очередной грех на душу. А этим нукерам, которых ты в свидетели и понятые сватаешь, ты тоже все прямым текстом выложишь?

– Им – да. Набоков гарантировал, что ребятки будут надежные. Они за своего хозяина кому хочешь глотку перервут, кавказские традиции. Что нам в плане психологического давления на Василия тоже пригодится. Очень неплохо, если он решит, что глотку рвать нукеры станут ему. И немедленно. Потом – они парни молодые, тренированные, а Васька наш все ж в морской пехоте отслужил. Помогут абреки двум старым волкодавам в случае чего. Есть, кстати, неприятный момент: клиент, возможно, вооружен.

– Что, левый стволик? – заинтересованно спросил Станислав. – С чего ты взял?

– А вот и не левый, вполне официально разрешенный к ношению, – невесело усмехнулся Гуров. – Это меня там же, по месту Васькиной работы, порадовали. ИЖ 71, переделка «макарки» под ослабленный патрон. Для гражданских лиц по спецразрешению и сотрудников ЧОП под расписку.

– Ба, – Крячко нешуточно удивился, – это когда ж такое разрешили? Ни-и хренушеньки себе, однако!

– Вот-вот, тонко ты подметил. С год как уже. Идиоты, – сказал Гуров злобно. – Ладно, справимся в этом конкретном случае, но представь, сколько нашему брату работенки с такими законами прибавится! Ревнители гражданских свобод, мать их трижды вперехлест через беременную кобылу…

Так, за светской беседой и не заметили, как доехали до места рандеву – развилки, где около темно-синей «Вольво» их поджидали двое неброско одетых молодых людей. В одном из них Гуров узнал вчерашнего Ибрагима. После краткого взаимного приветствия Лев начал инструктаж. Слушали его внимательно, не перебивая, все изложение нехитрой диспозиции заняло не больше пяти минут.

– Я не знаю, будет ли он сопротивляться задержанию, – суммировал Гуров сказанное ранее. – От души надеюсь, что будет, это входит в мои планы. Тогда брать его придется жестко, если мы с напарником не справимся или он просто выскочит на кого-либо из вас, парни, то помните: этот фрукт нужен мне живой, в сознании, способный осмысленно отвечать на вопросы. Но… Если кто из вас, паче чаяния, нанесет организму задерживаемого некоторый вред, типа рученьку сломает или красоту хари подпортит, то я сильно не рассержусь.

– Э, – возразил стоящий рядом Стас, – коли рученьку, то не левую. Он, сволочь, левша, а ему еще в протоколе расписываться!

– Принимается поправка, – согласился Гуров. – Значит, машины оставляем здесь, сами – пешочком вот по этой дорожке к четвертому направо дому. По возможности незаметно заходим на участок, я с Ибрагимом иду к главному входу, начинаю переговоры. Ты, Станислав, с Равилем огибаете дом – там должен быть черный ход. Плюс окна на правой стене и сзади держите. Мы держим левую стену и фасад, хоть я не думаю, что Васька будет из окна прыгать. Если он упрется, то сами вламываемся в окна первого этажа, рассыпаемся по одному и перекрываем ему пути выхода. Жаль, плана особнячка нет, некогда было. Ну ничего – два этажа только. Сейчас и пятиэтажные лачуги возводят, так что повезло нам. И еще, парни: если вдруг начнется стрельба – строжайше приказываю залечь там, где она вас застанет, и не дрыгаться. Тогда справимся вдвоем. Умоляю, не нарвитесь на пулю! Не геройствуйте! Поверьте: если он сделает хоть один выстрел, нам со Станиславом будет куда проще его взять – мы в таком случае тоже оружие применять вправе, так что не суйтесь, ладушки? Ну, труба зовет! Лишь бы я не ошибся, только бы он точно там засел!

Нет, Лев не ошибся. Когда группа из четырех человек ловко, почти незаметно просочилась сквозь полуоткрытую калитку, он кивком указал Крячко на ведущую к дому дорожку, присыпанную свежим, сегодняшним снежком. Стас понимающе хмыкнул: хорошо были заметны две цепочки одинаковых следов – к дому и обратно, к калитке. Причем те, которые обратно, явно свежее.

– Это не иначе Воробьева папочки, – тихо и быстро сказал Гуров. – Успел уйти после посещения сынули, оно и к лучшему. Следы одного вида, значит, ушел в одиночку. Поехали, с богом!

Разделившись, согласно договоренности, по двое, группа захвата быстрым шагом вышла на исходные позиции.

Льву не верилось – и не хотелось! – в то, что дело кончится миром, однако попробовать он был обязан. Подойдя вплотную к мощной входной двери и выждав с минуту, чтобы Стас с подстраховывающим его парнем успели приготовиться и осмотреться там, сзади, у черного хода, он сначала несколько раз нажал кнопку звонка, а затем забарабанил в дверь руками и ногами.

– Кого там черт принес?! – Хрипловатый голос раздался не прямо из-за двери, а скорее со второго этажа, он был заметно приглушен, искажен оконным стеклом.

– Воробьев, с вами говорит полковник уголовного розыска Гуров, – закричал Лев в ответ, чуть отступая от двери. – Немедленно выходите, вы задерживаетесь по подозрению в совершении тяжкого преступления!

– А… тебе! Не верю, что ты полковник, ты, может, бандит! – В голосе Василия зазвучали издевательские нотки, однако истеричность тоже явственно прослушивалась. Затем последовал попросту водопад матерной ругани, перемежаемый хриплыми угрозами.

– В последний раз – выходи сам или будем брать силой! – Выкрикивая это, Гуров указал Ибрагиму на расположенное рядом с дверью окошко холла первого этажа, расстегнул куртку и взялся правой рукой за рукоятку «штайра».

Много позже Лев не раз возвращался к анализу произошедшего в следующие мгновения, пытался понять, верен ли был его план захвата, его «диспозиция». Наверное, его решение было правильным. Оказалось бы правильным, если бы не ошибка в оценке возможного оружия Василия. Задним числом Гуров понимал, что им повезло: все могло бы закончиться куда большей кровью.

Он краем глаза заметил, как окошко второго этажа, но не то, которое над дверью, а следующее, левее, резко распахнулось. Рефлекторно, не задумываясь, Гуров сильно толкнул Ибрагима плечом влево и вперед, к фасадной стене дома. Не ожидавший этого парень, споткнувшись, упал. Падение спасло ему жизнь. Сам Лев спасся только потому, что, вполне сознательно используя ответный импульс своего толчка, тоже упал, но уже вправо.

Точно посредине между упавшими людьми, в то самое место, где они только что стояли, хлестанул заряд картечи. Затем второй, и лишь потом по ушам ударили гулкие звуки выстрелов.

Мозг Гурова, его нервная система, весь организм заработали в новом, боевом режиме. Залповый выброс адреналина в кровь заставил субъективное время как бы растянуться, потечь замедленно, «в ритме деепричастий», по любимому выражению Льва.

Он успел заметить, что второй выстрел зацепил правую ногу Ибрагима, но тот в сознании, пытается отползти, однако ползет не туда, а прямо под огонь!

– К стене! К стене прямо под окном! – закричал на пределе сил Лев. – Там мертвая зона, он тебя не достанет!

Сам он при этом уже перекатывался еще правее, уходя с линии стрельбы под хилую, но защиту наддверного козырька и приближаясь к правому от двери окну первого этажа.

Мозг работал холодно и спокойно, прокачивая сложившуюся ситуацию. Так… Совсем погано. У него, паскудины, вообще не пистолет, но и не обычная двустволка, к несчастью. А что? Ага, понял. Гладкоствольная «сайга» с автоматикой от АКМ и патроном под картечь. Достаточно убойная штука на расстоянии до ста метров, а на пятидесяти – верная смерть. Наши пушки против нее не пляшут. Любой ценой сокращать дистанцию огневого контакта, иначе будет поливать, как из помповушки. Ах ты…. сволочь! Еще раз вжарил. Поздно, тварюга, нет меня там уже! А Ибрагимку под таким углом тебе не достать. Надо вставать и проламываться в окно, это шанс! Почему молчит Стас, отвлек бы этого ублюдка!

Крячко словно на расстоянии прочел мысли друга: с тыльной стороны дома дважды тявкнул «макар», как-то совсем тихо, несерьезно после грохота «сайги», затем зазвенело разбитое стекло.

Гуров одним движением вскочил на ноги, одновременно разворачиваясь к окну холла спиной и правым боком, тут же, без секундной задержки, вытолкнул тело вверх и назад, классическим «флип-флопом», любому олимпийскому чемпиону по прыжкам в высоту на зависть. На счастье, оконное стекло не выдержало удара его затылка и плеч; сопровождаемый тучей осколков, в располосованной куртке Лев перевалил через подоконник, как через прыжковую планку. Удар головой и спиной об пол холла на секунду отключил его, но только на секунду. Зато теперь игра пошла совсем по иным правилам!

Передернув затвор «штайра», Гуров кинулся под защиту вычурной полувинтовой лесницы, ведущей на второй этаж. Тут же он заметил движение впереди, в противоположном дверном проеме холла, и с радостью понял – это Стас.

– Лев, живой? – кинулся к нему Крячко. – Что делаем?

– Самое главное, чтобы Васька не ломанулся в фасадное окно, у меня там раненый Ибрагим внизу. Где твой парень, цел? – свистящим шепотом отозвался Гуров.

– Цел! Он сейчас по водосточной трубе пробирается к задним окнам второго этажа, шуманет там, нам поможет, лишь бы под выстрел не попал. «Сайга», да?

– Она, сволочь. Прорываемся вверх, Стас, иначе Васька уложит парнишку, не простим ведь себе! Я впереди, ты прикрываешь. Стреляю я, тут мне пора класс демонстрировать! Стой-ка!

Лев кинулся к развороченному окошку, на подоконнике которого сиротливо притулился с краю цветочный горшок с пожелтевшей от холода гортензией. Он ухватился левой рукой прямо за цветок, так что горшочек закачался на весу, как причудливый маятник, но корни оказались крепкими, выдержали.

И так, с болтающимся горшком в одной руке и «штайром» в другой, рванул вверх по дурацкой лестнице. Под выстрелы. Сзади топал «друг и соратник».

На предпоследней ступени Гуров мощно размахнулся левой рукой и с жутким, ревущим криком: «Ложись, гад! Граната!!» швырнул горшок в темневший дверной проем, а затем, успев подумать, что неминуемо растянет связки на толчковой ноге, рыбкой нырнул туда сам.

Бывший морпех Воробьев растерялся, потерял контроль над собой и событиями лишь на какую-то секунду, однако ее хватило.

«Штайр», в отличие от, например, «марголина» или «беретты», чистый, беспримесный пистолет, он не может стрелять даже короткими очередями. Но Лев настолько быстро трижды нажал спуск, что эффект получился сходный: протрещало славно! Он бил навскидку, такому асу на такой дистанции просто не было необходимости прицеливаться, и Гуров попал именно туда, куда хотел. В ствольную коробку «сайги». Штайровские пули разнесли ее в мелкие дребезги, теперь гладкоствольный многозарядник можно было использовать разве как дубину. Три сплющенных куска свинца с визгом срикошетировали от металла коробки, а хозяина «сайги» силой удара отбросило к стене. Крячко, как из ниоткуда возникший за спиной Гурова, только охнул восхищенно, увидев такое.

Надо отдать Василию должное, он желал драться до конца. Извернувшись еще в полете, он вскочил и, перехватив искалеченное оружие за ствол, успел даже сделать шаг по направлению к сыщикам, но тут из боковой двери появился второй из «абреков» Набокова. Как-то очень ловко, быстро, с опасной грацией молодого хищника он именно что «оказался» рядом с Воробьевым и нанес ему только один незаметный глазу из-за своей быстроты удар. Васька охнул, подогнул ноги в коленях, завалился на бок.

Он был в отключке лишь две три секунды, но их как раз хватило Льву, чтобы проорать пареньку, появившемуся так удачно:

– Не тронь его, отойди и не во что не вмешивайся! – и тихо бросить стоящему рядом Станиславу: – Когда буду стрелять второй раз, подбей мне руку вправо, понял?!

Затем лицо Гурова зверски исказилось гримасой ненависти, и он, вздернув еще дымящийся «штайр», выстрелил прямо в голову уже открывавшему глаза Ваське.

Левое ухо Воробьева-младшего срезало чисто, словно бритвой. Струей, как будто кран открыли, хлынула кровь.

– Подыхай, тварь! Вспомни Илюшу с Костиком Ивановым! – страшно закричал Гуров и вторично засадил пулю в упор.

За долю секунды до этого Крячко, понявший, что вот оно, началось самое главное, пошло потрошение фигуранта, которого надо сломать немедленно, толкнул вправо гуровский локоть, причем так, чтобы это движение, спасшее его от смерти, видел Васька. А затем повис на Гурове с диким воплем:

– Псих! Припадочный! Не смей его убивать!

И тут же вполне всерьез получил от друга по физиономии, только подумав при этом, что все верно, картинка должна быть натуральнейшая, но зачем же сильно так, а?!

Равиль совершенно растерялся, не мог ничего понять, лишь топтался с ноги на ногу, но дисциплину в него когда-то вбивали на совесть. Гуровский приказ «Не вмешиваться!» он выполнял.

– Убью, изувечу падаль. – Лев, стряхнув Стаса, прыгнул к побледневшему Ваське, резко, в полную силу звезданул его по зубам рукояткой «штайра». При этом, как бы нечаянно, еще раз нажал спуск. Пуля взыкнула в сантиметре над воробьевским лбом, в ноздри Василию непереносимо ударило вонью свежесгоревшего пороха.

– Где икона, выползок? – шепотом, а потому особенно страшно проговорил Гуров, нагибаясь к уцелевшему уху. – Говори немедленно, не думая, м-м-мерзавец! Иначе второе ухо я тебе откушу. Сейчас же. Ну?!

– У-у Аль-ль-ки… – задыхаясь и заикаясь, еле выговорил бывший морской пехотинец.

– Так это она, Бурнова, приказала тебе милиционера убить?! И Сукалева?! И Жирафчикова?!

– Н-нет! Не о-она… Я не убивал! И Жи-жир… нет! Не убивал я, нет!

– Скажешь, и Илью не ты мочканул? И Костика Иванова, др-руга моего лучшего, – всхлипнул Гуров, – не ты? Говори, тварь, а хоть слово соврешь…

– Я-я-я, – захлебываясь от крови из разбитых губ, видя перед собой лишь страшные, белые от ненависти глаза, проблеял Василий.

– Что «я-я»?! – снова во всю мощь легких заорал Лев, сунув горячий ствол «штайра» прямо в разбитый рот. – Ты убил их, а?! Ты?!

– Д-да-а! – выдохнул Василий и потерял сознание от нестерпимого ужаса, поняв, что настал его последний миг. Но воля его была уже полностью парализована, врать, видя перед собой Гурова, он просто не мог.

– Уф! – Лев смахнул с лица обильный пот, затем тихо, очень усталым голосом обратился к Стасу с Равилем: – Все. Минут через несколько он оклемается, но теперь – все, еще часа два из этой твари можно будет веревки вить, чем и займемся. Это теперь не человек, а медуза слизистая. Ишь, погань, обделался со страху – чуете, вонища пошла? Так, давайте вниз, за Ибрагимом, посмотрим, насколько серьезно его зацепило. Тащите его сюда, я не могу, вымотался. Перевяжем, если надо, а потом займемся бумагомаранием. Стас, ты бланки протоколов не забыл? Нет? Вот и молодец! Причем делаем так: с ним работаешь ты, Стас, Равиль и раненый Ибрагим с тобой рядом, а я посижу в соседней комнате, вон за той дверью. Васька не знает, сколько нас. И ежели он хоть малость заартачится, ты ему намекни, что мужика, который в него стрелял сейчас, трое держат, чтоб не вырвался и его не мочканул. Могут не удержать… Вряд ли это потребуется, он раздавлен, но в случае чего – вот увидишь! – это Ваське откровенности куда как прибавит, соловьем запоет! Кроме убийств Сукалева и Костика вытряси из него, знает ли он хоть что-то о связи Александры Бурновой с некими американцами или англичанами. Должна быть такая связь, нам нужно хотя бы одно имя, желательно и фирма или учреждение этого человека.

Помолчав, Гуров задумчиво добавил, обращаясь скорее к самому себе:

– Одно мне не дает покоя: почему он почти сразу начал стрельбу? Что-то здесь не так!

– Лев, – потрясенно произнес Крячко, – ты гений! Тебе в театре цены бы не было, недаром на Машеньке женат, насобачился. Какой в тебе Отелло погиб, это что-то. Допрос проведу качественно, ты не сомневайся. Если очень припрет, то к тебе посоветоваться выскочу, Равиль клиента постережет, хотя куда уж Ваське рыпаться? Я просто в осадок выпадаю от восторга – как ты все это провернул! Вот только… На хрена ж ты мне со всей дури в левый глаз заехал, а? В образ входил, я понимаю, но фонарь мне обеспечен.

ГЛАВА 14

Прошло ровно двое суток с момента последней встречи друзей с генералом Орловым, знаменитого совещания в пятницу, после которого события пошли вскачь. И вот снова знакомый кабинет, хрустальная пепельница с дымящимся крячковским окурком, расхаживающий взад-вперед генерал, докладывающий Гуров…

Отличие было в том, что сегодня уже воскресенье, управление практически пусто – они трое, дежурные на первом этаже да безотказная Верочка, которой Орлов позвонил вчера вечером домой и попросил поработать в выходной, посидеть на подхвате, мало ли что понадобится… Сам генерал после позднего звонка Льва на его домашний телефон, узнав, что дело закончено, ждать до понедельника не захотел – что в точности соответствовало желанию Гурова, какие у сыщика выходные! – и приказал своим гвардейцам завтра утром прибыть «на ковер». Для разбора полетов с последующей раздачей слонов.

– Я прямо не знаю, – Орлов явно выговаривал наболевшее, – то ли представить вас, голуби, к правительственным наградам, то ли наложить на вас, казаки разбойники, строжайшее дисциплинарное взыскание.

– А совместить если? – подмигнул Гурову неунывающий Стас. – Нет, Петр, признай, мы на коне! Икона в твоем сейфе, Воробьевы сидят в уютных камерах ИВС. Хорошие парни вновь победили плохих, а?

– Не совсем победили, к сожалению. Руки у нас коротки справиться с самыми плохими парнями. И девчатами… – задумчиво сказал Гуров.

* * *

…В квартиру Бурновых он позвонил уже около шести часов вечера – после того, как они взяли Воробьева-старшего прямо в его знаменитой «студии». Тот сначала артачился, но, увидев на заднем сиденье «Рейндж-Ровера» сыночка в наручниках, все понял, сник и не говорил ни слова, хотя его слова были уже не очень и нужны. Будет еще время обстоятельно побеседовать с «народным художником». Гуров оставил с ними в райотделе Станислава, тот должен был заняться неизбежной бумажной волокитой процедуры пока еше не ареста, а задержания подозреваемых. Ничего, в понедельник задержание плавно перейдет в арест, никуда прокуратура с такими уликами и протоколами не денется. А там пойдет следственная рутина: опознания, очные ставки, следственные эксперименты… Это уже не их с Крячко забота.

Получив с «друга и соратника» нерушимое обещание не успокаиваться до тех пор, пока он надежно не пристроит сладкую парочку в ИВС, и взяв второй экземпляр подписанного Василием там, на даче, протокола, Гуров отпустил «Ровер» с набоковскими парнями, а сам двинулся к дому отца Михаила. На прощание он поблагодарил Равиля с Ибрагимом. Рана последнего оказалась не слишком серьезной, кость задета не была, хоть крови абрек потерял немало. А еше Лев попросил ребят передать их хозяину, что завтра, в воскресенье, ближе к вечеру, он хочет с Набоковым встретиться.

Настроение Льва, когда он подходил к нужному ему дому, привычно размышляя на ходу, выстраивая тактику предстоящего – весьма непростого! – разговора, никак нельзя было назвать радужным. Чувства полной, окончательной победы он не ощущал. И когда, как девять дней назад, на его звонок открыла Александра, Гуров, встретившись с ней взглядом, окончательно принял единственное, хотя очень трудное решение.

Они прошли в ту же, что и в прошлый раз, комнату. Вновь, как тогда, отца Михаила с матушкой Татьяной дома не было, что очень обрадовало Льва. Снова откуда-то появился мурлыкающий Хантер, вызвав у сыщика кривоватую нервную ухмылку: Гуров всерьез опасался, что у него вот-вот начнется идиосинкразия на всю кошачью породу.

Вот только «попова дочь безвинная» на этот раз не улыбалась, не шутила, а была предельно серьезна. Как, впрочем, и полковник Гуров.

– Прочитайте этот документ внимательно, Саша. – Лев протянул ей два измятых, под копирку от руки исписанных листка. – А потом поговорим.

Бурнова более чем внимательно прочла подписанную Василием Воробьевым копию протокола. Затем перечитала еще раз. И еще. Затем с вымученной, какой-то мертвой полуулыбкой протянула бумаги Гурову.

– Желания разорвать не возникло? – Гуровская улыбка тоже не соответствовала голливудским стандартам.

– Нет. Это копия, а я не истеричная дура. – Она некоторое время молчала, собираясь с мыслями. – Но главная причина не в этом, хотя бы оригинал. Вы понимаете, полковник, что все его показания, касающиеся меня, любой приличный адвокат разнесет в пух и прах? Это если вам удастся вытащить меня на судебный процесс, а вам…

– Не удастся, – спокойно закончил Гуров. – Понимаю. Лучше вас понимаю. Нас начнут прессовать еще на этапе предварительного следствия. Как же! Дочь священника, замешанная в такое! Скандалище несусветный. Патриархия, Совет по делам религий при Президенте очень постараются не допустить, чтобы эта грязь вылезла наружу. Непосредственно вы не убивали, вам сперва изменят меру пресечения на подписку о невыезде, а затем тихонько, на тормозах, вообще выделят ваше дело в отдельное производство и пустят под сурдинку ко дну. Даже если мы дружно упремся рогом – не стоит недооценивать нашу контору! – то ваше участие в суде не в наших интересах. Здесь вы кругом правы. Мало того, я уверен, что на том же этапе предварительного следствия с Воробьевыми проведут разъяснительную работу их адвокаты, это они раньше не допускались к подследственным до суда. Воробьевым много чего пообещают. Самое интересное – потом эти обещания, в отличие от предвыборных, выполнят. Это от двух трупов этим подонкам не отвертеться, а от некоторых иных, с вами связанных моментов… Сколько угодно!

Теперь уже он замолчал на несколько минут, пристально глядя на все более нервничавшую Бурнову. Та в конце концов не выдержала:

– Что дальше? Продолжайте же, черт бы вас побрал!

– Интересно, – в тихом, спокойном голосе Гурова отчетливо зазвенел металл, – вы понимаете, что на ближайшее будущее вы у меня в руках? Что, имея этот документ, я хоть ненадолго, но скручу вас в бараний рог? Что ждать помощи и защиты вам придется в камере, куда я преспокойно засажу вас прямо сегодня, уж поверьте, я не блефую! А нравы в женских камерах ИВС далеки от нравов института благородных девиц, особенно в отношении молодых и красивых. Трое суток с момента задержания вы там проторчите как милая, это минимум, ордер на ваш арест прокуратура подпишет так и так, у нас тоже свои рычаги имеются. Да, вас вытащат. Через недельку. Что с вами за этот короткий срок может случиться – описывать не буду, потому как противно. Но, для сведения, бывали прискорбные случаи, что выпускали узников ИВС обоего пола под спасительную подписку о невыезде, когда и под залог, а они, неблагодарные, нет бы от радости плясать – р-раз!.. и в петлю. Так, по глазкам вашим вижу, что мои слова начали до вас доходить. Но это еще не все!

Лев вновь помолчал с минуту, продолжая пристально смотреть Бурновой в глаза, которые та старалась отвести, но у нее не слишком получалось. Нет, она не сломалась. Отнюдь! Но слабину все же дала, на это у Гурова глаз был наметан. Он продолжил наступление:

– Не стройте иллюзий, если в отношении вас дело все же дойдет до суда, а это во многом зависит и от меня, то в глазах общественного мнения вы окажетесь в дерьме даже не по уши, а куда глубже. И что тогда вам толку в чисто юридическом результате? Знаете, каким он будет? С вероятностью процентов в девяносто «за недоказанностью», вот так, а совсем даже не чистое оправдание по всем пунктам обвинения. Опять же, я со своими друзьями постараюсь, мы умеем быть очень мстительными. Вы станете изгоем, парией, на вас пальцем показывать будут. Не говорю уж об устройстве на любую приличную работу, от вас просто отвернутся все нормальные, порядочные люди. И, наконец, вы убьете своих родителей – не физически, так морально. Они же ничегошеньки не знают о дочуркиных художествах, а тут такое… Это шок, от которого недолго в самом прямом смысле слова помереть.

– Достаточно, – с холодной яростью сказала она. – Что вы мне предлагаете в качестве альтернативы? И за какую цену, ведь деньги вас вряд ли заинтересуют, я не ошибаюсь? Ваши гарантии, если я на эту цену соглашусь?

– Не ошибаетесь, – кивнул Гуров. – Альтернатива простая: про вас вообще забудут. Нет вас в этом деле и не было никогда. Техника исполнения? А зачем она вам? Если мы сговоримся, то технику возьмут на себя люди со значительно большими, чем у меня, возможностями. Относительно гарантий: пусть мое офицерское слово мало что для вас значит, но в логике вы сильны, а я предельно ясно обрисовал вам, почему мне выгоднее честно с вами договориться. Хоть и противно, не скрою. Теперь о цене, причем учтите, я не торгаш. Предлагаю только один раз. От вас, Саша, потребуется две вещи. Первое: вы немедленно отдадите мне икону. Правильно, в протоколе этого нет, но я знаю, она у вас. Если тайник, хранилище, словом, называйте как угодно, не прямо здесь, в этой квартире, то даю вам час времени. Не перебивайте, я же предупредил – торга не будет. Час, ни секундой более, но я почему-то уверен, что вам этот час не потребуется. Итак, первый пункт договора: да или нет?

– Да. Здесь я проиграла. А что, при необходимости ногти бы стали вырывать, господин полковник, дабы тайник найти? Но второй пункт, с ним как? Иначе я первый отменю. Переспать вы со мной не хотите. К сожалению. Вашему, полковник. Давайте свой второй пункт, иначе мое «да» быстро превратится в «нет». Или, – она издевательски улыбнулась, – все же переспим?

Вот тут Гуров дал на секунду волю долго сдерживаемой ненависти:

– С тобой?! Да с гремучей змеей… – и тут же осекся. – Блестяще, Саша. Ах, какой же вы психолог великолепный, меня переиграть…

Лев взял себя в руки быстро, даже смог улыбнуться этому дьяволу в женском обличье:

– Я, знаете ли, больше всего опасаюсь непонятного. В этом деле такового через край. Вы, Саша, были мозговым центром всего непотребства. Расскажите мне все, ответьте на мои вопросы, ну любопытство детское взыграло у старичка. Считайте, что вы пересказываете дурацкий детектив. Нет у меня диктофона, нет. Хоть бы и был, не мне вас ГК учить, сами грамотная. Это второй пункт. Итак?

– Спрашивайте. Я согласна. Ну вы и сволочь, полковник!

– Точно, сволочь. И шантажист, вдогонку к сволочи. Я такой. Только не пытайтесь врать. Я ж не всю информацию вам выдал. Вы никогда не догадаетесь, что я знаю наверняка, а в чем проверяю вас. Первый раз ловлю вас на лжи, и вступает в силу все то, что я вам чуть раньше живописал. Кто такой Джон?

– Сотрудник пресс-атташата посольства США. В ранге советника. Мой любовник. И вот, – тут «попова дочь безвинная» загнула такое, что даже у боцмана торгового флота времен одесского «порто-франко» вызвало бы оторопь, —…. вы его достанете.

– А и холера ясная с ним, – легко согласился Гуров. – С песьей матерью напополам. Когда вам стало понятно, что он связан с «Зомга Энридж»? Чья идея была подставить Набокова? Его, Джона?

– Все вы, мужики, идиоты с яйцами. Моя идея. Появилась, когда этот «америкенбой» разок трепанулся в постели, что завязан на «Зомгу». И мечтает завязаться еще сильнее, а дипломатию послать побоку. А я тогда уже хорошо знала Юнеса, и тут… Поняла, какой великолепный шанс представляется, предложила американскому придурку свой план, ведь первые четыре иконы через него ушли. Что вы так на меня смотрите? Подумаешь, спала я с ним, интеллект-то у него все едино как у амебы. За эту подставку хозяева Джона обещали такие комиссионные, что стоимость самой иконы уже не впечатляла. Хотя и от этих денег я отказываться не собиралась, а ложный след вырисовывался изумительный. Бог мой, какая все же я дура! Я ведь совершенно не хотела крови, убийств, так вот связалась же с идиотом Васей. Опять пялитесь на меня, как курица на яичницу? Не был Воробьев моим любовником, то, что трахнулись пару раз – не в счет. На экзотику меня, дуру, потянуло…

– Э, стоп, – прервал ее Лев, – с Воробьевым мне все более-менее ясно. А вот со смертью Жирафчикова, которую по всем раскладам некому было организовать, кроме вашего западного бойфренда, не совсем.

– Я была против, – угрюмо, но, похоже, искренне сказала Александра. – Это Джон вышел на какого-то криминального авторитета, дальше – чисто его самодеятельность. У них, видите ли, принято «рубить хвосты». Странно, что идиот Вася дожил до ареста, пусть господа благодарит.

– Так и его тоже хотели…

– Твердо не уверена, но логика подсказывает: не оставил бы его Джон в живых. Ну, не сам Джон, а те, кого он нанял.

Услышав это, Лев догадался наконец-то, почему Васька открыл стрельбу, а не сдался тихо-мирно. Лишь теперь ему стали поняты слова Кузьмина про загадочную бежевую «девятку», услужливо всплывшие из глубин подсознания.

* * *

– Встречу с Бурновой ты провел виртуозно, добился максимума, – прервал размышления Гурова голос генерала, – но мне до сей поры многое непонятно.

– Мне пока что только одно, – устало сказал Лев, – но к этому одному вернемся позже. – Он помолчал, грустно улыбнулся. – Знаете, почему Василий начал садить в нас из «сайги»? Он ведь клялся Стасу, что впрямь нас за бандитов принял. Да, именно, когда протокольчик составляли, хоть этот момент в нем не отражен. Мы не поверили. А зря. Загвоздка в том, что не от нас он на даче скрывался, не о нас его утречком вчера папаша примчался предупреждать. Не знаю, как «народного», а Ваську точно списали, оттуда и «девятка» на хвосте у Воробьева-старшего, и «сайга», так кстати в Васькиных руках возникшая. Еще бы часов шесть, так за ним бы не мы приехали, а «братки». Сам-то Василий дурак полный, но художник понял, откуда ветер дует. Вот увидите: выяснится, что «Сайгу» – эта гадость по охотничьему билету в любой оружейной лавке продается! – папаша ему привез тем самым утром, чтобы от бандитов, бойфрендом милой Сашеньки нанятых, отбиваться. Почему не просто смыться, да, Стас? Это хочешь спросить? Так жадность и фанаберия! В двух шагах от такого куша – они ж не знали, что доставались им крохи! – удрать?! Плюс к тому на Бурнову Васька запал очень всерьез.

– Почему они убили Сукалева? Откуда он вообще возник в этой «Top-level» банде? – Орлов был уже не на шутку раздражен.

– Возник простенько. – Гуров тоже заговорил на повышенных тонах. – Я же докладывал о ее кубинском отпрыске… Элитный детсад, он, Сукалев то есть, по протекции своего очередного ученика что-то там преподавал. Там и встретились, она обратила внимание на его фамилию, вспомнила, что у папы ктитор тоже Сукалева. Александра в момент просчитала, чем он может быть полезен. Очаровала его. Хоть он женщин и презирал. Но… Тут уже для Ильи не женщина была. Богиня! Именно поэтому его начали использовать. Именно поэтому утром в ту страшную пятницу, заливаясь слезами, он принес икону именно ей. Отец Михаил ушел на службу, мать Татьяна спала… А затем четыре дня Илья пил без просыпу.

– Петр, – поддержал друга Крячко, – Сукалев не мог пережить того, что стал убийцей. Я говорил тебе и Леве – не годятся эти люмпен-интеллигены на такое. Он заявился в среду к Воробьеву в студию, на свою беду нарвался там на Василия. Впал в истерику.

– Вот, прочти протокол, – хмуро сказал Лев. – Васька же не скрывает – Сукалев орал на всю коммуналку, что пойдет каяться, что кровь с себя смыть хочет… Потом, понимая, что конец ему, просил их позвонить Александре – отсюда телефон на бумажечке. Надеялся, что эта крокодилица его защитит. А тут и драка под окном, как по заказу.

– Согласен. – Генерал зябко поежился. – Станислав, закури, что ли. Если мне нельзя, так хоть… Но почему первые четыре иконы Сукалев вытащил преспокойно?

– Он знал Каленова. То, что алкоголизм не лечится, тоже знал. Перед кражами просто подпаивал сторожа, затем уходил, прятался в подвальчике с АГВ, потом, дождавшись, когда Григорий крепко заснет, отпирал запертую сторожем дверь дубликатами ключей, снимал нужную икону. Вешал на ее место подделку… Никаких подозрений, тем более что четыре первые – совсем небольшие по размеру, да еще в окладах. Никто не замечал! Кстати, эти четыре он отдавал отнюдь не Александре. Николаю Ивановичу. В последний же раз получился трагический сбой. Смотрите: они же вовсе не собирались вешать на место тверской иконы копию, им нужен был скандал. Иначе как бить Набокова? Но никаких смертей! Взять икону, оставить пустое место и тихо смыться. Я уверен, что Илья поил Каленова в этот проклятый вечер, а уж почему Григорий проснулся… Не хотелось бы о мистике, о промысле божием, но ничего другого в голову, извините, не приходит.

– В убийстве Кости Иванова, – при этих словах голос генерала ощутимо дрогнул, – мерзавец признался. Остапчук на очной его дожмет, и тут все ясно. Но что именно узнал Костя, ты понял, Лев? Почему его убили?

– Нет. Не совсем. То есть что именно Иванов понял – совершенно ясно. В протоколе отражено. Но вот откуда, от кого Костя получил информацию о том, что Сукалев за два часа перед дракой пришел в «студию», мы, боюсь, не узнаем. Разве опять Станислава в милую компанию алконавтов запускать.

– От алкоголизма за казенный счет лечить будете, – меланхолически отреагировал Стас. – Впрочем, пить – так пить, как сказал котенок, когда его потащили топить. Если ради дела, тем более – вдруг понравится?

– И тогда Костя, – лицо Гурова исказилось, – ринулся за подтверждением своей, совершенно правильной версии, к «народному» на квартиру. Да, именно на Новоспасскую. По неопытности раскрылся. Перепуганные мерзавцы… А, что там!

– Ясно. Теперь мне понятно все, – Орлов подошел к сидящему в его же генеральском кресле Гурову и ласково потрепал его по плечу. – Отлично, ребята. Отдыхайте, дальше уж не наша пахота.

Лев устало улыбнулся друзьям, подумав, что даже двум этим самым близким людям он не скажет ничего об окончании разговора с Александрой Бурновой.

* * *

Тогда, уже получив от Александры аккуратно упакованную в полиэтилен икону, он спросил ее:

– Саша, зачем вам все это было нужно? Что, денег вам не хватало? Нет, не хотите – не отвечайте, но тогда и я не окажу вам некоторой любезности – так, напоследок. Ох, как моя любезность вам может понадобиться…

– Я хотела почувствовать себя человеком. Игроком, а не пешкой. – Злое бешенство в ее глазах сменилось такой же злой усталостью. – Нет, не деньги. Даже не власть над этими одноклеточными. Я хотела стать выше, больше, подняться над быдлом, над толпой! Да разве вам понять…

– Отчего же не понять. – В голосе Гурова звучало такое бесконечное презрение, что глаза Александры округлились. – Выше, говорите? Я вам, Саша, одну легенду расскажу. Один к одному про вас. Не помню, чья она, давайте считать, что кхмерская – тигры там… дикобразы… Какая же вы, Сашенька, дура! Нет, послушайте.

Пристально глядя в глаза собеседнице, Гуров тихо, размеренно заговорил:

– Захотелось кролику подрасти. Вроде вас он был, Саша, этот кролик… Так сильно захотелось, что дошел он до самого бога. Вы бы не побоялись, и он добрался… – легенда все-таки!

Бог обещал исполнить его желание, если кролик принесет ему шкуру тигра, шкуру обезьяны и шкурку дикобраза.

Пошел кролик к тигру.

– Бог доверил мне одну тайну, – сказал он вполголоса.

Тигр захотел узнать эту тайну, и кролик открыл ему, что приближается ураган.

– Я спасусь, потому что я маленький. Я спрячусь в любую щелку. А что будешь делать ты? Ураган тебя не пощадит.

Тигр очень испугался.

– Но я знаю, как можно тебя спасти, – продолжал кролик. – Найдем дерево с крепким стволом, я привяжу тебя к нему за шею и за лапы, и никакой ураган тебе будет не страшен!

Поблагодарил его тигр и позволил привязать себя к дереву. А кролик убил его ударом дубины и содрал шкуру.

Дошел кролик до дерева, на котором сидела обезьяна, и остановился под ним. Взял за лезвие нож и стал рукояткой бить себя по шее. И при каждом ударе хохотал. Насмеявшись вдоволь, положил нож на землю и ускакал.

Но ускакал не далеко, а спрятался за веткой дерева и стал наблюдать.

Обезьяна сразу же спустилась с дерева, осмотрела вещь, которая так смешит, почесалась. Потом схватила нож и одним ударом отсекла себе голову.

Не хватало еще одной шкурки.

Заполучив шкурку обезьяны, кролик призадумался, ведь до шкурки дикобраза лапкой не больно-то дотронешься: иглы вопьются в лапку!

Посидел он, подумал и придумал вот что: дай-ка я, мол, шкурку дикобраза сначала наизнанку выверну, чтоб не уколоться.

Подошел кролик к дикобразу и говорит:

– Дикобраз, какой ты лохматый и некрасивый. Иголки в разные стороны торчат. Сходил бы ты в парикмахерскую, к визажисту, – усмехнулся Гуров, – да-да, были тогда уже имиджмейкеры!

– Денег нет, – буркнул дикобраз, а сам призадумался: мол, все звери аккуратные да причесанные ходят. А я? За что мне бог такую неказистую шевелюру послал?

Тут кролик ему и говорит:

– А хочешь, я сам тебя постригу? Будешь элегантный, как парижский спаниель, да и бесплатно притом.

Дикобраз обрадовался:

– А ты умеешь? Ну, тогда давай!

Усадил кролик дикобраза под деревцем, повязал дикобраза салфеткой, взял ножницы, почикал ими, как заправский парикмахер, и ласково сказал:

– Ты глазки закрой, а то как бы тебе в глазки кончики иголок не попали.

Дикобраз послушно закрыл глаза, а кролик выхватил из-под куста ножик и быстро рассек кожу на лбу дикобраза, схватил ее за край изнутри, сильно дернул по направлению к хвостику…

В единый миг вывернутая наизнанку шкурка оказалась у кролика в лапе.

Пришел кролик на небо с тремя шкурками.

– А теперь сделай меня большим, – потребовал он у бога.

Но бог подумал: «Если он, такой маленький, сделал то, что сделал, то что же он натворит, когда станет большим?»

Кролик ждал. Бог подошел к нему, нежно погладил по спинке, а потом вдруг схватил за уши и швырнул на землю.

С тех пор у кролика длинные уши, короткие передние лапы и красные от страха глаза, – закончил Гуров и снова внимательно посмотрел на Александру.

– Я вас не поняла. – Она старательно прятала глаза, не хотела встречаться взглядом с Гуровым. – Но где же ваша любезность?

– Все вы поняли. А вот и любезность, хочу вас кое о чем предупредить: я обещал вам, что вы не попадете в орбиту следствия. Но вот того, что Набоков не узнает о вашей роли в этой истории, я не обещал. Он узнает все. И тот документ, который вы читали сегодня, ровно через сутки прочитает Юнес Саидович. Прогнозы и выводы делайте сами. Позвольте просто напомнить, что в традициях адыгов зашивать изменников в мешок, сшитый из шкур бродячих собак, после чего топить в ближайшем сортире. Я бы на вашем месте экстренно покинул Москву. Ничего, Ванечку деду оставите. Чем такая мать…

– С-скот. – Ее лицо перекосило так, что никто не смог бы узнать в этой фурии Алечку Бурнову. – Ах, как бы я тебя убила! Зубами грызла бы!

– Ты, тварь кровавая, – выдержка еще раз изменила Гурову, – думала, что я просто так прощу тебе смерть Костика? Да хоть бы и Сукалева? Джону тоже придется погано, не надейся на его помощь. Мы не забудем смерти Жирафчикова – Джон либо сдаст мне, это мое личное дело, честно скажу, этого «авторитета» и тогда попросту вылетит из России как персона «нон-грата»… Пусть тогда благодарит свою вшивую американскую Статую Свободы. Либо, если заупрямится, уже я сдам его Набокову с потрохами. Когда в потрохах сидит хороший кавказский кинжал, то это некомфортно. И не политкорректно, так и передай, гадина, объясни доходчиво, но учти – у тебя сутки. Поняла, «попова дочь безвинная»?

– Поняла. Как же я тебя ненавижу, ах, если бы… На твоих же кишках тебя б и удавила.

…Выходя на улицу, Лев боялся только одного – встретить отца Михаила.

ЭПИЛОГ

– Мальчики! – воскликнула Мария Строева. – Ну ведь только неделя прошла, как Стасик с гипсом к нам забегал! Бледненький такой, а теперь… Лев, обеспечь посуду, все остальное. А я сейчас салатик вам организую по-быстрому, и на вечерний спектакль… Стасик, извинишь?

– Ну, если твои «дары осени» на столе будут. – Крячко поймал Марию за руку, притянул к себе и крепко поцеловал. – Маша, не переживай! Лев простит. А если взревнует, то я загоржусь. Знала бы ты, как он блестяще сыграл такую роль, что в вашем театре и не снилась. Твоя школа!

– Болтун ты, – устало, но с гордостью отозвался Гуров. – Маша, у нас бутягинская настоечка осталась? Да, на горном чабреце. Тащи сюда, любимая, жаль, из-за работы нашу компанию поддержать у тебя не получится. Мы вроде как победители. Вроде как…

Крячко слишком хорошо знал своего друга, чтобы не понять с абсолютной ясностью: что-то не так. И здорово не так. Поэтому, выпив сто грамм настоечки, закусив любимым салатиком, он спросил:

– Лев, не молчи, в чем дело? Какая песья мать тебя укусила? Что тебе покоя не дает?

Гуров покрутил в руках коньячную рюмку с зеленоватой настоечкой чабреца.

– Стас, я не стал говорить об этом Орлову. Но удар, пусть рикошетом, был направлен и в него. Не только по Набокову била провокация, нет! Кто-то из ближайшего окружения нашего шефа вознамерился свалить Петра. Кто? Я еще возьму за манишку пресловутого Джона, но… Стас, а вдруг придется действовать не совсем, гм-м, обычными способами, ты со мной? Брать за манишку вдвоем куда как сподручнее…

«Друг и соратник» чуть не поперхнулся знаменитой бутягинской настоечкой:

– Ты?! Сомневаешься во мне?!

– Честное слово, «фонарь» под левым глазом у тебя, дружище, просто изумительный! Хоть на выставку. Самый шикарный фингал из всех, что я видел когда-либо, – улыбнулся Гуров. – Тем более я сам его поставил…

Content

Николай ЛЕОНОВ, Алексей МАКЕЕВ
Неслабое звено

Пролог

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЭПИЛОГ