Владислав Русанов

Серебряный медведь

Часть третья

Воины империи

Глава 1

Звенящая тишина наполняла лес.

Полное безветрие. Листок не шелохнется.

Умолкли птицы: оборвали тоскливые песни клинтухи и удоды, стихло щебетание иволг и горихвосток.

Лесное зверье чует присутствие человека. Таится, старается без повода не выдавать себя. Опытный охотник всегда догадается о засаде по непривычному молчанию в чащобе.

Ингальт выплюнул колосок овсяницы и смахнул со штанины муравья. Порыскал глазами по сторонам – не угораздило ли пристроиться рядом с гнездом кусачих рыжих букашек? Нет. Триединый помиловал. Может, вздремнуть? Ведь, судя по всему, врага еще дожидаться и дожидаться…

Между серыми стволами, пригибаясь, пробежал дозорный.

Глупый-то какой…

Зачем прятаться, когда вокруг все свои?

В буковой роще на холме, который дорога огибала с юга, скрывались сотни две пеших бойцов, вооруженных чем попало. Вилы, косы, рогатины. Сброд. Ингальт скривился. Вот уж не думал и не гадал, что окажется в такой компании. Крестьяне, согнанные из трех ближайших деревень. Когда начнется заваруха, их вырежут подчистую. Уж кто-кто, а он, отставной солдат, отдавший Сасандре пятнадцать лучших лет жизни, это понимал прекрасно.

Вот чуяло сердце – в Тьялу нужно отправляться после отставки. Там и земля плодороднее, и люди поспокойнее. Но в долине Дорены нужно было бы пахать, сеять, жать. Не то чтобы он не любил зарабатывать на жизнь своим трудом. Просто хромому легче добыть пропитание здесь, в лесах северной Тельбии.

Конечно, бортничать не так весело, как сражаться, но жить-то надо… Листовидные наконечники, которые используют кровожадные карлики дроу, режут мышцы и сухожилия в лохмотья и мелкие ошметки. Так что нужно быть благодарным Триединому, что нога уцелела, хоть и перестала сгибаться в колене. О службе в армии калека должен забыть раз и навсегда. Даже обозником. Генералы не любят, когда солдаты припадают на одну ногу и дергаются на ходу, словно марионетка в руках неумелого кукловода.

Ингальту выдали причитающуюся ему плату и прибавку за ранение, и он отправился на юг. Потихоньку-полегоньку пересек Гоблану. Он и в самом деле поначалу хотел отправиться в Тьялу, ведь там можно и кого-нибудь из старых знакомцев встретить – выслужившие срок солдаты, сержанты и офицеры по обыкновению получали наделы в правобережье Дорены. Но в захолустной деревеньке, что притулилась к излучине реки Ивицы, в двух днях пути от Медрена, города довольно богатого, славящегося на все окрестные земли осенними ярмарками, он повстречал Ольдун – крепкую телом и добросердечную вдовицу, хозяйку харчевни. Отставной солдат вначале решил задержаться и починить плетень. Потом крышу. После – хлев, где коротала дни пегая корова с грустными глазами и кривыми рогами. Как-то само собой получилось, что небогатая награда за честную службу пошла на обновки четырем детям Ольдун – трем сорванцам-погодкам и трогательно рассудительной шестилетней дочке. Так Ингальт остался в Тельбии.

Он не претендовал на хозяйское место. Просто помогал Ольдун, если возникала необходимость, а в свободное время ходил в лес, собирал мед из полудюжины бортей. Случалось ему утихомиривать чересчур буйных посетителей из лесорубов. Двух-трех выбитых зубов вполне хватило, чтобы местные забияки сообразили – с хромым ветераном лучше не связываться. А вскоре они зауважали чернявого, но рано поседевшего выходца из далекой Уннары. А что? Обычный мужик – не лучше и не хуже других. Так же любит попить пива, покурить трубку, почесать язык долгими зимними вечерами.

Когда в харчевне Ольдун появился усталый гонец на опененной лошади, привезший головокружительную новость – Сасандрийская империя ввела войска в пределы Тельбии, – Ингальт вначале не почувствовал ничего. Ни гнева, ни радости, ни даже удивления. Он отвык ощущать себя частью империи и не желал пока относиться к подданным тельбийского короля Равальяна, который, впрочем, особой властью и не обладал, будучи не в силах приструнить наглых и независимых землевладельцев. Тогда бортника гораздо сильнее волновали расплодившиеся жучки, личинки которых пожирали соты. Да и прочие селяне тоже как-то не приняли грядущую войну близко к сердцу. До того ли, когда на дворе месяц Кота,[1] спелые колосья пшеницы клонятся к земле и уборка урожая куда как важнее и политических интриг, и военного вторжения? А если прибавить к этому вечное брюзжание бедняка, которому все равно, на кого горбатиться и какой власти налоги платить…

Осознание того, что война – это все же плохо, пришло вместе с первыми отрядами латников ландграфа Вильяфа Медренского. Защитников отечества нужно было кормить и одевать. Хлопоты о своем войске его светлость мастерски перебросил на сельские и городские общины подвластных земель. Латники жрали в три горла, их кони лоснились – шерстинка к шерстинке, но умирать за Тельбию никто не спешил. Сасандрийских полков поблизости не наблюдалось, и люди начали роптать. Пока враг завоюет, свои точно уморят голодом. Известно, клоп под боком мешает куда больше, чем медведь в дальнем бору. Неудобства от разместившихся на постое защитников налицо, а пользы – кот наплакал.

Латники иногда съезжали. То ли на учения выбирались, то ли ландграф время от времени переставлял отряды, чтоб не застаивались на одном месте, не обрастали жирком и знакомствами по селам и городкам. Тогда появлялись свежеиспеченные повстанцы. Борцы за свободу и независимость, за волю, равенство и братство, язви их в душу… Ватаги «Алой розы», «Белого шиповника», «Желтого тюльпана» вытрясали из крестьян то, что каким-то чудом уцелело после воинов его светлости Вильяфа. И попробуй только воспротивиться! В миг единый объявят тебя пособником тиранов, мешок на голову – и с крутого бережка в Ивицу. Особенно лихо куролесила по округе шайка «Черного Шипа». Откуда они берут такие названия? Вроде бы суровые люди, привычные к оружию, не гнушающиеся врагам кровь пустить при случае, а как доходит дело до кличек и названий отрядов, словно размякшие в холе и неге купчихи…

За неполный месяц такой жизни Ингальт стал хмурым и дерганым. По вечерам все чаще заводил разговор с Ольдун о том, какие хорошие земли дают в Тьяле выслужившим срок ветеранам. Харчевню можно продать. Купить повозку и пару крепких лошадок да и мотануть. Подумаешь, каких-то полтора-два месяца! К зиме доберемся. А зимы в долине Дорены мягкие, почти как в Камате на побережье Ласкового моря. Сказывается близость Синегорья, защищающего Тьялу от холодных северных ветров, восточных суховеев и придерживающего тепло и влагу, приходящих с юга. А то можно в Уннару направиться. Жизнь там, правда, опаснее из-за редких, но жестоких набегов кентавров, однако человек ко всему приспосабливается. Лишь бы избавиться от кровопийц-нахлебников, так и норовящих выжать из тебя все соки, как каматиец из виноградной грозди.

И вот, когда вдова уже почти согласилась, в деревню вошла очередная рота латников господина ландграфа. Крестьянам предложили встать грудью за попираемую врагом родину. Причем довольно прозрачно намекнули, что у отказавшихся исполнить патриотический долг путь один. Все те же мешок и берег Ивицы.

Ну как тут возразишь?

Пришлось соглашаться. Без особой радости. Без малейшего воодушевления. А куда деваться? Война докатилась и до их графства.

Согласно донесению лазутчиков, передовой полк сасандрийцев неспешно двигался по дороге, имея целью захват Медрена. Ингальт мог оценить стратегическую важность города, отстроенного на пересечении нескольких торговых путей. А уж если отставной солдат-имперец это понимал, то генералы и подавно.

Замысел сурового капитана графских дружинников был довольно прост. Он хотел атаковать колонну на марше. Рассечь несколькими клиновыми ударами и уничтожить солдат по отдельности. Сила имперской пехоты в слаженности и взаимовыручке, когда каждый чувствует плечо товарища. Обычное построение полка в сражении – прямоугольная баталия. Три роты щитоносцев в первом ряду. Второй и третий ряд – пикинеры, нацелившие свое оружие над плечами бойцов со щитами. Внутри – рота арбалетчиков, офицеры, полковое знамя и барабанщики. Конница, ежели таковая имеется, прикрывает фланги или жалящими ударами теребит врагов, не давая сосредоточить силы для прорыва пехотного строя.

Главное – в самом начале боя не дать имперцам построиться, образовать ощетинившуюся пиками стену щитов.

Для этого в зарослях малины, шагах в ста правее по склону холма, спрятались полсотни лучников – туда отобрали лучших из лучших. Охотников, бьющих куницу и белку в глаз. Хотя в сражении особая меткость каждого стрелка менее важна, чем умение отпускать тетиву разом, по команде. Падающие с неба, подобно зернам, что сеятель разбрасывает на пашне, стрелы загоняют в пятки даже самые отважные сердца.

Лучники, скорее всего, постараются накрыть первым же залпом командира полка вместе со всеми офицерами и кавалерию, которая в пехотных полках используется на марше для охранения, дозоров и разведки.

После того как стрелы внесут сумятицу в ряды сасандрийцев, вниз по склону на врагов бросятся вооруженные чем попало крестьяне. В том числе и Ингальт. Ветеран понимал, что если им удастся просто добежать до противника, значит, Триединый сотворил чудо. Да их задача и не в том, чтобы схватиться с солдатами врукопашную. Отвлекающий маневр, и не более того. Когда имперцы повернутся лицом к орущей и улюлюкающей толпе, в тыл им из тенистой лощины меж двумя холмами с противоположной стороны дороги ударят латники ландграфа Вильяфа. Сотня тяжеловооруженных всадников – это не шутка. Вот тут пехоте придется по-настоящему тяжело. Особенно если не успеют выстроиться в линию.

Сочувствовал ли Ингальт солдатам, которым предстояло вскоре погибнуть у трех безымянных холмов? Вряд ли. Жизнь отучила его излишне расточать жалость. Это четыре года назад он был имперским пехотинцем. Трудягой солдатом, на плечи которого ложится основная тяжесть в любой войне. Сейчас он тельбийский крестьянин, стремящийся во что бы то ни стало уцелеть, не дать себя проткнуть ни пике имперца, ни мечу ландграфского вояки, два десятка которых маячили между серыми стволами буков. Командир роты латников был бы последним дураком, если бы безоговорочно поверил в желание селян погибнуть с именем ландграфа на устах…

Среди деревьев на той обочине ярко сверкнул солнечный зайчик. Раз, другой, третий…

Все ясно как божий день. Командир призывает к готовности. Подает сигнал отполированным клинком меча.

Ингальт покрепче стиснул рукоять рогатины. Удрать бы… И плевать на дурацкие понятия о чести… Это все игрушки для благородных. Простому человеку следует помнить одну истину: не до жиру, быть бы живу. Хотя… Не дадут. Вот как напыжились спрятавшиеся позади латники. Ну, и ладно! Пускай все катится в глотку ледяного демона! Кошкины дети! Мы еще поглядим, кто кого…

По дороге свободной рысью проехали трое воинов. Лица серьезные, сосредоточенные. Глаза внимательно шарят по кустарнику на обочинах. Один из всадников, кажется, женщина.

Выходит, наемники. Из вольных банд,[2] набираемых кондотьерами. В имперскую армию женщин не берут.

В руках у воительницы – взведенный и заряженный арбалет. И почему-то холодный прищур карих глаз – Ингальт очень хорошо рассмотрел ее, невзирая на порядочное расстояние, – не оставлял сомнений в убийственной меткости первого же выстрела.

Дозор прорысил мимо засады и скрылся за поворотом дороги. Если люди ландграфа не последние дураки, то наемников постараются по-тихому пришлепнуть. При атаке на маршевую колонну неожиданность играет едва ли не главную роль. Во всяком случае, она важнее численного превосходства.

Отстав от передовой тройки на полторы сотни шагов, ехали еще три десятка до зубов вооруженных бойцов. Все правильно. Все по военным законам. Боевое охранение.

Значит, пехотному полку все-таки придана кавалерия. И не просто новобранцы, вчерашние пастухи и пахари, а наемники. Ингальту особенно хорошо запомнился один из них – высоченный, худой, нескладно покачивающийся в седле, зато вооруженный огромным мечом, размеры которого просто поражали воображение. Чтобы управляться с двуручником, нужно быть настоящим мастером своего дела, нарабатывать навыки фехтования годами. Воины с «большими» мечами даже в наемничьих отрядах на двойном жаловании. А в армейских частях если и встретишь, то лишь в охране такой шишки, как корпусной генерал, не меньше. Рядом на красивом вороном коне ехал седобородый воин с золотым медальоном поверх одежды и мечом в кожаных ножнах на правом боку. Левша, что ли? Чуть сзади и левее о чем-то болтали коротышка с протазаном на плече и молодой парень в цветастой повязке на голове, выдававшей каматийца.

А кто это там за бойцом с двуручником? Ух ты! Гадость какая… Ингальт передернулся, различив острые уши, проваленный нос и торчащие кверху, словно гребень чудо-петуха, волосы дроу. Проклятые карлики! Ветеран всей душой ненавидел обитателей мрачных лесов на склонах гор Тумана. Трудно любить уродцев, из-за которых охромел, не встретив тридцатую весну. Но что может связывать дроу с людьми-наемниками? Обычно они режутся насмерть со всеми, чей рост выше четырех локтей. Ненавидят и великанов, и людей, и альвов, хотя последние считаются почему-то близкими родственниками дроу. Чтоб тебе, уродец, от первой же стрелы сдохнуть! Чтоб тебя конь башкой о пенек уронил! Чтоб тебе все кости в мелкую крошку размололо… Ингальт скривился и отвернулся. Нехорошо перед боем так наливаться ненавистью, будто чирей гноем. Прорвет не тогда, когда нужно, а после жалеть будешь. Если останешься в живых… А гневливые в бою умирают первыми, это известно всем, прослужившим в войсках больше полугода.

Что там дальше?

Ага! Вот и голова колонны. Мордатый полковник скособочился в седле со скучающе-равнодушным видом. Ничего, скучай-скучай! Сейчас будет тебе развлекуха по самое «не могу».

Около полковника знаменщик торжественно вез алую хоругвь с вышитыми цифрами. Четвертый полк пятой пехотной армии. Когда-то она гордо называлась «Непобедимая». Ладно… Поглядим, насколько слухи о непобедимости верны. Сам Ингальт служил в третьей «Барнской», которая только тем и занималась, что усмиряла неугомонных дроу. Кошачья работа, если честно признаться.

Ординарцы… Барабанщики… На этих можно не обращать внимания – ни вреда, ни пользы никакой. Как репей на коровьем хвосте. Как бантик на платье деревенской модницы. Как серьга в ухе того же наемника-левши. Сплошное баловство.

Дальше потянулись угрюмые лица солдат. Отупляющее однообразие марша делает всех похожими. Словно братья-близнецы. Левой – правой, левой – правой… Привал. Сон. Побудка. Снова: левой – правой, левой – правой…

Все-таки какая-то струнка дрогнула в душе ветерана при взгляде на покрытые желтоватой пылью щеки молодых парней и мужичков постарше, которых пригнали за тридевять земель – на правый берег Арамеллы – крепить могущество Сасандры, приумножать богатство вельмож и славу командиров. А сколько их вернется живыми домой, к женам, невестам, матерям, и сколько останется, сыскав смерть от стрелы повстанца, копья тельбийского латника, гнилой воды, тухлой каши… Да мало ли? Но Ингальт быстро взял себя в руки. Жалость жалостью, но его земля сейчас здесь. Его дом, его женщина, дети, которых он уже привык считать своими, лес с бортями…

Пронзительный свист донесся слева, из зарослей малины.

Началось!

Ну, перво-наперво дело за лучниками. Пусть покажут, на что способны.

Стрелки не заставили себя уговаривать. Вскочили, подняли дальнобойные луки. Дали залп.

Град стрел накрыл прежде всего охранение. Это правильно. От конницы нужно избавляться до боя, а не во время его. Иначе они могут просто не допустить ораву крестьян к своей пехоте.

Заржали, заметались кони. Примерно полдесятка упали. Кто-то из седоков успел соскочить, а кто-то нет. Верзила с двуручником стоял, широко растопырив ноги в высоких сапогах, и, казалось, с удивлением смотрел на судорожно бьющего задней ногой гнедого.

Второй залп!

Ингальт видел, что досталось не только лошадям. В кожаный доспех стрелы уходили почти по оперение. Кольчуги гасили силу их удара, но от увечий владельцев все равно не спасали. Завертелся волчком в пыли широкоплечий парень с рыжей заостренной бородкой – судя по внешности, уроженец Дорландии. Скрючился, зажимая основание высунувшейся пониже ключицы стрелы, наемник в лазоревой накидке поверх вороненой кольчуги.

Третий залп!

Кто бы ни командовал лучниками, умник-дворянин или выслужившийся из самых низов земледелец, но Ингальту захотелось дать ему пинка. Рано! Ох, как рано перенесли стрельбу на пехоту. Не дожали наемников как следует!

Толстый полковник юркнул под коня с проворством, никак не вяжущимся с его телосложением, но зато подтверждающим немалый опыт боевых действий. Знаменщику повезло меньше. Стрела пробила ему горло навылет. В лучшем случае доживет до вечера.

– Вперед! – гаркнул хриплый голос над самым ухом Ингальта.

Ветеран вскочил. Мельком глянул на вытаращившего глаза латника из числа поставленных в заграждение. Морда красная. Не развязался бы пупок с натуги – так орать.

– Вперед! Бегом! Кому? Ну! – продолжал надрываться ландграфский служака.

Ингальт пожал плечами и захромал вниз по склону.

– Вперед! Медрен! Медрен и Тельбия! – кричали латники, подбадривая идущих на убой селян.

Крестьяне бежали, постепенно распаляясь. Проникались боевым духом.

Распялив в зверином рыке щербатый рот, мимо бортника пробежал лохматый мужик с выселок по имени Тольвар. Большой любитель попить пива у Ольдун, он раньше частенько забывал расплатиться. Ингальт совершенно точно знал, чей кулак лишил хитреца правого переднего клыка. Знал и ничуть не жалел.

– А-а-а!!! – орал Тольвар, занеся над головой косу. – Вперед!!! А-а-а!!!

Следом за ним промчался сын кузнеца – совсем молоденький парнишка, но в плечах не уступающий ни одному взрослому жителю деревни.

– Медрен! Медрен и Тельбия!!! – самозабвенно выкрикивал юноша.

«Молодо-зелено, – подумалось Ингальту. – И ландграфу Медрена, и королю Равальяну на тебя наплевать… Для них ты не важнее клепки в бочонке с пивом, пустившего корни желудя, дождевого червя. Растопчут и не заметят. А ты бежишь, кричишь, рвешь душу…»

И тем не менее хромой бортник поднял рогатину над головой, взмахнул ею разок-другой. Крикнул:

– Тельбия, вперед!

– Вперед! – откликнулись справа и слева. – Тельбия! Медрен и Тельбия!!!

– Бей, коли!

– Смерть!!!

– Тельбия!

Сасандрийцы попытались выстроить ряд щитов. Несмотря на непрекращающийся град стрел, капитаны с лейтенантами упрямо сгоняли солдат в кучу. Суетились арбалетчики, пытаясь худо-бедно изготовиться к бою.

Конники, повинуясь командам седобородого левши, сбились в клин, готовясь ударить по лучникам.

«Молодцы… Ничего не скажешь… Настоящие воины. А вот солдаты подкачали. Новобранцы зеленые, что ли? Какие-то они очень уж неумелые. И дисциплинка хромает. Прямо как я. – Ингальт споткнулся и покатился по склону. – Только бы рогатину не выронить!»

Кто-то перепрыгнул через него. Мелькнули грубо залатанная штанина и стоптанные подошвы опорок.

Толстый ствол бука остановил бортника. В плече вспыхнула боль.

Впереди уже лязгала сталь. Кричали умирающие. Звенели отрывистые команды офицеров-имперцев.

Опираясь на рогатину, Ингальт встал на ноги. Схватка на дороге предстала перед ним, словно на ладони. Сасандрийцы не успели построиться в баталию, но ряд щитов все же выставили. Длинный, извилистый ряд, вытянувшийся на добрую сотню шагов. Сейчас его левое крыло быстрым шагом охватывало лезущих нахрапом крестьян, намереваясь окружить и вырезать их до единого. К чему, к чему, а к неповиновению «освобождаемых» народов, к бунтарям и мятежникам империя никогда не проявляла снисхождения. В этом была ее сила, помогавшая соединять под властью одного государства огромные территории, удерживать в узде множество народов, с успехом противостоять алчным и непримиримым соседям.

Тельбийцы орали и размахивали жалким подобием оружия – косами, вилами, плотницкими топорами… Солдаты молча тыкали в накатывающуюся толпу пиками.

«А не сбежать ли под шумок?» – дрогнуло сердце бывшего сасандрийского пехотинца.

– Чего стоим? – Подбежавший латник толкнул его в спину. – А ну! Бегом! Медрен!!!

Чтобы не свалиться, бортнику пришлось сделать три широких шага, после которых и останавливаться стало вроде как незачем: или свои зарубят, или враги наколют. И так, и так – смерть. Уж лучше попытаться продать жизнь подороже.

На бегу он успел увидеть трепещущие флажки на пиках выскочивших из леса конных латников. Граненые наконечники нацелились в спины сасандрийцам. Блестели шлемы. Кони раздували багровые ноздри. Усатые, бородатые лица орали:

– Вперед, Тельбия! Бей-коли! Медрен!!!

А потом Ингальта закрутил водоворот людей, бессмысленно тычущих острые железки направо и налево. Он взмахнул рогатиной, ударил наотмашь, с плеча. Пригнулся, скользнув под пику, подрубил ноги имперцу. Увидел летящий в грудь наконечник, попытался отскочить в сторону, но увечная нога подвела. Бортник споткнулся и, уже падая, почувствовал, как с мерзким хрустом втыкается в бок заточенная сталь.

Кир подставил щеку под легкий ветерок, набегающий с холмов. Высоченные буки накрывали тенью дорогу, спасая от надоевшего жаркого солнца.

Хорошо!

Гнедой шел легкой рысью. Рядом что-то рассказывал Мелкий. Невысокому лысоватому наемнику, как выяснилось, было совершенно все равно, слушают его или нет. Главное, чтобы человек находился рядом и не просил заткнуться. Тогда невыдуманные истории и откровенные побасенки сыпались из него, словно горох из прохудившегося мешка.

Особенно любил Мелкий, заговорщицки подмигивая, рассказывать байки об императоре и его ближайшем окружении – верховном главнокомандующем, начальнике тайного сыска, великих жрецах, королях и вице-королях. Для Кира эти рассказы оказались в диковинку. Еще бы! В казармах гвардейского полка, расквартированного в Аксамале – столице Сасандры, – крамольные разговоры не приветствовались. Позорное разжалование могло показаться еще очень мягким наказанием. Но в банде Кулака истории Мелкого всем уже порядком надоели. Мудрец, верзила с двуручником, большой любитель высказывать в глаза самую нелицеприятную правду, так прямо и заявил. Добавил, что каматийцу (так Кир представился при первом знакомстве, а по негласному закону наемников никто не стал докапываться до истины, припоминать тьяльский выговор и благородные манеры) очень повезло – иногда очень полезно выслушать правду о правителях. А остальных Мелкий уже достал.

Теперь Мудрец ехал бок о бок с кондотьером, изредка оглядываясь назад и подмигивая Киру. Бывший лейтенант гвардии, бежавший из столицы в страхе перед наказанием за безобразие, учиненное в день тезоименитства матушки императора,[3] только улыбался в ответ. Кто же обижается на товарищей? И на болтуна Мелкого, и на старающегося выглядеть более простым и недалеким, чем на самом деле, Мудреца, и на сурового Кулака, и на порывистую, грубоватую Пустельгу, сегодня отправившуюся в дозор. Единственный наемник, с которым тьяльский дворянин т’Кирсьен делла Тарн не мог найти общего языка, ехал на низкорослом мышастом коньке чуть позади кондотьера. Уродливый карлик дроу, замкнутый, привередливый, неуживчивый. Он тенью следовал за Кулаком. Кое-кто поговаривал, что кондотьер когда-то спас ему жизнь. Лет пять или шесть назад, во время последнего, запомнившегося особой жестокостью как со стороны людей, так и со стороны остроухих восстания.

Кир задумчиво слушал Мелкого. Слушал, что называется, вполуха, не особо вникая в смысл рассказа, повествующего об очередной старческой выходке императора. То ли на похоронах сановника спросил, почему тот не явился пред светлы очи, то ли распугал Совет жрецов поцелуями взасос… Разве же это смешно? Тут впору плакать. Восьмой десяток старику. Пора об отдыхе задуматься… Преемника подготовить. Вот только нет у его императорского величества наследника. Двое сыновей было, но отец пережил обоих. Единственная дочь замужем за вице-королем Аруна. К сожалению, Триединый не дал ей счастья стать матерью. Если император, не приведи Господь, умрет, наследников набежит, как бродячих котов на помойку. Племянники, троюродные и двоюродные, вцепятся друг другу в глотки, да еще и привлекут к забаве собственных детишек. А там наместники провинций подключатся. Ну и короли тамошние, само собой. Что тогда будет с Сасандрой? Есть, правда, надежда на Совет жрецов. Если они сумеют обуздать властолюбивые устремления дальней родни его величества, то возьмут управление страной в свои руки, а там выберут из всех претендентов наиболее достойного, возведут его на престол и помогут не только мудрым советом, но и церковным влиянием, значение которого для страны трудно переоценить…

От пронзительного свиста, донесшегося из кустов справа от дороги, гнедой дернулся в сторону, прижимая уши.

Это еще что такое?

Кир прижал шенкеля, подобрал повод.

И тут послышались щелчки, которые ни с чем не спутаешь. Так бьет отпущенная тетива по кожаному нарукавнику.

Засада?

Почему дозор с Пустельгой во главе ничего не заметил?

Тяжелые стрелы обрушились на сгрудившихся от неожиданности всадников.

Вейран, веселый дорландец, видный знаток сортов пива и скабрезных куплетов, вылетел из седла, будто его молотом ударили. Стрела прошла наискось в плечо, пришпилив правую руку к туловищу. Сразу две стрелы вонзились в широкогрудого гнедого, на котором сидел Мудрец. Одна пробила коню насквозь шею, другая воткнулась в круп рядом с репицей. Верзила успел спрыгнуть, но смотрел на умирающего скакуна с детским удивлением.

– Вроссыпь! Вроссыпь! – Громкий крик Кулака вернул Кира к действительности. Парень выхватил меч, шлепнул гнедка плашмя по боку, высылая его вперед. И вовремя. Еще одна стрела скользнула у самой щеки.

Бывший гвардеец оглянулся.

В колонне пехотинцев творилось что-то невообразимое. Во всяком случае, их бессмысленная беготня ничего общего не имела с построением в боевой порядок. Господина полковника, т’Арриго делла Куррадо, напыщенного индюка, по мнению тьяльца, не способного управлять даже стадом баранов, нигде не было видно. Неужели погиб от первого же залпа? Собственно, и потеря-то невелика, но теперь кто-то из капитанов должен взять на себя командование полком. А пока они сообразят…

– На лучников! – кричал Кулак.

Наемники пытались привести коней в повиновение, но напуганные запахом крови и орущей толпой животные отчаянно сопротивлялись.

Кир вдруг с пугающей ясностью осознал, что это его первый серьезный бой. Не потасовка один на один или пять на пять, не дуэль до первой крови, а схватка, в которой нет места благородству и жалости. Неизвестные, скорее всего тельбийцы из числа противников присоединения страны к Сасандре, хотят одного – уничтожить имперский отряд до последнего человека. Значит, противопоставить нужно ярости ярость, ненависти ненависть, жестокости жестокость. Только так можно победить. А остаться в живых можно, лишь победив.

– Вперед! Медрен! Медрен и Тельбия! – Между серыми стволами замелькали неясные силуэты. Вражеская пехота. Их много. Если и меньше, нежели сасандрийцев, то не очень. Сотен шесть-семь…

– Кулак! Честь и слава! – ответил своим кличем кондотьер. – На лучников!

Все правильно. Сомнем стрелков, наша пехота успеет построиться и встретить пиками катящихся вниз по склону врагов.

Кир ударил гнедого пятками, пригнулся к гриве и, загнав в самые потаенные закоулки души предательский, сковывающий руки-ноги страх, помчался к зарослям кустарника – малины, что ли?

С пронзительным визгом из-за поворота вылетела Пустельга – щека рассечена, в правой руке разряженный арбалет, которым она изо всех лупила по бокам коня.

– Засада! Засада! – орала она. Увидела схватку и с первого взгляда оценила сложность положения. – Честь и слава!

Светло-серый конь врезался грудью в переплетение колючих побегов. Женщина неуловимым движением встала на седле, упираясь носком сапога в переднюю луку.

Прыжок!

Узкий меч еще в полете перерубил тетиву длинного лука и горло стрелка.

– За мной! Вперед! – надрывался Кулак.

– Тельбия и Медрен! – голосили позади.

Тельбийцы, на вид немытая деревенщина, согнанная невесть какими усилиями в подобие войска, вооруженная чем попало – не хватало еще увидеть ухват или рубанок, – докатились до ряда щитов и теперь визжали, орали, ругались по-черному, стараясь хоть зацепить кого-нибудь из солдат. В ответ били пики.

До зарослей малинника оставалось всего ничего. Десяток шагов. Коню преодолеть – пара пустяков. Кирсьен уже различал испуганные лица стрелков – не регулярная армия, а все тот же сброд, набранный на этот раз, скорее всего, из охотников. Такие удара конницы не выдержат. Вот-вот дрогнут и побегут, бросая луки…

Бучина[4] слева от дороги загудела от топота копыт.

К нестройным воплям селян добавилась слаженная многоголосица привычных к совместным сражениям бойцов:

– Вперед, Тельбия! Бей-коли! Медрен!!!

Оглянувшись через плечо, Кир понял сразу – худо дело.

Тельбийские латники. Не меньше роты. Уж кого-кого, а этих не испугаешь ровным строем и бравой выправкой. Сами хоть кого устрашат. Стальные нагрудники, начищенные до блеска шлемы, черные с серебром – должно быть цвета местного ландграфа – треугольные флажки на пиках. Кони мчат ноздря в ноздрю, как на параде.

Успеют ли пехотинцы развернуть щиты? А если даже и успеют, устоит линия под напором тяжелой кавалерии? Три шеренги – слабовато против конницы.

– Не спи! – рявкнул Мелкий.

Тьялец повернулся. И вовремя…

В двух шагах перед ним отчаявшийся лучник, оскалившись, до уха натянул тетиву. Глаза безумные. Борода взъерошенная. Наконечник стрелы глядит прямо в грудь приближающегося наемника.

«Спаси, Триединый, и помилуй!» – Кир сжался, пытаясь стать маленьким и незаметным.

Будто бы во сне, пальцы стрелка медленно разжались. Стрела сорвалась с тетивы, поползла вперед.

«Уйди, уйди… Промахнись!»

Призрачный мерцающий диск возник перед мордой гнедка. Вроде бы и нет ничего, но если внимательно приглядеться, то еле заметная радуга укажет размытые края. Чуть больше баклера,[5] да и формой похоже.

Наконечник скользнул по диску, и стрела, зашелестев, ушла в сторону.

Кирсьен еще успел заметить ошарашенные глаза лучника – бедняга ведь был уверен, что попадет, – а потом его конь врезался в тьяльца, сбил с ног, промчался дальше.

– Назад! – скомандовал тем временем Кулак. – Назад! На латников!

Все правильно. Лучники бежали так, что верхом не догонишь. Ныряли в кусты, бросали бесполезные в ближнем бою луки, падали ничком, накрывая голову руками. Некоторые просили пощады. От них уже опасности никакой. Какой смысл за простолюдинами носиться? Разогнали – и хорошо.

А вот латники – беда нешуточная.

Прямо на глазах наемников тельбийские конники прокатились через смешавшихся пехотинцев. Несколько лошадей упали, вздымая тучи пыли, но остальных это не остановило. Да и то сказать… Даже получив локоть каленой стали в грудь, конь не остановится – мертвым собьет с ног десяток щитоносцев и пикинеров. Все кости им переломает.

Латники ударили пиками и теперь вовсю размахивали мечами.

Правда, не все и у них пошло гладко. Поток вооруженных всадников разделился на два рукава, огибая Мудреца, который крутил над головой двуручный меч. А рядом с верзилой – хотя и на почтительном расстоянии, чтобы не попасть под удар, – вертелся маленький, нескладный дроу. Белый выпускал стрелу за стрелой в тельбийцев и, насколько успел заметить Кир, не промазал ни разу. Он один нанес врагам больше урона, чем две сотни рассеянных и растоптанных солдат.

– Кулак! Честь и слава!

Пустельга подхватила поводья запутавшегося в колючих побегах коня. Вспрыгнула в седло, взмахнула мечом.

– Коготок! – закричала она, махая клинком в сторону хвоста колонны.

Оттуда поспешали оставшиеся наемники. Почти полная сотня. Их оставили в арьергарде, потому что боялись нападения сзади. А тельбийцы оказались хитрее. Выждали удачный миг и атаковали голову колонны. Теперь возглавляемые Ормо Коготком бойцы, обиженные, что не участвовали в развлечении с самого начала, горящие справедливой местью за погибших товарищей, вовсю горячили коней. Вот сейчас удача повернется к латникам спиной, а точнее, задницей.

Кир пришпорил коня и бросился на врага.

Глава 2

Мелкий шипел, словно кот, которому прищемили дверью хвост. Его щеки тряслись, на висках вздулись сине-багровые жилы.

– Палач! Ты что делаешь?! – он попытался лягнуть Мудреца в колено, но верзила отодвинул ногу за пределы досягаемости каблуков коротконого товарища.

– Ишь ты! – восхитился он, оглядываясь в поисках поддержки на Кира. – Еще дерется! Другой благодарил бы…

– Если бы ты делал по уму! – не сдавался низенький наемник. – Кто тебя учил только? Погоди, дай только срок!

– Молчал бы уж, – миролюбиво посоветовал Мудрец. – Или я попрошу Малыша тебе ноги связать.

– Я тебе попрошу… – буркнул Мелкий, но рот закрыл.

Слова Мудреца редко расходились с делом. Уж если пообещал по рукам и ногам связать, то свяжет. С него станется. Именно на умении всегда добиваться своего и держалось уважение, которым воин с двуручником заслуженно пользовался в отряде Кулака.

По мнению Кира, Мудрецу надо бы платить не двойное жалованье, причитающееся ему как мастеру двуручного меча, а тройное. Казавшийся из-за выступающих надбровных дуг и тяжелой челюсти тупым зверем, воин выполнял в банде еще и обязанности лекаря. Он мог вечерами напролет возиться с захворавшим из-за купания в холодной реке Легманом, отпаивать полакомившегося несвежим окороком Тычка, вытаскивать занозу из пятки Карасика. Он «заштопал» многочисленные раны Ормо, полученные помощником кондотьера во время поединка у переправы через Арамеллу, когда едва не погибли и Мудрец, и сам Кир. А сейчас занимался тем, что шил Мелкому рассеченное едва ли не до кости предплечье – тельбийские латники оказались довольно умелыми фехтовальщиками и упорными бойцами.

– Даже удивительно, – покачал головой Кулак, оглядев поле боя. – Я думал, они тут все жиром заросли… Если так дальше дело пойдет, то готовьтесь, парни, – денежки Сасандры придется отрабатывать кровью.

К слову, на самом кондотьере не было ни царапины, хотя Кирсьен видел, как тот размахивал фальчионом[6] в самой гуще боя. По-прежнему Кулак предпочитал левую руку, наматывая поводья на запястье правой. «Может, она у него увечная?» – не раз подумывал Кир, но спросить командира или кого-нибудь из товарищей по отряду стеснялся. Раз никто не говорит (даже словечком не обмолвится), то, наверное, это тайна, которую новичку, без году неделя влившемуся в банду, знать не следует. Парень и не лез не в свое дело. Захотят сказать – скажут. Нет – значит, не надо.

Выбравшись из малинника, они сломя голову помчали на латников, нацеливаясь им в левый фланг. С противоположной стороны налетал клином арьергард под командой Ормо Коготка. Тельбийцы весело рубили и топтали конями пехоту. Два прохода туда-обратно, и от первых трех рот полка не осталось на ногах ни единого человека. Ну и подумаешь, что вместе с сасандрийцами погибали под копытами и мечами свои же пехотинцы – согнанные из окрестных деревень землепашцы, пастухи, охотники!

Что ж, пехоту в пыль вбивать – не мешки ворочать!

Когда столкнулись кони, засверкали мечи, завертелись секиры, началась тяжелая повседневная работа военных.

Кир рубил мечом направо и налево, кричал что-то вместе со всеми, в едином порыве. А сам при этом думал, что, с детства готовясь к армейской службе, даже не догадывался, что же взаправду представляет собой подлинная война, без прикрас и мишуры.

Мальчишкой он много слушал воспоминания отца, отслужившего двадцать лет ветерана, его друзей, время от времени приезжавших в имение, отставного сержанта, приставленного к нему дядькой для обучения верховой езде, фехтованию, плаванию и стрельбе из арбалета.

Первые, детские впечатления о войне были: ровные зеленые поля с ухоженной травой, по которым передвигаются правильные прямоугольники пехотных баталий; яркие флаги и накидки, начищенная сталь шлемов, нагрудников и оковок щитов; кавалерия, гарцующая на вычищенных, блестящих, шерстинка к шерстинке конях; водные преграды, преодолеваемые по заранее наведенным мостам; чистые, игрушечные крепости, из ворот которых благообразные заседатели магистрата выносят символические ключи на бархатных подушечках. Генералы состязаются друг с другом в благородстве, а рядовые солдаты – в храбрости и беззаветной преданности императору и родине. Если кто-то и погибает, то мгновенной и красивой смертью. Раны неглубоки, оставляют ровненькие, небольшие шрамы и очень быстро заживают.

Гвардейский полк Аксамалы, куда молодой человек прибыл с рекомендательным письмом капитана т’Глена делла Фарр, поначалу подтвердил его отроческие и юношеские мечтания. Красивый мундир – алый с золотом, чистая казарма, выметенный плац – ни единой соринки, ни одного палого листика, – уважение горожан, женская любовь, шикарные парады и денщик, который коня и вычистит, и оседлает, и вымоет после барьерных скачек, вдобавок начистит сапоги и отполирует меч и шлем офицера. Чем не жизнь?

Позже, уже позорно сбежав из блистательной столицы империи и вступив в банду Кулака, тьяльский дворянин т’Кирсьен делла Тарн понял: кроме красивостей, в армейской жизни (в особенности в походе, в боевых действиях) есть еще полусырая с одного бока котелка и подгоревшая с другого каша, клопы и вши, грязь и пот, бессонные ночи и скучные, изнурительные переходы днем, заразная вода, вызывающая кровавый понос, простуда с насморком и кашлем. А теперь он узнал, что война – это еще и отрубленные руки, рассеченные жилы, бьющиеся в агонии кони, кровь, выплескивающаяся в лицо наносящему удар, боль, крики, стоны, предсмертный хрип. Война – это просьбы о пощаде и перекошенные от ненависти лица. Война – это пена на губах и багровый туман, застилающий взор. Война – это боевой азарт и безграничная усталость, накатывающая после схватки.

Дважды его едва не достали мечом. Все-таки Кулак прав – тельбийцы на удивление умело отбивались от численно превосходящего противника. Четыре раза Кир сам зацепил врага. Но запомнился лишь один латник, получивший острием клинка в лоб, под козырек открытого шлема. Кровь хлынула, заливая ему глаза, и немолодой воин с начинающими седеть усами подслеповато озирался, бросив меч и вцепившись в переднюю луку седла. Так он и скакал, пока не попал под размах шипастой палицы своего же соратника.

В свалке по-звериному рычал Ормо, круша врагов топором на длинной рукояти, азартно визжала Пустельга, грязно ругался старик Почечуй, «хэкал» черноусый Тедальо – настоящий каматиец, а не липовый, как Кир.

Наемники были лучше в схватках один на один, а латники показывали полное презрение к смерти. Вот еще одно чудо, достойное удивления. Обычно воины, служившие за деньги крупным землевладельцам, не отличались беззаветной преданностью. Неужели этот ландграф… Из Медрена, кажется? Неужели ландграф Медрена пользовался такой любовью своих людей?

Кирсьен, вспоминая подробности боя, поставил бы золотой солид[7] против разменной медяшки, что сотня латников медренского правителя с легкостью вырезала бы половину его гвардейского аксамалианского полка. Но наемники оказались твердым орешком. Бесстрашию врагов они противопоставили слаженность и взаимовыручку, а также злость и бесшабашный азарт. Кроме того, кто-то из капитанов пехотных рот наконец-то сообразил взять на себя обязанности полковника, выстроил довольно ровный прямоугольник из щитоносцев и пикинеров, прикрыл арбалетчиков, а после медленно пошел теснить противника.

Удара с трех сторон латники не выдержали. Нет, они не сдались, не запросили пощады. Умирали, сцепив зубы, последним рывком пытались дотянуться до врагов. Раненый норовил воткнуть меч в брюхо перепрыгивающего через него коня, резал поджилки наступающим пехотинцам, хватал их за калиги слабеющими пальцами.

Но сила солому ломит. Вскоре победу на поле боя, как и во всех сколь-нибудь важных битвах за последние триста лет, стяжало сасандрийское оружие. Тельбийские крестьяне разбежались. Гибель во имя любимого ландграфа не вдохновляла их нисколечко. Латники предпочли смерть. За исключением полутора десятков раненых. По большей части тяжело, многие по два-три раза.

Как говорил древний поэт, творчеством которого было принято восхищаться в среде молодых гвардейских офицеров, «тогда считать мы стали раны, товарищей считать». Латники дорого продали свои жизни. После переправы через Арамеллу, поединка с бойцами из отряда Джакомо Черепа, которую выиграли благодаря странной устойчивости Кира к магии и двуручному мечу Мудреца, банда Кулака выросла до ста десяти человек. Очень многие из людей Черепа перебежали к победителям, как и предрекала Пустельга. Армейская рота. Даже больше. Теперь, после боя в живых осталось немногим больше пяти десятков. Из них около двадцати раненых. Кулак очень расстроился. Нет… Расстроился – это не совсем правильно. Кондотьер рассвирепел. Последними словами честил малообученных новичков, которые полезли нахрапом на строй тяжеловооруженных всадников, вместо того чтобы попытаться рассечь их на небольшие группки и уничтожить по отдельности. Собственно, ругать он мог разве что погибших, а их в Сасандре ругать испокон веков не принято. О мертвых или хорошо, или ничего. «Ну, раз так, значит, ничего», – решил Кулак и с головой ушел в помощь раненым, сбор и дележ добычи.

Из близких друзей и соратников кондотьера пострадал только Мелкий. Его раной занялся Мудрец и при живейшем участии Кира, придерживавшего то рассеченную руку, то дергающиеся ноги, зашил рану, залил настоем коры дуба и забинтовал. Рядом крутилась Пустельга. В отличие от командира, она ругаться не прекращала, причем сыпала такими выражениями, что у Кирсьена, прожившего полгода в казарме, брови лезли на лоб. Воительница исцарапалась в малине и теперь то и дело выдергивала острые, едва заметные колючки из рук и одежды. Еще она сетовала на отправившихся с ней в боевой дозор наемников:

– Тоже мне бойцы! Чуть что – лапки вверх… С такими не то что в разведку, в нужник ходить вместе опасно!

Имперская пехота потихоньку приходила в себя. Подсчитывала потери. Четыреста убитых. Еще больше сотни раненых. Полк переполовинен. Если ландграф Медренский имел целью отпугнуть сасандрийскую армию от подвластного ему города, то он ее достиг. Рискнет ли полковник т’Арриго делла Куррадо штурмовать укрепление силой вдвое меньшей, чем предполагал сразу? Кто его знает? Кстати, полковник в бою уцелел. Выжил, несмотря на то что ехал в авангарде и попал под обстрел лучников вместе со знаменщиком, ординарцами, барабанщиками, полковой казной. Погибли все. Даже лошади, впряженные в телегу с сундуком, окованным железом. А господин т’Арриго делла Куррадо отделался легким испугом. Оказалось, что в самом начале боя он с юношеской резвостью спрыгнул с коня и нырнул под телегу. Так он уберегся от стрел тельбийских охотников и от мечей с копьями латников ландграфа. Когда врага основательно потеснили, зажали в клещи и уже, по сути дела, добивали, он объявился. Что называется, явился не запылился. Взобрался на повозку, принялся орать, размахивать руками, управлять сражением. Будто бы без него не справились…

Голос у полковника оказался густой, как мед, и оглушительный, как раскаты грома. Ничего удивительного – служба в армии дает прекрасную возможность для упражнений в красноречии. Речь – там, перед новобранцами, или, напротив, разнос набедокуривших старослужащих… И хотя Киру показалось, что сохранившая порядок и боеспособность пехота больше прислушивалась к коротким, отрывистым командам капитана т’Жозмо, худощавого, чуть сутулого офицера с седыми подкрученными усами, господин делла Куррадо, ничтоже сумняшеся, приписал победу себе. Ну… Может, так и надо? Победа полка это всегда победа полковника. Даже если тот просидел половину боя под телегой, прячась от стрел. Во всяком случае, если вдруг возникнет сомнение, любой генерал предпочтет поверить своему непосредственному подчиненному, а не какому-то кондотьеру, сражающемуся – страшно сказать! – за деньги, а не из чувства острого патриотизма. Еще в начале лета Кир не сомневался, что такое положение вещей – единственно правильное. Но теперь он больше склонялся к мысли, что генералы прислушиваются к полковникам оттого, что сами рискуют оказаться в подобном положении.

Наверняка в разогретом бурными переживаниями разуме господина полковника вызревал замысел блестящего рапорта. В нем будет, несомненно, отражено мудрое руководство боем с превосходящими силами противника, глупость наемников, вечно путающихся под ногами, невыносимо тяжелые погодные условия и многое, многое, многое другое. Похоже, краснолицый, упитанный и коренастый господин т’Арриго делла Куррадо уже видел себя генералом. А пока он принял самое деятельное участие в дележе добычи.

Оставив Мелкого на попечение Мудреца, Кир и Пустельга отправились искать Кулака. И нашли его беседующим с господином полковником.

Т’Арриго делла Куррадо приподнимался на носки, надувался, словно индюк, багровел щеками. За его спиной вздыхали, переминаясь с ноги на ногу, два капитана – т’Жозмо дель Куэта и т’Гуччо ди Баролло – и пяток лейтенантов. Видно, полковник собрал их для представительности. Тут же присутствовали четверо окраинцев из конвоя – всем пехотным полкам Сасандры, сформированным из новобранцев, придавались обязательные полусотни сопровождения, отлавливающие дезертиров и следящие за поддержанием дисциплины в частях.

Рядом с хмурым Кулаком, теребящим золотую цепь, свисавшую до середины груди, стоял всего лишь один старый Почечуй, исполнявший в банде обязанности коморника.[8]

– …а я не понимаю, господин кондотьер, по какому такому праву вы пытаетесь прибрать к рукам всех коней? – возмущался делла Куррадо.

– А я не понимаю, – терпеливо повторял (должно быть, не первый и даже не десятый раз) седобородый Кулак. – Я не понимаю: для чего командиру пехотного полка полсотни выезженных коней? Может, вы хотите перейти в кавалерию?

– А почему я, собственно, должен давать вам отчет?

– А я и не требую от вас отчета, господин полковник. Кажется, это вы желаете распоряжаться всей добычей единолично?

– Да, желаю! И буду распоряжаться!

– Это еще почему, господин полковник?

– По праву командира соединения! По праву старшего по званию! По праву истинного сасандрийца!

– Вот так дела! – развел руками Кулак. – При чем тут одно к другому? Не понимаю!

– И не мудрено!

– Что вы хотите этим сказать, господин полковник?

– Только одно – корыстолюбивому наемнику не понять настоящего патриота империи. Вы же за денежку воюете, не так ли? За звонкое серебро и ненаглядное золото?

– А вы? – Кулак сохранял видимость спокойствия, но на его щеках вздулись круглые желваки.

Пустельга толкнула Кира локтем. Шепнула:

– Жир не только на брюхе откладывается. В голове тоже. Эх, разрешили бы мне пощекотать его…

– Не разрешат, – вздохнул молодой человек. В бытность свою гвардейцем он не слишком-то любил армейских офицеров, а теперь еще больше укрепился в неприязни.

– Я не желаю обсуждать с каким-то наемником свои права! – кипятился т’Арриго делла Куррадо. – Вам не понять чувства гордости за империю, любовь к родине. Вы любите только монеты. Великая имперская идея…

– Да при чем тут великая идея к лошадям? – пожал плечами седобородый.

– Родина захлебывается без коней! Армии нужно свежее конское поголовье. Мы будем вести войну до победного конца. Тельбия еще станет частью Сасандры, и эти несчастные, – полковник махнул рукой в сторону погибших латников, – еще поймут, что боролись не на той стороне.

– Ну, так мы с вами, господин полковник, вроде бы на одной стороне воюем, – решительно вмешалась в разговор командиров Пустельга. – Или нет?

– Да! – подбоченился делла Куррадо. – Но цели у нас, господа наемники, разные!

– Неужели? – недоверчиво прищурился Кулак.

– Конечно! Для вас главное – мошну набить. Из-за таких, как вы, господин кондотьер, армию ненавидят жители страны, которым мы должны нести освобождение от тирании мелких ландграфов и полубезумных королей, погрязших в мелочных склоках и борьбе за собственную непрочную власть!

– Красиво говорите, господин полковник, – заскрипел зубами Кулак. – Вам бы не полком командовать, а…

– А на рыночной площади мещан развлекать! – бесцеремонно перебила командира Пустельга.

– Что?! – поперхнулся делла Куррадо. – Да по какому праву?..

– Во имя Триединого! – рыкнул кондотьер. – Не могла бы ты придержать остроты?

– С чего бы это? – пожала плечами воительница.

– Господин кондотьер! – Полковник почти кричал. – Попрошу вас урезонить вашу девку!

– Это кто девка-то? – Воительница схватилась за кривой нож-«яйцерез».

– Прошу заметить, господин полковник, – с нажимом произнес Кулак. – Прошу вас заметить, Пустельга не девка, а один из моих лейтенантов.

От его голоса капитаны дель Куэта и ди Баролло поежились, а командир полка еще больше выпятил жирную грудь.

– Тогда пускай ваш лейтенант, господин кондотьер, соблюдает субординацию! Видите? Мои офицеры не открывают рта без разрешения.

– Это потому, что они не имеют права голоса, как мои офицеры, – прищурился Кулак.

– Вы находите это неправильным?

– По большому счету мне начхать, господин полковник.

– Может, вам и на империю начхать?!

– Прошу вас, господин полковник, не передергивать мои слова.

– А я прошу вас… Нет, я требую, господин кондотьер, подчиняться старшему по званию!

– Я подчиняюсь. В пределах разумного.

– Что? У воинской дисциплины нет пределов!

Пустельга снова толкнула Кира локтем, но смолчала – знала, что Кулак по головке не погладит, если из-за ее язвительных замечаний весь отряд попадет в двусмысленное положение или потеряет прибыль.

– Вернемся к нашим баранам, господин полковник, – устало проговорил седобородый. – Вернее, коням…

Один из лейтенантнов-пехотинцев прыснул, зажимая рот ладонью, и удостоился укоризненного взгляда капитана т’Жозмо.

– Я полагаю, вопрос решен, – надменно процедил делла Куррадо. – Победа одержана полком. Полку принадлежит добыча. Не так ли?

– Я так не думаю, – покачал головой Кулак. – Без моих всадников тельбийцы размазали бы ваш полк по дороге, как масло по краюхе хлеба.

– Да как вы смеете?! – Полковник приподнялся на цыпочки, задрал подбородок. Он выглядел так нелепо в испачканном пылью мундире, надутый от спеси, словно обожравшаяся комаров лягушка, что Киру стоило огромного труда сохранять серьезность.

– Да так вот и смею, – невозмутимо отозвался Кулак. – Конечно, участие в сражении вашей пехоты способствовало полному разгрому латников, но главную работу выполнили мои парни. Как обычно. Наемники сражаются, а армейские офицеры подставляют рукава для новых бантов.[9] Мы потеряли половину людей. Треть лошадей…

– Ну, так выжившим коней хватит! – воскликнул делла Куррадо.

– Хватит. Но я хотел бы, согласно уложению о воинской добыче, обновить конское поголовье отряда…

– И только?

– Кроме того… – вел дальше седобородый. – Кроме того, я хотел бы иметь десятка два заводных коней. Для выполнения задачи, поставленной перед моим отрядом это просто необходимо.

– Какой такой задачи?! – Брови делла Куррадо поползли наверх, смешно наморщился багровый лоб. – Вы приданы моему полку. А у нас одна задача – взять штурмом Медрен и установить власть Сасандры на землях графства. Разве может быть задача важнее?

– Может.

– Что значит «может»? Мне кажется, господин кондотьер, вы здорово заблуждаетесь, относительно своего положения в армии империи. Вы всего лишь капитан, не так ли? А я – полковник.

На губах Кулака возникла жесткая улыбка.

– Все правильно. Вы, господин делла Куррадо, полковник. Но не генерал.

– Уж не вы ли, господин кондотьер, претендуете на генеральские банты? – осклабился полковник.

Вместо ответа Кулак полез за пазуху, вытащил сложенный вчетверо листок. Развернул его.

– Вот предписание моему отряду. Сопровождать четвертый полк под командованием благородного… – Кондотьер запнулся, хмыкнул, покачал головой. – Благородного господина т’Арриго делла Куррадо до пределов Медренского графства, оказывать ему помощь и содействие… Не совсем понятно, кому помощь оказывать – полку или господину полковнику…

– Не отвлекайтесь! – Делла Куррадо побледнел и съежился, напоминая засохшую грушу.

– Хорошо. Не буду, – с нескрываемым торжеством продолжал Кулак. – После пересечения границ графства предоставить возможность четвертому полку выполнять поставленную командованием задачу, а самим скорым маршем идти к замку ландграфа Медренского, пленить оного и дожидаться распоряжений командования. Подписано – генерал армии Риттельн дель Овилл.

– Генерал армии… – уже не побледнел, а посерел полковник. И вдруг встрепенулся. – Немедленно покажите, господин кондотьер!

– Из моих рук! – ухмыльнулся Кулак.

Он повернул листок с приказом так, чтобы делла Куррадо смог прочитать, а главное, разобрать подпись и печать командира пятой пехотной «Непобедимой» армии. Чем дольше господин полковник читал строчки, шевеля губами, тем ниже опускались его плечи. В конце концов бравый вояка совершенно скуксился, поник, как засохший тюльпан.

– Как же так? – недоуменно пробормотал он. – Штурмовать Медрен без поддержки?

«Он что, конницу на штурм укрепления бросить хотел?» – удивленно подумал Кирсьен.

– Все равно от нас при штурме польза невеликая, – словно услышав мысли молодого человека, проговорил Кулак.

– Но полк понес ощутимые потери…

– Моя банда тоже понесла ощутимые потери, – отрезал кондотьер. – Если у тутошнего ландграфа есть еще сотня таких латников, то мы, можно сказать, на смерть отправляемся. Так что, господин полковник, не судите строго… Не по пути нам.

Кулак тщательно сложил листок, спрятал его и повернулся к хватающему воздух ртом делла Куррадо спиной.

– Не хотел раньше времени говорить, – зачем-то пояснил, хлопая себя по камзолу, седобородый.

Кир пожал плечами. Мол, ему-то что? Его дело маленькое. Пустельга, напротив, фыркнула:

– Раньше ты от нас ничего не скрывал. Осторожный стал. Слишком.

– К старости, видно, – показал прокуренные зубы кондотьер. – Ну, теперь-то вы все знаете…

Они зашагали, поглядывая по сторонам.

Несколько человек с Коготком во главе заканчивали отбирать тельбийских коней. Кир даже подумал – а не поменять ли гнедка на более красивого и статного скакуна? А потом решил, что от добра добра не ищут.

Пехотинцы стаскивали мертвых латников и тельбийских крестьян в одну большую кучу. Похоже, среди них обнаружились не только убитые, но и раненые.

– Хорошо бы проводника найти… – задумчиво проговорил Кулак.

– Я думала, тебе господин генерал и подробную карту нарисовал, как медренского графа искать, – дернула плечом Пустельга.

– Не язви, детей не будет! – отмахнулся кондотьер и, не обращая больше внимания на зашипевшую, как вода на сковородке, женщину, направился туда, где несколько сасандрийских солдат под надзором сержанта перевязывали тельбийцев.

Ингальт пришел в себя от пронзившей бок острой боли. Застонал, схватился за ребра, почувствовал на ладони липкую кровь. Поразительно, что живой.

Чьи-то руки дернули его за плечо, перевернули на спину.

– Живой?

Заслоняя солнце, над бортником навис человек в кожаном нагруднике имперского солдата. Ингальт вяло мотнул головой. Понятное дело, живой. Какой же еще могу быть, если шевелюсь?

– Вставай! – приказал солдат. – Рогатину не трожь!

Бортник кивнул. Он и не помышлял о сопротивлении. Потянувшейся за оружием рукой управляла самая обычная крестьянская рачительность. Если где чужое плохо лежит, то подгрести под себя – святое дело. А уж свое бросить – это и вовсе прегрешение против совести.

– Давай, давай. Шевелись!

Ингальт попытался подняться. Скорчился от боли и вновь уселся в пыль.

– Ты это чего? – возмутился сасандриец. – А ну бегом!

– Погодь, – вмешался кто-то, кого Ингальт не мог увидеть, не развернув головы. А поворачиваться хотелось меньше всего – правый бок отзывался острой болью на любое движение. Лечь бы, скрючиться, как раненый кот, и ждать, пока или выздоровеешь, или сдохнешь. Лишь бы неподвижно лежать…

– Дык… Что тут такое? – продолжал голос из-за спины.

– Не слушается, господин сержант! Я ему – вставай! А он снова на задницу падает…

– Погодь, Цыпа! Сейчас поглядим… Дык он же раненый. Рубаха в крови вся.

– Ага, раненый! То есть… так точно, господин сержант.

Тень упала на закрытые веки Ингальта. Чьи-то пальцы ткнулись в плечо.

– Живой, нет?

«Трогай, спрашивай, – подумал Ингальт. – Хоть в пироге запекай. Только вставать не заставляй».

– Живой он, господин сержант…

– Не лезь, зеленка. Что-то, рожа больно знакомая…

– Не могу знать, господин сержант!

– Отвали, говорю! Ингальт, ты?

Сперва бортник не поверил своим ушам. Нет, голос показался смутно знакомым. Или даже не смутно… Где он мог его слышать?

– Бороду отрастил… Ингальт, дык… Ты откудова тут?

И тут ветеран сообразил, кто же к нему обращается. Мягкий выговор восточной Гобланы. Неизменное «дык» едва ли не через слово. С этим человеком он два года спал в одной палатке, ломал краюху хлеба пополам, вместе они удирали хлебнуть вина у маркитантов и таскались по обозным шлюхам. С ним плечо к плечу сражались с остроухими в горах Тумана. Он же и дотащил его, истекающего кровью, со стрелой дроу, воткнувшейся на ладонь выше колена, до шатра полкового лекаря. Ингальт открыл глаза:

– Я это, Дыкал. Я…

– Во дела! – радостно воскликнул сержант. – Я думал, дык, тебя в лазарете совсем, дык, залечили! А он живой! Ты как здесь? – Он не договорил. Вскочил с корточек. – Емсиль!

Ему ответил солдат, который первым пытался поднять Ингальта:

– Он, господин сержант, тамочки кого-то лечит…

– «Тамочки»… – передразнил Дыкал. – А ну, бегом его сюда. Одна нога тут, а другая, дык, уже там!

Пехотинец исчез, словно корова языком слизнула.

Сержант присел на землю рядом с бортником:

– Ты ж, дык, не тельбиец… Откуда здесь? С рогатиной на меня пер, да? – Дыкал криво усмехнулся.

– Чего это на тебя?

– А на кого?

Ингальт задумался. А ведь и правда – на кого? На сасандрийского солдата, каким и сам был четыре года тому. А за кого? За медренского ландграфа, который такими поборами село обложил, что впору мяукать на луну, как дикий кот. Вот только ландграф смог очень даже весомый довод привести. Убедительнее не бывает. Десяток латников с мечами наголо позади…

– Ладно… – махнул рукой сержант. – Молчишь? Молчи. Я и так все понял. Дык за просто так крестьяне с вилами на пехотный, дык, строй не кинутся. Это ж не стожок, дык, ничейный. Соображаешь хоть, что вас, дык, на убой кинули?

– Соображаю, не дурак. – Ингальт сплюнул тягучую слюну. Ладонь от раны он старался не отрывать. Он хорошо знал, как быстро человек может истечь кровью. – Что бы ты на моем месте делал?

– Дык, я пока что на своем… – пожал плечами солдат. – Что, ландграф со всех деревень народ, дык, собрал?

– А то? И с хуторов тоже.

– Обещал семьи, дык, за ноги повесить, если кто сбежит?

– Зачем за ноги? Просто повесить. У него это быстро: раз, два – и готово…

– Дык ясно. Куда уж яснее? Где тот Емсиль? – Дыкал покрутил головой. Вокруг солдаты продолжали растаскивать мертвецов. Своих – в ровный рядок, чтобы опознать, отчитаться перед капитанами и снять с довольствия. Тельбийцев – в кучу, не особо заботясь об уважении к покойным.

– Емсиль – это кто? – поинтересовался Ингальт. На самом деле ему было все равно, но нельзя же сидеть молча, дундук дундуком.

– Узна2ешь, – отмахнулся сержант. – У тебя тут кто? Ты ж не из Тельбии. Вроде бы…

– Из Уннары. – Бортник вздохнул. – А тут жена и четверо ребятишек.

– Ни чего себе! – Дыкал присвистнул. – Когда успел?

– Да я не торопился особо…

– Ну, ты даешь! О! Емсиль пришел!

Едва ли не бегом к ним поспешал высокий широкоплечий солдат. Светло-русые волосы, широкое лицо, раздвоенный подбородок и мясистый нос. Самый натуральный барнец – уроженец северной провинции, раскинувшейся у самого подножия гор тумана. Именно им чаще всего достается от возжелавших свободы и крови дроу. Именно их и защищали Ингальт и Дыкал, когда… Впрочем, сколько можно об этом?

– Явился по вашему приказу, господин сержант! – доложил барнец. Рукава поддоспешной рубахи он закатил, копья не видно. Кто он в роте?

– Еле нашел! – по-мальчишески вставил второй солдат. Тот, кого Дыкал отправлял на поиски. Как там его зовут? Цыпа! Что за дурацкая кличка? Впрочем, слыхали мы клички и более дурацкие.

– Тебя не спросили! – рявкнул Дыкал и поманил рукой барнца. – Иди погляди. У него бок в крови. Сильно зацепили?

Емсиль наклонился над Ингальтом. Бесцеремонно оттолкнул ладонь, прикрывающую рану. Провел пальцем по краю прорехи.

– Кровь алая. Печень не зацепили.

– Ну, молодец, дык, обрадовал.

Емсиль не обратил внимания на легкую издевку, прозвучавшую в словах командира. Подумаешь! Если на каждую шутку обижаться, то можно и умом тронуться. Тем паче Дыкал его уважал. Уважал настолько, насколько может уважать сержант, ветеран многих сражений, желторотого новобранца, да еще из студентов. Правда, последние шесть дней Дыкал слегка обижался на Емсиля. А все из-за побега его друга – Антоло, который не просто дезертировал, а при этом еще и освободил приговоренного к колодкам за нарушение армейской дисциплины кентавра, а также избил товарища по десятку. Избитый – парень по кличке Горбушка из бывших профессиональных нищих – так и показал наутро капитану т’Жозмо: мол, пытался воспрепятствовать, выполнить воинский долг до конца, не щадя жизни, но в табальца словно ледяные демоны полуночи вселились… Веры Горбушке не было ни на медный грош ни у Дыкала, ни у Емсиля. Если Антоло рискнул удрать, не побоялся погони и скорых на расправу окраинцев, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Ну, например, кентавр передал ему весточку из дому или рассказал, что видел заклятого врага – того самого офицера-гвардейца, который убил их с Емсилем общего друга Летгольма. Дыкал, как разводящий и как сержант роты, получил серьезный нагоняй от капитана, но дальше дело не пошло, поскольку посланная за дезертирами погоня не вернулась. Два коневода-окраинца, мастера поимки беглых каторжников и солдат-дезертиров, и два охотничьих кота – быстрых и ловких зверя, натасканных на людей, – сгинули в лесах Северной Тельбии. Может, конечно, нарвались на повстанцев или войска того же ландграфа Медренского, а может, и нет…

Не отвечая сержанту, Емсиль решительно стянул с Ингальта рубаху.

– На левый бок! – скомандовал он, сопровождая слова чувствительным толчком. Не зря уроженцев Барна прочие народности Сасандры звали медведями. За глаза, само собой. То ли суровая жизнь в чащобах, покрывающих склоны гор Тумана, закаляла их, то ли постоянные стычки с дроу, но слабаков среди барнцев не водилось. А поскольку шутки они понимали не всегда, то иной весельчак мог и в ухо схлопотать за милую душу. – Руку поднял!

Ингальт не мог видеть, что солдат делает с его раной, но почувствовал острую боль, которая сменилась жжением.

Дыкал тем временем с хитрой улыбкой наблюдал за действиями подчиненного. Такого парня в роту заиметь – редкое счастье. Емсиль действовал уверенно, спокойно, со знанием дела. Он уже не сетовал, как раньше, на воинскую службу. Что ж, если Триединому было угодно сорвать его с нагретого места и бросить в водоворот событий и судеб, так тому и быть. Медицинский факультет Императорского аксамалианского университета тонких наук, куда он стремился всей душой, недоедая и недосыпая на протяжении последних семи лет, никуда не убежит. Зато здесь, в армии, можно опыта набираться и набираться. И не просто так, на чучелах, а оказывая помощь живым людям, вытаскивая их с того света. В конце концов, не ради же ученого звания и заверенного профессорскими подписями диплома он на факультет хотел попасть. Ему людей лечить хочется. А диплом? Закончится война, и все можно будет наверстать. В Аксамалу его, скорее всего, не пустят – если только не умрет император. Зато можно попытать счастья в Браиле или Мьеле.

– Повезло! – проговорил Емсиль, отбрасывая в сторону окровавленную тряпку. – Наконечник в ребра уткнулся. Одно сломал, но пошел вскользь. Как такое быть может?

– Дык очень даже запросто, – пояснил сержант. – Легкий он, а копье тупое оказалось. Знать бы мне, дык, кто его зацепил, то-то накостылял бы раздолбаю…

– Это не из нашей роты! – испуганно воскликнул Емсиль. – Мы когда подоспели, одни латники на ногах оставались…

– Да ладно! – усмехнулся Дыкал. – Оно мне надо? Дык, если бы заточенное копье было, старого друга не встретил бы.

Ингальт слушал их, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Пекло очень уж сильно.

– Чистотел. – Емсиль, должно быть, заметил его страдания. – Его тут как грязи. Прям по обочинам растет… Ты уж извини, осколок ребра я выкинул. А остальное, думаю, заживет…

– Как на коте заживет! – подтвердил Дыкал. – Я его знаю, дык…

Сок чистотела, выжатый прямо на рану, свернул кровь. Емсиль подумал и решил не шить края – и так незнакомый селянин натерпелся достаточно. Подумаешь, шрам на боку останется. Во-первых, на боку, а не на щеке, а во-вторых, мужчину шрамы украшают. Поэтому барнец просто сдвинул вспоротую копьем кожу так, чтобы края сошлись, и принялся бинтовать по всем правилам медицинской науки – «хвостик» на левое плечо, потом полосу вокруг грудной клетки, стягивая потуже, чтобы закрепить сломанное ребро, еще и еще одну, а оставшийся «хвостик» – через правое плечо за спину и там связать с «левым».

– Гляжу я, дык, и диву даюсь. Кто тебя учил?

– Да никто, – честно ответил Емсиль. – Трактаты смотрел. Там картинок много. За лекарем полковым смотрел… – Парень вздохнул и решился сказать то, что рвалось с языка уже давно. – Мне бы в помощники к нему, а? Убивать людей не хочу, а вот лечить – пожалуйста.

Сержант насупился, открыл рот, чтобы объяснить глупому желторотику, где он будет нужнее товарищам – в родной роте или в полковом обозе, но запнулся от неожиданности, глаза его округлились. С одной стороны к ним подходили его благородие капитан т’Жозмо дель Куэта с лейтенантом, прихрамывающим не от раны, а от надувшейся на подошве водянки, а потому злым, как бруха,[10] а с другой – капитан наемников левша-кондотьер, которого сопровождали сразу трое, надо полагать, тоже лейтенанты. Дыкал легонько пнул Емсиля. Вдвоем они вытянулись в струнку, развернув плечи и выпятив подбородки.

Солнце, прятавшееся с утра за облака, к полудню припекало все сильнее.

Кулак шагал молча, отмахивая правой рукой, как на плацу.

Старый Почечуй кряхтел, с трудом подстраиваясь под скорый шаг командира. Пустельга злилась и напоказ смотрела в сторону. Кондотьер отбрил ее довольно жестко. В тех краях, где Кир родился, считалось верхом неприличия попрекать детьми нерожавшую женщину. Хотя, с другой стороны, несмотря на месяц совместного путешествия, что он знает о Кулаке, Пустельге, Мудреце, Белом? Почти столько же, сколько в достопамятном мансионе[11] фра Морелло. То есть – ничего. Уж во всяком случае их дружба или взаимовыгодное сотрудничество (может, это так называется в нынешнее время?) крепче, нежели пустые ссоры или едкие шуточки. В этом он убеждался уже не раз.

– Вон, гляди! Одного перематывают, – первой нарушила молчание женщина. – Вроде ничего… Нам сгодится.

– В бок… энтого… ранетый… – пробурчал Почечуй.

– Шевелится и даже лыбится, – поддержал воительницу Кулак. – Жить будет.

– А могет быть… энтого… латника поискать? – не сдавался старый наемник. Чем ему не понравился тельбийский крестьянин?

– Ты в своем уме, старый? – Пустельга выразительно постучала себя по лбу костяшками пальцев.

А Кулак пояснил:

– Ты хоть одного латника видел живого? То-то и оно.

– Не могет быть, чтобы ни одного… энтого… Сколько воюю…

– Может, потому генерал и отправляет нас к ландграфу в гости? – предположил Кир. – Очень уж тут рады за него умирать…

– Ты-то чего… энтого… в разговор лезешь? – возмутился Почечуй. – Старшие говорят – не встревай… энтого… Молодо… энтого… зелено…

– Тихо, старый! – прикрикнул на него кондотьер. – Малыш дело говорит. Он, может, и «зелено», но скоро таких старых стручков дозрелых, как мы с тобой, поучит. С ландграфом и впрямь что-то мутно получается. И очень мне не нравится, что мы половину отряда сегодня растеряли.

– Ну… энтого… – Почечуй сжал в кулаке бороду и замолчал, бросая косые взгляды на Кирсьена.

«Этого мне не хватало, – подумал молодой человек. – Еще здесь врагов наживать. Он и так норовит меня в самую мерзкую стражу в караул отправлять – перед рассветом, – а тут еще вдобавок выходит, что я умный не по годам… Пуще прежнего взъестся…»

И вдруг все мысли о Почечуе, чистке коней, караулах и закопченных котлах вылетели у Кира из головы. Он узнал солдата, деловито бинтующего грудь бородатому тельбийскому крестьянину.

Один из студентов!

Из тех самых, с которыми свежеиспеченные лейтенанты гвардии затеяли ссору в «Розе Аксамалы», маленьком и уютном борделе. Правда, медведеобразный барнец почти не участвовал в драке, предпочитая увещевать друзей, а потом оказался в самом низу получившейся «кучи-малы». Но что это меняет? Ведь это из-за него…

– Эй, Малыш, ты что это отстал? – обернулась Пустельга.

– Идите, идите… – Кир как можно более безмятежно махнул рукой. – Вроде как камушек попал. Сейчас я его…

Он присел на траву и принялся стаскивать сапог.

Стой, погоди, т’Кирсьен, тьяльский дворянин, с чего это ты взял, что барнец виноват в твоих несчастьях? Он затевал ссору? Он бросался на тебя с кулаками? Нет. Это все «заслуга» светловолосого Антоло, крепыша с северным выговором. Вот кто сломал тебе жизнь.

Так если одного отправили в армию, то здесь может оказаться и другой…

Кир внимательно оглядел крутящихся неподалеку солдат.

Кажется, мелькнула еще одна знакомая физиономия. Черноволосый, глаза чуть навыкате. Похоже, каматиец. Не тот.

Нет, этот тоже в драку ввязался. Если можно так сказать. Верольм его по голове кувшином приложил в самом начале.

А где же Антоло?

Делая вид, что вытряхивает из сапога камешек, бывший гвардеец продолжал разглядывать пехотинцев.

Нет. С уверенностью можно сказать, плечистого овцевода здесь нет.

Тогда где же он?

Погиб?

Умер на марше от хвори, поселившейся в кишках?

Сбежал, не выдержав трудностей и лишений воинской службы?

Эх, спросить бы у барнца…

Кир уже начал было натягивать сапог, но остановился. Руки предательски задрожали. Сердце замерло на мгновение и забилось чаще. Заговорить с бывшим студентом прежде всего значит открыться, выдать себя с потрохами. Что мешает сержанту, который, несомненно, будет присутствовать при разговоре (а если нет, то наверняка потребует от рядового доложить, что это за дела такие у него с наемниками), тут же сообщить капитану, а тому – порадовать полковника. А уж господину делла Куррадо только дай волю… Потребует арестовать государственного[12] преступника, чтобы хоть как-то насолить кондотьеру, выставившему его дураком в присутствии младших командиров.

Страх и оцепенение вновь охватили молодого человека. Он ненавидел себя в такие мгновения, но сделать ничего не мог. Уж лучше смерть в бою, чем позор – тюрьма, лишение дворянства, каторга или солдатчина.

Ругаясь в душе последними словами, но не двигаясь с места, Кир наблюдал, как седобородый кондотьер разговаривает с капитаном т’Жозмо дель Куэта, довольно улыбается, кивает, как тельбиец натягивает через голову измаранную кровью рубаху с узкой прорехой на боку, поднимается и, опираясь на Почечуя, идет к нему.

Кирсьен быстро натянул сапог и, притворившись, что чешется бровь, поскольку барнец смотрел в его сторону, поднялся. Ладно, пускай все идет, как шло. Захочет Триединый свести его с овцеводом, сведет. Нет – значит, так надо, так предопределено.

Глава 3

Почтенные аксамальцы, живущие на улице Адмирала ди Вьенцо, по праву гордились соседями. Еще бы! Целых три дипломатические миссии на коротенькой в общем-то улочке – она начиналась у глухой стены гвардейских казарм, тянулась сотни четыре шагов и ныряла в Прорезную улицу неподалеку от Клепсидральной площади. Ее давно понизили бы в звании, переведя в менее уважаемый род переулков, если бы не громкое имя его высокопревосходительства, адмирала браильской эскадры, благородного Джотто ди Вьенцо, разгромившего пиратский десант с острова Халида, сумевшего провести флот в обход Фалессы в середине месяца Филина, среди туманов и штормов, и поддержать дружественную Вельсгундию в войне с Итунией. В главном торговом порте Каматы даже стоял памятник его высокопревосходительству – пятнадцать локтей высотой, красная бронза, работа знаменитого скульптора Аваромо Кривца.

Наверное, кто-то в аксамалианском магистрате считал себя записным шутником, иначе не разместил бы рядом посольства Итунии, Вельсгундии и Фалессы.

В самом начале улицы, в двух шагах от гвардейской конюшни, расположились фалессианцы. Кованый заборчик окружал палисадник, переполненный розами – белыми, желтыми, алыми, бордовыми, черными. Днем за всем этим богатством ухаживали пять садовников, а ночью три сторожа охраняли цветы от покушений аксамалианских повес, устремляющихся в сумерках петь под балконами возлюбленных. Великолепие роз затмевало чистенький беленый домик с красной крышей, несмело примостившийся в глубине двора. Издали он производил впечатление игрушечного. Так же и его обитатели казались вечно веселящимися на карнавале. Житель какой другой страны способен натянуть панталоны со штанинами разного цвета, дополнить гардероб камзолом в мелкую полоску и шляпой со свежесрезанной розой?

Через три дома, рядом с пекарней хромого Рольма, возвышалось здание, занимаемое итунийцами. Облупившаяся штукатурка и буйный плющ, увивший стены. Зато у крыльца постоянно стояли в карауле два латника в глухих шлемах-бацинетах,[13] пластронах[14] и кожаных юбках до колена. Уроженцы этой страны всегда считались отличными воинами – умелыми, стойкими и беспощадными к врагам. Многие сильные мира сего готовы были отдать любые деньги за десяток-другой итунийских бойцов в личной гвардии. Но северяне, привыкшие жить и сражаться в мрачных холодных лесах по ту сторону гор Тумана, презирали наемников, сражавшихся за деньги. Вот за честь рода, за землю, за стадо мохнатых коров – пожалуйста, сколько угодно. А за презренное золото – увольте.

И уж совсем у перекрестка, почти на величавой Прорезной, торчал, высовываясь на мостовую, приземистый дом, занимаемый вельсгундцами. Лет сто назад тогдашний посол королевства приказал перестроить выделенное ему столичным магистратом здание, приведя его в соответствие с обычаями и привычками своего народа. Теперь миссия располагалась в четырехугольном доме с внутренним двориком, посыпанным желтым песком, с узкими окнами-бойницами, глядящими на прохожих, и плоской крышей, по краю которой торчали каменные зубцы, отлично прикрывающие лучников, если кому-то из горожан придет в голову штурмовать посольство.

До недавнего времени объединенное королевство Вельсгундии и Южной Гералы было не просто дружественным по отношению к Сасандрийской империи, а питало серьезные надежды по добровольному присоединению к величайшей державе материка. Но, как говорится, человек предполагает, а Триединый располагает. Король т’Глиззен фон Торберг скончался, не оставив наследников. Регентский совет серьезно задумался об избрании новой королевской династии из наиболее властных и богатых дворянских родов страны. Знать тоже задумалась, подкрутила усы и включилась в увлекательнейшую борьбу. Надежный фаворит, на коронацию которого рассчитывали правящие круги Сасандры и сочувствующая империи элита королевства, молодой князь т’Оборк по глупой случайности погиб на охоте. А по случайности ли? Кто же его знает? Многие говорили об участии засланцев из Айшасы – единственного королевства, осмеливающегося в открытую бросать вызов Сасандре. Но подпилов на сломавшемся держаке рогатины не обнаружили, а следовательно, оснований для обвинения шпионов какой бы то ни было страны не нашлось. Так или иначе, честно или не вполне, гонки за королевской короной выиграл немолодой, небогатый князь из предгорьев – т’Раан фон Кодарра. Уж кто-кто, а он Империю не любил. В юности даже сбежал из дому и, по слухам, поддерживал восстание дроу против Сасандры. Может, и поддерживал, но, скорее всего, лишь разговорами по трактирам…

Но, как бы там ни было на самом деле, а король т’Раан объявил о сокращении дипломатической миссии вдвое, отозвал влиятельного и уважаемого князя фон Штанберга, сделав его чрезвычайным и уполномоченным послом в Айшасе, то есть попросту отправил от греха подальше за Ласковое море. Представителем Вельсгундии в Аксамале его величество назначил своего троюродного дядьку, князя т’Клессинга, старого, желчного, сварливого.

Прежде ухоженное здание начало потихоньку приходить в запустение. В конюшне пустовали стойла. Пять из восьми. Углы в комнатах зарастали паутиной. Тускнели изящные кубки. Точнее, они потускнели бы, когда б успели. Т’Клессинг быстро понял, что государственное имущество, порученное его надзору, может стать личным. Фалесские занавеси, итунийские ковры, дорландский малахит, айшасианская яшма, столовое серебро ушли через черный ход. Князь серьезно подумывал отдавать комнаты первого этажа внаем. К сожалению, желающих пока не находилось.

Поэтому в одном из пустующих чуланов – тесном и темном – т’Клессинг разрешил временно пожить молодому дворянину, который до недавнего времени учился в Аксамалианском императорском университете. Учился, нужно сказать, неплохо. Закончил подготовительный факультет пусть не с отличием, зато в срок, не просиживал по пять-шесть лет на каждом курсе, как некоторые. Парень мог бы посвятить себя теологии или юриспруденции, но по глупости ввязался в пьяную драку в борделе. Само по себе поведение не предосудительное ни для аксамалианского школяра, ни для дворянского сынка из Вельсгундии. Никуда не денешься – кровь играет, кулаки чешутся, а языки так и норовят пощекотать самолюбие имперских гвардейцев или просто столичных хлыщей. Драться не стоило в день тезоименитства матушки государя императора. Тем более с кровопролитием, а во время потасовки двое забияк погибли и еще двое получили довольно тяжелые увечья. Городская стража живо сцапала как студентов, так и офицеров и препроводила их в тюрьму. Всех их ждало суровое наказание. Самое малое – солдатчина, а так – каторга в каменоломнях или железорудных копях, возможно, галеры. Это наказание равносильно, по сути, смертной казни. Два-три года, и человека нет. Суд магистрата Аксамалы не поглядел бы на то, что т’Гуран фон Дербинг – так именовался бедный малый – подданный чужого государя. Подумаешь! Живешь в Сасандре, подчиняйся законам империи. К счастью, ему удалось передать весточку из тюрьмы. Ее т’Клессингу принес университетский профессор, похожий статью скорее на молотобойца, чем на астролога. Послу пришлось выказать немало изворотливости и таланта ублажать самодуров-чиновников, прежде чем парня выпустили с условием немедленной высылки за пределы Сасандры. Немалую роль сыграло, пожалуй, и серебро, которого т’Клессинг изрядно сыпанул в карманы начальника стражи и судьи Нодрельма, чтобы роль молодого фон Дербинга в досадном происшествии выглядела настолько незначительной, настолько маленькой… Словом, высылка должна искупить ее полностью.

Нынче утром доверенный слуга господина т’Клессинга оседлал двух коней. Не самых лучших. Один – костлявый чалый мерин с поседевшей от прожитых лет мордой. Будто в муку обмакнули. Второй – помоложе, гнедой, со следами породы в поставе головы и шеи, но с раздутыми путовыми суставами. Ставил он ноги так, словно прикасался копытом к острым клинкам. То ли последствия опоя, то ли порвал связки на непосильной работе.

Спустившись на чисто подметенный двор, господин посол оглядел коней, склонив голову набок, и остался доволен. Не хватало еще отправлять в неизвестность дорогих скакунов. Ничего. Сгодятся. Тише едешь, дальше будешь. Опять же, у разбойников, дезертиров и армейских ремонтеров меньше желания возникнет лишить путешественников средств передвижения. А ведь им предстоит пересечь Вельзу, бурлящую от временных лагерей наемников и воинских частей, оттянутых на переформирование; Северную Тельбию, где идет самая настоящая война – король Равальян с радостью воспринял приход сасандрийских полков, но ландграфы полезли на стену от возмущения и подняли народ на борьбу; Гоблану, неспокойную и в мирное время, а теперь наверняка полную беженцев; Дорландию, не отличающуюся дружелюбием по отношению к жителям к соседней Вельсгундии; наконец, родную державу, где запросто можно было нарваться на вооруженные отряды охотников за приключениями и добычей. Если погибнет молодой фон Дербинг, значит, так тому и быть – не повезло парню. А вот если украдут коней, находящихся в личной собственности т’Клессинга, это уже обидно. Для того ли он страдает на чужбине, чтобы еще и разориться из-за какого-то молокососа?

– Зачем новую уздечку нацепил? – хмуро проговорил посол, позевывая спросонья.

Слуга – вертлявый мужичок годов сорока от роду – лениво пожал плечами:

– Какая ж она новая, ваша милость? Три раза уже чиненная… – Он ткнул пальцем в нащечный ремень. – Вона, свеженькое еще. Не затерлося. И вот тута… И вота еще…

Т’Клессинг недоверчиво прищурился:

– Да? Ну, ладно. А седло? Из тех выбрал, что я сказал?

– А то как же? Нешто я не понимаю? – Конюх хитро усмехнулся. – Ежели Триединый поможет, до Гобланы доберутся. А там…

– А там – не твоя забота. И не моя! – отрезал посол. – Тряпочкой потри, чтоб блестело, и годится!

Слуга кивнул и принялся елозить по покрышке старым вальтрапом, высунув от усердия язык. По правде говоря, насквозь пропитанная конским потом тряпка, поднятая с навозной кучи, могла скорее испачкать седло, чем вычистить.

– Как новенький солид! – расплылся в довольной улыбке конюх.

– Так уж и… – сморщил нос т’Клессинг, но, услышав скрип песка под шагами, обернулся.

Ага! Вот и молодой фон Дербинг.

Нарушитель порядка приближался в сопровождении слуги, которого, как и коней, пожертвовал ему нынешний хозяин посольства. Невысокого роста, скромно одетый молодой человек с темными, расчесанными на косой пробор волосами и ровно подстриженной бородкой. На поясе меч, через плечо перекинута дорожная сумка на длинной лямке – т’Гуран, в отличие от большинства благородных сверстников, не чурался носить собственные вещи и не перекладывал всю заботу о себе на прислугу. Он подошел, поклонился:

– Доброе утро, господин посол.

– Надеюсь, оно в действительности будет добрым, – поджал губы т’Клессинг. Он всячески старался показывать мальчишке свое неодобрение. Будет правильно, если старый князь фон Дербинг примерно накажет повесу.

– Мне тоже хотелось бы так думать, – сдержанно ответил т’Гуран. – Сказать по правде, Аксамала начала тяготить меня.

– Неужели?

– Да, господин посол. Где березовые рощи и заливные луга милой моему сердцу Вельсгундии? Жду не дождусь встречи с ними!

– Хотелось бы верить в ваше искреннее раскаяние, господин фон Дербинг, – наверное, в сотый раз повторил т’Клессинг и получил сотую обворожительную – искреннюю и честную – улыбку в ответ. – Надеюсь, прогулка через половину материка освежит вашу горячую голову.

– О, господин посол, я рассчитываю вынести из нее много нового и поучительного… А главное, вынужденное уединение, ночевки у костра под открытым небом так способствуют размышлениям о сущности бытия, о современном падении нравов, о судьбах Отечества… – Гуран возвел глаза к небу, ярко-синим лоскутом повисшему над внутренним двориком посольства.

Т’Клессинг нахмурился. Порой он не мог понять, издевается над ним молодой дворянин, или его раскаяние глубоко и серьезно. Впрочем, какая разница? Пусть убирается ко всем снеговым демонам Гронда. Вряд ли их жизненные пути пересекутся еще раз.

– В таком случае, – язвительно проговорил посол, – я думаю, вы будете счастливы немедленно отправиться навстречу уединению и сопутствующему ему размышлению о тщете сущего. Кони готовы. Припасы уже в седельных сумках. В добавление к ним могу ссудить вас лишь очень малой денежной суммой. – Он запустил ладонь под кафтан и извлек тощий потертый мешочек, где позвякивали тридцать скудо.

– Моя благодарность не знает границ, – изысканно поклонился Гуран, принимая кошелек. – Я прекрасно осведомлен о денежных затруднениях дипломатической миссии. Поверьте, господин посол, для меня важен не размер помощи, а доброе участие вашей милости в моей судьбе.

– Если расходовать бережливо, может хватить до границ Дорландии, – буркнул посол. Соревнование в великодушии он, кажется, проигрывал, что не могло не испортить настроения.

– Поверьте, я никогда не осмелился бы прибегать к займу у родной страны, если бы не бедственное положение, в которое…

– В которое вы попали по собственной глупости и безрассудству! – припечатал т’Клессинг. – Но довольно разговоров. Настоятельно прошу вас в пределах Вельсгундии немедленно передать письма, которые находятся в вашей сумке, ко двору его величества т’Раана. Еще раз призываю вас к осторожности и благоразумию. Попасть в тюрьму! Это несовместимо, на мой взгляд, с честью дворянина. Очень надеюсь, что этого не повторится.

– Смею вас заверить…

– Не стоит. Докажите делами, что встали на путь исправления. А теперь в дорогу!

Посол повел ладонью в сторону коней, приглашая молодого дворянина с сопровождающим слугой отправляться в дорогу.

Т’Гуран поклонился, от всей души надеясь, что это самый что ни на есть последний раз, и не заставил себя уговаривать. Носок в стремя. Толчок. Во имя зеленых просторов Вельсгундии! Как же здорово ощутить под собой сильное послушное животное! Он тронул гнедого пятками.

«Только попробуй сказать, что кони плохие», – подумал посол.

Фон Дербинг обворожительно улыбнулся.

«Где ж ты взял этих одров? – подумал он. – Разве можно их под седло? Даже на бойню сдать стыдно…»

Ворота миссии медленно проплыли мимо.

Копыта зацокали по брусчатке.

Прорезная.

В двух кварталах отсюда должна быть «Роза Аксамалы»…

«Роза Аксамалы»! Сколько приятных воспоминаний связано с этим борделем! И дело вовсе не в плотских утехах, хотя их хватало. Они не главное. Сюда Гуран приходил с друзьями. Здесь они делились друг с другом мечтами, смелыми и порой несбыточными. Здесь обсуждали новости, удачи и неурядицы. Здесь они поклялись всегда помнить товарищей по университету и всегда прийти на помощь, если друг попадет в беду.

И что теперь?

Летгольм убит в пьяной драке.

Бохтан умер в тюрьме без должного ухода и лечения.

Антоло, Емсиль и Вензольо в армии и теперь несут в Тельбию имперские понятия о справедливости на кончиках пик. Может, тоже уже погибли? Говорят, тельбийцы сопротивляются вовсю. И землевладельцы, и крестьяне.

Один только он на свободе. Подсуетились, вызволили.

Ничего, не вечно тирану восседать на престоле! Скоро зарницы свободы вспыхнут по всей Сасандре. Народ восстанет с колен во имя свободы, равенства и братства! Сбросят ненавистных чиновников – вымогателей, мздоимцев, самодуров. Народ сам будет выбирать заседателей магистрата, судей, стражников. И когда воцарится подлинное народовластие, придет счастье. А он, т’Гуран фон Дербинг, вельсгундский дворянин, приложит все усилия, чтобы ускорить воцарение справедливости по всей земле. Как учит величайший мудрец Дольбрайн, заключенный деспотическим режимом в застенки Аксамалы, великан духа и гений мысли, вольнолюбивый сокол Сасандры…

Как ни был Гуран увлечен мыслями о грядущей свободе и равенстве всех людей пред ликом Триединого, знакомый бордель он не пропустил. Загодя приосанился в седле, легонько подкрутил усы, смахнул клок кошачьей шерсти, неведомо каким образом приставший к рукаву черного дублета.[15] А вдруг кто-то из девочек выглянет в окошко? Хорошо бы Лита… В ней не было вызывающей красоты Риллы, непоседливости Фланы, переменчивости Аланы. Мягкая, домашняя и уютная. С ней или с похожей на нее вельсгундец мог, пожалуй, связать жизнь, если бы… А впрочем, что болтать попусту?

К удивлению молодого человека, «Роза Аксамалы» встретила его заколоченными крест-накрест окнами и сорванной, висящей на одном гвозде вывеской.

Как же так?

Насколько он помнил, хозяйка борделя, фрита Эстелла, не собиралась продавать заведение или переезжать в другой конец столицы. Да и разориться она тоже не могла. Не та хватка. Скорее бы он поверил в то, что черноволосая бордель-маман прикупила себе еще одно доходное дело – игорный дом, к примеру, или гостиницу. А тут доски, перечеркивающие ставни, словно ошибку в ученическом задании.

– Ты слышал что-нибудь? – повернулся Гуран к спутнику. – Что с «Розой Аксамалы»?

Слуга пожал плечами. Потер усыпанный веснушками нос.

– Так вроде бы съехали они, – сказал он и полез пятерней в затылок. – Я тута не бывал. Дорого. Так, слыхал краем уха.

– Ох ты и шельма, Боррас! – погрозил ему пальцем Гуран.

– Я чо? Я ничо… Другие вон чо, и то ничо… – Слуга состроил простецкую рожу. Толкнул чалого пятками.

Клепсидральную площадь они миновали в полном молчании. Дальше путь лежал по улице Шести Побед до Тьяльских ворот. Рысить в черте города разрешалось лишь гонцам, спешащим со срочными донесениями, и военным, но только в случае осады столицы. Плотная толпа, запрудившая улицы, не позволяла коням прибавить шагу. На городских улицах пеший имел все преимущества перед всадником. За ворота они выехали лишь в третьем часу.[16]

Вот и широкая, мощенная камнем дорога. По обочинам – сребролистые тополя, вытянувшиеся к небу, словно пламя свечи. Из близлежащих сел тянутся в Аксамалу повозки с яблоками, инжиром, виноградом, мукой, курами и гусями в ивовых корзинах, дынями, морковью и луком, медом и орехами, тушами свиней и коров.

Гуран подмигнул рыжему Боррасу.

– Не передумал?

Парень ответил степенно, хотя и побледнел от волнения:

– Нешто я трепло? Ежели Боррас сказал, то Боррас сделает.

– Чудесно! – воскликнул дворянин, ударяя пятками гнедого. – В рощу!

Слуга кивнул, повторяя его движение.

Но, чтобы разогнать скакунов хотя бы до рыси, им пришлось изрядно попотеть. Ход у гнедого оказался неимоверно тряским. Должно быть, сказывались больные бабки. Гуран успел проклясть все на свете, а в особенности скрягу т’Клессинга, пожадничавшего и подсунувшего разбитых одров вместо достойных дворянина животных.

Когда дорога скрылась за деревьями, они спрыгнули на землю.

Боррас на лету поймал брошенный Гураном кошелек со скудо.

Дворянин расстегнул перевязь, бросил на траву ножны с мечом, скинул дублет и сапоги.

Слуга тоже избавился от пояса с охотничьим ножом в липовом футляре, потертой курточки и обуви.

– Рубашками не будем меняться, – усмехнулся фон Дербинг.

Боррас глянул на заплатку на своей груди, грубо зашитый рукав и вздохнул с сожалением.

– Вшей твоих мне не хватало! – подмигнул Гуран.

– Да нешто я их развожу? – развел руками слуга.

– Продавать не пробовал? Говорят, их колдуны скупают. Для зелья вроде бы…

– Шутите?

– А ты как думаешь? Одевайся.

Они поменялись одеждой.

Гуран взъерошил волосы, потер ладонь о землю и провел ею по щеке. Растрепал усы и бородку – надо будет или сбрить, или уж отпускать, как мастеровой какой-нибудь.

– Ну, как?

– А чо?

– Чо, чо… Похож я, скажем, на подмастерье?

– Оно… С виду, ясное дело, да… А вот не говорит простой люд так…

– Это дело поправимое, – отмахнулся дворянин. – Выучусь. Ты-то куда подашься?

– А! – махнул рукой Боррас. – Да куда ни попадя! Абы от господина посла, – он сплюнул, – подальше!

– Гляди, денег надолго не хватит.

– Мне бы до Вельзы. А тамочки в наемники запишусь.

– Воевать хочешь?

– А то?

– Как знаешь. Только на войне убивают.

– А! Помереть и от поноса можно. Или от вина угореть. Кому на роду написано утонуть, тот и на пожаре не сгорит.

– Да? – Гуран поежился, вспоминая свой гороскоп, составленный на выпускном испытании по астрологии. Звезды сулили ему участие в великой смуте, скитания и борьбу за власть. А после – смерть от огня. – Ладно. Спасибо за помощь…

Он протянул руку слуге. Боррас, смутившись на мгновение, пожал его ладонь.

– Вам спасибо, господин…

– Я больше не господин! – блаженно потянулся фон Дербинг. – Прощай, дружище.

Оставив слугу моргать в недоумении, он зашагал к дороге. Оглянуться не хотелось. Что он оставил? Двух полудохлых коней, кучку презренных монет, орудие убийства… Ну, последнее, возможно, еще пригодится, но попытка войти в Аксамалу в одежде простолюдина и с мечом на поясе обречена на заведомый провал.

Мимо проезжала длинная фура, заполненная душистым сеном. Клевер, похоже.

Седобородый возница наградил парня строгим, но беззлобным взглядом, а сидевшая сверху молодка в подоткнутой до колен юбке приветливо взмахнула рукой.

Недолго думая, Гуран догнал телегу, вспрыгнул на нее и, зарывшись в траву, задохнулся от дурманящего аромата. Пара могучих быков, налегающих на ярмо, даже не заметили лишний груз.

– Ты откуда такой смелый? – блеснула ровными зубами девица.

– Неправильно спрашиваешь! – весело ответил Гуран. – Не откуда, а куда. Прошлое – тлен. Все в будущем.

Он вдохнул полной грудью и полез наверх.

Сам того не замечая, фра Корзьело втянулся в размеренную жизнь мансиона. Спал почти до обеда. Потом неторопливо прогуливался по окрестностям. Слушал щебетание птиц в рощах, следил за порхающими над лугами бабочками, любовался облаками, скользившими в синем небе. Несмотря на начавшуюся осень, погода стояла отменная. Солнце, легкий ветерок. Уже не жара, но еще нет слякоти и сырости. Самое лучшее время года.

Вдоволь набродившись полями и перелесками, табачник возвращался, чтобы отдать должное великолепной кухне фра Морелло. Правда, строгий лекарь запретил ему употреблять тяжелые блюда – мясо, грибы, сыр. Но изобилие фруктов и овощей скрашивало вынужденное ограничение. Морковь и капуста, печеная репа и тушеный горох, яблоки и груши, всевозможные каши – овсяная, пшенная, гречишная. С топленым молоком и коровьим маслом. С ломтиками сушеных абрикосов и персиков, винными ягодами и лесными орешками.

Хозяин гостиницы воспринял неожиданную болезнь гостя как личный вызов, брошенный ему судьбой. Пусть только кто-нибудь подумает, что в этом его вина! Хворь могла приключиться от чего угодно, но не от пищи, съеденной Корзьело в мансионе.

Кстати, лекарь – и не просто лекарь, а дипломированный медик, окончивший Императорский университет Аксамалы, – так и не обнаружил причину болезни, скрутившей фра Корзьело прямо на ступеньках, ведущих с жилого этажа в обеденный зал. Предположений строилось много, но ни одно из них не подтвердилось.

Желудок? Кишки? Печень? Желчный пузырь?

Все мимо.

Медикус отпаивал табачника отваром цветов ромашки и корней аира. Заливал крутым кипятком траву тысячелистника и спорыш, мать-и-мачеху и листья малины, толченый шиповник и тмин. Настаивал горечавку и цикорий. Временное облегчение приходило, но причина боли не исчезала. Будто демон поселился у фра Корзьело в утробе и рвал ему кишки зазубренным когтями. Так продолжалось почти пять дней. За это время удравший из Аксамалы лавочник едва не сошел с ума от боли. Выл в беспамятстве, грыз подушку и пытался рвать простыню скрюченными пальцами. А потом вдруг все прошло. Будто ничегошеньки и не было.

Лекарь чуть не впал в истерику. Стоило семь лет зубрить науки на подготовительном факультете, а потом еще пять лет вон из кожи лезть на медицинском, чтобы так опростоволоситься! Он, дипломированный медик, не смог ничего сделать, пока болезнь не отпустила сама. А все его ухищрения лишь частично уменьшали страдания болящего. Тоже, конечно, немаловажно, но ведь обидно как! До кончиков пальцев…

Фра Морелло, человек старой закваски, не слишком-то признающий достижения современной медицины, вполголоса бурчал о злом – «черном» – колдовстве, сглазе и наговоре. С тоской вспоминал далекие дни, когда с любой болезнью мог справиться волшебник, помогающий людям почти бесплатно. Жаль, что эти времена безвозвратно минули.[17]

В конце концов посрамленный медик уехал с посеревшим от отчаяния лицом. А фра Корзьело остался выздоравливать и восстанавливать силы в мансионе Морелло. После перенесенной болезни он был слаб, как ребенок, и дальнейшего пути не выдержал бы.

Постепенно он сблизился с хозяином гостиницы. Назвать дружбой их отношения не поворачивался язык, но кое в чем суждения столичного лавочника и провинциального трактирщика совпадали. Оба не слишком-то любили стражников и сборщиков подати, считали количество чиновников в Сасандре избыточным. Известно, два собравшихся вместе обывателя, которым стукнуло за пятьдесят, поучат жизни правителя области, трое – вице-короля провинции, четверо – самого императора, да живет он вечно. Почтенные фра живо обсуждали цены на зерно в Уннаре и поставки шерсти из Табалы, набеги кентавров на рубежи Окраины и непрекращающуюся войну за независимость горных дроу. Оба оказались сторонниками идеи «земля для людей», а остроухие карлики и проклятые «конежопые» пускай убираются хоть за океан Бурь, хоть в великие снеговые равнины севера. Только фра Морелло единственной нацией, достойной воцариться на освобожденных от нелюдей землях, считал сасандрийцев, а фра Корзьело – айшасианов. Но поскольку ни один, ни второй своих сокровенных мыслей собеседнику не открывал, они оставались вполне довольны друг дружкой.

По вечерам они любили, сидя на веранде, сыграть партию в шашки. Да не одну, а самое малое десяток. А чем еще заняться двум пожилым мужчинам, не обремененным заботой о семействе? Если прибывала каррука,[18] фра Морелло отвлекался от развлечений и шел отдать распоряжения прислуге. Для особо достойных гостей отправлялся на кухню, чтобы лично приготовить несколько блюд, благодаря которым снискал заслуженную славу лучшего повара на десяток дней пути от Аксамалы.

Табачник серьезно задумывался в последние несколько дней: не пора ли вновь сниматься с насиженного места? Дикие звери доживают до старости и умирают своей смертью, если не ночуют дважды в одном и том же месте, не ходят постоянно на водопой по одной и той же тропе. То же верно и в отношении человека, вынужденного скрываться одновременно и от айшасианской разведки, и от имперской контрразведки. И так он слишком уж долго оставался прикованным к постели. А ведь враги не дремлют… Взять хотя бы того парня из аксамалианской гвардии, что притворялся каматийским наемником. Неспроста он появился здесь, ой, неспроста… Может, и внезапная болезнь Корзьело тоже с ним связана? Хотя… Яда подсыпать он не мог. Колдовать тоже не колдовал. Да и смешно предполагать волшебника на службе в гвардии. Что-что, а подобные случаи неизвестны в Сасандре от начала времен. Гвардеец не может быть чародеем, а волшебник не пойдет служить в армию. Ведь занятия волшбой предполагают прежде всего внутреннюю свободу, вольнодумство в известной мере, а солдатская жизнь подчинена уставу – все расписано: и как ходить, и как говорить, и когда спать, и когда есть.

– О! Гости у нас! – отвлек табачника от невеселых размышлений фра Морелло.

Во двор мансиона медленно въезжала повозка, запряженная разномастной шестеркой мулов. Цугом попарно, как принято в южных провинциях империи. На козлах двое мужчин. Один – пожилой, с пегой кудлатой бородой, а второй – совсем мальчишка, не старше семнадцати лет, голубоглазый, курносый, румяный, про таких по деревням говорят: кровь с молоком.

– Кого это Триединый послал? – удивился Корзьело, продолжая внимательно разглядывать повозку.

Она отличалась от обычной карруки. Более легкая, но длинная. Настолько, что пришлось ее снабжать еще одной осью и парой колес – посередине. Это для того, чтобы днище не прогибалось. Дощатые стены и слабонаклонная двускатная крыша. Словно маленький домик на колесах. А впрочем, не такой уж маленький. Наверняка человек пять может жить, не особо мешая друг другу. Сбруя мулов украшена блестящими заклепками, пряжками, ленточками. Колеса, борта, козлы, даже крыша раскрашены в кричащие цвета – алый, зеленый, сиреневый, лимонно-желтый. На стене надпись, тянущаяся от двери с глазком в виде сердечка до задернутого пестренькой занавесочкой окошка.

«Запретные сладости».

Тьфу ты!

Безвкусица какая!

Корзьело передернулся. Считая себя наследником великих традиций королевства Айшаса, он уважал скромность и умеренность во всем.

– Бордель на выезде, что ли? – задумчиво проговорил Морелло.

– Похоже, – согласился табачник. И добавил: – Вы только подумайте, фра, как упали нравы!

– И не говорите, фра, – в тон ему отозвался трактирщик. – Это все война, будь она неладна. Вслед за армией в Тельбию ползут.

– За армией? И они после этого будут говорить мне о порядке и высокой нравственности среди имперских солдат и офицеров?

– Ну… Если подумать, – протянул Морелло, – должны же быть у военных хоть какие-то радости. Хоть малая толика счастья.

– А счастье умереть за империю?

– Это само собой, конечно. И все-таки плотские утехи не помешают.

– Вы считаете, фра, они способны поднять боевой дух?

– Ну… Не знаю. Одно могу сказать – избежать какой-то части недовольства помогут.

Он поднялся. Одернул фартук, обтягивающий объемистый живот. Поправил несколько седых волосков, выбившихся из-под повязанного на голове платка.

– Как бы то ни было, а это мои гости. – Морелло решительно шагнул с веранды. – Пойду узнаю, чего они хотят. Работа есть работа.

Пока хозяин мансиона пересекал двор, старик натянул вожжи, парнишка соскочил с козел и, подбежав к дверям, прорезанным сбоку повозки, опустил раскладную лесенку.

Тут же дверь открылась и…

У фра Корзьело глаза полезли на лоб.

По лестнице спустилась, благожелательно улыбаясь Морелло, черноволосая женщина в бордовом дорожном платье, из-под подола которого, приподнимаемого, чтобы не споткнуться на ступеньках, выглядывали остроносые красные сапожки.

– Чем могу служить вам, уважаемая фрита? – поклонился трактирщик.

– Мы остановимся у вас ненадолго, – низким голосом произнесла женщина. – Я, мои девочки и наши охранники.

– Я польщен оказанной мне и моему скромному заведению честью. Я – Морелло, здешний хозяин и управитель.

– Очень приятно, фра Морелло. Можете называть меня фрита Эстелла.

Табачник сглотнул внезапно пересохшим горлом. Конечно, он узнал ее в тот же миг, когда сапожок коснулся верхней ступеньки. Хозяйка «Розы Аксамалы», маленького уютного борделя на Прорезной улице. Борделя, который фра Корзьело посещал не столько ради поиска удовольствий, сколько ради встреч с агентом айшасианской разведки. Его кличка была – Министр. А собственно, почему была? Он ведь никуда не делся. Это Корзьело в бегах.

Самого Министра табачник так ни разу и не видел. Просто получал от него записки, спрятанные в полой рукояти плетки. А для этого приходилось делать вид, будто получаешь наслаждение, когда этой плеткой тебя охаживает по плечам, спине и пониже спины рыжеволосая Флана – строптивая и своенравная девчонка.

Значит, фрита Эстелла решила половить рыбку в мутной воде тельбийской кампании? Освободительной кампании, обязательно добавил бы истинный патриот Сасандры. Но Корзьело было глубоко начхать на ширмы, которыми империя прикрывает свое ненасытное желание подгребать под себя все новые и новые земли.

Вот, снова совпадение, снова встреча со старыми знакомцами. Не многовато ли? Еще немного, и он поверит, что Сасандра на самом деле не величайшая страна мира, захватившая одну шестую часть суши, а просто-напросто большая деревня, где, куда ни пойдешь, всюду нарвешься на соседей.

Но это совпадение, пожалуй, более приятное, чем с тем хлыщом офицером.

Они собрались в Тельбию? Что ж, фра Корзьело тоже едет в Тельбию. Вряд ли шпионы и сыщики, наточившие на него ножи, станут искать скромного лавочника в горниле военных действий. Пусть ищут его в тихой и мирной Камате, пусть проверяют направляющиеся через Ласковое море купеческие суда. Он пересидит возможную погоню. Тельбия сейчас наводнена беженцами, маркитантами, обозниками, фуражирами, искателями приключений и поживы. Тысячи имен и лиц. Попробуйте-ка отыщите его в этой круговерти!

Табачник вскочил с плетеной скамеечки и зашагал к фургону «Запретных сладостей», на ходу натягивая на лицо самую обаятельную из своих улыбок.

Вот фрита Эстелла, сперва скользнув равнодушным взглядом по нему, встрепенулась, повернула голову… Узнала!

Только почему это бордель-маман побелела, словно увидела крысу величиной с годовалого котенка? Почему тонкие пальцы с ухоженными ногтями вцепились в подол платья мертвой хваткой? Почему ее рот открывается, судорожно заглатывая воздух, как у вытащенного из садка карпа?

– Добрый день, фрита Эстелла, – проговорил Корзьело, прикладывая ладонь к сердцу и отвешивая немного неуклюжий, но учтивый поклон. – Вот уж не чаял свидеться. Вы себе представить не можете, как я рад вас видеть. – Он повернулся к трактирщику. – Правду люди говорят. Мир тесен. Не думал не гадал, что повстречаю старых добрых знакомых. Думаю, фрита Эстелла тоже рада меня видеть.

Табачник улыбнулся еще раз, продолжая в душе поражаться: выглянувшие на его голос из фургона зеленоглазая Флана и пухлая простушка Лита застыли, будто обмерли от страха, да еще и схватились за руки в поисках защиты.

К чему бы это?

Глава 4

Восьмые сутки они пробирались на север.

Голодные, оборванные и злые.

Человек и кентавр.

Дезертиры, нарушившие присягу императору и Сасандре.

Светловолосый широкоплечий парень с простым и открытым лицом табальского овцевода прихрамывал на правую ногу. Кожаный нагрудник пехотинца он бросил, опасаясь быть узнанным. Хотя шли они по таким чащобам, что только белкам да медведям могли на глаза попасться. А даже если и встретится по случайности охотник или бортник, кому он побежит докладывать? Имперскую армию в Тельбии не слишком-то любили. Так что можно сказать, что Антоло избавился от доспеха просто как от символа подневольной воинской службы. Все равно внимательному наблюдателю и сапоги-калиги,[19] и покрой штанов многое скажет. Это если не брать во внимание короткий меч, отданный кентавру, – бывший студент полагал себя никудышным фехтовальщиком.

Вот Желтый Гром из клана Быстрой Реки, как обычно, представлялся конечеловеком, с рождения учился воинскому ремеслу. Правда, в Степи отдавали предпочтение не мечам, а копьям и лукам. Каждый кентавр владел ими мастерски. Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба. Пусть оружие и непривычное, но все же лучше, чем с голыми руками. Вдруг медведь или лесной кот встретится? Места-то дикие. А может, и похуже того – человек. И без разницы: местный разбойник или разъезд сасандрийской конницы.

Шагать через лес с каждым днем становилось все труднее.

И дело не в буреломах или колючих зарослях малины, ежевики, шиповника. Это все мелочи. Да, противно, доставляет кучу неудобств, портит настроение и замедляет скорость любого путешественника – хоть о двух ногах, хоть о четырех, – но можно каким-то образом притереться, понабраться опыта и вполне сносно справляться с такими трудностями.

Нет. Хуже всего – голод.

Вначале кажется – пустяк. Где наша не пропадала? Люди больше мучились, и то ничего. Переживем и мы. Главное, не думать о еде постоянно…

Как бы не так!

Хорошо было древним отшельникам, о которых так любят рассказывать жрецы Триединого, достигать просветления духа, голодая в пещерах. Водички попил, горсть пшеничных зерен разжевал, и все, целый день можно молиться и размышлять о вечности. Триединому служить – не надорвешься. Из пещеры никуда уходить не надо, не нужно карабкаться по склонам оврагов, застревать в болотах, перелазить через буреломы. Сиди себе в холодке…

Поститься на ходу оказалось не в пример тяжелее.

День, другой, третий – вроде бы ничего, терпимо, хотя и кишки скручивает судорога, а вот на четвертый день у Антоло начала кружиться голова. Слабаком он себя никогда не считал. Еще в детстве, играя со сверстниками, привык быть заводилой и вожаком. После, уже в университете, именно вокруг него собиралась шумная компания школяров. В учебе, в пьянке, в потасовке он стремился быть первым. И получалось. Получалось без особых усилий. А вот тут мерзкая дрожь в коленях заставила почувствовать себя таким жалким, слабосильным и ничтожным, что стало противно. Никаких мыслей, кроме как о жареном на вертеле баране, огромной ковриге белого – пышного, еще теплого, с поджаристой, хрустящей корочкой – хлеба, не осталось.

Желтому Грому приходилось еще хуже. Кентавр крупнее, тяжелее человека, а значит, и пищи ему нужно больше. В два-три раза. И пастись его не заставишь. Или листья с корой с деревьев обгрызать, словно сохатый. Зубы все-таки человеческие, а не как у коня. У себя в Степи они даже кашу не ели. Не пили молоко. Просто потому, что доить не могли. Заинтересовавшись, Антоло попробовал представить кентавриху, скрючившуюся у коровьего вымени, и понял почему. Зато они охотились, разводили скот – коз и овец, коней и коров. Мясо давало степным воинам силу для сражений и длительных кочевий в поисках пастбищ и охотничьих угодий. Мясо жарили и варили в стойбищах. Мясо коптили и вялили, чтобы возить с собой.

На четвертый день вынужденного поста бока Желтого Грома опали, шерсть поблекла, ребра отчетливо проступили сквозь шкуру.

Они решили остановиться на день и поохотиться. Кентавр даже пожертвовал прядь волос из хвоста, хоть и ужасно кривился при этом, для того чтобы Антоло сплел силок. Жертва оказалась напрасной. Кроликов и сурков, как на холмистой равнине Табалы, здесь не водилось. Сайгаков, дзеренов и диких ослов, привычных Желтому Грому, тоже. Рябчики и ореховки совать головы в петлю упрямо отказывались. Белки и бурундуки будто насмехались над незадачливыми охотниками. К вечеру, измаявшись, словно галерные гребцы, они были готовы выйти на медведя или вепря с голыми руками, но крупная добыча не спешила на встречу.

К великой радости, Антоло наткнулся на целую россыпь подберезовиков. Нарвал грибов полный подол армейской рубахи и после заката принялся жарить их, нанизав на прутики. Конечеловек есть грибы отказался. Сказал, что в жизни в рот не брал такого дерьма и опыта приобретать не намерен.

Пришлось табальцу самому давиться наполовину прожаренными подберезовиками. Как будто кусок голенища жевал. Зато желудок набил. Ночью его мучили кошмары. Окраинец набрасывал на шею аркан и волок по каменистой земле у самых копыт коня. Мара[20] сжимала сердце ледяной рукой. Огромный боевой кот дышал смрадом в лицо, и с длинных клыков капала горячая слюна, вызывая омерзение.

Утро не принесло облегчения. Мутило. Болела голова, спазмы скручивали в тугой узел всю требуху. Вдобавок отвыкший от тяжелой пищи желудок не справился с работой, и Антоло пришлось то и дело нырять в кусты, вызывая всякий раз снисходительную улыбку Желтого Грома.

В общем, попытка найти пропитание в палой листве под деревьями с треском провалилась. Может, если бы у них был котелок…

Зато после полудня вышли к заросшей очеретом старице.

От радости Антоло едва не потерял голову. Вода – это рыба! Вода – это раки! А в прибрежных зарослях должны (да что там должны?! Просто обязаны!) гнездиться всякие водоплавающие птицы – утки, чирки, гуси, казарки. Кто ж этого не знает?

В том-то и дело, что знает каждый. Да, у воды от голода не помрешь. Только, кроме знаний, нужны еще и умения. Ничего не попишешь – случаются в жизни подобные загадки. А откуда возьмутся навыки рыбной ловли у жителя табальской равнины, где все ручьи и речушки знакомы местным жителям, но не как источник пропитания, а как водопои для овец? Уроженец восточной степи знал о воде и рыбалке еще меньше. То есть совсем ничего. У Антоло хотя бы имелись теоретические познания, почерпнутые из книг и рассказов товарищей-студентов. Особенно любил поражать воображение друзей размерами пойманной рыбы Вензольо – его родной городок стоял на берегу Арамеллы в двух днях езды от Браилы, города-порта, контролирующего устье великой реки.

Почесав в затылке и призвав на помощь все оставшееся неизрасходованным везение, табалец принялся ворожить со снастью. Распустил силок и худо-бедно сплел корявую, но прочную леску. Приспособил под топорный поплавок камышинку. Начал мастерить крючок. И тут его постигла серьезнейшая неудача. Да, у него, как и у всякого стремящегося к молодцеватости солдата империи, нашлась иголка. Толстая и крепкая – можно не только рубаху заштопать, но растрепавшееся голенище подшить и кожаный доспех подправить, если возникнет нужда. Вот только гнуться игла наотрез отказалась. Каленое железо отчаянно сопротивлялось, а после двух-трех неудачных попыток справиться с ней при помощи грубой силы хрустнуло пополам.

Антоло несколько мгновений разглядывал обломки совершенно обалдевшим взглядом, а потом зашвырнул их как можно дальше от берега. Камышинку-поплавок ожесточенно растоптал. Хотел и леску, но покосился на кентавра и спрятал в кошель со всякой мелочовкой, который носил на поясе.

И так понятно – поесть рыбки не удалось.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда стало ясно – полакомиться утиными яйцами или раками тоже не получится. Антоло промок до нитки, извозился в липкой жирной грязи, порезал босые пятки острыми листьями тростника, но так ничего съестного и не добыл.

Желтый Гром тем временем развел костер. Мол, хоть на пустое брюхо, зато согреемся.

Выстроившись вдоль берега старицы, словно гвардейцы на параде, орали лягушки.

Алели бугристые полосы облаков на западе. Длинные тени поползли от леса к воде, обволакивая беглецов осенней прохладой. Антоло почувствовал озноб, снял рубаху и штаны, растянул одежду на воткнутых в землю ветках. Сел спиной к огню.

– Я так озверел от голода, что готов украсть… – пробормотал он, обхватывая плечи руками.

– У кого? – как обычно немногословно отозвался кентавр.

– Ну… У кого-нибудь… И что-нибудь…

– Как это говорят у людей… Что плохо лежит?

– Да. Точно, – тщетно пытаясь сдержать перестук зубов, кивнул парень. – Хотелось бы, чтобы плохо лежал окорок, но соглашусь и на ковригу хлеба. – Он сглотнул. Замолчал, прислушиваясь к желудочным спазмам.

– Люди разводят таких птиц… Я видел в поселках. Они плохо летают и гребут пыль ногами…

– Куры, что ли?

– Наверное. Их можно легко поймать… – Желтый Гром говорил медленно, с натугой. Глаза его из-под полуприкрытых век следили за извивающимися язычками огня. Когда на лопатку кентавра приземлился толстый темно-зеленый жук, он даже не попытался взмахнуть рукой. Дернул кожей, как это делают обычные лошади, прогоняя слепней.

– А честь воина? – Антоло спросил не ради издевки. Ему самому возможное воровство претило. Хотя умирать голодной смертью не хотелось. Но и попасться крестьянам на горячем казалось ужасно постыдным. В общем, как сказали бы на факультете, философская проблема. Да уж… Такая философия выходит… Всем философиям философия…

– А что честь? – отвечал конечеловек. – Я не предаю. Не трушу.

– Но ведь воровство…

– Лучше умереть?

– Нет. Конечно, не лучше.

Антоло вздохнул и звучно хлестнул ладонью себя по плечу. Ну и комары тут, в Тельбии. Звери, а не комары!

– Все равно разговор без смысла, – сказал он, поворачиваясь к костру боком. – Чтобы украсть курицу, ее нужно хотя бы видеть. А мы…

Кентавр дернул головой, словно услышав непонятный звук. Или, наоборот, понятный, а потому сулящий опасность.

– Что там? Желтый Гром, что ты…

– Тихо! – Конечеловек потянулся за мечом, глядя Антоло за спину. Туда, где плотная стена зеленовато-коричневого очерета смыкалась с опушкой грабняка.

Мускулы на плечах кентавра вздулись, задние ноги напряглись, готовясь выбросить тело вверх в прыжке. Пусть даже этот прыжок будет для степняка последним.

Табалец медленно обернулся.

Нисколько не скрываясь, к их костру шла девчонка. Самая обыкновенная. С первого взгляда видно, что из бедноты: ноги босые, в потеках грязи и расчесанных комариных укусах; юбка до колен старенькая и не раз латалась; рубаха из домотканого полотна, небеленая и явно с чужого плеча. Лицо загорелое, курносое и веснушчатое. Хорошенькая, но не красавица. Хотя, если отмыть грязные разводы и полосы пота со щек и лба… Две косы скручены «бубликом» и уложены вокруг головы по местному обычаю.

Что же в ней страшного?

Антоло прищурился – может, не одна? Да нет. Вроде бы никто следом не идет.

Девчонка шла смело. Можно сказать, отчаянно смело. Все-таки не к старым знакомым у огонька погреться, а к двум совершенно незнакомым бродягам. Возможно, разбойникам. Да один из них еще и не человек. Но у странной гостьи не скользнула по лицу даже тень удивления. Будто девчонка из глухого хутора (или деревушки, или выселок) тельбийской глубинки могла где-то видеть кентавра.

Другая бы уже удирала со всех ног. Или застыла, выпучив глаза. Или визжала бы, как недорезанный поросенок. А эта шла, помахивала прутиком и шевелила губами, словно напевала песенку.

В недоумении Антоло оглянулся на кентавра.

И вновь поразился.

Напряженное лицо Желтого Грома разгладилось. Встопорщившаяся было грива улеглась. Плечи расслабленно опустились.

В отчет на вопросительный взгляд человека он сказал, едва ли не с почтением:

– Она говорит с духами.

– С какими еще духами?! – возмутился Антоло, ощущая в душе всплеск праведного гнева просвещенной личности, столкнувшейся с проявлением дремучего невежества.

Вместо ответа Желтый Гром поднял глаза к быстро темнеющему небу. А потом кивнул на развешенную одежду.

Охнув, парень бросился к штанам. Как всегда бывает в суматохе, попал двумя ногами в одну штанину, упал. Кое-как освободился, а когда повернулся, завязывая гашник, девушка уже сидела у костра, а суровый Желтый Гром следил за каждым ее движением, будто верный кот за хозяином.

– Доброго вечера, сааген,[21] – обратился конечеловек к гостье. Антоло почему-то подумал, что «сааген» это что-то вроде «госпожа», так мягко прозвучал обычно резкий голос кентавра. – Мягкой тебе травы под ногами, ласкового дождя на склоне дня…

Девчонка расправила юбку на коленях жестом, достойным особы королевской крови. Благосклонно кивнула.

– Ты откуда здесь? – взял быка за рога Антоло. Он страшно злился, что его вынудили скакать на одной ноге, с голой задницей, а потому телячьего восторга кентавра не разделял. – Зачем пришла?

– Пришла… – Девушка – на вид ей запросто можно было дать семнадцать-восемнадцать лет – дурашливо улыбнулась. Не в своем уме, что ли?

– Я вижу, что пришла! – Молодой человек с беспричинной злостью сунул голову в ворот рубахи. Ткань просохла только с одной стороны. К спине она прильнула влажная и холодная, как прикосновение мертвеца. Аж мурашки побежали между лопаток. – Зачем, спрашиваю?

– Ходим-бродим в огороде… – задумчиво произнесла гостья. – Кто в чащобе заплутает, тот отгадки не узнает…

– Что ты болтаешь?! – возмутился табалец. – Какие отгадки? Какой огород? Ты сюда что, загадки загадывать пришла? Скажи лучше…

– Погоди, Антоло из местечка Да-Вилья, – слабым, но решительным голосом вмешался кентавр. – Не гневи духов!

– Каких еще духов? – Человек повернулся к товарищу и услышал, как за его спиной девчонка запела незатейливую песенку без слов. Так, просто деревенская мелодия. Но слух у нее оказался отличный, да и голос ничего.

– Она немножко не от нашего мира, – терпеливо пояснил кентавр. – У нас таких называют «разговаривающий с духами». Наши старейшины верят, что они могут прорицать будущее, видеть истинное лицо собеседника… Их уважают. Каждый степной воин почитает за честь пригласить разговаривающего с духами к костру, обогреть, накормить, поделиться последним.

– Ну, если честь… – Антоло наконец-то сообразил, о чем ему толкует конечеловек. В людском мире к сумасшедшим относились гораздо проще. Жалели? Да. Терпели? Случалось. Но чтобы поклоняться, словно жрецам? Счастье еще, если не пинают и не гонят прочь из дому. Кстати, может, и ее прогнали родные? Да нет, не похоже. И не выживет девочка одна в лесу – звери-то не склонны помогать «разговаривающему с духами». Сцапают, и вся недолга. Одни косточки где-нибудь под кустом останутся. Скорее всего, неподалеку деревня, откуда она и пришла. А родные отпускают спокойно. Не переживают. Подумаешь, сожрет медведь или кот. Одним ртом в семье меньше будет.

– Да. Честь, – твердо проговорил Желтый Гром. – Прошу простить меня, сааген. У нас нечем тебя угостить.

– Точно, – Антоло развел руками. – Сами с голода помираем.

Девчонка глянула неожиданно серьезно. Просто удивительно, как менялось ее лицо: от простоты к мудрости, от беспечности к собранности, от веселья к грусти.

– Голодные?

– Ну, так уж вышло… – пожал плечами молодой человек.

– В лесу – и голодные? – Девчонка рассмеялась заливистым колокольчиком. – Глупые!

– Ну уж… – насупился Антоло, но захлопнул рот под тяжелым взглядом кентавра. Ладно. Если у него такие понятия о чести, помолчим. Невелика радость – со слабоумной пререкаться.

– Прости моего друга, сааген. Молодость склонна рубить с плеча…

«На себя поглядел бы! Небось, упился до полусмерти и фургоны маркитантов переворачивал по зрелому размышлению… А я, значит, сопляк, головой думать не привык, а семь лет в университете за здорово живешь штаны протирал?»

Девчонка вдруг вскочила:

– Глупые! Голодные! – покачала она головой и, шагнув прочь от костра, скрылась в темноте. И немудрено. Солнце совсем уже спряталось. Узкий серпик Большой Луны закрывали плотные облака. За пределами освещенного пламенем круга не видать ничего.

– Куда это она? – удивился Антоло.

– Духи хранят своих избранников, – невозмутимо проговорил кентавр.

– Духи… Вы что там, в Степи, в Триединого не веруете?

Желтый Гром с хрустом потянулся. Зевнул, показывая длинные зубы. Ответил уклончиво:

– Мы знаем о Триедином и Его заповедях. Хорошие заповеди. Они не противоречат чести степного воина.

– Знать мало. Верить нужно.

– Многие из наших верят. Но Триединый далеко. Жрецы говорят – на небе. Так?

– Конечно. Он же Бог!

– А духи близко. В ручье. В болоте. В камне. В дереве. Если обидишь, накажут.

– Ну да!

– Зря смеешься. Духи мстят. Спугнут дичь. Предупредят врага о засаде. Выскользнут из-под копыта…

– Но это же простая случайность! Как может какой-то дух повлиять на камень?

– Скажи это Орлиному Глазу. Он обидел духа брода у Рыжих Скал. Поскользнулся там, где жеребенок прошел бы с легкостью. Теперь он в угодьях Старого Охотника.

– Случайность! – упрямо повторил парень.

– Не буду спорить. Молись Триединому. А я буду просить духов о снисхождении. Жизнь нас рассудит.

Антоло вздохнул. Он читал в старых книгах, что спорить с язычниками крайне тяжело. Они закоренели в своих заблуждениях, поклоняются идолам с детской непосредственностью, считают заблуждения данью традициям народа и заветам предков.

– Это же надо! – Бывший студент стукнул кулаком себя по колену. – Ладно! Не будем вдаваться в богословские диспуты.

– Не знаю, о чем ты… Тихо! Кажется, сааген возвращается.

Парень хмыкнул. Сааген! Разговаривающая с духами! А на самом деле – деревенская дурочка. Наверняка посмешище всего села и горе родителей. Спаси и сохрани, Триединый, от подобного родства! Что она еще придумала? Чем решила порадовать?

Девчонка вступила в освещенный круг. Она несла прутик с насаженными на него крупными, жирными лягушками. С полдюжины, не меньше. Антоло сглотнул, подавив тошноту, – ведь, как-никак, мясо…

– Это… едят, сааген? – неуверенно поинтересовался Желтый Гром.

Сумасшедшая хмыкнула. Ответила вопросом на вопрос:

– Ты хочешь умереть от голода?

Очень здраво спросила. Попробуй догадайся, что не в своем уме.

Конечеловек встопорщил гриву, тряхнул головой:

– Нет, сааген. Я хочу знать – это мясо?

– Мясо, мясо… – отмахнулась девчонка, пристраивая прутик над углями прогоревшего костра.

Антоло, недолго думая, принялся помогать. Подумаешь, лягушки! Да он змею готов сжевать – пусть только попадется…

Проснулся табалец от холода. «Надо было все-таки дальше от воды костер разводить», – пришла, как всегда, с опозданием умная мысль. Руки и ноги задеревенели и отзывались болью при малейшем движении.

Антоло открыл глаза.

Светало.

От старицы полз промозглый туман.

Желтовато-серой грудой, с трудом различимой в предрассветных сумерках, возвышался кентавр. Он спал, как обычно, в позе, казавшейся любому непривычному человеку жутко неудобной – человеческая часть тела откинута на спину конской. Можно только удивляться невероятной гибкости поясничного отдела позвоночника. Да, наверное, по-другому и быть не может. Хребет и должен быть устроен таким образом, чтобы смягчать тряску во время неудержимой скачки в степи, не сломаться при резких поворотах в сражении или случайном падении. Но вот просыпаться и видеть сложившегося пополам конечеловека… Во всяком случае, Антоло привык не сразу. Поначалу дергался.

Кострище давно прогорело. Угли подернулись седым пеплом, остыли.

Живот по-прежнему урчал. Резь сменилась тупой, ноющей болью. Вчерашние две лягушки только раздразнили, а вовсе не утолили голод. Вот пару десятков бы…

А где девчонка? Она устраивалась на ночевку на противоположной от Антоло стороне костра.

Парень приподнялся на локте. Гостьи и след простыл.

Нет! Ну не приснилось же ему все это?! Девчушка с полубезумным выражением лица…

– Желтый Гром!

Кентавр выпрямился, словно катапульта сработала. Раскосые глаза обшарили поляну с черным пятном от костра, опушку, темную стену очерета.

– Сааген ушла?

– А она была? – Антоло перевернулся на живот и встал на четвереньки.

– Да! – твердо ответил степняк. – Ты же ее видел.

– Ну… Мало ли что с голодухи пригрезиться может?

Парень с хрустом потянулся. Несколько раз взмахнул руками.

– Сааген приходят, когда хотят. И уходят, когда хотят. Духи ведут их, – проговорил Желтый Гром.

– И куда же она среди ночи? Лес все-таки, глухомань…

– Духи не допустят, чтобы ее обидел зверь или человек.

– Ты так думаешь? А я не уверен.

– Как может быть по-иному?

– У вас в Степи, наверное, больше понимают в чести, чем у нас. Цивилизация… – Антоло скривился.

– Не понял? – Кентавр попытался подняться. С трудом сдержал стон. Должно быть, его ноги затекли не меньше, чем у человека.

– Что ты не понял?

– Последнего слова.

– А… Это люди придумали. Цивилизация… Мы изобретаем новое оружие, выдумали деньги. Оружие убивает нас, а деньги… деньги истачивают душу изнутри, тоже в конечном итоге убивая. Мы обставляем свою жизнь тысячами ритуалов и ограничений навроде законов и уложений… А потом сами их нарушаем – суем взятки чиновникам, подкупаем судей, возносим жертвы Триединому, чтобы простил нарушивших заповеди. Мы придумали никому не нужные торжества, а теперь испытываем досаду и отвращение, празднуя их словно через силу. Мы лицемерим на каждом шагу… Мы пьем вино и курим табак, но слушаем проповеди жрецов о необходимости смирения. Мы ходим в бордели, но презираем шлюх. Мы кричим на каждом перекрестке о всеобщем равенстве пред Триединым и ненавидим людей с другим цветом кожи, людей, которые едят иную пищу, одеваются не так, как мы, исповедуют иную религию. Мы гордимся – ах, какие мы развитые, изысканные и утонченные, – а первозданную простоту нравов, сохранившуюся у неиспорченных цивилизацией, почитаем варварством и бескультурьем. Вот что такое цивилизация.

– Странно ты говоришь. Будто старик, умудренный опытом. А ведь юноше твоего возраста пристало грезить о сражениях и подвигах… – Желтый Гром топнул одним копытом, другим. Скривился. – Что-то ноги у меня, как у новорожденного жеребенка. – Помолчал. Добавил: – Или у старого больного коня.

Антоло со вздохом ответил:

– Я не грежу о сражениях и подвигах. Я не хочу убивать людей. Не хочу и не буду. Мне бы добраться до родины…

Кентавр знал историю бывшего студента, а потому не удивился. Не стал вдаваться в расспросы и, упаси Триединый, даже не подумал насмехаться. Только коротко бросил:

– Я думал, ты хочешь отомстить.

Парень нашел силы улыбнуться:

– Сейчас я хочу поесть. Так сильно, что ни о какой мести и речи идти не может.

– А как же честь? – нахмурился конечеловек.

– Я не степной воин. Я – сын овцевода и овцеводом, скорее всего, теперь и буду. До самой смерти. Зачем овцеводу честь?

– Странно ты рассуждаешь, Антоло из Да-Вильи. Никто не может знать, кем он будет до самой смерти. Лишь духи ведают судьбу воина.

– Я не воин.

– Это ты так думаешь. В тебе сердце воина, а не овцевода. В тебе разум водителя многих сотен, а не торговца шерстью. Я еще буду гордиться тем, что блуждал с тобой по лесам Тельбии.

Антоло недоверчиво хмыкнул. Почесал затылок. Промямлил:

– Скажешь тоже… Какой из меня воин? Какой полководец? – Он махнул рукой. – Ладно! Куда дальше пойдем?

Желтый Гром пожал могучими плечами:

– На север?

Трудно возразить. Или попытаться предложить что-нибудь другое. Еще когда они избавились от погони окраинцев, то решили уходить из Тельбии северным путем. Переправиться через полноводную, быструю Еселлу, где-нибудь ближе к Оригу, славному кожевенниками и камнерезами; пересечь наискосок Гоблану и, держась в пограничной полосе между Барном и Аруном, добраться до Табалы, лежащей на южном берегу Внутреннего моря. Дорога могла занять несколько месяцев, но ничего лучшего они попросту придумать не смогли. В Табале Антоло намеревался вернуться в имение отца и заняться выращиванием овец, живя тише воды, ниже травы, чтобы никто из соседей и знакомых даже не заподозрил в нем нарушителя императорского указа и дезертира. Кентавр надеялся отдохнуть, отъесться и возвратиться в Степь – сперва через Литию, а далее обходя с востока Искристые горы и Окраину.

– На север так на север, – кивнул парень и вдруг встрепенулся. – А может, попробуем деревню отыскать?

– Какую деревню? Зачем? – удивился Желтый Гром.

– Ну, ту, откуда девчонка пришла?

– Сааген? Почему ты думаешь, что она обязательно должна прийти из деревни?

– Да потому! – Антоло топнул ногой. – Это у вас, в Степи, одержимые духами бродят где хотят, от стойбища к стойбищу, от зимовья к зимовью! Так ведь?

– Само собой. А разве бывает иначе?

– Еще как бывает! У нас, у людей, одинокая девочка не выживет. Сразу столько желающих найдется… – Он махнул рукой. – Да что объяснять? Не похожа она на человека, который живет в лесу и глотает лягушек, заедая дикой малиной. Наверняка есть где одежду постирать, дыры залатать, косу расчесать… Хотя в последнем я не слишком уверен.

– Ладно. – Кентавр одернул переброшенную через плечо перевязь. – А зачем тебе деревня?

– Попробую едой разжиться.

– Украдешь?

– Почему сразу «украдешь»? Может, поменяю на что-нибудь. – Заметив насмешливый взгляд конечеловека, Антоло поправил себя: – Ну, не сменяю, так отработаю! Дров наколю, огород вскопаю…

– А не боишься?

– Боюсь. За тебя боюсь. Местным кентавр в диковинку. Так что я пойду к людям один.

Желтый Гром поднял глаза к небу и воскликнул что-то на своем языке, напоминающем конское ржание.

– Вот только не надо… – поморщился Антоло. – Отбирать у меня нечего. Да и не враг я им. Из имперской армии я дезертировал. А значит, теперь я и тельбийцы на одной стороне. Только… – Он вздохнул. – Говорить-то я мастак. А как эту деревню найти?

Кентавр оскалился:

– Я, конечно, непривычный к лесам. Но в степи мне удавалось найти след сайгака, убегающего от стаи котов-охотников. Поищем…

Они зашагали на запад от старицы. Измученные и обессиленные. Почти утратившие надежду, но готовые бороться до конца. И человек, и его спутник. Ведь что бы там ни говорили о смелости и выдержке степных воинов, табальцы не зря слыли по всей Сасандре самым упрямым народом. Почти как бараны, на которых основывалось благосостояние их провинции.

Село Желтый Гром не увидел, а почуял.

Остановился, поднял ладонь в предостерегающем жесте. Втянул широкими ноздрями воздух.

– Дым.

Антоло принюхался.

– Ничего не чувствую.

– Ветерок во-он оттуда. – Конечеловек ткнул пальцем в березовую рощу, взбегающую по склону холма. – Дым хороший. Не пожар.

– Значит, деревня?

– Похоже.

– Ладно. – Молодой человек решительно одернул рубаху, смахнул рукавом грязь с левой штанины. – Жди меня тут.

Желтый Гром кивнул. Неохотно и как бы через силу.

– Если ты до вечера не вернешься, я иду следом.

Табалец взглянул на стоящее в зените солнце.

– А если я не успею отработать?

– Тогда бросай работу и приходи. – Толстые пальцы кентавра погладили ножны меча. – Завтра доделаешь.

– Ладно, – улыбнулся человек. Взмахнул рукой на прощание и пошел.

За березняком в самом деле виднелась деревня, с холма – как на ладони.

По сасандрийским меркам село небольшое, даже маленькое. Два десятка домов с овинами, сараюшками, хлевами, с высоко вздыбившейся жердиной «журавля» в середине. От леса деревню отделяла вырубка шириной шагов в сто пятьдесят. Кое-где на ней зеленели ровные прямоугольники – скорее всего, ботва. Что могут выращивать здешние селяне? Морковь, репу, свеклу…

Эх, сейчас бы выдернуть из земли крепкую толстую морковку, очистить от грязи несколькими движениям ножа и с хрустом откусить!

Антоло почувствовал, как рот наполняется слюной.

Подобраться незаметно, набрать полную пазуху корнеплодов – какие первыми под руку попадутся – и обратно, в лес.

Нет! Табалец мотнул головой.

Нельзя так.

Во-первых, воровать нехорошо. Даже если не поймают и не накостыляют по шее, будет стыдно перед самим собой. А это, пожалуй, даже хуже. А во-вторых, Желтый Гром, как и все кентавры, не ест растительной пищи. А значит, это будет подло по отношению к другу. Сам, выходит, нажрешься, а ему что, слюни глотать?

Антоло решительно зашагал вниз, к деревне.

Как бы так себя повести, чтобы сразу подружиться с местными жителями? Или по крайней мере расположить их к себе? Что говорить, если начнутся расспросы: кто, мол, откуда да зачем тут?

Эх, чего загадывать? Придумаем на ходу… Может, обстоятельства подскажут?

Проходя мимо ровных грядок, он все же не удержался и вырвал одну морковку. Маленькую. В две ладони[22] длиной. Потер о рукав, откусил, усилием воли заставляя себя жевать медленно, не давиться от жадности.

Вот и ближайшее подворье.

Горкой свалены березовые поленья. Около колоды небрежно брошен топор. Рядом свежие щепки. Хозяин, по всей видимости, решил переждать полуденную жару в холодке. Может, удастся договориться доколоть? За курицу или гуся?

Антоло подошел к колоде, поднял топор, провел большим пальцем вдоль лезвия. Так себе сталь. Наверное, часто точить приходится. А что еще можно ожидать от захолустья? Разве им отличный товар привезут?

Краем глаза парень заметил серую расплывчатую тень, метнувшуюся к нему от подпертого кольями сарая. Взмахнул топором. Лохматый кот с разорванным ухом отлетел в сторону, пронзительно замяукал, поджимая переднюю лапу. Оскалил желтые клыки.

– Ты что? – попытался образумить его Антоло. – Нельзя… Куда? Свой я…

Кот прижал уши, выгнул полосатую спину и атаковал. Он был хорошим сторожем и сполна отрабатывал кормежку и уважение хозяев.

Табалец заслонился топором. Почувствовал, как кривой, острый, словно рыболовный крючок, коготь рванул рукав.

– Пошел вон!

Еще прыжок. На этот раз зубы сторожа клацнули у самого колена.

Антоло начал медленно отступать, стараясь успокоить зверя голосом, но не забывая подставлять лезвие топора под стремительные выпады клыков и когтей.

– Да уйди же ты! Прочь!

Кот прыгнул парню на грудь. Ударил лапой, разрывая рубаху. Острая боль обожгла, заставила резко отмахнуться топором. Лезвие раздробило котяре нижнюю челюсть, вызвав еще один вопль. На этот раз это был крик боли и отчаяния.

Несмотря на тяжелую рану, зверь еще шевелился, пытался встать на ноги. Ворочался в бурьяне серым комком шерсти, обагренным алой кровью.

Антоло поднял глаза и увидел спешащих к нему людей. По их лицам он без труда прочитал, что встреча не заладилась.

Глава 5

Ранняя осень окутала Аксамалу ароматом яблоневых садов.

Слетающий с Верхнего города ветерок нес запах налитых сладостью круглых, лопающихся от сока плодов на улицы и площади, раскинувшиеся от крепостной стены до магистрата и Императорского университета. Ближе к порту царствовала вонь гнилой рыбы и прелой травы, сбивающейся из года в год под сваями причалов.

Поблизости от Гнилого ручья тоже пахло не благовониями. Еще бы! Ведь не одну сотню лет здешние хозяйки сливали в него помои, вываливали кухонные очистки и содержимое ночных горшков. Правда, черный мор, обезлюдивший едва ли не половину Сасандры, прошелся безжалостной косой по здешним кварталам и не оставил в живых ни одного человека. С тех пор никто ручей не загаживал. Просто некому было. Дома стояли пустые и потихоньку ветшали, разваливались. То в одном, то в другом здании оседала черепица. Ни коренные аксамалианцы, ни понаехавшие в последнее время в поисках заработка провинциалы селиться здесь не хотели. Даже посулы магистрата, обещавшего денежную помощь каждой семье, обосновавшейся в любом из брошенных домов, никого не соблазнили.

Иногда полуразрушенные здания занимали бродяги, вступившие в противоречие с имперским законом. Воры, убийцы, торговцы дурманом, привозимым из Айшасы. Ходили слухи о сектантах, которые якобы устраивают тут кровавые ритуалы, переходящие в разнузданные оргии. Обряды сопровождаются убийством похищенных младенцев, девственниц и домашних животных. Особенно котят. Особенно черных. Известно ведь – сваренный в кипятке черный котенок дает заклинателям демонов не меньше силы, чем освежеванная девственница. А отыскать его не в пример легче…

Когда случаи исчезновения детей и домашних любимцев учащались, магистрат направлял в кварталы Гнилого ручья усиленные отряды городской стражи. Подобные облавы заканчивались успехом нечасто. Все-таки нарушители порядка знали переулки и закоулки лучше стражников, умели пользоваться черными ходами и потайными лазами. Единственная польза от шума и беготни состояла в том, что отребье залегало поглубже на дно и какое-то время не тревожило честных аксамалианцев.

Тайному сыску Аксамалы тоже случалось проводить в этом районе несколько облав. Как говорят в народе, от сектанта до заговорщика – один шаг. Ибо кто не чтит Триединого, тот не уважает и власть, ведь государь император, да живет он вечно, является и верховным жрецом Сасандры. Выявлять сообщества вольнодумцев и революционеров тайному сыску удавалось довольно часто. Как-никак у благородного господина т’Исельна дель Гуэллы служили настоящие профессионалы, не чета разжиревшим от спокойного житья и безнаказанного взяточничества городским стражникам. Хоть и людей на службе у контрразведки поменьше, зато каждый стоил десятка магистратских служак. А кроме того, люди, собиравшиеся для чтения запрещенных книг, доставляемых из Айшасы или западных королевств, для бурных споров о судьбах Отечества, о свободе, равенстве и братстве, для сочинения сатирических песенок и листовок бунтарского содержания, в подметки не годились торговцам дурью или демонологам. Болтуны из числа студентов, «золотая» молодежь Аксамалы, возжелавшая острых ощущений в противовес набившим оскомину благам от родительского достатка. Что с них возьмешь? Ни удрать как следует, ни сопротивления толком оказать… Их пыла хватало на пение нескладных гимнов во время задержания, а после весь напор уходил в никуда. Если бы не те же богатенькие родители – купцы и банкиры, чиновники и имперские высшие офицеры, – дробить бы заговорщикам щебень до конца дней своих. Но большинство отыскивало подходы к судьям магистрата и тюремному начальству. Освобождались. Дель Гуэлла лишь надеялся, что повторять подобного рода приключения девять из десяти вольнодумцев не решатся. Оставшиеся, самые заядлые, могут и на галеру загреметь в следующий раз.

Поглядывая на растрескавшуюся штукатурку зданий, застывших в молчаливом карауле вдоль улицы, начальник тайного сыска вспомнил, что и последняя облава особого успеха не принесла. Ну, разве что он теперь получил возможность влиять на благородного господина Лейрана дель Прано, начальника всей городской стражи Аксамалы, поймав и отпустив потихоньку его младшего сынка. Парня тут же убрали от греха подальше – отправили в действующую армию, в Северную Тельбию. Пускай послужит годик-другой лейтенантом, может, ума наберется и научится родину, которая тебя вырастила и выкормила, любить, а не кусать за протянутую ладонь. Зато дель Прано в благодарность за оказанное снисхождение ловил каждое слово господина т’Исельна. Осталось только придумать, как использовать кошачью преданность главного стражника столицы.

– Мрачноватое местечко, – хрипло проговорил спутник господина дель Гуэллы. Поперхнулся. Застеснялся, откашлялся.

Глава тайного сыска скользнул взглядом по его профилю с пухлыми оттопыренными губами и скошенным безвольным подбородком. Едва заметно улыбнулся:

– Вашей светлости бояться нечего. Точнее, я советовал бы бояться не здешних обитателей.

– Кто сказал, что я боюсь? – горделиво подбоченился губастый. Картинно бросил ладонь на рукоять меча. Расправил плечи под дублетом, отделанным мехом белого медведя. Из-под куртки выглядывал шитый золотой тесьмой камзол, а с шеи на грудь свисала толстая золотая цепь. – Я никогда…

Он осекся, оглянулся на шагающих в двух шагах сзади телохранителей. С недавнего времени среди провинциальной знати Сасандры стало модным нанимать в охранники каматийцев.

Дель Гуэлла пожал плечами. Может быть, конечно, они и виртуозно владеют длинными кинжалами, умеют плести в воздухе петли и вензеля цепочками с шипастыми грузиками, неплохо стреляют из одноручных арбалетов… Кто знает? Но ему почему-то всегда казалось, что каматийские наемники работают больше на публику, что красивого в их умении обращаться с оружием больше, чем простого и надежного. Главная задача телохранителя – сохранить в неприкосновенности жизнь и здоровье нанимателя, а не жонглировать кинжалами подобно циркачу с рыночной площади. И одежда на них должна быть простая и свободная, не стесняющая движений, а эти ишь как вырядились! Высокие сапоги на шнуровке. Почему-то с серебряными шпорами, хотя ездить верхом в этот вечер никто не собирался. Узкие, облегающие панталоны. Короткие жилетки, шитые серебром. Ну конечно, все это вместе – панталоны, жилетки и, особенно, шпоры – производит незабываемое впечатление на хорошеньких служанок их гостиниц и вдовушек-булочниц. Или молочниц… Разве они могут пройти мимо столь соблазнительно обтянутых ягодиц? Т’Исельну захотелось сплюнуть прямо под ноги – он вспомнил, как в прошлом году во время облавы задержал полдюжины мужеложцев, увлекавшихся такой же точно одеждой.

Старший из каматийцев поежился под его неприязненным взглядом. Нахмурился. Проверил, легко ли ходит кинжал в ножнах.

Почему это все недоумки пытаются выглядеть круче и значительнее, хватаясь за оружие? Неужели никому не приходит в голову простая мысль – ничто так не украшает мужчину и воина, как скромность? Скромность и холодная уверенность.

Взять, к примеру, Мастера…

Дель Гуэлла подчеркнуто демонстративно отвернулся от каматийцев и задумался о своем. Да, Мастер по праву считался лучшим сыщиком из тайного сыскного войска Аксамалы. Вот уж кто разметал бы десяток таких горе-телохранителей голыми руками, так это он. Жаль, что им пришлось расстаться. Расстаться без приязни и трогательного прощания. Мастер оказался слишком умным и влез своим длинным носом туда, куда влезать никак не следовало, – в личные дела господина т’Исельна дель Гуэллы. Пришлось лучшего сыщика Аксамалы убрать. Правда, начальник тайного сыска до сих пор не был уверен в смерти ретивого подчиненного. Трупа его он ведь не видел. Зато хорошо видел трупы троих незадачливых убийц – двух гоблинов и одного человека, которые действовали нахрапом, вместо того чтобы пустить отравленную стрелу из засады. С такими бойцами, как Мастер, по-другому нельзя. Опасно для здоровья. В глубине души дель Гуэлла молил Триединого, чтобы сыщик истек где-нибудь кровью – все-таки его сумели зацепить. Причем, судя по следам, довольно серьезно. Если бы не помощь великана… Господин т’Исельн снова поморщился – великана Тер-Ахара он сам отправил к месту предполагаемого преступления. Замести следы, убрать уцелевших. И ведь доверял волосатому громиле как себе! А он? Он принял сторону Мастера. Унес его, раненого, куда-то, помог выжить. Глава тайного сыска пытался через свою агентуру отследить, куда же после направился великан. Безрезультатно. Он исчез, словно сквозь землю провалился. Положим, человеку затеряться в многотысячной Аксамале не трудно, но великану, выделяющемуся в любой толпе, словно конь в отаре?!

Ладно, сейчас не до этого…

Будет время, разыщется и Тер-Ахар, и Мастера найдем. Тогда они пожалеют, что встали на пути господина дель Гуэллы, поймут, что быть у него в списке друзей гораздо выгоднее, чем в списке врагов… Но будет поздно.

– Пришли! – коротко бросил т’Исельн, указывая спутнику на невзрачный дом. Чтобы подобраться к нему, требовалось пересечь заросший высоким бурьяном пустырь.

– Эта развалюха? – оттопырил губу вельможа.

– Очень сожалею, ваша светлость, но пока что мы не можем проводить наши встречи в императорском дворце, – язвительно проговорил дель Гуэлла. – Может быть, в скором будущем?

Дворянин хмыкнул. Дернул плечом.

– Но ведь там пусто! Света нет. Ставни заколочены.

– Должен заметить, не пусто, а тщательно создается впечатление, что пусто. А это, как говорят в Браиле, две большие разницы. Не так ли? – Начальник тайного сыска повернулся к замершим в двух шагах каматийцам и подмигнул.

– Но ведь… – промямлил совершенно сбитый с толку спутник дель Гуэллы. – Нам обязательно?..

– Обязательно! – отрезал господин т’Исельн. – Если вы, милый мой герцог, хотите стать чем-то большим, нежели позволил ваш почтенный дядюшка. Хотя… Что это я уговариваю? Вы можете вернуться. Мне ничего не стоит отправить письмо в Верну, вашему кузену. Как бишь его? Вот незадача – запамятовал! Не подскажете ли?

– Не нужно никаких кузенов! – Герцог аж подпрыгнул на месте. Будто блоха укусила. – Идемте немедленно! Ну же! Господин дель Гуэлла, я жду!

– Конечно, конечно… – Контрразведчик притронулся пальцами к усам, якобы расправляя их, но на самом деле прикрывая ладонью довольную улыбку.

Кто бы сомневался? Герцог Мельтрейн делла Пьетро пойдет за ним до конца. Другого выхода у его светлости попросту нет. Кто он сейчас? Что есть у него, кроме головокружительного титула и длиннющего списка славных предков? Да ничегошеньки. Вилла в Уннаре и небольшой ежегодный доход. Правда, постоянный. Но очень уж небольшой. Можно сказать, маленький.

По давней сасандрийской традиции императорскую родню к управлению государством не допускали. Зачем давать им доступ к власти и деньгам? Зачем собирать вместе при дворе в Аксамале, словно пауков со жвалами, сочащимися ядом? Слишком уж велик риск заговоров, закулисных игр и открытых мятежей. И кто знает, к кому начнут подсылать отравителей и душителей разохотившиеся наследники правящей династии – друг к другу или к его величеству, да живет он вечно?

Лет триста назад нечто подобное уже произошло. Наводненная родственниками – ближними, дальними и совсем уж далекими – государя-императора Аксамала в один прекрасный (или ужасный?) день взорвалась. Заблаговременно проплаченные и стянутые к столице дружины наемников принялись резать соперников и конкурентов. Те ответили отнюдь не благочестивым смирением, присущим людям, верующим в Триединого. Особого труда это не составило, поскольку горожане Аксамалы никогда не отличались кротким нравом, а для многих обитателей портовых трущоб любые беспорядки в городе были и остаются той самой мутной водицей, в которой так легко поймать свою золотую рыбку. Неразберихи добавили несколько колдунов-отступников, вмешавшихся в противостояние кланов императорских наследников, то ли отрабатывая чью-то звонкую монету, то ли исключительно из врожденной подлости и страсти к неразберихе.

В общем, бойня вышла знатная. С огромным трудом гвардейский полк, остававшийся верным трону, удержал дворец до прихода из-за городских стен четвертой пехотной армии, которая и навела порядок, умыв кровью и правых, и виноватых. Бунтовщики разбегались из столицы, как клопы из окуриваемого дымом тюфяка. Отдельные стычки и заварушки продолжались по всей стране еще в течение полугода. То время вошло в летописи и труды ученых-историков под названием Смутного.

С тех пор государь-император, Верховный Совет жрецов и коллегия министров делали все возможное, чтобы резня между претендентами на престол не повторилась. Представители боковых ветвей императорской фамилии обитали теперь в самых отдаленных уголках Сасандры, как можно дальше от столицы и друг от друга. Они ни в чем не нуждались, но ежегодной ренты хватало лишь на оплату самых насущных потребностей. Отряд наемников ни один из троюродных и двоюродных племянников императора возглавить не смог бы. Ну, разве что продав имение, о чем немедленно стало бы известно при дворе, и тайный сыск, вкупе с главнокомандующим, сделали бы немедленный вывод – неосторожному пришлось бы жалеть о содеянном. Очень сильно жалеть. Правда, недолго.

Вынужденный по долгу службы присматривать – вернее, получать сведения от соглядатаев – за каждым наследником, т’Исельн дель Гуэлла долго выбирал, кто же подойдет ему больше всех. Наконец он остановил выбор на честолюбивом, глуповатом и безвольном герцоге Мельтрейне делла Пьетро. Больших трудов стоило вытащить его в Аксамалу. Вытащить в тайне от всех заинтересованных лиц. Даже от своих подчиненных, не говоря уже о жрецах или армейской разведке его высокопревосходительства т’Алисана делла Каллиано.

Но игра того стоила. Кто не рискует, тот не пьет сладкого мьельского вина.

Они прошагали, отодвигая ножнами мечей стебли колючего бурьяна. И все равно репейник цеплялся у брюкам. Ладно. Пусть это будет первым и последним, что прицепится к ним в этот вечер.

Перекосившаяся в петлях дверь жалобно заскрипела. Никаких сторожей не надо. Интересно, это придумали господа заговорщики или само собой вышло?

– Пускай они ждут нас здесь. – Дель Гуэлла кивнул на каматийцев.

Герцог стрельнул глазами вправо-влево, опасливо поежился.

– Уверяю вас, ваша светлость, опасности никакой, – терпеливо, словно разговаривая с больным, пояснил глава тайного сыска. – Уж во всяком случае, по сравнению с тем, что будет, если откроется ваш приезд в Аксамалу.

Делла Пьетро прикрыл на мгновение глаза:

– Что ж, я знал, на что иду… Риск должен оправдаться.

– Я бы сказал больше. Снявши голову, по волосам не плачут. – Т’Исельн изящным жестом, полным благородства, указал герцогу на лестницу. – Прошу, ваша светлость.

Возможно, комната, занимавшая весь второй этаж, казалась шире из-за отсутствия мебели. Возможно, объема ей добавляла клубящаяся по углам тьма, которую безрезультатно силились разогнать четыре толстые свечи из черного воска, установленные в центре, прямо на полу. Но, скорее всего, верхний этаж на самом деле был шире нижнего – так часто поступали строители сто – двести лет назад, пока особый указ магистрата не запретил нависающие над улицами здания.

Вокруг свечей неподвижно замерли двенадцать фигур, облаченные в бесформенные балахоны, ниспадающие до самого пола. Лица людей скрывали низко опущенные капюшоны, кисти – широкие рукава.

«Шуты дешевые, – подумал дель Гуэлла. – Неужели нельзя обойтись без внешнего, напускного? Или для них это – часть ремесла? Способ самоутверждения? Ну и воздействовали бы на мещан и ремесленников… Ведь наверняка знают, что со мной ничего не получится. Не на того напали! Или нынешняя церемония рассчитана на делла Пьетро? Ну, тут дело может выгореть. Вернее, могло бы, но я не дам. Он должен подчиняться мне, а не какому-то там Кругу. Да и сам Круг, хочет он того или нет, будет выполнять мои замыслы».

– Рад приветствовать вас, господа чародеи, – сказал он вслух, выходя в освещенное пятно.

На краткий миг повисла тишина. Вязкая и томительная.

Встрепенулось пламя свечей, хотя воздух сохранял неподвижность, словно в склепе.

Потом стоящий прямо напротив дель Гуэллы человек сбросил капюшон на плечи, обнажая круглую голову с выпуклым лбом, переходящим в высокие залысины. Его гладко выбритые щеки обвисли дряблыми брылями и лоснились в неверном отблеске пламени. Волшебник откашлялся:

– Вы послали сигнал, господин Министр, и мы пришли.

– Я благодарен вам, мэтр Примус, – едва заметно поклонился глава тайного сыска, называя предводителя чародейского Круга Аксамалы согласно принятой внутри сообщества колдунов иерархии. – Вы откликнулись на мой зов, подтвердив тем самым достигнутые договоренности, так ведь?

– Истинно так, – величаво кивнул волшебник. Сделал едва заметный знак рукой.

Его товарищи откинули капюшоны. Немного вразнобой, но все равно это выглядело значительно. Пожалуй, на неокрепшего юнца могло произвести впечатление.

Но не на т’Исельна.

Он внимательно обвел взглядом лица чародеев.

Да уж… Красавцы, как на подбор.

Большинство отличались упитанными щечками, неоспоримо доказывающими любовь к сладкому, жирному и мучному. Примус по сравнению с прочими мог, пожалуй, служить идеалом благородной внешности. У одного из чародеев лоб украшало багровое родимое пятно, напоминающее формой остров Халида – оплот пиратской вольницы. Другой отпустил остроконечную бородку и тонкие усики подкрутил кверху с претензией на изысканность. Ага! Почти удалось. К расплывшейся фигуре пожилого булочника и пухлым щекам, меж которыми почти спрятался розоватый блестящий нос-репка, усы и борода подходили, как корове седло. Еще один седой, морщинистый, толстогубый настолько, что закрадывались подозрения об айшасианском происхождении, мог похвастаться такими мешками под глазами – темно-синими, почти черными и набрякшими, – что невольно вспоминалась простецкая купеческая шутка: «Где деньги? В мешках. А где эти мешки? Под глазами». Правда, пара волшебников казалась людьми, не чуждыми труда, а возможно, и военного ремесла. Один из них мог похвастаться сломанным носом, а второй, прячущий маленькие, поросячьи глазки под кустистыми бровями, – настоящим морским загаром, оттененным ежиком совершенно белых волос.

– Рад приветствовать вас, господа чародеи, – повторил т’Исельн. – Я полагаю, знакомить нас никто не намерен?

– К чему, господин Министр? – всплеснул ладошками Примус.

– Ну, мы в какой-то мере соратники… Хотя вы правы, мэтр. К чему нам, людям современным, трезвомыслящим и раскованным, подобные условности?

Стоящий третьим справа от предводителя колдун – длиннолицый с маленькими седыми усиками – дернул щекой. Видимо, у него имелось свое мнение о раскованных и современных людях, но он держал его при себе.

«Довольно мудро», – отметил про себя дель Гуэлла.

– И все же, господа чародеи, вынужден отдать дань неуклонно устаревающим традициям, – продолжал глава тайного сыска, известный здесь под агентурной кличкой, присвоенной ему разведкой Айшасы, на которую он работал уже не первый год. – Хочу представить вам нашего союзника, вокруг которого, я рассчитываю, все силы, которым дорого возрождение Сасандры, должны сплотиться в едином порыве, дабы… – Он замолчал. Задумался. Что бы такое сказать после «дабы»? Как бы закрутить позаковыристее? И ведь ничего не приходит в голову… А жаль! Закончить бы фразу жирной точкой. Думай, господин т’Исельн, думай! Пауза-то затягивается. Эх, была не была… Он откашлялся. – Не буду отнимать вашего драгоценного времени, несомненно столь необходимого вам для высокоученых занятий… Итак. Его светлость, Мельтрейн делла Пьетро из Уннары, старший сын троюродного брата его императорского величества… Не буду лицемерить со всякими там «да живет он вечно». Прошу вас, ваша светлость.

Делла Пьетро сделал два быстрых шага, оказавшись рядом с т’Исельном. Отвесил грациозный поклон, не посрамивший бы его даже перед цветом имперского общества.

– Мы счастливы видеть вашу светлость в Аксамале! – высказал общее мнение Примус.

Впрочем, похоже, что не совсем общее. Чародей с родимым пятном на лбу нахмурился, поджал губы. А длиннолицый с усиками негромко произнес:

– Меняем одного тирана на другого?

Дель Гуэлла стрельнул глазами в его сторону:

– Вы, господин волшебник, можете предложить другую, более приемлемую форму управления государством?

– Почему бы и нет? – Усатый вздернул подбородок. – Выборные комитеты, например!

– Чародейский Круг должен править Сасандрой, – с уверенностью проговорил меченый. Прищурился – попробуй, мол, возрази!

– Возможен один Круг – Верховный, – сурово поглядывая на герцога и контрразведчика, добавил высокий плечистый волшебник с лицом, похожим на старый растоптанный башмак. – Он будет управлять из Аксамалы государством в целом. А в каждой из провинций будут свои Круги – малые.

Т’Исельн сделал вид, что задумался. Покрутил ус, повернулся к делла Пьетро.

– Видите, ваша светлость, с какими серьезными людьми мы заключаем союз? Еще не взяли власть в свои руки, а уже готовы ссориться и скандалить из-за формы будущего правления.

– Ваша ирония неуместна, господин Министр, – сказал Примус. – Всегда нужно продумывать действия хотя бы на шаг вперед.

– Несомненно, мэтр, – кивнул дель Гуэлла. – Несомненно. Я не стану оспаривать замечания ваших сотоварищей. Доля истины в них присутствует. Если мы хотим избавить страну от тирании и деспотизма, необходимо уже сейчас задумываться об этом. Но мои наблюдения показывают, что в настоящее время захватить власть в Аксамале, да и в Сасандре целиком, может только личность. Личность, которую знать сочтет равной и достойной трона, примут простолюдины, освятит духовенство… Нам нужен человек, против которого не станут возражать военные, в особенности гвардия. Человек, которого правители соседних государств сочтут достаточно сильным и волевым, чтобы не пытаться оттяпать кусочек земли от западных границ. Но этот человек должен любить свободу так же, как и все мы. Он не будет стремиться ограничивать вольности сословий, права чародеев и духовенства. Так ведь?

– Это вы хорошо рассказали, господин Министр, – согласился колдун с родимым пятном. – Но уверенности…

– Я ручаюсь, что вы, господа волшебники, видите перед собой именно того человека, – с нажимом произнес дель Гуэлла. – Его светлость делла Пьетро готов уже сейчас дать вам всем необходимые гарантии в обмен на обещание поддержки в будущей совместной деятельности. Не так ли, ваша светлость?

Герцог величественно кивнул, хотя на лице его явственно читалось, куда я попал?

– Итак, соглашение достигнуто? – вкрадчиво поинтересовался контрразведчик.

– Думаю, я выражу общее мнение… – Примус оглядел своих людей. Колдуны хранили гордое молчание. Чувствовалось, что успех всеобщего дела они ставят выше мелких разногласий. Довольно удивительно. Судя по историческим книгам и приключенческим романам, волшебники Сасандры всегда отличались гордостью и независимостью в суждениях, переходящими порой в нежелание понимать собеседника. – Думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что мы готовы оказывать содействие. Помогать в свержении самого бесчеловечного тирана в истории Сасандры – это священный долг каждого гражданина, которому небезразлична судьба родины.

«Ну-ну… – сохраняя серьезное и непроницаемое выражение на лице, подумал дель Гуэлла. – Пой-пой, соловушка… Поглядел бы я, как бы ты задумывался о судьбе Сасандры, если бы свержение императора не совпадало каким-то непостижимым образом с твоими собственными планами? Вы, чародеи, такие друзья, что от вас только и жди ножа в спину или кляузы в тайный сыск… Впрочем, кляузы как раз можно и не опасаться. Ведь тайный сыск – это я».

– Мы выступим как один, – продолжал Примус. – Ударим в едином порыве. Встанем плечом к плечу за свободу слова, открытость границ, все то лучшее, что может нам подарить западная культура, за дружбу и взаимовыгодный союз с Айшасой…

«Угу… Западная культура – это, конечно, сила. Просто средоточие достоинств и добродетелей. Почему только они присылают отпрысков знатных родов учиться к нам в университет, а не наоборот? Об Айшасе вообще отдельный разговор. Совершенно иное отношение к жизни, к религии, к национальностям… Ну, скажите на милость, чему может научиться уважающий себя гражданин Сасандры у айшасиана? Ловкости, изворотливости? Может быть, отношению к деньгам как к религии? Строго регламентированному кастовому обществу? Обществу, где каждый подозревает соседа и с радостью доносит на него?»

Герцог делла Пьетро внимательно слушал волшебника. Не возражал. Даже слегка кивал в тех местах, где голос Примуса начинал звенеть восторгом неофита, увидевшего воочию сошествие на землю одной из ипостасей Триединого. Дель Гуэлла порадовался, что сделал верный выбор. По-прежнему остается загадкой, что является тому причиной, но «многоюродный» племянник императора с радостью ухватился за возможность скинуть дядюшку и самому усесться на его трон. Он окунулся в заговор сразу и безоговорочно, не особо торгуясь и не выпрашивая условия. И сейчас вел себя великолепно. Лучше и не придумаешь. Если кому и удастся расположить Круг чародеев Аксамалы, так это ему. Какое спокойствие! Какое благородство! Какая утонченная ленца, свидетельствующая о пресыщенности жизнью!

– Мы хотели бы знать, какие силы вступают в союз с нами? – проговорил Примус. – Восстание, не подготовленное должным образом, заранее обречено на провал. Это может отбросить Сасандру к мрачным временам, когда процветали пытки и насилие над личностью!

«За Сасандру ты переживаешь, как же! Просто охота сохранить свою шкуру в целости и сохранности. Желание вполне законное и понятное всем и каждому. А о силах – это не к Мельтрейну. Он всего лишь символ, знамя, которое мы понесем впереди колонны восставших. И если его втопчут в грязь, будем подбирать новое. Хотя ему, само собой, об этом догадываться вовсе не обязательно».

– Мэтр Примус! – Дель Гуэлла расправил плечи, сразу же став заметнее и представительней. – Господа чародеи! Я, несомненно, ознакомлю вас с планом дальнейших действий, с подробным указанием каждой фигуры, участвующей в политической игре и восстании. Но… Не кажется ли вам, что вначале я и его светлость, само собой, должны убедиться в вашей полезности для нашего общего дела? Что вы можете предложить? Как предполагаете послужить делу освобождения Сасандры от тирании? Ведь, согласитесь, одной лояльности достаточно лишь для участия в восстании на третьестепенных ролях. Вы же, как я понял, беседуя ранее с мэтром Примусом, да и из сегодняшней встречи, претендуете на роль ведущую. Так ведь?

Контрразведчик скользнул глазами по неподвижным фигурам. Колдуны сохраняли спокойствие. Только отмеченный родимым пятном беззвучно шевелил губами, будто что-то жевал, и у морщинистого, с мешками под глазами, дергалась щека. Ну, может, они так все время себя ведут?

– Итак, господа чародеи… Вы готовы?

Примус кивнул. Вслед за ним склонилось еще одиннадцать голов. Поразительное единодушие! Просто поразительное! Если они в самом деле продемонстрируют что-нибудь необычное, придется с ними считаться. А это не очень хорошо. Еще, чего доброго, возомнят о себе и захотят слишком многого. Власти, например. Власть пьянит сильнее свободы, денег и вина…

Предводитель Круга вышел вперед. Откашлялся, самодовольно потер ладошки.

– Господин Министр. Ваша светлость. Прошу обратить внимание на то, что мы не торгуемся, не уподобляемся низким и грязным простолюдинам, которые способны бесконечно тянуть: а я что с этого иметь буду? Мы готовы, совершенно добровольно, показать некоторые из наших достижений. Самые слабенькие, прошу заметить…

«Как бы не так. Поверил я тебе… Жди. Наверняка покажете самое лучшее. Такое, что готовили заранее, не щадя сил и магической энергии. Нечто, что не всегда получается с первого раза. Но тут-то у них получится. Просто не может не получиться. Да колдуны в лепешку разобьются…»

– Я не буду вдаваться в подробности, каким именно образом происходит наше волшебство, откуда мы черпаем силу и тому подобное… Все это никому не нужные мелочи, ваша светлость.

«Ага! Обращается уже не ко мне, а напрямую к малютке герцогу. Чудненько! Того мне и надо. Люблю, знаете ли, господа, находиться в тени и лишь дергать за веревочки…»

– Что ж… Приступим. – Дождавшись благосклонного наклона головы делла Пьетро, верховный чародей шагнул в сторону, жестом приглашая соратника. Того самого волшебника со сломанным носом и тяжелой челюстью кулачного бойца. – Мэтр Вальгейм. Прошу вас.

– Благодарю, мэтр, – низким хриплым голосом ответил вызванный.

Вышел в середину круга. Сцепил пальцы рук перед грудью, напрягся.

Т’Исельн успел подумать, мол, дай колдуну в ладони подкову, согнет, дай железный шкворень – завяжет в узел. Уж очень явственно взбугрились могучие мускулы под темным балахоном, а на висках вдруг проступили пульсирующие валики жил, заблестели капельки пота. И тут комната погрузилась во тьму. Как будто кто-то взял и задул свечи в один миг. Но дель Гуэлла мог поклясться, что свечи никто не тушил. Вообще, не было ни ветерка, ни дуновения. Ни движения… И еще странно – тьма казалась абсолютной. То есть полностью непроницаемой для взора. Такая могла бы, наверное, быть под землей, в самой глубокой шахте, не имеющей выхода на дневной свет.

– Итак, ваша светлость, – как сквозь тяжелый осенний туман, донесся голос Примуса. – Мэтр Вальгейм имеет честь демонстрировать вам заклинание Великой Тьмы.

– Впечатляет… – с легкой дрожью ответил делла Пьетро.

– И сколь широко мэтр Вальгейм может раскинуть Великую Тьму? – вмешался дель Гуэлла. – Слов нет, заклинание великолепное, но хотелось бы знать тонкости…

– Довольно широко, – уклончиво отвечал глава Круга.

– И все-таки? – не унимался контрразведчик. – Еще хотелось бы узнать длительность волшебства. То есть сколько времени мэтр способен…

В комнате вновь стало светло. Словно отдернули занавеси с окна в яркий солнечный день. Конечно, свечи с солнцем не сравнишь, но после абсолютного мрака даже отблеск их пламени резал глаза.

– Пока еще не очень долго, – с трудом переводя сбившееся дыхание, проговорил Вальгейм. – Однако я работаю над собой. Опять же, в данном помещении слишком мало высвобожденной Силы. Думаю, если набросить покрывало Великой Тьмы на толпу где-нибудь на улицах города, всплеск ужаса даст мне такую подпитку, что я без труда покрою площадь два на два плетра.

Глядя на чародея, дель Гуэлла не разделял его уверенности. Как известно, Силу мало отнять у природы или людей. Ее нужно подчинять, управлять ею, лепить волшебство, как гончар лепит из податливой глины изумительной красоты сосуды. Точнее, изумительной красоты они получаются у мастера, а у ученика-новичка все больше выходят корявые поделки, сплошной перевод ценного материала. Ладно, будем надеяться на лучшее…

– Благодарю вас, мэтр Вальгейм. – Широким движением руки Примус отправил здоровяка на место. – Мэтр Жорэмо, ваш черед.

Теперь у свечей застыл чародей относительно молодой. Где-то от тридцати семи до сорока лет – на первый взгляд. Несмотря на возраст, его темя покрывала обширная плешь, стыдливо прикрываемая зачесанными справа налево реденькими, мягкими волосиками. Он стыдливо улыбнулся, поднял брови «домиком», без предупреждения хлопнул в ладоши.

Резкий звук заметался под заросшими паутиной потолочными балками, заскакал по углам остромордой травяной лягушкой. Словно тарелку об пол разбили. Прокатилось эхо.

Неприятное эхо…

Очень даже неприятное.

Оно словно тронуло какие-то струны в душе.

Холодок зародился в области желудка и двинулся вверх, охватывая и обжигая морозом легкие.

Дель Гуэлла почувствовал желание развернуться и уйти. Да пропади они пропадом! Эти чародеи, этот герцог слабоумный, этот заговор, вся эта Сасандра, в конце концов! Ради чего он здесь? Ведь жизнь так коротка. Не успеешь оглянуться, и костлявая лапа смерти вцепится в твое сердце, сожмет, как бы пробуя на ощупь, а потом придавит посильнее… И все. Кто знает, ждет ли тебя счастливое посмертие или ледяная бездна Преисподней? Тебя просто не будет. А все остальные будут. Они будут ходить, болтать о всяких глупостях, жрать до несварения желудка, совокупляться до одури… А тебя уже не будет. Неужели они не понимают этого? Неужели не боятся? Прочь! Скорее прочь и как можно дальше! Удрать, забиться в щель, в нору, в берлогу! И не дышать. Закрыть глаза и затаиться…

Глава контрразведки глянул на лица чародеев, словно пытаясь сказать им: «Что же вы? Бежим! Бежим, пока не поздно!»

Ему ответили испуганные, растерянные, ошалевшие взгляды.

Герцог делла Пьетро озирался по сторонам, даже не пытаясь удержать прыгающую челюсть. Зубы его выбивали дробь. Казалось, он не убегает лишь потому, что ноги отнялись со страху.

С громким стуком распахнулась дверь.

В комнату ворвались каматийцы-телохранители. Оба бледные. Глаза распахнуты, как у сычей. Руки дрожат так, что зажатые в пальцах корды дергаются, словно веер у ярмарочного плясуна на канате. Значит, и им страшно. Но, следует отдать должное профессиональной чести, ведь не убежали!

Примус резко взмахнул рукавом!

Дернулись, почти легли языки пламени черных свечей.

Первый каматиец закатил глаза и кулем осел на пол.

Еще взмах!

Второй телохранитель сполз спиной по штукатурке, цепляясь многочисленными заклепками, украшавшими его куртку по дурацкой моде Браилы.

Плешивый колдун сделал движение, словно без воды «умывал» руки.

И страх сразу исчез. Растворился без следа.

Его светлость обмяк и едва не упал в обморок. Но глава тайного сыска успел поддержать будущего владыку Сасандры под локоть. Дель Гуэлла сообразил (он всегда отличался живым умом, что, собственно, и помогло продвинуться по службе), что страх – это не что иное, как чародейское наваждение, иллюзия, вызванная мэтром Жорэмо.

– Я бы очень просил вас, господа волшебники, – проговорил он ледяным тоном. – Вы меня премного обяжете, если не будете так шутить без предупреждения.

Примус, не сдерживая гаденькую улыбочку, спрятал кулаки в рукавах балахона.

– Почему, господин Министр? Неужели вам стало немного страшно?

«Вот сволочь! Он, кажется, все подстроил нарочно. Постарался выставить и меня, и герцога в невыгодном свете. Колдуны наверняка знали все заранее и сумели оградить себя от воздействия извне. Как это у них называется? Блокировать сознание?»

– Не скрою, я испугался, – старясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, проговорил дель Гуэлла. – Но, будучи контрразведчиком, сыщиком, по долгу службы я приобрел неприятные навыки. Например, я могу всадить нож в горло напугавшему меня, а уж потом выяснить, что он делал это, лишь движимый желанием прихвастнуть новыми умениями. Но зарезанному все равно, так ведь?

Он замолчал, наслаждаясь произведенным впечатлением. Примус посуровел, а мэтр Жорэмо подался назад, словно пытаясь спрятаться в темноте. Ага! Ты еще Вальгейма попроси. Этот громила тебе Великой Тьмы подпустит так, что мало не покажется.

– Признаюсь, – сипло выплюнул глава Круга. – Мы не подумали. Приношу извинения от своего имени и от имени коллег.

– Принимаю, – не стал заострять противостояние т’Исельн.

– И вы, ваша светлость, тоже простите…

– Ну что вы, – небрежно отмахнулся делла Пьетро. – Не стоит извинений!

Он на удивление быстро пришел в себя.

«Молодец. Еще раз убеждаюсь, что не зря сделал ставку именно на тебя». – Дель Гуэлла мысленно похлопал герцога по плечу.

– Но скажите мне, господа чародеи, – продолжал делла Пьетро, – как же мои телохранители? Они так и будут здесь лежать? Кстати, что вы с ними сотворили, мэтр Примус?

– О, ваша светлость! – залебезил чародей. Куда девалась его наглость и уверенность в превосходстве? Все-таки у кого душа раба, тому какое оружие в руки ни давай – хоть из стали, хоть магическое, – а толку не будет. Силы духа не хватает. – О, ваша светлость, это простое заклинание. Называется… Вот названия я еще не подобрал. Оно отнимает сознание…

– Отшибает, я бы сказал, – поправил чародея дель Гуэлла. – Так ведь?

– Ну, можно и так сказать…

– А вернуть их к жизни можно? Мне еще обратно идти, – живо заинтересовался герцог.

– Я попробую… – неуверенно ответил колдун. Подошел к застывшим без движения каматийцам.

– После, после, мэтр Примус, – остановил его контрразведчик. – Если не возражаете, ваша светлость, я хотел бы вначале закончить наш разговор. Зачем нам лишние свидетели? Их потом приходится убирать…

Делла Пьетро сглотнул. На лице Примуса отразилась брезгливость, не больше того. Скорее всего, он подумал не об убийстве, запрещенном заповедями Триединого, а о возне, связанной с сокрытием трупов. И эта мысль перевесила все прочие.

– Похоже, что вы правы, господин Министр, – осклабился колдун. – Впрочем, как всегда. Выслушаю вас с живейшим интересом и… думаю, все присутствующие тоже.

– Хорошо. – Дель Гуэлла скрестил руки на груди. – Теперь, когда мы убедили друг друга в необходимости союза и взаимоподдержки… Да-да, господа чародеи, не будем спорить и корчить кислые мины – убеждать в самом деле пришлось. Что ж… Вы подтвердили серьезность намерений. Теперь мой черед. Не могу похвастаться большой воинской силой, собранной под мои… Виноват, под наши знамена, под знамена благородного дела освобождения Сасандры. Около полутора сотен вооруженных людей. Понимаю, что звучит это жалко, но все они отлично владеют оружием, великолепно знают город, а также умеют вести бой на запруженных толпой улицах, что, согласитесь, немаловажно. Конечно, этой силы не хватит, чтобы брать штурмом императорский дворец. Но нам этого и не потребуется. Дворец возьмут за нас. Кто, спросите вы? А те самые вольнодумцы и заговорщики, которых так много в нашем славном городе. Когда будет объявлено о повешении их главаря, некоего философа и, с позволения сказать, мудреца фра Дольбрайна. Его в начале лета поймали и бросили в городскую тюрьму Аксамалы. Мне пришлось подсказать его императорскому величеству, что довольно бунтовщику объедать казну Сасандры. Теперь его должны повесить, но никто из власть предержащих, кроме меня, конечно, не предполагает, что казнь фра Дольбрайна выльется в народное возмущение. Вот тут-то мы и сработаем. Быстро, слаженно, надежно. Мои люди расчистят вам путь в толпе, господа чародеи, а вы должны будете ликвидировать дворцовую стражу, гвардию и тех из придворных, кто сохранит верность тирану. В этом мой план. В этом залог нашего успеха.

Чародеи молчали. Никто не возражал.

Да и кто бы осмелился возразить?

Над Аксамалой летели, спешили облака, и Малая Луна показала багровый серпик.

Глава 6

Дороги северной Тельбии тем и примечательны, что больше похожи на бездорожье. За исключением нескольких главных трактов, ведущих в Гоблану или Дорландию, по которым довольно часто ездили купеческие обозы, передвигались вооруженные отряды, уныло брели беженцы и просто переселенцы. Остальные пути больше напоминали лесные просеки – справа буки, слева грабы, буйная трава коню по брюхо. Часто они и вовсе терялись, переходя в лесные тропки, более привычные для зверей, пробирающихся к водопою, чем для уважающих себя наемников.

Изрядно потрепанный полк господина т’Арриго делла Куррадо пополз напрямую к Медрену. Открытое нападение латников ландграфа Медренского на силы Сасандры можно было расценить как объявление войны. Теперь отпала необходимость скрывать намерения или искать благопристойный предлог для ввода войск в город. Хотите войны? Пожалуйста!

Хитрющий полковник на всякий случай выслал гонца к генералу Риттельну дель Овиллу, командующему «Непобедимой» армией. Он жаловался на обстоятельства, значительно уменьшившие силы отряда, просил помощи – лучше всего соединения с полноценным полком, но можно и две-три роты конницы. Кондотьер сжалился над господином делла Куррадо, который выглядел не просто растерянным, а расплющенным нежданно-негаданно свалившимся на голову несчастьем (будто не воевать сюда заявился, а на увеселительную прогулку), и отдал ему почти половину отряда под командованием Ормо Коготка. Из тех, кто выжили после схватки с латниками, само собой. Да еще и раненых пришлось оставить.

Вот так и вышло, что в поход к замку медренского ландграфа выступило двадцать человек. Много это или мало? Да как посмотреть… Если мчаться в атаку в чистом поле, где полки противостоят полкам, а армии армиям, то мало. Не просто мало, а, можно сказать, пшик… Какая-нибудь полная рота на всем скаку растопчет и не заметит. Но если идти в разведку или с каким-то другим секретным поручением, то почему бы и нет? Малый отряд прокормить легче. И людей, и коней. Легче спрятать, проще замести следы.

Кроме ближайших сподвижников Кулака: Мудреца, Белого, Пустельги и Мелкого, с которыми он, похоже, не расставался, ехали Кир, Почечуй, каматиец Тедальо, аруниты Тычок и Карасик, литиец Мигуля, перебежавший из банды Джакомо Черепа, северяне Бучило и Легман, пожилой тьялец Перьен по кличке Брызг, полученной из-за неприятной привычки брызгать слюной в лицо собеседника, и еще полдюжины опытных и надежных бойцов.

Ну и, само собой, с ними ехал проводник Ингальт – человек с довольно запутанной историей. Он сидел в седле неловко не только из-за полученной в бою раны, но и из-за самого обычного неумения. Выходец из Уннары, он отслужил полтора десятка лет в пехотном полку Сасандры, подавлял восстание дроу в горах Тумана, был ранен, охромел и вышел на пенсию. Сейчас он больше всего переживал, чтобы ничего не случилось с вдовой Ольдун, к которой он прибился, возвращаясь коротким путем из Барна на далекую родину. Если кто-то из новых односельчан заметит отставника с захватчиками, а потом вдруг (совершенно случайно) доложит людям ландграфа…

По правде сказать, Кулак немного разочаровался, что взял проводником не местного уроженца, а пришлого, пускай и пожившего в здешних краях какое-то время. Но Ингальт, как оказалось, окрестности Медрена изучил довольно хорошо. Сказалось его бортничанье. За три года он облазил все холмы, знал броды, овраги и топи, безошибочно называл деревушки и знал расстояние между ними. Ну, правда, в пеших переходах.

Второй день он вел наемников, забирая севернее города. Там, по слухам, и стоял замок ландграфа.

Кир много размышлял – чего же им предстоит ждать в логове тельбийского дворянина? Скорее всего, ландграф принадлежит к числу непримиримых противников Сасандры. К тем, у кого чувства затмевают разум, и они готовы броситься на врагов с голыми руками. Ведь большинство местной знати вовремя вспомнило пословицу: «Плетью обуха не перешибешь». Они присягнули императору, вывесили рядом со своими знаменами ало-золотой стяг Сасандры и теперь, может, и будут строить козни, но исподтишка, несмело и с оглядкой. А этот попер в открытую. Даже разрешил своим латникам выкрикивать «Медрен!». Или ошалел от ненависти настолько, что утратил всяческое самосохранение? Или уверен в безнаказанности? А на чем такая уверенность может основываться? На дружбе с сильными мира сего? Неисчислимом богатстве? Колдовстве?

Мысли о колдовстве увели молодого человека в сторону от медренского ландграфа. Кир задумался о собственных поразительных умениях, появившихся не так давно. В первый раз во время знаменитой дуэли «пять на пять», слухи о которой облетели уже все сасандрийское войско. Генералитет осудил буйное поведение наемников, но признал правоту за победившими. Как рассказал Кулак, генерал дель Овилл расторг договор с Джакомо Черепом. Но речь не об этом… Сопротивляясь айшасианскому чародею… Как его там? А! Джиль-Карр. Сопротивляясь айшасианскому чародею, Кир сперва проявил удивительную устойчивость. Ведь даже Мудрец – признанный силач, чье превосходство никто в банде не пытался оспаривать, – оказался на волосок от смерти, скованный по рукам и ногам жгутами воздуха. А тьялец словно впитал чужое волшебство, а потом обратил его против врага – отвел в сторону диск с острыми краями, эдакий созданный чародейством орион,[23] который жаждал его крови. К счастью, никто этого не видел, благодарение Триединому. Кир сомневался, что сможет объяснить товарищам по оружию, откуда вдруг у простого наемника непростые навыки. Да он и себе не мог объяснить… А если вспомнить недавний бой с тельбийцами? Как он сумел сотворить воздушный щит? Ведь никто никогда не учил молодого тьяльского дворянина. Все, что он знал о чародействе, почерпнуто из сказок и романов… Парень вздохнул. Впредь нужно быть осторожнее, чтобы не дать повода к кривотолкам.

– Что загрустил, Малыш? – окликнула его Пустельга. – Девчонку какую-нибудь вспомнил?

Кир улыбнулся.

– Конечно, вспомнил! Что ж мне, о ландграфе думать все время?

– Нет, ну понятно, – повернулся в седле Кулак. – О ландграфе только я должен думать. А все остальные только и ищут, где бы поразвлечься!

– Да ладно! – ухмыльнулся Мелкий. Потом скривился. Его рана начала уже подживать, но еще доставляла беспокойство. – Я тоже думаю о ландграфе. Его латники мне шкуру попортили. Разве такое можно оставлять безнаказанным?

– И чего ты… энтого… сделаешь? – заскрипел, словно старое дерево, Почечуй.

– Глаз ему на задницу натяну! – под дружный гогот наемников ответил Мелкий.

– Ага! Он тебя ждет… энтого… уже глаз подставил!

– И задницу помыл! – добавила ко всеобщей радости Пустельга.

Кир смеялся вместе со всеми, пригибаясь к конской гриве.

Даже Ингальт, ехавший впереди с застывшим на лице выражением покорности, смешанной со страданием, улыбнулся.

– Что разорались? – нахмурился кондотьер. – Хотите, чтобы во всех селах по округе о вас знали? – Он, прищурившись, поглядел по сторонам. Наученные горьким опытом, они выставляли боевые охранения по два человека справа и слева от колонны, а также троих – впереди.

– Да нет тут… энтого… никого, – отмахнулся Почечуй.

– Как ты дожил, старый, до таких лет с твоей-то беспечностью? – подбоченилась Пустельга. – Поражаюсь!

– Каких таких лет? Я еще жених… энтого… хоть куда!

– Ну да! Жених с печки прыг! С тебя же, старый, песок сыплется!

– Песок? А ты его… энтого… видела? А может, щупала?

– Не хватало!

Почечуй гордо расправил плечи:

– Ну, так ежели… энтого… не хватает, ты только свистни!

– Ох, старый! – Легким движением Пустельга выхватила нож-«яйцерез», крутанула его в пальцах. – Ох, и пощекочу я тебя!

– Так… энтого… кто ж против? Ты только… энтого… ножичек прибери, а после щекоти!

– И как ты не боишься, Почечуй? – в притворном удивлении полез пятерней под шлем Бучило – крепкий, как гриб боровик, светлобородый мужичок лет тридцати пяти. – Я, как ее ножик увижу, вспоминаю сразу, как тятька поросят холостил! И у меня аж мурашки по спине…

– Да ему нечего бояться! – подмигнул Тедальо. – Отсохло давно уже все!

– Отсохло? Тебе… энтого… показать?

– Ни «энтого», ни того! – Каматиец подкрутил ус. – Ты девок по хуторам пугай своим хозяйством, а меня не удивишь.

– По хуторам нельзя! – прогудел Мудрец. – Командир запретил.

– То-то же! Глядите у меня! – погрозил затянутым в перчатку кулаком кондотьер. – Узнаю только!

– Так я… энтого… и не собирался.

– Конечно, не собирался, – оскалился Мелкий. – Ты ж к Пустельге клинья бьешь.

– Ага! К ней… энтого… подобьешь. Вон, молодые имеются. Чернявые.

– Ты говори, старый, да не заговаривайся! – не приняла шутку воительница. – Я тебе не шлюха из обоза! В ухо схлопочешь – мало не покажется!

Кир понимал, что Почечуй намекает на него. С чего бы это? Он, кажется, никаких поводов не давал. К Пустельге всегда относился как к товарищу по оружию. Да и она, отличаясь независимым характером, не пыталась крутить любовь ни с кем из отряда. Первые несколько дней после знакомства Кирсьен думал, что она подруга Кулака, но потом понял – ничья. И похоже, она гордилась равно дружескими отношениями со всеми наемниками. Одному новичку, перешедшему после переправы через Арамеллу из банды Черепа, вздумавшему ущипнуть ее за ляжку, сломала руку. Чтоб знал свое место. А Почечую, из уважения к сединам, может просто по лысине настучать… Но и ему молчать и слушать не годится. Все-таки дворянин. Бывших дворян не бывает.

– А ты не зыркай. – Мелкий словно услышал его мысли. – А то зыркаешь, молчишь… Что, Почечуя забоялся?

– Нет, – Кир тряхнул головой. – Не люблю без толку болтать.

– А ты не болтай, – не унимался Мелкий. – Но ответить надо!

– Что ответить?

– А все и ответить!

– Не цепляйся к парню, – буркнул Мудрец.

– А я цепляюсь? Просто настоящему мужчине всегда есть что сказать!

– Один уже договорился, – с невозмутимым видом отрезал воин с двуручником. – Получил метлой по черепу…

Мелкий лишь на краткий миг нахмурился, а потом как ни в чем не бывало продолжал:

– А может, я хочу поглядеть, как он Почечуя отлупцует?

– Э… Нет, парни! – возмутился старик. – Я… энтого… само собой, не боюсь! Но… Хочу… энтого… предупредить. Я коморник банды. А по «Уложению Альберигго»…[24]

– Вот только не надо за Альберигго все время прятаться! – взмахнул плетью Мелкий.

И тут Кулак рыкнул так, что присели кони:

– Тихо!!! – и чуть спокойнее добавил: – Сюда глядите!

На обочине, которая не отличалась от дороги, а скорее угадывалась, стояла девушка. Или девочка. С первого взгляда и не разобрать-то…

Самая что ни на есть обыкновенная девчонка. Хорошенькая, как может быть хороша деревенская уроженка. Курносая, на щеках веснушки, глаза большие, синие, как васильки. Вокруг головы закручены косы. В Тельбии так носят незамужние девки. Правда, одежка почти нищенская – домотканая рубаха с белесыми разводами высохшего пота, латаная-перелатаная юбка, босые потрескавшиеся пятки, грязные, едва не черные.

Похоже, выскользнула из высоких зарослей терновника – как там вообще ходить можно? Колючка на колючке!

А как она умудрилась прокрасться мимо охранения?

Кулак насупился – видно, о том же подумал. Подъехал к девчонке едва не вплотную. Молча уставился на нее сталисто-серыми глазами. Она безмятежно улыбнулась в ответ на настороженный взгляд кондотьера. Взмахнула рукой, указывая на лес за спиной:

– Там человек. Помочь надо!

– Ты откуда здесь взялась? – медленно проговорил Кулак.

Девочка нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Снова махнула рукой.

– Помочь! Человек! Человек в беде!

Остальные наемники подтянулись поближе, не забывая, впрочем, поглядывать по сторонам. Пустельга и Мигуля взвели арбалеты.

– Кто ты? Откуда? – продолжал расспросы кондотьер.

– Человек! Там человек!

«Разговор двух глухих», – подумал Кир.

Мудрец вытолкнул вороного коня вперед всех, поравнялся с Кулаком.

– Извини, командир… – тихонько бросил он, нависая над девчонкой. Замер, вглядываясь ей в глаза. Потом выпрямился. – Кулак, она, похоже, не в себе.

– Да я вижу, – как-то смущенно ответил седобородый. – Только не пойму, чего ей от нас надо. И как она мимо Тычка с Карасиком проскочила?

– Этим лоботрясам по шее хорошенько бы… – с чувством произнес Мелкий. Его шутливое настроение как рукой сняло.

– Помощь нужна! Беда… Смертоубийство! – стояла на своем незнакомка.

Кулак задумался. Захватил в горсть бороду. Нахмурился.

– Эй, Ингальт! – выкрикнул он наконец.

Проводник приблизился.

– Знаешь ее?

– Нет, – честно ответил уннарец, внимательно оглядев девчонку. – Не могу ж я всех дурочек местных знать…

– Да? Ладно… А до деревни ближайшей далеко идти?

– Не очень. Мили две. Ну, может, две с половиной… Село небольшое. Десятка два дворов.

Кулак снова задумался.

– Чего там… энтого… думать, – развел руками Почечуй. – Земли ландграфа… энтого… Медренского…

– Стало быть, на засаду можем напороться на раз, – подхватила Пустельга.

– Во-во, могем… энтого…

– Что за человек в беде-то? – наклонился к девочке Мудрец.

– Хороший. Глупый, – невпопад ляпнула она.

– Это она про кого? – оскалился Бучило, но никто не поддержал его шутки.

Кондотьер вздохнул:

– Ладно, братцы… Может, я к вечеру раскаиваться буду, но по-иному не могу. Мы хоть и наемники, а все же люди.

Он возвысил голос, отдавая команды:

– Арбалеты изготовить к бою! Мелкий, отзови разъезды! Идем осторожно. Колонна по три. Дистанция два корпуса, следим за лесом. Пустельга!

– Да, командир!

– Ты командуешь арьергардом.

– Поняла!

– Всем! Оружие держать под рукой. Если засада, бой не принимать! Уходим отстреливаясь. Приказ ясен?

– Ясно! Само собой! Понятно, командир! – на разные голоса отозвались наемники.

– Хорошо! – Кулак ободряюще улыбнулся девчонке. – Веди нас, красавица!

– Ага! – радостно кивнула она. Развернулась было.

– Погоди! – окликнул ее кондотьер. – Постой. Кир!

– Да, командир!

– Бери ее в седло.

Молодой человек кивнул.

– Хорошо. А она не испугается?

– А мне откуда знать? – пожал плечами седобородый. – Эй, красавица, на лошадь сядешь?

Девчонка радостно заморгала длиннющими ресницами. Протянула руки:

– На лошадку? Хочу!

Кир подхватил ее, усадил на переднюю луку. Девчонка оказалась легкой, но крепкой – словно выточенная из дерева фигурка. Пахло от нее потом и свежескошенным сеном. Когда парень отвел ладонью выбившуюся из косы прядь, которая щекотала ему нос, она засмеялась, вытащила из волос сухую травинку и бросила под копыта коню:

– Скорее! Поехали!

– Банда! Рысью! Марш! – скомандовал Кулак.

Когда конный отряд, вытянувшись в длинную колонну, ворвался на рыси в деревню, Кир понял, что незнакомка не лукавила. Ну, разве что чуть-чуть ошиблась. Помощь требовалась не одному человеку. Вернее, не только человеку…

Тьяла находится на востоке Сасандрийской империи. Дальше, за Дореной, только Окраина, а там уже и до Степи рукой подать. Кирсьену приходилось иногда видеть кентавров. Если быть честным, то три или четыре раза, не больше. Но не узнать выходца из народа степняков он не мог. Тем паче что конечеловек возвышался над волнующейся, словно море в преддверии шторма, толпой крестьян. Плечи и руки его обвивали веревки, отчего он напоминал муху, спеленутую пауком. Один глаз не открывался вовсе, представляя собой набрякший сливовый кровоподтек. Из-под блестящих черных волос на щеку сбегала струйка крови – скорее всего, камнем приложил кто-то.

А где же человек? Ведь девчонка говорила о человеке? Или перепутала – от деревенской дурочки можно ждать чего хочешь.

Да нет!

Вон, кажется, и человек.

Неподалеку от скрученного кентавра, которого удерживали сразу четыре здоровых мужика, толпа образовывала пустое пространство шагов пять шириной.

Спина девчонки, прижимающаяся к груди Кира, вздрогнула.

Молодой человек вдруг с ужасом осознал, что же именно скрывается за спинами тельбийцев. Наверняка избитый человек. И хорошо, если еще живой.

Бывший офицер ощутил подкатывающуюся к горлу тошноту. Убить вооруженного противника – это обычное дело. Казнить осужденного – занятие, которое не может приносить радость и удовольствие, но иногда бывает необходимо. Но забить толпой одного-единственного, причем уже поверженного противника? Гадость-то какая…

– Банда! – загремел Кулак. – В плети кошачьих сынов! Вперед!

Двадцать коней рванули с места.

Заливисто засвистела Пустельга.

По-дикарски, с гиканьем и уханьем, заорал Мудрец, воздевая над головой меч. Кир в сотый раз успел поразиться неимоверной силище этого костлявого бойца. Двуручник одной рукой? Если бы полгода назад молодому человеку кто-нибудь такое рассказал, он вызвал бы болтуна на дуэль за наглое вранье.

Неизвестно, что произвело большее впечатление на толпу – топот копыт и оскаленные морды коней или отражающее солнечные лучи лезвие двуручного меча. Тельбийцы бросились врассыпную. Справедливости ради стоит заметить, что так поступило бы большинство сельских жителей на всем протяжении материка: от Окраины до Мораки и от Каматы до Итунии. Вид вооруженного всадника превращает крестьянина в суслика, вынуждая искать спасения в собственной норке.

Только один попытался полоснуть косой по ногам вороного коня кондотьера.

Пустельга всадила болт ему в глаз на полном скаку.

Остальные бежали очертя голову, бросая топоры, цепы, вилы… Прыгали через плетни, ныряли в стога в поисках укрытия.

Сколько нужно времени, чтобы от околицы добраться до колодезной площади посреди села? Матерый курильщик не успеет и трубку раскурить. Но этих мгновений хватило, чтобы подворья обезлюдели. Даже дымки, кажется, перестали виться над соломенными крышами.

Около почерневшего от времени сруба остались лишь спутанный кентавр и распростертое в пыли тело в изодранной одежде. Да еще, зацепившись штаниной за кривой кол, свисало с плетня тело застреленного крестьянина.

Кулак соскочил на землю. Наклонился над избитым.

Девчонка рванулась рыбиной, выскользнула из-под руки Кира и побежала к кондотьеру.

Спешились Мудрец, Мелкий, Почечуй и Бучило.

Остальные оставались в седлах, зорко поглядывая по сторонам. Как будто напуганные селяне могли попытаться ударить в спину!

Белый остановил короткошеего гнедо-пегого конька рядом с тяжело дышащим кентавром. Спрыгнул. В руках коротышки сверкнул длинный кинжал.

Взмах!

Оплетающие конечеловека веревки свалились и, будто выброшенная штормом озерная трава, замерли серой грудой у копыт.

Дроу церемонно поклонился, прижав ладони к груди:

– Да осияет животворящее солнце твой след в ковыле, о сын Великой Степи!

Кентавр переступил с ноги на ногу. Его колени заметно тряслись. Дрожь волнами пробегала по спине, как у напуганной пожаром лошади. Ребра, обтянутые светло-желтой шкурой, ходили ходуном. Киру бросилось в глаза, что степняк не просто устал, а, что называется, изнурен. Шерсть свалялась клочьями, торчат маклаки, гребенкой проступил хребет.

И тем не менее кентавр нашел в себе силы склониться в изысканном поклоне, вытягивая передние ноги вперед, как цирковой конь.

– Да укроет листва твои тайные и явные тропы, о сын Вечного леса!

Кир удивился. Он и представить не мог, что эти два народа знают о существовании друг друга. А тут такая трогательная встреча. Словно старые друзья и союзники. А может, в стародавние времена они вместе сражались с расширяющейся империей Сасандры? Хотя теперь их взаимная любовь выглядит несколько смешно. Во-первых, от Степи до гор Тумана ехать не один месяц, а во-вторых, что Белый сражается бок о бок с людьми, что кентавр, скорее всего, из тех полутора сотен степняков, что генералы перегнали в Тельбию для помощи пехотным частям. Дезертир? Похоже. Тогда и побитый селянами человек наверняка тоже дезертир. Бывший гвардеец скривился. Кто же любит нарушителей присяги? И тут резанула непрошеная мысль: «А ты сам, господин т’Кирсьен делла Тарн, как тут очутился? Разве удрать из Аксамалы не значило нарушить присягу?»

Тем временем кентавр обратился к Белому, возвышаясь над ним, словно Клепсидральная башня:

– Помогите моему товарищу…

Его голос звучал необычно, напоминая сдержанное конское ржание.

– Да ничего с ним не сделается, – повернулся к нему Мудрец. – Дышит. Стонет. Значит, живой.

– Крепкий парнишка, – покачал головой Мелкий. – Я бы на его месте…

– А ты забыл, как тебя в Перте лупили, чтобы в кости не мухлевал? – Пустельга спрыгнула с коня. Подошла к лежащему парню и склонившимся над ним товарищам. – Водичкой бы его окатили, чем болтать попусту…

– Дело говоришь, – согласился Кулак. – Бучило, давай ведро!

Кир тоже покинул седло. Арбалета у него все равно нет. Пускай спины прикрывают те, кто может это сделать. Вразвалочку, не торопясь, чтобы не быть заподозренным в излишнем любопытстве, пошел к своим. За спиной Белый, тщательно выговаривая слова человеческой речи, обратился к кентавру:

– Если мне будет позволено спросить: что привело сына Степи в здешние недружелюбные края?

Остановиться бы и послушать, но нельзя – засмеют. Тот же Мелкий первым скажет: «Любопытной из Браилы нос дверями прищемили!»

Побитый лежал лицом вниз, согнув одну ногу и вытянув вторую. Локти он по-прежнему плотно прижимал к бокам. Молодец, ребра защищает. Печень, опять же. Как и следовало ожидать, одежда на спасенном оказалась солдатская. Нательная рубаха из серого полотна, короткие штаны тоже полотняные, но более грубые, калиги, подбитые гвоздями. Все в грязи, изодрано, кое-где замарано кровью.

– Когда это меня били? – возмущенно оправдывался Мелкий. – Пытались, не спорю… Но не били!

– Так ты ж с моста сиганул! – рассмеялся Кулак. – Нас не дождался.

Подошел Бучило с тяжелым ведром. Хотел с размаху плеснуть, но парень поднял голову:

– Не надо!

– Надо, надо! – расплылся в хитрой улыбке наемник.

– Перестань! Не до шуточек! – Пустельга остановила его. – Поставь ведро! – Воительница наклонилась над избитым. – Умоешься?

– Ага… – Он кивнул и застонал. Видно, хорошо по голове получил.

Подполз на четвереньках к ведру, опустил в него голову. Подержал немного, вынырнул отфыркиваясь. Набрал воздуха побольше и снова погрузился.

– Пускай плещется! – улыбнулась воительница. – За что его, любопытно знать?

– Да за чо… энтого… могут дезертира бить? – скривился Почечуй. – Спер что-то…

– А кентавр? – почесал бороду Кулак.

– А то кентавры… энтого… ничего стырить не могут?

– Нет, ну, я не спорю… – развел руками кондотьер.

Но тут подошли дроу со степняком.

– Он не крал, – сурово проговорил кентавр. – Он хотел заработать немного еды. Для себя и для меня.

– Да? – прищурился Мелкий. – А что ж вас в кулаки приняли?

Дезертир высунул голову из воды. Хрипло бросил:

– Кота я зарубил.

– Чем тебе котик помешал? – удивилась Пустельга.

– Кто ж так… энтого… знакомиться с людями начинает?

Парень повернулся. Да, разукрасили его как следует. Видно, с душой лупцевали. Верхняя губа надулась и кровоточит. Бровь рассечена. На правой скуле широкая ссадина. Кровь стекает на мочку уха – надорвано оно, что ли? А в лице что-то знакомое мелькнуло. Где Кир мог его видеть?

– Я не хотел, – оправдываясь, произнес избитый. – Я во двор зашел. Он кинулся… Я – за топор… Ну, и…

– Угу… Радоваться еще должен, что живой остался. С ленцой били поселяне, без огонька, – кивнул кондотьер. Быстро спросил: – Дезертир?

– Да, – потупившись, честно ответил парень.

– И ты? – Кулак повернулся к кентавру.

– И я.

– Нехорошо.

Конечеловек пожал плечами, всем своим видом говоря – подумаешь, велика важность!

Побитый сцепил зубы:

– Я воевать не рвался.

– Подневольный, что ли?

– Можно и так сказать.

«И говор у него знакомый, – подумал Кир. – Где же? Где я его видел?»

– Кровь-то сотри, – посоветовала Пустельга. – Глаз залила совсем.

Дезертир зачерпнул полную пригоршню воды, плеснул в лицо, быстрыми движениями растер.

Ну да! Широкое лицо, подбородок записного упрямца. Светлые волосы раньше были длинными, а теперь пострижены, как и положено рядовым, чтоб из-под шлема не торчали. Выговор северный, табальский. Вон, у Бучилы такой же.

Так это же…

Студент!

Кирсьен рванул меч из ножен, прыгая вперед.

Успел увидеть расширившиеся, а потом сузившиеся глаза табальца.

Мудрец вроде бы нехотя, лениво протянув руку, сграбастал Кира за плечо широченной ладонью. Остановил, едва не перевернув в воздухе. Так сторожевого кота опрокидывает цепь в верхней точке прыжка.

– Ты что, Малыш? – удивленно воскликнула Пустельга.

– Ты, паря… энтого… снежный демон тебя закусай… – приседая, хлопнул ладонями себя по ляжкам Почечуй.

– Убью, студент! – прорычал Кир, пытаясь сбросить руку силача.

– А ну, успокойся! – решительно скомандовал Кулак.

– Сперва я его…

– Да ты что творишь?! – Пустельга шагнула вперед, заслоняя студента… Как же его зовут? Ага! Антоло!

– Пусти, Мудрец! Пусти!

– Вот вы какие, горячие каматийские парни! – с насмешкой проговорил Мелкий, нагибаясь над ведром. И вдруг без предупреждения плеснул ледяной колодезной водой прямо на Кира.

От неожиданности бывший гвардеец задохнулся. Холодные струйки ворвались не только за пазуху, но и в рот, ноздри, вынудили зажмуриться. Он закашлялся, отплевываясь. Бросил меч.

Когда поднял голову, запал уже прошел. Одно дело – срубить человека, подчинившись мгновенной вспышке гнева, а совсем другое – хладнокровно лишить жизни, да еще под пристальными взглядами двух десятков товарищей. Ну, не палач же он, в самом деле?..

А наемники смотрели на них со студентом с нескрываемым интересом.

– А ну-ка рассказывай, Малыш, – строго произнес кондотьер. – Когда вы повздорить успели?

– Поди, раньше… энтого… друг дружку знали? – влез коморник.

– Непростой ты парень, ох, непростой… – протянула Пустельга.

Кир вздохнул. Рассказать, что ли? Стыдно. Тогда придется признаться, что вовсе никакой он не каматиец, а из Тьялы, что дворянин, что гвардейцем был… А дурацкая драка в «Розе Аксамалы»? И все же признаваться придется. Иначе доверие соратников будет утеряно навсегда. А без взаимного доверия сражаться рядом нельзя.

Пока он размышлял, Антоло закряхтел, с трудом выпрямился. Прихрамывая, шагнул вперед.

– Я тебя тоже узнал. Вот уж не предполагал свидеться, господин лейтенант… – с нескрываемым презрением проговорил он.

– Лейтенант? – присвистнул Мелкий. – Ну, тогда простите, господин офицер, что облил вас ненароком.

Кулак шикнул на него. Весельчак махнул рукой и отвернулся, все же поглядывая искоса: как будут развиваться события?

– Если бы ты знал, – продолжал студент, – как я хотел вцепиться тебе в горло… Голыми руками, зубами… Ведь если бы не ты, я не очутился бы здесь.

– Могу ответить тебе тем же, – сквозь зубы процедил Кир. – Если бы не ты…

– Была моя очередь, – набычился Антоло. Вот уж настоящий табалец! Упрямец из упрямцев!

– Ты же…

– Простолюдин? Черная кость?

Кир замешкался с ответом. Еще два-три месяца назад он, не раздумывая, согласился бы. Подумаешь, овцевод и сын овцевода, даром что в университете науки постигает, а решил потомственного дворянина учить справедливости! Да таких, как он, на конюшне пороть за одно только слово поперек господской воли. Но теперь… Ведь и Мудрец, и Кулак, и Пустельга – люди, пробившиеся с низа общества. Но имеется ли у них гордость, честь, отвага? Конечно. Даже с избытком.

– Нет… – пробормотал молодой человек. – То есть… Я хочу сказать…

– Что ты хочешь сказать? Что ты можешь сказать? – В горле табальца клокотал неподдельный гнев. Но какой-то слабый. Так рвется вскачь загнанный конь. Желание есть, а силы, увы, закончились.

– Я хочу сказать…

– Он хочет сказать, что это неважно, – решительно вмешался Мудрец. – Дворянин, мещанин… Клянусь Ледяным Червем, какая чушь!

– Честь! – громко провозгласил кентавр. – Вот что важно для воина. Я, Желтый Гром из клана Быстрой Реки, свидетельствую, что у Антоло из Да-Вильи, что в Табале, сердце настоящего воина. В нем хватает и мужества, и упорства, и чести.

– Малыш… То бишь Кир, – веско заметил Мудрец, – тоже труса не празднует. Он может стать примером любому дворянину.

– Я и есть дворянин, – вздохнув, признался парень. – И не из Каматы, а из Тьялы. Т’Кирсьен делла Тарн. Еще недавно я был лейтенантом Аксамальской гвардии.

– Ну, ты… энтого… даешь! – разинул рот Почечуй.

– Я же говорил, он фехтует, будто с детства учился! – воскликнул Мелкий.

– И что же вы не поделили? А, парни? – уперла руки в бока Пустельга.

– Давайте… энтого… признавайтесь! Вот увидите… энтого… на душе полегчает.

– Да что рассказывать? – попытался отбиться Кир.

– Это очень долго… – промямлил Антоло. – И кому это интересно? – Он хотел покачать головой, но вдруг пошатнулся и упал бы, если бы под левый локоть его не подхватил Желтый Гром, а под правый – Пустельга.

Кулак кашлянул, прочищая горло. Все повернулись к нему. Как-никак, командир. По закону военного времени его слово решающее.

– Так! – Кондотьер взмахнул рукой, разрубая воздух. – Все это очень интересно. Но торчать тут я не намерен. Собираемся и уходим. Нечего светиться перед местными. Но на первом же привале ты и ты… – Он поочередно взглянул на Кира и на Антоло. Так, что молодым людям захотелось провалиться сквозь землю. – Ты и ты. Рассказываете мне свою историю или катитесь ко всем ледяным демонам Полуночи. Все ясно?

Глава 7

«День, ночь – сутки прочь», – говорят в Табале.

Впервые за истекшие десять дней Антоло чувствовал себя сытым. Какое же это блаженство! Хотя отряд наемников не баловал гостей разносолами, даже самая обычная пшенная каша, заправленная салом, луком, еще какой-то душистой травкой, которую сыпанул в котел высокий костлявый воин с ежиком волос на бугристом черепе, показалась пищей, достойной небожителей. Кентавра тоже накормили. Не от пуза, но вполне сносно. Оставалось только удивляться, с какой скоростью его крепкие зубы перемалывали полоски сушеного мяса, старательно подсовываемые карликом дроу.

Правда, еды следовало дождаться.

Предводитель отряда, седобородый наемник по кличке Кулак, приказал уезжать из негостеприимной деревни. Из-за прикрытых ставней за кавалькадой следили настороженные и попросту испуганные глаза, глухо рычали из будок коты – лишь один бросился в атаку, натягивая цепь. Мычала по хлевам скотина. Антоло ждал, что всадники не погнушаются ограбить селян, но просчитался. Или оставлять за спиной озлобленное население, когда и так армию завоевателей не слишком-то любят, не входило в планы Кулака, или он был выше мелочного мародерства.

Бывшему студенту-астрологу, бывшему копейщику победоносной армии Сасандры выделили спокойного конька – серого в яблоках, гривастого и толстоногого – из числа запасных, или, как принято говорить у военных, заводных, коней. Седла не нашлось, поэтому пришлось усесться на сложенную вчетверо тряпку, которая скользила по шерсти, понуждая парня то и дело падать на конскую шею, судорожно вцепляясь в гриву. Стараясь не опозориться, свалившись под копыта, он изо всех сил сжимал ногами круглые лошадиные бока, от чего серый рвался вперед, и тогда Антоло натягивал повод, едва не раздирая коню рот. Закончилась их борьба тем, что ехавшая рядом коротко стриженная воительница, вооруженная мечом и арбалетом, как следует отругала молодого человека. Но после сменила гнев на милость и пообещала, хитро подмигнув, дать ему два-три урока.

Зато на привале, глотая обжигающую рот кашу, он понял, что так до сих пор и не знал, что такое настоящее счастье…

Но потом подошел старший отряда. Антоло уже запомнил, что его зовут Кулак. Вообще, все эти люди обращались друг к другу исключительно по кличкам. Словно разбойники. Хотя, посидев в аскамалианской тюрьме, таким вещам перестаешь придавать излишнее значение.

Вместе с Кулаком пришли прячущий глаза Кирсьен, высоченный воин с двуручником, коротышка с протазаном, Желтый Гром, не отходящий от него ни на шаг дроу, плешивый старик с клочковатой бородой и бегающими глазами – Почечуй – и все та же Пустельга. Похоже, она решила опекать табальца.

– Что ж, парни, рассказывайте, – расправив бороду, проговорил командир.

Антоло поглядел по сторонам. Очень уж не хотелось выворачивать наизнанку душу перед совершенно незнакомыми людьми.

– Если хочешь, о том как мы сбежали из армии, могу рассказать я, – видя его нерешительность, степенно предложил кентавр.

– Это потом, – остановил его кондотьер. – Сейчас я хочу знать, почему вы так и норовите вцепиться друг другу в глотку, словно натасканные на драку коты. Кто из вас начнет первым, мне все равно. – Он строго посмотрел на Кира. – Но рассказывать придется, клянусь Снежным Червем!

Молодые люди обменялись тяжелыми взглядами. Странно, но в глазах бывшего гвардейца студент уловил нечто, напоминающее сочувствие.

– Это случилось в день тезоименитства матушки государя императора, да живет он вечно, – медленно вымолвил Антоло, чувствуя, как с каждым словом говорить становится легче и легче. – В тот день мы с товарищами выдержали выпускное испытание по астрологии, а значит, закончили подготовительный факультет Императорского аксамалианского университета тонких наук…

– Я в тот же день, – несмело вмешался Кирсьен, – получил серебряный бант и звание лейтенанта Аксамалианской гвардии…

Так они и говорили, дополняя речи друг друга, под внимательным взглядом наемников стараясь не слишком приукрашивать рассказ, излагая все, как было, – не обеляя себя и не очерняя соперника. Пускай купчики перед судом магистрата стараются выиграть тяжбу, прибегая к недостойным приемам. Здесь же – суд чести и вести себя надо соответственно.

Окунаясь в события трехмесячной давности, Кир ощутил вдруг жгучий стыд. Глупость! Мальчишество! Как можно было до такого опуститься? И дело даже не в драке в день тезоименитства… Нет. Дело в неумеренной спеси, толкающей людей на дурацкие поступки. Дело в упрямстве… Как в басне о двух молодых барашках, бодавшихся на мосту. Бодались, бодались да в воду свалились. Не выплыл ни один. Так же и они. Сумеют ли теперь забияки вынырнуть из омута северной Тельбии, а выплыв, вернуться к прежней жизни? Останутся ли теми, кем были до войны? Ответ очевидный – нет. И не нужно быть великим мудрецом, как тот мэтр Дольбрайн из аксамалманской тюрьмы, о котором упомянул студент, чтобы понять это.

Из-за пустого спора империя потеряла молодого подающего надежды гвардейского офицера и талантливого, напористого ученого. А что приобрела взамен? Наемника, притворяющегося каматийцем, и насильно отправленного в армию солдата, точнее, теперь уже дезертира?

Антоло тоже внимательно слушал рассказ тьяльца. Покачал головой, когда тот упомянул мэтра Носельма, профессора астрологии. Мол, это же надо – в колдуны подался! Почесал затылок, слушая о Мастере, лучшем сыщике-контрразведчике, и шпионском заговоре.

Бывший студент сидел красный, распаренный, как вареный рак. То-то же… Совесть – самый страшный зверь, у кого она есть, конечно. Выгрызет все потроха изнутри…

Когда они закончили рассказывать, наемники какое-то время молчали.

Затем Почечуй, похоже, выразил общее мнение:

– Тудыть же ж вас в душу… энтого… сопляки! Чего же вам дома… энтого… не сиделось?

Кир виновато пожал плечами, а Антоло отвернулся, пряча глаза.

Пустельга запрокинула голову и хрипловато расхохоталась. Очевидно, вспомнила что-то из своей жизни.

Кондотьер откашлялся. Потер левой рукой затянутую в кожаную перчатку правую.

– Я не Триединый и не жрец его, – сказал он медленно, с расстановкой, поглядывая то на одного «подсудимого», то на другого. – Мне не дано видеть все пути людские, находить оправдание или осуждать поступки… Я могу сказать одно – ну и дураки же вы, парни! Это же надо так просрать все, что имелось в жизни!

– А они уже это поняли, – тяжело роняя слова, проговорил Мудрец. – Ишь как зарделись! Будто голышом на улицу выскочили.

«А душу наизнанку вывернуть перед всеми – это легче, чем голым на людях показаться? – подумал Кир. – Что-то мне подсказывает – нет…»

– Если мне будет позволено говорить на этом совете… – негромко произнес кентавр.

– Говори, Желтый Гром, – разрешил кондотьер. – В моей банде воин Степи – равный среди равных.

– У нас в Степи Говорят: не нужно слишком часто возвращаться на старую тропу. Чересчур осторожный воин всю жизнь ходит по кругу. Я плохо умею управляться со словами. Все-таки я воин, а не шаман. Но я попробую… Сейчас Кирсьен из Тьялы и Антоло из Табалы пересекли свой след и посмотрели – кто охотится за ними? Я вижу, что они поняли: довольно оглядываться, нужно смотреть вперед. Духи ведут нас по жизни, и все, что происходит с нами, происходит по их воле. Могу сказать одно: я не жалею, что Антоло из Табалы встретился на моем пути. Это честь – иметь такого друга…

– Гм… – встрял Мудрец. – Хочу добавить, что это малыш Кир завалил колдуна Джиль-Карра из банды Черепа. Мой меч только довершил начатое. И клянусь честной сталью, именно Малыш спас тогда мою задницу. Да и все ваши тоже.

Кондотьер кивнул.

Мелкий стукнул кулаком по колену:

– Да кто же спорит? Он мне сразу понравился! Зря я ему, что ли, проверку устроил?

– Молчал бы! – Пустельга швырнула в него камушком. – Проверку! Накостылял он тебе! Так и признайся!

– Я вот что скажу, – продолжал седобородый. – Молодость часто склонна совершать необдуманные поступки. Кто из нас не мечтал в юности о лучшей доле, чем служба за деньги? Кто из нас вел жизнь скромную и благочестивую, словно жрец? – Он еще раз внимательно оглядел всех собравшихся в кружок людей и нелюдей. – Я не могу осуждать их. Я не хочу учить жизни и говорить: вот я бы на вашем месте!.. Я не был на вашем месте. И вряд ли оказался бы. Не потому, что такой хороший и ни разу не затевал драк. Я – крестьянский сын, и я не могу представить, что значит лишиться дворянства или вылететь из университета. Но, судя по вашему рассказу, хорошего в этом мало. А значит, парни, вы себя уже наказали.

– Еще как… энтого… – влез Почечуй. – Я… энтого… не могу представить, как меня… энтого… с унире… увине… короче, с учебы выгоняют. Но ежели бы кто из моих отродьев такое учудил…

– Ты, старый, никак, своих ублюдков в университет пристроить решил? – подмигнула Пустельга.

– Цыц! Молодая еще меня… энтого… подначивать! Не решил! Откель у меня столько золота? А представить… энтого… могу.

– Устроить им испытание в Круге! – чудовищно коверкая слова человеческой речи, проскрипел Белый.

– Зачем? – Брови Мудреца поползли вверх.

– А чтоб знали! Зеленую поросль подрезать надо. – Дроу воинственно расправил плечи. Это выглядело бы смешно, если бы не вошедшая в легенды кровожадность остроухих.

– Никаких испытаний! – сказал, как отрезал, Кулак. – Мне наплевать на их дружбу или вражду. Я думаю, у каждого из них хватит ума не сцепиться, как голодные коты из-за кости. А жизнь рассудит…

– Верно, – кивнул Мудрец. – Жизнь и не такие узлы развязывала.

– Я предлагаю тебе, Антоло, – продолжал кондотьер, – и тебе, Желтый Гром, службу империи в составе моего отряда. Таким образом, – неожиданно он хитро подмигнул, – ваш уход из своих частей может расцениваться как переход на другую службу, а не как дезертирство.

– Вообще-то я не хочу воевать… – замотал головой Антоло.

– Тогда можешь вернуться в ту деревню, – подмигнул Мелкий. – Тебя там заждались!

Пустельга стрельнула в него глазами, словно орион метнула.

– Восемь из десяти людей, затянутых в эту войну, воевать не хотят, – сказал Кулак. – Просто иногда не остается другого выхода.

– Эй, погодите! – воскликнул Кир. – А мое мнение что, никого уже…

– Никого, Малыш. Запомни: кондотьер – я. Я набираю отряд. Мудрец, Пустельга и Мелкий – мои лейтенанты. Почечуй – коморник. Они имеют право голоса. Ты – не имеешь.

– Ах, так?! – Тьялец вскочил на ноги.

– Сиди. – Мудрец дернул его за полу куртки.

– По «Уложению Альберигго», – заметил Почечуй, – тебя… энтого… и выпороть можно. За неповиновение командиру. А уж потом… энтого… выгнать.

Кирсьен хотел закричать, затопать ногами, выхватить меч… Но вдруг подумал, что будет выглядеть как мальчишка. Даже еще дурашливее, чем тогда, когда затевал потасовку в «Розе Аксамалы». И что он этим докажет? Что неспособен учиться ни на своих ошибках, ни на чужих? Он махнул рукой и сел.

Воцарилось молчание. Немного в стороне сдержанно переговаривались остальные наемники. Наверное, чувствовали важность мгновения. На краю поляны фыркали лошади. Где-то в чаще горохом рассыпалась частая дробь дятла.

Антоло смотрел на искаженное обидой лицо Кира. «Ишь ты! Он и здесь вздумал себя вперед выпячивать. Его мнение… Нужно твое мнение кому-то, маменькин сынок, дворянчик сопливый! Я еще в „Розе Аксамалы“ заметил, что ты из себя представляешь. Мечом махать – это пожалуйста. А вот когда жареным запахло, удрал. Как последний трус. И своих бросил – ладно, мы ему нужны, как телеге пятое колесо. Да хотя бы ради того, чтоб тебе насолить…»

– Я согласен, – решительно сказал табалец, с удовольствием наблюдая, как дернулась щека бывшего гвардейца.

Почечуй крякнул. Мудрец кивнул одобрительно. Пустельга усмехнулась и толкнула парня локтем:

– Завтра же начну учить верхом ездить!

– Я тоже вступаю к тебе в отряд, – прогудел кентавр.

Кулак поднялся, смахнул травинки со штанов.

– Что ж, значит, все утряслось, – сказал он, потягиваясь. – Можно и отдохнуть.

Антоло встал и поймал на себе заинтересованный взгляд девчонки. Той самой, что кормила их лягушками на берегу старицы. Надо будет не забыть поблагодарить ее. Все-таки привела подмогу.

Командир гвардии, генерал армии, двукратный кавалер Золотого Трилистника, почетный гражданин Аксамалы, пожизненный герцог[25] и прочая, прочая, прочая, его светлость Бригельм дель Погго по прозвищу Мясник тяжело поднимался по ступеням. Если в юности и зрелости высокий рост и богатырское телосложение служили на пользу уверенно шагающему по служебной лестницы офицеру, то к старости он начал тяготиться ими. Некогда мускулистое тело обросло жирком, прибавив в весе едва ли не полкантара.[26] Не так отвратительно, конечно, как у прочих генералов, ровесников, крепко-накрепко засевших в совете верховного главнокомандующего. Те уже давно отрастили такие утробы, что в ночную вазу могли попадать лишь при помощи зеркала. Нет, Бригельм не опустился до подобного безобразия. И все же колени с трудом выдерживали отяжелевшее тело. К вечеру суставы отдавали такой болью, что хотелось карабкаться на стену прямо по лепному барельефу, изображающему морскую баталию – галеасы[27] адмирала Джотто ди Вьенцо догоняют и топят пиратские фелуки.[28]

Какая идиотская традиция разместила кабинет командира гвардии на четвертом этаже башни? А каждый день нужно подняться, опуститься, да еще и не один раз. Нужно либо переносить кабинет пониже – например, как на вилле Бригельма, выстроенной в один этаж, – либо уходить, передав дела более молодому генералу или полковнику. Стоит только свистнуть и преемников набежит столько, что хоть разгоняй. Как котов нерезаных…

Да, на покой очень хочется. С утра до вечера заниматься блаженным ничегонеделаньем. Учить старших внуков скакать верхом, стрелять из арбалета, фехтовать кавалерийским мечом, коротким пехотным мечом, двумя кинжалами на манер каматийцев. Играть с младшими в оловянных солдатиков – у него в доме их накопилось несколько тысяч. Не внуков, а солдатиков, само собой. А вечером укутать больные колени шкурой северной лисицы и покуривать трубочку, глядя на закат над Великим озером.

Мечты, мечты… Как жаль, что им не суждено сбыться. Служаки, подобные ему, умирают на службе, хотя всегда имеют путь к отступлению.

Нет, Бригельм дель Погго не будет торопиться. Кто-то же должен спасти Сасандру, если на нее обрушится беда? Разве можно доверить родину самодовольным, напыщенным соплякам, пятидесятилетним мальчишкам? Толстопузым чиновникам от армии и флота? Брезгливым дворянчикам, никогда не нюхавшим крови, не глотавшим пыли пехотных колонн и слез, когда закрываешь глаза убитому товарищу?

Кто из них может в трудный час для страны взять на себя ответственность? Взять грех на душу, в конце концов? Ликвидация бунта в припортовой части города, когда тысячи озлобленных жизнью нищебродов пошли громить винные погреба и склады, принесла ему кличку Мясник. Да, тогдашний дивизионный генерал, уже командующий гвардией, но еще не получивший второй Трилистник, окружил двумя полками взбунтовавшиеся кварталы и сбросил в озеро всех, кто не падал лицом в грязь, умоляя о пощаде. Тех, кто падал, попросту прикалывали мечами на месте. Умники жрецы после подсчитали – свыше трех тысяч убитых. Кроме взрослых и полных сил мужчин (отчего же они тогда не работали? Этот вопрос никому из жрецов в голову не пришел), погибли старики, женщины и дети. Это так. Бригельм и не спорил никогда. Но сколько людей нашли бы кончину, вырвись разъяренная, упившаяся кровью и вином толпа на улицы Нижнего или, не приведи Триединый, Верхнего города? Причем если в первом случае умирали совершенно бесполезные люди, которых и людьми называть-то неловко – отребье, шлак, отбитый от крицы молотом кузнеца, мякина, отвеянная хлеборобом, – то во втором были бы вырезаны купцы и ремесленники, жрецы и чиновники, дворянство, наконец. То есть те люди, на труде или службе которых держится могущество Сасандры, те, кто крепит в веках славу Аксамалы, богатейшего и величайшего города мира.

Нет. Генерал Бригельм дель Погго еще пригодится империи.

Он подивился отсутствию в приемной обязательных адъютантов – даже ночью тут ошивалось не меньше парочки. Ну да мало ли что им в головы пришло? Дело молодое… Может, в карты или в кости режутся, спрятавшись где-нибудь, чтобы попусту не вызывать неудовольствие командира? Глупые… Разве генерала можно разозлить такой ерундой? Он бы и сам с удовольствием показал им, как нужно правильно держать карты в руках. По половине скудо на кон, и к утру вы продуете годовое жалование.

Дель Погго усмехнулся в густые усы. Распахнул двери кабинета. Шаркая подошвами сапог, царапая дорогой паркет длинными шпорами, прошел за стол. Опустил грузное тело в резное кресло с высокой спинкой. Подвинул в сторону канделябр с пятью свечами, уставился на стопку листов, исписанных мелким убористым почерком секретарей. Ну, и на кой ляд, спрашивается, они ему? Ведь все адъютанты знают – старческие глаза генерала не в силах разобрать буквы и слова, каждый документ ему приходится читать вслух. Бригельм почувствовал, что звереет потихоньку. Кажется, в Аксамалианской гвардии намечаются серьезные перестановки… Несколько молодых оболтусов отправятся чистить конюшни самое малое на месяц за…

Из угла донеслось вежливое покашливание, уверенный голос произнес:

– Прошу прощения за вторжение, господин генерал.

Бригельм поднял голову.

На табурете, опираясь плечом о шкаф, забитый до отказа картами, свитками и дурацкими прошениями от провинциальных дворян принять их отпрысков в гвардию, сидел мужчина средних лет. Темноволосый, насколько позволяло рассмотреть слабенькое освещение закутка. На висках седина. Небольшие усы. Серый камзол, сапоги с потертыми голенищами, будто их хозяин не один десяток миль верхом отмахал. Сидит – нога на ногу, руки скрещены на груди. Оружия нигде не видно, но это не значит, что в сапоге или рукаве не прячется метательный нож. Кто такой? И вопрос не менее важный: как сюда попал?

– Ты как посмел? – буркнул генерал, упираясь кулаками в столешницу. На глаза ему попался бронзовый колокольчик для вызова адъютантов.

– Нет смысла, – предугадал его движение незнакомец. – Неужели вы, господин генерал, думаете, что я проник к вам с ведома и согласия ваших помощников? О, нет! Да, кстати, прошу вас, не стоит наказывать их. Несчастные ребята ни в чем не виноваты – к утру, думаю, оклемаются. Уж простите мое просторечие…

– Какое, к хвостам кошачьим, просторечие! – Дар речи вернулся к Бригельму. – Что ты тут лепишь? Ты кто такой? По какому праву? Как сюда попал?

Генерал армии почувствовал, как приливает кровь к голове, как она бьется в висках, алой пеленой застилает очи.

Незнакомец, видимо, также обратил внимание на побагровевшее лицо хозяина кабинета. В его глазах промелькнула обеспокоенность и, пожалуй, сочувствие.

– Прошу вас, господин генерал, ради Триединого, тише! – проговорил незваный гость, принимая менее вызывающую позу, то есть опуская обе ноги на пол. При этом Бригельм отчетливо разглядел сильно потертую подметку на левом сапоге – в дождь не походишь, уважающий себя горожанин давно в починку сдал бы. Вор, что ли? Или из заговорщиков, пекущихся о свободах и вольностях? Равенство, понимаешь, братство, права провинций на самоопределение и национальное самосознание… Тьфу ты! Гвардейцу захотелось сплюнуть. Слишком много этого дерьма развелось в Аксамале. Чешут языками друг перед другом, упражняются в красноречии. Говорят, что кое-кто из вожаков подпольных компаний призывает к более радикальным мерам, нежели просто подстрекательство обывателей. К уничтожению влиятельных лиц Сасандры, например. Неужто генерал видит перед собой убийцу? Плохо работает контрразведчик дель Гуэлла, плохо.

– Я отвечу на все ваши вопросы, господин генерал, – наблюдая бурю чувств, отраженную на лице дель Погго, примирительно сказал незнакомец. Сказал доброжелательно, но без подобострастия. Как равный равному, а не как оборванец герцогу империи.

– Ну? Слушаю. Оправдывайся. – Бригельм примерился к тяжелому канделябру. Сгодится, чтобы голову размозжить наглецу. Командующий гвардией – это не какой-то там судебный заседатель, голыми руками не возьмешь.

– Я не собираюсь оправдываться, – покачал головой человек в сером. – А прощения уже попросил. Хотите еще раз? Пожалуйста… Прошу прощения, господин генерал, за вторжение…

– Ты что, издеваешься?

– Нисколько. И если вы дадите себе труд выслушать меня, то поймете, что мой нежданный визит вызван лишь заботой о благе империи.

– Гладко говоришь. – Генерал достал из-за обшлага кружевной платок, промокнул лоб и залысины, протер шею. – Ладно. Давай. Излагай.

– Благодарю вас. – Незнакомец слегка поклонился. И не поймешь ведь – в шутку или серьезно. – Начну отвечать. Кто я такой? Можете звать меня Мастером…

– Ну да?

– Я не льщу себе – вряд ли такое высокопоставленное лицо, как командир гвардии, слыхал обо мне.

Бригельм ослабил ворот камзола:

– Об одном Мастере я слыхал. Ты на него не похож.

– Пускай, – легко отмахнулся гость. – Я не претендую быть похожим на всех мастеров в мире. До недавнего времени я служил империи, подчиняясь господину т’Исельну дель Гуэлле.

– Ищейка, что ли?

– Сыщик, с вашего позволения. Но можно и так. Я не из обидчивых.

– Вот как?

– Ну, вы же не обижаетесь на кличку Мясник, господин генерал?

– Еще чего… – проворчал дель Погго.

– То-то же. Потому я к вам и явился.

– Не понял?

– Ничего, я объясню. Вы позволите?

– Да уж давай, болтай.

– Благодарю. Вы спрашивали, по какому праву я к вам забрался? Отвечаю. По праву гражданина империи, которому небезразлична ее судьба. И вас, господин генерал, вся Аксамала знает как патриота Сасандры, человека, гордящегося ее прошлым и тревожащегося за ее будущее.

Несмотря на внешнюю суровость, Бригельм самодовольно откашлялся. Слова Мастера ему польстили.

– Теперь я вкратце объясню, господин генерал, как я к вам попал, а потом уже о главном…

– А может, сразу о главном?

– Можно, но боюсь, вы будете излишне опечалены неизвестной судьбой ваших помощников, а это не способствует взаимопониманию.

– Я? Обеспокоен судьбой этих болванов? – Бригельм пристукнул кулаком по столу. – Я обеспокоен лишь одним – найдется ли в Аксамале достаточно большая куча навоза, чтобы обеспечить им развлечение, достойное их служебного рвения? Или заставить их солдатские нужники вычищать? – задумчиво протянул генерал, сжимая пальцами подбородок.

– На ваше усмотрение, – беспечно отозвался Мастер, вновь закидывая ногу на ногу. – Признаться честно, в рукопашной они оказались откровенно слабы. Может, лучше наказать учителей, которые готовят ваших офицеров? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Оба ваших адъютанта в шкафу. В приемной. Связанные, с кляпами во ртах. Наверное, мое появление через окно настолько озадачило господ лейтенантов, что ни один из них не успел даже обнажить клинок.

– Котята слепые… – с нескрываемым презрением протянул Бригельм.

– Не буду спорить. Что-то вроде того… Ну, а теперь о главном. Дело мое довольно важное, иначе зачем бы мне врываться к командиру Аксамалианской гвардии без приглашения и предварительной записи? И касается оно безопасности Сасандры прежде всего…

– Так почему же не к дель Гуэлле? Государственная безопасность – это его поле деятельности. Нам, военным, чего-нибудь попроще. Зарубить кого-то там… На пики поднять…

– Сейчас поясню. Господину т’Исельну дель Гуэлле я больше не служу. Принципиально. Поскольку желаю служить Сасандре, а он, как показывают обстоятельства, для служения выбрал Айшасу.

– Что? – набычился генерал. – Ты думай, прежде чем говорить! Это серьезное обвинение…

– Серьезнее не бывает. Но и беда, угрожающая нашей с вами империи, тоже серьезнее некуда. Насчет дель Гуэллы коротко поясню – наши с ним дорожки разошлись после того, как он приказал меня убить.

– Может, было за что?

– Наверное. С его точки зрения. Просто я потянул за ниточку одного очень серьезного заговора, вышел на сеть айшасианских шпионов, как положено, доложил начальнику…

– И что же?

– Подвижность правой руки еще не вернулась ко мне окончательно. Это был арбалетчик. А перед тем – два гоблина. Тоже, господин генерал, крепкие орешки.

– Я знаю. Зеленые, они… Так! Ты мне зубы не заговаривай! При чем тут гоблины с каким-то арбалетчиком к главе тайного сыска и заговору против Сасандры?

– После зеленых и арбалетчика был великан. Личный телохранитель дель Гуэллы.

– Да? Великан?

– Вы можете расспросить в городе. У дель Гуэллы был охранник. Самый настоящий великан из Гронда. Чуть больше месяца назад он исчез…

– Ты хочешь сказать, что и великана?.. – Бригельм чиркнул пальцем поперек кадыка. – Знаешь, я рыбу люблю есть. А рыбаков не люблю. Слушать. Знаешь почему?

Мастер хохотнул, запрокинув голову:

– Догадываюсь. Нет, я не рыбак. Тер-Ахар… Это великана так зовут…

– Я понял.

– Это радует. Тер-Ахар сам отказался от службы дель Гуэлле. Он перевязал мою рану и отнес меня в одно укромное местечко в Нижнем городе. От него же я узнал подробности. Дель Гуэлла знал, что меня хотят убить, и не предупредил, а Тер-Ахара отправил замести следы – добить уцелевших. Как известно, надежнее всех хранят тайны только мертвые. Клянусь жизнью, я не подозревал своего начальника. Вот так вот. У каждого человека свои шоры. У меня это было безграничное доверие к дель Гуэлле.

Бригельм хмыкнул, расправил усы, потер подбородок:

– Тот Мастер, о котором я слышал, был лучшим сыщиком Аксамалы…

– Выходит, не лучшим, – развел руками гость. – Что ж, как говорят в народе, и на старуху бывает проруха.

Генерал задумался. Тишину в кабинете нарушало лишь еле слышное потрескивание горящих фитильков да шуршание мышей за шкафом.

Наконец гвардеец поднял глаза:

– Кто может подтвердить твои слова?

– Увы, никто, – покачал головой Мастер. – Вы можете либо поверить мне и спасти Сасандру, либо не поверить… Ну, тогда все полетит в Ледяную Преисподнюю. Возможно, империя и заслуживает этого, но я как-то к ней привык и не желаю жить в другой стране. В стране, восхищающейся обычаями айшасианов, в стране, поклоняющейся западной моде, западной культуре, поющей западные песни… Уже и так слишком мало людей помнят кодекс чести, и слишком многие готовы за десяток-другой золотых солидов продать не то что родину, а отца с матерью.

– Предположим, – кивнул генерал, стараясь сохранять маску безразличия. Не хватало еще дать понять этому сумасброду, что он высказывает вслух потаенные мысли самого Бригельма. – Но у меня есть еще вопросы.

– Задавайте. – Мастер не колебался ни мгновения.

– Почему ты пришел ко мне?

– Потому что вы – генерал Бригельм дель Погго, прозванный Мясником. Потому что вы не станете пускать слюни и рассуждать об угодности ваших поступков Триединому, как человек дела, вначале спасете страну, а душеспасительные беседы оставите на потом. Потому что под вашим началом почти две тысячи клинков. И довольно неплохих клинков. И две тысячи бесшабашных голов, которые вам верят и пойдут следом за вами хоть в Ледяную пустошь, хоть в кишащие речными драконами дебри Южной Айшасы.

– Допустим… Хотя не все так радужно, как ты описываешь, но допустим. В чем суть заговора? И как он может угрожать Сасандре? Ведь на открытое противоборство ни Айшаса, ни западные королевства не пойдут. Кишка тонка.

– Само собой, само собой… Для врагов империи единственный способ добиться успеха – развалить ее изнутри. Изменить веру, изменить мировоззрение людей, подменить наши ценности своими…

– Как такого достичь? Это невозможно!

– Возможно. Если посадить на императорский престол послушного исполнителя чужой воли. Он подпишет законы, благодаря которым к нам хлынут через границы и моря чужие обычаи, чужая мода, чужая вера, наконец.

– Даже вера?

– Не стоит забывать: император по обычаю возглавляет и Верховный совет жрецов Триединого.

Бригельм скрипнул зубами, пошевелил седыми лохматыми бровями. Помчаться с докладом к императору, да живет он вечно? А будет ли толк? Его величество, по всему выходит, давно впал в старческое слабоумие и опасность оценить не в силах. Поставить в известность совет жрецов? От их говорильни пользы может оказаться еще меньше. Заседает-то совет почти каждый день, но когда в последний раз они договорились до чего-нибудь путного? Значит, как и тридцать лет назад, нужно брать ответственность на себя. Победителей не судят. Ну, а проигравшим часто бывает все равно. Он довольно пожил, и если на склоне лет послужит хоть чуть-чуть спасению империи, Триединый зачтет ему попытку на небесах.

– Как дель Гуэлла хочет сменить власть? Это ведь не так-то просто.

– Да нет. Довольно просто. И главное, вполне законно. Император умер, да здравствует император. Для этого уже вызван из Уннары и тайно проживает в Аксамале герцог Мельтрейн делла Пьетро, троюродный племянник его величества.

– А если император не собирается умирать?

– Это тоже предусмотрели. Вы знаете, что в столице вот уже несколько лет действует подпольное сообщество чародеев, практикующих чародейство, запрещенное более трех веков тому назад Великим Кругом?

– Нет. Признаться, даже не догадывался… – Дель Погго покачал головой.

– Ну, теперь знаете. Чародеи эти, по примеру волшебников древности, называют свое сообщество Кругом. У них есть предводитель, именуемый Примусом. Есть управляющая верхушка, есть рядовые, которых ежедневно натаскивают на пригодные в сражении заклинания. По крайней мере, только мной выявлены две такие подпольные школы.

– И дель Гуэлла вступил с ними в сговор? – подался вперед генерал, вновь наливаясь кровью так, что померкла алая атласная ткань мундира.

– Вы схватываете на лету, господин генерал! Именно! Не так давно он представил чародейскому Кругу герцога делла Пьетро.

– И ты… И вы… – В голосе Бригельма зазвучало неподдельное уважение. – И вы знаете места их сборищ?

– Конечно. Если дель Гуэлла считает меня мертвым, тем хуже для него. Я знаю, где проживает герцог делла Пьетро, знаю дома и места службы всех магов Круга, а кроме того, по старой памяти могу без труда отыскать места сборищ нескольких обществ вольнолюбцев, без участия которых, думаю, грядущий переворот не обойдется.

– Грядущий переворот? Переворота не будет, – сжал кулаки генерал, выпрямился на кресле, словно, сидя в седле, принимал парад гвардии. – Мы нанесем удар на упреждение. Раздавим гадюшники каблуком справедливого возмездия! Гнезда паучьи! Каленым железом!

– Я бы сказал, огнем и сталью. – Мастер улыбнулся. – Я рад, господин генерал, что не ошибся в вас. Разрешите напоследок одну маленькую просьбу? Ну, или пожелание, как вам будет угодно…

– Что? – Гвардеец округлил глаза. – Какие еще просьбы? А впрочем… Ладно, давайте…

Мастер поднялся с табурета, расправил плечи.

– Поделим врагов честно. Когда начнется Ночь Огня и Стали, чародеи ваши, господин генерал, а т’Исельн дель Гуэлла – мой.

Бригельм прищурился:

– Согласен, клянусь мощами Триединого.

А в окна кабинета глядела бледная Малая Луна, покровительница котолаков и брух.

Глава 8

Замок возник довольно неожиданно. Приземистое четырехугольное здание, сложенное из толстенных, почерневших от времени бревен, стояло на вершине холма с обрывистыми склонами. Земля с них кое-где сползла, обнажая желтовато-серые скалы, неприступные даже на вид. С одного бока холма был насыпан пологий земляной вал, огороженный частоколом, – подобие барбакана.[29] Дорога, идущая по гребню вала, упиралась в мощную, также деревянную надвратную башню.

Кир, разглядывая замок ландграфа Медренского из леса, сперва удивился: почему это у такого знатного вельможи замок деревянный? Но Мудрец живо разъяснил, что в Тельбии всегда имелось вдосталь бревен и теса, а вот с каменоломнями как раз плоховато. Местный камень или слабый, что-то вроде глинистого сланца, ломающегося даже от легкого удара кувалды, расслаивающегося с течением времени от непогоды, и строить из него фортификационные сооружения бессмысленно, или, напротив, такой крепкий, что вытесать из него более-менее правильной формы блоки для стены можно лишь ценой неимоверных усилий, а значит, стоимость возведенного из него здания взлетает до запредельных высот. А лес – вот он. Вали не хочу. И дубы, и буки, и березы, и смолистая сосна. Да и строил замок не нынешний ландграф, а, скорее всего, его прапрапра… в общем, много раз прадед. А тогда даже в Сасандре не гнушались работать с древесиной.

Кулак же сказал, что хоть строили в незапамятные времена, но строили с умом. Иного трудно ждать – в Тельбии междоусобицы очень часты и по сей день, а уж в старину… Во-первых, лес вырублен и раскорчеван между холмом и нынешней опушкой на два полета стрелы. Открытое пространство – гласис – сводило на нет любые попытки подкрасться к стенам незаметно. Во-вторых, тот самый барбакан, проложенный по насыпному валу. Даже если атакующие сломают нижние, не слишком-то крепкие ворота, им предстоит дальнейший путь под градом стрел и камней из надвратной башни – между двумя высокими оградами из толстых, заостренных бревен никуда не спрячешься. В-третьих, склоны холма несут следы заступа и кирки. Там, где они показались строителям слишком уж пологими, землю сняли, обнажив камень. Именно поэтому стену, окружающую форбург,[30] не потребовалось делать чересчур высокой – семь-восемь локтей на первый взгляд. В-четвертых, главная башня – бергфрид – обрамлена поверху крытой галереей, откуда удобно стрелять по осаждающим хоть из луков, хоть из арбалетов.

Скорее всего, это было старинное родовое гнездо ландграфов Медренских, в котором уже лет двести никто, кроме управляющего и десятка слуг, не жил. Наверняка у ландграфа есть свой дом в Медрене, торговом городке, довольно богатом по тельбийским меркам. Запустение угадывалось по покосившимся кое-где кольям крепостной стены, провалившейся крыше на галерее, пустым землянкам по правую руку от барбакана. Там раскинулась некогда большая и, по всей видимости, многолюдная, а ныне заброшенная слобода. Даже дымки не вились над крытыми дерном скатами.

Замок пропадал без дела долгие годы, а теперь вдруг понадобился правителю графства.

Почему? Какая необходимость погнала ландграфа из приносящего, надо думать, довольно неплохой доход города в лесную глушь? Тем более что против Медрена брошен целый полк сасандрийской пехоты. Где должен быть добрый правитель? Правильно! Вместе со своими подданными защищать имущество от разграбления. Командовать латниками и вооруженными горожанами. Или, если понял, что силенок недостаточно, пытаться найти общий язык с королем Равальяном, который, собственно, и позволил войти в Тельбию имперской армии. Якобы для поддержания порядка, недопущения раскола страны и установления всеобщего благоденствия.

Какое такое это самое обещанное благоденствие и как сильно местные селяне, горожане и знать любят сасандрийцев, Кир уже успел заметить. Хотя, на его взгляд, армия генерала Риттельна дель Овилла вела себя на удивление благопристойно. То есть вешала только тех, кто оказывал вооруженное сопротивление, сжигала лишь те деревни, где фуражирам поднесли отравы в пиве или попортили лошадей, чтобы не достались ремонтерам. Никаких массовых казней, повальных грабежей и изнасилований. Ну, разве что единичные случаи, за которые виновники, допустившие проступок, строго наказывались. Сержанты лишались нашивок, солдаты отправлялись наводить мосты и валить лес для строительства фортов, офицеры шли под домашний арест, который в походных условиях заменялся на ритуальный офицерский караул у палаток полковников и генералов. И тем не менее продвижение армии Сасандры в глубь Тельбии никак нельзя было назвать кровавым. Так, рядовое завоевание, проводимое к тому же с ведома и согласия короля…

– Не, мужики, я что-то не врубаюсь, – пожал плечами Карасик. – Чего у них ладу в королевстве нет? Король Сасандру зовет, графы… Те на дыбки сразу. За топоры…

– Тебе не один… энтого… хрен? – выразительно скривился Почечуй.

Кулак даже не оглянулся на болтуна. Он разглядывал графский замок насупив брови, наморщив лоб и по обыкновению сжимая бороду в горсти. Рядом Мудрец упер острие двуручника в корягу и сосредоточенно молчал. Впрочем, молчал он довольно часто. Зато потом, в отличие от некоторых, высказывал весьма дельные мысли.

– Да хрен-то, может, и один! – не сдавался арунит. – Я ж не проверял, не знаю… А вот непонятно мне – почему король Равальян так под руку империи просится? Если бы я королем был…

Негромкий, но дружный хохот прервал его глубокомысленные рассуждения.

– Ты себя видел? – воскликнул каматиец Тедальо. – Король! Смех и грех!

– А что?! – Карасик гордо расправил плечи, вскинул подбородок. Кир едва не покатился со смеху, представив это лицо – курносое, круглое, обрамленное кустистой бородкой, – увенчанное королевской короной. – Что ржете, остолопы? Я ж так, к слову… Ну, растолковали бы мне, если такие умные…

– Я тебе… энтого… растолкую… – Коморник, смеявшийся до того, уткнувшись носом в конскую гриву, перевел дыхание. – Предположим, женился ты… энтого… а с бабой справиться не можешь.

– Кто? Я? Да я…

– Помолчь! Говорю же… энтого… предположим.

– Ты, старый, сказать хочешь, – прогудел Бучило, – что он, ежели с бабой не справится, к соседу за подмогой побежит?

– А то?! – подмигнул Почечуй.

– Какой же он мужик после этого? – сплюнул под копыта коню Мигуля.

– А никакой… энтого… – с готовностью согласился старик. – Так из Равальяна тоже… энтого… король, как из дерьма… энтого… пряник. Вот оно и… энтого… выходит – то на то!

Кондотьер толкнул Кира локтем в бок:

– Пошли, господин лейтенант, думать будем…

Парень, отвыкший от обращения по уставу, которое ко всему прочему из уст наемников звучало как легкая издевка, вздрогнул. Потом кивнул. Раз Кулак зовет, значит, так надо. Попусту он дергать не будет.

Они передали поводья коней Брызгу, Тычку и Карасику, назначенным в приказном порядке коневодами, и, отойдя в сторонку, уселись под раскидистый бук.

Кулак, Мудрец, Почечуй, Мелкий, Пустельга и Кир. Если не считать молодого человека, то совет в обычном составе.

Девчонка, прибившаяся к банде перед встречей со студентом-дезертиром, тоже устроилась в паре шагов и плела веночек из начинающих желтеть колосков овсяницы. Она плела веночки почти всегда. Даже сидя в седле, где держалась с поразительным бесстрашием. Да и то сказать – откуда страху взяться? Если разум затуманен, то и отвага без меры. К ней привыкли, на нее не обращали внимания, как если бы Цветочек (как прозвал девочку Почечуй, ставший на склоне лет, по собственному признанию, мягким и умильным) была полноправным товарищем, сестренкой всех наемников до единого. Больше того, она могла полдня отвечать невпопад или глупо улыбаться, считая галок на ветвях грабов, а потом вдруг выдать такое, что даже Мудрец кивал одобрительно.

Третьего дня Ингальт отказался вести банду дальше, сказав, что так далеко он не забирался и что не хочет брать ответственность за их жизни на свою грешную душу, девочка подбежала к кондотьеру – а дело было на привале – и, глядя снизу вверх, сказала, что проведет их к домику ландграфа.

Не к замку, а к домику! Вот красота-то!

Правда, теперь, глядя на бревенчатый бергфрид, Кир думал: «А почему бы деревенской девчонке не назвать этот сруб домиком? От крестьянских домов он ведь отличается только размерами да настилом для стрелков». А тогда он посмеялся немало, стараясь, чтобы она не заметила и не обиделась – все-таки к умалишенным нужно относиться с жалостью, а не с насмешкой. Они же не виноваты, что Триединый лишил их разума!

Но чего тьялец никак не ожидал, так это того, что Цветочек выведет их к замку ландграфа. Это же надо! Очевидно, она скиталась гораздо больше по лесам и холмам Тельбии, чем озабоченный поиском меда бортник Ингальт. Бродила, запоминала… Нет, не так, конечно, как человек запоминает дорогу, а как помнит обратный путь увезенный из дому котенок.

– Ну, что, господа хорошие, – невесело проговорил Кулак. – У кого будут какие предложения?

– Да уж попробуй тут предложи! – возмутилась Пустельга. – Как к нему подступиться, к графу этому?

– Я бы ночью натаскал хвороста, – задумчиво почесал в затылке Мелкий. – Они-то тут все равно олухи олухами – не услышат, хоть конем скачи вокруг огорожи. А потом подпалил бы…

– А толку-то… энтого? – почесал бороду Почечуй.

– На опушке с арбалетами заляжем, – ничуть не смутился Мелкий. – Кто выбежал – хлоп!

– Если ты помнишь, нам ландграфа живым взять надо, – хмуро бросил Кулак.

– Так я ж не против! Думаю, его мы по одежке от латников отличим.

– А если нет?

– Ну, значит, не судьба! Не повезло графу…

– У меня приказ на руках. – Кондотьер хлопнул себя по груди, но бумагу из-за пазухи доставать не стал.

– Да ладно! Приказом больше, приказом меньше… Мало ли чего в голову генералу Овиллу взбредет? А мы помереть тут должны? В лепешку разбиться?

– Вот потому, Мелкий, Кулак… энтого… кондотьер, а ты до сих пор… энтого… в подмастерьях ходишь. – Почечуй погрозил низенькому наемнику пальцем. – «Уложение Альберигго»… энтого…

– Поучи меня, дед, поучи! – сварливо проговорил Мелкий. – А то я «Уложение Альберигго» не знаю. Ты вон Малышу расскажи, он у нас зеленый и необученный как следует.

– А что ж ты… энтого… балаболка… – возмутился коморник.

– А было сказано – предложения давать. Я дал. У тебя лучше есть?

– А чего там давать? Энтого… Ночью на стены забраться – и… энтого… вперед!

– Бесшумно не залезем, – покачал головой Мудрец.

– Если их там хотя бы полсотни, перебьют и не вспотеют, – добавила Пустельга.

– Верно, – согласился Кулак.

– Ну, тогда сами… энтого… предлагайте, коли умные… энтого… такие…

– Вот потому ты, старый, до седых волос дожил, а все в подмастерьях, – ввернул Мелкий, ехидно улыбаясь.

Почечуй обиженно надул губы и замолчал.

– Подождать надо, – сказала Пустельга. – Осмотреться. Наблюдателей поставим. Посчитаем, сколько у ландграфа тут людей. А если повезет, подловим его.

– Верно! – подхватил Мелкий. – Может, он на охоту поедет?

– По грибы… энтого… пойдет! – ввернул Почечуй.

– Сам ты, старый, по грибы пойдешь! А то и подалее куда, если пошлю хорошенько! – возмутился Мелкий.

Кир прыснул в кулак.

– А ну, тихо! – нахмурился кондотьер. – Мысль хорошая. Только не пойдет.

– Почему не пойдет? – удивилась воительница.

– Чужие мы тут. Завтра охотник какой-нибудь из местных увидит наш лагерь. Захочет выслужиться или там пару монет серебряных заработать. Ландграфу расскажет. Как думаете, друзья, что дальше будет?

– Да ладно! – Мелкий махнул рукой. – Отобьемся. Уйдем.

– А Медренский? – Мудрец покачал головой. – Спугнем. Тогда точно не возьмем.

– Это точно. – Мелкий посерьезнел. – Приказ не выполним, тогда хоть в Гронд поезжай. Моржей бить…

– Э, нет! – запротестовал Почечуй. – Вы… энтого… как хотите, а мне в Гронд никак нельзя. Кости у меня… энтого… ломит на морозе.

– Вот и я про что. – Кулак потеребил бороду. – Надо думать…

– А может… – начал было Кир и замялся. Решил вдруг, что молодой еще говорить, пока не спросили. Лучше самому замолчать, чем Почечуй напомнит лишний раз.

– Что застеснялся ровно девица-краса? – повернулся к нему Мудрец.

– Говори, – разрешил кондотьер.

– Не знаю, может, глупость скажу…

– Если глупость скажешь, тебя поправят, – запальчиво заметил Мелкий. – А раз позвали, значит, за равного тебя держат. Так ведь, Кулак?

– Так, – подтвердил командир. – Ты говори, говори…

– Ну… Может, обмануть его? Подъехать в открытую. Так, мол, и так. У генералов Сасандры к тебе, господин ландграф, дело есть. Но дело тайное и секретное.

– Во-во… – радостно подхватил Мелкий. – Сулит выгоду немалую! А если хочешь, мы тебя проводим.

– Будем, так сказать, – вмешалась Пустельга, – почетным эскортом.

– Нам бы его только за ворота замка вытянуть, – закончил Кир. – А там уж, думаю, по ходу определимся.

Молодой человек умолк. Обвел глазами собравшихся.

Кулак вцепился в собственную бороду, словно хотел оторвать ее.

Почечуй чесал затылок.

Мудрец задумчиво грыз травинку.

Зато Мелкий и Пустельга прямо-таки горели воодушевлением. Ну, хоть они поддержат.

– Значит, так, – медленно проговорил кондотьер. – Что-то умное в твоих словах есть… Вот только что, пока понять не могу.

– Весь отряд… энтого… все едино не пустят, – пробормотал Почечуй.

– И с генералами что-то сильно как-то… – прибавил Мудрец. – В лоб, я бы сказал.

– А чем с генералами плохо? – поднял брови Мелкий. – Благородный Риттельн дель Овилл шлет поклон благородному ландграфу… Как бишь его по имени?

– Да какая разница, как его зовут? – отрезал верзила. – Граф Медренский может попросту ненавидеть всех сасандрийцев. Какие тогда переговоры, договоры, разговоры?

– Верно, – сказал Кулак. – А что, если наврать, дескать, мы от короля Равальяна? С выгодным предложением. Например, канцлером ему стать или еще какой холерой?

– Что-то не то… – покачал головой Кир. – Всем известно, что это Равальян сюда империю позвал. Он предложил Тельбию ввести в состав Сасандры. Не поверит ландграф.

– Точно, не поверит, – согласился Кулак.

– А если сказать, что мы от каких-нибудь мятежников? – встрепенулась воительница. – Кто, кроме Медренского, еще с Империей воюет?

– Да мало ли? – пожал плечами кондотьер. – Тут, по-моему, все воюют. То друг с другом, то каждый против имперской армии. Прямо раздолье для наемника… Эх, если бы не уложение!

– А я… энтого… слыхивал про шайку какого-то Черного Шипа.

– Ну и названьице! – Пустельга звучно плеснула в ладоши. – Мне иногда кажется, что у местных с головой что-то не то.

– Название как название, – ответил Мудрец. – Мне Ингальт говорил, тут немало таких обретается. То «Желтый тюльпан», то «Белый шиповник».

– Я ж и говорю! – Пустельга покрутила пальцем у виска.

– Ландграф может знать этих разбойников, – заметил Кир.

– Откудова… энтого?

– Оттудова! – хмыкнул Кулак. – Малыш дело говорит. И похоже, сегодня он один использует голову по назначению.

– Ну конечно! – обиделся Почечуй. – А у нас всех… энтого… задницы на плечах.

– Не уверен, но похоже, – согласился кондотьер. – А представляться надо, как мне кажется, не местными, а чужими заговорщиками. Ну, или бунтовщиками.

– Айшасианскими шпионами! – воскликнул Кир, сам не зная почему.

– Ну, ты, парень, даешь! – восхитился Мудрец.

– Ты свою рожу… энтого… в зеркале видал? Какой из тебя… энтого… айшасианский шпион?

– А ты думаешь, айшасианы дураки, и сюда своих черномазых забрасывают? – окрысился парень. Ишь ты! Какой-то старый пенек будет его учить шпионов различать! Его, человека, который едва не раскрыл заговор в самом сердце империи. Да Мастер наверняка уже и распутал все ниточки. Задержал всех шпионов, выявил всех связных, нашел человека, который в Айшасу сведения продает.

– А ты у нас прямо знаток заморской разведки! – усмехнулась Пустельга.

– Знаток не знаток, а сталкиваться приходилось, – гордо и с достоинством ответил Кир. – Да если хочешь, студента спроси. Он одного тоже знал. Только не знал, что он шпион.

– Спрошу, если надо будет, – пообещала женщина.

– Так ты… энтого… – начал Почечуй. Видно, хотел сказать какую-то гадость и колкость, но Кулак остановил его:

– Тихо! Что на парня набросились? Он, в отличие от вас, снова дельную вещь сказал. Айшасе-то наверняка поперек горла, что Сасандра в Тельбию войска ввела. Ландграф Медренский открыто против имперской армии попер. К кому же еще лазутчикам айшасианским прийти, как не к нему? Так или нет?

– Согласен. Придумано здорово, – кивнул Мудрец. – Была б у меня шляпа, снял бы перед Малышом. Молодец!

– Да, собственно… – смутился Кир.

– Не скромничай!

– Что ж, вправду молодец, – поддержал Мудреца Кулак. Пустельга с Мелким кивнули.

Дольше всех дулся Почечуй, но в конце концов и он махнул рукой:

– Ладно… энтого… уел меня, старого.

– Значит, на том и порешим, – подвел итог кондотьер. – Посланцы от Айшасы… А это мне даже в диковинку! Тем интереснее. А теперь меня слушайте. В замок Медренского пойдем втроем.

– Как втроем? – охнула Пустельга.

– Почему это? – возмутился Мелкий.

– Нет, по-вашему, айшасианские шпионы толпами по Тельбии бегают? По двадцать рыл, да? Да и говорил я уже: много людей – подозрительно. Идем втроем. Я, Мудрец и Малыш.

– А почему он? – снова не выдержал Мелкий. – Нет, он парень хоть куда, но тут, по-моему, опытный боец нужен.

– А потому, что он идет главным шпионом. Он про них знает. Может языком трепать, как захочет. Никто из нас столько пыли в глаза ландграфу не пустит. Ясно?

– Ясно.

– А мы с Мудрецом вроде как его телохранители. Наемные.

– А ведь… энтого… – покивал Почечуй. – Похоже, дело выгорит.

– Будешь, Малыш, мелким демоном лесным рассыпаться, но графа нам выманить надо, – продолжал Кулак. – Усек?

– Усек. Постараюсь.

– Постарайся. Потому как если нас в чем заподозрят, то крышка всем троим.

– Не накаркай, – потянулся Мудрец. – Я думаю, прорвемся.

– Мое дело предупредить. А вы… – Командир задержал взгляд на Мелком и Пустельге. – Вы остаетесь за старших здесь. Мили на две отъедете, а здесь выставите дозор. Да что я вас учу? Вы ж не хуже меня разбираетесь, что да как. И главное, если мы через двое суток не вернемся и знака никакого не подадим, проваливайте. На рожон не лезьте. Двумя десятками вы крепость не возьмете, только людей угробите зазря.

Наемники насупились, но спорить не стали. Для споров веские доводы нужны, а Кулак, как не крути, прав.

Кирсьен ощутил легкий холодок между лопатками. Не страх, а возбуждение, как перед дуэлью. Что ж, господин ландграф, поглядим – легко ли вас обхитрить будет?

Первый раз Мудрец поразил Кира, когда запустил руку в седельную суму и выудил самый настоящий охотничий рожок. Небольшой, довольно изящный, схваченный начищенными бронзовыми кольцами. Откуда у наемника музыкальный инструмент? И главное, зачем он ему? У долговязого воина не было привычки совать в мешок все, что попадется под руку, но и увлечения музыкой Кир за ним не замечал.

Они стояли у подножия холма, перед «нижними» воротами. Впрочем, воротами их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Скорее, калитка. Отсюда начинался барбакан. Здесь им предстояло впервые объяснить слугам и воинам ландграфа Медренского, с чем пожаловали. И помоги Триединый, чтобы объяснения звучали как можно более убедительно. Иначе нескольких стрел, пущенных с галереи, будет вполне достаточно. Отбивать летящие стрелы мечом Кир не умел и искренне верил, что россказни о таких умельцах не более чем сказки.

Мудрец набрал побольше воздуха, поднес рожок к губам.

От пронзительного визга шарахнулись кони. Успокаивая гнедого, Кир понял, что его первоначальные предположения об отношении товарища к музыке не были далеки от истины. Если с мечом он управлялся с большим искусством и даже с любовью, то здесь действовал по принципу: сила есть, ума не надо.

Даже Кулак поморщился, а уж он редко показывал на людях свои чувства.

Второй раз Мудрец удивил молодого человека, когда, оказавшись в форбурге, поспешил соскочить с коня раньше всех и с грубоватой почтительностью придержал ему стремя. Кир едва не заподозрил очередную неудачную шутку, какими любили обмениваться наемники, но после многозначительного взгляда кондотьера сообразил, что его спутники вовсю играют роли, на которые сами себя назначили. Сейчас они не его старшие товарищи, способные многому научить недавно вырвавшегося из столицы дворянчика, а верные слуги, сопровождающие важного господина.

Да он и сам легко вписался в предложенный образ. С высунувшимися из-за частокола растрепанными стражниками разговаривал надменно, окатив их ушатом ледяного презрения. В один миг даже сомнение закралось: а не переборщил ли? Вдруг ответят залпом из арбалетов, вместо того чтобы сбегать за кем-нибудь рангом повыше? С благообразным седеньким старичком – скорее всего, кастеляном замка – заговорил уже как с равным. Назвался настоящими именем т’Кирсьен делла Тарн. А чего бояться? Кто в Тельбии его может знать?

Кастелян засуетился, прикрикнул на стражу.

Заскрипели ворота. Безусый воин в кожаном поддоспешнике пробежал, рискуя сломать ноги, вниз по насыпи и отворил калитку.

И все-таки, несмотря на громкие слова гостя, охрана замка не расслаблялась ни на мгновение. Кир видел, что, пока они спешивались, поправляли одежду и оружие, за ними внимательно следили жала полудюжины болтов: три стрелка засели на огибавшей бергфрид галерее, и трое скрывались за ограждением надвратной башни. В случае чего хоть кто-то, да попадет.

– Прошу за мной, господа, – церемонно поклонился кастелян. – Его милость уже ждет вас.

Вход в башню показался Киру пастью сказочного чудовища. Якобы обитает такое в южных краях и зовется бегемотом, глотку имеет широченную… Вот и сожрало бы всех айшасиан, если на юге живет!

Кулак, словно невзначай столкнувшись с молодым человеком на лестнице, шепнул:

– Не боись, Малыш, прорвемся…

Под сводами замка Кира охватило странное чувство. Будто бы перенесся в старинный роман, который читал в отрочестве. В Тьяле, да и во всей Сасандре, так давно уже не строили. Даже если в каком-то из дворянских родов сохранилось древнее гнездо, его попытались бы перестроить, облагородить, украсить и сделать более удобным для жилья. Ну кто, скажите на милость, сейчас вешает на стены поеденные молью знамена, щиты с облупившейся краской гербов, алебарды и ржавые мечи? Да и для охотничьих трофеев стараются отводить отдельную залу. Разве способна облезлая голова кабана, торчащая из стены, улучшить настроение гостей? Да от одного ее вида кусок в горло не полезет! А камин? Конечно, сидеть зимним вечером у камина, покуривая трубочку, по-прежнему любят многие. Но зачем же ради этого такое чудище строить? Сколько же дров оно сожрет зимой?

Единственная уступка современности, которую позволил ландграф Медрена, заключалась в сносе огромного стола – непременного «жильца» каждого древнего замка. Лет двести – триста назад хозяин крепости и его дружина еще считали себя одной семьей, а потому и вкушали пищу вместе, по-родственному. Одного взгляда хватило, чтобы понять – обедать вместе со стражниками и прочей челядью Медренский не собирается. Из всей громадины остался лишь небольшой стол, человек на шесть, неподалеку от камина. Да на возвышении поставили кресло с высокой спинкой, украшенной гравировкой – графская корона, поддерживаемая двумя медведями.

А где же ландграф? А еще говорили, что ждет…

Только Кир вздумал обсудить отсутствие хозяина замка со спутниками, как тяжелый занавес, прикрывавший, оказывается, потайную дверь, колыхнулся и оттуда стремительной походкой вырвался невысокий человек в черном сюрко,[31] отделанном серебряным шнуром. Он пробежал едва ли не вприпрыжку наискось через залу и уселся на хозяйское кресло.

– Кто такие? – отрывисто бросил он. – Зачем здесь? Отвечайте! Ну!

«Неужели сам ландграф?» – подумал Кир. И все же решил уточнить:

– Я имею честь видеть перед собой ландграфа Медренского?

– Да! Я – Вильяф Медренский, милостью Триединого правитель здешних земель! А вы кто такие?

– Т’Кирсьен делла Тарн, – шаркнул ногой молодой человек, прижал ладонь к груди. Добавил как можно значительнее: – Я с юга. С секретной миссией.

– Да? – в глазах ландграфа промелькнула нешуточная заинтересованность. – Ну и?

– С очень секретной миссией, – подчеркнул бывший гвардеец.

– Я слышал. Дальше! Что за миссия?

Кир многозначительно вздохнул, внимательно рассматривая графа. Бородка клинышком, седые виски, лицо моложавое, без лишних морщин. Но глаза красные, припухшие. Значит, спит Медренский мало – либо находятся дела поважнее отдыха, либо совесть замучила.

– Ваша милость прославился далеко за пределами Тельбии как борец с империей, – медленно проговорил парень. – Слухи по земле не ползут, а летят, как лучшие борзые коты.

– Ну-ну… Складно говорите, господин…

– Делла Тарн, – подсказал тьялец.

– Вот-вот. Имечко-то у вас не южное. Восточное. Что скажете?

– А я и не говорил, что родом с юга. Я сказал, что с юга прибыл.

– Да?

– Именно.

– Горазды вы болтать, юноша. А я должен время терять, слушая вас. Не понимаю, зачем я вообще вас принял. Кто бы подсказал?

Кир скрипнул зубами. Издевается над ним ландграф, что ли? Или проверяет таким образом? Ладно. Обиды можно засунуть куда поглубже. Тем паче что настоящий лазутчик так и поступил бы. Для их братии слово «честь» не более чем пустой звук.

– Я уполномочен сделать вам предложение, ваша милость, от которого трудно отказаться.

– Да неужели?

– Я на это рассчитываю.

– Рассчитываете? Ну-ну… Ландграф Вильяф, значит, старая дева, которую засватали наконец-то… Отказаться ну никак!

– Те силы, которые стоят за мной, не привыкли, чтобы им отказывали, – раздельно проговорил Кирсьен.

– Да? Вот те на! Что ж за силы такие, господин делла Тарн? Чем они так славны?

– Вы, должно быть, знаете, ваша милость, кто вот уже на протяжении пяти сотен лет постоянно противостоит Сасандре? Ее алчности, наглости, безудержному напору.

– Вот как? – Ландграф побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Кажется, вам удалось меня заинтересовать.

– Я искренне рад.

– А зря! Я еще не сказал «да».

– Вы не сказали «нет».

– Возможно. И все-таки я бы хотел знать…

– Айшаса.

Короткое слово прошелестело под сводами залы, подобно сорвавшемуся в полет нетопырю.

– Айшаса? – переспросил Медренский.

– Именно, ваша милость.

– Айшаса… – задумчиво повторил ландграф. – Значит, вы хотите меня убедить, господин делла Тарн, что великому южному королевству есть дело до ма-а-аленького тельбийского графства и его ничтожного правителя?

– Не такое уж маленькое ваше графство. И не такой уж ничтожный правитель, если меня отрывают от выполнения важного задания и отдают приказ разыскать его во что бы то ни стало и…

– И сделать предложение, от которого невозможно отказаться? – прищурился Медренский.

– Именно.

– И в чем же суть его? Предложения этого?

– Айшаса предлагает вам помощь и поддержку. Золото и опытных помощников…

– В обмен на… Ну, смелее, господин делла Тарн!

– Да почему же обязательно в обмен на что-то? – Кир поднял глаза к грязному, закопченному, заросшему паутиной потолку. – Мы делаем одно дело. Ваша борьба с империей отвечает интересам Айшасы. А в подтверждение моих слов…

– Да? Будет даже подтверждение?

– Несомненно, господин граф, несомненно.

– В золоте или в серебре?

– В золоте! – Тьялец решил не мелочиться. Врать так врать. Когда-то в детстве он услышал и запомнил на всю жизнь слова, что самой отчаянной лжи проще всего поверить.

– И оно с вами? – подался вперед Вильяф.

– Нет, конечно. – Кир развел руками, изображая недоумение. – Времена нынче неспокойные, а у меня всего лишь два спутника и телохранителя. – Он кивнул на Кулака и Мудреца. – Но я охотно провожу вас, господин граф, туда, где нам никто не помешает.

– Вот как? Провожу? Надо ехать куда-то?

– Увы… Иногда приходится прикладывать усилия. Но вы можете взять с собой полдюжины верных людей. Надеюсь, этого достаточно, чтобы не опасаться подвоха?

– Полдюжины? Да? Конечно-конечно… Вильяф Медренский с полудюжиной людей выезжает из замка потому, что ему сделали предложение, от которого жадному и тупому ландграфу никак невозможно отказаться. А потом известный от Каматы до Гронда кондотьер получает свой честно заработанный мешочек со звонкими солидами…

– Что? – не понял Кир.

– Что слышал! – отрезал Медренский, хлопая в ладоши.

Кулак зашипел, хватаясь за меч. Мудрец поднял двуручник над головой, готовый в любое мгновение обрушить его на врага.

Занавеси сразу в трех углах упали, открывая прятавшихся до поры до времени арбалетчиков. Десяток на первый взгляд. Еще двое выглянули из камина. Вот и полная дюжина получается.

– Это недоразумение, господин граф! – воскликнул Кир.

– Заткнись, мальчишка! – сурово оборвал его хозяин замка. – Перехитрить меня вздумал? Точнее, не ты вздумал. Кулак, если не ошибаюсь? Кондотьер на службе Сасандры?

– Он расторг договор! – пытаясь спасти положение, быстро выкрикнул молодой человек.

– Как бы не так! – загремел голос из-за спины.

Кирсьен обернулся.

Засунув большие пальцы за широкий пояс, к ним приближался высокий, широкоплечий, догола выбритый мужчина. Вороненый хауберк плотно обтягивал мускулистый торс. Лицо его, золотисто-коричневое, как корочка на хорошо прожаренном цыпленке, перекосилось от смеси ненависти и торжества.

– Я довольно хорошо знаю «Уложение о кондотьерах Альберигго». И слишком хорошо этого однорукого мерзавца, – проговорил, скалясь, бритоголовый. – Он служит Сасандре в лице генерала дель Овилла. Не правда ли, мой юный дружок?

Черные глаза, не мигая, уставились на Кира.

– Ну, ты и козел душной… – клокочущим от сдерживаемой ярости голосом проговорил Кулак. – Эх, повстречаю я тебя еще, Джакомо, на узкой дорожке.

– Ты? Меня? – показал длинные зубы Джакомо Череп. – Нет. Это вряд ли. Потому что из этого замка ты не выйдешь.

– Довольно болтовни! – решительно вмешался ландграф. – Оружие на пол!

Мудрец посмотрел на Кулака.

Кондотьер медлил. И Кир его понимал. Попадать в лапы Черепа не хотелось и ему. Наверняка он не простил им победу в поединке у переправы через Арамеллу. Да и Медренский не производит впечатление благородного человека. Можно броситься в последний, отчаянный бой, но это – верная смерть. С десятка шагов арбалетчики не промажут. Каждому по четыре болта. Более чем достаточно. А с другой стороны, если сдаться, можно ли рассчитывать на снисхождение? Вряд ли… Разве что на отсрочку приговора. А там и друзья, оставшиеся за пределами замка могут догадаться, прийти на выручку.

Фальчион Кулака звякнул о плотно утоптанный земляной пол.

Мудрец с долгим вздохом опустил двуручник, бережно уложил его у своих ног.

Следуя примеру старших товарищей, Кир расстегнул перевязь.

Джакомо Череп, запрокинув голову, довольно расхохотался. И его смех не сулил пленникам ничего хорошего.

Часть четвертая

Гибель империи

Глава 9

Виржилио дель Ланца имени своего не любил. И скажите на милость: как можно любить подобное чудовище? Будто журавли клекочут, отправляясь на зимовку. А сколько пришлось натерпеться из-за него отпрыску обедневшего (да что там обедневшего? Обнищавшего, если говорить как есть) дворянского рода из окрестностей Виньолы? Да, кстати, если кто не слыхивал о таком каматийском городе, то не удивительно. Он одинаково далек и от мьельского тракта, и от браильского, а раскинулся на берегу узенькой извилистой речки почти на границе с Уннарой. Земля в окрестностях Виньолы каменистая, дожди идут редко, зато саранча, провались она в Ледяную Преисподнюю, давно стала привычным гостем. Потому и собранного урожая пшеницы едва хватало, чтобы прокормить местных жителей, виноград вызревал плохо и даже самая лучшая лоза, привозимая из Мьелы, мельчала и хирела, лук и маслины вырастали маленькими и горькими. Многие, очень многие юноши из бедных, но знатных родов уезжали в поисках счастья в столицу, блистательную Аксамалу. Не избежал этой участи и Виржилио.

Если славные предки рода дель Ланца и прославились некогда на военном поприще, то в нынешней сасандрийской армии об этом давно забыли. Горячие надежды вступить в гвардию, одеть алый с золотом плащ и через полгода безупречной службы украсить рукав серебряным бантом лейтенанта разлетелись в мелкие осколки, разбившись о длиннющую очередь у резиденции генерала Бригельма. Слишком велика Сасандра, и слишком мала гвардия. Ну, не может она всех желающих вместить, как ты ни старайся. Поэтому в ход шли рекомендации, связи, ордена прадедушки, мешочки с золотом. Последнее, впрочем, не приветствовалось. Его светлость Бригельм вышел из худородного провинциального дворянства, а потому нынешним жалованьем был более чем доволен, считал себя обеспеченным человеком и марать руки и совесть о взятки не хотел. Правда, всегда оставалась возможность сунуть «на лапу» адъютантам, чтобы протянули без очереди. Но у паренька из-под Виньолы не было ни денег, ни влиятельных родственников, ни предков, отмеченных орденами империи. Хотя воевали мужчины дома дель Ланца на всех произошедших в обозримом прошлом войнах, участвовали во всех известных битвах.

Отказавшись от попыток пробиться в гвардию, Виржилио думал попытать счастья в обычной пехоте или кавалерии, но понял, что сделал глупость, забравшись в столицу. Из Аксамалы в войска назначали лишь генералов и полковников, которые подбирали офицеров по своему усмотрению либо служили с теми, кто доставался по наследству от предыдущего начальника. Чтобы дослужиться хотя бы до лейтенанта, пришлось бы возвращаться в провинцию и начинать все сызнова – искать связи, предъявлять рекомендации, пытаться дать мзду.

На свое счастье, молодой каматиец познакомился с хозяином ночлежки – на приличную гостиницу денег у него все равно не хватало – у Южных ворот. Маленький сухопарый старичок служил некогда в почтовой службе. Да не на простой почте, какой пользуются скучающие матроны, отправляя несколько строк покинувшей город подруге, или задержавшиеся в столице дворяне передают распоряжения управителям поместий. Старый Реблан служил в государственной курьерской почтовой службе, находящейся под патронатом самого государя императора, да живет он вечно. Они мотались из конца в конец огромной страны, развозя секретные предписания командирам воинских частей, указы для губернаторов и вице-королей провинций, листы с подробнейшим описанием примет государственных преступников, срочные извещения о снятии либо назначении того или иного чиновника. Легкой и умиротворяющей эту работенку не назовешь. Случалось, и разбойники нападали, рассчитывая поживиться отличными конями, добротной одеждой и немалым запасом скудо, полагающимся каждому гонцу. Иногда чиновники нанимали убийц. Ведь если указ или приговор не дошел до адресата, значит, можно сказать, что и нет такого указа. А пока сподобятся новый подготовить, глядишь, и положение в государстве может измениться. Приходилось курьерам отбиваться и от шпионов, решивших во что бы то ни стало завладеть важными сведениями. Потому набирали на почтовую службу людей молодых, сносно владеющих оружием, умеющих скакать, как ветер, на любом коне, даже на самом злом и горячем. Вот и выходит, что лучше молодых дворян из провинции, домогающихся государственной службы в Аксамале, никого для курьерской службы Триединый не создал.

Виржилио, как выслушал историю хозяина ночлежки, со всех ног бросился на бывший Гончарный спуск, который нынче гордо именовался улицей Победы при Горроли. Что это за Горроли такое – город, село, река или, может быть, гора, – он не знал, да и знать не хотел. Зато всей душой желал успеть записаться на курьерскую службу раньше, чем об этом прознает несколько сотен молодых дворян, прибывших в столицу одновременно с ним.

Паренек успел. И даже понравился строгому лейтенанту. Сказалась еще детская любовь к лошадям. С ними Виржилио был, что называется, «на ты». Мальчишкой голоштанным из ночного не вылезал, а с отцовским конюхом мог болтать от рассвета до заката. Правда, лейтенант пристыдил его за «деревенскую посадку», за манеру хлестать поводьями по шее лошади, чтобы разогнать ее, за некрасивую привычку растопыривать локти и пообещал за полгода сделать из него настоящего наездника.

Лейтенант оказался из тех людей, что слов на ветер не бросают. В течение пяти месяцев Виржилио и еще сотня таких же, как он, новичков ездили в манеже, изучая упражнения благородной школы верховой езды – вольты и принимания, осаживание и смену ног на галопе.[32] Они учились вести коня сокращенным и прибавленным аллюром, осваивали вольтижировку.

Кроме того, с молодыми дворянами усиленно занимались фехтованием и стрельбой из арбалета – в обязательную экипировку курьера входил кавалерийский меч и одноручный арбалет, который можно взводить, не покидая седла.

Виржилио занимался с удовольствием. И вообще, в учебном лагере он чувствовал себя как дома. Так хорошо ему не было даже в разваливающемся на глазах, погрязшем в нищете имении отца. Здесь каждый имел равные возможности – наставники оценивали учеников не по знатности рода или банковскому счету, а по успехам и прилежанию. Здесь каматиец заработал кличку, заменившую – хотелось бы думать, что навсегда, – нелюбимое имя. Ну и подумаешь, что кому-то прозвище Головастик кажется обидным! Парень не обольщался своей внешностью. Невысокого роста – три с половиной локтя, тонкий в кости, но с круглым черепом и слегка выпученными глазами. Это еще хорошо, что Головастиком прозвали. Почти любя. Могли бы и Жабой.

По окончании учебы молодым курьерам навесили нашивки сержантов, и начались суровые будни. В любое время дня или ночи в казарму мог заявиться лейтенант, ткнуть пальцем в того из гонцов, которого считал достойным предстоящего поручения. В редких случаях отправляли двоих или троих. Тогда все знали – ценность пакета с документами такова, что в случае потери проще самому ремень через ветку ближайшей осины перекинуть. А если найдутся охотники отобрать письмо, сражаться надо до последнего, не щадя ни себя, ни врагов.

Иногда приходилось по-настоящему тяжело. Шутка ли сказать – трое, четверо суток в седле, сменяя коней на почтовых станциях. Синяки на заднице, колени горят, натертые о седло, спина дрожит, а в глаза словно песка насыпали. Ведь курьерскую почту государственной важности помечали тремя крестами.[33]

Зато за неполных полтора года службы Головастик увидел почти всю империю. Побывал в Браиле и в Мьеле. Пересек всю Аруну, добираясь до пограничного форта у подножия гор Тумана. Проехал по краю долины альвов, доставляя письмо на Окраину. Хоть и не довелось увидеть остроухих, а все-таки будет чем похвастаться в старости, сидя у камина. Зато кентавров видел едва ли не вплотную. Вручал пакет их вождю. Правда, окраинцы потом говорили, что это не настоящие кентавры, а «замирившиеся», признавшие власть людей над степным привольем. Настоящие, «дикие», не подпустили бы имперца к себе ближе чем на выстрел из лука.

И вот теперь курьер Головастик получил задание доставить пакет в Северную Тельбию, его превосходительству генералу армии Риттельну дель Овиллу в собственные руки. Как обычно, три креста. Как обычно, подняли ни свет ни заря – несмотря на беспокойную кочевую жизнь, он любил утром поспать подольше. Да еще первый конь попался с норовом. Все время взбрыкивал, шарахался от вспархивающих с обочины дороги воробьев. Пришлось даже несколько раз вытянуть каракового красавца вдоль ребер плеткой, чего каматиец делать не любил.

Зато скакал жеребец быстро – меньше чем за сутки они достигли Вельзы. Здесь Головастик сменил каракового на светло-серого, гривастого с длинной холкой и скошенным крупом. Этот конь казался неутомимым – еще сутки, и в лицо курьеру потянуло свежестью с Арамеллы.

К несчастью, серый начал припадать на левую переднюю. Виржилио винил только себя. За несколько миль до Мирандолы – крохотного городка с всего-навсего одним храмом – он попал под дождь, земля на обочине раскисала на глазах, и, чтобы не терять скорости, гонец решил выбраться на мощеный камнем тракт. Конечно же, идти галопом по камням не следовало. Как результат, бабка коня опухла и стала горячей на ощупь. Скорее всего, началось воспаление копыта.

Народная мудрость гласит: «Без копыта нет коня». А любой служащий курьерской почты добавит от себя: «Без коня нет курьера».

Чтобы не остаться пешим посреди тракта, Головастик повел серого рысью и через десяток миль понял, что не успевает к почтовой станции до сумерек.

Как плохо! За это командование по головке не погладит. А с другой стороны, после двух суток гонки ему полагалась одна ночь полноценного отдыха. И какая разница, где он ее проведет – на жесткой кушетке под старческое ворчание станционного смотрителя или под кустом у костерка? А утром, не мешкая, сменит коня и, чуть-чуть постаравшись, наверстает упущенное.

Курьер уже начал выглядывать подходящее место для ночевки, как вдруг заметил съехавшую с тракта повозку. Очевидно, путешественники, в отличие от него, никуда не спешили и начали обустраивать лагерь задолго до наступления темноты.

Обычно Головастик, будучи на службе, сторонился компаний. Да и устав курьерской службы не одобрял общение с посторонними людьми. Мало ли кем они могут оказаться? Вдруг шпионы из Айшасы? Но тут случай особый. Вряд ли охотники за имперской почтой, если таковые найдутся, знали о хромоте его коня. Да и перекусить не помешает. Каматиец ясно слышал, как начинает бурлить в животе. Угостят – хорошо. Нет – он и оплатить ужин может. С чем, с чем, а с серебром для гонцов империя не скупилась никогда.

И все же об осторожности Головастик не забывал. Подъезжал к незнакомым людям шагом, внимательно приглядываясь. Руки в любое мгновение были готовы подобрать повод, а ноги – дать шпоры серому. Даром что хромой, а на коротком рывке от кого хочешь оторвется. Даже подхватить арбалет не успеют.

Прежде всего он отметил пасущихся на лужайке стреноженных мулов. Очень хорошо, преследовать будет не на чем.

Второе – сама повозка. Не каррука. Более длинная, с дополнительной парой колес посредине. Очень похожа на передвижной домик: двускатная крыша, окошки, задернутые вышитыми занавесочками, сбоку торчит жестяная труба – можно готовить пищу и на ходу. Кроме всего прочего, фургон вызывающе размалеван. Стены, крыша, ставни, даже колеса. И цвета-то такие яркие, плохо сочетающиеся друг с другом. Ярко-зеленый и кроваво-красный. Лиловый и желтый, словно листва берез осенью. Как панталоны у фалессианцев: одна штанина васильковая, а другая – вишневая. Вызывающая безвкусица.

Кто может путешествовать в такой раскрашенной, аж глазам больно, шкатулке?

Ответ пришел, когда Головастик обогнул фургон и увидел вначале сохнущие на веревке нижние юбки и кружевные рубашечки, а после и надпись на стенке повозки – «Запретные сладости».

Все понятно.

Передвижной бордель.

Сейчас их много развелось. И все норовят переправиться через Арамеллу и пристать к какому-нибудь из полков победоносной армии Сасандры. Вернее, освободительной… Вернее, выполняющей дружественную миссию, помогающей народу Тельбии обрести счастье в братской семье народов… Ну, и так далее и тому подобное… Как учат нас жрецы Триединого, и в особенности Верховный Совет. Конечно, никто из жителей империи не воспринимал всерьез слова жречества и чиновников. Верхушка страны меньше всего думала о народе Тельбии и его счастье. Но и их понять можно. Отчего бы не присоединить плодородный край, сразу обезопасив южную границу Гобланы, да еще и выдвинуться на запад, подрезая Дорландию с юга и выйдя вплотную к богатой Фалессе? А идеи? Идеи должны быть благородными, иначе они никакие не идеи, иначе их очень трудно оправдать перед западными королевствами и Айшасой, торговля с которой все еще нужна, в какой бы раздрызг ни пришли политические отношения. Вот и приходится империи юлить, прятать за красивым фасадом давно требующее ремонта здание. Подобным образом поступает и старая шлюха, покрывая лицо слоем пудры и румян в палец толщиной…

Да, кстати, о шлюхах! Если цены в «Запретных сладостях» не выше обычных, то почему бы и не доставить себе небольшое удовольствие? С женщинами у Головастика как-то не заладилось. В смысле с непродажными, любовь которых все равно нужно покупать подарками, высоким положением в обществе, холеной красотой, наконец. Своей внешностью курьер не был доволен – маленький, кривоногий, горбоносый, с большой головой. До высокого положения сержанту тоже еще расти и расти. Был бы хоть лейтенантский бант… А так? Вот деньжонки завелись в последний год, но служба отбирала все свободное время.

Ну так кто путешествует в разукрашенном фургоне?

В десятке шагов от повозки за раскладным столиком на таких же стульчиках с матерчатой спинкой сидели четверо. Трое мужчин и женщина. В черноволосой красавице, рассеянно отщипывающей кусочки от лепешки, Виржилио безошибочно распознал бордель-маман из тех, что никогда не откажутся подняться наверх с денежным или просто влиятельным посетителем. А вот мужчины… Вообще-то это должны быть охранники – и девок, и кубышку нужно оберегать в дороге от охотников поживиться чужим. Но на охранника походил только один. Низколобый, с перебитым носом, зато одетый в новенький бригантин с начищенными бляхами. На его правой скуле, чуть ниже глаза, зрел устрашающих размеров чирей. Каматиец так и окрестил его для себя – Чирей. Рядом с ним восседал паренек не старше семнадцати лет, голубоглазый, курносый, вихрастый. Зато силушкой его, по всему видно, Триединый не обделил – рука в обхвате толще, чем у Головастика нога. Несмотря на пышущую здоровьем фигуру, в его лице читалось столько юношеской наивности, что в охранники мальчишка не годился. Наверное, возница. Он же конюх. Третий мужчина мог быть кем угодно… Но присутствие в его предках чернокожего айшасиана угадывалось безошибочно. Очень смуглая кожа, толстые губы, глаза немного навыкате. Лекарь? Счетовод? Просто купец, прибившийся к путешественникам, чтоб веселее и безопаснее?

Гонца заметили.

Чирей зашептал что-то на ухо полукровке, юноша захлопал глазами и даже рот раскрыл, а бордель-маман сжалась, словно ожидая удара плетью. Странно…

Виржилио подъехал ближе. Вежливо поздоровался. Бляху с изображнием борзого кота – отличительный знак курьерской службы – он прятал на груди под коротким кафтанчиком. Незачем кому ни попадя знать о его миссии. Пусть думают, что обычный путник.

– Что ж ты коня довел до такого? – неприветливо бросил Чирей, даже не пытаясь ответить на приветствие.

Головастик хотел возмутиться, но его опередил смуглый купец:

– Помолчи, Скеццо, во имя Триединого умоляю! А вы, добрый человек, спешивайтесь, присаживайтесь к нам. Гость в дом, счастье в дом. Так говорят северяне. И они правы. Здесь, у нас, конечно, не дом, но что-то вроде того… Тюха! Прими повод у гостя!

«Странно… – отметил Головастик про себя. – Чего это он распоряжается, будто он хозяин борделя? А бордель-маман молчит, будто воды в рот набрала. Может, это купец так хитро денежки вложил? И он, по сути, наниматель?»

Вихрастый паренек подбежал к всаднику, взял серого под уздцы. Подождал, пока гость соскочит на землю, похлопал коня по потной шее, расстегнул переднюю подпругу. Его уверенные движения сразу понравились прирожденному лошаднику, каким не без основания считал себя Головастик. Точно, возница.

– Расседлай, и пускай пасется, – улыбнувшись как собрату, сказал курьер. – Он не убежит. Приучен.

А сам отстегнул от седла чехол с арбалетом, небольшой мешок с запасом еды и необходимыми в дороге мелочами.

– Т’Виржилио дель Ланца, – поклонился он сидящим за столом. Вот когда пригодилось нелюбимое имя! Хоть и нелюбимое, а все же дворянское. Пыль в глаза пустить поможет.

– Витторио, – представился смуглый старик. – Может, слышали? «Витторио и сыновья». Поставка мьельских вин в столицу.

Головастик покачал головой.

– Не слышали? Ну, что поделаешь! Мы же оптовой торговлей занимаемся. Простому покупателю наши имена неизвестны… Позвольте вам представить моих спутников. Фрита Эстелла, хозяйка этого странствующего заведения. – Брюнетка хмуро кивнула. – А это – Скеццо, наш охранник. – Чирей оскалился, показывая зияющую дыру в том месте, где у людей находятся верхние резцы. – Присаживайтесь за наш стол, уважаемый господин дель Ланца. Эй, кто-нибудь! Стул для гостя! – закричал старик.

Почти сразу же дверь фургона открылась. По лесенке спустилась пухлая русоволосая девчонка, совсем не похожая на прожженную шлюху. На ходу она разложила стул, а потом установила его по левую руку от фриты Эстеллы. Присела с поклоном и убежала. Головастик проводил ее изумленным взглядом. Опустился на стул.

Надо бы о чем-то заговорить. Просто из вежливости. Но почему-то ничего не приходило в голову…

– Времена нынче тяжелые, – первым заговорил торговец вином. – Неспокойные, я вам прямо скажу, времена. Не так ли?

Курьер кивнул. Чистая правда. Разве можно оспорить?

– Поэтому мы не станем выспрашивать вас, кто вы и откуда, – продолжал Витторио. – Захотите, сами расскажете.

– Секрета никакого нет, – опомнился Головастик. Не хватало еще вызвать подозрения излишней скрытностью. – Я еду в Тельбию. Хочу записаться в армию. Если идет война, то почему бы не попытать счастья?

– Эт-точно, – поддакнул Скеццо. – На войне самое оно. И мошну набить, и время провести. С удовольствием.

«Что ж ты не в армии?» – подумал гонец, но вслух сказал:

– Конечно! Заработать славу, почести, достаток!

– Но… Если не возражаете, господин дель Ланца, – елейно проговорил купец.

– Нет-нет, что вы, фра Витторио.

– Так вот. Я хотел спросить. Вы же благородный господин, не так ли?

– Да. Я дворянин.

– Так неужели вам не хватает денег, уважения в обществе?

– Денег? А когда их хватает? – улыбнулся Головастик.

– Эт-точно! – радостно поддержал его охранник. – Денежки как вода. Так меж пальцев и текут.

– Признаюсь честно. Мой род не богат. И мне не хочется ждать раздела отцовского поместья между тремя братьями. Уж лучше добыть самому все, что достойно дворянина.

– Эт-точно!

– Верно, господин дель Ланца, – кивнул Витторио.

– Но на войне иногда убивают, – вдруг произнесла, глядя вдаль, бордель-маман.

– Ну, да… – опешил курьер. – Случается…

– Зачем мертвому деньги, слава, громкие титулы?

Смуглый купец скривился, словно недозрелое яблоко надкусил. Скеццо замер с раскрытым ртом, покачал головой.

– Убивают и в мирное время, фрита Эстелла, – стараясь быть любезным, пожал плечами Виржилио. – Дворяне гибнут на дуэлях. В конце концов, можно отравиться грибами или упиться вином.

– Вот, кстати, господин дель Ланца! – вмешался Витторио, явно стремясь увести беседу от неприятной темы. – Не выпить ли нам вина? Моего любимого, мьельского, к сожалению, нет. Но в тысяча триста четырнадцатом году под Браилой уродился неплохой виноград.

Скеццо потянулся за кувшином. Быстро разлил вино в три кубка.

– Оно с привкусом крыжовника, – вещал Витторио так, словно собирался продать гонцу пару бочонков. – Бархатистое, темно-красное…

– Благодарю, – кивнул Виржилио. – А фрита Эстелла не выпьет с нами?

Охранник странно сверкнул глазами. Бордель-маман покачала головой:

– Нет, спасибо. Я уже достаточно выпила вина.

– За победоносную армию империи! – провозгласил купец, вставая.

Вкус вина в самом деле оказался отменным.

Корзьело пригубил уже третий кубок. Именно пригубил. Скеццо и этот, как его, дель Ланца пили до дна. Эстелла сидела, словно мраморное изваяние, упиваясь своей холодностью и ледяным презрением. Вот дура!

Увидев ее замешательство и откровенный страх еще в мансионе фра Морелло, табачник сперва удивился. Но несколько фраз, которыми они обменялись, все объяснили. Не напрямую, конечно же, нет. Просто любой аксамалианский лавочник даст фору магистратским сыщикам, когда нужно что-либо прочесть по глазам, дрожанию губ, подергиванию пальцев… А уж если лавочник большую часть жизни отработал на иностранную разведку!

Эстелла боялась его до одури. Страх парализовал ее разум, обычно живой и гибкий. Должно быть, грешник, очутившийся в преисподней, смотрит так на приближающегося рогатого огненного демона, приготовившего трезубец, котел да изрядный запас дровишек.

Значит, сделал выводы Корзьело, бордель-маман знала о плети с полой рукояткой. Знала, что табачник посещает ее неспроста. Знала о существовании Министра. Выходит, «Роза Аксамалы» выбрана для передачи агентурных сведений не наобум, а по согласию самой фриты. А если быть более смелым в предположениях, то она могла быть знакома с самим Министром. Или даже… Нет, версию о том, что фрита Эстелла и есть Министр, Корзьело отмел как слишком уж смелую. Но в любом случае черноволосая пышногрудая красотка играла не последнюю роль в сети айшасианской разведки. И теперь бежит прочь из Аксамалы. Бросив весьма доходное дело. Это одни лишь дураки думают, что, путешествуя с передвижным борделем за армией (пускай даже победоносной), можно заработать много денег. Умный человек подумает и скажет: доходы едва-едва покроют затраты. И то если набрать оторв, способных задирать юбку по сорок раз на дню. Но таким, с позволения сказать, «девочкам» и цена – ломаный медный грошик. То на то и выходит. Нет. Бежать, бросив престижное заведение, расположенное в выгодном месте, постоянных посетителей, прикормленных стражников и сборщиков налогов, способна заставить только настоящая опасность. Когда выбор идет не между малой и большой прибылью, а между жизнью и смертью.

Следовательно, покушение на Корзьело и бегство бордель-маман – одного поля ягодки. Или, вернее, звенья одной цепочки.

А испуг девчонок? Фланы и Литы?

Он говорит об одном – они знают, кто он и чем занимался в Аксамале. А еще знают, что оплаченные Айшасой агенты не в игрушки играют в Сасандре. Их убивают, и они не гнушаются пустить кровь, если заподозрят предательство и попросту чтобы убрать ненужного свидетеля.

Неужели их цепочка раскрыта?

Тогда приказ о его, Корзьело, убийстве мог отдать непосредственно Министр. Мог напрямую связаться с гильдией наемных убийц, а мог и… Правильно! Мог поручить Эстелле.

Выходит, решили отделаться малой кровью? Как там лекари говорят: отсечь больной палец, чтобы спасти всю руку? И ничего лучше не придумали, как назначить на роль больного пальца его!

Айшасианы в гневе не бледнеют – их темная, почти черная кожа сереет, как зимнее небо над Великим озером. Корзьело с трудом удержал себя в руках. Не вцепился проклятой кошке в горло на глазах у обитателей мансиона и его радушного хозяина. Хотя хотелось… Ой, как хотелось!

Но он сдержался. Ужас в ее глазах давал табачнику преимущество. Он мог мыслить трезво и холодно, Эстелла – нет. А какой же он лавочник, если не извлечет выгоду из самой безнадежной, казалось бы, ситуации?

Корзьело пригласил бордель-маман выпить по стаканчику вина. И поговорить по душам.

Разговор удался. Да, сказать по правде, он не мог не завершиться полной победой табачника. Слабое и неуверенное сопротивление Эстеллы пало уже после нескольких многозначительных фраз полукровки, как спелый колос под градом.

Спасаться вместе? Пожалуйста.

Подчиняться его приказам? Нет, это невоз… Ну, хорошо, как скажете, фра.

Бороться против империи до победного конца? О, Триединый…

Поставив последнее условие, Корзьело в первые мгновения раскаялся. Не хватало, чтобы бордель-маман грохнулась в обморок, как худосочная дворянская дочка, а то и вовсе начала бы вытворять глупости от отчаяния. Например, попыталась бы убить его кухонным ножом, деревянной вилкой или кувшином из-под вина. Но страх оказался сильнее. Фрита Эстелла согласилась.

Конечно, табачник не собирался шпионить или заниматься вредительством. Не хватало еще, удрав от убийцы, совать голову в петлю скорого полевого суда. Да по закону военного времени его могли и вовсе не судить. Довести до ближайшего дерева с удобной веткой и предложить исполнить воздушный танец. Но ему нужно было вырвать из Эстеллы согласие. Теперь они связаны, как охотничьи коты на сворке, как ниточка с иголочкой, как осел и его хвост. Она будет бояться его и слепо подчиняться не то что слову, а даже жесту. И девкам своим воли не даст!

Из мансиона Морелло они выехали на следующее утро.

В ближайшей деревне Корзьело познакомился со Скеццо. Щербатый вельзиец явно находился в неладах с законом. Зато как он крутил в пальцах корд! Хоть правой рукой, хоть левой. А несколько случайно оброненных фраз уверили табачника, что моральных норм и ограничений для Скеццо не существует.

Бородатый охранник, нанятый Эстеллой еще в Аксамале, тут же получил расчет, а его место занял щербатый.

Возница Тюха опасности не представлял, поскольку заглядывал Скеццо в рот и пытался повторять за ним упражнения с ножом. А кроме того, через два-три дня он уже беспрекословно подчинялся Корзьело, изредка удостаивая бордель-маман лишь снисходительного взгляда.

Так начался путь на запад фургончика под названием «Запретные сладости».

Тюха щелкал вожжами, Скеццо, сидя бок о бок с ним на передке, отпускал сальные шутки, Эстелла грустила и страдала в гордом молчании, шлюхи зыркали разъяренными кошками, но в бесполезности любого открытого бунта их убедили быстро. К удивлению Корзьело, первой голос подала (мяукнула что-то о произволе) не Флана, рыжая и строптивая, а Алана – голубоглазая обладательница роскошных волос цвета спелой пшеницы. Наверное, от большого ума. Не зря же в народе болтают – от светловолосых не жди ни разумного слова, ни дельного поступка. Не понравилось ей, видите ли, прислуживать за столом, мыть посуду и полы… А кто это должен делать? У нищих прислуги нет.

Скеццо показал себя опытным укротителем строптивых лошадок. Прежде всего намотал волосы девки на руку и хорошенько прошелся по мягким частям плетью. Да не той игрушечной шестихвосткой, какую везли с собой шлюхи, а настоящей, которая коню шкуру до крови пробивает. Правда, калечить Корзьело запретил, но визжала она так, что в Гронде слышно было. Потом охранник заперся с Аланой на всю ночь в комнатке, предназначенной для обслуживания посетителей. Что они там делали, табачник мог только догадываться, но наутро бунтарка стала тихой и спокойной, как овечка. Первой бросалась выполнять любое поручение.

Несколько раз Корзьело подумывал отомстить Флане за все те унижения, которые испытал от ее рук в Аксамале, но вдруг понял, что начал относиться к шлюхам как к собственности, а портить свое добро ни один уважающий себя лавочник не станет. Тем паче последствия странной болезни, охватившей его в мансионе фра Морелло, еще давали о себе знать слабостью и головокружением. Тут уж не до постельных утех…

И вот, когда до парома через Арамеллу оставались считаные мили, появился этот странный парень на хромом скакуне. Представился дворянином. Что ж, вполне может быть. Меч, арбалет. Сбруя на коне полувоенного образца. О себе рассказывает уклончиво. Воевать? В Тельбию? Правдоподобно. Но и только, что «подобно». Отряды наемников формируются не на правом берегу Арамеллы, а на левом, в Вельзе. И не одних наемников. Желающих послужить родине в имперской пехоте или в кавалерии набирали здесь же. Чтобы записаться в войско, не нужно на паром спешить. Офицер, догоняющий свой полк? Исключено. Где знаки различия? Где единообразный кафтан? Где слуга или хотя бы вестовой?

Темнит гость, ох, темнит… Не по его ли, Корзьело, душу заявился? Контрразведчик? Хотя… Возможно, и не по его. Сыщика могли направить по следам сбежавшей бордель-маман. То-то он в ее сторону косится все время.

Но если длинные руки тайного сыска дотянулись до Эстеллы, рядом с ней оставаться небезопасно. В контрразведке не дураки служат. Словесный портрет сбежавшего табачника должны все агенты знать. И осведомители.

Нужно что-то делать…

Причем срочно.

Приказать Скеццо и Тюхе, чтобы навалились скопом на врага?

Ага, а у него арбалет под рукой. Маленький, одноручный, полой плаща прикрыт. Да и меч тоже. Каков в драке его охранник, Корзьело не знал. Не было случая проверить. Так что накрошит их мало-мальски опытный мечник в мелкую окрошку. На тонкие ломтики посечет, как копченый окорок.

Нет. Сыщика вначале нужно подпоить. Тем более от вина он не отказывается. Ишь, за четвертым кубком потянулся.

– Флана! Еще кувшин! – выкрикнул табачник, вальяжно откидываясь в кресле. – И поесть чего-нибудь!

Рыжая выскочила из фургона, будто за дверью стояла. Ага! Значит, боится и уважает! Ничего, все равно своих плетей ты не избежишь, как бы ни старалась подлизаться…

Флана легкой походкой приблизилась к столу, поставила на середку пузатый кувшин. Рядом – глубокую миску, где на листьях салата лежали кусочки соленого сыра. Привычно увернулась от потянувшейся ущипнуть руки Тюхи. Вернулась в фургон. И все это молча, с плотно сжатыми губами. Корзьело заметил, каким похотливым взглядом проводил ее ладную фигурку изрядно захмелевший дель Ланца, вскочил и побежал вдогонку.

Запыхавшись, табачник догнал девчонку у самой лесенки. Вцепился в локоть, притянул к себе.

– Слушай меня внимательно! – зашипел он, обдавая старческим нездоровым дыханием. – Он пойдет к тебе. Поняла? Нальешь ему вина. Поняла? А в вино добавишь… Вот! – Лавочник сунул ей в руку глиняный пузырек с плотно притертой пробочкой. Это снадобье продал ему лекарь, пользовавший болящего в мансионе. Пять капель на кубок вина позволяли уснуть, не замечая резей в кишках. А если влить полный? Заснет и не проснется. Даже по голове стукать не надо. Хотя, конечно, не помешает для верности…

Флана сжала снотворное в кулаке, кивнула и с прямой, окостеневшей спиной взбежала по лестнице.

Головастик икнул, не отрывая масляного взгляда от Фланы. Тонкая рубашка не скрывала, да и не могла скрыть, округлость груди и бугорки сосков.

– Ну, ты долго намерен глазки строить? – топнула она ногой. – Может, для храбрости?

Курьер принял оловянный кубок, залпом опрокинул вино в глотку. Крякнул, вытер рукавом губы. Снова икнул.

– Вот только блевать тут не надо! – подбоченилась Флана. – Договорились?

– Ик… Договорились…

– Ну, так чего мы ждем?

Шагнув вперед, Головастик охватил ее, слюняво поцеловал в шею, толкнул на кровать, вернее, на походную лежанку. Женщина скривилась. Она хоть и многое перевидала за свою жизнь, но сильно пьяных не любила. От них одни неудобства. То никак не начнут, то никак не… Гость глубоко вздохнул и захрапел, обмякая.

Флана столкнула его с себя, вскочила с лежанки, накинула капот из зеленого атласа. Ну вот – пожалуйста! Сломался. Ну, и Триединый с ним. Ни кожи ни рожи… Худой, провонявший конским потом, кривоносый. Конечно, работа в борделе не позволяет женщине выребирать, но все же в Аксамале ее посетители выглядели не в пример лучше. И были чище… А некоторые так вовсе красавчики. Студент Антоло, например. Или лейтенант Кирсьен. Где они сейчас? Что с ними?

В дверь негромко, но решительно поскреблись.

– Сейчас! – вполголоса сказала Флана, откидывая крючок. – Вот он…

В темном проеме появились бесшабашно-злое лицо охранника и угрюмо-озабоченное – Корзьело.

– Заснул? – прошипел айшасианский шпион.

– Заснул! – ответил Скеццо, подходя к лежанке. – Эт-точно…

– Погляди, что там у него! – приказал полукровка.

Вельзиец рванул серую невзрачную куртку Головастика. Сунул ладонь за пазуху.

– Ну? Есть что? – пританцовывал на месте табачник.

– Ага! Есть, эт-точно! Кошелек…

– Не до кошельков сейчас! Бумаги есть? Знаки какие?

– О! Вот чего-то нащупал…

Скеццо вытащил запечатанное красным воском письмо и бронзовую бляху.

– Сюда давай!

Охранник протянул сложенную бумагу лавочнику. Бляху повертел и так и эдак, рассматривая изображение – стелющийся в беге поджарый кот.

Корзьело трясущимися пальцами сломал печать. Развернул письмо, шагнул ближе к свечке.

– Ледяные демоны Преисподней! – воскликнул он в полный голос, забыв, что кто-то может слышать.

– Что? – встрепенулся Скеццо. – Что такое?

– Держись за стенку! – посоветовал табачник. – А то упадешь.

– За стенку? Я лучше за нее подержусь. – Охранник сделал полшага к Флане, которая сжалась, втягивая голову в плечи.

– Погоди! Потом! – прикрикнул на него Корзьело. – Успеешь еще… Знаешь, что у него в письме?

– Да не томи, фра. Говори уже. – Скеццо показал щербатый оскал.

– Император умер…

Эти слова прозвучали буднично и безучастно, словно и не свидетельствовали об окончании целой эпохи в жизни Сасандры. Многие люди родились, выросли и состарились при нынешнем императоре. Точнее, при бывшем. Теперь-то жрецы быстренько выберут другого.

Флана тихонько ойкнула и зажала рот ладошкой.

Скеццо полез пятерней в затылок:

– Во дела… Это ж что начнется…

– Да уж. Начнется. – Корзьело взял из пальцев вельзийца бляху. Подкинул на ладони. – Это был гонец, а не сыщик. Слава Триединому!

– Гонец не гонец, а на государственной службе, – пробурчал охранник. – Поднимется, развоняется… Эт-точно.

– Не поднимется! – жестко отрезал табачник.

– Да ну? – удивился Скеццо. Быстро наклонился к Головастику. – Так он же дышит!

– Дышит? – Корзьело, охнув, присел с ним рядом. – Верно.

– Эт-точно. Вернее некуда. Добить бы надо…

– Так чего ты ждешь?

– Ага. Сейчас… – Скеццо потянул корд из ножен.

Табачник, кряхтя и держась за поясницу, привстал, делая шаг назад. Не хватало еще, чтобы кровью измараться. Пускай сам пачкается. Такому головорезу не в диковинку.

– Только попробуйте! – раздался звонкий решительный голос.

Подняв глаза, Корзьело похолодел. Сразу захотелось зажмуриться. А то и сжаться до размеров макового зернышка. Прямо на него глядело острие арбалетного болта. А за граненым штырем искрящийся решимостью зеленый глаз. И растрепанные рыжие волосы.

Флана! Вот кошка драная! Сама потаскуха, и мать ее, и бабка, и все бабы в роду…

– Ты положь игрушку, девочка, – почему-то осипшим голосом проговорил Скеццо. – Не приведи Триединый, выстрелит…

– Обязательно выстрелит, – заверила рыжая. – Вот увидишь.

– Стерва… – прошипел Корзьело.

– Эт-точно. – Вельзиец держал руки ладонями вперед. По всему чувствовалось: ему не впервой стоять под прицелом.

«Когда она успела подхватить оружие? – пульсировала мысль под черепом табачника. – Да еще взвести ухитрилась. И зарядить. Вот сволочь… И ведь всадит болт, не пожалеет…»

– Убирайтесь оба! – не терпящим возражения голосом приказала Флана. – Выметайтесь! Чтоб духу вашего…

– Пошли, Скеццо. – Корзьело хотел толкнуть в плечо охранника, но передумал. Мало ли что взбредет этой стервозе в голову? – Пошли! Он сам сдохнет. Без нас…

– Не понял… – повел тот плечами. – С чего бы ему дохнуть?

– Она сама его отравила. По моему приказу. Пошли. В ближайшем же городке я сдам ее в магистрат как отравительницу.

– Демона лысого ты сдашь, а не меня! – со злостью не сказала, а выплюнула Флана. – У самого рыло в пуху!

– А ты докажи! – пятясь и стараясь спрятаться за широкую спину Скеццо, откликнулся Корзьело. – Кто тебе, потаскухе, поверит?

– Есть в Аксамале человек…

– Ты бы все ж таки положила игрушку! – вступил охранник. – Нас двое. Одного подстрелишь, другой тебя достанет. Эт-точно!

– Знаю! – Зеленые глаза опасно прищурились. – Потому пристрелю тебя, ублюдок беззубый! А с этим кошачьим огузком я и голыми руками справлюсь. Буркалы бельмастые выцарапаю…

Арбалет качнулся вверх-вниз, уставился вельзийцу в пупок. Захочешь не промажешь.

– Ну! Вы убираетесь?

Тут уж и Скеццо попятился, негромко рыча от ярости. Как ни унизительно здоровому мужику отступать перед шлюхой, а жить хочется каждому.

– Чего ты хочешь добиться? – выкрикнул Корзьело из-за его спины. – Вернуть нас в Аксамалу?

– Да уж не в Айшасу!

– Ты не сможешь не спать, не есть и сидеть все время с самострелом!

– Знаю. Потому завтра утром вы убирайтесь куда хотите, а меня оставите здесь. На этой обочине.

– С дохлым курьером?

– Даже гниющий труп лучше вас, уродов! Проваливай, кому сказала!

Скеццо заметил, как опасно напрягся ее палец на спусковом крючке арбалета и рванулся к выходу, выталкивая Корзьело впереди себя. Захлопнул дверь. Врезал по соседней стенке кулаком так, что затрещали доски и острой болью откликнулись костяшки. В глубине фургона кто-то пискнул, но звук оборвался так быстро, словно рот зажали. Отлично! Значит, ни одна из шлюх бунт подружки поддерживать не намерена. А ее можно и бросить. Невелика потеря.

Флана почти без сил опустилась на лежанку.

Нет, расслабляться нельзя. От этих подонков можно ждать чего угодно. Любого подвоха.

Она быстро поднялась, на цыпочках подкралась к двери, накинула крючок. Непрочный запор их не остановит, но без шума теперь никто сюда не ворвется.

Глянула на сопящего курьера. Из угла его рта на подбородок сбегала тонкая струйка слюны, губы подрагивали в такт выдохам.

Не проснется?

Как бы не так! Еще как проснется. Протрезвеет и проснется.

А отрава, выданная ей табачником, возможно, еще пригодится. Мало ли какие в жизни случаи бывают?

Держа в правой руке арбалет, Флана левой открыла сундучок с одеждой.

Надо бы подготовиться к завтрашнему утру. В капоте, даже атласном, путешествовать как-то несподручно.

Глава 10

Пустельга резким кистевым ударом выбила меч из руки Антоло и выругалась.

Студент изумленно уставился на пустую ладонь. Как она умудряется его обезоруживать? Ведь он выше, шире в плечах, сильнее…

– Ну, что ты уставился? – Воительница взмахнула мечом, аккуратно срезав побег ясеня толщиной в палец. – Зло меня разбирает, не видишь? Молодой парень, а двигаешься как дед столетний!

– Почему как столетний?

– По кочану! Не просто столетний, а столетний обосравшийся дед! Которому полные штаны дерьма шагу ступить не дают! Понял? А ну поднял меч!

Антоло кивнул и послушно полез в кусты.

С котами жить – по-кошачьи мяукать. От войны бежал, а все равно на войну попал. Хотя в отряде наемников жизнь куда вольготнее и приятнее, чем в пехотном полку. Они, скорее, отряд друзей и единомышленников, чем воинская часть. Дисциплина есть, но держится она на взаимопонимании и взаимной ответственности, а не на кулаках сержантов и плетях окраинцев из заградительного[34] отряда. И относятся к нему по-доброму. В первые дни так и подсовывали куски мяса из общего котла, чтобы отъелся, набрался силенок. А потом Пустельга начала учить его ездить верхом.

Особо больших успехов она не достигла, но все же бывшему студенту удалось уразуметь необходимость сжимать бока коня коленями, а не пятками. Он понял, как правильно держать повод. Кстати, до недавнего времени он называл его вожжами, будучи полностью уверенным в своей правоте. Он осознал, что, поворачивая коня, нужно тянуть кулак с поводом не вверх, к плечу, а вниз, к колену, да еще и подталкивать в бок противоположной ногой. Узнал значение многих новых слов – путлище, бабка, ганаш, арчак, лука, приструга, шенкель, подперьсе, маклок, пахва. Оказалось даже интересно. Не менее увлекательно, чем вникать в планетные Дома, вычислять звезды на асценденте и десценденте, запоминать тригоны и стеллиумы, купсиды и сигнификаторы. Вскоре он мог без запинки перечислить все ремни, входящие в состав уздечки, а также все детали седла. С практическими навыками выходило тяжелее. Пустельга хмурилась, но, по крайней мере, не орала в голос, как на занятиях фехтованием.

Упражняться с мечом они начали в период вынужденного безделья. Кондотьер уехал в замок, черневший на холме посреди вырубки, прихватив с собой немногословного воина с двуручным мечом и выскочку лейтенанта. Впрочем, какой он теперь лейтенант? Такой же рядовой боец, как и все. Кроме, пожалуй, Мелкого, Почечуя и Пустельги. Вот они-то в банде Кулака были на правах лейтенантов.

К вечеру истекали вторые сутки, как ушел кондотьер. Наемники заметно беспокоились. Каждый рвался в дозор – наблюдать за замком.

Пустельга продолжала отрабатывать с табальцем пеший бой один на один. До конного боя, сказала она, ему еще как до Фалессы на четвереньках. И в наставническом рвении словно с цепи сорвалась… Антоло улыбнулся невольной игре слов, копошась в колючих зарослях шиповника. Заставляла его наносить удар с шагом. Вначале медленно, потом быстро. Потом он делал шаг с ударом, шаг назад и переход в защитную стойку. Студент чувствовал, что ноги у него заплетаются, руки вытворяют что хотят. То же можно было сказать и о мече. Зато пот лил ручьем. Если главной задачей воительницы было – измучить его до потери сознания, то своего она почти добилась.

– Ты танцевать когда-нибудь учился? – не выдержала наконец женщина.

– Учился.

– Ну, и как успехи?

– Да как тебе сказать?..

– Можешь не говорить. Все и так понятно! Будем отрабатывать парирование с рипостом.[35]

– Чего? – округлил глаза Антоло.

– Да ничего! Становись напротив меня.

Сперва студенту показалось, что новый урок – отдых по сравнению с беготней по поляне. Подумаешь, стой к противнику лицом к лицу и обменивайся с ним ударами. Отбил, ударил сам. И тут же возвращай клинок назад, чтобы защититься от очередного хитрого удара.

Раз, два! Раз, два!

А Пустельга знай себе командует:

– Прима, терция! Секунда, кварта!

Полсотни ударов, и Антоло почувствовал, что рубашка промокла насквозь.

– Кисть мягче! Локоть выше!

Эх, сейчас бы водички ключевой хлебнуть! А еще лучше – нырнуть головой в ручей…

И тут воительница обезоружила его самым обидным образом.

Обезоружила, обругала и отправила искать меч.

А вот, кстати, и клинок. Поблескивает в палой листве.

Табалец подобрал оружие и вернулся на поляну.

– Будем продолжать?

– Нет уж! Довольно с меня на сегодня! – довольно резко ответила Пустельга, с щелчком вгоняя меч в ножны.

– Ну, и слава Триединому, – пожал плечами бывший студент. – Пойду отдыхать…

И тут ее словно прорвало. Взмахнув кулаком, женщина раздельно и отчетливо, чеканя каждое слово, проговорила:

– Я не понимаю – ты правда такой дурень или прикидываешься?

– Какой – «такой»?

– А такой! Неужели ты не понимаешь? В этом клинке твоя жизнь или смерть може быть! И от того, как ты им владеешь, зависит, умрешь ты через три дня или внуков еще понянчишь!

– Ну, так уж и все от клинка…

– А от чего? От клинка, от коня, от умения с ними управляться! Ты же молодой парень! А двигаешься, словно дед… Да что там дед! Словно баба старая, больная и ожиревшая от безделья вдобавок!

– Ты полегче! – обиделся Антоло.

– А не буду полегче! Может, тебя хоть слова мои проймут! Раз сам не хочешь о себе заботиться!

– Я всегда сам о себе заботился! И от драки не бегал никогда!

– То-то я и заметила!

– Ты видела, как я с кордом обращаюсь? – подался вперед табалец.

– Ну, видела… – неохотно признала женщина. Как ни крути, а крыть ей нечем. Ножом и кордом он научился драться еще на родине, среди таких же, как он, подростков. А после здорово усовершенствовал навыки, будучи студентом. Потасовки на улицах Аксамалы – явление совсем не редкое. И зачастую зачинщиками этих безобразий становились студенты университета и, в особенности, компания, сплотившаяся вокруг Антоло. Так что чего-чего, а опыта в уличных драках ему не занимать.

– А ты говоришь – баба старая! – с ноткой торжества вымолвил студент.

– Да нет. Пожалуй, ошиблась я… – покачала головой Пустельга. – Не баба старая, а дурак молодой. Голова, как есть, деревянная!

– Почему это?

– А я ж не знаю! Хвастаться он вздумал! С кордом умеет! Ну, положим, против Почечуя ты и выстоишь. А больше ни с кем тебе не светит в нашей банде. Нашел чем хвастаться! Перед крестьянами хвастайся!

– Опять за свое! – Парень схватился за голову.

– А ты уши-то не зажимай! Слушай! В настоящем бою тебя прикончат, когда он еще начаться толком не успеет…

– А я в бой не рвусь! И вообще, война – это не мое! Не хочу и не буду! – Он с силой ударил кулаком о ладонь. – Что ж это такое! В армию насильно загребли, никто даже не спросил – хочешь или не хочешь! А я сразу решил, что убивать не буду…

– А на войне никто не спрашивает – будешь или не будешь. Или ты его, или он тебя. Жизнь – штука простая.

– Как я понял, жизнь довольно сложная. Путей к цели много может быть. Один не подойдет, так другой сгодится. Я сразу решил, что из полка сбегу. И вот случай подвернулся. Если бы не Желтый Гром, меня бы окраинцы в первую же ночь поймали бы!

– Я что-то не поняла: ты гордишься дезертирством или как?

– Горжусь не дезертирством, а тем, что своего добился. Решил и добился! Разве тебе это не знакомо?

– Знакомо. Я вот решила в детстве: на мечах рубиться буду. И выучилась. Не всякий мужик против меня выстоит. И горжусь этим.

– А я не хочу этим гордиться! Не хочу убивать! Понимаешь? Я так для себя решил. И все!

Пустельга вздохнула:

– Ох, и тяжело тебе в жизни придется.

– С чего бы это?

– А ты к ней приспосабливаться не хочешь.

– Почему?

– Да уж не знаю! Ты жизнь под себя ломаешь. Или ждешь, когда она к тебе сама приноровится. А нужно наоборот… Как с мечом – вписываешься в движение, а потом уже на силу берешь! Потому, видно, и с мечом у тебя не выходит ничего.

– Ну, так я тебе и говорю – не мое.

– А убьют тебя, чье будет?

– Убьют так убьют… Кто обо мне заплачет? – Антоло вдруг вспомнил Флану. Захотелось узнать, где она сейчас, что делает? Вспоминает о нем хоть иногда? Ведь им было хорошо вдвоем. А может, забыла? Высокомерный выскочка лейтенант затмил его в глазах девушки. Она ведь не его спасала, а Кира. Вот, пожалуй, единственный человек, которого он хотел бы убить. И плевать, что кондотьер запретил драки между собой в банде. Он подождет, а там… Конечно, с мечом в руке он офицеру не ровня. Зато в кулачной драке размажет его, как хозяйка корж для пирога.

Пустельга внимательно наблюдала за бурей чувств, отразившихся на лице молодого человека.

– Ну, что? Нашел кого-то, кто тебя добром помянет?

– Не знаю. Поглядим еще.

– А на мечах учиться будешь?

Парень вздохнул:

– Ведь без толку…

– Не бывает так, чтоб без толку. Когда-нибудь, а пригодится… Ладно, думай, а то Мелкий опять на меня заботы перекинуть хочет. – Она усмехнулась, приняла беззаботно-бесшабашный вид.

К ним и в самом деле широко шагал Мелкий. Рядом с ним переставлял длинные ноги Легман, уступавший в росте, пожалуй, только Мудрецу.

– Что случилось? – нахмурилась Пустельга.

– Похоже, беда, – негромко проговорил Мелкий. – Надо все обмозговать.

– Да что именно у вас вышло? Говори, не томи!

– Вот он из дозора вернулся. – Мелкий кивнул на Легмана. – Сейчас все расскажет.

– Говори!

– Ну… Похоже, не то что-то с энтим замком…

– Это я и так знаю. Иначе нас тут не было бы! По делу есть что сказать?

– Ну… – запнулся северянин.

– Ты не перебивай! – вступился за него Мелкий. – Прям как в магистрате! Говори, Легман.

– Ну… Мы в засаде лежали. Ну… Смотрели, выходит, за воротами. Ну… Глядим – всадник. Ну… По дороге к замку едет. Ну…

– Ну-ну? Тьфу ты, разнукалась! Наберешься тут от вас…

– Ну… Лежим, выходит. Ну… Я. Ну… Мигуля и Бучило. Ну…

– Ты про всадника какого-то говорил.

– Ну… Едет. Всадник-то. Ну… Конь в мыле. Ну… Сам в пылище, в грязище. Ну… Морда небритая.

– И что с того?

– Ну… Мигуля его, выходит, узнал. Ну… Крысюком его кличут. Ну… У Черепа в банде они вместе служили…

– Вот как?! У Черепа?! Это ж выходит… – Воительница побледнела.

– Вот и я про то, – сплюнул в траву Мелкий. – Хреновое дело выходит, мать моя женщина!

– Может, и сам Череп там? – быстро спросила Пустельга.

– Ну… Не видал. Ну…

– Если Череп в замке, – сокрушенно тряхнул головой Мелкий, – нашим ребятам кирдык.

– Причем полный, – согласилась женщина. – Что ж делать? Как узнать?

– Еще один лазутчик?

– Ты что, совсем сдурел?

– Ох, а мы такие умные! – обиделся Мелкий. – На себя погляди.

– Я и не претендую.

– Ну… Это… – переступил с ноги на ногу Легман.

– Чего тебе? – повернулась к нему Пустельга, удивленно округлив глаза. Казалось, она забыла о его присутствии.

– Ну… Не все я сказал. Ну…

– Так что ж молчишь?!

– Ну…

– Не нукай! Что дальше было? Говори!

– Ну… Гонец. Ну… В середку, выходит, заехал. Ну… А через время. Ну… Трельм Зубан и еще трое. Ну… Не знаю их я… Ну… Выскочили – и наметом. Ну…

– Куда?

– Ну… На закат, выходит. Ну… Туды, где тракт. Ну…

– Вот оно как! – крякнул Мелкий.

– И Зубан, значит, тут… – Пустельга чуть не рычала.

– Коты драные, шелудивые, – не отставал от нее Мелкий. – Медренскому продались, получается?

– Получается…

– Что ж делать будем?

– А что делать? – вмешался Антоло. – Ударить на замок, да и все дела!

Помощники кондотьера с недоумением уставились на него. Да и Легман рот открыл. Будто дерево заговорило. Или конь.

– Молчал бы ты, студент! – с нескрываемым презрением бросил Мелкий. – Тебя не спрашивали!

– Нет, и это тот говорит, который войну на дух не переносит! – ухмыльнулась Пустельга.

– А я что? – пожал плечами молодой человек. – Я и не отрицаю. Терпеть не могу, когда убивают друг друга. Но вы все равно своих не бросите?

– Нет, конечно!

– Да ни за что!

Одновременно воскликнули лейтенанты наемников.

– Тогда не нужно дожидаться, чтобы в замок латников понаехало, как каматийцев в Аксамалу!

Воин с протазаном задумался. А Пустельга сразу махнула рукой:

– А если нет там Черепа? А если он и Трельм тоже засланные, как и наши? Генерал мог не складывать все яйца в одну корзину… Если мы все испортим, Кулак по голове не погладит.

– А если его голову завтра на пике поднимут? – едко поинтересовался Антоло.

– Ну… Не подняли же, – пробормотал Легман.

– А ты хорошо смотрел?

– Ну… Смотрел. Ну…

– А ну тихо! – прикрикнула на них женщина. – Как бабы базарные! Слушайте, что я скажу.

– Давай уж, говори, – кивнул Мелкий. Чувствовалось, что он не хочет брать на себя ответственность и рад любому, кто избавит его от этого труда.

– Мне кажется, нужно подождать. – Пустельга внимательно посмотрела на каждого из мужчин. По очереди. Надолго задерживая взгляд. Скорее всего, ожидала возражений, возмущения, спора. Не дождалась и продолжила: – Кулак приказал ждать до сегодняшнего вечера. Он должен или знак подать, или… Или не подать. Тогда поймем, что товарищи наши в плену, а не в гостях.

– Он еще приказывал проваливать, если не вернется, – тихонько произнес – скорее, прошептал – коротышка.

– А это уже наше дело будет! – оскалилась воительница. – Спросим ребят – хотят командира выручить или хотя бы отомстить за него? Останутся те, кто захочет!

– Тоже верно… – вздохнул Мелкий. Покрепче перехватил рукоять протазана, давая понять: уж он-то останется при любых раскладах.

– Вот на том и порешим! – подвела итог Пустельга. – А сейчас за дорогой посмотреть надо. Ясно? Давай, Легман.

Северянин кивнул и развернулся.

Ближе к вечеру Антоло лежал под кустом шиповника, уставившись на малоезженую, заросшую травой дорогу (пожалуй, даже тропу), ведущую к замку ландграфа Медренского. Рядом грыз травинку горбоносый Тедальо. Чуть дальше угрюмо опустил подбородок на сжатые кулаки проводник Ингальт, который оказался опытным солдатом и после первых дней взаимной холодности был принят в банде за своего. Рана в боку не давала ему ухаживать за лошадьми или собирать хворост для костра, но поваляться в дозоре уннарец любил.

Солнце клонилось к закату. Тени удлинялись, скользили по палой листве и подлеску. Еще совсем немного – и наступят сумерки. Если до того времени кондотьер не подаст знак из замка, Пустельга начнет готовить отряд к штурму. Много ли проку в попытке двадцати человек захватить хорошо защищенное укрепление? Ведь даже если в гарнизоне Медренского не больше десятка лучников, они перестреляют атакующих еще на подходе. Вот если придумать какую-нибудь хитрость…

Тедальо перевернулся на бок и ожесточенно почесал ляжку.

– Муравьи, кошка их мать… Лезут и лезут…

Антоло кивнул, щелчком пальцев сбил с рукава крупного черно-красного с завидными жвалами муравья. Бедняга тащил какое-то семечко. Еще бы! Осень вступила в свои права – месяц Кота на исходе. Бывший студент вздохнул.

Донесшийся из перелеска крик сойки заставил караульщиков встрепенуться, навострить уши. Звук повторился. Вот противный! Нечто среднее между мяуканьем и скрипом несмазанной оси. И тут же еще два раза. Подряд, без перерыва.

Это был сигнал от охранения, прячущегося ближе к тракту. Замок замком, а тыл оставлять без присмотра тоже не годится. Можно и в окружение угодить. Потому наблюдение за дорогой велось и днем, и ночью. В случае чего – опасность или просто заслуживающее интереса происшествие – лейтенанты оповещались по цепочке: от передового дозора к охранению второй линии и дальше в лагерь. От тракта – крик сойки, от замка – иволги.

Тедальо, как старший дозора, приложил палец к губам. Антоло кивнул – и без команды понятно, что сидеть нужно тише мышки.

– Гляди, едет кто-то, – одними губами прошептал Ингальт. Ткнул пальцем в сторону тракта.

В самом деле, к замку приближалась цепочка всадников. Они ехали не торопясь. По низко опущенным головам коней и пропыленным плащам седоков видно – в дороге давно и усталость потихоньку берет свое.

Впереди – крепкий мужик на кауром коне. Он улыбался во весь рот. Из-под вислых усов торчали два здоровенных зуба. Почти как у сурка. Антоло догадался – это и есть Трельм по кличке Зубан. Следом за ним ехали еще трое в пестром обмундировании, выдававшем наемников. Один в кольчужном капюшоне, у двоих других головы не покрыты.

Следующий всадник выделялся богатой одеждой – плащ расшит золотом, округлая шляпа украшена пером гигантской нелетающей птицы, которая водилась лишь в южных областях Айшасы. Говорят, у нее клюв длиннее меча, а ударом ноги она запросто сбивает с ног коня. Но, несмотря на риск, охотников влекут перья, ценящиеся дороже золота. На сжимающих повод пальцах Антоло разглядел блеск драгоценных камней. Да не одного и не двух, а почти на каждом пальце. Сперва табалец подумал, что это и есть ландграф Медренский. Но его спутники! Нет, человек, живущий по эту сторону гор Тумана, ни за что не выбрался бы в путь в компании дроу. Четверо остроухих карликов ехали на низкорослых мохнатых лошадках – таких разводят в Барне, на самом севере, у Внутреннего моря, – холка на уровне пупка человека со средним ростом. Но для дроу это кони в самый раз. Ведь даже Белый, привыкший к высокорослым по меркам его народа скакунам (а на самом деле его пегаш был не более трех локтей в холке), страдал всякий раз, забираясь в седло. Остроухие держали наготове длинные луки, служившие гордостью их народа. Не самое подходящее оружие для всадника, подумал Антоло. А собственно, чья это забота? Его? Ну, уж нет…

Кавалькаду довершали пять копий[36] конницы. Поверх доспехов у латников – черные сюрко с вышитыми серебряной нитью медведями. На дроу они поглядывали с недоверием и опаской. Вот это точно местные. С первого взгляда видно.

Отряд медленно въехал за поворот дороги, скрываясь из виду.

– Ну, и что бы это значило, закусай меня морская щука? – ошалело пробормотал Тедальо.

– Если б я сам хоть что-то понял, – развел руками, что сделать лежа совсем непросто, Антоло.

– На латниках цвета Медрена, – уверенно проговорил Ингальт. – Его люди.

– Ну, а первые точно из банды Черепа, – сказал каматиец. – Жаль, что не все разбежались. Осталось десяток полудурков, верных. Тьфу!

– А дроу? – Антоло почесал затылок. – Откуда они здесь? Ведь до их гор тысяча миль!

– Ну, так Белый тоже здесь… – Тедальо закусил ус. – Меня больше этот крендель в плаще заинтересовал. Кто такой? Вот вопросик так вопросик…

– Вы старшим думаете докладывать? – остудил его Ингальт.

– А то? – буркнул наемник. – Само собой. Сгоняй, студент, к Пустельге.

Антоло кивнул и, пятясь задом, пополз из куста. Он уже понял, что знака от кондотьера они сегодня не дождутся.

Над Аксамалой висел молодой месяц Большой Луны. Словно прикрытый кошачий глаз. Янтарно-желтый, хищный, выжидающий.

Генерал Бригельм дель Погго отошел от окна. Сел за стол.

Третий день он жил под давлением страшного известия.

Смерть настигла его императорское величество во сне. Утром слуги обнаружили властелина империи уже остывшим, с безмятежной улыбкой на устах. Хорошая смерть, если подумать. Как-никак, семьдесят пять лет. Конечно, для чародея это не возраст, но для правителя или военачальника – очень даже ничего.

«Подумать только, а ведь и мне в месяце Филина уже семьдесят стукнет. Ровно на десятый день, – подумал гвардеец. – Интересно, сколько Триединый мне еще отвел? Может, десяток лет, а может, один день…»

Бригельм смутно ощущал – со смертью императора Сасандра прощается с целой эпохой.

«Сохранит ли людская память о ней добрые воспоминания или же дурные, кто знает? Станут историки порочить нас перед будущими поколениями или создавать святых? Как будут сами сасандрийцы, прожившие здесь всю сознательную жизнь, оценивать свое прошлое?»

Это были годы сытой и почти безмятежной жизни.

Империя дремала, как отяжелевший от съеденной добычи медведь, не обращая внимания на кружащих в опасной близости голодных бродячих котов.

Войны? Их заменили мелкие пограничные конфликты. Заварушки с вечно недовольными дроу, набеги кентавров на восточные границы, редкие высадки пиратов, всякий раз получавших по шее как следует. Айшасианы клацали челюстями и исходили злобой по ту сторону Ласкового моря. Изредка их эскадры появлялись в пределах прямой видимости береговых укреплений Браилы, Мьелы, Перта. Проскальзывали в тумане по самой кромке горизонта и исчезали столь же стремительно, как и приходили. Кто рискнет оспаривать военную мощь Сасандры? Западные королевства, мелкие, вечно терзаемые внутренними неурядицами и склоками правящих клик, не пытались даже корчить из себя ровню империи. Сыпали нотами, которые пестрели требованиями дать свободу вольнолюбивым дроу и неукротимым кентаврам, возмущались притеснениями, якобы чинимыми чиновниками Сасандры иноземцам, в особенности чернокожим айшасианам или стремящимся к необычайным изыскам в одежде фалессианцам. Их оставляли без внимания или отвечали со всей прямотой – на себя, мол, поглядите! Морской народ в Лотане закабалили? Итунийцы какой век подряд режутся с Грондом? А попытки Тельбии завоевать огнем и мечом край Тысячи озер? Как же быть с истребляемым ни за грош гордым и независимым гоблинским народом? А отношение к чужеземцам в Айшасе давно стало притчей во языцех. Если в Аксамале на рынке айшасиану ребра пересчитали – это, значит, притеснение по национальному признаку. А целые кварталы в заморских городах, в которых (и только в них!) разрешено жить белым купцам и просто гостям? Это как прикажете понимать?

Бунты? Их тоже почти не было. Редкие выступления голытьбы, обосновавшейся в припортовых частях столицы, недовольство виноградарей Браилы двадцатилетней давности, мьельские погромы тысяча триста шестого года? Это сущая безделица по сравнению с междоусобицей в Литии одиннадцатого века, крестьянскими войнами позапрошлого столетия – соляными и хлебными бунтами, попыткой открытого восстания и отсоединения Литии в прошлом веке, войне, едва не разразившейся примерно в те же годы меж Гобланой и Аруном.

Нельзя не признать, правление императора сильно омрачила чума тысяча двести восемьдесят четвертого года… Бригельму тогда едва сравнялось тридцать два. Очень много людей погибло от смертоносной заразы, также немало – от разъяренной толпы, ищущей по обыкновению виноватых. А винили тогда многих – айшасианских шпионов, остроухих шаманов, отравивших воду гоблинов, не подобравших нужных снадобий лекарей, не предупредивших о грядущей беде астрологов и погрязших в мерзкой ворожбе чародеев. Последних винили чаще других и с большим удовольствием. Прямо-таки с наслаждением, можно сказать. Даже беспримерный подвиг самопожертвования, принесение себя в жертву Тельмаром Мудрым и сотнями его сподвижников, что в конце концов заразу и остановило, не стер в сердцах большинства имперцев совершенно непривлекательный облик чародея.

Дель Погго пожал плечами.

Значит, так тому и быть.

Сейчас не время горевать о павших почти сорок лет назад колдунах.

Их новые последователи, продолжатели дела, несут новую беду Сасандре и новую заботу ему, генералу Аксамалианской гвардии с многозначительной кличкой Мясник.

Ему удалось убедить Верховный совет жрецов и главнокомандующего т’Алисана делла Каллиано сохранить смерть правителя в тайне от народа. И не только от простолюдинов или мещан, но и от дворянства, чиновников, рядового жречества. Даже магистрат Аксамалы и начальник тайного сыска не знали о свершившейся трагедии.

Был пущен слух о тяжелой болезни его императорского величества. Дворец снаружи полностью оцепили гвардейцами, а внутри наблюдение и заодно приготовление к похоронам осуществляли самые доверенные жрецы Триединого – не ниже второй ступени посвящения.

Само собой, шила в мешке не утаишь, объявить о смерти императора рано или поздно придется. Но хотелось бы попозже, чтобы успеть подготовить страну к возможным потрясениям. Курьерская служба по приказу Верховного совета совершала сейчас невозможное – во все уголки империи мчались конные гонцы с письменными предписаниями командующим армиями и гарнизонами крупных городов, распоряжениями для магистратов, стражи, тайного сыска, таможенной службы, жрецов…

Любой ценой не допустить узурпации власти, бунтов, волнений, выступлений вольнодумцев. Показать внешним врагам, что Сасандра едина и сильна, как прежде.

А допусти малейшую слабину, и слетятся стервятники. Начнут рвать кривыми клювами еще теплый труп великана, устрашавшего весь мир последние пятьсот лет.

И тогда что?

А ничего!

Просто исчезнет цель, ради которой он, Бригельм дель Погго, пожизненный герцог, трудился всю свою долгую и нелегкую жизнь. Единственный идеал, которому он служил и которым восхищался.

Империя!

Она только с виду кажется такой несокрушимой, как гранитная скала. А на самом деле представляет собой каменную кладку, где связующим раствором является взаимное уважение, дружба, торговые связи и общность религии во всех ее провинциях, разнящихся и богатством, и народами, их населяющими, и даже погодой.

Не дадим выковырять раствор из швов кладки – сохраним стену. А для крепости-империи новомодные речи вольнодумцев, ищущих каких-то призрачных свобод, ядоточивые слушки, распускаемые лазутчиками из Айшасы, Дорландии, Мораки, Фалессы, распри между дворянскими родами и набирающие силу религиозные секты (опять же заимствованные с запада или из-за моря) страшнее, чем дождь и корни сорняков для обычной стены.

Значит, не следует ждать, пока… Пока жареный петух в задницу не клюнет, как говорят в Браиле. Петуха мало обжарить на вертеле до золотистой корочки. Нужно его успеть с вертела снять, разломить, посолить-поперчить и обглодать до последней косточки. Только такой петух тебя не клюнет.

Что там говорил этот ищейка… Мастер, кажется? Колдуны-самоучки? Вольнолюбцы-болтуны? Прочие заговорщики? Претендующий на престол уннарский герцог Мельтрейн делла Пьетро? Т’Исельн дель Гуэлла – фигляр площадный, невесть что о себе возомнивший?

Раздавить!

Уничтожить!

Упредить возможный бунт или попытку государственного переворота!

Нужно брать власть в Аксамале в свои руки, и тогда, кто бы ни надел императорский венец согласно воле покойного правителя, он только спасибо скажет старому генералу армии с больными коленями и одышкой, который, может, и не увидит следующей весны, но империю спасет.

Бригельм быстрым движением – так кот выхватывает когтистой лапой рыбешку из ручья – придвинул к себе стопку бумаги, потянулся за пером. Завтра к вечеру все капитаны получат исчерпывающие указания – что им надлежит делать, куда идти, кого убивать, кого пленить, кого просто разогнать, словно сброд, нищенствующий на ступенях храмов.

Дель Погго яростно макал перо в чернильницу и писал. Черкал кривые строчки, ставил кляксы где ни попадя. Он давно уже разучился выводить на бумаге любые буквы, кроме тех, что входили в его подпись, но поручать работу адъютантам не хотел. Хоть и гвардейцы, а все же молодежь, крови не нюхавшая. Могут разболтать по глупости, по случайности, просто из хвастовства.

Отдельную бумажку он приготовил для Мастера. Пускай умник приходит и показывает, где собираются подпольные школы чародеев.

Следующая ночь будет ночью Огня и Стали! Но Сасандра останется в веках.

Он, скромный герой империи, не просит признания, памятников на дворцовой площади, улиц, названных его именем. Больше того, однажды прозванный Мясником за спасение города, он знал, что особой благодарности от людей не дождется никогда.

Да разве в этом дело?

Глава 11

Виржилио проснулся от пробивающихся даже сквозь закрытые веки солнечных лучей. Открыл глаза и на мгновение ослеп. Белые, вытянувшиеся цепочкой облака плыли по ярко-синему небу. Да не вдоль, как уважающим себя облакам положено, а по кругу, словно подхваченные водоворотом листья. Нестерпимо сверкающий диск солнца раздвоился, качнулся наподобие чаш аптекарских весов и вновь соединился.

Где это он? Что с ним? Что произошло вчера? Ведь, судя по всему, уже позднее утро, курьеру давно пора быть в дороге. Служба есть служба…

Головастик попытался перевернуться на живот и застонал от пульсирующей под черепом боли. Как будто в темя вбили длинный зазубренный гвоздь из тех, которым пользуются кораблестроители. Разогретая солнцем трава ткнулась в нос.

Нет, это не трава ткнулась. Это он уронил голову, не в силах удержать ее.

Это ж надо так напиться! Да еще и где?! В передвижном борделе!

Понятное дело, двое суток в седле. Устал. Почти ничего не ел – горбушка хлеба и кровяная колбаска, проглоченные едва ли не на ходу, не в счет. А вино все-таки крепкое. Виноград под Браилой выращивают более сладкий, чем под Мьелой или Лучанцей.

О чем ты думаешь, болван?!

Вставай немедленно, в седло!

С усилием гонец приподнялся на локтях. Похмелье – это не только больная голова, но и пересохшее горло, дрожь в конечностях, черные мухи перед глазами…

Тем не менее Головастик сумел оглядеться.

Коня не было!

То, что на обочине отсутствовали вчерашние знакомцы – Корзьело и, кажется, Скеццо, а также бордель-маман, шлюхи, мулы, фургон, возница, имени которого Виржилио не запомнил, – по сравнению с пропажей коня представлялось ничего не значащей мелочью.

Нет коня – нет курьера!

Пешком ему ни за что не доставить в установленный срок пакет, а значит, капитан роты имперской почты вышвырнет его с треском и даже за последний месяц не заплатит. И доказывай потом, что напоили, что не хотел… В рот же не лил никто и за руки не держал.

Курьер завыл, как простреленный болтом навылет кот, и ударился лбом о землю.

– Эй, потише, а то голову расшибешь, – раздался сбоку слегка насмешливый голос.

– Ну и пусть… – хотел ответить Головастик, но захрипел, с трудом ворочая сухим и шершавым языком, и пробормотал что-то вовсе непонятное.

– Ты радуйся, что живым остался, – продолжал голос. Женский. Довольно приятный.

Виржилио медленно – чтобы снова не потемнело в глазах – повернулся на звук.

Она сидела шагах в четырех позади него. Прямо на траве, скрестив одетые в мужские штаны ноги. Та самая рыжая шлюха, с которой он отправился в фургон и чьи зеленые глаза оказались последним воспоминанием гонца о вчерашнем вечере. Ишь вырядилась! Стоптанные полусапожки, потертый кафтанчик… Волосы убрала под черный бархатный берет. Прячется от кого-то, что ли?

– Ты что тут… – начал, с трудом выговаривая слова непослушным ртом, Головастик и замер, вытаращив глаза.

На коленях у рыжей лежал его арбалет. Взведенный и заряженный.

Она что, ограбила спящего?

Наплевав на головокружение и боль, Виржилио сел, ощупал себя.

Так и есть!

На поясе болтались пустые ножны – корд исчез.

Пропал также кошелек и…

И пакет!

– Пакет где?!! – срываясь на визгливый хрип, закричал курьер и вскочил на ноги. – Где пакет?!

– Громче ори, – невозмутимо посоветовала шлюха. – Может, Корзьело тебя услышит…

Наверное, он был страшен. Взъерошенные волосы, красные с перепоя, выпученные глаза, перекошенный рот.

Лицо рыжей – как же ее зовут-то? – дрогнуло. Арбалетный болт нацелился Головастику в живот.

– Убери! – хмуро приказал он.

– Сядь и успокойся, – ответила женщина.

Успокоиться? Попробуй тут… Пропажа пакета – приговор для гонца императорской курьерской службы. Проступок, попахивающий чем-то более серьезным, чем обычное увольнение. Тюрьма, служебное расследование, суд, каторга. Это в том случае, если просто потерял. А если донесение попало в загребущие лапы айшасианских шпионов, то неминуема смертная казнь. Как за преступление против империи.

– Сядь, я сказала!

Вместо того чтобы подчиниться, Головастик сделал шаг вперед:

– Куда письмо девала, кошка твоя мать!

– Что? – прищурилась девка.

– Что слышала, потаскуха! Где мое письмо? Где мой конь? Где мое оружие? Отвечай, кошка драная, тварь подзаборная!

Плечи рыжей дрогнули, и на один миг курьеру показалось, что сейчас палец с маленьким розовым ногтем нажмет на спусковой крючок. Но она сдержала порыв. Закусила губу, побледнела. Молча вперилась в него потемневшими до цвета болотной тины глазами.

Борьба взглядов длилась недолго.

Виржилио обмяк и шлепнулся на зад, словно ноги отказались слушаться. Зарычал, забил кулаками по сухой земле, не замечая, что в кровь рассекает кожу мелкими камешками.

– Думай, что говоришь, – медленно проговорила рыжая. Чувствовалось, что слова даются ей с трудом. С гораздо большим удовольствием она всадила бы в курьера болт. – Думай, с кем пьешь. И не перекладывай с больной головы на здоровую.

Не вполне понимая, о чем речь, Виржилио уставился на нее.

– Корзьело – айшасианский шпион, – безжалостно лишая гонца даже призрачной надежды, сказала шлюха. – Он твое письмо вслух читал. О том, что император умер…

– Что? – дернулся Виржилио. – Тише ты! Государственная тайна!

– Да ладно тебе! – отмахнулась девка. – Твою государственную тайну скоро половина Вельзы знать будет.

– Погоди! – спохватился гонец. До него не сразу дошел смысл сказанного шлюхой. – О чем ты? При чем тут император?

– Так было написано в письме, которое ты вез. Что-то еще. Распоряжения генералу пятой армии… Как его там?..

– Риттельн дель Овилл.

– Вот-вот… Ему. Я слышала, как они между собой обсуждали.

– Кто «они»?

– Корзьело и Скеццо.

– Скеццо – это с чирьем?

– Ну.

– А Корзьело? Кто это? Откуда взялся?

– Как это откуда? – Шлюха удивленно глянула на гонца. – Ты в своем уме? Сам же с ним пил. Губастый, черномазый…

– Так это же фра Витторио!

– Кому Витторио, а кому и Корзьело, айшасианский шпион.

Курьер схватился за голову.

– Что же теперь делать? – простонал он.

– Они хотели тебя убить, между прочим, – словно не расслышав его вопроса, продолжала рыжая. – Мог бы и «спасибо» сказать.

– Кому?

– Ну, ты совсем плохой! Допился? – с наигранным сочувствием произнесла девка.

– А? Что?

– Придурок… – тихо бросила она. И пояснила: – Корзьело тебя отравить приказал. Дал мне пузырек с ядом.

– И что?

– Да ничего! – внезапно обозлилась шлюха. – Что с тобой говорить? Вставай и пошел вон!

И в самом деле! Экий дурачина! Или отродясь с головой не дружил, или похмелье вкупе с известием о потере пакета последние мозги отшибло… Как бы то ни было, унижаться перед жалким, измятым, красноглазым человечком она не собиралась. Выпрашивать благодарность? Еще чего!

Он никогда не узнает, как она сидела до утра, привалившись спиной к дощатой стенке, готовая стрелять в любую тень. Страх и ненависть, смешавшись в гремучий алхимический состав, не дали заснуть. Стоило векам начать закрываться, как перед глазами возникала мерзкая, кривоносая и щербатая рожа Скеццо, плеть в его руке… Из глубины фургона доносились легкие постукивания, кто-то шаркал ногами, кто-то всхлипывал. Похоже, Лита. А может быть, и Алана. После расправы, учиненной над ней вельзийцем, белокурая хохотушка стала тихой, постоянно испуганной, часто плакала без видимой причины.

Флане было жалко подруг. Но она не собиралась совать голову в петлю за компанию с ними. Этот мир жесток, и каждый выживает как может. Сейчас главное – обратиться к законным властям в любом ближайшем городке и потребовать обезвредить айшасианского шпиона. А потом она поможет подругам. Обязательно поможет… Но только вырвавшись из золоченой клетки «Запретных сладостей».

Ранним утром под прицелом арбалета Скеццо выволок бесчувственного гонца из фургона и бросил в паре шагов от лесенки. Флана сошла следом, внимательно наблюдая за мужчинами, запрягавшими мулов. И лишь когда фургон скрылся вдалеке за очередной рощей, опустила арбалет на колени.

Светило осеннее, но еще жаркое солнце. В траве стрекотали зеленые, голенастые кузнечики. Рядом сопел, пуская слюни, незадачливый гонец…

И вот теперь этот слюнтяй, этот мозгляк, этот недоумок смотрит на нее ополоумевшими глазами и изображает из себя обожравшегося белены барана.

– Убирайся! – еще раз выговорила Флана. – Иди. Делай что хочешь…

Головастик опрометчиво кивнул. Схватился за виски – боль вцепилась с новой силой.

– Водички бы… – прошептал он.

Флана подавила мгновенно вспыхнувшее сострадание. Ответила жестко, даже со злостью:

– Ничем не помогу! Нет у меня! – потом добавила тише: – Колодец по дороге найдешь – напьешься.

– Хорошо… – Виржилио с трудом поднялся на ноги. Пошатнулся, но устоял. – Арбалет отдай!

– Еще чего!

– Это мой арбалет…

– Был.

– Воровка.

– Дурак.

Гонец вздохнул:

– Пойми. Мне нужно догнать их…

– Зачем?

– Вернуть коня и письмо.

Она пожала плечами:

– Думаешь, на службе простят?

– Думаю, это мой долг. Я – курьер на государственной службе.

– Ты б об этом вчера помнил, – скривилась Флана. – Когда Корзьело тебе наливал. На дурняк и уксус сладкий, да?

Головастик оставил ее издевку без внимания. Упрямо повторил:

– Отдай арбалет.

– Извини. И рада бы, но не отдам. Мне он нужнее.

– Тебе-то зачем? – выпучил глаза Виржилио.

– Мне еще в Аксамалу идти.

Настал черед гонца смотреть на собеседницу словно на распоследнюю дурищу.

– Что вылупился? – обиженно поджала губы Флана. – Нужно мне. У тебя свой долг, а у меня – свой.

Губы курьера презрительно изогнулись:

– Долг? У шлюхи?

Когда Флана резко выпрямилась и взмахнула самострелом, Виржилио испуганно дернулся и подался назад.

– Пошел вон! – отчеканила женщина. – Исполняй, что задумал. У тебя свой путь, у меня – свой!

Курьер сгорбился, опустил плечи.

– Куда идти? В какую сторону?

– Что, не найдешь? Ты ж такой умный!

– Я хочу узнать, в какую сторону они поехали?

– И тебе не противно разговаривать со шлюхой?

Он непонимающе поморгал. Переступил с ноги на ногу:

– Ну… Я хотел сказать…

– Молчи уже. А то снова наговоришь… Можешь и болт схлопотать.

– Ты…

– Молчи, я сказала! Иди на закат, за тенью. Понял?

– Понял.

– Вот и давай! Двигай ногами!

Головастик помолчал. Хотел что-то сказать, даже рот раскрыл. Может быть, «спасибо»? Но не решился, махнул рукой и, развернувшись, зашагал по дороге неровной, чуть подпрыгивающей походкой человека, больше привычного к седлу. На ходу его слегка пошатывало. Несколько раз курьер ощупал пустые ножны, болтающиеся на поясе.

«Ничего, – подумала Флана. – Пускай идет. Я не нанималась в няньки ко всем встречным мужчинам. Вначале жизнь спасай, потом оружие верни… Да еще выслушивай оскорбления, которые он на тебя выворачивает, словно ушат с грязной водой. Еще чего не хватало! У меня свой путь и своя цель».

Она проследила взглядом за гонцом, пока тот не скрылся за поворотом дороги, там же, где не так давно исчезла из видимости повозка «Запретных сладостей». А вдруг у смешного, круглоголового каматийца получится задержать шпиона раньше, чем ей удастся напустить на его след имперских ищеек из контрразведки? Ну, тогда – помоги ему Триединый.

Флана поднялась на ноги. Пару раз присела, разгоняя иголочки, колющие онемевшие мышцы. Разрядила арбалет, засунула его сзади за пояс.

До Аксамалы путь не близок. Пора идти.

Ландграф Медренский из-под полуприкрытых век разглядывал гостя, который, в свою очередь, не спускал глаз с облезлой кабаньей головы, висящей на стене большой залы замка.

Прибывший с наемником Трельмом человек представился бароном Фальмом из Итунии, но его едва уловимое пришепетывание на звуках «с» и «з» указывало скорее на лотанское происхождение. А золотое кольцо в ухе могло принадлежать лишь уроженцу Фалессы. Бородка клинышком – вельсгундцу. Широкий, сшитый из тисненой кожи, покрытый золочеными (или золотыми?) бляхами пояс – непременная часть одежды дорландца. А если к этому прибавить шляпу, украшенную перьями айшасианской птицы, парчовый плащ, расшитый золотыми цветами, несомненно, имперской работы, то становилось понятно: гость ландграфа – загадочная личность и крепкий орешек, разгрызть который не всякому по зубам.

Но его светлость Вильяф Медренский в свои зубы верил. И не такие умники приезжали…

Приезжали, вели заумные речи, преисполненные туманных намеков, пытались склонить его светлость на свою сторону. Взять хотя бы недавних послов. Якобы из Айшасы, но через империю. Трепло! Мальчишка! Кого одурачить хотел? Но ведь дворянин. Держался с достоинством – благородная кровь видна всегда. Даже когда древками копий бьют по спине да пониже спины и отправляют в подземелье ожидать приговор. Да и спутники его – воины хоть куда. Жаль, что они не на его стороне. И вряд ли будут… А все дурацкий кодекс чести наемников! «Уложение о кондотьерах Альберигго». Так, кажется, Джакомо говорил? Их понятие о чести не дает возможности бросить хозяина и наняться к другому до того, как истек срок договора с первым. Ничего, господа наемники, у нас еще будет время это обсудить.

– Если я не ошибаюсь, любезный господин граф, – сипловатым голосом проговорил вдруг барон Фальм, – этот кабан забит лет сто тому назад…

– Что? – встрепенулся Медренский. – Ах, да! Сто тридцать или сто сорок… – Он пренебрежительно махнул рукой. – Вина, господин барон?

– Нет, благодарю вас. И вообще я не вижу здесь охотничьих трофеев моложе пятидесяти лет. Почему? Вы не любите охоту, любезный господин граф?

– Охоту? Терпеть не могу! – честно признался Вильяф. – Да и свободного времени, господин барон, не имею.

– Как же так? Я проезжал ваши леса. Великолепные угодья, уж можете мне поверить. У нас, в Итунии, тоже лесов предостаточно… Бывало, едешь по чаще и думаешь – да когда же ты кончишься?

«Кому ты зубы заговариваешь, господин барон? Какое мне дело до итунийских лесов? Ты еще про лотанскую рыбалку расскажи или фалессианскую травлю быков боевыми котами…»

– А у вас, любезный господин граф, приволье, можно сказать. Холмы, перелески. Олени, можно сказать, всадников не боятся. Непуганая дичь! Раздолье для охотника.

– Конечно! – кивнул Медренский. – Зверья хватает. И черного, и красного… Времени нет.

– Но почему же? – картинно вскинул брови гость. – Кто может мешать владыке графства проводить досуг так, как ему самому пожелается?

– Другие графы, господин барон. Король наш… Равальян Окаянный.

– Полноте, любезный господин граф! Так ли уж окаянен ваш король?

Медренский сжал в кулаке посеребренный кубок. Крепко сжал. Почувствовал, как подается под пальцами олово. Усилием воли заставил себя разжать пальцы, глубоко вдохнул и выдохнул.

– Давайте без обиняков, господин барон! – Ландграф отставил кубок подальше от себя. От греха подальше, чтобы не испортить ненароком дорогую вещь.

– Давайте! – уголками губ улыбнулся гость, от чего подкрученные кончики усов дрогнули, как у довольного кота.

– Вы прибыли издалека!

– Восхищен вашей наблюдательностью, любезный господин граф, – склонил голову барон Фальм. Медренский тщетно пытался уловить в его словах издевку или хотя бы насмешку. Великолепный лицедей, просто великолепный.

«Ладно, мы тоже не из лесной избушки в большую политику выбрались!»

– Мне все равно, откуда вы прибыли в мой замок, – продолжал ландграф. – Все равно! Из Фалессы или Итунии, Лотаны или Вельсгундии…

Барон взмахнул ладонями, словно пытаясь оттолкнуть беспочвенные обвинения.

– Но вы прибыли по делу. По делу?

– Не стану возражать, любезный господин граф. Ибо, возражая, я отрицал бы очевидное. Просто попить вина за тысячи миль не ездят. Тут уж нужна более веская причина. И поверьте, любезный господин граф, она у меня имеется. Хотя вино у вас весьма недурное… – Гость отхлебнул из кубка, взболтал его содержимое круговым движением, внимательно принюхался, допил все до последней капли.

– Еще вина, господин барон?

– В Фалессе существует поверье, что отказывающийся от угощения наносит хозяину оскорбление, смыть которое можно только кровью.

– Мы здесь, в Тельбии, люди простые! – Медренский щедро плеснул из глиняного кувшина в кубок Фальма. Потом себе. Пригубил. – Впрочем, ничего вино…

– Мьельское. Тысяча триста десятого года, если не ошибаюсь.

– Где-то так, господин барон, где-то так.

– Итак, любезный господин граф… – Гость отпивал густо-красную жидкость маленькими глотками, катал по языку, прежде чем проглотить. – Итак, я бы хотел приступить к изложению того дела, ради которого сменил уют моего жилища на неудобства конного путешествия едва ли не через полмира…

– Внимательно слушаю.

– Итак, приступаю… Вы, должно быть, не удивитесь, когда узнаете, любезный господин граф, что ваше имя, имя непримиримого борца с империей, можно сказать, известно широко на западе.

– Неужели? – Медренский деланно округлил глаза. «Начинаешь с мелкой лести? Значит, сейчас примешься сулить покровительство. Военную помощь, денежную поддержку в обмен на… А в обмен на что, собственно?»

– Конечно-конечно, – заверил его Фальм. – Ваше выступление в дворянском собрании Тельбии многие считают – и, на мой взгляд, совершенно заслуженно! – образцом патриотизма. Несомненно, это большое несчастье для всей страны, что королем все-таки избрали Равальяна…

Барон хитро прищурился и в упор посмотрел на Медренского. Когда имя короля в первый раз прозвучало в сегодняшней беседе, ландграф с трудом сдержался. Даже жилы на висках вздулись. «Неужто, это тот поводок, на который тебя можно взять, господин граф?»

Вильяф засопел, но непонятно от чего. Может, от ненависти, а может, от обычной простуды?

– Король продал Тельбию, – сказал он после затянувшегося молчания. – Ему по нраву быть куклой на веревочке, нежели истинным правителем.

– Именно поэтому внимание королевских домов запада приковано к вам, любезный господин граф. – Гость одарил его лучезарной улыбкой. – Думаю, под вашим мудрым правлением Тельбия изберет наиболее благоприятный путь. Путь дружбы и взаимовыгодной поддержки. Но не с империей зла, упрямо тянущей загребущие лапы с востока, а с культурным и процветающим, можно сказать, западом.

«Ах, вот что ты хочешь предложить мне, баронишко… Взамен, конечно, я буду должен во всем слушаться какого-нибудь советника навроде тебя. Или кого там вздумают ко мне приставить?»

– Пока что король – Равальян, – твердо произнес ландграф и отпил из кубка.

– Ну, разве в этом мире под двумя лунами есть что-либо постоянное, любезный господин граф?

– Мощь Сасандры! – Медренский подался вперед, сжимая кулаки. – Все наши разговоры – пыль по ветру. Что могу я сделать? Равальяна поддерживает империя. Две или три армии введены в Тельбию. Что мы можем им противопоставить?

Барон улыбнулся загадочно:

– Есть силы, противостоять которым не сможет даже империя зла.

– И вы их представляете? Так?

Снова улыбка. На это раз скромная, как у сапожника, который гордится своим ремеслом, но на похвалу предпочитает не напрашиваться.

– А позвольте поинтересоваться, – прищурился ландграф. – Кого именно вы представляете? Какого короля? Может, совет жрецов или дворянское собрание? Городской совет?

Фальм жестом мягким, как движение кошачьей лапы, остановил его:

– Любезный господин граф! К чему такая тяга к подробностям? Хочу вас успокоить – я не служу никому из власть имущих. Ни на нашем материке, ни в Айшасе. И тем не менее я представляю сообщество, с которым нельзя не считаться и которое уполномочило меня сделать вам, любезный господин граф, предложение…

– От которого я не смогу отказаться?

Барон сверкнул быстрым взглядом из-под нахмуренных бровей. Неспешно потер ногти о рукав, внимательно их рассмотрел, потер еще раз, кивнул удовлетворенно. Произнес, растягивая слова:

– Признаться честно, я не понимаю вашей насмешки, господин граф…

– Что вы, что вы, господин барон! Какая насмешка? Сейчас объясню. Вина хотите?

– Не откажусь, – все же заметно помедлив, сказал Фальм.

– Не так давно… Третьего дня, если точно. Ко мне заявилось трое посыльных. С предложением, от которого нельзя отказаться.

– И от кого же, если, конечно, не тайна?

Голос барона не дрогнул, но метнувшийся вправо-влево взгляд дал понять – он взволнован, он озадачен, он сгорает от любопытства.

«А помучайся, – подумал ландграф. – Пораскинь мозгами, кто бы это опередил тебя. Сасандрийский генерал? Равальян, мать его кошка? Король Айшасы? Великий шаман гоблинов? И прикинь в уме, что я ответил».

Нарочито медленно он налил вина. Встряхнул опустевший кувшин. Отставил его на край стола. Гость терпеливо ждал. Кроме предательского взгляда, он ничем больше не выдал интереса.

– А нет никакой тайны, – снизошел наконец-то Медренский. – Все трое сидят у меня в подземелье. Они предлагали поддержку и помощь от Айшасы.

– От Айшасы? – недоверчиво переспросил Фальм. Скорее всего, сомнения возникли не потому, что барон не верил в союз ландграфа с могущественным южным королевством, а потому, что не мог представить, как тельбийский дворянин – пускай даже знатный и богатый – мог посадить посла-айшасиана под замок.

– Да. От Айшасы. Однако спешу вас успокоить, господин барон. Мой новый командир дружины опознал в них имперских наемников. Кондотьера по кличке Кулак и двух его прихвостней.

– Ах, вот оно в чем дело… – разочарованно протянул Фальм, но облегчение все же скользнуло в его голосе легким полутоном. – Так почему бы вам, любезный господин граф, не выставить их головы на пиках? Говорят, многие в Тельбии, можно сказать, продолжают уважать этот обычай, доставшийся нам от дедов и прадедов.

«Проверяешь? – сохраняя непроницаемое выражение лица, усмехнулся в глубине души Медренский. – Нет уж, хитрющий ты мой. Даже если раньше я и собирался казнить пленных, то теперь это по крайней мере опрометчиво… Они мне еще пригодятся. Хотя бы… Ну, скажем, чтоб тебя в узде держать».

– Да вот, подумываю… – сказал он вслух.

– О чем же, любезный господин граф? – Барон обмакнул усы в вино.

– Слишком многим я нужен. Кулака послал генерал дель Овилл. Скорее всего. Вот и подумываю, не поторговаться ли…

– Да? – промурлыкал гость. – Можно сказать, забавно. Но я бы не советовал, любезный господин граф.

– Почему же, господин барон? Я на своей земле, в своем замке. Моя дружина верна…

Неуловимым движением Фальм выбросил руку вперед. Лишь на мгновение его пальцы коснулись плеча ландграфа и тут же отдернулись. Вильяф запоздало отшатнулся, уставился на сюрко, словно ожидая увидеть прореху – уж очень рывок барона напомнил повадки кота. Особенно как он поднес сжатые в кулак пальцы к усам, подышал на ногти.

– Муха, – невинно пояснил он, раскрывая ладонь над столом.

Медренский сглотнул пересохшим горлом. Кивнул.

– Понимаете, любезный господин граф, – как ни в чем не бывало продолжал барон, – сасандрийский генерал далеко. Дружина, вроде бы, и близко, но я ближе… Так что нам лучше дружить… – Щелчком он отправил дохлую муху на пол. – У вас чудесное вино, любезный господин граф. Не прикажете ли принести еще кувшинчик? А там мы обсудим судьбу ваших пленников.

Граф Вильяф откашлялся, залпом допил вино. Отер губы рукавом:

– Конечно, господин барон. С радостью.

Он хлопнул в ладоши, вызывая слугу. Взгляд на миг задержался на полосатой шкуре дикого кота, прибитой к стене правее камина. Семейная легенда гласила, что зверюга был людоедом и убил полтора десятка крестьян. А потом прапрапрадеда ландграфа Вильяфа. Не помогли ни сила, ни опыт охотника, ни заговоренная рогатина. Но через три дня кот вернулся к месту убийства и сожрал отравленную приманку. С тех пор на щите Медрена появился девиз: «Сила – ничто, мудрость – все».

Пугайте-пугайте, господин барон. Мы еще поглядим – кто кого.

Совет, устроенный лейтенантами наемников под старой липой, оказался скоротечным.

Хмурые мужчины молча внимали горячей, но короткой речи, произнесенной Пустельгой. Морщили лбы, кивали, ухмылялись в усы и в отросшие за время похода бороды, стукали себя по коленям. А когда воительница предложила выбор: или – или, вытаскивать Кулака или бросить его на произвол судьбы, все одновременно загудели. Сдержанно и басовито, как разворошенное гнездо шмелей.

– Оно понятно… энтого… молодежь жить хочет, – откашлявшись, сказал Почечуй. – Оно… энтого… понятно. Как же иначе? А я – старый. Свое… энтого… пожил. И я думаю… энтого… товарищей бросать нехорошо. Оно… энтого… не по-товарищески. О!

– Ну, ты, дед, закрутил! – искренне восхитился Тедальо.

– Ты свои «того-энтого» оставь, – угрюмо бросил Бучило, захватывая свою бороду в пятерню. – Ты, значит, Кулаку с Мудрецом товарищ, а мы все погулять вышли? Так?

– Я… энтого… – заскрипел коморник.

– Ты, старый, херню городишь, – высказал, похоже, мнение большинства Брызг. – Мы все за Кулака в огонь и в воду полезем.

– Потому как он нас тоже не бросил бы! – горячо воскликнул Тычок.

– Ну… – красноречиво подтвердил Легман. – Точно… Ну…

– И Кулак, и Мудрец, и Малыш, – добавил Тедальо. – Малыш-то хоть и новичок, а парень хоть куда!

– И один раз наши задницы собой уже прикрыл, – взмахнул рукой Карасик.

А Белый молча подкинул на ладони короткий нож с широким лезвием и не глядя метнул через плечо. Клинок вонзился в ствол липы и задрожал, наполняя воздух тихим гудением.

– Так что ты, «того-энтого», гляди у меня! – прищурился Бучило, наклоняясь к Почечую. – А то беда может статься.

– Так я ж… энтого… – развел руками старый наемник. – Я ж подначивал вас… энтого… ребята!

– Знаю я твои подначки! – окрысился каматиец. – Всегда выкрутишь так, что один ты прав, а остальные… – Он запнулся, подыскивая нужное слово.

– В дерьме! – прогудел Бучило.

– Во! Точно! В дерьме по уши. А он на белом коне!

– Да когда… энтого… я? – возмутился Почечуй, но Пустельга резким окриком оборвала их свару:

– А ну, тихо! Разошлись, как дети малые! – Воительница обвела взглядом раскрасневшихся, взъерошенных спорщиков. – Вы еще подеритесь!

– Горячие барнцы! – коротко дополнил Мелкий, и все покатились со смеху. Медлительность и неспешная рассудительность уроженцев Северного Барна давно вошла в поговорки и байки по всей Сасандре.

– Значит, все за то, чтобы товарищей выручать? – продолжала женщина.

– Само собой… энтого… То есть наши – все… энтого…

Пустельга прислушалась к далекой раскатистой дроби красноголового дятла. Покивала каким-то невзначай пришедшим в голову мыслям. Сказала:

– Но ведь в банде есть и не совсем свои. Так ведь?

Тут Антоло почувствовал на себе полтора десятка пристальных взглядов. Просто заинтересованных, откровенно любопытных, презрительных, выжидающих.

– Я остаюсь, – брякнул парень, словно в омут вниз головой бросился.

– Молодец, студент! Наш человек! – обрадованно воскликнул Тедальо. Он вообще довольно благожелательно относился в табальцу. Говорил, что человека, осилившего столько наук в университете, нужно уважать и не давать в обиду. Безграмотных ослов много, даже таких, что мечом орудуют лучше, чем столяр стамеской, а вот ученых по пальцам пересчитать можно.

– Смотри, драться придется, – склонила голову к плечу Пустельга.

– Ничего. Я уж как-нибудь…

– Как-нибудь… энтого… не выйдет. Надо… энтого… хорошо! Так, ребята?

Наемники зашумели, поддерживая Почечуя. Ну, и одобряя поступок Антоло, само собой.

А молодой человек уже успел одуматься и корил себя распоследними словами. Ради кого он решил ввязаться в заведомо проигрышную драку? Ради паршивого лейтенантишки? Ради хлыща, который зарубил Летгольма? Ради человека, кичащегося дворянским происхождением и презирающего всех, кто ниже его? Ну и ладно! Если удастся вытащить лейтенанта из замка, своими руками шею сверну! И пускай только кто-нибудь попробует помешать!

– Придется тебя, студент, еще подучить на мечах рубиться, – сказала воительница. – Жаль, времени мало остается.

Антоло пожал плечами. Мол, получится подучить – хорошо, нет – что ж поделаешь?

– Что скажешь ты, сын Степи? – тем временем обратился Мелкий к Желтому Грому.

Кентавр шагнул вперед, скрестил на груди могучие руки:

– Разве я давал повод оскорблять меня? Называть трусом?

Рядом зашипел, будто рассерженный кот, Белый. Дроу и кентавр так спелись, что любо-дорого смотреть. Антоло даже обижался слегка – ведь это с ним, а не с остроухим степняк спасался от окраинцев, а после пробирался голодный, измученный, едва живой по тельбийским лесам.

– Никто не называет тебя трусом, – решительно возразил Мелкий. – Но это не твоя война. Ты вправе вернуться к сородичам.

– Вы спасли меня и моего друга, – рассудительно отвечал Желтый Гром. Антоло понял, что другом назвали его, и обрадовался. Не так уж много в последнее время было у него друзей. Один Емсиль, пожалуй. Да где он теперь?

– Вы прискакали в деревню, не спрашивая, ваша это война или нет, – продолжал степняк. – Моя честь воина требует, чтобы я сражался здесь, рядом с вами. Я должен победить с вами или умереть с вами. Иначе я потеряю честь.

Белый кивнул с довольной рожей. Любопытно: у дроу такие же понятия о чести, как у кентавров?

– Однако, сын степей, – осторожно вмешалась Пустельга. – Штурм замка не то дело, где ты можешь проявить себя. Как, скажем, ты думаешь взбираться по лестнице?

Широкий рот кентавра расплылся в улыбке.

– Дайте только подойти к воротам… – Он переступил с ноги на ногу, взбрыкнул. Широкие копыта со свистом рассекли воздух.

– Да уж… энтого… не всякая доска… энтого… выдержит! – хлопнул в ладоши Почечуй. – Ай да силища!

Наемники зашумели, переговариваясь. По обрывкам фраз Антоло уловил, что они спорят: доску какой именно толщины кентавр в силах разбить с первого удара. Самые горячие, Тедальо и Бучило, уже бились об заклад, призывая Карасика в свидетели.

За всеобщим шумом как-то не сразу заметили поднявшегося Ингальта.

Проводник вышел вперед прихрамывая – старая рана, еще с гор Тумана, – и поровнялся с лейтенантами. Развернулся, чуть-чуть скособочившись – а это уже свежее ранение, еще кожа зарасти толком не успела. Негромко проговорил:

– А я, пожалуй, уйду.

Те из наемников, что услыхали его слова, дергали за одежду других, продолжавших увлеченно спорить о крепости копыт. Постепенно все замолчали и уставились на уннарца.

– Уйду я, пожалуй, – несмело повторил он, отводя глаза и неловко переминаясь.

В повисшей тишине отчетливо прозвучала дробь дятла. А потом звучно крякнул Перьен-Брызг:

– Эх, а я думал – толк из парня будет!

– Чего… энтого… возьмешь с крестьянина? – скривился Почечуй.

– Черного кота не отмыть дочиста! – дерзко бросил Клоп – довольно молодой парень родом из самой Аксамалы, отличавшийся выпученными глазами и привычкой вытягивать губы в трубочку. – Под зад коленом, и вся недолга!

Ингальт сверкнул глазами из-под бровей, но продолжал твердить:

– Не хочу воевать больше. Ольдун заберу, детишек и уеду.

Тедальо сплюнул, отвернулся. Белый брякнул что-то на родном языке – будто сорока прокричала.

– А ну, тихо! – топнула Пустельга. – Чего взъелись на мужика?

– Вот мужик мужиком он и есть! – веско произнес Бучило. – Мы думали – мужчина, а он – мужик. Вот пускай к тяпке да лопате и возвращается!

Уннарец скрипнул зубами, но смолчал.

– Мы его в банду принимали? – въедливо поинтересовалась Пустельга. И сама ответила: – Нет. Не принимали. Он вправе уйти. И никто не должен его осуждать. Понятно?

– Понять-то я понимаю. – Бучило почесал бороду. – А уважать не буду.

– Ты… энтого… – вмешался коморник. – У тебя… энтого… семья есть? Слышь… энтого… Бучило, тебя спрашиваю.

– Нету! – твердо ответил северянин. – Зачем она мне?

– То-то и оно. А у него… энтого… есть. Он про них… энтого… тоже думать должон.

Бучило пожал плечами, словно хотел сказать – кто ему виноват? После отвернулся и принялся яростно чесать бороду. Блох, что ли, нахватался? Так котов поблизости нет…

Ингальт постоял немного. Понял, что внимания на него уже никто не обращает, повернулся и, хромая, медленно побрел прочь.

Глава 12

Гуран сидел в уголке, полуприкрыв глаза, и старался не слушать юношу, восторженно вещающего перед набившейся в зал толпой. Дни, которые он провел с вольнодумцами Аксамалы, приучили молодого вельсгундца относиться ко всему увиденному и услышанному скептически.

Да и как тут обойтись без насмешки?

Все казалось надуманным, ненастоящим, рисованным на кусках картона, как в книжках, в охотку раскупаемых чернью на городских площадях.

Взять, к примеру, сегодняшнее собрание. Можно, конечно, называть комнату на втором этаже неприметного домика на окраине столицы залом. Можно называть оратором худосочного юнца из местных мещанчиков – бледное, с синяками вокруг лихорадочно блестящих глаз, сутулое существо, чьи белесые, встопорщенные волосы так напоминали паклю. Можно назвать толпой три десятка запуганных купчиков и ремесленников вперемешку со студентами первого уровня обучения.[37] Можно называть кучку трусов заговорщиками и вольнодумцами, а пустую болтовню – борьбой за правое дело.

– …и мы будем бороться, братья, за лучшее будущее для наших детей и внуков, за подлинную свободу. Аксамала – город ученых и художников, поэтов и искусных мастеровых. Сюда стремятся лучшие умы не только со всей Сасандры, но и изо всех уголков мира…

«Ну-ну… – с трудом подавил зевок Гуран. – Похвали-похвали свою Аксамалу. Прямо город счастья какой-то… Вот в этом вы, аксамалианцы, всегда будете едины – и шишка-чиновник, и последний нищий из порта. Аксамала – лучший город мира, и жить в нем – честь, которую оспаривает всякий разумный человек. Что-то в этом есть, конечно… Но известие, что далеко не каждый стремится попасть в человеческий муравейник, волею судьбы ставший столицей империи, вас убьет наповал. Надежнее отравленного клинка».

– …наша задача, дорогие мои аксамалианцы, быть и дальше на острие изменений, преобразований и свершений, чей решительный шаг я уже слышу! Грядет к нам светлое будущее! И в нем не будет места жестокости и несправедливости. Только сострадание, взаимопомощь и любовь…

«Ага! До тех пор пока налоги со всей Сасандры исправно поступают в казну города, тут будет править благолепие и радость. А добрые аксамалианцы будут иметь возможность переживать о судьбах родного народа, не задумываясь о куске хлеба насущного. А ты, родное сердце, – трепаться до потери сознания».

– …мы должны все силы посвятить борьбе с гнусной тиранией! Власть должна принадлежать выборным советам из наиболее достойных граждан Аксамалы. Любой человек, если он достаточно мудр и справедлив, сможет править государством.

– Что, и кухарка тоже? – насмешливо произнес сидящий справа во втором ряду ремесленник: кузнец или стеклодув, судя по припаленной горновым пламенем бороде.

– Если ты отдашь за нее свой голос! – не растерялся юнец. Регельм, вот как его зовут, вспомнил наконец-то Гуран.

– Думаю, все же не стоит допускать к управлению кухарок и грузчиков, – рассудительно проговорил пожилой лавочник – из отставных военных, по всей видимости. – Так начнем и нищим подчиняться. А они ужо науправляют…

– Нет! Нищим не доверим! – поддержал его булочник.

– И мальчишкам безусым я бы тоже не доверял… – продолжал отставник.

– Ну да! – возмутился Регельм. – А потом и женщин лишим всех прав!

– Каких таких прав? – трескучим голосом выкрикнул купец в добротном кафтане из итунийского сукна. – Волос долгий, ум короткий! Ты про бабские права и речи не веди!

– Тише, братья! – поднял ладонь грузный мужчина. Насколько Гуран знал, определенных занятий у него не было, кормился Тельбрайн (как звали предводителя общины вольнолюбцев южной окраины Аксамалы) доброхотными даяниями товарищей по идее и большую часть времени посвящал ковырянию в зубах и рассуждениям о необходимости уничтожения тирании и установлению общества всеобщего равенства и благосостояния. – Придет час, и мы сообща решим, кому давать право управлять, а кому давать право избирать правителей. А пройдет еще несколько лет, и любая власть станет ненужной. Ведь это сейчас людей надо понуждать служить злу, служить угнетателям, а если мы станем свободны, воспарим разумом над грешной землей и устремимся мечтаниями ввысь, то и отпадет необходимость в стражниках, сыске, тайном сыске, войске наконец… Подумайте, какое чудесное будущее ждет нас!

«Во имя Триединого! – возвел глаза к потолку вельсгундец. – Как же ты надоел… Опять понесло. Сколько можно забивать людям голову сущей ерундой?»

Гуран решительно поднялся.

– А скажи-ка, брат Тельбрайн, – громко произнес он, сразу привлекая внимание собравшихся. – Скажи мне, положа руку на сердце, как ты думаешь противостоять врагам государства без армии?

– Каким врагам? – выпучил глаза предводитель общины. – Откуда возьмутся враги?

– Откуда? Да король Айшасы спит и видит Сасандру своей провинцией!

Часть вольнодумцев одобрительно зашумела – все больше ремесленники и купцы, но другие высокомерно скривились. Среди недовольных преобладали студенты и молоденькие франты, прожигающие по борделям и тавернам отцовские солиды.

– Айшаса – самая миролюбивая страна в мире! – с непоколебимой уверенностью сказал Тельбрайн. – Мне странно слушать твои речи, брат Гуран. Ведь ты – человек, приобщившийся к учению великого мэтра Дольбрайна!

– Мэтр Дольбрайн, который, кстати, и по сей день томится в тюрьме, не учил поклоняться Айшасе.

Тельбрайн развел руками, снисходительно улыбнулся:

– А может быть, это ты искажаешь учение величайшего философа?

– А давай вытащим его из тюрьмы и спросим?

Вольнолюбец сразу помрачнел. Отвел глаза:

– Ты же понимаешь, брат Гуран, что сейчас это невозможно…

– Невозможно, если не пытаться!

– Невозможно без серьезной подготовки.

– А что ты, брат Тельбрайн, сделал для того, чтобы спасти мэтра?

– Мы готовимся. Мы ищем пути. Мы собираем деньги на подкуп охраны. А что еще можно сделать, друзья? – Предводитель огляделся в поисках поддержки. На этот раз его одобрили люди в возрасте и с достатком. Молодежи больше пришлась по душе горячность вельсгундца. – Ну, посуди сам, брат Гуран, не штурмовать же тюрьму?

– А почему бы и нет? – Молодой дворянин опустил ладонь на рукоять корда. – За тот десяток дней, что я на свободе и вольно передвигаюсь по Аксамале, я собрал немало единомышленников! Мы усиленно готовимся как к борьбе с карателями императора, так и к спасению Учителя!

– Ты полегче, мальчик, – покачал головой булочник. – Кровь нам ни к чему.

– Ни к чему? А вы думаете, власть вам без крови отдадут?

– Сознание народа и ценности подлинной свободы… – завел привычную шарманку Тельбрайн.

– Какое сознание? – без всякого почтения прервал его Гуран. – Если на сознание уповать, еще наши внуки свободы не увидят!

– Ну да! – хитро улыбнулся предводитель. – Есть у меня некоторые сведения, которые, я надеюсь, будут интересны каждому из здесь присутствующих…

За окном грохнуло так, что с потолка посыпалась штукатурка, сорвались с петель и жалобно заскрипели ставни, стены задрожали и пошли трещинами.

Вольнодумцы повели себя по-разному. Булочник и с ним еще человек пять лавочников постарше упали ничком, закрывая головы руками. Молодые хлыщи кинулись друг к другу в объятия, заслужив подозрительный взгляд кузнеца. Студенты схватились за корды, а Тельбрайн просто плюхнулся на задницу там, где стоял.

Красноречивый Регельм по-заячьи взвизгнул, метнулся вправо, влево, налетел на низкого, коренастого торговца, повязавшего голову синим платком. Тот крякнул, оступился и тяжело рухнул на спину.

Гуран метнулся к окну. Толкнул ставень. Выглянул.

Над зубцами крепостной стены, окружавшей Аксамалу, висел месяц Большой Луны, цепляясь краем за приземистую, угловатую громаду Крючной башни – в старину здесь казнили предателей страны, подвешивая за ребро на стальных прутьях. На востоке, словно яичный желток на сковороде, сияла Малая Луна – в полной красе. Со стороны порта доносились многоголосые крики, а над Верхним городом поднимался столб густого черного дыма. Пожар? Но где тогда искры-светлячки – непременные спутники вырвавшегося на свободу пламени?

– Что там, сынок? – потянул его за полу кафтанчика купец с трескучим голосом.

– Да снежный демон его знает! – искренне возмутился молодой человек. – Бунт? Погром? Ничего не понимаю…

– Дай-ка мне, сынок… – Купец решительно оттеснил вельсгундца плечом и высунулся в окно по пояс.

Вольнодумцы поднимались с пола, опасливо поглядывали по сторонам или смущенно опускали глаза. Тельбрайн, покряхтывая, тер пострадавшую часть тела. Торговец в платке пытался столкнуть с себя Регельма, который озирался совершенно безумным взглядом.

Гуран махнул рукой студентам, призывая подойти поближе. Некоторые из них помнили его еще по подготовительному факультету и охотно признавали старшим.

– Фу-ух! – Старик в дорогом кафтане повернулся на подоконнике. – Там такое творится… Молнии… И откуда только?

– Гроза? – несмело предположил один из студентов – полноватый парень с реденькими усиками под курносым носом.

– Дурень молодой! – возмутился торговец. – Откуда гроза, когда Кот на исходе? Не от мира сего вы, ученые, что ли?

Гуран осторожно выглянул через его плечо. Молний уже не было, но над Верхним городом болезненным пузырем вспухала непроглядная тьма. Меркли звезды, прятались огни фонарей и недавно весело светившиеся окна домов. Молодой человек передернулся. Чувствовалось в этом мраке нечто неестественное, чуждое привычному укладу жизни. И от этого становилось жутко.

– Братья! – возвысил голос пришедший в себя Тельбрайн. – Братья! Нужно расходиться! Прошу вас не мешкать! Следующую встречу назначим через три дня. Как обычно, в восемь часов!

– Погодите, братья! – вмешался Гуран. – У нас может не быть этих трех дней! Вы знаете, что случилось в городе?

Вольнолюбцы смущенно пожимали плечами, переглядывались, но ни один не ответил утвердительно.

– Не стоит сеять панику, брат Гуран! – нахмурился Тельбрайн. – Идите, братья, идите!

Первыми к выходу потянулись богатенькие юноши. Они закатывали глаза и похлопывали друг друга по плечам. Хотелось верить, что таким образом они проявляют вполне дружеские чувства, а не те, о которых ненароком подумал вельсгундец. Следом за ними устремились булочник и торговец в синем головном платке.

– Кто верит мне, останьтесь! – воскликнул Гуран, не надеясь, впрочем, на особый успех.

– Идите, братья, идите! – продолжал разгонять сборище предводитель. – Не сила, но любовь к свободе спасет Сасандру! Не открытая борьба, но упорное сопротивление исподволь…

Вельсгундец подскочил к нему и сгреб за грудки. Со стороны он выглядел довольно смешно – будто кот-пастух вцепился в ноздри племенному быку.

– Ты в своем уме? – попытался отмахнуться широкоплечий аксамалианец.

– Я-то в своем! – зашипел Гуран, оскалившись. – Ты что творишь? Куда ты их гонишь? Поодиночке нас перебьют, как тараканов! Держаться вместе надо!

– Отстань от меня, инородец… – зашипел в ответ Тельбрайн. – Тебе какое дело до Сасандры и Аксамалы? Убирайся прочь!

– Что ты сказал? – побелел молодой человек. – Ты кому служишь?

– Народу! – дернулся здоровяк.

– А я думаю, тайному сыску!

– Глупости! Чушь! Поклеп!

– За сколько тебя купил дель Гуэлла?

– Отстань, мерзавец! По какому праву?

– По праву народного суда!

– Кто тебе дал это право?

– Мы! – проскрипел торговец в дорогом кафтане.

– Да как вы смеете?!!

– Сейчас узнаешь, что да как… – Отставной военный со сноровкой, свидетельствующей о немалом опыте, ударил Тельбрайна под колено, добавил в ухо, а когда предводитель вольнодумцев упал, пару раз пнул его, целясь по почкам.

– Погодите, брат! – остановил его вельсгундец. – Кстати, брат…

– Можешь звать меня Крюком, сынок.

Отставник наклонился над скулящим Тельбрайном, перевернул его на спину, уперся коленом в грудь, не глядя, протянул назад раскрытую ладонь, куда один из студентов со смешком вложил обнаженный корд.

– Сейчас он нам все расскажет, – хищно оскалился старик. – Кому служит, от кого деньги получает…

– А еще спроси, – добавил торговец в суконном кафтане, – чем он таким хотел перед нами похвастать?

Тельбрайн заерзал на полу, неотрывно следя взглядом за острием корда, сверкающим в пламени свечей. Попытался вскочить, но колено бывшего военного безжалостно опрокинуло его обратно.

– Нет… Что вы… Не надо… – бессвязно лепетал предводитель.

– Надо, Тельбрайн, надо. – Гуран присел на корточки рядом. Подмигнул отставнику. – С какого глаза начнем?

Аксамалианец взвыл и рванулся с такой силой, что только своевременная помощь кузнеца и курносого студента не дала ему освободиться.

– Нет! Пощадите… Пожалуйста!

Старый лавочник молча приблизил клинок к переносице Тельбрайна.

– Не-е-е-ет… Ради Триединого… Я все скажу…

– Ну-ка! Быстро! – скомандовал Гуран. – Кому служишь?

– Никому…

– Врешь!

– Клянусь! Могилой матери клянусь…

– Предположим, мы тебе поверили. А что за новость ты хотел сообщить?

– Это большая тайна…

– Похоже, начать придется с правого глаза, – оскалился Крюк.

– Не-ет! Я скажу.

– Давай быстрее! Ну!

Тельбрайн глянул вправо, влево. Набрал полную грудь воздуха. Насколько позволяло колено лавочника, само собой.

– Быстрее! – наклонился ниже Гуран. – Время не ждет!

– Хорошо. Хорошо… Только прошу вас, сохраните в тайне…

– Правый глаз. И ухо. Левое. Для красоты. Так? – Отставник повернулся к Гурану.

– Не-е-ет!!! Я скажу… Император умер.

Вылетевшие из охрипшего горла слова произвели впечатление похлеще, нежели недавний грохот за окном. Глаза округлились. Рты раскрылись. Несколько мгновений вольнодумцы – те, которые еще не удрали восвояси, – ошарашенно молчали.

– Не может быть… – протянул Регельм. К удивлению Гурана, он не ушел с остальными болтунами.

– Сколько живу, а все он империей правит, – почесал в затылке кузнец.

– Да. Пожил Губастый в свое удовольствие. – Купец в дорогом кафтане стянул с головы пелеус.[38]

Крюк поднялся, отпуская Тельбрайна. Вернул корд студенту, задумчиво прошагал к окну.

– Это ж что ж теперь начнется в Аксамале? – не рассчитывая получить ответ, проговорил вельсгундец.

– Уже началось. Не видишь, что ли? – глухо ответил отставник, глядя на улицу.

Тьма над Верхним городом опала, словно шапка пены над кружкой пива. На смену ей то здесь, то там багровыми бликами заиграли пожары. Откуда-то издалека доносилось бряцание оружия и ожесточенные выкрики. Пронзительный женский визг взметнулся над городом и оборвался на самой высокой ноте.

А на Клепсидральной башне вдруг забил колокол. После десятого удара прозвучал одиннадцатый, потом двенадцатый. После двадцатого Гуран понял, что следует не считать, а действовать. Если в городе начались беспорядки, то величайшая глупость не использовать их для успеха того дела, к которому прикипел душой. Он повернулся к угрюмо молчащим людям. И девять пар глаз ответили на его немой призыв.

Хозяин гостиницы на углу Свечного переулка и улицы Воссоединения никак не ожидал увидеть на пороге полтора десятка гвардейцев, вооруженных, как на войну.

– Чего изволите, господа? – выбежал им навстречу фра Везельм, кланяясь и делая поспешный знак прислуге, чтоб пошевеливались и тащили побольше вина.

– Дорогу! – Суровый сержант в ало-золотом кафтане оттер его плечом, повернулся к немногочисленным посетителям – из-за позднего времени большинство завсегдатаев харчевни на первом этаже гостиницы разошлись по домам, остались лишь постояльцы. – Не двигайтесь, молчите, и никто не пострадает!

Его слова красноречиво подтвердили два взведенных арбалета в руках рядовых.

– Но позвольте! – попытался возмутиться фра Везельм, но затянутый в перчатку кулак врезался ему в лицо, разбивая в кровь губы и кроша зубы. Хозяин гостиницы охнул и согнулся, зажимая ладонями кровоточащий рот.

– Я сказал – тихо! – Сержант отер перчатку о штанину.

Торговец шерстью из Табалы медленно отложил полуобглоданную ножку каплуна, показал гвардейцам раскрытые ладони, неторопливо опустил их на столешницу. Побледневший южанин, похоже уроженец Мьелы, бесцельно теребил пальцами салфетку, а фалессианец в разноцветной одежде юркнул под стол от греха подальше – на его родине драки в харчевнях были делом обычным, и от ловкости и быстроты зачастую зависела жизнь.

Командир гвардейцев кивнул. Скомандовал своим:

– Двое здесь, остальные за мной…

И первым побежал по лестнице.

Требовательный стук в дверь заставил герцога Мельтрейна делла Пьетро оторваться от созерцания свитка с красочно нарисованным генеалогическим древом. Подлинное произведение искусства. Его принесли только сегодня утром, и уннарский племянник императора не успел вдоволь налюбоваться. Но главным в рисунке была не красота, а слегка подправленные линии, свидетельствующие о преимущественном праве рода делла Пьетро перед прочими ветвями могучего дуба императорской фамилии.

– Кого там демоны приволокли? – нахмурился Мельтрейн.

Старший из телохранителей-каматийцев указал напарнику на дверь, а сам вытащил из-под табурета и с усилием взвел маленький одноручный арбалет.

– Кто? – спросил младший каматиец, стоя чуть в стороне от «глазка», высверленного в прочной доске.

– К его светлости со срочным поручением! – громко ответили из коридора.

Телохранитель вопросительно глянул на Мельтрейна. Герцог покачал головой. О том, кто он на самом деле, не знал никто, даже охранники. Только т’Исельн дель Гуэлла.

– Ты ошибся, почтенный! – крикнул каматиец. – Здесь такого нет.

Вместо ответа в дверь ударили. Петли жалобно скрипнули, но устояли. Гвозди, удерживающие скобы засова, тоже выдержали.

Герцог Мельтрейн вскочил, вытаскивая меч.

Седоватый каматиец взвел второй арбалет, опасно оскалясь, вложил в желобок болт. Наверняка подпиленный. Или отравленный.

– Полегче, приятель! – Второй телохранитель, в куртке с заклепками, обнажил два кинжала, присел, изготовившись к прыжку.

Двери в гостинице фра Везельма оказались на удивление крепкими. Выдержали второй удар, а затем и третий, и четвертый. Только после пятого выскочили гвозди, загремел по полу оторванный засов, а дверь, обдав ветром телохранителя, ударилась о простенок.

Щелк! Щелк!

Два выстрела слились в один.

Два тела, облаченных в ало-золотые мундиры, повалились навзничь, отброшенные болтами. Не спасли и предусмотрительно надетые кирасы.

Молодой охранник прыгнул вперед, словно атакующий кот, ударил стрелка, прижавшего ложе арбалета к щеке, кинжалом в пах.

Тяжелый сапог, окованный стальными набойками, врезался ему в подбородок и каматиец кувырком вкатился в комнату. Следом за ним в распахнутую дверь влетели пять болтов. Атакующие не собирались рисковать попусту и соваться под прицел стрелка.

Две стрелы прошли мимо.

Одна досталась каматийцу, пытавшемуся перезарядить свое оружие. Удар в плечо развернул его, а попавший под ноги табурет опрокинул на пол.

В его светлость попали два болта. Один прошил насквозь мякоть бедра и задрожал, воткнувшись в стену. Второй вонзился в горло. Кровь ударила алой струей, забрызгав щеку и лоб телохранителя. Герцог Мельтрейн делла Пьетро, троюродный племянник его императорского величества, сполз по стене, зажимая рану. Он уже понял, что жизнь уходит из него с каждым ударом сердца, и силился сдержать ее любой ценой.

– За мной! – выкрикнул гвардейский сержант, бросаясь через порог с клинком наголо.

В комнате сразу стало тесно.

Молодой телохранитель вился угрем на полу под градом ударов. Его старшему товарищу повезло больше. Удар сержанта раскроил ему череп, мгновенно оборвав нить жизни.

Уннарец выпученными глазами смотрел на приближавшегося к нему сержанта. Вышитый золотом алый кафтан расплывался и дрожал перед его слабеющим взором и потому казался огненной шкурой демона из Преисподней. Герцог хотел просить пощады, но из горла вырвалось лишь едва слышное жалобное блеяние.

Гвардеец оценивающе прищурился. Быстрым движением проткнул Мельтрейну сердце. Шутливо раскланялся:

– Прощайте, ваша светлость! Приятно было познакомиться.

Остальные воины дружным хохотом поприветствовали шутку командира.

Взгляд сержанта упал на лежащий поперек кровати свиток. Он поднял его, с первого взгляда оценил рисунок и скривился. Сплюнул с отвращением. Поднес уголок к свече. Плотная, навощенная бумага радостно вспыхнула. Огонек, потрескивая, рванулся вверх, расширяясь и набирая силу.

– Уходим! – приказал командир гвардейцев, швыряя в угол догорающее генеалогическое древо.

Через несколько ударов сердца в комнате остались лишь два трупа и корчащийся от боли телохранитель. Несмотря на добрых два десятка колотых и рубленых ран, он цеплялся за жизнь еще долго. Достаточно долго, чтобы почувствовать жар от разгоревшегося ковра и занимающихся пламенем шпалер. Достаточно долго, чтобы услышать визг заглянувшей в комнату по распоряжению фра Везельма служанки. Этот пронзительный крик, взлетающий под потолок на самой высокой ноте, стал последним, что каматиец Офальо – двадцати пяти лет от роду, шестой сын в семье виноградаря из-под Браилы, холостой, имеющий одного внебрачного сына в деревне неподалеку от Кьявари, – услышал на этом свете.

Мэтр Носельм, профессор кафедры астрологии Императорского аксамалианского университета тонких наук, бежал по улице. Воздух с трудом врывался в горящее горло. Сердце билось в грудной клетке испуганной птицей. Колени дрожали и отказывались слушаться. Но профессор бежал. Топот настигающей толпы придавал поистине нечеловеческие силы.

«Будь проклят тот день… – думал Носельм. – Будь проклят тот день, когда я поддался на уговоры Примуса и начал учиться волшебству. Уж лучше жить скромной жизнью университетского профессора, едва сводящего концы с концами, чем окончить дни в лапах разъяренной черни и беспощадных военных. Но откуда они узнали? Откуда? Кто мог выдать? Кто из собратьев-чародеев оказался предателем? Подлецом, не достойным посмертия…»

Задумавшись, мэтр споткнулся и едва не упал. Оттолкнулся от реденького штакетника, окружающего палисадник, выровнялся, но толпа приблизилась шагов на пять.

– Держи! Держи колдуна! – орали хриплые голоса.

Какая-то женщина, с виду добропорядочная горожанка, перегнувшись через перила балкона, запустила в Носельма цветочным горшком. Брызнули во все стороны глиняные черепки. Профессор шарахнулся в сторону и проиграл еще шагов пять.

– Взы! Взы! – дохнула в затылок жарким дыханием топочущая, орущая толпа. – Держи его!

А мэтр бежал. Бежал, оставив позади разгромленный дом. Он не думал, да и не хотел думать, о судьбе жены – сварливой матроны с лошадиным лицом и характером растревоженной осы, дочек – двух костлявых перезрелых девиц, до одури мечтающих выйти замуж, кухарки – жирной, брюзгливой бабищи, помыкавшей хозяевами, словно герцогиня придворной челядью. Если Триединому будет угодно избавить мир от их присутствия, он, профессор Носельм, будет последним, кто прольет слезы.

– Бей колдуна!

– Чернокнижник!

– Лови Гуся!

Похоже, к преследователям присоединились школяры, слушатели подготовительного факультета. Ух, проклятущие! Мало вас давил? Мало разве отчислил? Значит, мало… Нужно было всех!

Острая боль пронзила левое подреберье, поднялась вверх до ключицы, вспыхнула там не хуже фалесской иллюминации. Дыхание сперло, будто чья-то безжалостная рука с размаху вогнала в горло кляп.

Неужели выстрелили? Или метательный нож?

Мэтр сделал пару неверных шагов, упал вначале на колени, а потом ничком на брусчатку. С трудом сопротивляясь удушью, перевернулся на спину. Скрюченные пальцы рванули ворот черного полукафтана…

Гвардеец брезгливо толкнул тело профессора носком сапога.

– Сдох, сволочь…

– Кто такой? – поинтересовался широкоплечий подмастерье с запутавшейся в волосах стружкой.

– Да наш астролог! – ответил долговязый студент в заплатанной курточке с лоснящимися локтями. – Гад, каких поискать. Попробуй сдай ему экзамен без подарка! – Он плюнул, нисколько не смущаясь, прямо на труп, стараясь при этом попасть в лицо.

– От чего помер-то? – недоуменно протянул подмастерье. – Не бил же никто… Так, попугали.

– А вот с перепугу и умер, – отрывисто бросил гвардеец.

– Такая сволочь всегда от страха или обделается, или умрет… – подвел итог школяр.

– Ладно! Кто там еще? Показывай! – Коренастый лавочник с раскрасневшимся от долгого бега лицом взял гвардейца под локоть.

– Пошли! – взмахнул мечом вояка.

Толпа обогнула то, что еще недавно было профессором астрологии, как весенний ручей, встретивший на пути валун. Люди перешли на быстрый шаг, а потом и на трусцу.

В Аксамале оставалось еще немало чародеев, которым на роду было написано не увидеть завтрашнего рассвета.

На улицах Верхнего города, как обычно, царили тишина и порядок. Пахло яблоневыми садами и слегка копотью от горящих светильников. Журчали фонтаны, питаемые от огромного каменного резервуара, возвышавшегося даже над императорским дворцом. День и ночь десятки мулов вращали колесо нории,[39] поднимая воду из Великого озера, чтобы потом она веселила глаз прохожих, давала прохладу в летнюю жару, наполняла бассейны в банях, где так любили понежится за кубком вина первые люди империи.

Лейтенант гвардии дель Грано придирчиво осмотрел свое воинство. Полста гвардейцев. Из них десять сержантов и еще пятеро – лейтенанты. Молодые, не участвовавшие ни в одном сражении, кроме своих дурацких понарошечных дуэлей, никого не убивавшие. Ничего, оботрутся. Такая ночь, как сегодня, прекрасно учит загонять дурацкую жалость в самые отдаленные закоулки души. Нет и не может быть жалости к предателям Отечества, к людям, имевшим наглость посягнуть на основу основ и святыню святынь – императорскую власть. Вместе с военным шагали, деловито подобрав полы темно-коричневых балахонов, подпоясанных вервием, шесть жрецов Триединого. Предположительно, они должны помочь гвардейцам обуздать мятежных чародеев, если те посмеют применить запрещенное колдовство.

Дель Грано скривился недоверчиво. Святоши не внушали особого уважения. Какие-то серенькие, плюгавые, все на одно лицо. Что они смогут противопоставить колдуну? Вот если бы рядом с ним шагал хотя бы один волшебник из прошлого. В тот год, когда на Сасандру обрушилось проклятие черной хвори. Чума… У выживших до сих пор пробегает дрожь между лопаток при этом слове, а перед глазами встают груды непогребенных трупов, которые потом сожгли, дабы положить конец распространению заразы; искаженные мукой лица больных; рыскающие по улицам городов дикие коты и отяжелевшие, сытые до полного безразличия вороны.

В год морового поветрия дель Грано исполнилось пять лет, но он хорошо помнил прошагавшего по улицам родной Каварелы мага в светло-сером, кажущемся серебряным одеянии. Целитель щедро выплескивал доставшуюся ему по воле Триединого Силу, и болезнь отступала. Лица недужных разглаживались, жар спадал, дыхание становилось ровным, исчезали кровавые волдыри и язвы, усеивавшие кожу. Имени чародея никто не спросил, а если кто знал, то сохранил в тайне. Но благодарные горожане поставили на главной площади Каварелы бронзовую статую бородатого волшебника с простертой в сторону моря дланью. Десять локтей в высоту сама скульптура и еще шесть локтей – постамент из черного с синим глазком камня. В первый день месяца Быка фигуру начищали до ослепительного блеска, и она горела, соперничая яркостью с солнцем.

Вот такого иметь бы в союзниках! Уж тот неизвестный маг сумел бы горы свернуть движением бровей и реки повернул бы вспять, лишь слегка вспотев.

– А что, господин дель Грано, – отвлек командира молоденький, безусый еще лейтенант, – это правда, что враги государства даже в Верхнем городе гнездо свить исхитрились?

Под тяжелым взглядом дель Грано офицер – даже не офицер, а офицеришко – сник, попытался скрыться за спинами товарищей.

– А как вы думаете, господа гвардейцы, – командир подкрутил ус, – куда мы идем? Может, в гости к его императорскому величеству? Вина попить, о жизни поговорить… Или к господину канцлеру?

Юноши захохотали. Изобразили улыбку суровые сержанты.

Жрецы с осуждением покачали головами. Шутки с упоминанием правителя не приветствовались.

– Не буду повторяться, господа гвардейцы! – с напускной строгостью проговорил дель Грано. – Задание всем понятно. Каждый знает свое место. Знает, что должен делать. Живым не уйдет ни один.

– Слава императору! – сдержанно, вполголоса отозвались воины в алых с золотом мундирах.

Отряд двигался, не сбавляя шага.

Сад Каменных утесов с его желтыми глыбами песчаника, обточенными ветром до причудливых очертаний, остался справа. Поющий фонтан, сооруженный умершим лет сто назад мастером, – слева. Они миновали белокаменный храм Вознесения, свернули на улицу Победы при мысе Рапалло.

Увидев трехэтажный особняк с выложенным розовым туффитом крыльцом и выступающими по бокам от него эркерами, лейтенант переглянулся со старшим жрецом. Священнослужитель едва заметно кивнул.

– Самострелы к бою! – скомандовал дель Грано. – Окна под прицел. Второй десяток и третий заходят с черного хода. Первый и четвертый – на крыльцо. В разговоры не вступать! Смерть проклятым заговорщикам!

– Слава императору! – грохнули гвардейцы, на этот раз не скрываясь. Бросились к дому.

Двое с разбегу ударили плечами в дверь. Отскочили, ударили снова. К ним присоединились еще двое.

Из окон второго этажа полетели горшки с цветами, тяжелые вазы, с громким треском разлетелся в щепки столик из желтоватого дерева.

В ответ гвардейцы разрядили арбалеты, принялись вновь сгибать дуги, упираясь ногами в стремечки.

– Помощь врагам государства карается смертью! – выкрикнул лейтенант, желая запугать и склонить на свою сторону многочисленных слуг, наверняка скрывавшихся в здании вместе с хозяином. – Приказываю прекратить сопротивление!

Второй залп по окнам вынудил защитников спрятаться в глубине комнат. Мебель и предметы искусства перестали падать на головы солдат. А может, просто закончились?

Еще одно усилие у дверей, и створки распахнулись. Четверка гвардейцев ввалилась внутрь.

Дель Грано взмахнул мечом, направляя им на помощь еще полный десяток во главе с молодыми лейтенантами. Следом заспешили и монахи. Похоже, их очень привлекала личность скрывающегося мятежного богатея.

– Сдавайтесь! – выкрикнул командир еще раз, обращаясь к зияющим, словно открытые раны, окнам.

И тут внутри дома раздался глухой шлепок.

С треском распахнулись ставни на первом этаже.

Из дверей выкатились два жреца. Словно два гигантских перекатиполя, они пропрыгали по ступеням и распластались на мостовой.

Нутро особняка разразилось криками боли и ужаса. В окнах заклубилась тьма. Более черная, чем безлунная ночь, она шевелилась, как живое существо.

– Три тысячи демонов… – прошептал белый, как мел, лейтенант. Но он быстро взял себя в руки, скомандовав: – Все за мной! Смерть мятежникам!

И первым бросился на крыльцо.

Подбадривая друг друга, гвардейцы потянулись за ним.

Волнующаяся тьма плеснулась им навстречу мягкими щупальцами, обняла, залепила глаза, нос, рот, уши. Лишенный сразу всех чувств, лейтенант не смог определить, откуда пришла смерть. Ему показалось, будто холодные пальцы нащупали его сердце, сжали и отпустили. Жизнь покинула его, истекая, словно сок из кислющего заморского фрукта, которым в последние годы злоупотребляли повара аксамалианской знати. Рядом так же молча, безболезненно, но неотвратимо умерли пятьдесят гвардейцев, из них десять – сержанты, еще пятеро – молодые, не повидавшие ни одной войны лейтенанты. А также десять жрецов Триединого, так и не сумевшие молитвой и ниспосланной свыше силой остановить чародеев.

Непроглядная тьма вздымалась куполом, накрыв уже половину улицы Победы при мысе Рапалло и превысив белую трехгранную иглу обелиска Благодарности. По поверхности гигантского пузыря то и дело пробегала рябь, возникали и исчезали вихри и воронки, напоминающие пасти демонов.

Около мраморной скамейки стена мрака расступилась и выплюнула три человеческие фигуры. Они не носили мешковатых плащей с капюшонами, принятых в Круге волшебников Аксамалы. Обычная одежда богатых горожан. Кафтаны из тонкого сукна, облегающие панталоны и башмаки с золочеными пряжками.

Шедший посредине низенький человек с круглой головой, украшенной высокими залысинами, держал в правой руке трость. На его штанинах виднелись темные пятна, очень напоминавшие кровь. Над ним возвышался широкоплечий мужчина со сломанным носом и тяжелой челюстью, плечи которого украшал короткий плащ с пелериной, отороченный по последней столичной моде мехом горностая. Он хмурился и морщил лоб, потирая ладонь о ладонь. Позади них торопливо перебирал короткими ножками, но все равно с каждым шагом отставал лысый чародей, отмеченный на лбу родимым пятном, похожим на изображение пиратского гнезда, острова Халида, на имперских картах.

– А ведь неплохая работа, мэтр Вальгейм! – со смешком проговорил мужчина с тростью. – Как вы считаете?

– Вам виднее, мэтр Примус, – ответил его спутник с перебитым носом. – Но должен заметить, Великая Тьма себя оправдала.

– Еще бы! – Глава чародейского Круга покачал головой, отчего заколыхались его щеки-брыли. – А вы чувствуете эту Силу? – Он втянул стылый вечерний воздух полной грудью.

– О да! – задыхаясь, поговорил отставший коротконогий волшебник. – В такую ночь можно многое свершить!

– Само собой, само собой… – кивнул Примус. – Было бы желание. Не знаю, как у вас, коллеги, а мне очень хочется растолковать этому быдлу, что не с теми они связались.

– А не прогуляться ли нам ко дворцу императора? – опасно прищурился мэтр Вальгейм.

– О да! – воскликнул меченый. Направил указательный палец на скамейку и, скорчив зверское лицо, крикнул: – Пу!!!

Осколки мрамора брызнули во все стороны, забарабанили дождем по стенам близлежащих зданий.

– Да вы шутник, мэтр Миллио! – хлопнул в ладоши Примус.

Коротышка довольно осклабился, перевел палец на ажурный балкон соседнего дома.

– Пу!!!

Балкон слетел со свистом, увлекая за собой длинные космы плюща.

Колдуны довольно рассмеялись и двинулись по бульвару Трех Звезд по направлению к площади Благодарения, главную достопримечательность которой представляла гранитная плита с именами погибших тридцать семь лет назад целителей-магов. А оттуда и до резиденции императора рукой подать.

Глава 13

После первой же стычки отряд Гурана уменьшился на треть.

Отчаянно размахивающему оружием Регельму раскроили голову мечом. Кузнецу всадили болт в живот, а худощавый горбоносый студент сидел, привалившись спиной к заборчику и левой рукой зажимал культю, оставшуюся от правой.

Вельсгундец считал, что им еще здорово повезло. Гвардейцев оказалось мало. Всего-навсего полдюжины. Они, весело переругиваясь, выламывали дверь небольшого домика с островерхой черепичной крышей и двумя казавшимися игрушечными башенками по обе стороны балкона. Дом выглядел заброшенным – за ставнями не мелькали отсветы, никто не отвечал разошедшимся не на шутку солдатам, не пытался сопротивляться. Гуран даже хотел остановить свое воинство, запретить связываться. Но школяры выхватили корды и бросились в атаку. Остальным волей-неволей пришлось присоединиться. Ударили по гвардейцам сзади. Четверых убили сразу, зато оставшиеся двое оказали ожесточенное сопротивление, лишний раз доказав, что один военный в драке стоит четверых гражданских.

Победители собирали оружие, обмениваясь возбужденным возгласами. Похоже, студенты излишне поверили в свои силы. Не принесло бы это вреда вместо пользы…

– До дома доберешься? – присел Гуран рядом с искалеченным парнем.

Тот кивнул, попытался сказать что-то серыми, напряженными губами, но застонал.

Крюк тем временем осматривал кузнеца. Выпрямился, сокрушенно покачал головой.

– Не жилец…

Торговец в суконном кафтане, представившийся как фра Лаграм, подошел, оглядел корчащегося и воющего от боли широкоплечего, сильного мужика. Вздохнул:

– Добить бы!

– Сам добивай! – обиделся бывший солдат. – Я не палач.

– Палач, не палач… – сварливо протянул Лаграм. – Разве ж в этом дело? Мучается человек. Помочь ему надо.

– Сказал: не буду!

– Ну, на «нет» и суда нет. – Торговец наклонился и быстрым движением вогнал корд кузнецу между ребер. Чувствовалась сноровка опытного резчика свиней. – Прими, Триединый, душу грешную… – Он снова стянул с головы пелеус.

– Не надо было нападать, – подошел к ним Гуран. – Только своих потеряли…

– Конюшню чистить – в навозе мазаться, – наставительно проговорил Лаграм. – Без крови революцию не сделаешь. Или не твои слова?

– Мои, – согласился молодой человек. – А все как-то не по себе.

– Нам своих искать нужно. – К ним приблизился курносый школяр с заряженным арбалетом. – Вольнодумцев.

– Если они еще не поразбегались по щелям, как тараканы, – жестко отрезал Крюк. – Видел, как наши чухнули?

– Тогда к университету пробиваться надо! – упрямо ответил школяр. – Студенты поддержат. Помогут.

– Мало нас, – огляделся Гуран. Смерил взглядом дом. – Зачем связывались? Дом пустой…

– Да кто его знает? – пожал плечами фра Лаграм. – Может, попрятались хозяева с перепугу?

– А кто тут живет? – Курносый, задрав голову, оглядел башенки.

– Кто бы ни жил, а гвардейцы просто так ломать дверь не будут, – ответил вельсгундец. – Раз напали, значит, наш человек.

– Постучаться, что ли… – несмело предложил светловолосый студент, сильно напоминавший Гурану табальца Антоло. Не земляк ли?

В этот миг дверь распахнулась и на пороге появился сухонький, малорослый старичок, кутающийся в зимний, опушенный мехом плащ.

– Прошу простить меня, друзья, что сразу не вышел, – дребезжащим голосом сказал он. – Поверьте, мне стыдно. Трусливый я стал на старости лет, ох и трусливый…

– Это простительная слабость, – ухмыльнулся Крюк, но по его скривившимся губам выходило, что он не слишком верит в свои слова и предпочел бы умереть в бою, но не прятаться боязливо за чужие спины.

– Простите, уважаемый, а вы кто? – взял быка за рога вельсгундец. – Зачем гвардейцы на вас нападали?

– О! Правильный вопрос. – Старичок поднял вверх палец с шишковатыми суставами. – Забыл представиться. Мэтр Абрельм. Я – чародей.

– Ух ты! – восхитился курносый. – Настоящий?

– Ну… – замялся мэтр. – Конечно же, настоящий. Но силы мои весьма и весьма ничтожны. Подумайте, если бы было иначе, стал бы я прятаться от жалкой кучки солдатни?

– А… Ну да, – кивнул студент разочарованно. Он уже представлял, как с помощью мага они развеивают в пыль гвардейцев по всей Аксамале, берут власть над городом в свои руки и устанавливают самое справедливое в мире правление.

– Ладно, мэтр Абрельм, – поклонился Гуран. – Мы пойдем. Нужно спешить. Рады, что оказались в нужное время в нужном месте.

Волшебник пожевал губами, поразмыслил чуток:

– Погодите, господа! А кто вы?

– Мы боремся против тирании императора, за свободу Сасандры, – ответил Гуран. – Нам стало известно, что император умер.

– Пора бы уж… – Абрельма известие о смерти государя ничуть не удивило. – Зажился Губастый… А я ведь его наследником престола помню…

– Мы пойдем, – вежливо напомнил вельсгундец.

– Погодите, молодые люди, погодите. Я, пожалуй, с вами отправлюсь. Может, и пригожусь… – Чародей оглянулся на дверь, хотел было притворить ее, но потом махнул рукой – мол, если суждено быть ограбленным, выломают, не поленятся.

Гуран с сомнением покачал головой. Переглянулся с Крюком и Лаграмом. Лавочники хоть и не показывали восторг по поводу прогулки с волшебником по ночному городу, возражать не решились. Слабый-то он слабый, а вдруг наведет икоту или заикание. На это, говорят, много силы не надо. Ничего, устанет и сам отцепится.

Молодой человек махнул рукой:

– Что ж, с нами, так с нами! Только, мэтр, не отставайте. Ждать не будем!

Они быстрым шагом направились по улице в сторону Клепсидральной площади.

Лейтенант, командующий охраной ворот в императорской резиденции, сразу обратил внимание на трех невзрачных мужчин, появившихся со стороны храма Вознесения. Еще пять дней назад ему и в голову не пришло бы подозревать честных граждан. Аксамала – город, где всяких-разных чудаков хоть отбавляй. Кто-то босиком бегает вокруг крепостной стены, а кто-то по ночам гуляет. Может, к знатному и богатому горожанину родственник из провинции приехал? Вот и водит его, показывает город. А ночью столица империи не менее красива, чем днем…

То ли дело нынче ночью!

Гвардейцы, приданные в помощь дворцовой охране, волновались и поглядывали на Нижний город, где разгоралось несколько пожаров, жалобно звонил колокол, призванный извещать аксамалианцев, который час. А совсем недавно и в Верхнем городе – оплоте благополучия и добропорядочности – начали твориться странные вещи. Например, пузырь непроглядного мрака, вздувшийся как раз позади храма Вознесения. Очень уж попахивает колдовством.

Офицер отдал короткий приказ подчиненным. Нужно быть наготове. Краем глаза он видел, как гвардейцы взводили арбалеты, проверяли, легко ли ходят мечи в ножнах.

Будто не трое мужчин среднего возраста в добротной одежде медленно приближаются к воротам, а самое малое сотня тяжеловооруженных конников при поддержке стрелков готовится к штурму дворца.

– Вы думаете, они опасны? – спросил стражник у гвардейского лейтенанта – седоватого вояки с литийским выговором.

– Я не думаю. Я знаю, – ответил тот. – Стреляйте на поражение. Еще шагов десять, и можно…

– А кто это? – не унимался стражник, но офицер гвардии только отмахнулся, не спуская взгляда с приближающихся людей.

Восемь шагов…

Шесть…

Четыре…

Широкоплечий мужчина в плаще с пелериной остановился, сцепил перед грудью пальцы рук, напрягся. Его толстенький спутник тростью указал на дворец третьему, украшенному красноватым родимым пятном.

– Вперед! Стреляйте на ходу! – заорал лейтенант гвардии, хватая одного из солдат за плечо и выталкивая вперед.

Из ладоней человека в пелерине сочилась тьма. Непроницаемая, поглощающая любой свет. Она вытекала тонкой струйкой и скапливалась в тяжеловесную, огромную каплю.

Стрелок в алом мундире припал на одно колено, прижал приклад арбалета к щеке.

«Меченый» вскинул руку, указывая вперед пальцем.

Крикнул:

– Пу!

Камни брусчатки взлетели из-под ног гвардейцев.

Земля ощутимо вздрогнула.

– Пу!

С грохотом обрушился участок стены шага четыре в ширину.

Кого-то придавило.

Троих гвардейцев сбило с ног, но один из стрелков, несмотря на льющуюся из рассеченной брови кровь, успел нажать на спусковой крючок.

Попал ли болт в цель, лейтенант уже не видел. Все закрыла накатывающаяся волна абсолютного мрака. Сплошной стеной, чуть-чуть загибающейся сверху, она обрушилась на охранников дворца, залепила глаза, уши, рты.

Лейтенант в панике выхватил меч. Взмахнул несколько раз. Вправо, влево… Кажется, попал. Но опыт и чутье подсказывали, что в своего. Раненый упал беззвучно. Да и упал ли? В такой темноте, препятствующей не только свету, но и звукам, и запахам, ни о чем нельзя судить с уверенностью. Ты словно во сне, в ночном кошмаре. Можешь кричать, выть, можешь дергаться и вырываться, но незримое чудовище все равно придет и полакомится тобой. Или просто раздавит, усевшись неподъемным задом на грудь.

Неотвратимость. Скольких сильных людей ожидание смерти сломило, превратив в жалкие тряпки!

Стражник почувствовал нарастающий ужас. Заорал во все горло. Побежал, споткнулся, упал, выронил меч.

Он слепо шарил по развороченной мостовой, когда холодные, липкие щупальца сжали его сердце.

Нащупали. Напряглись. Сжались.

Офицер умер безболезненно. Так же как все его солдаты и гвардейцы во главе со своим лейтенантом.

Мэтр Примус, предводитель Круга волшебников Аксамалы, промокнул залысины, поглядел на спутников с выражением превосходства.

Широкоплечий мэтр Вальгейм покраснел от натуги, на висках его выступили крупные капли пота. Он кряхтел, будто пытался поднять груженую телегу.

Украшенный родимым пятном мэтр Миллио откровенно скучал. Позевывал и все норовил «прицелиться» пальцем в сторону дворца. Но плотный, вздыбившийся вал темноты не позволял не то что целиться, а просто рассмотреть хоть что-то за оградой, окружающей императорскую резиденцию.

– Не получается? – вроде бы участливо поинтересовался Примус у тужащегося Вальгейма, но в голосе главы Круга звучала изрядная толика яда, смешанная с издевкой. – Вы уж или толкайте ее, или совсем уберите. Мешает ведь…

Крепыш волшебник раздраженно дернул щекой. Напрягся еще сильнее. Так, что вздулись жилы на шее и затылок налился кровью. Того и гляди, удар приключится.

– Не идет… – прохрипел он, сипло втягивая воздух перекошенным ртом. – Держит ее там что-то? Не пойму!

– Позволю себе заметить, – Миллио потер кончик носа, – что стена вокруг дворца возводилась более двухсот лет тому назад. С тех пор сами здания внутри не один раз перестраивались, разбивались новые парки, при прошлом императоре была пристроена библиотека, но стену не трогали. Не в этом ли причина?

– Вы хотите сказать, что… Маги прошлого?

– Не такого уж и прошлого, если быть справедливым. Подумаешь, каких-то сорок лет, как ушли. Самоубийцы… Но как бы то ни было, а их заклинания не по нашим зубам.

Вальгейм бросил свирепый взгляд в их сторону:

– Врете! Пересилю. Сдохну, а пересилю!

– Фи! Какие непристойные выражения! – поджал губы Миллио.

Примус покачал головой. Вздохнул:

– А ведь знаете, коллега, я больше склонен согласиться с коллегой Вальгеймом, нежели с вами. Чем мы хуже? Разве мы мало изнуряли себя упражнениями? Постигали искусство? Учились отбирать Силу из эфира, концентрировать ее? Разве не так, коллеги?

Мэтр Вальгейм молча продолжал хрипеть, прижимая ладонь к ладони.

– Знаете ли, коллега… – задумчиво произнес Миллио. – Читал я в хрониках, так сказать, о деяниях колдунов древности… Они такое вытворяли!

– Вы бы еще сказки вспомнили! Мало ли что в исторических хрониках напишут! Ведь вы прекрасно знаете, коллега, как пишутся книги по истории. Кто при власти, тот и выглядит героем. Погодите! Будут еще и про нас читать потомки!

– Хотелось бы, – поежился Миллио.

– Вот видите! А нужна для этого сущая безделица – сровнять с землей дворец тирана, уничтожить карательные структуры государства – армию, стражу, сыск. И установить власть мудрых и справедливых чародеев.

– Ах, мэтр Примус, это ли не мечта всей моей жизни?!

– Вот еще! Я вам так скажу – свободу нужно завоевывать самому! Не ожидать помощи от Бога или героя какого-нибудь… Мэтр Вальгейм! – Примус в нетерпении топнул ногой. – Прекращайте уже, ради всего святого! И снимите эту завесу мрака! Клянусь вам, там нет ни единой живой души.

Силач не отвечал. Хрипел натужно и уже начал пошатываться.

Заподозрив неладное, Примус схватил его за рукав:

– Мэтр Вальгейм! Мэтр Вальгейм?

Налитые кровью глаза смотрели, но не видели. Отрешенный взгляд безумца. Или смертельно больного человека.

– Помогайте мне, Миллио! – завизжал глава Круга. – Он не в себе!

Одной рукой он вцепился Вальгейму в локоть, а другой – в воротник. Попытался развернуть его или хотя бы расцепить руки.

– Да сохранит нас Триединый! – суетливо шептал Миллио, хватаясь за силача с другой стороны. – Надорвался! До сих пор я лишь читал о таком… бедняга! Ведь это все, конец… Способности выжигаются начисто…

– А еще сопротивляется! – вторил ему Примус. – Нет, но какая мощь…

– Телесная, телесная, коллега, а вот с магическим талантом не повезло Вальгейму нашему…

– Ничего, значит, будет…

Свою мысль Примус не успел закончить, и Миллио так и не узнал никогда, что же, по предположению главы Круга, будет с надорвавшимся чародеем.

Из-за паркового ограждения, возвышавшегося за их спинами, вылетел целый рой арбалетных болтов. Пять граненых стальных штырей пробило спину кривоносому Вальгейму, бросили его ничком на брусчатку.

Примус почувствовал удар ниже правой лопатки. Кроме того, острой болью обожгло плечо.

Коротышка Миллио упал вместе с Вальгеймом. То ли смертельно раненный, то ли не успел разжать пальцев, судорожно цепляющихся за одежду соратника.

– Смерть колдунам! – послышался грозный голос. – Бей проклятых!

Пошатываясь на ногах, вмиг ставших непослушными, Примус обернулся. По площади Благодарения к ним бежали гвардейцы. С ними вооруженные горожане – благо Верхний город давал приют состоятельным людям, способным оплатить несколько телохранителей каждый. Впереди всех широко шагал грузный старик в ало-золотом мундире, с тремя золотыми бантами на рукаве. Ежик седых волос, загорелое лицо, густые усы, свисающие ниже подбородка. Только дурак не узнал бы генерала армии Бригельма дель Погго по прозвищу Мясник, командующего Аксамалианской гвардией. Рядом с ним вышагивал, словно цапля по болоту, худощавый и длинноногий мужчина приблизительно десятью годами младше гвардейца. Бородка клинышком, тонкий породистый нос, презрительная усмешка на губах. Рукав его простого черного кафтана, отличавшегося от повседневной одежды какого-нибудь банкира или богатого лавочника лишь серебряными обшлагами, украшали целых четыре золотых банта, а на шее сверкала усыпанная бриллиантами звезда. Его высокопревосходительство верховный главнокомандующий Сасандры маршал т’Алисан делла Каллиано собственной персоной. Тут же суетились какие-то полковники, генералы рангом поменьше…

Ненависть, всколыхнувшаяся в сердце чародея, на мгновение заставила забыть о боли. Он открылся, впитывая, словно губка, звенящие в воздухе эмоции десятков и сотен людей. Страх и ненависть, злоба и отчаяние, решимость и презрение… Корпускулы чувств метались, свивались в вихри и смерчи, поднимались восходящими токами к ночному небу и низвергались подобно маленьким цветным водопадам. Да-да! Именно цветным! Человеческие эмоции предстали внутреннему зрению колдуна, обостренному предчувствием неминуемой смерти, в виде ярких разноцветных мошек, точек, огоньков.

Испуг дрожал бледным желтым сиянием. Отчаяние горело ярким белым огнем. Горело так, что слезились глаза. Злоба мерцала багровым отблеском, подобно затухающим углям костра. А презрение отдавало прозеленью, словно болотные огоньки.

Примус позвал, поманил все эти сияющие точки, втянул в себя.

Сила подействовала подобно ведру ледяной воды. Волшебник охнул, сипло втянул воздух сквозь сжатые зубы, выпучил глаза. На несколько ударов сердца он ощутил себя легким мотыльком, не обремененным излишним весом, несварением желудка, головными болями и зазубренным болтом в печени. Он понял, что сейчас ему по силам все. Нет, не все, а ВСЕ!

Цветные частички Силы складывались в сложную мозаику, составляли рисунок волшебства, равного которому давно не знала Сасандра. Ведь время великих чародеев закончилось…

Примус ощутил всемогущество. Сейчас он мог бы поднять к небесам воду из Великого озера и обрушить ее на крестьянские поля проливным дождем, а мог излечить всех больных от степей вольных кентавров до Лотанского полуострова. Мог растопить снега и льды северной пустоши, а мог осушить болота Края Тысячи Озер… Да что там! Стереть с лица земли горы Тумана? Раз плюнуть! Погрузить в пучину морскую Халиду? Легко! Может, заодно и Айшасу подтащить ближе? Подумаешь, море! Если надо будет, расступится…

Лишь бы только эти отвратные рожи гвардейцев не пялились столь вызывающе…

Ишь ты! Арбалеты заряжают!

Главнокомандующий делла Каллиано схватил за рукав Бригельма-Мясника и что-то шепчет… Нет, уже не шепчет, а орет во весь голос, зажатым в дрожащей руке клинком тыча в сторону волшебника, а гвардейский генерал прет, наклонив голову, словно бык, сорвавшийся с привязи.

Ори, ори…

Не помогут вам ни крики, ни мечи, ни арбалеты. Да хоть требушеты притащите!

Воздух над площадью Благодарения уплотнился, зазвенел, пошел по кругу, как воронка на речной стремнине.

Быстрее, быстрее!

Примус захохотал и приказал ветру нагреться!

Жарче! Еще жарче!

Вот вам всем!

Огненный вихрь подхватил солдат и горожан, сжег их и пепел развеял!

Превратились в факелы деревья в садах, окружающих площадь, вспыхнули постройки императорского дворца. Базальт мостовой поплыл лужицами, как талый снег по весне.

А волшебник стоял в центре смерча. Языки пламени касались его, но всякий раз отдергивались, не решаясь причинить вреда повелителю.

Он хохотал, запрокинув голову, вглядываясь невидящими глазами в небо, кричал без звука, простирал руки.

Как приятно чувствовать себя равным Триединому, осознавать, что можешь не замечать преград и перекраивать мир по собственному усмотрению!

Сила! Благодатная, неизъяснимая, животворящая, дающая вечное блаженство, Сила струилась по его жилам.

А потом кольца раскаленного ветра сжались гигантским удавом…

Вспышка!

Сноп искр!

Горстка пепла, оседающего на покореженную пламенем мостовую.

Обитатели Верхнего города, имевшие счастье оказаться в ту ночь на достаточном удалении от дворца императора, в ужасе бежали, бросая все – деньги, драгоценности, вещи, предметы старины. Ими двигало одно лишь желание – оказаться как можно дальше от огненного ада. Трудно ожидать иного от человека, воочию увидевшего звериный лик Преисподней…

Мастер видел огненный смерч, взвившийся над Верхним городом.

Зрелище впечатляющее.

«Кто бы из колдунов ни устроил иллюминацию, – подумал сыщик, – не хотел бы я быть рядом с ним. Да и на расстоянии ближе чем сотня шагов, пожалуй, тоже… Это что же сейчас там творится? Каково Бригельму и гвардейцам? Да, натворили мы дел… Это осиное гнездо если разворошить, то мало никому не покажется»…

Он шел, держась в тени, отбрасываемой домами, по привычке оглядывался через каждый десяток шагов. Корд на поясе, метательные ножи в рукавах, на груди – перевязь с орионами. В эту ночь оружию тайного сыщика уже пришлось попробовать крови. На перекрестке Гончарной и Уклонной улиц на него налетела пара мародеров – они всегда вылезают, как грибы после дождя, в охваченном смутой городе, где бы этот город ни находился и в какие годы бунт ни проходил бы. Или не бунт, а, напротив, удар на упреждение оного. Уж если гвардейцы и примкнувшая к ним толпа убивают волшебников, занимающихся колдовством вопреки закону, отлавливает вольнодумцев, которые все до единого куплены Айшасой (кто ж этого не знает? Только совсем глухой и слепой), и прочих неблагонадежных граждан великой империи, то почему бы под шумок не ограбить ювелира или банкира?

Люди, живущие разбоем и воровством, тоже не дураки и выгоды не упустят. Другое дело, что на одинокого прохожего в серой потертой куртке и сапогах с мягкими голенищами они бросились зря. Совершили, можно сказать, большую глупость. Мастер прикончил их без всякой жалости.

Первый еще не успел ничего понять, как узкое лезвие метательного ножа уже воткнулось в ямочку между ключицами. Второй видел смерть приятеля, но повернуться и броситься наутек у него не хватило ума. А может, гордыня обуяла? Возомнил себя великим бойцом? Что ж, излишняя самоуверенность приводила в могилу и более умелых воинов. Невзрачный сыщик поднырнул под удар широкого ножа и вогнал корд нападающему снизу под грудину. Вытер лезвие об одежду убитого и ушел не оглядываясь.

Ни к чему терять время, когда впереди манит долгожданная встреча с дель Гуэллой.

Вот и знакомый дом. Ничем не примечательный – в Аксамале таких сотни. Запущенный, беспорядочно заросший неухоженными цветами палисадник. Забор из некрашеного штакетника кое-где покосился. Калитка скрипит несмазанными петлями.

Все правильно. Мастер столько лет приходил сюда с отчетами о выполненных заданиях…

Он оглянулся по сторонам и в один прыжок перемахнул невысокую ограду. Бесшумно скользя между кустами шиповника – колючими, к слову сказать, до невозможности, – приблизился к двери. Потемневшая от времени медная ручка молотка так и призывала – постучи! Но сыщик не пользовался ею, даже когда относился к т’Исельну дель Гуэлла как к непосредственному начальнику. Предпочитал стучать костяшками пальцев.

Мастер усмехнулся про себя – совершенной глупостью было бы предполагать, что условный стук не изменился с тех пор, как он узнал о предательстве главы тайного сыска, а т’Исельну, соответственно, стало известно, что он раскрыт. Хотя… Почему бы не попробовать этот путь? Великан Тер-Ахар, бывший телохранитель дель Гуэллы, услышав отличающийся от обусловленного стук, попросту притворился бы, что «никого нет дома». Поскребется незваный гость, поскребется да и уйдет восвояси. Но Тер-Ахар бросил хозяина. Ушел неизвестно куда. Новые охранники могут не обладать его навыками и умом. Кинутся выпроваживать гостя.

Нет… Мастер тряхнул головой. Нельзя превращать месть в обыденную драку. Неизвестные парни могут быть и не замешаны в дела господина т’Исельна. Зачем же их убивать? С другой стороны, схватки без шума не бывает. В своем умении бывший лучший сыщик Аксамалы не сомневался, но и против него может выйти боец высокого уровня. А дель Гуэлла, услышав шум, быстро смекнет, что к чему: он, конечно, предатель Отечества, но не дурак. И тогда ищи ветра в поле…

А вот забраться через окно второго этажа – это мысль.

Сыщик припомнил расположение комнат. Да, со второго этажа легко попасть в кабинет главы тайного сыска, минуя охрану. Точнее, раньше можно было попасть… Что сейчас ожидает его, неизвестно. Но рискнуть можно.

Цепляясь пальцами и носками сапог за неровности и выступы кладки, Мастер вскарабкался по стене. Не так уж и сложно, если честно.

Свет через ставни не пробивался – второй этаж у дель Гуэллы был нежилой. Архив с доносами, по большей части содержащими дутые обвинения и обычные соседские кляузы. А все мало-мальски ценное хранилось на первом этаже, в чулане между кабинетом т’Исельна и каморкой телохранителя.

Мастер осторожно, кончиком лезвия поддел крючок, распахнул ставень и скользнул внутрь.

Темнота. Запах пыли, старых бумаг и цвели – видно, крыша прохудилась и часть жалоб подмокла во время дождей.

И очень тихо.

Подозрительно тихо.

Не могли же они не слышать грохота в Верхнем городе? Криков толпы на улицах Нижнего? Должен ведь дель Гуэлла заинтересоваться и отправить хотя бы одного из охранников посмотреть, что да как.

Эх, хорошо бы так… Как говорится, твои слова, Мастер, да Триединому в уши. Возможно, тогда сумеем обойтись малой кровью.

Когда глаза привыкли к темноте, сыщик пошел к двери, обходя заваленный мятыми бумагами стеллаж и пюпитр.

За дверью начиналась винтовая лестница, уходившая вниз, к самому кабинету начальника тайного сыска. Насколько Мастер помнил, ступени не скрипели. За этим тщательно следили – визжащие звуки излишне раздражали благородного господина начальника.

Так… Здесь охраны нет. Уже повезло.

«Не слишком ли часто мне везет? Не к добру. Удача – подруга капризная. Еще подумает, что уделяет мне слишком много времени, и уйдет к другому».

Резная дверь, призванная защищать святая святых тайного сыска, оказалась полуоткрыта.

Ну, вот и кончилось везение!

Мастер вытащил корд и замер, прислушиваясь.

Тишина.

Мертвая, подозрительная тишина.

Неужели засада?

Сыщик затаил дыхание. Если о его приходе еще не знают, то прячущийся в комнате человек себя выдаст. Глубоким вздохом или зевком, подавленным в самом зародыше, а то и почесыванием укушенной ляжки – блохе ведь все равно: в засаде ты или на прогулке. Значит, стоит подождать. Триединый тому помогает, кто себя сам не обижает…

Мгновения утекали медленно, как густой мед переливается из бочонка в миску. Всем известно – хуже нет занятий, чем ждать и догонять. Но Мастер ждать умел. При его роде занятий – весьма полезный навык.

В тишине он хорошо слышал, как мелко постукивают жуки-древоточцы в архиве наверху, как шуршит мышь, пробираясь за панелью… Где-то в городе снова громыхнуло. Чуть позже донесся ослабленный расстоянием многоголосый крик. Колдуны не собирались сдаваться без боя. Видно, он – а следом и генерал Бригельм – недооценил их упорства… Впрочем, и крыса, загнанная в угол, способна броситься на кота.

Мысленно досчитав до трехсот, сыщик решил действовать. Если его ждала засада, то устроившие ее люди слишком профессиональны, чтобы себя выдать. Что ж, если придется ввязаться в драку, то уж придется. И никуда не денешься.

Напряженный, как дуга арбалета, он толкнул дверь. Сразу нырнул влево вниз, кувыркнулся через голову, прячась за стул, на котором обычно сидел, посещая дель Гуэллу с отчетами. Замер, внимательно прислушиваясь.

Тихо. Ни шороха, ни щелчка тетивы… Даже дыхания не слышно.

Выждав еще два десятка ударов сердца, Мастер выпрямился.

Пуганая ворона куста боится, а на молоке обжегшийся на воду дует.

Никакой засады не было и в помине.

Зарешеченное окошко под потолком едва серело, но привыкшие к темноте глаза сыщика различили очертания стола, кресла с мягкими подлокотниками, которое так любил глава тайного сыска, стул с резной спинкой, ряд полок, примостившихся в углу комнаты. Прятаться негде. В кабинете господина т’Исельна даже камин не помещался.

Неужели сбежал?

Как же так получилось? Кто-то предупредил? Или просто рванул айшасианский прихвостень куда подальше, узнав, что народ Аксамалы взялся за оружие и за шпионские игры придется отвечать по всей строгости?

Мастер вытащил кремень и огниво из маленького кисета, висящего на поясе. Он хоть и не относил себя к заядлым курильщикам, а запас табака, трубку и прочие мелочи, необходимые для приятного времяпрепровождения, носил всегда. Первая же искра угодила прямехонько на трут, вспыхнула алой искоркой. Осторожно раздув ее, сыщик разжег свечу – благо канделябр стоял на том же месте, что и всегда, лишний раз подтверждая страсть дель Гуэллы к порядку. Желтый, цвета жирного коровьего масла огонек осветил кабинет.

Ни души!

А это что за скрип?

Бесшумно ступая, Мастер приблизился к двери. Прислушался еще раз. Как бы там ни было, а лишняя осторожность никому не вредила.

Нет… Показалось. Похоже, в передней, где обычно ютились телохранители, тоже никого – ни шороха, ни вздоха. На всякий случай гость выглянул в коридорчик. На цыпочках прошел до входной двери. Все на месте – и табурет Тер-Ахара, и столик, куда посетители складывали оружие под бдительным оком великана, и знакомый до боли колышек для плащей в стене. А людей нет.

Скрипела, скорее всего, старая вишня в палисаднике.

Назад Мастер возвращался уже без опаски и с порога увидел то, что прозевал второпях. Из-под стола – шикарного стола, сработанного из полированного дерева, – торчала нога, обутая в добротный кожаный башмак. Перегнувшись через столешницу, сыщик увидел человека, скорчившегося рядом с креслом т’Исельна. Точнее, труп человека, умершего не своей смертью, о чем свидетельствовала темная лужа на полу, и не так давно – кровь еще не успела засохнуть, подернуться матовой корочкой.

«И кто бы это мог быть? То, что не дель Гуэлла, – это очевидно. Не та фигура, да и башмаков благородный дворянин не надел бы никогда в жизни. Только сапоги».

Сыщик приблизил свечу к лицу покойника.

«Ну, вот… Теперь все ясно…»

Круглое лицо, толстые губы и мясистый нос. Лысоват, но поредевшую челку зачесывает так, чтобы скрыть плешь. Гнилые, желтые от дрянного табака зубы.

По роду службы Мастер знал если не всех аксамалианских вольнодумцев, то, по крайней мере, предводителей кружков и их первых помощников.

Некто Тельбрайн. Сорок четыре года. Без определенных занятий. Предводитель общества вольнодумцев под странным названием «Свободная мысль».

Значит, его прикармливал дель Гуэлла, и при первых признаках опасности верный слуга кинулся предупреждать хозяина.

«Надеялся на благодарность? Что ж, ты ее получил. Сполна…»

А вот и причина смерти – прямой глубокий разрез поперек кадыка.

Выходит, сбежал господин начальник тайного сыска.

Один ли, со слугами и охраной – какая разница?

Теперь придется снова искать, выслеживать…

Мастер усмехнулся. Стороннему наблюдателю он мог бы показаться фанатичным мстителем, одержимым одной идеей – расправиться с обидчиком. На самом деле сыщик ощущал себя прежде всего судьей и палачом в одном лице. Т’Исельн дель Гуэлла совершил преступление против Сасандры и должен быть за это наказан. Сеющие ненависть пожнут кару. Рано или поздно, промыслом Триединого или волей человеческой, но наказание неотвратимо.

Мастер смахнул с полки груду свитков и прошитых бумаг, ногами сгреб их в кучу, сверху уложил канделябр с горящей свечой. Развернулся и ушел не оглядываясь, радуясь веселому треску, набиравшему силу за спиной.

Поначалу Гуран сомневался в полезности такого спутника, как мэтр Абрельм. Но когда навстречу их небольшому отряду из переулка выскочили человек двадцать гвардейцев, пожилой чародей суетливо замахал руками и навстречу ало-золотым мундирам устремился рой черных ос, каждая из которых больше походила на сгусток тьмы, чем на живое насекомое. Солдаты попытались отмахиваться, а некоторые даже вскинули арбалеты, завидев вольнодумцев, но кусачие твари быстро завладели их вниманием.

Выстрелили студенты, спутники Гурана. Крюк во весь голос заорал непонятный, но очень отважный боевой клич. Абрельм добавил к осам еще и полыхающие бледно-зеленым пламенем шары, плавно скользящие над головами людей.

Гвардейцы не выдержали и побежали. Их не преследовали. Вшестером это по меньшей мере безрассудно.

На Прорезной улице отряд пополнился двумя десятками студентов, пятеркой вольнодумцев и гвардейским сержантом, собственноручно сорвавшим с рукава нашивки. Подкрепление позволило им смело атаковать солдат, осаждающих доходный дом тремя кварталами ближе к Клепсидральной площади. Победа – не без помощи чародейства Абрельма, если подумать хорошенько, – вселила в повстанцев новые силы.

Толпа мчалась как на крыльях. Глаза людей светились тем ощущением свободы и уверенности в себе, которое зачастую делает простого человека неуязвимым, заставляет не замечать ран до тех пор, пока враг жив.

Когда впереди на фоне звездного неба замаячила приземистая башня аксамалианской городской тюрьмы, за Гураном шло уже больше тысячи человек. Студенты и горожане; перебежавшие на сторону восставших гвардейцы и стражники; воодушевленные идеей свободы добровольцы и откровенно разбойничьи рожи, ищущие наживы на улицах столицы; изящные дворяне и обтрепанные простолюдины.

«Что ж, – со злостью подумал вельсгундец, обращаясь к правителям империи, – вы этого хотели? Получите! Народ на колени не поставишь, сладкой ложью взамен суровой правды не убедишь».

Он взмахнул мечом, который снял с убитого офицера гвардии, и скомандовал приступ.

Глава 14

Трое суток в сыром подземелье – удовольствие, которого не пожелает никто в здравом уме и трезвой памяти. В замке ландграфа Медренского роль застенка исполняла яма, перекрытая сверху замшелыми бревнами. Глубокая – даже Мудрец, встав на цыпочки, не смог дотянуться до потолка, довольно широкая – около пяти шагов в поперечнике.

Их заставили спуститься по корявой лестнице (даже не лестнице, а обаполу с прибитыми поперечинами), а потом втянули ее наверх.

Об освещении никто не задумывался. Зачем оно заключенным? Пока не ушли стражники с факелами, свет проникал сквозь решетку, перекрывающую входное отверстие, и Кирсьен разглядел потеки на стенах, хранящих еще следы зубила и кувалды. Помнится, он еще подумал, что замок-то стоит на скале и подкопом из темницы не спасешься.

Кулак глупостями голову не забивал. Первым делом высмотрел кучу подгнившей соломы. Подошел к ней, пошевелил ворох сапогом.

– Эй, там, наверху! – крикнул он, задрав голову. – А свежей охапочки не подкинете?

– Обойдешься! – грубо ответил один из стражников, наклоняясь над дырой.

– Зря грубишь! – ухмыльнулся кондотьер. – Случаи всякие бывают… Сегодня я в яме, а завтра – кто ведает? Один Триединый…

– Чего?! – зарычал охранник. Хотел просунуть древко алебарды между прутьями и ткнуть седобородого наемника, но более разумные товарищи удержали его, а потом и вовсе увели от решетки.

Кондотьер вздохнул, плюхнулся на солому.

– Не вышло. А жаль…

– Чего жаль? – удивился Кир, присаживаясь рядом. Солома была липкой и скользкой одновременно. Гнилье гнильем! Молодой человек принялся вытирать измазанную ладонь о штаны.

– Брось, – опустился рядом Мудрец. – Лучше привыкай побыстрее!

– Да как к этому можно привыкнуть?

– Человек ко всему привыкает.

– Не знаю… – Кир покачал головой и скорчил зверскую рожу, уверенный, что все равно его никто не увидит.

Так и вышло. Кулак зевнул, крякнул и замер, вытянув ноги. Очевидно решил, что, пока суд да дело, нужно выспаться. Не так часто ему выпадают мгновения отдыха. Война, походы, марши… Хоть в темнице никто не дергает.

Мудрец мурлыкал какую-то песенку, мотива которой Кирсьен не узнал. И не мудрено – долговязый наемник не слишком-то дружил с музыкой. Как говорится, медведь на ухо наступил. Хотя петь любил, а на дружеские подначки Мелкого только улыбался.

– Почему Кулак злил охрану? – спросил парень, не сомневаясь, что Мудрец его слышит.

– Хотел оружием разжиться, – по обыкновению немногословно отозвался верзила.

– Не понял…

– А что тут понимать? Его алебардой стукнуть попытаются, а он ее заберет.

– А зачем? – Кирсьен пожал плечами. – Ведь не вылезешь.

– Не вылезешь, – легко согласился Мудрец. – Но уважать будут больше.

– Вот уж не думаю. Расстреляют сверху, и вся недолга.

– Хотели бы убить, уже давно убили бы. Еще в воротах.

Что верно, то верно. Если Джакомо Череп узнал их, то зачем было впускать опасных гостей в ворота замка? Или, уж если пустили, почему после беседы с ландграфом не пристрелили, а вздумали разоружить и бросить в подземелье? Не на выкуп же рассчитывает Медренский? Смешно даже предполагать подобное. Значит, его светлость имеет виды на кондотьера и его спутников. Хорошо бы знать, какие именно…

Хотя, если подумать, много ли вариантов может быть?

Пожалуй, правдоподобнее всего предположить, что ландграф ведет двойную игру. Для всех он – борец за свободу Тельбии, сражается с ненавистными захватчиками, прячет латников в засаду, вовсю укрепляет Медрен, вокруг которого должны сплотиться все, кому дорога независимость родной страны. Но его светлость еще и человек, обладающий живым, цепким умом. Он не может не понимать – Тельбия обречена стать новой провинцией Сасандры. Пригласив имперские войска, король Равальян подписал смертный приговор независимости своей державы. Номинально он, возможно, и сохранит видимость управления, но на самом-то деле… Пришлют из Аксамалы вице-короля, понастроят где ни попадя фортов и укрепленных городков, установят имперские порядки – таможня, сборщики подати, суды, сыск и тому подобное. И никакие крестьянские армии, состоящие из босоты, вооруженной вилами и косами, ни отряды латников, оснащенные не в пример лучше, ни интриги отдельных дворян, даже влиятельных и богатых, не изменят ситуацию. Тех, кто оказывал открытое сопротивление, сломают мощью сасандрийского оружия. Тех, кто интриговал и злословил, перекупят или убедят другими методами – возьмут семью в заложники, например. Таким образом, Медренский не может не задумываться о своем будущем, и очень даже возможно, что желает вступить в переговоры с генералитетом Сасандры. С тем же Риттельном дель Овиллом. Только хочет вести беседу не на условиях командующего пятой пехотной «Непобедимой» армии, а на своих. Для этого ему совсем не обязательно сдаваться в плен, а, напротив, хорошо бы убедить посланцев империи выступить в роли посредников, парламентеров.

Мысленно рассуждая в этом направлении, Кир не заметил, как задремал. Хоть и сыро, и холодно, а все-таки тихо и темно. Да и неспешное монотонное мурлыканье Мудреца укачивает почище колыбельной…

Проснулся он от смешанного чувства холода и голода, к которым примешивалось острое желание справить малую нужду. Молодой человек сел, обхватил себя руками, похлопал ладонями по плечам в тщетной попытке хотя бы чуть-чуть согреться.

Мудрец продолжал тихонько напевать. Вот уж правду говорят – бодливой корове Триединый рогов не дал. Замечено, у кого ни слуха ни голоса, тот больше всех петь любит.

Кирсьен поерзал на скользкой соломе, мучаясь – вставать или не вставать. Надо бы… Но вроде как неудобно. Отхожего места в яме не предусмотрено, а парня с детства воспитывали, что только звери справляют нужду там, где спят и едят. Да и то не все, а свиньи с коровами в хлеву, кони в стойле. Подневольные, в общем-то, твари. А уважающий себя хищник всегда найдет местечко подальше от логова.

– Не ерзай! – вдруг проговорил Кулак, до этого сохранявший неподвижность, будто и в самом деле продолжал спать. – Первый раз в застенке, что ли?

– Само собой, первый… – ответил Кир. И даже обиделся слегка. Он что, похож на человека, ошивающегося по тюрьмам?

– Ничего! Лиха беда начало! – В голосе кондотьера звучала неприкрытая насмешка. – Иди к противоположной стенке, там канавка вроде как была. Я видел.

Обвыкшие в темноте глаза тьяльца смутно различили, как Кулак поднялся, потянулся, хрустнув костями, и последовал собственному совету. А веселое журчание, раздавшееся через несколько мгновений, заставило молодого человека вскочить и поспешить за командиром.

– Вот-вот! – одобрил его поступок седобородый. – Уж лучше под стенку отлить, чем штаны обмочить. Так, господин лейтенант?

– Тем паче, долго нам тут не жить! – добавил с соломы Мудрец.

– Это точно, – согласился кондотьер. – Мы допустили ошибку. Недооценили врага. Ход теперь за Медренским. Что предложит?

Кир вернулся на нагретое, если можно так сказать, место. Вроде бы мелочь, а как полегчало! Не зря один записной остряк утверждал, что душа человеческая прячется под мочевым пузырем. Зато теперь с удвоенной силой на него обрушились холод и голод – зачастую неразлучные спутники. Парень вздохнул:

– Он бы поесть предложил для начала. Хотя бы корочку. – В животе урчало. Кажется, кинь ухналь[40] – переварит.

– Э, нет! И не жди! – Мудрец звучно высморкался. – Знаешь, как в Камате мясо в кислом вине выдерживают, чтоб мягче стало? Так и нас денек-другой подержат… Чтоб не ерепенились чересчур.

– Верно, – подтвердил Кулак. С ехидцей прибавил: – А вот о мясе мог и помолчать.

– Ну, извини, командир. Больно сравнение хорошее.

«Сравнение, конечно, хорошее, но вот кишки об этом не знают – скоро сами себя сожрут», – подумал молодой человек. Покрутился, устраиваясь поудобнее, – раз уж кормить никто не собирается, надо силы беречь. И тепло. Спросил:

– Что говорить на допросе будем? – Сам он в глубине души побаивался, что допроса может и не быть. А вдруг ландграф задумал уморить их голодом? Непрошеная мысль обожгла ледяным ужасом. Смерти в бою он давно приучил себя не бояться, но вот так – в сырой, холодной яме, от голода и жажды…

– А валите все на меня! – легко ответил Кулак. – Мол, знать ничего не знаем и ведать не ведаем… А у него секретные предписания от генерала армии.

– Ты полегче, – пробурчал Мудрец. – Без лишнего героизма. Думаешь, этим мы свои задницы спасем? Как бы не так!

– И в мыслях не было! – хмыкнул кондотьер. – Просто так на вранье труднее подловить. Играйте дурачков, и все тут.

– Ну, спасибо! – Верзила издал короткий смешок. – Удружил. Не знаю, как Малыш, а я дурака изображать не люблю.

– Я тоже не очень-то… – вмешался Кирсьен.

– Значит, полюбите! Приказы не обсуждаются, ясно?

– Ясно, – обреченно кивнул Кир.

– Не переживай, Малыш! – подбодрил его Мудрец. – Прорвемся.

Ненадолго воцарилось молчание. Потом кондотьер крякнул:

– Эх, одного боюсь… Не наломали бы дров наши. С них станется.

Кирсьен хотел возразить. Дисциплина, мол, и все такое… Но потом задумался – а как он повел бы себя на месте оставшихся на свободе товарищей? Неужели бы удрал, спасая свою жизнь, и не попытался бы выручить попавших в беду? И не мучила бы его в таком случае до конца дней совесть?

Трудно ответить.

Конечно, его с детства приучали – приказ есть приказ. Но ведь и друзей бросать тоже как-то нехорошо. Впрочем, нехорошо – это еще мягко сказано. Подло бросать друзей.

«Ага! Особенно подло, когда в роли брошенного ты сам. Так ведь, господин т’Кирсьен делла Тарн? Хочется, чтобы тебя вытащили? А сколько человек при этом погибнет, значения, вроде бы, и не имеет? Э-э, нет… Кулак с Мудрецом во сто крат порядочнее тебя. Они не пытаются выкарабкаться любой ценой».

Тут Киру захотелось стукнуть себя по носу. Чтоб аж слезы из глаз потекли. Но он подумал, что будет выглядеть смешно и нелепо – в подземелье с разбитым носом. А потому насупился и попытался уснуть.

Громкий окрик вырвал Кирсьена из состояния блаженной дремоты.

Кажется, только вчера они угодили в каменный мешок, а ведь прошло уже несколько дней… Мудрец утверждал, что двое суток. Тьялец ему не слишком-то верил. Он думал, не меньше пяти-шести дней. Да и по чем можно время определять в кромешной темноте? Разве что по отросшей щетине.

Все это время они боролись с голодом при помощи сна. Поистине волшебное средство! Вода в подземелье нашлась: прямо из стены текла тонкая струйка, образующая на полу лужу, которая, в свою очередь, стекала в узкую, но глубокую трещину. А вот с едой ландграф Медренский поскупился. Ни черствой корочки, ни обглоданной кости…

– Эй вы! Не сдохли еще?

Кир открыл глаза.

Над дырой в потолке метались багровые блики факелов. На их фоне черным пятном выделялась голова стражника.

– Живые, вражье семя? Аль нет?

Мудрец задрал голову, зевнул, неторопливо ответил:

– Твоими молитвами, служивый…

Охранник заржал:

– Ну, коли моими, то недолго вам осталось!

Его товарищи оценили шутку. Хохотали так, что сверху на узников посыпался мусор вперемешку с песком.

– Ладно! – сурово проговорил кондотьер. – Говори, чего надо, и проваливай! Я спать хочу.

– Не выспался еще? – ехидно поинтересовался стражник.

– Тебе что за дело?

– У-у, кошкин сын! – Говоривший топнул, от чего в яму снова полетели кусочки грязи и древесная труха. – Слушай, что я скажу!

– Ну?

– Вылезайте по одному! Его светлость кличет!

В дыру просунулась та самая лестница, которая не так давно привела Кира в ужас своей шаткостью.

– Я первый, – негромко сказал Кулак и полез наверх.

Когда подошвы его сапог последний раз мелькнули перед глазами товарищей, около дыры послышалась какая-то возня. Потом все стихло.

– Вяжут, – уверенно сказал Мудрец. – Значится, на допрос. Вот и дождались. – И взялся за перекладины.

Поднимаясь последним, Кир не знал, чего и ждать. Но потом решил: будь что будет. Уж лучше пришибут наверху, чем томительное ожидание в яме.

Не бог весть какие яркие факелы слепили отвыкшие от света глаза.

– Лицом вниз! – приказал стражник и, не дожидаясь ответа, ткнул парня в спину.

Вот и попробуй не подчинись! Все равно повалят и свяжут, как барана, только позора не оберешься.

Кир молча улегся рядом с Кулаком. Сам завел руки назад.

Один из охранников – пока остальные стояли с арбалетами наготове – сноровисто стянул ему запястья ремешком. Крепко, надежно, но без особой жестокости, что вселяло малую надежду на благополучный исход беседы с Медренским. Челядь по обыкновению чутко отзывается на настроение хозяина. Никогда не упустят возможности покуражиться, если знают, что это им сойдет с рук.

– Поднимайтесь – и вперед! – скомандовал тот стражник-весельчак, что говорил первым.

Они поднялись по вырубленной в скале лестнице (тьялец подумал, что, когда спускались, она показалась вдвое короче), миновали несколько разных дверей – хлипких и окованных железом, закрытых и распахнутых настежь, свернули пару раз и оказались снова в главном зале замка. Ошибки быть не могло – камин, на стенах знамена и щиты, оружие и охотничьи трофеи. В кресле на возвышении восседал ландграф. Его светлость Вильяф Медренский. Рядом с ним – какой-то человек с бородкой клинышком и золотой серьгой в ухе. Гость сидел, непринужденно развалясь и закинув ногу за ногу. В отличие от хозяина, который словно кол проглотил и вдобавок барабанил пальцами по подлокотнику. Медведи, вырезанные на спинке кресла, занесли корону так, словно собирались стукнуть его светлость по темени. Скрываясь в темном углу, замер Джакомо Череп, скрестив на груди могучие руки. Горящие факелы бросали отблески на его наголо обритую голову.

– Явились, лазутчики?! – то ли спросил, то ли обрадовался ландграф.

Кондотьер пожал плечами и с ответом не спешил. В самом деле, зачем? Кто позвал, тот пусть и говорит.

– Ишь, молчат! – воскликнул его светлость, обращаясь к болтающему ногой соседу. – Гордые!

Тот сбил соринку с рукава и промолчал.

– Ничего, гордость легко выбить можно! – оскалился ландграф. – Вместе с зубами!

Джакомо пошевелился в углу, всем видом выражая готовность начать выбивать гордость и зубы немедленно.

– Вы говорить собираетесь? – вдруг нахмурился Медренский. Кир заметил, что для его светлости смены настроения так же обычны, как морозы для зимы в Гронде.

– Если вы, господин граф, думаете, что мы будем просить помилования, то ошибаетесь, – неторопливо и внушительно проговорил Кулак. – Но просто побеседовать… Отчего бы и нет?

Сосед Медренского с интересом глянул на кондотьера, потер ногти о рукав. Осмотрел их, подышал, потер еще раз. Будто когти точил.

– Нет, вы слышали, господин барон! – воскликнул Медренский. – Он не прочь побеседовать! Каков мерзавец!

Барон подкрутил ус, прищурившись, уставился на наемников. Под его медово-желтыми глазами Киру стало очень неуютно. Смотрит, словно оценивает – не съесть ли? А если съесть, то на завтрак или обед? Сытая ленца и полное превосходство.

– Я слыхал о некоем кондотьере по кличке Кулак, – произнес он медленно, растягивая слова на западный манер. Медренский заинтересованно повернулся, но загадочный барон уже замолчал. Снова принялся полировать ногти.

– Значит, ты хочешь побеседовать? – после затянувшегося молчания порывисто воскликнул ландграф. – Тогда начинай первым! Зачем вы хотели меня выманить? Меня интересует истинная цель! Ну же!

Кулак откашлялся.

– Что ж, господин граф, скрывать не буду. Меня прислал генерал Риттельн дель Овилл.

– Больше похоже на правду, чем сказки об Айшасе! Продолжай!

– Генерал хочет предложить вам мир. И союз.

– Да? Вот как? Именно поэтому он бросил полк на штурм моего города?

– А как бы вы вели себя на его месте? – и глазом не моргнул седобородый. – Лишний довод.

– Довод? Ах, вот как? Грабить и убивать мирных жителей! Это лишний довод?

– Если они откроют ворота, никто не пострадает. Так что если вам дороги жизни ваших подданных, господин граф…

Барон Фальм резко выпрямился на стуле. Стукнул каблуками об пол. Повторил с нажимом:

– Я слыхал о кондотьере по кличке Кулак.

– И что с того, барон? – раздраженно бросил Медренский. – Что толку от слухов?

– Не скажите, любезный господин граф, не скажите… Порой слухи дают пищу для размышлений, а умный человек может выудить из бесполезных, казалось бы, сведений те, которые потом можно использовать для собственного блага. Или блага небезразличных ему людей.

– Да? И какой побасенкой про бравого кондотьера вы меня порадуете?

Джакомо Череп позади них скорчил зверскую рожу. В его оскале ясно читалось: ни единого хорошего слова о Кулаке он не слыхивал ни разу в жизни.

– Насколько я помню… – неспешно промолвил Фальм. – Насколько я знаю, восемь лет назад, во время войны в горах Тумана, некий Кулак командовал карательным отрядом. – Скосив глаза, Кир увидел, как закаменели челюсти Мудреца. Кондотьер сохранял видимое спокойствие, но его плечи заметно напряглись. – Имперцы называли эту войну Мокрой… Почему?

Кулак вздрогнул, но не ответил.

– Сейчас это пытаются объяснить тем, что в месяце Овцы в горах Тумана всегда идет дождь. Неправда. Мокрой эту войну назвали потому, что скалы стали мокрыми от крови. Крови имперцев.

– Ну, я бы так не сказал… – возмущенно бросил Джакомо.

– Ты там был, наемник? – обернулся к нему Фальм.

– Был! – с вызовом ответил бритоголовый.

– Может, продолжишь рассказ?

Череп задрал подбородок:

– В другой раз.

– Поэт… – задумчиво проговорил барон. И продолжил сам: – Дроу сопротивлялись отчаянно. Впрочем, как и всегда. Горцы предпочитают умереть, но не сдаться. Сасандра стянула к западной окраине Барна три пехотные армии и корпус вольнонаемных окраинцев. Ну, последние в горы не лезли, а больше вылавливали по лесам разведчиков из горных племен. Вас интересует, господа, откуда я все это знаю?

Ландграф кивнул. А Кулак прорычал:

– Догадываюсь!

– Правильно догадываешься. Все-таки ты опытный воин, хотя и сволочь. Я снабжал дроу наконечниками для стрел, налаживал подвозку провианта через перевалы, уговаривал лучших лекарей Дорландии помочь повстанцам. А ты? – Барон привстал. – Что ты делал? Напомнить? Ты жег мирные стойбища! Убивал стариков, женщин и детей! Ты надругался над святынями народа дроу!

– Ложь! – От каждого слова Фальма кондотьер вздрагивал, как от удара хлыстом.

– Ах, ложь? А что же ты делал?

– Я исполнял приказы.

– Приказы? Ну, конечно! Как легко прикрываться приказами командования! Да ты по колено в крови! И твой друг, мастер двуручного меча, тоже! И коротышка! И стерва стриженая, которую вы с собой таскаете!

– На войне убивают. Не убьешь ты, убьют тебя.

– Расскажи это тем дроу, которые находили сожженные стойбища!

Кондотьер сгорбился, словно ему на спину кинули мешок самое малое в кантар весом, но упрямо повторил:

– Войны ведут для того, чтобы побеждать. Ты видел, что они делают с нашими пленными?

– Видел! – вызывающе подбоченился Фальм. – И поделом!

Кулак прыгнул вперед с места, в два прыжка поравнялся с бароном, который, хоть и не ожидал нападения, все же сумел уклониться грациозным движением. Наемник врезался плечом в спинку стула, опрокинул его, но и сам упал. Джакомо Череп с видимым удовольствием впечатал сапог кондотьеру в лицо.

Мудрец, рыча, как медведь, боролся сразу с тремя удерживающими его стражниками.

А Кир оцепенел. Столько всего обрушилось на его разум, что молодой человек и не знал теперь, кому верить, за кого сражаться. Война войной, но, по его мнению, ничто не могло оправдать бессмысленную жестокость.

– Не балуй, малый… – проговорил рядом охранник, и шеи парня коснулось холодное железо. Меч или корд… Впрочем, какая разница?

Когда Мудреца наконец-то придавили к полу, а Кулака, трясущего бородой, измазанной кровью, волоком оттащили на прежнее место, барон как ни в чем не бывало вернулся на стул, закинул ногу за ногу и продолжал:

– Дроу ненавидели их банду. Многие воины горных племен клялись уничтожить их. Но, увы… зло живет и побеждает в нашем мире, как ни жаль. Самое страшное по меркам дроу преступление они совершили, когда разрушили тайное капище, скрытое в почти недоступном ущелье. Это скрытое место, священное для горцев. Даже мне не разрешили побывать там. Но эти подонки… Их привел изменник. Шаманы горцев после прокляли его и лишили имени. Видите, любезный господин граф, какой именитый гость посетил ваш замок?

Медренский кривился скептически. Похоже, речи Фальма не затронули слишком уж сильно его душу. Если бы Кулак был на его стороне, то графу попросту было бы начхать на его преступления и жестокость. Да хоть по жареному младенцу на завтрак!

– С ним шляется остроухий, – прогудел Череп.

– Не сомневался, – кивнул барон. – Предатель, убийца и мясник… Что может быть общего у вас с этим человеком, любезный господин граф?

Кондотьер снова рванулся, но его удержали. Один стражник ударил его в ухо. Второй приставил к кадыку нож.

– Не дергайся, урод!

– Я знаю, кто ты… – натужно просипел Мудрец. Нелегко разговаривать лежа лицом вниз, когда тебе на спину уселись два здоровых, откормленных мужика. – Белый говорил… Ты – Змеиный Язык. Остроухие называли тебя Н’атээр-Тьян’ге. Так?

Фальм не ответил. Отвернулся, будто бы не расслышал, зевнул.

– Вот, любезный господин граф, кто служит империи зла. Уверен, Риттельн дель Овилл приказал привезти вашу голову. В мешке. Я слышал, среди генералитета Сасандры нынче в моде, можно сказать, украшать приемные залы имений сушеными головами побежденных врагов.

Медренский подкрутил ус, потер кончик носа.

«Он меня совсем придурком считает? – подумал ландграф. – Оставил бы эти страшилки для крестьян и горожан… Они будут бояться имперцев, а значит, драться как одержимые, защищая город. Я понимаю, что дель Овиллу живой я мешаю, но чтобы голову сушить? Глупость…»

– А вот этот – колдун! – вдруг вмешался Джакомо, тыча пальцем в Кира. – Он Джиль-Карра убил!

– А кто первый начал? – возмутился тьялец. И замолчал, сообразив, что его слова звучат по-детски. Вроде: я не виноват, он первый драться полез!

– Колдун? – округлил глаза ландграф. – Любопытно… Колдун бы мне на службе пригодился. – Он рассуждал вслух, наслаждаясь брезгливым недовольством барона и плохо скрываемой ненавистью Черепа. – Остальных-то можно и на кол. А колдунами не разбрасываются в наше время. Слышишь, парнишка, ты и впрямь чародейством балуешься?

– Да пошел ты!.. – неожиданно даже для самого себя выпалил Кир. – Я – тьяльский дворянин! Меня не купить!

Кровь отхлынула у ландграфа от щек.

– В яму всех троих! – Он вскочил, подошел почти вплотную к Кирсьену. – Легкой смерти не жди, ублюдок!

Молодой человек собрался плюнуть ему в лицо, но ландграф не ограничился оскорблением. Сиятельное колено врезалось парню в пах, а когда он, охнув, согнулся в три погибели, Медренский добавил кулаком в ухо.

Колокольный звон в голове помешал Киру услышать, что говорил барон хозяину замка, когда их потащили обратно, в подземелье. Зато уже в коридоре, ведущем вниз, он ясно различил шепот Мудреца:

– Лопух, конечно, но наш человек…

В эту ночь Антоло спал мало. Виной тому были не только мысли, которые вились в голове, будто осы вокруг ковша с патокой. Нет, конечно, счастлив тот, кто не пытается задуматься, что делает, и осмыслить свой жизненный путь. Достоин зависти и человек, способный вот так вот взять, развернуться и уйти, которому плевать, как он выглядит в глазах невольных попутчиков и что о нем подумают. Как Ингальт, например. Попрощался, забросил тощую котомку на плечо и растворился в зеленом подлеске.

Бывший студент корил себя, что не смог поступить так же. Грубый и суровый быт наемников, как ни странно, лег на сердце ученому парню. Все эти шутки-прибаутки, ядовитые подначки, произносимые без всякой задней мысли, а просто чтобы товарищ по отряду не расслаблялся… Забота, с которой они учили его, бестолкового пехотинца, ездить верхом. А упражнения с мечом, которыми Пустельга едва не изморила парня? Ведь они искренне хотели помочь ему выжить, приспособиться к этому миру, исковерканному войной, в котором ему пришлось оказаться волей Триединого.

И как же их бросить после этого? Даже кентавр – а это племя испокон веков враждует с людьми – решил остаться и помогать наемникам выручать командира. А он уйдет? И забудет, что банда Кулака спасла его от озверевшей толпы?

Нет. Жители Табалы никогда от опасности не бегали. Их упрямство вошло в пословицы и поговорки. И он не побежит.

Убивать, решил для себя Антоло, он, конечно, не будет. Ну, только в том случае, если попадет в безвыходное положение. Такое случается – либо он, либо ты. Но только в этом случае.

Нападать на замок без предварительной разведки лейтенанты наемников запретили. Если бы иметь численное преимущество хотя бы пять к одному, сказал Мелкий. А они в меньшинстве. Тут нужно серьезно подумать, поломать голову и попытаться хитростью решить спор в свою пользу. Хотя бы преодолеть барбакан и ворота, а там, как заметил Почечуй, один наемник троих графских стражников стоит.

Но как туда попасть? Что придумать?

Они спорили едва ли не до вечера, но никто не сумел подкинуть стоящую идею.

Бучило советовал переодеться в селян и попытаться проникнуть в замок, якобы доставляя харчи.

– И ты думаешь, Трельм Зубан твою бороду не узнает? – ехидно осведомилась Пустельга.

Северянин замолчал. Обиженно засопел, но спорить не стал, признав правоту воительницы.

Легман, Брызг и Почечуй стояли за ночную вылазку. Мелкий их поддерживал, но заметил, что хоть Малая Луна нынче и на убыль пошла, но зато торчит в небе с полуночи, а вечером Большая в первой четверти тоже света предостаточно дает. Остается уповать на тучи, которые все чаще и чаще – осень, как никак, – стали затягивать небосвод.

Неожиданно для себя Антоло предложил поджечь лес и атаковать замок, скрываясь в дыму.

– Ну, ты… энтого… сказанул! – восхитился Почечуй. – Его разожги… энтого… попробуй!

– Да разжечь-то как раз легко… – задумалась Пустельга. – Как добиться, чтоб ветер на замок был? Чародеев у нас нет.

– И задохнемся в дыму, – с сомнением покачал головой Тедальо. – Он что нам ни к чему, что им…

– Ну, не подходит, значит, не подходит. – Антоло не обиделся: наемники отнеслись к его предложению довольно серьезно, никто не высмеивал, не пенял, что, мол, нечего учить ученых.

– А давайте мы с сыном Великой Степи подойдем к воротам, – вдруг взял слово Белый. До того дроу сидел, скрестив ноги, и играл, втыкая нож в плотный дерн. – Им в диковинку будет… Глядишь, и откроют.

– А если не откроют… энтого… а? А если… энтого… расстреляют у ворот? – возмутился коморник.

– Там твои сородичи были. Ну, с приезжим этим… – высказал предположение Тедальо. – Договориться никак?

Остроухий сморщил и без того уродливый курносый нос и махнул рукой:

– Нет!

– Ты думай, что говоришь! – напустилась на каматийца Пустельга. – Белый от них сам ушел. Добровольно. Дроу такого не прощают.

– Вот и я про то… энтого… Заделают… энтого… ежика…

– Какого ежика? – удивился Антоло.

– Обнаковенного… – Бучило красочно изобразил втыкающиеся со всех сторон стрелы.

– На себе… энтого… не показывай! – тут же сварливо одернул его коморник.

Северянин охнул, сделал знак от сглаза.

– Вы как знаете, а я все о дыме думаю… – неожиданно ляпнул Мелкий.

– Во! И я бы… энтого… покурить… – начал было Почечуй, но Легман чувствительно толкнул его в бок, а Пустельга оскалилась, схватившись за рукоять ножа.

– Тихо, старый! Тебе бы все зубоскалить!

– Только пугать меня… энтого… не надо, – обиделся коморник и замолчал.

Все уставились на Мелкого. Коротышка морщил лоб и шевелил губами, словно вел сложный спор с самим собой.

– Ну? Что ты надумал? – нетерпеливо воскликнула женщина. – Да не томи же!

– Я вот думаю… Что, если дым просто в лесу запустить, чтоб они в замке всполошились?

– И чо? – открыл рот Брызг.

– Да ничо! Вылезут поглядеть – назад уже не залезут!

– Добрая задумка! – крякнул Бучило. – А ну как не вылезут?

– Не вылезут – это точно! – поддержала его Пустельга. – Я бы гарнизоном командовала – ни за что не повелась бы. Разведчиков послала бы.

– Все равно, ворота откроют, – стоял на своем Мелкий. – А мы тут…

– Ерунда! – махнула рукой воительница. – Ничего мы не придумаем. Завтра как получится, так и получится… Зато умрем красиво!

– Верно. – Тедальо сплюнул. – Запомнят нас в Тельбии. И внукам заповедают с наемниками связываться. Так, братья?

Собравшиеся на поляне бойцы сдержанно зашумели.

– Хорошо… энтого… дите ушло… – проскрипел Почечуй.

– Какое такое дите? – не поняла Пустельга.

– Так девочка ушла, – пояснил Карасик. – Цветочек. Уж два дня. А ты не заметила?

– Да не до того было… – развела руками женщина.

– Неисповедимы пути сааген, – твердо проговорил Желтый Гром. – Духи ведут их по жизни. Сегодня здесь, завтра там.

«Какие там духи? – подумал Антоло. – Сумасшедших ведет больной разум. Сегодня видят одно, а завтра – другое. Но все равно, хорошо, что она ушла. Останется жить. Нет никакой необходимости девчонке из тельбийской глубинки погибать вместе с наемниками из Сасандры».

Пока он размышлял, лейтенанты приказали отдыхать и готовиться к завтрашнему бою. Бою, который для многих, если не для всех, может стать последним.

Наемники воспользовались временем по-разному.

Кто-то спал. Как сказал Почечуй: «Вдруг… энтого… война, а я… энтого… уставший!»

Кто-то точил клинки, гоняя и гоняя оселком вдоль лезвия. Карасик в десятый раз примерял бригантин, снимал и подтягивал ремешки на спине, но никак не мог добиться желаемого. «Это ж надо так похудеть, – бурчал он. – Доходяга доходягой… То ли дело раньше!»

Белый поочередно доставал из колчана стрелы и, проколов палец, на каждой рисовал непонятные значки и символы кровью. Желтый Гром, вооружившись двумя укороченными копьями, играл с ними, как жонглер, – вращал, подбрасывал, ловил, привыкая к весу, наносил удары острием и плашмя.

Антоло решил не утомляться, размахивая железом. Ведь все равно за один день не наверстать времени, упущенного в предыдущей жизни. Верно некогда Гусь (где он теперь, чем занят?) говорил: «Перед смертью не надышишься». Вместо изнурительных упражнений он сходил к ручью, обмылся до пояса – насколько парень помнил из курса университетского обучения, грязь, попавшая в рану, убивает вернее некоторых ядов.

Осенний день клонился к вечеру.

Лагерь наемников, и без того не слишком шумный, затих, затаился, растворился в лесной тишине. Табалец долго ворочался под кустом, рассматривая звезды, то и дело проглядывающие сквозь сплетение ветвей. Выбраться бы на поляну, оценить расположение небесных светил – благоприятно ли они настроены для него на завтрашний день? Хотя нет… Глупая идея. Без таблиц, секстанта, карт взаиморасположения ничего не сделаешь. Только запутаешься.

Неслышно ступая, из темноты возникла Пустельга. Молча улеглась рядом, прижалась плоским животом. Мозолистая узкая ладонь скользнула под рубашку… Антоло вздрогнул:

– Ты…

Воительница закрыла ему рот по-мужски требовательным поцелуем.

От нее пахло железом, сыромятной кожей и солнцем. Молодой человек успел подумать, что и в любви она, как с мечом в руках, – напористая, прямолинейная и сильная…

На рассвете Антоло открыл глаза. Пустельги рядом не было.

«Может, все мне приснилось? С голодухи… Сперва тюрьма, потом армия. Женщин видел лишь издалека…» – подумал он.

Нет. Царапины на спине и кровоподтек на шее присниться не могут!

Парень вскочил на ноги, поежившись от утренней прохлады, расправил рубашку, потуже затянул ремень, пристегнул ножны с мечом.

Вот и настал этот день.

Будет бой.

Многие из банды увидят сегодня закат? Да и сам он?

А ведь столько еще дел не сделал, столько книг не прочитал, столько мест не увидел…

– Эй, Студент! – окликнул его Тедальо. – Бегом сюда!

Каматиец махал рукой из-за кустов. Антоло подбежал к нему, прикрывая воротом шею – ему казалось, что все только и смотрят на багровую отметину со следами зубов.

– Бегом сюда! – повторил наемник. – Только ты еще не видел!

Антоло бросилась в глаза неестественная порывистость каматийца. Такое возбуждение уместно у сельских парней в предвкушении вечерней танцульки, но не у бывалого воина перед схваткой.

На бегу табалец прикрывал лицо локтем, иначе ветки выхлестали бы глаза.

Вот и полянка, где вчера они собирались на военный совет…

А это еще кто?

Почти вся поляна оказалась заполнена людьми. Вооруженными людьми. Людьми, одетыми в крестьянские портки и рубахи, но поверх деревенской одежки напялившими кто нагрудник, явно снятый с сасандрийского солдата, кто кожаный жак[41] – наследство конного стрелка, кто помятый и старательно выправленный шлем. В руках они сжимали вилы, рогатины, косы и цепы. Несколько человек где-то раздобыли настоящее оружие – две гизармы, три пехотные пики и вуж.[42]

Сколько же их?

Не меньше сотни, даже на неопытный взгляд вчерашнего школяра.

Кто они? Зачем здесь? Пришли помочь или…

Впрочем, никакого «или» быть не могло. Пришельцы вели себя более-менее дружелюбно. Улыбались, почесывали кудлатые бороды. Один, рыжий до огненности, с хрустом грыз большое румяное яблоко. Капельки сока весело посверкивали в бороде.

Да и на лицах собравшихся здесь же наемников читалось что угодно – удивление, легкая насмешка, растерянность, – но не враждебность.

Пустельга и Мелкий разговаривали в сторонке со здоровенным чернобородым мужиком, одетым в самую настоящую кольчугу. Воительница с жаром рассекала воздух ребром ладони, воин с протазаном поднимался на цыпочки, стараясь хоть чуть-чуть возвышаться над плечом собеседника, а бородатый что-то показывал на пальцах – похоже, излагал некий план.

Антоло пошел прямо к ним, но возникший откуда ни возьмись Почечуй вцепился ему в рукав, зачастил:

– Нет, ну надоть! Слышь, Студент? Пришли… энтого… еще до света. Ты, парень… энтого… еще харю давил. Видать, всю ночь… энтого… шли. Ну, мимо наших сторожей… энтого… мышь не проскочит! Заметили, окликнули, как водится… Арбалеты… энтого… приготовили. А они… энтого… толкуют: мы с миром пришли и хотим… энтого… с вами плечо к плечу… энтого… сражаться. Грят, хотим, мол… энтого… с ландграфом поквитаться… Их же рота, не меньше… энтого!

– Кто такие? – шепнул табалец, наклоняясь к заросшему седым жестким волосом уху.

– А слыхал… энтого? Крестьянские армии!

– Роты, – поправил старика Антоло.

– Чего? А, да! Рота… энтого… вооруженных крестьян!

Хоть парень и не считал себя знатоком воинского искусства, но догадался, что серьезной угрозы для засевших в замке графских латников вкупе со стражей толпа селян, похватавших что ни попадя, не представляет. Уж если два десятка опытных наемников опасаются идти на приступ…

– Скажи, Почечуй, – с сомнением покачал головой табалец. – Скажи мне, ради Триединого, они что, заговоренные от стрел?

– Нет… энтого… А энто ты к чему?

– Так разве можно их на стены бросать?

Коморник озадаченно заморгал, а потом хитро усмехнулся и легонько стукнул кулаком Антоло в плечо.

– Соображаешь… энтого! Только мы, Студент, тоже… энтого… не пальцем деланные! Ежели объединиться, то мы… энтого… сила! Вот они и сговариваются… энтого…

Антоло еще раз окинул взглядом порывистую Пустельгу, Мелкого, пыжащегося вырасти, но тем не менее вставляющего замечания в разговор (и, судя по уважительному выражению лица чернобородого, весьма дельные), и самого вожака крестьян, разговаривающего степенно и рассудительно, будто готовился к жнивам. Может, и выйдет толк?

– Ты… энтого… слышь, Студент! Я ж тебе самого… энтого… любопытного не поведал!

– Ну? Чего еще?

– Знаешь, кто их… энтого… привел? – прищурился коморник.

– Генерал Риттельн дель Овилл.

– Нет… энтого… а с чего ты?..

– А так просто! Хочешь, полковника своего бывшего назову? Изволь! Т’Арриго делла Куррадо.

– Да что ты мне… энтого… шишек имперских в глаза… энтого… тычешь?

– Да так. От скуки. Ты ж мне рассказывать не хочешь.

– Как это не хочу? Энтого… Девочка привела… энтого… Цветочек!

– Да ну? – искренне удивился Антоло.

– А ты думал… энтого… – Почечуй ухмыльнулся победоносно, ткнул пальцем в толпу. – Так вот же… энтого… она стоит!

А ведь верно! Вот она. Разговаривает с кентавром. И лицо осмысленное, не то, что у той дурочки, к виду которой привык табалец. Неужели притворялась все это время? Сейчас узнаем. Антоло решительно направился к девчонке, но его увидел Мелкий:

– Эй, Студент! А ну, давай сюда! Без тебя за стол не садимся!

«Вот болтун… За стол! Когда он последний раз за столом ел? Еще в Аксамале, пожалуй…»

Но хочешь или не хочешь, а приказ лейтенанта выполнять надо. Даже если провел часть ночи со вторым лейтенантом. Тем более что Пустельга, похоже, не выступала против его участия в совете.

Антоло подошел. Сдержанно кивнул. Удостоился подозрительного взгляда бородача.

Пустельга с размаху хлопнула его по плечу. Ну откуда у женщины такая сила? Девочки в заведении фриты Эстеллы были мягкими и нежными, утонченными и изысканными. А тут – сила, натиск, жесткость! На необъезженного коня вспрыгнет и не задумается об опасности, на мечах готова рубиться хоть с тремя здоровыми мужиками сразу, хохочет громче других над грубыми шутками. Ведь и этой ночью она не отдавалась, как пристало слабому полу, а, чего греха таить, изнасиловала его.

– Мы таки их сделаем! – воскликнула воительница. – А все твоя задумка!

– Какая? – опешил парень.

– А с дымом… – сказал Мелкий. И вдруг спохватился. – Знакомься. Это – Черный Шип.

– Кто?! – Антоло раскрыл рот.

Мелкий хрюкнул от сдерживаемого смеха, а чернобородый улыбнулся самодовольно.

– Слыхал? – прогудел он голосом низким, как у серой выпи. – Да. Это я.

Конечно, Антоло слышал о нем. О шайке Черного Шипа рассказывал еще Дыкал. Но, по словам сержанта, выходило, что восставшие крестьяне борются против армии Сасандры, а следовательно, поддерживают ландграфа Медренского, тоже выступающего против империи.

– Так вы хотите нам помочь? – проблеял табалец, совсем растерявшись.

– А то! – расплылся в широкой улыбке бородач и сразу стал похож на мельника Фирелло из Да-Вильи, родного города Антоло.

– Но мы же… – начал парень и захлопнул рот. Вдруг его друзья не ставили крестьян в известность, кому служат?

– Да знаю я! – отмахнулся Черный Шип. – Что ты глаза выпучил, молодой?

– Да я…

– Не бери в голову! За вас моя племяшка поручилась! Хорошие, говорит, люди в замке томятся… Правда?

– Ну…

– Хорошие! – Мелкий исподтишка показал табальцу кулак. – Лучше не бывает! Ну, да освободим – сам увидишь. Познакомишься. А ты, Студент, не ляпай языком что ни попадя!

– Студент? – настал черед крестьянскому вожаку удивляться.

– Самый настоящий! Из Аксамалы! – с гордостью произнесла воительница. – Это он дым пускать догадался!

– О! – Черный Шип посмотрел на Антоло с нескрываемым уважением. – Голова! Нет, правда. Ученого человека сразу видно. – Он хлопнул парня по другому плечу. Вот это силища! Если от удара Пустельги наверняка синяк останется, то поселянин запросто может кости переломать. Аж колени подогнулись!

Табалец смущенно развел руками. Мол, что придумалось, то придумалось…

– Не скромничай! – усмехнулся Мелкий. – Ты, как я погляжу, у нас на все руки мастер. И не только на руки. – Он подмигнул Пустельге, которая до половины вытащила из ножен свой любимый нож-«яйцерез».

– Мы давно хотели графушке нашему хвоста накрутить, – продолжал вожак селян. – Только как к нему приступиться? Стрелки у него исправные, стены неприступные – пока залезешь, десять раз убьют. Да и удали у наших селян мало. Одно дело фуражиров вилами побить, а другое дело – на латников переть. А тут – такая удача. С вашим умением да с нашим числом что нам графа бояться?

Антоло подумал про себя, что все не так здорово на самом деле, как на словах представляется. Конечно, имея больше сотни бойцов и несколько опытных командиров, можно большего достичь, чем вооруженная как попало толпа или кучка матерых, но малочисленных наемников. И все равно, погибнут многие. Очень многие. А вот чтобы убитых оказалось как можно меньше, надо подумать. Как следует подумать и все учесть…

Вот только вытащить бы офицеришку из плена, а потом он ему своими руками шею свернет. Чтоб знал, как попадаться! Табалец не собирался уступать личного врага никакому ландграфу Медренскому. Его месть – это его месть!

Глава 15

Его светлость ландграф Вильяф Медренский потянулся, хрустнув суставами:

– Еще вина, господин барон?

Барон Фальм взглянул на него с неприкрытым осуждением:

– С утра, любезный господин граф?

– А почему нет? Для мьельского любое время суток подходит… – задумчиво протянул Вильяф. Он щедро плеснул в свой кубок из кувшина. – Так как, господин барон? Присоединяйтесь!

– Благодарю. Попозже…

Гость поднялся, прошел по зале, остановившись около стены с охотничьими трофеями, поднялся на цыпочки. Провел пальцем вдоль клыка вепря. Усмехнулся. Потом нахмурился.

– Любезный господин граф, я торчу у вас уже третий день, но так и не услышал ответа на поставленный вопрос.

– Вы же понимаете, господин барон, что решение требует… э-э-э…

– Времени?

– Да.

– А еще чего?

Медренский отхлебнул из кубка, внимательно глядя поверх гравированного ободка. Смахнул капли с усов.

– Определенных гарантий.

– Неужели моего слова вам недостаточно?

– Что вы! Вашему слову я верю всецело, но вдруг с вами что-нибудь случится? А те силы, которые вы представляете, будут столь же честны ко мне?

Фальм рассмеялся. Вернулся за стол.

– Любезный господин граф, к чему беспокойство? Не знаю, как вы, а я в мир иной пока не собираюсь. И приложу все усилия, смею вас уверить, чтобы остаться в живых как можно дольше. Вас удовлетворяет мой ответ? Принимаете вы мое предложение?

Граф Вильяф помолчал, теребя ус. Неторопливыми глотками допил вино.

– А вы, господин барон, посвятите меня в тайны сообщества, которое вы представляете?

«Ах ты мерзавец паршивый! – подумал Фальм. – Все юлишь, все выгоду ловишь? Продешевить боишься? Какой же ты граф? Ты – купчик мелкий».

Но вслух сказал:

– Конечно же, любезный господин граф, конечно. С превеликой радостью. Но сперва я все же хотел бы…

Громко откашлявшись – все-таки хозяина следует предупреждать, даже когда врываешься без приглашения, – в зал вошел Джакомо Череп:

– Господин граф!

Вильяф раздраженно повернулся к нему, бросил, недовольно поджимая губы:

– Что еще?

– Дым в лесу.

– Ну и что? – Ландграф приподнял бровь.

– Подозрительно. Дым прямо на замок несет.

– И что тут подозрительного? – вмешался барон Фальм.

– Боюсь, что эти, – Череп ткнул пальцем под ноги, – не одни были…

– И теперь их дружки нас выкурить вздумали? Как камышового кота из логова? – улыбнулся Медренский.

– Ну… – развел руками наемник. – Что-то вроде того.

Его светлость принюхался:

– Что-то я запаха дыма не слышу…

– Его понизу несет.

Ландграф налил себе еще вина. Взглядом предложил гостю, не обращая внимания на Джакомо. Барон покачал головой.

– Это торфяники горят, – пригубив мьельское, пояснил его светлость. – Ты новичок в наших краях, Джакомо. Дождей давно не было… В засушливую погоду они часто горят. Иди.

Череп помедлил. После развернулся, сказав напоследок:

– Я усилю наблюдение.

И вышел прочь.

Медренский отпил из кубка.

– Молодец. Хорошо службу несет, – словно оправдываясь, проговорил он. – Правда, излишне подозрителен.

– И ненавидит кондотьера Кулака, не так ли? – прищурился Фальм.

– Пожалуй, да.

– Так, может, следует вознаградить преданного слугу? Пусть лично отрубит головы пленным. А потом на колья.

– Дались вам, господин барон, эти колья! – усмехнулся Медренский. – Но все-таки желание гостя свято в Тельбии. На кол так на кол… Только вот что!

– Слушаю вас?

– Головы рубить мы не будем.

– Да? – Губы барона чуть дрогнули. – А что же вы желаете с ними проделать, любопытно знать?

Ландграф испытующе посмотрел на гостя. Вздохнул:

– Пожалуй… Пожалуй, мы их целиком на кол посадим. Как вам такая идея?

Фальм запрокинул голову и расхохотался, обнажая белые, словно у ребенка, зубы.

– И сделаем мы это прямо сейчас! – продолжал Вильяф. – Как раз к обеду успеем.

Барон внезапно смолк. На лице ни тени веселья. Напротив, озабоченность и тревога.

– А вам не кажется, любезный господин граф, что запах дыма усиливается?

– Не переживайте. Такое бывает в моих землях. Ветер сменится, станет легче. А лучше бы дождь пошел. Заказать молебен, что ли?

И тут снаружи донесся протяжный крик. Не боли, не страха, а, скорее, удивления.

Фальм встрепенулся и навострил уши, словно сторожевой кот:

– Господин граф, а это что?

– Что, что… – проворчал Медренский, с сожалением заглядывая в кувшин с вином. – Увидели что-то.

– И вам совершенно не интересно, что именно?

– Почему же? – Ландграф пожал плечами. – Впрочем, если вам хочется, пойдемте посмотрим. Желание гостя – закон в моем замке.

Трельм по кличке Зубан стоял, облокотившись о верхушку частокола, и грыз сосновую щепку. Впереди на два полета стрелы раскидывалась ровная, как ладонь, местность. Так, кое-где чертополох тянет вверх колючие толстые стебли, кое-где лопухи, начинающие желтеть и скукоживаться, раскинулись неровными «коржами».

Густой, белый дым полз от опушки с другой стороны холма, на котором стоял замок. Вообще-то, Джакомо приказал, чтобы Трельм наблюдал именно за тем участком, северо-западным и северным, но Зубан, как только командир ушел, быстро переложил заботу на плечи стражника из местных.

Не хватало! Он сюда не дым глотать нанимался. За такие испытания нужно доплачивать столько, сколько прижимистый ландграф никогда доплачивать не станет. Ну и пусть. Как говорится: если они думают, что платят мне, то я буду думать, что честно служу. А в дурацкое «Уложение о кондотьерах Альберигго» давно пора вносить существенные правки. Всякие там разделы о беззаветной преданности, верности… Никто не расплачется, если их выкинут. Или давно устаревшее понятие, возводимое некоторыми в ранг основного закона для наемников: «Одна война – один хозяин». Ерунда! Кто больше платит, тот и хозяин. Должно быть только так. Сасандрийские генералы все прижимистее и прижимистее. Требуют неизвестно чего – чудес героизма, выносливости на марше, как у кентавров…

Кстати…

Трельм моргнул, протер глаза. Потряс головой и снова протер глаза.

Нет, дым тут ни при чем. И пива с утра он выпил не больше одной кружки.

Так что же это? Призрак или живое существо?

От опушки неспешной рысью, красуясь, будто генерал на параде, шел кентавр. Буланый. Масть, если задуматься, довольно распространенная среди воинов Великой Степи. Но до нее от Тельбии тысяча миль, если не больше! Откуда? Что он задумал?

А кентавр приближался. Топорщилась черная грива, раздувались широкие ноздри, втягивая пронизанный гарью воздух. В каждой руке степняк держал по короткому – древко в три локтя – копью, а на спине его сидел… Сидел дроу, которого Зубан сперва и не заметил за широкими плечами человеческой части туловища четвероногого воина.

– Видал? – толкнул наемника локтем торчащий здесь же на помосте, проложенном вдоль частокола, стрелок из графского войска.

– Да уж… – неопределенно протянул Трельм и посоветовал: – Ты арбалет-то заряди про всяк случай.

Насколько Зубан знал, кентавры не позволяют никому ездить на них верхом. Для степняков это страшное оскорбление, позор, который можно смыть только кровью обидчика. Так в людских тюрьмах некоторых заключенных насильно понуждают к мужеложеству. «Опускают», если пользоваться языком уголовников. Вот и кентавр, подставивший спину седоку, для своих соплеменников становится «опущенным». Нередко их изгоняли из клана, а то и убивали свои же. А этот что творит? Усадил на хребет мерзкого остроухого карлика и красуется перед воротами…

Только когда степняк приблизился к барбакану и остановился у нижних ворот, Трельм понял, что отвратная рожа дроу ему знакома. Точнее, не рожа (остроухие для уважающего себя человека все на одно лицо), а гребень белых волос, торчащих над головой жесткой щеткой.

Белый! Один из дружков Кулака, томящегося в подземелье замка.

От волнения у наемника перехватило дыхание, он схватил за рукав стрелка и, тыча пальцем в незваных гостей, попытался скомандовать: «Стреляй!»

Тельбиец непонимающе крутил головой:

– Подавился, что ль? Похлопать?

«По лбу себя похлопай, баран тупорылый!» – хотел сказать Зубан, наблюдая, как дроу легко соскакивает со спины степного воина, упирается покрепче уродливыми широкими ступнями… В руках остроухого откуда ни возьмись появился лук, длинный, больше четырех локтей. Трельм, осознав опасность положения, рванул арбалет из рук стрелка. Тот потянул оружие к себе, не понимая, что происходит.

Белый, резким движением, посылая руки в «разрыв»,[43] натянул лук. Тетива щелкнула по перчатке, как бич гуртовщика.

Зубан увидел, как на ладонь ниже левой ключицы тельбийца куртка вздулась, словно нарыв, а потом лопнула и оттуда выглянуло окровавленное жало стрелы.

Еще щелчок! Трельм ощутил тупой удар в грудь, мгновенно расцветший вспышкой боли, пронзившей его сознание и бросившей во тьму небытия.

Двое стражников, скучавшие вместе с ними на стене, спрыгнули во двор замка, не пытаясь сопротивляться. Они не увидели, как кентавр поднялся на дыбы и обрушил удар передних копыт на нижние ворота. Засов выдержал, но старые доски разлетелись в щепки. Обломки повисли на жалобно заскрипевших петлях.

В это время закричали охранники, следящие за северо-восточной стороной замка. Именно их удивленные голоса донеслись в главную залу, вынудив его светлость оторваться от кувшина с мьельским и выбраться на утоптанную землю форбурга.

Джакомо Череп, кляня на чем свет стоит пугливых подчиненных, взбежал по лестнице.

Весь гласис к северу от замка был затянут дымовой завесой. Густой, белой, клубящейся. Она лениво бурлила, как кипящая в котле каша.

В плотном дыму то здесь, то там мелькали косматые тени. Появлялись, перебегали с места на место и исчезали под белесой завесой.

– Демоны… – трясущимися губами пробормотал один из стражников.

– Демоны! – подхватили его крик справа и слева.

И вот уже по всему замку звенел душераздирающий вопль:

– Демоны! Демоны!!!

Череп ударом кулака заставил заткнуться первого паникера. Стражник свалился внутрь двора, выплевывая зубы, но все еще продолжал шепелявить: «Демоны, демоны…»

– Какие демоны?!! – заорал Джакомо. Выхватил у ближайшего стражника арбалет. Вскинул приклад к плечу, нажал на крючок. Болт сгинул в дыму, откуда донесся сдавленный вскрик. – Видали? Люди! Нас атакуют! Все на стены!

Ландграф, услышав приказы командира дружины, хватанул себя за бок в поисках меча. Не нашел. Повернулся к барону:

– Похоже, пора вооружаться!

– Конечно, господин граф, – с изысканной улыбкой ответил Фальм. – Поспешите… А я ненадолго задержусь. Хочется, знаете ли, взглянуть на демонов.

Медренский не стал спорить и нырнул в черную пасть бергфрида.

Барон легко взбежал по лесенке, оттеснил в сторону Джакомо.

В самом деле… Только больное воображение могло принять крестьян в вывернутых шубах и мохнатых шапках за сверхъестественные силы. Правда, они еще волокли с собой широкие и высокие щиты, сплетенные, скорее всего, из лозы. От стрел защита слабенькая. В особенности от арбалетных. Зато скрывает полностью очертания фигуры и затрудняет стрелку прицеливание. Неужели немытые селяне сами догадались?

– Череп! – выкрикнул еще один из наемников, перебежавших вместе со своим кондотьером к ландграфу, Плешак. Он стоял на коленях около трупа Трельма Зубана.

– Что? – повернулся Джакомо.

– Стрелы остроухих!

– Белый! Кошкин сын! – взревел бритоголовый. Прыгнул с настила. – Плешак!

– Да тута я!

– Бери свой десяток и дуй в надвратную!

– Слухаюсь!

Тяжелый удар потряс ворота. За ним еще! И еще один!

– Проклятие! – зарычал барон, но побежал не в гущу сражения. Еще чего! Наемники пускай свое серебро отрабатывают. Стражники, опять же, присягали на верность хозяину. Там и латники из мелкопоместного дворянства подтянутся – не станут же они до конца боя доспехи зашнуровывать? Вот они и должны драться. А его задача – уберечь ландграфа от опрометчивых поступков…

Выбегая из леса, Антоло видел, как Желтый Гром галопом взлетел по насыпи меж двух стен частокола, достигнув надвратной башни, развернулся и лягнул ворота. То ли створки оказались прочнее, чем внизу, то ли силы кентавр истратил на подъем, но доски загудели… и устояли.

– Не спи, Студент! – выкрикнул Мелкий. – А ну, бегом!

Табалец встрепенулся и побежал, пригибаясь, к замку.

Замысел с дымом не мог не сработать. И похоже, сработал!

Черный Шип сам выверял направление ветра и сказал, что сегодня будет дуть с севера. Ну, до обеда точно. А после он свистнул своим повстанцам, и они натаскали огромные кучи валежника и сухих листьев. Сверху подготовленное топливо прикрыли ветками со свежими – только-только начавшими желтеть – листьями. Подожгли…

Наемники с Пустельгой и Мелким во главе прятались с противоположной стороны. Им предстояло напасть на ворота, когда охрана замка примется отражать приступ селян с севера.

Следует признать, Антоло даже не предполагал, что с дымом получится так удачно. Клубы густые, молочно-белые… Они залили всю поляну от опушки до замка и уже начали огибать скалистый холм, высовываясь, словно языки разомлевших на жаре котов. Едва слышные на расстоянии, прилетели удивленные крики стражников. Только двое продолжали упрямо торчать на стене около ворот.

– Миел г’авр![44] – злобно проскрежетал Белый. – Помешают ведь…

– Верно! – переступил с ноги на ногу Мелкий. – Шум поднимут.

Желтый Гром степенно откашлялся:

– О сын Вечного леса, не преподать ли нам урок трусам, укрывшимся в замке?

Дроу, казалось, понял его даже не с полуслова, а с полувзгляда. Подхватил лук и колчан. Кентавр опустил вниз левую руку со сложенной «лодочкой» ладонью.

Мгновение, и подброшенный могучей рукой остроухий оказался на хребте степняка.

Толпа охнула. Видно, многие не понаслышке были знакомы с обычаями и нравами Великой Степи.

Кентавр оскалился и порысил к барбакану.

– Ну, готовьтесь… энтого… парни, сейчас начнется… – Почечуй сгорбился, сжал покрепче шестопер.

Старик не ошибся. И началось, и закончилось все очень быстро. Белый, выпустив две стрелы, юркнул под защиту покосившегося частокола. Желтый Гром копытами разломал нижние ворота, помчался наверх по насыпи, принялся бить задом в верхние, оказавшиеся более крепкими.

– Вперед! – звонко выкрикнула Пустельга.

Наемники побежали, обгоняя друг друга.

Громко «хэкал», переставляя короткие ножки, Мелкий. Со свистом втягивал воздух сквозь сжатые зубы Почечуй. Ругался вполголоса Тедальо. Рычал Бучило. Хрипел, булькая горлом, Легман.

Они должны были успеть!

Скалистый холм приближался. Из-за частокола донесся протяжный изумленный крик охранников – значит, армия Черного Шипа обнаружена. Сейчас по ним начнут стрелять, и остается надеяться лишь на густой дым, сбивающий прицел, да плетеные щиты. Эх, хорошо бы удалось селянам добраться до подножия твердыни Медренского…

Да и им тоже не помешает прибавить ходу.

– Шевелитесь, шевелитесь! – словно услыхала мысли парня Пустельга. Легко перепрыгнула через спрятанную в траве корявую валежину. – Под ноги гляди!

– Ага! – выдохнул Антоло, с трудом справляясь с дыхалкой. Едва не вступил в кротовину. Спасибо Триединому, успел заметить и укоротить шаг, а то сломал бы ногу на такой-то скорости.

До барбакана уже шагов пятьдесят…

Сорок…

Тридцать…

Перекошенная рожа плешивого мужика, появившаяся над ограждением надвратной башни, ясно дала понять – надежда подобраться незаметно разлетелась в пух и прах. Крика стражника Антоло не слышал, но видел раскрытый рот, в котором не хватало доброй полудюжины зубов, и вздутые жилы на побагровевшей шее.

Парень рванулся изо всех сил, обогнав даже шустрого Тедальо и длинноногого Легмана. Вот теперь нужно стараться по-настоящему. Без преувеличения можно сказать – твоя жизнь в твоих ногах…

Рядом с плешивым появились другие охранники. Около десятка. Некоторые из них, не задумываясь особо, разрядили арбалеты в атакующих.

«Пронеси, Триединый! Если выживу, такую свечу в храме воскурю… В руку толщиной!»

Легман споткнулся и неловко упал, выронив меч. Левая его рука, выброшенная далеко вперед, захватила пучок травы, но вырвать не хватило сил.

Двадцать шагов…

Двое стражников, поднатужась, швырнули толстый брус на голову кентавра. Желтый Гром увернулся, и потемневшая от времени деревяшка лишь скользнула по левой задней ноге.

Оскалившись, степняк метнул одно из своих копий. Попал!

Десять шагов…

А вот и ограда!

Наемники прижимались к кольям.

Бучило, Карасик и Пустельга выстрелили по защитникам замка. Появившийся на мгновение Белый успел выпустить две стрелы и скрылся.

Тедальо вытащил из сумки моток тонкой прочной веревки с крюком-тройником на конце.

– Все помнят, что делать? – окликнул свое воинство Мелкий, пока Пустельга, оскалясь, взводила самострел.

– Ну так об чем речь? – хмыкнул Брызг.

Мигуля махнул рукой пятерке бойцов, назначенных ему в подчинение. Они, пригибаясь, побежали вдоль подножия холма туда, где виднелась широкая трещина, уходящая в глубину скалы. Ее приметили давно, еще в первый день наблюдения за замком, когда прикидывали: не придется ли штурм затевать?

Стрелки дали еще один залп по несмело выглядывающим стражникам, а потом Пустельга вытащила меч.

– За мной! – дернула она головой и побежала вверх по насыпи.

Антоло, Почечуй, Бучило, Перьен и еще пятеро потрусили следом. На подмогу кентавру, под ударами которого ворота уже начали трещать.

Ландграф яростно пнул табурет, который с грохотом отлетел в угол.

– Нольо! Нольо, старый пень! Где доспехи? Шлем тащи!

Вбежавший слуга едва не растянулся, запнувшись о высокий порог. Уронил нагрудник, который тащил, прижимая к животу. Нагнулся, блеснул лысиной, поднял:

– Слушаю, ваша светлость! А как же? Чего изволите, ваша светлость?

– Дурак! – зарычал граф. – Одевай меня! Бегом! Где Эрелан?

Нольо свалил принесенное добро в кучу. Вытащил гамбезон.[45]

– Где оруженосец, я спросил! – повторил граф, сжимая кулаки.

– Поспешает, ваша светлость, поспешает. А как же? Вот-вот придет…

Слуга помог Медренскому облачиться в поддоспешник, затянул широкий, покрытый бронзовыми бляхами пояс, принялся застегивать сзади ремешки нагрудника.

Скучающей походкой вошел барон Фальм. Уселся, снисходительно поглядывая на старания Нольо.

– А вы знаете, любезный господин граф, с кем вам предстоит сражаться? – спросил он, поглаживая рукоять висящего на боку корда.

– С кем? Конечно, знаю! Сброд! Сброд и деревенщина, господин барон. Мы разгоним их быстро!

– Да? Полагаю, опасность более серьезна, чем вы думаете. – В противоречие своим словам Фальм едва ли не зевал.

– Почему? – Медренский подставил слуге руку, и тот приладил брацер.[46]

– А потому, что сброд выступает вместе с бандой кондотьера Кулака. Вернее, с той частью банды, которая осталась на свободе.

– Откуда вы знаете? – Ландграф дернулся, побелел, замахнулся на старика, пытающегося поймать его левую руку. – Пшел вон! Не мешай!

Нольо отскочил, прикрывая голову локтем, и выронил наруч.

Вбежал растрепанный оруженосец, под мышкой которого красовался длинный меч в украшенных ножнах. В правой руке он тащил щит с двумя геральдическими медведями Медрена, а в левой – боевой топор с граненым шипом на обухе. Увидев хозяина в ярости, он остановился и растерянно заморгал.

– Стрелы, любезный господин граф, – улыбкой превосходства пояснил Фальм. – Такие используют только дроу…

– А это не ваши уродцы? – подозрительно прищурился Вильяф.

– А вы что, расист, господин граф? – На миг глаза барона блеснули. – Вы не любите дроу?

– Да я снежного демона полюблю, если он поможет мне… – начал ландграф и вдруг встрепенулся. – Значит, дружки Кулака, говорите?

– Совершенно верно.

– Эх, прав был Джакомо! Кончать их немедленно! Нольо!

– Слушаю, ваша светлость… – опасливо приблизился слуга.

– Передай охране… – Медренский ткнул пальцем под ноги. – Передай охране, пускай кончают их!

Старик опрометью выскочил из залы.

Барон Фальм поднялся с кресла:

– А вы уверены, любезный господин граф, что стража совладает с кондотьером?

Вильяф оскалился, словно голодный кот, у которого пытаются отобрать теплое, истекающее кровью мясо.

– И все же, господин граф?

Медренский принял у оруженосца меч, пристегнул ножны к поясу.

– Господин граф? – Фальм нахмурился – такого отношения к себе барон никогда не любил и редко прощал.

– Страже не придется марать руки, – глядя исподлобья, ответил наконец-то Вильяф. – Для того чтобы очистить темницу, еще мой дед обустроил одно… Как бы сказать? Одно приспособление. Клянусь Огненной Преисподней, очень удобный выверт.

Фальм хмыкнул, с удивлением посмотрел на ландграфа. Похоже, ни от него, ни от его дедушки гость с запада не ожидал хитрых выдумок.

«Конечно, – подумал Вильяф. – Откуда нам? Мы ж из дремучей Тельбии – до сих пор лаптем уху хлебаем».

– Когда мы познакомимся поближе и подружимся, – сказал он вслух, – я покажу вам кое-какие секреты моего замка…

«Если подружимся. Если ты мне будешь нужен».

Некоторое время Фальм молчал. Крутил усы. Наконец воспитанные годами светской жизни холодность и высокомерие взяли верх над природной любознательностью. Барон ухмыльнулся:

– Благодарю за доверие, любезный господин граф. На ваше усмотрение – не буду навязываться. Позвольте поинтересоваться – можно ли будет все-таки убедиться в исполнении приговора?

– О, разумеется! Даже на колья их головы водрузим. Очень надеюсь, что рядом с друзьями, штурмующими мой замок.

Фальм поклонился. Развел руками:

– Я восхищен, господин граф! Все больше и больше, можно сказать… Но вы правы. Следует не рассуждать, а защищать замок. – Широким жестом он пригласил Медренского к выходу.

Ландграф кивнул, выхватил из рук оруженосца топор и скорым шагом вышел за порог. Парень со щитом едва поспевал за ним.

Фальм неторопливо двинулся следом, засунув большие пальцы за пояс.

Когда большая часть повстанцев Черного Шипа достигли подножья холма, нарочно оставленное подкрепление принялось бить по замку из охотничьих луков. Из дыма особо точно не прицелишься, но это не так уж важно. Главную задачу стрелки выполнили. Стражники Медренского спрятались и лишь изредка осмеливались появляться над частоколом. И тогда в ход пошли притащенные крестьянами лестницы. Не меньше десятка осаждающих полезли одновременно на скальное обнажение. Одному не повезло сразу – сорвался и, упав, крепко приложился головой. Зато остальные упрямо карабкались, цепляясь не только за перекладины лестниц, но и за трещины и неровности известняка. Словно муравьи, обнаружившие в доступном месте горшок с медом. И жизнь не дорога, лишь бы добраться до вожделенной цели.

Джакомо Череп (стрела с широким наконечником лишь скользнула по его бритому темени, оставив глубокую кровоточащую царапину), кряхтя от напряжения, перевалил через ограду бревно в кантар весом. Одна из лестниц с громким хрустом переломилась. Верхний селянин полетел вниз, увлекая за собой троих соратников.

– Сражайтесь, трусы! – выкрикнул Джакомо, размахивая шестопером над головами стражников. – Ну же! Бейтесь!

Сразу несколько селян приметили его и стали прицеливаться, но командира дружины стрелы, казалось, огибали. Ободренные его примером, слуги Медренского начали подниматься. Ответили повстанцам несколькими выстрелами из арбалетов.

Те гибли, но продолжали лезть вперед с неотвратимостью наводнения.

Вот уже первый достиг основания частокола. Привалился, тяжело дыша, спиной к бревнам, не глядя, взмахнул косой над головой. Лезвие гладко срезало кисть стражника, неловко тыкавшего гизармой.

Рядом с ним, хрипя и ругаясь в кудлатую бороду, выпрямился второй селянин. Он даже не пытался пустить в ход вилы, черенок которых сжимал насмерть, как утопающий соломину. Просто стоял и дышал. За его опорок схватился третий, забрался, обдирая в кровь пальцы. Ему подали лестницу, которую мужик зацепил за рукоять насмерть вколоченного в бревно топора.

Один из защитников замка, изловчившись, сумел воткнуть острие гизармы бородатому селянину за ключицу. Второй всадил болт в живот тому, кто принял лестницу. Но на место упавших со скалы повстанцев карабкались новые. Лучники усилили обстрел.

Сталь звенела. Тетива щелкала по нарукавникам.

Орали сражающиеся.

Раненые стонали или хрипели, корчась от боли.

Ландграф выбежал из бергфрида в тот миг, когда пятерка Мелкого, перевалив через ограду, спрыгнула во двор. Тедальо взмахнул мечом, отправив к Триединому прицелившегося в него стрелка. Карасик приземлился неловко и теперь катался по земле, уворачиваясь от стражника, решившего во что бы то ни стало достать его алебардой. Тычок пришел на помощь товарищу, ударив вскользь древка. Лишившийся пальцев стражник верещал, как влекомый на убой поросенок.

– Засов! – выкрикнул Мелкий, обмениваясь ударами сразу с тремя латниками Медренского, охранявшими ландграфа. Протазан в его руках мелькал, сливаясь в колесо, мерцающее отблесками стали.

– Ага! – Тедальо бросился к воротам.

Латник замахнулся, чтобы ударить его в спину, но Карасик, подкатившись тельбийцу под ноги, опрокинул его на землю. Навалился сверху, сунул корд в щель между нагрудником и оплечьем. На спину аруниту навалился Плешак, вовремя спустившийся с надвратной башни. Лысого наемника ударил мечом Лошка, усатый вельзиец, вступивший в банду Кулака этим летом.

Тедальо хрипел, подперев засов плечом. Силы каматийцу было не занимать, а вот рост подкачал – даже поднявшись на цыпочки он никак не мог вытолкнуть тяжелый брус из плена ржавых скоб. На помощь ему пришел Тычок.

– Пошла, родимая! – бесшабашно заорал арунит. И захлебнулся кровью. Тяжелая стрела с ярко-желтым оперением пробила ему горло. Последним усилием он успел вытолкнуть засов и упал, замарав алым светлые остроносые сапоги Тедальо.

Позади Медренского, не спешившего пока ввязываться в бой, выстроились в ряд четыре дроу. Уродливо-широкие ступни упирались в плотную землю. Длинные луки выбрасывали стрелу за стрелой.

Тычку, прежде чем он упал, достались еще три. Карасик выл и скреб пальцами землю. Лошке, вогнавшему меч по самую рукоять в спину Плешака, стрела вонзилась в щеку, раскрошила зубы и вырвала язык.

– Твою кошкину мать! – рыкнул Мелкий, прыгая вперед.

Он умудрился сделать невозможное. О людях, сумевших отбить клинком стрелу дроу, слагаются легенды. Их подвиги обрастают небылицами и красочными подробностями. Коротышка отразил две. Еще одну, немыслимо изогнувшись, пустил вскользь, «чирком» по ребрам. А сам дотянулся до ближайшего остроухого и с размаху опустил мечевидное лезвие протазана ему на голову. Череп уродца карлика треснул, как лесной орех.

Длинным выпадом лейтенант Кулака достал второго дроу. Щелкнула разрезанная тетива, загудел, выгибаясь в обратную сторону, мощный лук. Остроухий отпрянул, хватаясь за тесак.

– Вот вам! – яростно выкрикнул Мелкий и вдруг увидел, что дворянин с бородкой клинышком, которого он и в расчет-то не брал – тоже мне боец! – стремительным движением поравнялся с ним. Между пальцами его торчал граненый клинок корда. Словно коготь кота-убийцы.

Выпад!

Наемник попытался закрыться древком протазана, но понял, что не успевает. Не успевает, несмотря на годами оттачиваемое мастерство. Корд вошел ему чуть выше лобка, прошил кишки и сломался, столкнувшись с позвонком.

Мелкий упал на колени, выронив оружие из пальцев, ставших вдруг непослушными. Для него осталась только боль, терзающая низ живота. А схватка? Схватка отдалилась сразу на несколько миль. Он попытался зажать рану, но истоптанная каблуками, заляпанная кровью земля придвинулась и ударила по лицу.

Барон Фальм отпрыгнул в сторону, с сожалением разглядывая испорченный корд. Его усы кровожадно шевелились, верхняя губа приподнялась, обнажив острые клыки.

Все это Тедальо успел заметить прежде, чем одна стрела ударила его в плечо, а вторая в бедро, пригвоздив к створке ворот, как шкурку, приготовленную для выделки. И все же каматиец почувствовал, что ворота открываются. Это значит, что их жертва принесена не зря…

Глава 16

Кондотьер сопел в темноте, словно растревоженный барсук. Мерил шагами подземелье. Взрыкивал, как разъяренный кот, изредка пинал стену сапогом.

Мудрец потянул Кира за рукав – пойдем, мол, в сторонку, пускай человек злость на скалах вымещает.

– Врет он все, сволочь, – прошептал верзила. – Я того барона имею в виду. Ты должен понимать – война есть война. Ни одна, ни другая сторона без жестокости не обходится.

Тьялец с сомнением покачал головой:

– Убийство женщин, детей…

– Было, – не стал спорить наемник. – Лес рубят – щепки летят. Но никогда… Слышишь? Никогда мы не убивали беззащитных нарочно.

Кир подумал и кивнул. Хотя, скорее всего, его движение осталось незамеченным в густом мраке. У него не было оснований сомневаться в словах Мудреца. До сих пор он не ловил его на лжи. И не только его, но и Кулака, Мелкого, Пустельгу – то есть всех тех, кто составлял костяк отряда, собранного кондотьером с миру по нитке. Напротив, они старались быть предельно честными и с друзьями, и с врагами. Правда, с последними настолько, насколько позволяло самосохранение.

– Да ты не переживай, Малыш! – Верзила хлопнул парня по плечу. – Теперь уж нам живыми не выбраться!

«Это что, шутка? – подумал Кир. – Если так, то довольно неудачная. Ладно еще погибнуть, защищая родину или восстанавливая попранную справедливость, но чтобы так, ни за что ни про что, в забытом Триединым и людьми замке, от рук грязных, вонючих палачей…»

– Малыш… – вздохнул Мудрец, словно прочитав его мысли. – Смерть есть смерть. Неважно, где ты умираешь – в конной сшибке или от холеры на загаженной простыне в армейском лазарете. Неважно, когда ты умираешь – в пятнадцать или в девяносто, на рассвете или в полночь. Неважно, почему ты умираешь – от шального болта или топора палача. Важно одно – как ты умираешь.

– Что-то я не…

– Неправда. Все ты понимаешь. Ты не можешь не понимать. Я живу немало и научился разбираться в людях. Так вот, Малыш, ты – человек со стержнем внутри. На таких, как ты, держалась и держится Сасандра. А мелкие размолвки с законом? У кого же их не бывает? Только у забитых и запуганных мещан. Но они и не способны на поступок. А мы с тобой способны. Ведь так?

– Ну…

– Не надо скромничать. Умирать следует достойно. Так, чтобы враги, возжелавшие тебя унизить, подавились своей желчью, а оставшиеся в живых друзья позавидовали хорошей, белой завистью.

– А что надо сделать для этого?

– Когда как, Малыш, когда как… В нашем случае нужно утащить с собой как можно больше врагов. Как можно больше, раз уж всех не получится. Надеяться не на что, а значит, остается только драться.

– Да я их зубами грызть готов! – Кир сжал кулаки.

– Вот и чудесно. Я тоже. И командир не откажется, я думаю.

Кондотьер, хоть и шагал по темнице в расстроенных чувствах, последнюю фразу не пропустил.

– Пускай спустятся! – со злостью бросил он, остановившись на мгновение.

– Вот и я про то же самое! – усмехнулся Мудрец. – Ну что? Спорим, я троим успею шеи свернуть?

– Да я верю. – Кирсьен пожал плечами. – Сам зарекаться не буду, но приложу все силы… Хорошо бы барона за горло подержать.

– Это точно, но он сюда не сунется. Н’атээр-Тьян’ге – Змеиный Язык. Дроу не дают кличек зазря. Ни врагам, ни друзьям… Ладно, отдыхай.

Наемник уселся, привалившись спиной к стене, дернул Кира за штанину.

– Отдыхай, я сказал. С голодухи много не навоюешь, так хоть силы побереги.

Молодой человек не заставил себя уговаривать. Плюхнулся, где стоял. А какая разница, если везде сыро, везде холодно, везде твердый камень?

Кулак походил еще немного и тоже присел. Медленно и раздельно проговорил:

– Есть люди, которым выгодно, чтобы война в горах Тумана не закончилась никогда… Ты слушаешь меня, Малыш?

– Да, конечно! – отозвался Кир, не решивший еще для себя, интересно ему выслушивать исповедь кондотьера или нет. С одной стороны, о соратниках хорошо бы знать все. А с другой? Как говорят в народе, меньше знаешь, крепче спишь. Правда, спать им осталось уже недолго. Барон Фальм не походил на тех людей, что бросают слова на ветер. Вот с Медренским можно еще поторговаться, он своей выгоды не упустит, может подыгрывать и вашим, и нашим.

– Это не только наши генералы, – продолжал седобородый. – Хотя они тоже кровно заинтересованы. На войне быстро растут по службе, получают награды, имения и благородные титулы. Война лишний раз доказывает, что Сасандре нужна армия. Сильная, сытая, отлично вооруженная. Все это правда. Я сам кормлюсь войной и могу понять имперских военных. Но есть еще люди… Не уверен, стоит ли называть их людьми. Они боятся мощи Сасандры, доблести ее солдат, умения мастеровых, хитрости купцов и разума ученых. Именно они стравливают нас время от времени с Айшасой. А если задуматься? Чуждое нам королевство на противоположном берегу моря… Ни нас их заботы не волнуют, ни им от наших ни холодно, ни жарко. Что нам делить? Два десятка жалких островов?

– Торговля, – несмело вставил Кир. – Отец как-то говорил, что во всех войнах виноваты купцы…

– Да? Очень даже может быть. Очень. Многие готовы за звонкий солид рискнуть не только своей жизнью, но и жизнями еще сотни людей… Но в случае с Айшасой это пример неудачный. Слишком мы разные. Слишком много у нас есть товара, которого нет у них. И наоборот. А это значит, что нашим странам проще торговать между собой, чем бороться за влияние на какую-нибудь жалкую Фалессу или нищую Итунию.

Он почесал бороду, зевнул. Продолжал:

– Тем людям, о которых я веду речь, сильная Айшаса не нужна так же, как и сильная Сасандра. Их задача – все время сталкивать нас лбами. А кроме того, чтоб уж наверняка, травить на человеческую расу всех наших соседей – кентавров, дроу, альвов, гоблинов…

– Насколько я знаю, – возразил молодой человек, – почти все войны с нелюдскими расами начинали мы, люди.

– Не без этого. Конечно, у человечества лапы загребущие. Так и хотят заграбастать то Великую Степь, которую все равно не в состоянии распахать, то леса на склонах гор Тумана, куда тоже не слишком-то стремятся переселенцы – летом дожди, зимой снегопады и морозы, – то Край Тысячи Озер, где люди вообще не способны выжить из-за дурного воздуха, гнилой воды, кусачих тварей и сырости. Хвала Триединому, северная пустошь слишком далеко, чтобы нашлось королевство, претендующее на нее, а то и с великанами войны не избежали бы…

– Вот видишь…

– Вижу. Я многое вижу. Нам шепчут: дроу – уродливые карлики, огнепоклонники, язычники, людоеды и просто сволочи… А ну-ка, убедите их, что человек – это звучит гордо! Пусть добровольно склонят головы и признают превосходство нашей расы! Ах, не хотят? Тогда жжем поселения, разрушаем капища и даже поляны распахиваем, где они стояли! А те же самые умники в это время нашептывают остроухим: люди посягают на ваши исконные права – охотничьи угодья, привольные леса, даже веру вашу хотят изменить, перекроив по своему желанию! В итоге дроу берутся за луки и начинают очищать свои леса от остроносых, как они нас называют. А люди, в свою очередь, бросают полк за полком на штурм круч и ущелий, чтобы утвердить свое превосходство. Вот не можем мы признать, что какая-то раса в чем-то лучше нас! А на юге кентавры обиделись – какому-то умнику из вице-королей Окраины вздумалось сделать их оседлыми племенами. Это их-то! Прирожденных кочевников, у которых не только обычаи, но и способ существования привязан к долгим странствиям по Степи. Какой кентавр с подобным издевательством согласится? Вырежут караван купцов, разрушат факторию. А умники тут как тут – они человеческое мясо жарят на кострах! Унижение! Позор! Ату их!!! Армию на юг, полк на восток, дивизию на север! А наемники и вовсе каждой дырке затычка! Зачищаем стойбища! Поводим рейды, чтобы похитить или убить вождя повстанцев! Генералы используют тактику «выжженной земли», хотят устрашить и сломить сопротивление, а кто должен выполнять грязную работу? Мы. Наемники. И если бы я не сровнял с землей то капище…

Кулак неожиданно замолчал. Прислушался.

– Эй, Мудрец! – воскликнул он настороженно. – Ты слышишь?

– За тобой услышишь… – проворчал верзила. – Разошелся, как проповедник, приобщающий гоблинов к вере в Триединого… Помолчи малость.

Кондотьер послушался и смолк. Даже дыхание затаил. Кир тоже навострил уши, но ничего не услышал. Ну, журчит вытекающая тонкой струйкой из трещины в скале вода. А что еще? Даже стражники наверху не храпят. Похоже, на службу они наплевали и ушли отдохнуть в более удобных условиях, нежели караулка.

Что же они хотят услышать? Неужели шум схватки?

– Вот неслухи! – проговорил Кулак, но в голосе его вместо недовольства чувствовалось плохо скрываемое восхищение. – Я же приказал им…

– А когда они тебя слушались? – усмехнулся Мудрец. – Так, притворялись только.

– Ну, не скажи… – возразил кондотьер. – Обычно они выполняют…

– Что? Что вы услышали? – бесцеремонно вмешался Кирсьен.

– Орет кто-то, – пояснил Кулак. – Особый крик. Его ни с чем не спутаешь…

– Штурмуют замок, – добавил Мудрец. – Хотел бы я знать – кто?

– А что, тут есть поблизости еще вооруженная банда, кроме нашей? – деланно поразился Кулак. – Или другие такие ослушники, как Мелкий с Пустельгой?

Вначале Кир обрадовался. Ну, еще бы! Друзья не забыли, пришли на помощь. А потом вспомнил обрывистые склоны холма, на котором возвышался замок ландграфа, крепкие ворота, серьезные лица лучников, шагающих по настилу вдоль стен. Разве смогут двадцать человек – пускай даже искушенных в военном деле – одолеть защищающих твердыню стражников? Призрачная надежда… Скорее всего, погибнут, так ничего и не добившись. Бессмысленная, хоть и красивая жертва.

Эх, если бы можно было хоть как-то помочь товарищам! Ну, к примеру, отвлечь часть стражников. Джакомо называл его колдуном. Если бы это оказалось правдой! Тогда, в поединке с Джиль-Карром, он не задумывался, что делает и, главное, как делает. Все вышло как бы само собой. Да и после, в сражении на дороге, когда полк господина т’Арриго делла Куррадо атаковали латники Вильяфа Медренского, он защитился от чужой стрелы скорее по наитию, чем осознанно. И с тех пор никакие проблески чародейского таланта в нем не просыпались, несмотря на (что греха таить?) неоднократные попытки повторить успех.

И в этот раз наверняка ничего не удастся.

Уж лучше послушать – вдруг получится распознать знакомые звуки или голоса?

Он снова напряг слух и вновь признал свою полную несостоятельность. Что они могут различить в каменном мешке, который вырублен в скале да сверху перекрыт настилом из бревен? Еще и вода журчит постоянно… Причем так громко.

Мгновенная догадка обожгла молодого человека. Он вскочил и приблизился к ручейку, вытекающему из стены, – единственному источнику воды в подземелье. Не доходя трех шагов, он почувствовал плещущуюся под подошвой воду, а в лицо дохнуло холодом, будто осенью около заводи. Парень протянул руку – ладонь обожгла ледяная струя, бьющая под напором, как из какого-нибудь фонтана в Аксамале.

– Мудрец! Кулак! – крикнул Кир. Он догадывался, что происходит, но разум, как бывает в подобных случаях, пытался найти достойную отговорку, а еще лучше – переложить оглашение приговора на другого. Казалось, что тогда будет не так страшно. – Сюда идите!

– Что такое? – начал, поравнявшись с Киром, кондотьер, но, услышав плеск и ощутив холодные брызги, сразу все понял. – Три тысячи снеговых демонов!

– Да-а-а-а… – протянул Мудрец. Как ни странно, без всякого страха, а скорее, разочарованно. – Зря мечтали, выходит…

– О чем? – ляпнул парень, не подумав.

– Как это «о чем»? О том, чтобы умереть в бою, – спокойно объяснил верзила.

– Ну, не в бою, так хоть в драке, – хохотнул Кулак. – А граф нас как сусликов утопить решил. Знаешь, Малыш, как сусликов из нор выливают?

– Приходилось. Только у нас в Тельбии не суслики вредят, а слепыши.

– Слепыши? Ага! – чему-то обрадовался Мудрец. – Знаю эту заразу! Ох, и зловредная же сволочь! Сил нету!

Кир поморгал в темноте. О чем это они? Разве можно обсуждать полевых вредителей, когда жить осталось от силы час с небольшим? А то и меньше, если учесть, с какой силой лупит струя, разбиваясь о пол темницы в мелкую пыль.

Вот и все, господин т’Кирсьен делла Тарн, тьяльский дворянин, бывший лейтенант гвардии Аксамалы, теперь уже и бывший наемник Кир по кличке Малыш. Говорят, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Что ж, должно быть и наоборот пословица тоже верна. Сколько раз удача спасала его от, казалось бы, верной смерти? От чужого клинка на дуэли, от шальной стрелы в бою?.. А когда в детстве, еще не выучившись как следует держаться в седле, попытался проскакать на отцовском жеребце и тот утянул отважного несмышленыша в конюшню? На полпальца голова разминулась с прочным деревянным брусом притолоки. А когда уже подростком рвал яблоки в саду и под дворянским сынком обломалась крепкая с виду ветка? Даже ногу не сломал. Отделался испугом, глубокой царапиной на щеке и родительской трепкой. А вот теперь захлебнется. И самое обидное что? А то, что сделать-то ничего нельзя. Не оставил им ландграф Вильяф надежды на спасение. Не поборешься за свою жизнь. Можно только кричать, проклинать всех и вся. А толку?

– Да уж, – проговорил рядом Кулак. – Обидно получается. И в глотку вцепиться некому.

– Да демоны с ней, с глоткой-то… – отозвался Мудрец. – Мне обидно, что стоять до конца придется. Лично я штаны мочить не собираюсь.

Кир хотел возразить – все равно ведь скоро весь намокнешь, от подошв до макушки. Но потом подумал, что и вправду обидно. Что за смерть с мокрыми штанами? Некрасиво и не достойно настоящего мужчины.

Широкие копыта Желтого Грома раз за разом грохали в ворота. Дубовые доски трещали, но держались. Почечуй так и подпрыгивал на месте – даром что в дедушки многим из бойцов годился, – норовя продвинуться поближе и помочь кентавру шестопером. Но разбушевавшийся степняк уже не видел ничего вокруг и мог запросто зашибить неосторожного, рискнувшего проскочить мимо него.

– Арбалеты заряжайте! – прикрикнула на мужчин Пустельга.

Слева карабкалась на стену пятерка Мелкого. Наемники забросили крюки на колья и поднимались по скале, отталкиваясь ногами и перехватывая руками веревки. А правее пятерка Мигули по одному друг за другом скрывались в расселине. Они должны были незаметно подобраться к основанию частокола, а там, воспользовавшись промоиной, которую защитники замка по обычной нерадивости провинциального гарнизона не заметили, проникнуть во двор.

– Готово! – радостно заорал Брызг и вскинул приклад к плечу.

– Бей, кто высовывается! – распорядилась воительница и выстрелила первой. Кажется, попала.

Антоло убивать не хотел. И так слишком много душ сегодня отправятся к Триединому. Понятно, война есть война и все такое… Но пускай его руки останутся чисты. И совесть тоже.

Почечуй сунул парню в руки арбалет – заряжай, мол! Антоло уперся ногой в «стремя», прикрепленное перед дугой, напрягся. Взвел. Уже вкладывая болт в желобок и передавая оружие коморнияку, подумал: а ведь хорошо, что у них в отряде арбалеты легкие, дорожные; были бы обычные, армейские, состоящие на вооружении пехотных полков Сасандры, так легко он бы не отделался – крутил бы ворот до пота между лопатками.

Арбалеты защелкали. Вельзийцы, Таран и Гозмо, помогали Антоло перезаряжать, а остальные стреляли по всему, что шевелилось за остриями бревен.

Крики с противоположной, северной стены подтверждали, что крестьянам Черного Шипа удалось казавшееся невозможным. Умело используя дымовую завесу, они подобрались к холму и теперь взбирались на частокол.

– Эх, держите меня, а то вырвуся! – визжал Почечуй, выпуская болт за болтом.

Белый стрелял без суеты, и, похоже, ни одна его стрела не пропала зря. Очередной раз Антоло удивился – откуда в коротышке дроу такая силища, ведь длинный лук не всякий взрослый мужчина согнет?

Наемники Мелкого во главе с лейтенантом перевалили через ограду. Вскоре из-за ворот донеслись ожесточенные крики. Табалец различил голоса Мелкого, Тедальо, Тычка…

Желтый Гром просунул толстые пальцы в щель между створкам ворот. Напрягся, захрипел от натуги, дернул на себя.

– Есть! – воскликнула Пустельга.

– Пошла, родная! – Гозмо потянул из ножен меч.

Тяжелые, окованные железом створки дрогнули и распахнулись.

От зрелища, открывшегося его глазам, Антоло покрылся холодным потом.

На воротах пришпиленный двумя длинными стрелами висел каматиец. Кровь из пореза на щеке стекала на черные как смоль усы, но губы улыбались.

– Руби их, братцы! – Голос Тедальо был почти неразличим из-за шума и звона стали, и Антоло скорее не услышал, а прочитал его слова по губам.

В двух шагах впереди, сцепившись, как любовники в неразрывном объятии, лежали окровавленные тела. Два латника в черных сюрко с серебряными медведями, измазанными грязью. Наемники в кожаных бригантинах и коротких кольчугах-бирнье,[47] бацинетах и койфах.[48] Стражники, вооруженные гизармами и алебардами. Стрелки в жаках и кожаных шлемах с бронзовыми заклепками. Среди их тел виднелись изрубленный почти до неузнаваемости Карасик, Тычок, проткнутый четырьмя стрелами, Лошка с обезображенным лицом. Еще дальше, скорчившись, уронив «воловий язык», застыл Мелкий. Ступни его ног еще подергивались. Перед ним стоял тот самый гость ландграфа Медренского, чей приезд наемники наблюдали третьего дня. Тут же, подняв луки в напряженном ожидании, изготовились к стрельбе сопровождавшие его дроу. Но не четверо, а лишь двое. Яростная схватка переполовинила остроухих стрелков.

Антоло не сразу разглядел невысокого человека в тяжелом доспехе, какие пользовались заслуженной славой два века тому назад, – нагрудник, оплечья, наручи и поножи. Все начищено, все сверкает. На макушке хундсгугеля[49] старинного образца торчит черный флажок все с теми же медведями.

Сам господин ландграф?

Скорее всего, судя по тому, как сомкнулись вокруг защитники замка.

Желтый Гром, первым ворвавшийся в форбург, поднялся на дыбы и заорал боевой клич на своем наречии. Уже согнувшие луки, дроу опешили. Антоло помнил, как лесной народ относится к обитателям Великой Степи, и не удивился. Ну, никак они не ожидали увидеть кентавра! Растерянность остроухих стоила им жизни. Белый всадил одному из них стрелу в глаз. Второй получил подарок от Почечуя – болт в живот.

– Бей их! – заверещала Пустельга, разряжая арбалет в лицо медренского латника.

– Бей! Бей-убивай! – подхватили ее клич наемники, бросаясь в отчаянную атаку. – За Мелкого!!!

Защитники замка ответили нестройным:

– Медрен! Медрен и Тельбия!

Но кричали они как-то без воодушевления.

А потом завертелась карусель схватки.

Вечером Антоло пытался вспомнить, как все это было, что он видел, что ощущал, и не смог собрать воедино разрозненные куски-картинки. Только непрекращающийся, дрожащий крик, слившийся в воинственную и пугающую мелодию, оставался постоянным.

Парень голосил вместе со всеми, размахивал мечом вместе со всеми, толкался… Ударил кого-то кулаком в распахнутый, зашедшийся криком рот. Сбил костяшки, измазавшись в липкой слюне, чужой и своей крови.

На его глазах Пустельга саданула коленом по причинному месту латника, а когда тот скрючился, косо ударила по шее, срубив голову.

Перьен размахнулся мечом, но противостоящий ему стражник оказался проворнее, воткнув тьяльцу острие гизармы между ребер.

Желтый Гром сражался, весело оскалившись. В оружие превратились все четыре его копыта. Когда-то так же он оборонялся против пытающихся скрутить его солдат. Только тогда кентавр был пьян и с трудом держался на ногах, а сейчас холодный расчет и ненависть сделали его безжалостным убийцей. Прыжок вверх, задние ноги выстреливают назад, подобно тарану! Приземлившись, степняк встает на дыбы, сметая передними ногами двоих латников. Копыта плющили шлемы и сминали нагрудники, словно пергамент. Ни на миг не останавливалось копье, чертя острием смертоносный узор.

Старый Почечуй ловким ударом в висок свалил стрелка, но вынырнувший сбоку Джакомо – Антоло узнал его по обритому наголо черепу – пнул его ногой в бок. Коморник повалился на раненого стражника. Они сцепились, размахивая кулаками, покатились под ноги сражающимся. Более молодой противник подмял Почечуя и уже вцепился одной рукой в горло.

Антоло хотел помочь старику, но споткнулся о мертвое тело и упал прямо на руки Джакомо. Командир графской дружины ударил его рукоятью шестопера по ребрам. Оттолкнул, замахнулся, вознамерившись размозжить голову. У парня потемнело в глазах от боли – ребра еще не вполне отошли после драки в деревне. Он наотмашь хлестнул Черепа мечом. Особо не задумывался – лезвием или плашмя. Лишь бы отогнать. Каким-то чудом зацепил по щеке. Брызнула кровь. Джакомо зарычал. Лягнул табальца под колено, как следует врезал в челюсть с левой.

Опрокинувшись навзничь, Антоло так ударился спиной, что воздух со свистом вылетел из легких. Рот наполнился горячей солоноватой влагой. Вверху, заслоняя пронзительно-синее небо, чернела громада бергфрида. Клубы дыма качались над гребенкой частокола. А через ограду перепрыгивали заросшие бородищами мужики в овчинных полушубках нараспашку, мерлушковых шапках, сжимающие в руках вилы, косы, топоры.

Замахнувшийся шестопером Джакомо обернулся на крик и увидел, как волна крестьян, возглавляемых Черным Шипом, сметает с настила редких защитников и обрушивается вниз, окружая ландграфа вместе с его охраной.

Череп забыл о поверженном противнике.

– Уходим! Уходим! В башню! – выкрикнул он, взмахивая оружием для пущей убедительности.

– Бей-убивай! – словно ответил ему охрипший голос Пустельги.

– В башню!

– А-а-а! Кошкины дети!!

– Сдавайтесь!

– Н’атээр-Тьян’ге! Ш’ас! К’аху, даа тюа т’реен![50] – визгливо выкрикнул Белый.

Антоло, преодолевая боль, поднялся.

Черный флажок с серебряными медведями, прикрываемый стражей и латниками, плыл к воротам бергфрида.

Крестьяне окружили огрызающийся сталью строй, будто мутные воды разлившейся реки неприступный прибрежный холм. И так же бессильно откатились, оставив лежащие неподвижно и корчащиеся от боли тела.

– Уйдут ведь! – Пустельга размахивала мечом, пританцовывая на месте.

– Пустите! Пустите, сирые! – надрывался Бучило, стараясь протолкаться через спины, воняющие потом и плохо выделанными овчинами. – Дайте нам!

Куда там! Озверевшие от запаха крови, опьяненные боем, крестьяне не слышали даже криков своего предводителя, хотя Черный Шип, удерживающий на плече самый настоящий моргенштерн,[51] изо всех сил пытался призвать деревенское воинство к порядку.

Запоздало в бой ввязалась пятерка Мигули. Они правильно оценили положение и, не слезая с частокола, дали залп из арбалетов.

Стреляя по толпе, не промажешь. Воины Медренского падали под ноги соратникам. Их ожесточенно, давая выход извечной ненависти землероба к нахлебнику, живущему его трудом, добивали крестьяне.

Но все же защитники замка успевали скрыться. Пускай их число уменьшилось вдвое, а боевой дух почти угас, как угли старого костровища, они сражались до последнего, не щадя себя и не испытывая жалости к побеждающему врагу.

Последняя стрела Белого чудом проскользнула меж смыкающихся створок.

– Проклятие! – взмахнула окровавленным клинком Пустельга. – Ледяного Червя им в задницу! Готовьте таран.

Воительница не собиралась отступать и давать Медренскому с его прихвостнями передышку.

Стоять по грудь в ледяной воде – то еще удовольствие!

Мудрец справедливо заметил, что ландграф мог бы их убить, не затапливая темницу целиком. В такой купели человек долго не выдержит – сердце остановится. Неслучайно итунийские рыбаки даже плавать не учатся. В Сельдяном заливе, где они ставят сети, лишь в месяце Лебедя можно купаться без риска застудиться насмерть, а с Ворона по середину Коня он вообще покрыт льдом. Упадешь за борт, бороться со стихией нет смысла. Если сидит в лодке товарищ, который поможет – протянет руку или бросит веревку, значит, повезло. Если нет, то не успеешь ты и пять раз прочитать утреннюю молитву Триединому, как пучина поглотит хладный труп. И кем бы ты ни был – пышущим здоровьем силачом или жалким худым замухрышкой, – спасения нет. Пока вода поднималась от колен до пояса, Кирсьен понял почему.

Кулак рычал в бессильной ярости. Верзила воспринимал неизбежность с видимым равнодушием. Изредка отпускал едкие замечания, касающиеся личности его светлости ландграфа, а также своих мокрых штанов. Кир же находил мало веселого в сложившейся ситуации. Какая радость умирать, не встретив еще двадцатую весну?

Вода бурлила и клокотала. Неизвестно, с каким источником связан родник в стене подземелья, но уровень поднимался вдвое быстрее, чем изначально предположил Кир. Интересно, зачем Медренскому эта хитрая ловушка, если любого заключенного можно попросту уморить голодом? Наверняка здесь какая-то загадка, освященная канувшими в прошлое годами и поколениями.

Когда плещущая мелкой волной вода коснулась небритого подбородка, Кир не выдержал:

– Долго мы еще будем ждать, как бараны мясника?

Мудрец хохотнул:

– А ты что предлагаешь? Нырнуть и дырку для стока расковырять?

– Или взлететь? – мрачно добавил Кулак. – Есть такие рыбы в Ласковом море – из воды выпрыгивают и летят…

Молодой человек поднялся на цыпочки, иначе вода попала бы в рот. Горячо воскликнул, хотя от холода зуб на зуб не попадал:

– Если надо взлететь, я готов! Но не сидеть же сложа руки?!

– Ишь, летун какой нашелся… – проворчал Мудрец. – Ладно! Забирайся мне на плечи. Кулак! Помоги ему!

Не говоря ни слова, кондотьер потянул Кира за рукав. Вдохнул поглубже, нырнул, подхватил под колено – так ухажеры подсаживают в седло благородных дам. Мгновение, и парень уселся на плечах у верзилы.

Мудрец в два шага очутился под решеткой.

– Ну, что, Малыш, достанешь?

Тьялец потянулся, силясь дотянуться до прутьев хотя бы кончиками пальцев.

Нет!

Не получается.

– Не могу, – убитым голосом ответил Кир.

– То-то же… – наставительно произнес Кулак. – Ну что ж, попытка не пытка. Можешь там и оставаться, Малыш.

– Ты что это выдумал? – зябко повел плечами Мудрец. – Мне вода за шиворот течет.

– Ничего не выдумал. – Кондотьер закашлялся, сплюнул воду. – Ему уже с макушкой будет.

– А ты? – Мудрец переступил с ноги на ногу.

– Поплыву сейчас.

У Кира сжалось сердце. Как же он поплывет, когда сапоги, куртка, тяжелый пояс ко дну тянут?

– Пусти меня! – дернулся он на плечах долговязого. – Командира спасай!

– Сиди! – Пятерня Мудреца вцепилась ему в лодыжку, словно капкан. – Пробуй еще раз дотянуться! Много там не хватает?

– Да ладонь! А может, и две! – прикинул на глазок тьялец.

– Тогда тянись! Тянись, как кот за сметаной! Старайся, Малыш!

Кир почувствовал, что его приподнимают. Запоздало удивился – ну и силища у Мудреца! А потом…

Верзила пошатнулся, потерял равновесие, взмахнул руками, и молодой человек с громким плеском обрушился в воду. От неожиданности он пытался закричать, но вода хлынула в горло. Кир забулькал, захрипел, понял, что задыхается. Он изо всех сил задрыгал руками и ногами, но кромешная тьма не позволяла определить, где верх, где низ.

Липкий ужас, обжигающий сильнее зимней стужи, ворвался в душу парня.

Если раньше смерть лишь маячила неподалеку, как назойливый бродячий кот, скалилась, манила к себе, то сейчас она придвинулась вплотную, заглянула в глаза, обдавая смрадным дыханием оголенного черепа.

Кир не хотел умирать!

Не хотел, и все тут! И готов был бороться из последних сил.

Неужели даже благоприобретенная власть над воздухом, дважды спасавшая ему жизнь, не сможет помочь?

Он попытался вспомнить, каким образом сумел подчинить корпускулы воздуха? Ведь если однажды сумел слепить щит, отражающий стрелы, то почему не попытаться притянуть животворный воздух сюда, под воду.

Ну, давай же!

Знакомое ощущение покалывания по всей коже…

Только гораздо сильнее, чем раньше. На это раз в него вгрызались не червячки, а маленькие юркие змейки. И вместо зуда, вызывающего назойливое желание чесаться, чесаться и чесаться, – холод. Словно ледяные сосульки воткнулись в тело и теперь ищут путь к сердцу, чтобы остановить и заморозить его…

А вода тонкими струйками пробирается в нос, давит на уши, рвется в легкие.

Нет…

Нет!

Не-е-ет!!!

С трудом удерживаясь на плаву, Мудрец нашарил чью-то полу куртки, дернул, мысленно обращаясь к Триединому: «Помоги, Господи! Дай сил и упорства!» И тут вода, неотвратимо заполняющая подземелье, вначале шарахнулась к стенкам, как живая, а потом вспучилась посредине горбом, который, удлиняясь, ударил снизу в настил, выломал решетку и разметал бревна, будто солому.

Вернулся!

Ох, как вернулся! Будто глыба на десяток кантаров весом плюхнулась!

Верзила отлетел, грянулся спиной о стену, но одежду товарища из рук не выпустил. Подтащил его ближе, разглядел бороду и золотую серьгу Кулака. А где же Малыш? Не он ли устроил погром при помощи волшебства? Не зря Череп его колдуном называл – дыма без огня не бывает…

Наверху загорланили стражники. Не ожидали? Еще бы… А кто ожидал?

А вода, набирая скорость, завертелась гигантской воронкой. Мудрец, хоть и гордился по праву силой и выносливостью, почувствовал дурноту. Он закрыл глаза и… потерял сознание.

Кондотьер застонал и перевернулся на живот. Приподнялся, кашлянул. Вода хлынула изо рта, растекаясь пенистой лужей. Он попытался сесть, но что-то держало полу куртки. Ощупав помеху, Кулак понял, что это рука Мудреца, сжавшаяся насмерть – не оторвешь. Мечник лежал, привалившись спиной к стене. В неверном свете чадящего факела его лицо с закатившимися глазами и неровно отросшей серой бородой казалось звериной мордой. Дышит? Не дышит? Не понять…

Рядом, стоя на четвереньках, отхаркивался и отплевывался Малыш.

– Живой? – позвал его кондотьер.

– Вроде бы… – нерешительно откликнулся Кир. Он еще не успел прийти в себя. Да что там! Парень до конца не осознал, что же натворил. И откуда у него столько сил и умения? Хотя об умении, пожалуй, речь не идет. Настоящий волшебник действует подобно умелому фехтовальщику – бережно расходует силы, надежно защищается, наносит точные удары и контрудары. Он же повел себя как деревенский силач, раззадоренный насмешками толпы и схвативший первое, что подвернулось под руку, – оглобля так оглобля, обапол так обапол, дубина так дубина. А дальше – по меткому присловью: сила есть – ума не надо. Это ж нужно было такое устроить?!

Правда, что именно он сделал и, в особенности, как, молодой человек не помнил. Вернее, помнил, но отрывками, мозаичными кусочками, никак не желающими складываться в целостную картинку.

Во-первых, выбил решетку.

Во-вторых, выбросил полузахлебнувшихся товарищей и себя наверх.

В-третьих, отправил в затопленную водой темницу двоих перепуганных насмерть охранников. Может, конечно, и зря. Взбунтовавшаяся вода привела их в такое состояние духа, когда любого бойца, даже самого опытного и умелого, можно брать голыми руками. Наверное, стоило их попросту припугнуть, разоружить и связать, но гнев оказался сильнее голоса рассудка.

– Вроде бы, – тверже повторил парень и попытался подняться.

У него получилось. Не сразу. Пришлось опереться о стену. Но ведь получилось!

Кулак толкнул в бок верзилу:

– Мудрец! Слышишь меня? А, Мудрец?

Долговязый напрягся, захрипел. Неожиданно кивнул:

– Слышу. Сейчас идем.

– Ты в порядке? – не поверил кондотьер.

– Не дождешься! – Мудрец открыл глаза. Подмигнул. Рывком сел.

Кир на трясущихся ногах подошел к перекошенной стойке в углу. Взял в руки алебарду.

– Мечей нет? – Кулак тоже сумел выпрямиться и заинтересованно смотрел на выбирающего оружие тьяльца.

– Не-а… – покачал головой молодой человек. – Вот это… И еще гизарма.

– Жаль. – Кулак отжал воду из бороды. – Мне бы меч…

– Ничего! Разживемся! – Верзила поднялся и решительно взял у Кира из рук алебарду. – Пошли! А то без нас закончат.

Только сейчас молодой человек вспомнил, о чем они говорили внизу, еще до потопа. Замок штурмуют. Возможно, на стенах идет бой. Гибнут их товарищи.

Подхватив гизарму, Кирсьен побежал следом за седобородым кондотьером и Мудрецом.

Лестница, коридор. Поворот.

Снова лестница!

Опять поворот и короткий отрезок коридора.

Как же глубоко уходит замок Медренского в скалу!

Хорошо хоть ответвлений коридора нет.

Еще одна лестница. Широкая, вырубленная в камне.

Мудрец шагал через три ступеньки. Кулак тяжело дышал – заядлому курильщику нелегко бежать вверх. Кир чувствовал, как легкие разгораются огнем, но не останавливался.

– Ничего! Скоро уже! – хрипло выкрикнул верзила.

– Ага! – кивнул парень. Придется поверить на слово. Сам он дороги не запомнил.

Неожиданно для самих себя они выскочили в просторное помещение, освещенное полудюжиной факелов. Неровные стены – желтовато-серый известняк весь в белесых потеках. В углах – длинные космы паутины. На полу – горки конских кругляшей.

Кир успел заметить лоснящийся круп коня, скрывающегося в широкой трещине в противоположной стене, спину человека, одетого в черное сюрко, а Мудрец уже бросился в бой, замахиваясь алебардой.

Выступивший из темного угла латник подставил треугольный щит под сокрушительный удар, но не сумел удержаться на ногах и припал на одно колено. Стрелок в кожаном бригантине вскинул к плечу арбалет, но Мудрец саданул его под дых древком алебарды и отбросил к стене. Кондотьер с разбега ударил кулаком в лицо тельбийца в открытом шлеме, перехватил запястье, выкручивая из ладони меч.

– Уйдут! – заорал Мудрец, указывая на трещину.

«Кто уйдет? Куда?» – Кир ничего не понял, в который раз подивившись сообразительности наемников. Он бы думал еще полчаса, взвешивал все «за» и «против», оценивая увиденное. Но, привыкнув доверять старшим товарищам, парень, не раздумывая, ввязался в схватку.

И сразу пожалел.

Ну, не его оружие гизарма, и все тут! С мечом было бы гораздо проще и удобнее. Не зря Кулак так старается, борется с латником за клинок.

Им противостояли полдюжины замковых стражников и два латника. Одного из них Мудрец оглушил, ударив лезвием алебарды по шлему. Второй набросился на Кирсьена.

Увернувшись от рубящего удара, парень ткнул гизармой, стараясь попасть в сочленение доспеха между пулдроном[52] и нагрудником. Враг отскочил, отмахнулся мечом.

Кулак обезоружил противостоящего ему воина, действуя лишь левой рукой. Правой он отбивался от наседающего стражника, подставляя – Кир не поверил своим глазам – предплечье под удары корда.

У него что, железная рука? Или боли не чувствует? В горячке боя случается. Рассказы о подобном молодой человек частенько слышал от отца.

– Уйдут… – уже не кричал, а стонал Мудрец. Того и гляди, разрыдается.

Трещина в скале смыкалась.

Ну и замок у ландграфа Медренского! Загадка на загадке. Хотя после подведенного к темнице водопровода тайный подземный ход не должен поражать воображение.

А кто же это уходит?

Неужели наши побеждают и его светлость решил удрать в компании господина барона, бросив родовое гнездо вместе со всеми защитниками?

– Ага! Наша берет! – выкрикнул кондотьер, разрубая грудь ближайшего стрелка, так и не успевшего вложить арбалетный болт в желобок.

– Не успеем! – ответил Мудрец не оборачиваясь. Крюком он зацепил за плечо стражника, швырнул его на латника, с которым безуспешно сражался Кир. – Не спи, Малыш, замерзнешь!

Верзила успел вогнать острие алебарды в закрывшуюся почти полностью трещину. Сталь заскрипела о камень, но в этот миг подвал наполнился шумом, топотом многих ног, криками. Целая толпа вооруженных людей. Среди косматых, как медведи, крестьян, размахивающих вилами и косами, Кир увидел лица Бучилы и Мигули, окровавленную бороду Почечуя и жесткий гребень волос Белого.

Прикрывавшие уход графа тельбийцы побросали оружие.

– Вот вы где! – Забрызганная с ног до головы кровью (судя по резвости движений, чужой) Пустельга взмахнула мечом. Попыталась обхватить сразу Мудреца и Кулака.

Почечуй несильно толкнул Кира в плечо:

– Ты гляди! Они еще и помогли нам!

– А то мы сами не справились бы, – буркнул светловолосый плечистый парень.

Радостное настроение Кирсьена, охватившее его при виде товарищей, вмиг улетучилось. Еще не хватало! Теперь студент лопнет от гордости, всем рассказывая, как спасал тьяльского дворянина.

– Шел бы ты… – начал Кир, покрепче перехватывая древко.

– А ну, погоди! – Маленькая, но жесткая ладонь Пустельги опустилась ему на плечо. – Что задумал?

– Да ничего… – Киру стало стыдно. Он отвел глаза и опустил оружие.

– То-то же! Мы тут все одной веревкой повязаны. Один за всех и все за одного! Ясно?

– Ясно, – кивнул тьялец.

– А раз ясно, пожмите друг другу руки! – продолжала наседать воительница.

Кир нахмурился и невольно спрятал ладонь за спину.

Антоло под пристальным взглядом Пустельги и прочих наемников первым шагнул вперед. Смущенно посапывая, подал руку:

– Чего уж там…

Бывший гвардеец вздохнул и пожал протянутую ладонь.

А потом ненадолго столкнулись две пары глаз.

Серые и карие.

Т’Кирсьен делла Тарн из Тельбии и Антоло из местечка Да-Вилья, что в Табале.

Еще не друзья, но уже не враги до гроба.

Эпилог

С недавних пор мэтр Гольбрайн поселился в каморке под лестницей, ведущей на второй этаж подготовительного факультета.

Сложенное из неровных блоков диабаза[53] здание за последние двести лет обросло пристройками, башенками и крылечками. Во дворе там и сям торчали скамейки, беседки и остатки гранитных парапетов, некогда обрамлявших фонтаны. Последние давно пересохли, поскольку трубы, питавшие их водой, засорились, а господин ректор, профессор Диккольм, постоянно находил более насущное применение полученной от школяров оплате за обучение, чем починка водопроводов. Теперь на красно-черных, отшлифованных плитах любили сидеть студенты, до хрипоты спорившие о политике и изредка вспоминавшие о науке. В чашах фонтанов скапливалась облетающая с тополей листва, и некому было ее убирать. Глухонемой дворник оставил нудную и малоденежную работу на второй день после ночи Огня и Стали и ушел куда глаза глядят. Поговаривали, что он прибился к шайке мародеров, растаскивающих добро из опустевших дворцов Верхнего города. Ну, как говорится: что ни делается – все к лучшему. Профессор-астролог занял опустевшую каморку. Даже составленные в углу метлы не выбрасывал – он верил, что порядок еще вернется в Аксамалу, и мусор, скопившийся в университете, все равно придется убирать.

Квартал, в котором проживал мэтр Гольбрайн до восстания, сгорел. Почему? Вряд ли кто-либо мог ответить на этот вопрос. В ту ночь выгорела едва ли не треть Аксамалы. Верхний город оказался разрушен почти полностью – парки, дворцы, памятники, храмы, императорский театр и прочее, прочее, прочее… Командир гвардии, генерал Бригельм дель Погго, допустил всего одну ошибку, начиная охоту на чародеев. Он не учел их силы и количества. Ошибка простительная – кто в Аксамале верил, что искусство волшебства начинает возрождаться и обретает все больше и больше поклонников? Тем более в Сасандре не принято ругать покойников. А командир гвардии, верховный главнокомандующий, вся элита имперского жречества погибли в одну ночь. Отчаянно огрызающиеся колдуны, которых беспощадно истребляли и военные, и почуявшие вкус в убийствам обыватели, утянули с собой очень много врагов. Настолько много, что город погрузился в безвластие.

Выскочив из пылающего дома, мэтр Гольбрайн долгое время бродил по ночной Аксамале. Внушительный рост, широкие плечи пожилого профессора, а, в особенности, зажатый в кулаке увесистый посох, которым он весьма недурно владел еще с юных лет, отпугивали от него грабителей и блуждающих в поисках недобитых чародеев горожан. Он видел, как на темных улицах, освещаемых лишь отблесками пожаров, схватывались не на жизнь, а на смерть кучки людей. Если в самом начале гвардейцы находили и уничтожали вольнодумцев без всякого труда, то за полночь среди борцов за свободу нашлись отчаянные головы, сумевшие сплотиться и оказать сопротивление. А уже ближе к утру город охватила самая обычная смута. Из припортовых кварталов полез населяющий трущобы сброд – воры, грабители, профессиональные нищие, просто бездельники и пьяницы. Несколько тысяч оборванцев, включая женщин, стариков и подростков, алчностью и жестокостью не уступавших совершеннолетним мужчинам, захлестнули оставшихся в живых к тому времени гвардейцев, вынудили их обороняться и, обороняясь, отступать к казармам. Загнав военных в убежище, перебив стражников магистрата, чернь принялась грабить. Вот тут уж плохо пришлось ремесленникам с купцами, которые еще пару часов назад считали себя властелинами Аксамалы.

Тогда-то и начались пожары в Нижнем городе, охватившие улицы с самыми богатыми домами. Как мэтр Гольбрайн узнал позже, в это самое время толпа из нескольких сотен студентов и горожан, настроенных враждебно к прежней (да, теперь уже можно с уверенностью называть ее прежней) власти, взяла штурмом тюрьму, освободив известного борца за справедливость, философа, оратора и просто гиганта мысли фра Дольбрайна. Списки его философских трактатов, обосновывающих необходимость смены государственного устройства Сасандры, давно уже ходили по Аксамале. Особенно их любили читать студенты и прочие молодые люди, гордо именующие себя вольнодумцами. Ознакомившись с парой-тройкой трудов Дольбрайна, астролог не мог не признать справедливости большей части высказываемых философом идей. С удивлением профессор узнал, что мыслитель довольно неплохо умеет не только писать книги и воззвания к народу, но и руководить вооруженной толпой.

Студенты быстро очистили прилегающие к Аксамалианскому университету улицы от сброда. Прикончили на месте без суда и следствия десяток мародеров. Показали гвардейцам, что от школяров лучше держаться подальше. Как раз тогда мэтр Гольбрайн и встретил одного из своих бывших учеников. Вельсгундец Гуран постигал науки спустя рукава, как и пристало юному дворянину из западного королевства, но во время восстания проявил серьезность и командирские навыки, став правой рукой фра Дольбрайна. Астролога он забрал с собой, предлагал ему выбрать любое помещение на факультете, но профессор отказался, сославшись на близкое расположение дворницкой и башни для наблюдения за звездами.

Так он и жил с тех пор. Днем невозбранно бродил среди студентов, многие из которых относились к нему с очень большим уважением, ночью наблюдал звезды.

Небесные светила не сулили Сасандре ничего хорошего.

Да и не нужно быть прорицателем, чтобы сказать то же самое.

Скрываемая чиновниками, но теперь выплывшая – шила в мешке не утаишь – смерть императора. Гибель всех власть предержащих аксамалианцев – гражданские министры, генералитет, судьи, Верховный совет жрецов. Разграбление императорской казны и сгоревший безвозвратно архив. История не знала случаев, чтобы государство оправилось от подобного удара и возродилось во всей мощи. Возможно, что-то и удалось бы, если бы все жители великой империи, занимающей одну шестую часть суши, прониклись идеей возрождения страны и приложили для достижения этой цели все усилия.

Сасандрийцы оказались не готовыми к свалившимся на них испытаниям.

Слухи о том, что провинции одна за другой объявляют независимость, достигали столицы. Табала и Лития, Уннара и Тьяла, Вельза и Камата. Вице-короли провозглашали себя королями. Генералы становились главнокомандующими.

Фра Гольбрайн не верил, что в злоключениях империи виновны лишь шпионы Айшасы, их золото и тщательно продуманные сплетни с оговорами. Это было бы слишком просто. Наверняка важную роль сыграла сытая, безбедная жизнь державы, лень и малограмотность простого народа, заносчивость дворянства, равнодушие ко всему, кроме личной выгоды чиновников магистрата и судей, глупость жречества, десятилетиями убеждавшего, что в стране все хорошо, все счастливы, все друг друга любят…

Безоблачная сказка сменилась суровой действительностью.

Каждая из народностей, входящих в братскую, как учил Верховный совет жрецов, семью народов Сасандры, вдруг решила, что именно она кормит и поит, одевает и обувает всю империю. Конечно, говорили барнцы, в Окраине пшеницы хоть отбавляй, зато дерева почти нет. Проживите-ка без нашего леса! На что окраинцы вполне резонно возражали: жить можно и в войлочных кибитках, а что вы есть будете без нашего зерна, кору со своих дубов? Табальцы вздумали беречь овечью шерсть, аруниты – железную руду, каматийцы – виноград и оливки… Всего не перечислишь.

Аксамала стояла на пороге голода.

Поползли слухи о готовящейся высадке халидских пиратов на побережье, о возможном вторжении Дорландии в Гоблану и Северную Тельбию. А уж очередных восстаний дроу и кентавров все ожидали с такой же уверенностью, с какой ждут прихода зимы вслед за осенью.

Как-то мэтр Гольбрайн спросил Гурана, не слышал ли тот что-либо о судьбе Антоло, студента из Табалы и души компании всего подготовительного факультета. Молодой вельсгундец только вздохнул и пожал плечами. Его товарищей отправили в армию вместе с прочими арестантами городской тюрьмы. А уж как там дальше сложилось… Один Триединый ведает.

В ту же ночь профессор открыл себя Силе звезд, чего не делал уже довольно давно.

Погружение в транс прошло успешно, и, представив себе белобрысого табальца, астролог вновь увидел его. Парень скакал, нелепо трясясь в седле – горе-конника видно с первого взгляда – по дорогам Тельбии. Все те же холмы, перелески, овраги и чащобы, бучины и грабняки…

«Значит, живой. Это уже хорошо в наше время», – подумал Гольбрайн.

Он присмотрелся к спутникам бывшего студента и едва не вскрикнул от изумления.

Черноволосый юноша, в котором ощущался магический потенциал, равный если не Тельмару Мудрому, то волшебникам из близкого его окружения. Причем теперь парень уже не казался способным учеником чародея. Его аура, насыщенная и полноцветная, свидетельствовала об умении управляться с потоками Силы на высоком уровне.

Значит, мальчишки встретились. Вот зачем звезды показали каматийца (может, парень и не каматиец, а просто изображает из себя южанина?) в прошлый раз!

Рядом все та же компания. Седобородый воин с серьгой, верзила с двуручником, остроухий дроу с длинным луком и вооруженная женщина, на ходу что-то резко выговаривающая Антоло.

Отряд рысил по бездорожью, уходя на закат, затянутый багровыми тучами, и пожилому профессору показалось, что судьба всей Сасандры сейчас в руках этих разношерстных, неказистых, потрепанных долгой дорогой и суровой жизнью людей.

Выйдя из транса, он еще долго размышлял об увиденном, пока не пришел к выводу, что если империи суждено спастись, то вернут ей величие и славу не генералы, не короли и не жрецы, бездумно повторяющие заученные наизусть проповеди, а такие вот наемники, которые, несмотря на показное корыстолюбие, служат родине не за страх, а за совесть. А возможно, и он, астролог Гольбрайн, малой малостью поможет воцарению мира и порядка в Сасандре. И тогда жизнь его будет прожита не зря.

Декабрь 2006 г. – март 2007 г.

Примечания

1

В Сасандре и прилегающих королевствах принят солнечный календарь: 10 месяцев по 32 дня. Длительность месяца соответствует периоду нахождения Солнца в каком-либо из зодиакальных созвездий. Соответственно, месяцы несут имена этих созвездий – Бык, Лебедь, Кот, Овца, Ворон, Кит, Филин, Козел, Конь, Медведь. Начало нового года приходится на летнее солнцестояние.

2

Банда – отряд наемников численностью до ста человек.

3

Это и другие события описаны в первой книге романа «Обагренные закатом» – «Семена ненависти».

4

Бучина – буковая роща.

5

Баклер – кулачный щит. Выпуклая полусфера диаметром около 30 см.

6

Фальчион – одноручный меч, широкого типа с односторонней заточкой.

7

Денежная единицы Сасандры – золотой солид, в который входят двадцать серебряных скудо. Скудо разделяется на медные монеты, номинал которых различается от провинции к провинции.

8

Коморник – интендант. Лицо, ведающее обозом воинского подразделения.

9

Офицеры в Сасандре различались по нарукавным бантам. Лейтенант – один серебряный бант. Капитан – два серебряных. Полковник – один золотой бант. Дивизионный генерал – два золотых. Генерал армии – три золотых. Маршал – четыре золотых.

10

Бруха – род вампиров.

11

Мансион – гостиница. Мансионы располагались по дорогам Сасандры на расстоянии приблизительно дня пути друг от друга. Могли быть в государственной и частной собственности.

12

Согласно указу императора, драка с кровопролитием в день тезоименитства его матушки приравнивалась к измене империи и не подлежала амнистии. Согласно указу императора, драка с кровопролитием в день тезоименитства его матушки приравнивалась к измене Империи и не подлежала амнистии.

13

Бацинет – закрытый шлем с коротким плоским или полукруглым забралом.

14

Пластрон – жесткий нагрудник, предшественник кирасы

15

Дублет – узкая одежда типа куртки из полотна или шерстяной ткани на подкладке, носилась поверх рубашки.

16

В Сасандре светлое время суток (от рассвета до заката) разделялось на десять часов, ночь – на три «стражи».

17

Тридцать семь лет тому назад почти все волшебники Сасандры погибли, пытаясь противостоять эпидемии бубонной чумы.

18

Каррука – большая четырехколесная повозка, на которой граждане Сасандры могли ездить из города в город.

19

Калиги – сандалии с кожаными чулками. Толстая подошва укреплялась острыми гвоздиками, нога поверх чулка переплетена ремнями сандалий.

20

Мара – возможно, неупокоенный мертвец, возможно, призрак. Согласно легендам, встреча с марой приводит к преждевременной смерти.

21

Сааген – хорошая, добрая. Уважительное обращение кентавров к душевнобольному.

22

Меры длины в Сасандре и прилегающих землях: миля – тысяча двойных шагов (приблизительно 1500 м); плетр – двадцать шагов (приблизительно 30 м); локоть – 45 см; ладонь – 9 см; палец – 1,8 см.

23

Орион – метательная звездочка с заостренными зубцами.

24

«Уложение о кондотьерах Альберигго» – кодекс, регламентирующий взаимоотношения наемников Сасандры между собой и с нанимателями, проступки и меру наказания, правила разрешения спорных вопросов и тому подобное.

25

Пожизненный герцог – дворянский титул, присуждаемый в Сасандре человеку низкого происхождения за исключительные заслуги перед государством. Не может передаваться по наследству.

26

Кантар – мера массы, около 140 кг.

27

Галеас – боевой парусно-гребной трехмачтовый корабль. Экипаж – 800–1200 человек.

28

Фелука – парусно-гребное двухмачтовое судно с треугольными парусами

29

Барбакан – предвратное укрепление.

30

Форбург – внутренняя часть крепости.

31

Сюрко – верхняя цельнокроеная одежда, сильно расширенная книзу, имевшая несколько вариантов: с рукавами до запястья, с полудлинными рукавами, с откидными рукавами и совсем без них. Сюрко имело разрез, скреплявшийся брошью-аффиш. Узкие рукава застегивались на множество пуговиц или зашнуровывались.

32

Элементы манежной езды. Вольт – движение лошади по кругу. Принимание – боковое движение лошади или работа в два следа. Осаживание – движение назад.

33

Кресты на пакетах обозначали важность документов и, соответственно, скорость, с которой его требовалось доставить получателю. Один крест – миля рысью, миля шагом. Два креста – три мили рысью, одну шагом. Три креста – три мили галопом, две мили рысью.

34

Заградительный отряд – обычно часть легкой кавалерии, приданная полкам пехоты, задачей которой было не допускать панических самовольных отступлений с поля боя и отлавливать дезертиров.

35

Рипост – удар, нанесенный немедленно после парирования без перемещения тела.

36

Копье – тактическая единица конницы. Самый обычный состав: один латник, два конных стрелка-арбалетчика, оруженосец и слуга.

37

Подготовительный факультет (семь свободных искусств) состоял из двух уровней подготовки. На первом уровне изучали грамматику, риторику и логику. На втором – музыку, арифметику, геометрию (с основами географии) и астрономию (астрологию).

38

Пелеус – головной убор из фетра, плотно прилегающий к вискам.

39

Нория – водоподъемник. Представляет собой ряд ведер на канате и приводится в действие воротом.

40

Ухналь – подковный гвоздь.

41

Жак – дублет или куртка, усиленная маленькими металлическими пластинками или просто простеганная.

42

Вуж – разновидность боевого топора с длинным лезвием, крепящимся к древку двумя манжетами.

43

В «разрыв» – способ натяжения тетивы мощного лука, когда обе руки работают одновременным, направленным в разные стороны рывком.

44

Тупые козлы! (Наречие дроу.)

45

Гамбезон (вамбас) – длинный (до колена) стеганный поддоспешник. Надевался под кольчугу, но мог использоваться и как отдельный доспех более бедными воинами.

46

Брацер – наруч, защита для предплечья.

47

Бирнье – кольчуга с короткими рукавами.

48

Койф – кольчужный капюшон.

49

Хундсгугель – «собачья морда», бацинет с длинным коническим забралом.

50

Змеиный Язык! Стой! Сражайся, если ты мужчина! (Наречие дроу.)

51

Моргенштерн – шипастая булава. Древковое оружие, боевая часть которого увенчивалась длинным центральным острием, а также более короткими остриями, торчащими перпендикулярно рукояти.

52

Пулдрон – наплечник, пластина или набор пластин для защиты плечевого сустава и плеча.

53

Диабаз – горная порода магматического происхождения темно-серого цвета, часто с зеленоватым оттенком.

Content

Владислав Русанов
Серебряный медведь

Часть третья Воины империи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая Гибель империи

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания