Брагинский Эмиль Вениаминович

Рязанов Эльдар Александрович

Служебный роман

Эмиль Брагинский, Эльдар Рязанов

Служебный роман

Мечта каждого человека – жить рядом со своей работой. Изобретены трамваи, автобусы, троллейбусы и метрополитен, но все мечтают идти на службу пешком. Однако идти далеко и долго, и поэтому все едут. Причем едут в одно и то же время. Это великое ежедневное переселение народов называется «час пик» и длится, разумеется, несколько часов. Причем дважды в день...

Нашу где-то грустную, а где-то смешную историю под названием «Служебный роман» мы начинаем именно в часы пик, причем в утренние часы, когда жители города всеми возможными видами транспорта – например, напрямую, или с пересадкой, или с несколькими пересадками, – добирались к месту работы.

Бесконечные людские колонны вытекали из вестибюлей метро и растекались по улицам и переулкам. Разбившись на речки и ручейки, потоки служащих вливались в подъезды, в ворота, в парадные различных учреждений. С портфелями, папками, рулонами, сумками, книжками, газетами люди спешили, боясь опоздать, перегоняя и толкая друг друга. Молодые и старые, усталые и энергичные, веселые и печальные, озабоченные и беспечные, торопились они, чтобы приступить к своей ежедневной полезной или бесполезной деятельности.

Нас в набитых трамваях болтает.

Нас мотает одна маета.

Нас метро то и дело глотает,

выпуская из дымного рта.

В смутных улицах, в белом порханье,

люди, ходим мы рядом с людьми.

Перемешаны наши дыханья,

перепутаны наши следы.

Из карманов мы курево тянем,

популярные песни мычим.

Задевая друг друга локтями,

извиняемся или молчим.

Мы несем наши папки, пакеты,

но подумайте – это ведь мы

в небеса запускаем ракеты,

потрясая сердца и умы!

По Садовым, Лебяжьим и Трубным —

каждый вроде отдельным путем —

мы, не узнанные друг другом,

задевая друг друга, идем...[1]

Для начала познакомьтесь, пожалуйста, с героями нашей истории.

В черной казенной «Волге» на переднем сиденье, рядом с водителем, с каменным, непроницаемым лицом, восседала Калугина Людмила Прокофьевна.

Автомобиль подъехал к многоэтажному зданию, построенному в начале века. На фронтоне дома множество табличек с названиями различных организаций.

Вот дом – одно из главных действующих лиц. В нем множество учреждений – нужных, ненужных, полезных, бесполезных, бессмысленных и даже вредных...

Вывеска: Калугина вышла из автомобиля и вошла в подъезд.

...Наше статистическое учреждение, конечно, полезное. Если бы его не было, мы бы не знали, как хорошо мы работаем...

Вестибюль. Калугина, не раздеваясь, прошествовала мимо гардероба, подошла к лифту и вплыла в кабину.

Людмила Прокофьевна Калугина – начальник нашего статистического учреждения...

Людмила Прокофьевна возраста неопределенного. Одета она строго и бесцветно, разговаривает сухо...

Приходит на работу раньше всех и уходит позже всех, из чего понятно, что она не замужем. Людмила Прокофьевна, увы, некрасива, и сотрудники называют ее «наша мымра». Конечно, за глаза...

Выйдя из лифта, Калугина пересекла огромную пустую залу, уставленную доброй сотней письменных столов, кивком поздоровалась с уборщицей, которая протирала мокрой тряпкой пол, пересекла приемную и проследовала в свой кабинет.

Дверь в соседний кабинет, где размещался заместитель директора, была открыта. В кабинете орудовали маляры.

Битком набитый автобус выплюнул из своих недр старшего статистика Анатолия Ефремовича Новосельцева и его двух сынишек. Старший, лет девяти, опрометью помчался в школу, а младшего отец выпустил на волю только у калитки детского сада. При этом на лице Новосельцева застыло глупо-счастливое выражение, столь свойственное родителям.

Анатолий Ефремович Новосельцев скромен, застенчив и робок. Наверное, именно поэтому за семнадцать лет безупречной работы не смог вскарабкаться по служебной лестнице выше должности старшего статистика...

Из типового пятиэтажного дома, расположенного около станции железной дороги, выскочила Ольга Петровна Рыжова и затрусила к пригородной электричке. Ольга Петровна бежала по платформе, и, прежде чем задвинулись входные двери, успела втиснуться в последний вагон. Лишь пола ее пальто застряла между резиновыми створками. Зажатая в тамбуре электрички служилым людом, Ольга Петровна боролась за обеспечение себе жизненного пространства.

Ольга Петровна – женщина, обремененная семейными заботами: у мужа язва желудка, и нужно готовить диетические блюда. Сын занимается скверно, и приходится решать за него задачи...

На себя времени не остается, но она не унывает, энергия бьет в ней ключом. По натуре она – оптимистка.

Теперь познакомимся с секретаршей Верочкой.

Вот Верочка выбежала из парадного большого дома, расположенного на оживленном проспекте. Оглянулась по сторонам, не видит ли кто, и быстро приклеила на фонарный столб...

Объявление гласило:

«Меняем двухкомнатную квартиру на две однокомнатные».

Верочка прошла мимо мотоцикла, стоящего у ворот, вздохнула и встала на троллейбусной остановке.

Это Верочка. Она любопытна, как все женщины, и женственна, как все секретарши...

Из того же парадного выскочил Сева, здоровенный могучий парень. Подошел к тому же фонарному столбу и прилепил на него объявление. В этом объявлении другим почерком было написано то же самое:

«Меняем двухкомнатную квартиру на две однокомнатные».

Потом Сева надел на себя каску, мощным ударом ноги завел мотоцикл и выехал на проезжую часть. Около троллейбусной остановки, где стояла Верочка, он притормозил. Молодые люди отвернулись друг от друга, и Сева помчался на работу один.

Сева – муж, точнее, бывший муж Верочки.

Бывшие муж и жена работают в одном учреждении. Ничего не попишешь, сослуживцев, как и родственников, не выбирают...

Под землей, в вагоне метро, сдавили еще одного представителя учета и статистики. Это Шура.

Вообще-то Шура – бухгалтер, но это для нее не главное. Шура – вечный член месткома. Женщина симпатичная, но активная...

Зал статистического учреждения постепенно заполнялся. Из лифтов выходили служащие, в основном женщины. Они занимали свои рабочие места, и тут же каждая из них доставала зеркальце и начинала, как говорится, наводить марафет. Среди них и Ольга Петровна, и Шура, и Верочка, и ее подруга Алена.

И вот уже все сто сотрудниц одновременно смотрелись в зеркальца, причесывались, подмазывали губы, подводили глаза, пудрились...

Тем временем к зданию, где разместилось наше учреждение, подкатили новехонькие светлые «Жигули», украшенные всякими заграничными цацками. Из машины вышел Юрий Григорьевич Самохвалов и неторопливо направился к подъезду.

Юрий Григорьевич Самохвалов хорош собой, элегантен, моден, ботинки начищены, волосы причесаны волосок к волоску.

...Собственно, с появления в статистическом учреждении Юрия Григорьевича Самохвалова и началась наша история.

По залу статистического учреждения медленно шел Самохвалов, оглядываясь по сторонам. Женщины заканчивали процедуры по улучшению внешнего вида и лениво приступали к работе. Почти на каждом столе находилась настольная электровычислительная машина. Телефоны на столах не звонили, а мигали лампочками, чтобы звонки не мешали работать.

По залу медленно проплывали люльки с папками. Эти люльки двигались по монорельсовой воздушной дороге; сотрудники брали нужные им папки и вкладывали в люльки бумаги, предназначенные для других сотрудников.

В приемной Верочка нервно закурила, схватила телефонную трубку и набрала двузначный номер. В зале вычислительных машин, на столе Севы, в телефоне замигала лампочка. Сева снял трубку и сказал:

– Алло!

– Ты уходил последний, ты не забыл запереть дверь на нижний замок? – спросила Верочка.

– Между прочим, – тихо ответил Сева, чтобы не слышали окружающие, – я тебе больше не должен давать отчет. Если помнишь, мы вчера с тобой развелись.

– Я помню, – сказала в трубку Верочка, – ты держался очень грубо...

В приемной появился Самохвалов.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Людмила Прокофьевна у себя?

– Обождите! – приказала Верочка Самохвалову и продолжала выяснять отношения с бывшим мужем: – Кстати, ты сегодня жарил яичницу на моей сковородке и не вымыл ее за собой...

Самохвалов достал из кармана нераспечатанную пачку американских сигарет и положил ее на стол.

– Что за дрянь вы курите? Между прочим, меня зовут Юрий Григорьевич.

– Сева, я тебе потом позвоню! – поспешно сказала Верочка, бросила трубку на рычаг и встала. – Это вы? – Вместо ответа Самохвалов улыбнулся. – Ой, а я подумала, что вы – посетитель! – простодушно призналась Верочка.

Самохвалов, по-прежнему улыбаясь, вошел в кабинет Калугиной... Он остановился в дверях и сказал:

– Доброе утро, Людмила Прокофьевна! Вот я и прибыл!

В рабочем зале столы Ольги Петровны и Новосельцева располагались рядом.

– Вовка опять ботинки порвал! – сказал Новосельцев, доставая из ящиков папки. – Где раздобыть двадцать рублей?

К Новосельцеву и Рыжовой приблизилась Шура с ведомостью в руках.

– Люди, с вас по пятьдесят копеек! – безапелляционно заявила она, зная, что отказа не будет, ибо требования месткома прежде всего.

– За что? – спросил Новосельцев и полез за кошельком.

– У Маши Селезневой прибавление семейства, – сообщила Шура.

– А кто родился? – поинтересовалась Ольга Петровна.

– Я еще не выясняла, – сказала Шура и пошутила: – Наверное, мальчик или девочка. Гоните по полтиннику! На подарок от коллектива!

Новосельцев и Ольга Петровна покорно внесли деньги.

– Распишитесь! – приказала Шура и, после того как члены профсоюза расписались, направилась к соседним столам. – Люди, с вас по пятьдесят копеек!

– Где же добыть до получки двадцать рублей?.. – продолжал Новосельцев и мечтательно добавил: – Вот если бы меня назначили начальником отдела...

– Я бы тебя назначила! – с энтузиазмом сказала Ольга Петровна. – Ты прекрасный работник, у тебя большой опыт. Пойди к нашей мымре и поговори. Скажи ей, что у тебя двое детей!

Новосельцев подошел к стремянке и поднялся на несколько ступенек, чтобы достать с полки, расположенной у стены, нужную папку.

– Она в принципе не знает, что на свете бывают дети. Она уверена, что люди появляются на свет согласно штатному расписанию, взрослыми, с должностью и окладом! – грустно сказал Новосельцев.

– Лишние пятьдесят рублей в месяц на улице не валяются!

– Не валяются! – согласился Новосельцев, достал папку и полез вниз. – Но дело не только в них. Мне надоело сидеть за этим столом. Я чувствую себя переростком. Я способен на большее.

– Почему ты все это говоришь мне, а не ей? – спросила Ольга Петровна.

– Потому что я не хочу унижаться. Я гордый. Где мне перехватить двадцать рублей?

На столе у Севы снова замигал телефон. Сева снял трубку.

Естественно, звонила Верочка.

– Угадай, что я сейчас курю? Настоящий «Филипп Моррис» с двойным фильтром. Эту пачку кинул мне с барского плеча наш новый зам. Заводит дружбу с секретаршей. Сейчас он сидит у старухи...

– Теперь мне совершенно безразлично, кто заводит с тобой дружбу! – парировал Сева.

– Извини! – поджала губы Верочка. – Я позвонила тебе чисто автоматически. Больше это не повторится! – И Верочка бросила трубку.

...А в кабинете Калугиной руководитель учреждения знакомилась со своим новым заместителем.

– Разрешите вам вручить сувенир из Швейцарии. – И Самохвалов протянул Калугиной толстенькую авторучку. – В этой ручке восемь цветов. Очень удобна для резолюций: черным цветом – отказать, зеленый – цвет надежды, синий – товарищу такому-то, рассмотреть, красный – в бухгалтерию, оплатить...

– Очень остроумно, спасибо! – сдержанно сказала Людмила Прокофьевна, взяла ручку и отложила в сторону. Затем нажала кнопку селектора: – Вера, вызовите Новосельцева!

– Какой это Новосельцев? – с интересом спросил Юрий Григорьевич.

– Никакой! Посредственный работник, вялый, безынициативный. К сожалению, у нас таких много! – убежденно сказала Калугина. – Раньше всего, Юрий Григорьевич...

В приемной Верочка скомандовала в телефонную трубку:

– Новосельцев, зайдите к Людмиле Прокофьевне!

– Иду! – ответил в трубку Новосельцев и обернулся к Ольге Петровне. – Она сама меня вызывает!

– Не упускай момента! Бери быка за рога! – начала наставлять товарища Ольга Петровна. – Ты должен выйти от нее начальником отдела...

– О чем ты говоришь? – перебил ее Новосельцев. – Я для нее нуль, пустое место, как, впрочем, и все остальные.

И Новосельцев отправился в «предбанник», как во многих учреждениях называют приемную перед кабинетом директора.

В приемной Верочка, не обратив внимания на вошедшего Новосельцева, говорила по телефону:

– Какие сапоги? На платформе я не возьму. Какой размер?

– Здравствуйте, Верочка, – робко сказал Новосельцев.

– Обождите, – сказала Верочка. – Французские или итальянские? На молнии или на шнурках?

Новосельцев покорно присел на краешек стула...

Знакомя Самохвалова с положением дел, Калугина расхаживала по кабинету:

– Затем, Юрий Григорьевич, вы ознакомитесь с отделом химической промышленности. Это у нас образцовый отдел.

– В Швейцарии я как раз интересовался статистикой по химической... – начал было рассказывать Самохвалов, но Калугина не дала договорить.

– Очень хорошо. Затем проследите за установкой компьютеров в строительном секторе.

Самохвалов сделал очередную попытку:

– В Швейцарии компьютеры...

Но Калугина не слушала собеседника.

– Но с чем у нас скверно, это с отделом легкой промышленности. Начальника там нет. Петрунин ушел в министерство. Не могу подобрать подходящую кандидатуру!..

В приемной Верочка положила телефонную трубку и нажала кнопку на селекторном аппарате.

– Новосельцев пришел!

– Пусть войдет! – распорядилась Калугина.

– Входите! – сказала Верочка Новосельцеву.

Тот набрался храбрости и отворил дверь в кабинет директора.

– Добрый день, Людмила Прокофьевна! – сказал Новосельцев на пороге.

Самохвалов резко вскочил со стула:

– Толя?!

– Юра?! – воскликнул Новосельцев, не ожидавший здесь увидеть своего институтского приятеля.

Самохвалов подошел к Новосельцеву, обнял его:

– Извините, Людмила Прокофьевна, не могу не обнять старого товарища.

– Я рад тебя видеть, – искренне сказал Новосельцев. – Какими судьбами?

Они хлопали друг друга по плечу, смеялись. Калугиной надоела эта сцена.

– Это ваш отчет, товарищ Новосельцев? – сухо спросила она, показывая на папку.

– Мой, – ответил Новосельцев упавшим голосом.

– К делу надо относиться серьезно или не заниматься им совсем, – не глядя на Новосельцева, поучала Калугина. – Статистика – это наука! Она не терпит приблизительности. Вы не имеете права пользоваться непроверенными данными.

– Я проверял...

– Заметили ли вы, товарищ Новосельцев, – Калугина вернула ему отчет, – что у нас регулярно возникают перебои со снабжением теми или иными товарами?

– Заметил, – вздохнул Новосельцев. – К сожалению, я вынужден бывать в магазинах!

– Это потому, – строго продолжала Калугина, – что те или иные товары не запланировали такие ротозеи, как вы!

– А как угадать, что именно у нас исчезнет? – тихо сказал Новосельцев.

Но Калугина уже отвернулась к Самохвалову, настойчивым жестом приглашая его сесть.

– Значит, так, Юрий Григорьевич, я прошу вас, как своего заместителя...

При этих словах Новосельцев с изумлением воззрился на своего однокашника.

– ...Как своего заместителя, – продолжала Калугина, – обратить особое внимание на дисциплину. У нас приходят с опозданием, в служебное время носятся по магазинам. Недавно был безобразный случай – простите, но в дамском туалете висело объявление: «Продаю колготки. Позвонить по такому-то телефону...»

Самохвалов улыбнулся. Калугина заметила, что Новосельцев еще не ушел.

– Вам что-нибудь еще нужно?

– Нет, ничего, – буркнул Новосельцев и направился к двери.

– Толя, подожди меня в приемной, пожалуйста! – сказал ему вслед Самохвалов.

На пороге приемной показалась Ольга Петровна и поманила Новосельцева в коридор.

– Ну что, поздравить тебя? – спросила она шепотом.

– Пока еще нет, – грустно отозвался Новосельцев.

– А есть надежда?

– Надежды уже нет.

– Чем она мотивировала? – сердито спросила Ольга Петровна.

Но Новосельцев решил переменить тему разговора:

– Ты знаешь, кого к нам назначили заместителем мымры? Помнишь Юру?

– Какого Юру?

– Какого Юру? – передразнил ее Новосельцев. – Как будто у вас с ним ничего не было!

Ольга Петровна захлебнулась от радости.

– Кого? Юрку Самохвалова? Как он теперь выглядит?

– Как огурчик!

Из кабинета вышел Самохвалов, огляделся, увидел в коридоре Новосельцева и Ольгу Петровну.

– Оля! – изумленно воскликнул Самохвалов, подходя к ней.

– Юра! – с восторгом простонала Ольга Петровна. – Господи, какой ты красивый!

– Оля, ты нисколько не изменилась! Мне так приятно тебя увидеть. Ребята! Где бы нам поговорить? Не могу вас пригласить в свой кабинет. Калугина велела его отремонтировать к приходу своего нового заместителя. – Самохвалов обаятельно засмеялся. – Каждый новый начальник всегда начинает с ремонта своего кабинета.

– Не смущайся, мы целый день разговариваем на лестнице! – сообщил Новосельцев.

– Оля, как ты живешь? – спросил Самохвалов, и все трое вышли на лестничную площадку.

На лестнице было очень оживленно. Десятки сотрудников сновали вверх и вниз. Открытый лифт поднимал и спускал тружеников, озабоченных как деловыми, так и личными проблемами.

– Живу хорошо. У меня отдельная квартира. Правда, за городом, но зато близко от станции. – Ольга Петровна расхвасталась вовсю. – Витьке уже четырнадцать. Он у меня спортсмен. Имеет первый юношеский разряд по прыжкам в длину. У мужа дела хорошие. Ему язву оперировал сам Покровский. Операция прошла удачно. А потом дали бесплатную путевку в Ессентуки, он там сейчас отдыхает. И вообще я от жизни не отстаю, не опускаюсь. Хожу в походы, в кино. Дома у нас всегда компании собираются. Ну а ты как?

– Нормально, – скромно потупился Самохвалов. – Последние два года работал в Женеве.

– Может, ограбить тебя по этому поводу на двадцать рублей? – задумчиво сказал Новосельцев. – Правда, это нарушает мои принципы. Я не беру в долг у вышестоящих.

– Но я еще не вступил в должность, – подхватил интонацию Самохвалов, достал кошелек и дал Новосельцеву деньги.

– Спасибо. В получку верну.

– Это здорово, Юра, что тебя к нам назначили. Ты давай, помоги Толе! – сказала Ольга Петровна.

– Оля, прекрати! – Новосельцев возмущенно дернул ее за рукав, но Ольгу было невозможно остановить.

– Это вопиющая несправедливость. У нас освободилось место начальника отдела. Толя – лучшая кандидатура. Он умный, он все знает, у него на шее двое детей!

– Оля, успокойся!

– Дети большие уже? Кто у тебя жена? – заинтересованно спросил Самохвалов.

– У него нет жены. Эта особа ушла и кинула ему двух детей!

Новосельцев не смог стерпеть искажения фактов:

– Неправда! Детей я не отдал сам!

– Мне эта идея с назначением Толи определенно нравится! – задумался Самохвалов.

– Так возьми и назначь его! Ты же теперь большой начальник, – немедленно предложила Ольга Петровна.

– А что? Сейчас я попробую это сделать. Ждите меня здесь!

– По-моему, ты торопишься. – Новосельцев сделал попытку остановить друга. – Мы столько не виделись, может, я изменился к худшему?

– Ну, не настолько же ты плох, чтобы не смог руководить отделом! – И довольный своим ответом, Самохвалов ушел к Калугиной.

Ольга Петровна восхищенно посмотрела ему вслед:

– Он ни капельки не изменился!

– Если он будет вести себя так, то долго не продержится! – тоном оракула возвестил Новосельцев.

– Толя, скажи по-честному, я еще ничего? – неожиданно спросила Ольга Петровна.

– Ты в полном порядке! – дружески ответил Новосельцев, не понимая, почему возник этот вопрос...

Тем временем в кабинете Калугиной Самохвалов «брал быка за рога».

– Людмила Прокофьевна, у меня возникла идея: назначить начальником отдела легкой промышленности Новосельцева!

Калугина поморщилась.

– То, что он составил плохой отчет, – это еще не показатель, – продолжал Самохвалов. – Просто человек засиделся на мелкой работе. Я его давно знаю. Он очень способный!

– Понимаю ваше желание продвинуть по службе старого друга, но предпочла бы, чтоб мы выдвигали людей исключительно по их деловым качествам, – едко возразила Калугина. – Извините...

Самохвалов, пряча усмешку, покинул кабинет и подошел к Новосельцеву и Ольге Петровне:

– Пока не вышло, но такие вещи не получаются с первого захода. Немножко терпения, ребята, и все будет в ажуре!

– Юра, я в тебя всегда верила, – сказала Ольга Петровна и улыбнулась. – Вы не бойтесь, товарищ заместитель, при посторонних я фамильярничать не стану.

Самохвалов улыбнулся в ответ:

– Вы всегда были очень тактичны, Ольга Петровна!

– Вы тут поговорите, а я сбегаю в магазин, а то его закроют на обед, – спохватилась Ольга Петровна и помчалась вниз, размахивая авоськами.

Самохвалов так посмотрел ей вслед, что у Новосельцева возникло желание оправдать Ольгу Петровну.

– У нас перерыв неудачно. С часу до двух, так же, как в продуктовых магазинах.

Но Самохвалов думал совсем о другом.

– Какая она стала! Ты ее помнишь? Какая она была! Куда это все девалось? Я ее с трудом узнал! – В его словах прозвучала искренняя горечь.

– Всю жизнь мотаться в переполненных электричках и ежедневно готовить мужу паровые котлеты – от этого не похорошеешь! – философски ответил Новосельцев.

Мимо них с независимым видом прошла Верочка. Самохвалов выдержал паузу, давая ей пройти, и вернулся к главной теме разговора:

– Я действительно хотел бы, чтоб на этой должности был мой друг, которому я смогу довериться в трудную минуту!

– Ну, это ясно, – невинно сказал Новосельцев. – Каждая метла новая везде расставляет своих людей!

– Надеюсь, ты мой человек! – засмеялся Самохвалов.

– Конечно, твой. Правда, до этой минуты я был ничей!

Мимо них в приемную, с коробкой, в которой лежали сапоги, вернулась Верочка.

– Спустимся вниз, я тебе кое-чего покажу, – предложил Самохвалов, и приятели шагнули в движущуюся вниз открытую кабину лифта.

Самохвалов и Новосельцев ехали в лифте.

– Калугина о тебе невысокого мнения, считает тебя посредственностью! – говорил Самохвалов.

– Думаю, она права... – усмехнулся Новосельцев.

– Я понимаю, ирония – маска для беззащитных. И все-таки нужно найти к Калугиной подход. В чем ее слабое место?

– У нее нет слабых мест! – грустно сказал Новосельцев.

– Она немолодая, некрасивая, одинокая женщина, – задумчиво продолжал Самохвалов.

Друзья вышли из учреждения на улицу.

– Она не женщина, она директор! – возразил Новосельцев.

Самохвалов подошел к своим «Жигулям» и с гордостью показал на них жестом хозяина. Новосельцев перевел глаза с Самохвалова на автомобиль и обратно и подчеркнуто радостно всплеснул руками.

Самохвалов нежно погладил крышу машины.

Новосельцев «не находил» слов и только мимикой показывал, как он восхищен тем, что Самохвалов – собственник машины!..

...Калугина вышла из кабинета в приемную.

– Вера, купили новые сапоги?

– Еще не решила. Идут они мне? – спросила Верочка, поднимая обутые в обновку ноги.

– Очень вызывающе. Я бы такие не взяла, – сказала Калугина, а в дверях добавила: – А на вашем месте поинтересовалась бы сапогами не во время работы, а после нее!

– Значит, надо брать! – подытожила Вера после ухода руководительницы.

На улице Калугина директорским взглядом увидела лодырничающих Самохвалова и Новосельцева.

– Юрий Григорьевич, я в министерство. Может быть, не вернусь, – сказала Калугина, проходя мимо друзей. – Товарищ Новосельцев, займитесь наконец отчетом!

– Людмила Прокофьевна, не забудьте, вечером я вас жду! – крикнул Самохвалов вдогонку Калугиной.

Та в ответ согласно кивнула и уселась в свою персональную машину. Машина рванулась с места.

– Если б ты знал, Юра, до чего я ее боюсь! – глядя вслед уехавшей Калугиной, признался Новосельцев.

Но Самохвалов не слушал. В его голове созревала какая-то идея.

– Сегодня я отмечаю вступление в должность. Давай тоже приходи и, пользуясь домашней обстановкой, попытайся наладить с Людмилой Прокофьевной контакт. Поухаживай за ней немножко. Если я представлю ей твою кандидатуру еще раз, она просто зарычит.

– Как же за ней ухаживать, если она будет рычать? – наивно спросил старший статистик Новосельцев.

– Нет, это хорошая мысль. Отнесись к ней как к женщине! – Самохвалов явно увлекся своим планом.

Но Новосельцев продолжал артачиться:

– Я не могу, это слишком. Ухаживать ради карьеры – некрасиво и непорядочно.

– Я же не предлагаю тебе ухаживать за ней всерьез, с далеко идущими намерениями, – уговаривал Самохвалов. – Так, слегка приударить!

– Никакая должность на свете не заставит меня за ней ударять, – упрямый Новосельцев стоял на своем. – Лучше я к тебе не приду, а ты позови Олю, а то ей будет обидно, что меня ты звал, а ее нет!

– А зачем Олю! – поморщился Самохвалов. – Впрочем, можно и ее... приходите часам к восьми...

На улице появилась Шура с папкой в руках.

– Я уже платил, – поспешно предупредил Новосельцев.

– Вы наш новый зам? – бесцеремонно спросила Шура.

– Я, а что? – Самохвалов был озадачен. Шура достала из папки ведомость:

– У Маши Селезневой прибавление семейства. Вносите пятьдесят копеек!

– Какая прелесть! – улыбнулся Самохвалов и полез в карман за деньгами...

...На вечеринке у Самохвалова гости уже отвалились от стола и разбрелись по квартире в ожидании чая и сладкого. Среди гостей были Калугина, Ольга Петровна, Новосельцев, начальник отдела общественного питания Бубликов, начальник местной промышленности Боровских, их жены и еще несколько безымянных статистических личностей. Жена Самохвалова убирала со стола грязную посуду. Новосельцев охотно помогал ей, курсируя на кухню с тарелками и блюдами. Роскошный заграничный проигрыватель выдавал модную мелодию.

В кабинет хозяина вошли Калугина и Самохвалов.

– У вас уютно. И ваша жена мне понравилась, – желая сделать приятное своему заместителю, говорила Калугина.

– Тут наши вкусы совпадают, – улыбнулся Самохвалов.

– Я надеюсь, наши вкусы совпадут и в работе, – усаживаясь в кресло, намекнула Калугина.

Самохвалов предложил ей кипу заграничных журналов, достал из пачки «Кента» сигарету и прикурил от электронной зажигалки.

– Возвращайтесь к гостям, Юрий Григорьевич, а то им без вас скучно!

– Как это я брошу вас одну? – любезно возразил хозяин.

– Я тут отдохну, полистаю журналы, – сказала Калугина. – Я устаю от шума. Не заботьтесь обо мне...

Самохвалов покорно удалился в большую комнату и подозвал Новосельцева:

– Толя, весьма удобная ситуация. Людмила Прокофьевна там одна, отдыхает.

– Пусть отдыхает, я не буду ей мешать! – быстро сориентировался Новосельцев.

– Не валяй дурака! – Самохвалов отобрал у друга стопку грязных тарелок, поставил их на стол, сунул Новосельцеву в руки поднос и поставил на него два бокала. – Пойди, угости ее коктейлем!

– Ты хозяин, ты и угощай! – сопротивлялся Новосельцев.

Самохвалов понизил голос:

– Конечно, она пугало, ее можно выставлять на огороде, но ты смотри не на нее, а в сторону!

– Ничего не поможет. Она все равно меня не назначит!

С обреченным видом Новосельцев взял поднос, подошел к двери в соседнюю комнату и остановился в сомнении.

– Ну как, Оленька, настроение? – обратился Самохвалов к Ольге Петровне.

– Шикарно живешь, Юрка! – обводя рукою комнату, сказала Ольга Петровна. Сзади них был виден Новосельцев, мучимый сомнениями.

– Попробуй вон тот салат! – с вежливостью хозяина предложил Самохвалов.

– Уже пробовала. Я его готовлю лучше твоей жены! – с шутливой задиристостью сказала Ольга.

– Характер у тебя не изменился! – улыбнулся Самохвалов.

– Ты все-таки помнишь какой у меня характер?

– Я помню все! – Самохвалов галантно склонил голову.

В это время Новосельцев наконец решился и отворил дверь.

На пороге комнаты, где отдыхала Калугина, появился Новосельцев. При этом он вел себя так, словно переступал порог директорского кабинета:

– Людмила Прокофьевна, разрешите войти?

– Входите, товарищ Новосельцев! – дозволила начальница.

Новосельцев остановился с подносом посередине комнаты, не зная, что сказать.

– Садитесь, пожалуйста! – разрешила Калугина.

– Спасибо. – Новосельцев робко присел, держа в руках поднос, и продолжал молчать.

– У вас ко мне дело? – спросила Калугина, отрываясь от журнала.

– Да, да. Пожалуйста, выпейте коктейль!

– Товарищ Новосельцев, я не пью! – с укором сказала Калугина.

– Я тоже, – вздохнул Новосельцев.

– Тогда зачем вы это принесли?

– Это моя ошибка, – с готовностью признался подчиненный.

После некоторой паузы Новосельцев вдруг нашел тему для разговора:

– Вы знаете, Людмила Прокофьевна, вы были правы. Я начал перерабатывать отчет, и он на глазах становится лучше.

– Рада это слышать, товарищ Новосельцев! – Калугина снова уткнулась в журнал.

Новосельцев мучительно искал, о чем бы еще поговорить.

– Вы любите собирать грибы?

– Что? – ахнула Калугина.

– Грибы... ну, знаете, белые, подосиновики, опята... – тихим голосом пролепетал Новосельцев.

Убедившись, что он над ней не смеется, Калугина снова стала листать журнал:

– Нет, я к этому равнодушна.

– Людмила Прокофьевна, я вам искренне сочувствую. Грибы интересно искать. Опята, например, растут на пнях, – постепенно Новосельцев воодушевился. – Если напасть на удачное место, можно сразу набрать целую корзину. Белые находить труднее. Иногда они растут под елочками, иногда под березками. Если лето сухое, то грибы надо искать в низине, там, где сыровато.

– Вы большой специалист по грибам, товарищ Новосельцев, – сухо произнесла Калугина.

– Меня зовут Анатолий Ефремович, – грустно сообщил специалист по грибам.

– Я это запомню, товарищ Новосельцев!

Снова воцарилась пауза.

– У вас ко мне больше нет вопросов? – официально спросила Калугина.

– Нет.

– Тогда можете идти! – И директор отпустила Новосельцева.

Новосельцев встал, в руках он держал все тот же поднос:

– До свидания!

– Всего хорошего, товарищ Новосельцев!

Глубоко оскорбленный, Новосельцев ушел, унося поднос с нетронутыми бокалами.

В большой комнате Самохвалов бросился ему навстречу:

– Ну как? Почему ты не угостил ее коктейлем?

– Она непьющая! – зло сказал Новосельцев.

– Что вы делали? О чем говорили? – Самохвалову было любопытно. Вокруг них танцевали гости.

– О грибах!

– Почему о грибах? – удивился Самохвалов.

– Не о змеях же с ней разговаривать? Понимаешь, Юра, я попытался за ней ухаживать, но как-то не умею. Последний раз я ухаживал за женой... да, двенадцать лет назад, и, наверное, разучился.

– А Людмила Прокофьевна заметила, что ты за ней ухаживаешь? – проявил догадливость Самохвалов.

– Боюсь, что нет... – задумчиво сказал незадачливый ухажер.

– Хочешь всю жизнь корпеть старшим статистиком?

– Не хочу. А нельзя придумать что-нибудь другое вместо ухаживания? Когда я с ней вдвоем, у меня ноги подкашиваются.

– А ты не стой, ты сядь! – пошутил Самохвалов.

– Я не знаю, о чем говорить.

– О чем-нибудь интеллектуальном. Она тетка умная.

– Интеллектуальном? – обрадовался Новосельцев. – Это легче, это я могу попробовать. Сейчас вот подкреплюсь. – Новосельцев взял большой кусок торта и отправил его в рот. – Наберусь сил и пойду метать бисер...

– Юрий Григорьевич, отчего это вы не приглашаете меня танцевать? – послышался задорный голос Рыжовой.

– Ольга Петровна, я вас приглашаю! – Самохвалов был воплощенная любезность.

– Это после того, как я сама навязалась.

Самохвалов сменил пластинку в проигрывателе. Зазвучала томная мелодия. Ольга Петровна прижалась к Самохвалову:

– А помнишь, мы сбежали с лекции по финансовому праву и пошли в кафе-мороженое? Ты так роскошно заказал, а потом у тебя денег не хватило? – Ольга Петровна громко расхохоталась.

Самохвалов тоже засмеялся:

– Конечно, помню! Слушай, у меня к тебе вопрос. – Самохвалов понизил голос и показал на человека у окна.

Тот стоял с чашкой в руках и веселился, глядя на собеседника.

– Вот этот Бубликов, который возглавляет отдел общественного питания, что он за человек? – спросил Юрий Григорьевич.

– Карьерист! – ответила Ольга Петровна и добавила игриво: – Слушай, а твоя жена не будет тебя ревновать?

– К кому? – не понял Самохвалов.

– Ко мне!

– К тебе? Конечно, будет! – несколько преувеличенно сказал Самохвалов.

Ольга Петровна осталась довольна ответом, принимая его всерьез.

– А помнишь, как мы ездили в Кунцево целоваться? А теперь на месте этого леса – город!

– Конечно, помню. – И Самохвалов показал на человека, который демонстрировал фокусы двум-трем гостям. – А Боровских из отдела местной промышленности? Что он из себя представляет?

Ольга Петровна оглянулась:

– Мировой мужик! Знаешь, Юра, вот я сейчас танцую с тобой, и мне кажется, будто этих восемнадцати лет не было...

Новосельцев наконец обрел мужество и обратился к Самохвалову, который проплывал мимо в танце с Ольгой Петровной:

– Ну, я пошел!

– Побольше интеллекта, Толя! – вдохновил приятеля Юрий Григорьевич.

Кончилась музыка. Перестав танцевать, Самохвалов поцеловал Ольге Петровне руку.

А Новосельцев снова возник в кабинете, где Калугина в одиночестве листала журналы.

– Извините, Людмила Прокофьевна, это опять я! – с дурацкой улыбкой представился Новосельцев.

– Мы ведь с вами уже попрощались, товарищ Новосельцев.

– Может быть, мы опять поздороваемся? – робко предложил Новосельцев. – Добрый вечер, Людмила Прокофьевна!

– Добрый вечер! – едва заметно улыбнулась Калугина.

– Спасибо! Наверное, вам скучно, Людмила Прокофьевна? – немного осмелел Новосельцев.

– Я привыкла находиться одна, и поэтому мне никогда не скучно, товарищ Новосельцев.

– Тогда мне лучше уйти, – вздохнув, сказал Анатолий Ефремович.

– Вы мне не мешаете! – милостиво проговорила Калугина.

– Большое спасибо! – Новосельцев, как и в первый раз, присел на краешек стула.

В большой комнате Ольга Петровна задумчиво сидела возле стола. Мимо шел Самохвалов со стопкой чистых тарелок.

– Юра, побудь со мной!..

– Не могу. У меня гости.

– А я что? Не гость? Сядь!

Самохвалов улыбнулся, сел. Ольга Петровна придвинулась к нему и сказала кокетливо:

– Зря ты меня пригласил к себе, во мне все всколыхнулось!

Самохвалов неискренне улыбнулся:

– Во мне тоже. Но мы должны взять себя в руки.

– Из нас двоих ты был всегда благоразумней. В воскресенье у нас экскурсия на автобусах по маршруту Владимир – Суздаль. Давай включимся?

– Эти автобусы могут нас далеко завезти! – уклончиво ответил Самохвалов.

– А мы так любили путешествовать... может, тряхнем стариной? – с озорством предложила Ольга Петровна.

– Мы уже в таком возрасте, Оля, когда нас лучше не трясти!

В кабинете Новосельцев, пытаясь выбраться из неловкого положения, размышлял вслух:

– О чем бы нам с вами поговорить, Людмила Прокофьевна? Об отчете мы побеседовали, к грибам вы равнодушны... А как вы относитесь к стихам?

– Положительно, – призналась Калугина.

– Это прекрасно. Поговорим о поэзии. В молодости я сам писал стихи. А вы?

– У меня к этому не было способностей.

– У меня тоже. Сейчас я вам почитаю, и вы в этом убедитесь.

– А может не надо читать? – с надеждой сказала Калугина.

– Мне очень хочется произвести на вас хорошее впечатление, – честно признался Новосельцев и принялся декламировать:

Любить иных – тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Брови Калугиной изумленно взметнулись вверх. А Новосельцев продолжал чтение стихов:

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Внезапно Калугина, перебив Новосельцева, принялась читать третью строфу:

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть

И жить, не засоряясь впредь,

Все это – не большая хитрость,

– закончила Калугина и сказала: – Я не подозревала, что вы выступали под псевдонимом Пастернак.

– Никогда бы не подумал, что вы разбираетесь в стихах! – искренне удивился чтец-декламатор. – И даже знаете наизусть!

– Стихи хорошие, но прочли вы их плохо.

– Вам, конечно, виднее, правда, все мои друзья уверяют, что я здорово читаю! – обиделся Новосельцев.

– Они вам льстят, вы читаете отвратительно! – безапелляционно заявила Калугина.

– А музыку вы любите? – с вызовом спросил Новосельцев.

– Надеюсь, вы не собираетесь петь? – испугалась Калугина.

– А почему бы и нет? Друзья уверяют, что у меня приятный голос, – ехидно сказал Анатолий Ефремович.

Калугину осенила догадка:

– Вы, может быть, выпили?

– Нет, что вы! Когда я выпью, то становлюсь буйным. Поэтому я никогда не пью. Что бы вам такое спеть? – раздумчиво протянул Новосельцев.

– Все-таки не стоит. Вы будете ждать, чтобы вас похвалили, а я всегда говорю правду, – кротко, но твердо сказала Калугина.

– Значит, вы заранее уверены, что петь я тоже не умею! – саркастически констатировал Новосельцев.

– Я от вас очень устала, товарищ Новосельцев.

Но Новосельцева уже нельзя было остановить.

– Сейчас я спою, и вашу усталость как рукой снимет! Ага... придумал...

Новосельцев встал в позу и затянул:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты...

– Вы в своем уме? – перебила его Калугина.

– Значит, как я пою, вам тоже не нравится. Вам ничего не нравится! Вам невозможно угодить! – Когда застенчивые люди выходят из себя, они могут себе позволить многое. – Но я попробую. Сейчас я вам станцую!

– Прекратите эти кривлянья, товарищ Новосельцев! – решительно гаркнула Калугина.

Но Новосельцев закусил удила:

– Современные танцы вам наверняка не по душе. Я вам спляшу русский народный танец «цыганочка»! Вы мне сможете подпевать? Впрочем, мне подпевать вы не станете!

Новосельцев, напевая, начал хлопать себя по коленям, по ботинкам, затряс плечами, а потом пустился вприсядку. Калугина, возмущенная, встала, направляясь к выходу, но Новосельцев приплясывал перед ней, не давая уйти.

– Пропустите меня сейчас же! – громко закричала почетная гостья.

На крик Калугиной вбежали Самохвалов, Ольга Петровна, хозяйка дома, сослуживцы. Пораженные, они остановились, а Новосельцев продолжал отплясывать как ни в чем не бывало.

– Юрий Григорьевич, уймите этого хулигана! – потребовала Калугина.

– Толя, подожди... – растерялся Самохвалов. – Почему ты пляшешь?

Новосельцев остановился, тяжело дыша:

– Вам, товарищ Калугина, не нравится, как я читаю стихи, как я пою, как я танцую! Потому что вы сухарь! Вы бездушная, черствая...

– Толя, прекрати немедленно! – зашипел Самохвалов, желая утихомирить правдолюбца, но тот только отмахнулся:

– Ты молчи, тебя не спрашивают!

– Ничего, Юрий Григорьевич, пусть говорит! – выдавила бледная Калугина.

– В вас нет ничего человеческого, вместо сердца у вас цифры и отчеты! – в запальчивости кричал Анатолий Ефремович.

– Толя! – Ольга Петровна пыталась унять друга.

– Толя! Выйди из комнаты! – в гневе приказал хозяин дома.

– Сейчас уйду, я еще не все сказал!

– Юрий Григорьевич, дайте товарищу договорить! – зловеще сказала Людмила Прокофьевна.

– Вы можете меня уволить, но я рад, что я вам все это высказал в лицо! – закончил монолог Новосельцев.

Наступила тишина. Самохвалов был расстроен и обескуражен. Грозно сопел Новосельцев. Оторопела жена Самохвалова. Ольга Петровна тихонько всхлипнула.

– Юрий Григорьевич, большое вам спасибо за прекрасный вечер! – проявляя редкую выдержку, сказала Калугина.

Самохвалов был убит.

– Понимаете... он неплохой человек... может быть, он выпил лишнего? С кем не бывает...

– Все было хорошо. Я получила большое удовольствие. До свидания, товарищ Рыжова! До свидания, товарищи!

– Всего хорошего, – прошептала Ольга Петровна.

– До свидания... Анатолий Ефремович! – многозначительно сказала Калугина.

– Извините, Людмила Прокофьевна, наверно, я переборщил, – приходя в себя, в отчаянии сказал Новосельцев. – Можно я вас провожу?

– Пожалуй, не стоит! – с показным спокойствием отказалась Людмила Прокофьевна и направилась к выходу...

– Вы не сердитесь... – подавая начальнице пальто, говорил Самохвалов. – Мне это в голову не могло прийти. И не обращайте внимания. Он нес такую околесицу...

– Нет, почему? Всегда интересно узнать, что о тебе думают подчиненные...

И Калугина покинула квартиру своего заместителя...

...Утро следующего дня. Деловой, энергичной походкой Калугина влетела в свой кабинет, сняла пальто, повесила его на вешалку и ринулась к селектору.

– Вера, принесите мне, пожалуйста, личное дело Новосельцева! – Тон Калугиной не предвещал ничего хорошего.

Пройдя через заполненный сотрудниками зал, который по-утреннему медленно втягивался в работу, Самохвалов остановился около стола Новосельцева.

– Привет дебоширу! Ты можешь мне объяснить, какая муха тебя укусила? – спросил заместитель директора.

– Не мучай меня! – страдальчески поморщился Новосельцев. – Я и так всю ночь не спал.

– Ладно, не переживай! Пойди к ней и извинись! – посоветовал Самохвалов.

– Мне стыдно показаться ей на глаза! – повинился Анатолий Ефремович.

– Любишь кататься, люби и саночки возить! – укоризненно сказал Юрий Григорьевич.

– Хорошо, я схожу. Может, повезет и она меня не примет, – с надеждой добавил перепуганный служащий.

Верочка зашла в кабинет Калугиной, передала ей папку с личным делом Новосельцева и снова вернулась в приемную.

Самохвалов, уйдя от Новосельцева, направлялся в свой кабинет.

– Доброе утро, Юра! – взволнованно встретила его Ольга Петровна.

– Здравствуй, Оленька! Мне очень приятно, что ты у меня вчера была, – ласково сказал Самохвалов.

Ольга Петровна расплылась в улыбке.

– А я здесь стою, тебя жду, хочу поблагодарить за вчерашний вечер!

– Вечер действительно удался, ничего не скажешь! – рассмеялся Самохвалов.

– А какие у тебя планы на сегодня? – поинтересовалась Ольга Петровна.

– Отдохнуть от вчерашнего. – И Самохвалов устремился в приемную.

– Доброе утро, Юрий Григорьевич! – поздоровалась с ним секретарша.

– Здравствуйте, Верочка! – Он показал на дверь Калугиной. – Здесь?

– Как всегда.

Самохвалов вошел к себе в кабинет. А Ольга Петровна усаживалась на свое рабочее место в зале рядом с Новосельцевым.

– Юра уже пришел, – сообщила она ему.

– Он сюда заходил. Советовал мне пойти извиниться.

– Толя, не дрейфь! Ты ей хамил в неслужебное время, – ободрила товарища Ольга Петровна. – Она не имеет права тебя уволить. А если попробует, мы тебя через местком восстановим! У нас не капитализм. У нас никого уволить невозможно.

– Действительно, какая муха меня укусила? – риторически вопросил Новосельцев...

В кабинете Калугина нажала на кнопку селектора.

– Вера, зайдите ко мне!

Верочка появилась на пороге кабинета.

– Вера, вы все про всех знаете...

– Такая профессия! – скромно потупилась секретарша.

– Что вы знаете о Новосельцеве?

Верочка, скрыв изумление, посмотрела на Калугину и сказала безапелляционно:

– Недотепа. Холостяк с двумя детьми.

– Как – холостяк? Какие дети? В личном деле это не отражено. – Калугина показала на личное дело Новосельцева.

– А он когда эти бумаги заполнял?.. Вы помните Лизу Леонтьеву из строительного отдела? Такая хорошенькая, светленькая, с косой?.. Сейчас она у нас не работает.

– Не помню, – созналась директор.

– Она была его женой, родила ему двух детей, а потом закрутила... Помните, ревизор к нам ходил... как его фамилия? Помните, с ушами?.. – И Верочка показала, какие большие уши были у ревизора.

– Ее не помню, а ревизора помню.

– Лиза к нему ушла... – увлеченно рассказывала Верочка. – Ну а зачем ревизору чужие дети?

– Как же Леонтьева могла оставить детей? – возмутилась Калугина. – Она же мать!

– В их семье матерью был Новосельцев! Он вообще такой тихий, безобидный, голоса никогда не повысит!

– Я бы не сказала, что он безобидный, – вскользь заметила Калугина и добавила сухо: – Вера, спасибо за информацию...

...Наконец, мобилизовав всю свою волю, Новосельцев встал из-за стола, намереваясь идти к Калугиной.

– Пойду просить прощения!

– Выше голову, Толя! – Ольга Петровна улыбкой поддержала сослуживца.

Пока Новосельцев понуро брел по коридору, в приемной Верочка уже разговаривала по телефону.

– Алена, у тебя какие планы на вечер?.. В какую компанию?.. Там мальчики будут?.. Я теперь женщина одинокая, ты давай меня знакомь!..

В приемную вошел Новосельцев и вежливо поздоровался:

– Здравствуйте, Верочка!

– Новосельцев, держитесь. Старуха сильно вами интересуется. Личное дело затребовала!

– Меня выгоняют с работы! – тоскливо сообщил Новосельцев.

– Вас? За что?

– За хулиганство!

Верочка растерялась и не нашла слов.

– Спросите, – в голосе Новосельцева прозвучала надежда, – может, она меня не примет?

Верочка проследовала в кабинет начальства.

– Тут пришел Новосельцев!

Калугина вздрогнула:

– Я его не вызывала!

Верочка поняла ее с полуслова:

– Я ему скажу, что вы заняты.

– Нет, это неудобно, – вздохнула Людмила Прокофьевна. – Пусть войдет!

Верочка вернулась в приемную, обратилась к Новосельцеву:

– Входите.

– Как она? – опасливо спросил Анатолий Ефремович.

Верочка скорчила сочувственную гримасу.

– Доброе утро, Людмила Прокофьевна! – запинаясь от волнения, пролепетал Новосельцев в дверях. – Извините... вчера... меня муха укусила!..

– Садитесь, Анатолий Ефремович! – официально предложила Калугина.

– Спасибо, – но сесть Новосельцев не решился.

– Вчера вы заявили, что во мне нет ничего человечес кого.

– Мало ли что я нес? – с готовностью оплевал себя Новосельцев. – На меня не надо обращать внимания.

– Нет, надо, – жестко сказала Людмила Прокофьевна. – Потому что вы являетесь выразителем мнения определенных слоев нашего коллектива.

– Неужели? – искренне поразился Новосельцев.

– Вчера вы меня публично оклеветали! Все, что вы говорили, – ложь! Я с вами не согласна!

– Я тоже с собой не согласен! – отмежевался от самого себя Анатолий Ефремович.

– Вы утверждали, что я черствая, – продолжала Калугина.

– Вы мягкая! – поспешно возразил Новосельцев.

– Бездушная...

– Вы сердечная! – мгновенно соврал он.

– Бесчеловечная... – вспомнила начальница.

– Вы душевная! – оправдывался подчиненный.

– Сухая...

– Вы мокрая... – Новосельцев в ужасе осекся.

– Перестаньте надо мной издеваться! – в бешенстве заорала Калугина.

– Наоборот, я перед вами преклоняюсь. Я не хотел сказать «мокрая», это у меня случайно получилось, я хотел сказать «добрая»! – затюканный Новосельцев не знал, как выпутаться из этой злосчастной ситуации.

– За что вы меня ненавидите? Что я вам такого сделала? – простонала Людмила Прокофьевна.

– С чего вы взяли? – принялся утешать ее Новосельцев. – Все вас так любят, все души в вас не чают, гордятся вами. А если вы кого вызываете, то к вам в кабинет идут, как на праздник.

Утешения Новосельцева произвели обратный эффект. Калугина залилась слезами.

– Людмила Прокофьевна... – растерялся Новосельцев. – Перестаньте, ну, пожалуйста... вам плакать не положено!

Калугина заревела еще сильнее. Новосельцев схватил графин, налил в стакан воду, но, прежде чем дать Калугиной, спохватился и нажал кнопку селектора.

– Верочка, в графине вода кипяченая?

– Кипяченая! – послышался удивленный голос секретарши.

Тогда Новосельцев протянул Калугиной стакан с водой, но она отодвинула его руку.

– Успокойтесь, Людмила Прокофьевна... пожалуйста... я просто не знаю, что мне с вами делать.

Калугина продолжала рыдать.

В кабинет вошел Самохвалов. Прежде чем он успел оценить ситуацию, Новосельцев бросился к нему навстречу и вытолкнул за дверь:

– Юра... прости... сюда нельзя! – И Новосельцев изнутри кабинета запер дверь на ключ.

– Что там происходит? – недоуменно спросил Самохвалов у Верочки.

– Она его увольняет за хулиганство!

Самохвалов нажал кнопку селектора:

– Людмила Прокофьевна, мне нужно с вами поговорить!

– Она занята, у нее совещание! – ответил в селектор Новосельцев и, выдернув шнур, отсоединил аппарат.

– Боюсь, он опять распоясался! – с беспокойством сказал Самохвалов и вернулся к себе в кабинет.

– Перестаньте, наконец, реветь! – закричал на директоршу Новосельцев и вдруг добавил: – А впрочем, плачьте! Это хорошо, что вы еще можете плакать! Плачьте, плачьте, Людмила Прокофьевна! Может быть, вам это полезно!..

Зазвонил телефон. Новосельцев снял трубку:

– Алло!.. Кто спрашивает? Она занята!.. Министр? А ей сейчас не до министра! – И Новосельцев в запале повесил трубку.

– А если он меня вызывает? – сквозь слезы сказала Калугина. – Как же я к нему поеду? У меня теперь весь день глаза будут красные!

– Они будут красными, если вытирать, а если подождать, чтобы высохло, то никто не заметит, – проявил недюжинные познания Новосельцев.

– Я так давно не плакала, – всхлипнула Калугина. – Иногда мне, конечно, хочется поплакать, но что же я дома буду реветь в одиночку? – вытирая слезы, Людмила Прокофьевна неожиданно улыбнулась. – Это как алкоголик, который пьет в одиночку...

Новосельцев тоже улыбнулся:

– В следующий раз, когда вам захочется поплакать, вы вызовите меня!

В приемную вошла Рыжова.

– Что, Новосельцев до сих пор у нее? – с беспокойством спросила Ольга Петровна у секретарши.

– Заперлись на ключ!.. – доверительно ответила Верочка.

– Может быть, прийти к нему на помощь и выломать дверь? – задумчиво предложила Ольга Петровна.

Тем временем в кабинете Калугина постепенно успокоилась:

– Вам, Анатолий Ефремович, хорошо, у вас дети.

– Два мальчика... – застенчиво сказал Новосельцев.

– А я встаю утром и иду варить кофе. Не потому, что хочу завтракать, а потому, что так надо. Заставляю себя поесть – и еду на работу. Вот этот кабинет и есть мой дом. Если б вы знали, как я боюсь вечеров. Задерживаюсь здесь до тех пор, пока вахтер не начинает греметь ключами. Делаю вид, будто у меня масса работы, а на самом деле мне некуда идти. Дома только телевизор. Я даже собаку не могу завести, днем ее некому будет выводить. Конечно, у меня есть друзья. Но у всех семьи, дети, домашние заботы. А выходные? Теперь их стало два...

– А вы бы ездили с коллективом в походы, в экскурсии... – улыбнулся Новосельцев. – Грибы собирать...

Калугина невесело улыбнулась в ответ:

– А я стесняюсь... Превратила себя в старуху. А мне ведь только тридцать шесть...

– Как – тридцать шесть? – не смог удержаться Новосельцев.

– Да, да, Анатолий Ефремович, я моложе вас. – И она неожиданно в упор спросила: – А на сколько я выгляжу?

– На тридцать шесть! – храбро солгал Анатолий Ефремович.

– Опять врете, товарищ Новосельцев!

– Просто вы одеваетесь чересчур мрачно! – выкрутился и на этот раз Анатолий Ефремович.

В приемной появилась Шура с ведомостью в руках.

– Здравствуйте все! Расписывайтесь и вносите по пятьдесят копеек! У Боровских юбилей – пятьдесят лет со дня рождения! Это не дорого, по копейке за год!

– Юбилеи теперь не в моде! – вздохнула Верочка, безропотно внесла деньги и расписалась. Ольга Петровна тоже покорно внесла требуемую сумму.

Из кабинета вышел Самохвалов.

– Новосельцев еще там? – спросил он.

Верочка кивнула.

– Наверно, Толя пытается взять ее на измор! – высказала предположение Ольга Петровна.

– Юрий Григорьевич, вносите пятьдесят копеек! – потребовала Шура.

Самохвалов так же послушно, как и все, отдал деньги и оставил в ведомости свой автограф.

– Какая прелесть! – добавил он при этом.

– Юрий Григорьевич, можно вас побеспокоить, буквально на минуту? – отозвала его в сторону Рыжова.

Самохвалов пригласил Ольгу Петровну в свой, только что отремонтированный, кабинет.

– У меня знакомая кассирша в кинотеатре. Я ей позвонила и заказала билеты. Там идет, говорят, замечательная картина – «Амаркорд» Феллини, и сеанс очень удобный – шесть тридцать!

– Спасибо, но я никак не могу – я... я занят... – озадаченно отказался Самохвалов.

Но Ольга Петровна поняла по-другому:

– А ты прямо скажи дома, что тебе нужно встретиться со старым институтским товарищем. И это же правда!

– Но я на самом деле занят. – Самохвалов не знал, как отвертеться. – У меня важная деловая встреча. Давай отложим...

В директорском кабинете разговор подходил к концу. Глядя в зеркальце, Калугина приводила себя в порядок.

– Ну ладно, Анатолий Ефремович, идите к себе! У меня действительно много дел. И, кстати, надо узнать, зачем звонил министр.

– Не ругайте меня! – идя к выходу, сказал Новосельцев.

– И вы меня тоже... за то, что я с вами разоткровенничалась, – попросила Калугина.

Новосельцев появился в приемной. Верочка, Шура, Самохвалов и Ольга Петровна посмотрели на него выжидающе.

– Новосельцев, вносите пятьдесят копеек! – неумолимая Шура стойко выполняла общественное задание.

– Ну что, уволила вас старуха? – поинтересовалась Верочка.

– Она не старуха! – как бы про себя произнес Новосельцев и в задумчивости покинул приемную.

В кабинете Калугина тщательно пудрилась, пытаясь скрыть ущерб, который слезы нанесли ее и так не блестящей внешности.

– Кстати, Верочка, мне тоже не нравится, что вы называете Людмилу Прокофьевну старухой. Новосельцев абсолютно прав! – И Самохвалов закрыл за собой дверь своего кабинета.

– Без году неделя, а уже командует! – проворчала Верочка.

– Вы его не знаете, Верочка, он изумительный человек! – встала на защиту Ольга Петровна и тоже покинула приемную.

Тем временем Шура без стука зашла в кабинет Калугиной.

– Людмила Прокофьевна, у Боровских юбилей. С вас пятьдесят копеек. Распишитесь!..

Трудовой день в статистическом учреждении продолжался затем без особых происшествий. Кто честно работал, кто делал вид, что работает, а кто даже и вида не делал.

Наконец по залу статистического учреждения прогремел долгожданный звонок, возвещающий о конце рабочего дня.

Сотрудники и сотрудницы в мгновение ока покинули помещение.

Ольга Петровна с трудом оторвала от пола две авоськи, до отказа набитые продуктами, и с изумлением поглядела на Новосельцева, который продолжал работать после звонка:

– Толя, а ты чего копаешься?

– Я немного задержусь, – поднял глаза Новосельцев. – До свидания!

Шел дождь. Из подъезда дома, где среди прочих организаций, контор, трестов и управлений расположилось наше статистическое учреждение, высыпали сотни людей и, раскрывая на ходу цветные зонтики, устремились к троллейбусной и автобусной остановкам. Некоторые, например Бубликов, сразу же стали голосовать, пытаясь остановить такси или «левую» машину. Служащие штурмовали автобусы и троллейбусы, на остановках моментально выстроились огромные хвосты. Возникла живописная цветная очередь из зонтиков.

Нагруженная авоськами, Ольга Петровна, не обращая внимания на моросящий дождь, остановилась около Самохвалова, который прогревал машину и надевал дворники.

– Добрый вечер, Юра! А может, встретимся завтра вечером? – предложила Ольга Петровна.

– Завтра вряд ли... у меня... завтра мы идем к родственникам... – соврал Юрий Григорьевич.

– А послезавтра? – улыбнулась Рыжова.

– У моего товарища день рождения... – опять соврал Самохвалов.

– А послепослезавтра, – усмехнулась Ольга Петровна, – по телевизору будут хоккей передавать. В выходные дни уйти из дома нелегко...

– Ты же сама все понимаешь.

– Поезжай, я совсем забыла, у тебя ведь важная деловая встреча!

– Ну, пока, до завтра! – не скрывая радости, Самохвалов уселся в автомобиль и уехал.

А Ольга Петровна, сгибаясь под тяжестью авосек, встала в очередь на троллейбусной остановке. Перед ней стояла Верочка.

Сева только отъехал от работы на своем мотоцикле, как увидел Верочку, которая безуспешно атаковала автобус. Рядом стояли Ольга Петровна и другие сослуживцы.

Сева притормозил:

– Домой?

– Домой, – ответила Верочка.

– Ладно. Не жалко – садись! Все равно по дороге.

– Обойдусь!

– Садись, а то я – на автобусной остановке, мне талон проколют.

Верочка села. Поехали.

– Ну, как холостая жизнь? – спросила Верочка. – Доволен?

– Конечно! Никто за мной не шпионит, никто меня не грызет!

– Значит, я за тобой шпионила, я тебя грызла?

– Житья не было. Стоило только просто посмотреть на какую-нибудь женщину, как ты устраивала такое!..

Сева стоял у светофора, Верочка спрыгнула с мотоцикла.

– Господи, как я могла жить с таким чудовищем!

– Сама ты – чудовище! – сказал Сева и поехал дальше, а Верочка побежала в метро...

...В пустом зале статистического учреждения работал только один Новосельцев. Убрав папки в стол, он поднялся и зашагал к кабинету Калугиной. Дверь в кабинет была приоткрыта.

– Людмила Прокофьевна, можно? – спросил Анатолий Ефремович, но ответа не последовало. Новосельцев заглянул в кабинет и увидел, что он пуст.

Тогда Новосельцев проник в кабинет, озорно усмехнулся, уселся в кресло Калугиной и принял начальственную позу. Он нажал на кнопку селектора и, копируя интонацию Калугиной, произнес:

– Верочка, вызовите ко мне Новосельцева!

После чего немного подождал и снова сказал, подражая Калугиной:

– Входите, товарищ Новосельцев! Рада вас видеть!

Перевоплотившись в себя, Новосельцев вскочил с кресла, согнулся в полупоклоне и воскликнул своим нормальным голосом:

– Вы рады меня видеть? В своем ли вы уме, Людмила Прокофьевна?

В это время Калугина пересекла пустой рабочий зал, направляясь к себе в кабинет. В приемной она неожиданно услышала голос Новосельцева, который, не подозревая о присутствии начальства, самозабвенно «играл» Калугину. Людмила Прокофьевна остановилась и прислушалась.

– Товарищ Новосельцев, – сидя в кресле, говорил Новосельцев, копируя манеру разговора своего директора. – У меня возникла хорошая идея. Я решила назначить вас начальником отдела легкой промышленности. Как вы на это смотрите?

Калугина появилась в дверях. Она тотчас включилась в «игру».

– Отрицательно, Людмила Прокофьевна, – подражая голосу Новосельцева, сказала Калугина. – Я нерасторопен и безынициативен.

Новосельцев вздрогнул, однако мужественно продолжал «играть» Калугину:

– Входите, товарищ Новосельцев! Садитесь!

– Меня зовут Анатолий Ефремович, – поддерживала «игру» Людмила Прокофьевна.

– Я это запомню, товарищ Новосельцев, – строгим калугинским голосом произнес Новосельцев. – Тем более, что я считаю вас самым трудолюбивым сотрудником. Рабочий день кончился, а вы единственный остаетесь на службе.

– Я остался потому, Людмила Прокофьевна, – объяснила Калугина, изображая своего подчиненного, – что вы раскритиковали мой отчет и я исправляю ошибки.

– Ваша скромность, Анатолий Ефремович, делает вам честь, – сказал Анатолий Ефремович и вышел из-за стола, показывая, что «игра» кончилась. – Но почему вы обо мне такого плохого мнения, Людмила Прокофьевна? – своим обычным голосом спросил Новосельцев, снова становясь робким и застенчивым чиновником. – Я очень инициативен и такой расторопный, просто деваться некуда.

– Почему же вы не ушли домой вместе со всеми, Анатолий Ефремович? – показывая, что она тоже кончила «игру», поинтересовалась Калугина. Она взяла свою папку, за которой пришла, и покинула кабинет. Новосельцев последовал за ней.

– Вы же сами говорили – у меня плохой отчет. – Новосельцев опять оказался находчивым.

– И поэтому вы пришли ко мне в кабинет? – Калугиной нельзя было отказать в логике.

Она заперла приемную на ключ и пошла по залу.

– Я надеялся, вы поможете мне его исправить, – выкручивался Новосельцев, следуя за директоршей.

– Опять врете, Анатолий Ефремович! – в сердцах воскликнула Людмила Прокофьевна и остановилась.

* * *

В учреждении не было никого, кроме Калугиной и Новосельцева. Лишь по монорельсовой дороге, которую забыли выключить, бессмысленно двигались пустые люльки, предназначенные для транспортировки бумаг. Калугина и Новосельцев стояли в большом пустом полутемном зале, и каждое слово Калугиной отдавалось эхом.

– Вы остались потому, что пожалели меня! Сегодня днем я имела неосторожность расплакаться при вас, а потом от слабости, наверно, наговорила лишнего. А вы... вы поверили, а это все – ерунда! Все у меня отлично, прекрасно. Дело ведь не только в личной жизни. Я руковожу большим учреждением, люблю свою работу. Все меня уважают. Некоторые даже боятся. Я только что от министра, он меня хвалил. Я не нуждаюсь ни в вашем сочувствии, ни в вашем покровительстве. Идите скорее домой, вас дети ждут. Слышите, уходите!

– Я думал, что сегодня днем вы были настоящая, – горько сказал Новосельцев. – Я ошибся, настоящая вы – сейчас!

И погрустневший Новосельцев направился к лифту, но в этот момент в зале появилась Шура.

– Всем наплевать, а я тут сижу, голову ломаю, что бы такое подарить Боровских, чтобы он получил удовольствие? Я присмотрела в комиссионке бронзовую лошадь. Людмила Прокофьевна, отпустите завтра Новосельцева, а то мне одной эту лошадь не дотащить!..

А ночью в Москве выпал снег. Стояла середина сентября, деревья оставались еще зелеными, но были погребены под сугробами. На осенних цветочных клумбах, на каждом листке, каждом цветке лежал снег. Сочные красивые ягоды рябины были как бы накрыты снеговой шапкой. Снег застал город врасплох. Белая пелена покрыла крыши домов и автобусов, зеленые газоны и серые тротуары. Сочетание лета и зимы, зелени и белизны, нарядных зонтиков уличной толпы и студеных снежных завалов было необычным, странным, фантастическим. Когда Новосельцев ехал на работу, то сочинил стихотворение (ибо он действительно втихомолку баловался стихосложением).

Чтобы не забыть, он его записал еще в трамвае.

Вот оно:

У природы нет плохой погоды!

Каждая погода – благодать.

Дождь ли, снег... Любое время года

Надо благодарно принимать.

Отзвуки душевной непогоды,

В сердце одиночества печать

И бессонниц горестные всходы

Надо благодарно принимать.

Смерть желаний, годы и невзгоды —

С каждым днем все непосильней кладь.

Что тебе назначено природой,

Надо благодарно принимать.

Смену лет, закаты и восходы,

И любви последней благодать,

Как и дату своего ухода,

Надо благодарно принимать.

У природы нет плохой погоды.

Ход времен нельзя остановить.

Осень жизни, как и осень года,

Надо, не скорбя, благословить.[2]

Это снежное утро в нашем статистическом началось как обычно. Сотрудники заполняли зал, отряхивая со своих зонтов снег, а Калугина уже трудилась у себя в кабинете.

В приемную вбежала Верочка. Позевывая, сняла плащ и оглядела почту. Появилась Рыжова с конвертом в руках. Ольга Петровна старалась держаться по-деловому и независимо, но это у нее плохо получалось.

– Верочка, извините, пожалуйста, передайте это письмо Юрию Григорьевичу, – сказала Ольга Петровна и почему-то добавила: – В собственные руки.

– Оставьте, я передам, – поначалу Верочка не обратила внимания на посетительницу.

– Вы только не забудьте! – назойливо напомнила Ры жова.

– Это моя обязанность, – казенно ответила секретарша.

– Регистрировать письмо не надо, – голос у Ольги Петровны звучал как-то необычно. Когда она ушла, Верочка недоуменно пожала плечами.

В приемной появилась комиссия – мужчина и две женщины. Все они были в темно-серых халатах. В руках у мужчины, явно начальника, находился блокнот.

– Инвентаризация! – сказал мужчина, не поздоровавшись, а две женщины набросились на мебель.

– Письменный стол – один! – читал в блокноте муж чина.

– Есть, – ответила одна из женщин. – Инвентарный номер, – она нашла прибитую к ножке стола жестянку с номером, – три тысячи семьдесят три!

– Есть! – И мужчина поставил галочку в блокноте.

Верочка с изумлением уставилась на бесцеремонных посетителей. Но на Верочку комиссия не обращала никакого внимания. Другая женщина переворачивала стулья вверх ногами в поисках инвентарных номеров.

В коридоре Ольга Петровна встретилась с Самохваловым.

– Доброе утро, Юра! – смущенно поздоровалась Ольга Петровна.

– Здравствуй, здравствуй, – на ходу ответил Самохвалов и, ускорив шаг, вошел в приемную.

– Доброе утро, Верочка!

– Здравствуйте, Юрий Григорьевич. Вам письмо!

Самохвалов взял письмо и скрылся у себя в кабинете.

– Вера, зайдите ко мне! – раздался голос из селектора Калугиной.

– Графин для воды – один! – продолжал читать глава инвентаризационной комиссии.

– Где на нем инвентарный номер? – спросила женщина, взяв графин в руки.

– На дне посмотри, – сказала другая женщина.

И действительно, на дне графина был неряшливо нарисован черный номер. Обстановка в приемной уже напоминала сцену разгрома.

– Вы тут поаккуратней, – строго заметила Верочка и, взяв блокнот и карандаш, зашла к Калугиной.

– Вера, мне бы хотелось с вами поговорить! – испытывая неловкость, сказала Калугина.

– Слушаю вас, Людмила Прокофьевна.

– Да вы сядьте, пожалуйста! Сядьте... – в голосе Калугиной явно звучали какие-то человеческие нотки. И именно поэтому Верочка с недоумением взглянула на Калугину и села. Калугина продолжала мяться: – Я хотела бы с вами проконсультироваться...

– О чем, Людмила Прокофьевна? – Верочка продолжала соблюдать служебную дистанцию. – Хотите о ком-нибудь еще собрать сведения?

– Нет... знаете... как бы это сказать... Ну, словом... что теперь носят?

– В каком смысле? – не поняла секретарша.

– В смысле одежды! – шепотом пояснила Калугина.

– Кто?

– Ну, женщины...

Верочка по-прежнему проявляла редкую несообразительность:

– Какие женщины?

– Те, которые знают, что теперь носят...

– А зачем это вам? – бестактно брякнула Верочка и тут же спохватилась: – Извините...

– Да нет, пожалуйста... – Калугина была в замешательстве и неуклюже соврала: – Ко мне тут приехала родственница из маленького городка...

– Понятно... – Верочка на секунду задумалась, с чего бы начать. – Начнем с обуви. Именно обувь делает женщину женщиной.

– Разве?

– Шузы сейчас в ходу на высоком каблуке, желательно с перепонкой...

– Простите, я не поняла, что такое шузы... – призналась Калугина.

– Обувь, – объяснила Верочка. – Это от английского слова «шууз». Что касается сапог, то сейчас нужны сапоги гармошкой... на каблуке.

– Минутку, – сказала Людмила Прокофьевна, взяла карандаш и принялась записывать. – Не так быстро. Что должно быть гармошкой – каблук или сапог?

– Сапог, – пряча улыбку, объяснила Верочка. – Каблук должен быть высоким. Сколько лет вашей родственнице?

– Тридцать шесть.

– Джины носить уже не стоит...

– Извините, Верочка, а джины – это что такое?

– Людмила Прокофьевна, вы меня удивляете. Джины – это по-нашему джинсы... Платья в моде разные – «миди» и «макси». Ноги у нее красивые?

– Средние, – замялась Калугина и спрятала свои ноги под стол.

– Неудачные ноги лучше прятать под «макси», но для «макси» ваша родственница стара. Остается «миди» – около десяти сантиметров ниже колена.

Калугина старательно записывала.

В кабинет без стука ввалилась комиссия по инвентаризации. Не поздоровавшись и не обратив никакого внимания на людей, комиссия, как саранча, набросилась на мебель.

– Что это такое? – изумилась Калугина.

– Инвентаризация! – объяснила Верочка.

– Сейф – один! – прочитал по блокноту мужчина в темно-сером халате.

Женщина нашла инвентаризационный номер и бесцеремонно прокричала:

– Номер двести шестьдесят девятый...

– Есть! Теперь стол для заседаний – один! – продолжал мужчина, пометив в блокноте наличие сейфа.

Одна из женщин залезла под стол.

– Три тысячи восемьсот двадцать первый!

– Есть, – пометил в блокноте мужчина.

– Какая бесцеремонность! – сказала Калугина Верочке.

– Пойдемте отсюда в зал заседаний, – предложила Верочка, и директор с секретаршей бежали с поля брани, сопровождаемые выкриками:

– Телефонных аппаратов – три! Письменный прибор – один! Шкаф – один! Занавески – четыре штуки!..

В это время в общем зале появились Новосельцев и Шура, Новосельцев с трудом тащил бронзовую лошадь. С грохотом водрузил ее на свой рабочий стол и в изнеможении опустился на стул.

– Это что такое? – изумилась Ольга Петровна.

– Раньше люди ездили на лошадях, теперь времена изменились, – невесело пошутил Анатолий Ефремович.

Вокруг скульптуры мгновенно столпились сослуживцы.

– Красиво, верно? – Шура была горда покупкой.

– Хороша лошадка, – одобрила Рыжова. – Это кому?

– Вот, гравер написал. – И Шура прочитала: – «Дорогому Юрию Ивановичу Боровских от родного коллектива в день пятидесятилетия»...

А Калугина и Верочка устроились в зале заседаний. Здесь обычно проходили общие собрания и праздничные вечера. Зал был сравнительно небольшой, мест на сто пятьдесят. На сцене стояло в ряд несколько столов. Когда эти столы покрывали красной скатертью, получался один длинный стол для президиума.

Верочка продолжала лекцию.

– Очень важна комбинаторность. Скажем, батник и трузера, это означает брюки, – пояснила Верочка. – Или же однотонный батник с клетчатой расклешенной юбкой.

– Большое спасибо. – Калугина записывала каждое слово секретарши.

Калугина сидела в первом ряду, а Верочка расхаживала перед ней.

– Парики теперь не носят!.. – информировала Верочка.

– И слава Богу, – облегченно вздохнула Калугина.

– Очень важна сейчас линия бровей. К примеру, ваши брови, Людмила Прокофьевна, не современны. Сейчас требуются выщипанные брови, тонкие, как ниточка. Помада должна быть яркой, а лак для ногтей – сочного вишневого цвета.

...Около бронзового коня события тоже не дремали.

– Надо спрятать лошадь! – заявила Шура Новосельцеву.

– Зачем? Кому она сдалась? – изумился Новосельцев.

– Как вы не понимаете, Новосельцев. Важно, чтобы юбиляр не увидел лошадь и не обрадовался раньше времени!

– Шура права, – иронически поддержала Ольга Петровна.

– Новосельцев, пошли! – приказала профсоюзная активистка.

– По коням! – скомандовал измученным голосом Анатолий Ефремович, с трудом поднял статую и поплелся за Шурой...

...А в зале заседаний Верочка учила Калугину уму-разуму.

– Но главное на сегодня – это походка! Старшее поколение, Людмила Прокофьевна, не умеет элегантно ходить. И этим оно принципиально отличается от нашего. Извините, но вы все ходите, – Верочка взбежала на сцену и показала, – вот вы как ходите... будто сваи вбиваете...

– Да, некрасиво... – сокрушенно согласилась Людмила Прокофьевна.

– А мы ходим, как богини!.. – И Верочка показала, как ходят современные богини.

– А трудно так научиться ходить? – робко осведомилась Калугина.

– Для человека нет ничего невозможного. Если вас не затруднит, вы, пожалуйста, поднимитесь ко мне!

Калугина тоже поднялась на сцену, подошла к Верочке и стала рядом.

– Пожалуйста, следите за мной, Людмила Прокофьевна. Только шаг начинайте не с пятки, а с носка. И... р-раз...

Верочка и Калугина заходили по сцене.

Отворилась дверь, в зал ввалилась Шура, за ней Новосельцев втащил бронзового коня.

Калугина остановилась, застигнутая на месте преступления.

Новосельцев смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Только Шура ничего не заметила.

– Людмила Прокофьевна, нам надо спрятать лошадь, – сказала она. – Там в шкафу за сценой.

Калугина старалась не смотреть на Новосельцева:

– Да-да... конечно... в шкафу! А зачем?

– От юбиляра! – разъяснила Шура.

– Да, правильно, от юбиляра надо спрятать. А она поместится в шкафу? Ладно, как-нибудь впихнем!

Отворилась дверь в зал заседаний.

– Шура здесь? – прокричала одна из сотрудниц. – Шура, вас срочно вызывают в местком!

Шура быстро покинула зал заседаний.

– Я вам больше не нужна? – спросила Верочка у Калугиной.

– Да, да. Спасибо вам большое.

Верочка вышла из зала в приемную. В пустом зале Новосельцев и Калугина остались одни.

– А что вы тут такое делали, Людмила Прокофьевна? – подозрительно спросил Новосельцев.

– Вы положите лошадь, вам же тяжело! – уклонилась от ответа Калугина.

– Мне не тяжело, я сильный! – с вызовом сказал Анатолий Ефремович и вежливо добавил: – Как вы провели вчерашний вечер?

– Очень хорошо, благодарю вас, – вежливо, в тон, ответила Калугина. – Мне позвонил приятель и заехал за мной на собственной машине.

– Какая у него машина? – саркастически полюбопытствовал «всадник наоборот».

– Новая «Волга». – Калугина продолжала оставаться на сцене.

– Где он достал такую уйму денег?

– Он крупный авиаконструктор. Он повез меня в ресторан.

– В какой ресторан?

Калугина попыталась вспомнить название ресторана.

– Вы... поставьте лошадь!

– Она легкая! – Упрямый Новосельцев не поддавался.

Калугина подобрала подходящее название:

– В ресторан «Арагви». Мы ели сациви, шашлык, цыплят-табака, купаты и чебуреки.

– Ваш конструктор – обжора! А что вы пили?

– Хванчкару и боржом, – без запинки ответила Калугина.

– Вы же непьющая! – ехидно напомнил Новосельцев.

– От хорошего вина не откажусь!

– А что было после ресторана?

– Вы забываетесь, товарищ Новосельцев! – одернула подчиненного Калугина. – Положите лошадь, надорветесь!

– Это вас не касается!

– А как вы провели вчерашний вечер, Анатолий Ефремович? – спросила Калугина и спустилась со сцены в партер.

– Очень скромно. Домой ехал автобусом. Пришел, проверил уроки у старшего, он у меня во втором классе. Потом поиграл с обоими. Потом жена позвала нас всех ужинать!

– Вашу жену зовут Лиза? – язвительно спросила Калугина. – Она такая светленькая, с косой. Или у вас уже другая жена?

– Нет, та же!

– Я ее помню. Она у нас теперь не работает.

– Ушла в министерство, – подтвердил Новосельцев.

– Чем же она вас кормила? – поинтересовалась Калугина.

– Она у меня мастерица готовить. Был пирог с капустой, потом вареники с вишнями, а потом оладьи и компот, – вдохновенно сочинял Анатолий Ефремович.

– Это все на ужин? Вы тоже обжора!

– Да, я люблю домашнюю еду. Покупного и ресторанного я не ем!

– Бросьте лошадь, а то вы ее уроните..

– Она бронзовая, не разобьется! – Поднявшись на сцену, Новосельцев продолжал рассказ: – Потом мы уложили детей и пошли погулять. Лиза каждый вечер выводит меня гулять – это полезно для здоровья!

– А что было после прогулки?

– Вы забываетесь, товарищ Калугина! – Анатолий Ефремович поставил начальницу на место.

Калугина сдалась первой:

– Я знаю, что нет у вас никакой жены, Анатолий Ефремович! Почему вы все время врете?

– Беру пример с вас, Людмила Прокофьевна! – парировал Новосельцев. – Я понимаю, что нет у вас никакого авиаконструктора!

– Не фамильярничайте со мной! – вспылила Калугина. – Помните, что вы разговариваете с директором!

Будто в ответ на ее слова, Новосельцев внезапно, со страшным стуком, замертво упал на пол, не выпуская из рук статуи.

– Что с вами? – с деланным равнодушием спросила Людмила Прокофьевна, подозревая, что Новосельцев учинил очередную каверзу.

– Эта лошадь меня заездила! – простонал Анатолий Ефремович, не открывая глаз.

– Перестаньте симулировать! – все так же хладнокровно сказала Калугина. – Извольте встать и выйти вон вместе с лошадью!..

Новосельцев попытался подняться с пола и снова упал.

– Вам на самом деле плохо? – на этот раз участливо спросила Калугина.

Новосельцев не отвечал. Калугина забеспокоилась и наклонилась над Анатолием Ефремовичем:

– Вы без сознания?

– Лошадь цела? – слабым голосом протянул Новосельцев, которому общественное поручение было дороже собственного здоровья.

– Лошадь-то цела, а вы?

Новосельцев ощупал голову:

– Вот тут, кажется, шишка...

– Надо приложить холодное!

Калугина подбежала к столу, достала из сумки носовой платок, смочила его водой из графина, вернулась к Новосельцеву, снова склонилась над ним, бережно подняла его голову и приложила платок.

– Зачем вы занимаетесь мною лично? – сказал ушибленный, но зловредный Новосельцев. – Поручите меня кому-нибудь!

– Когда вы перестанете видеть во мне только директора? – с досадой поморщилась Людмила Прокофьевна.

– Никогда! – стойко ответил поверженный и тут же жалобно добавил: – Товарищ директор, дайте попить!

Калугина вновь бросилась к столу, схватила стакан, налила в него воду.

Но в этот момент в зал решительными шагами вошла Шура. Как ни в чем не бывало переступила через Новосельцева и подошла к Калугиной.

– Людмила Прокофьевна! Умер Бубликов! – скорбно сообщила Шура.

– Какой ужас! – воскликнула Калугина.

– Он же такой здоровый, никогда не болел! – подал реплику Новосельцев, не поднимаясь с пола.

– От чего он умер? – спросила Калугина.

– Я еще не выяснила. Людмила Прокофьевна, с вас пятьдесят копеек, на венки.

Калугина полезла в сумочку, достала деньги.

– Надо вывесить в вестибюле портрет!

– Будет сделано! – кивнула Шура. – Распишитесь!

Калугина расписалась в ведомости.

Шура наклонилась над Новосельцевым, который по-прежнему лежал на полу.

– Новосельцев, с вас пятьдесят копеек! Почему вы не убрали лошадь в шкаф?

– До шкафа я еще не доскакал!

Новосельцев медленно поднялся с пола, поволок лошадь к шкафу и запихнул внутрь.

– Свяжитесь с семьей! – грустно распорядилась Людмила Прокофьевна.

– Будет сделано! – И Шура покинула зал.

Новосельцев взял из рук Калугиной стакан, который она еще держала, и выпил.

– Вы-то как себя сейчас чувствуете, Анатолий Ефремович?

– По сравнению с Бубликовым неплохо... – печально пошутил Новосельцев.

Но в этот момент в зал, как неумолимый рок, вошла тройка в темно-серых халатах. При виде огромного количества стульев председатель комиссии несколько оторопел.

– Да, здесь придется попотеть! – заявил мужчина своим подручным женского пола.

В приемной Новосельцев столкнулся с Самохваловым.

Тот понизил голос:

– Что это ты к ней зачастил? Внедряешь в жизнь мой план?

– Нет, выполнял общественное поручение. Кстати, Юра, ты с ней говорил о моем назначении?

– Понимаешь... – Самохвалов замялся. – Как-то не было случая... подходящего. Но я с ней обязательно поговорю...

– Лучше не стоит, – остановил его Новосельцев. – Пусть остается по-старому. Не хочу я этой должности!..

И Новосельцев отправился к своему рабочему месту.

– Если Людмила Прокофьевна спросит – я в министерстве... – передал Верочке Самохвалов и тоже ушел.

– Знаешь, Бубликов скончался... – сообщил Новосельцев Ольге Петровне и сел за стол.

– Смотри, плохой человек, а помер! – после некоторой паузы сказала Ольга Петровна.

– Смерти я никому не желаю! – вздохнул Анатолий Ефремович.

По дороге к себе в кабинет Калугина попросила секретаршу:

– Вера, пригласите ко мне Юрия Григорьевича!

– Он только что ушел в министерство.

– Посмотрите у него на столе, там должна быть квартальная сводка, – сказала Калугина и устремилась в свой кабинет.

– Хорошо. – И Верочка отправилась в кабинет Самохвалова. Там, на столе, она принялась за поиски документа... И вдруг наткнулась на что-то невероятно интересное...

В рабочем зале Новосельцев и Рыжова.

– Что ты так долго торчал у нашей мымры? – полюбопытствовала Ольга Петровна у сослуживца.

– Она не мымра! – Новосельцев повысил голос. – В конце концов, не всем же быть красавицами! Как тебе не стыдно так отзываться о женщине?

Ольга Петровна не поняла происходящего:

– Не кричи на меня! Что это ты вдруг за нее заступаешься?

– Ты ее просто не знаешь! – запальчиво крикнул Анатолий Ефремович.

– И знать не хочу! – спокойно сказала Ольга Петровна и пожала плечами.

...В кабинете Самохвалова Верочка лихорадочно набрала двузначный номер.

В общем зале подруга Верочки – Алена сняла трубку.

На лице Верочки было просто написано, что она узнала нечто сенсационное.

Секретарша буквально захлебывалась:

– Алена, это я... держись за стул, а то упадешь!.. Людмила послала меня к Самохвалову, ей срочно понадобилась какая-то бумага... Подожди, имей терпение... А Самохвалов умчался в министерство... Я рылась у него на столе... Ты знаешь Рыжову из отдела легкой промышленности?.. Ну, которая вечно ходит со скрученными чулками... Она принесла мне письмо, чтобы я передала Самохвалову. Так вот, я случайно на него наткнулась, оно на столе лежало. Конечно, читать чужие письма некрасиво, но я взглянула и не могла оторваться, слушай!

Верочка читала с выражением:

– «Дорогой Юра! Долго я не решалась написать. Конечно, прошлого не вернешь, и писать тебе глупо и бессмысленно, и ругаю себя за это ужасно, но все равно пишу. А зачем? Толком не знаю...»

Алена сидела в зале среди учетчиков и статистиков, буквально в двух шагах от Ольги Петровны. Лицо Алены выражало богатую гамму чувств, которые свойственны только женщинам, узнавшим чужую тайну. А Ольга Петровна даже не подозревала, что ее секрет уже перестал быть секретом.

Верочка продолжала читать:

– «...Женщины, когда им под сорок, часто делают глупости... Я понимаю, что все это тебе ни к чему, лишнее это все, ненужное для тебя, может быть, даже и неприятное. Но для меня это... как бы тебе объяснить... При встрече с тобой я поняла, что все эти годы любила, наверное, только тебя!» – Верочка оборвала чтение. – Алена, ты слышала что-нибудь подобное? Она просто чокнулась. Только ты никому не рассказывай!..

Магистрали города были забиты потоками транспорта. Автобусы, трамваи, троллейбусы, легковые машины образовывали на перекрестках заторы и пробки. Бесконечные людские колонны вытекали из вестибюлей метро и растекались по улицам и переулкам.

Разбившись на речки и ручейки, потоки служащих вливались в подъезды, в ворота, в парадные различных учреждений. С портфелями, папками, рулонами, сумками, книжками, газетами люди спешили, боясь опоздать, перегоняя и толкая друг друга. Молодые и старые, усталые и энергичные, веселые и угрюмые, озабоченные и беспечные, торопились они, чтобы приступить к своей ежедневной работе.

И среди этого потока камера следила за Анатолием Ефремовичем Новосельцевым. Вот он выбежал из парадного дома, где живет, вместе со своими ребятами. Трое Новосельцевых привычно забрались в автобус через переднюю дверь. Вот Новосельцев отправил старшего в школу, младшего сдал в детский сад, а сам, озираясь, подошел к цветочному киоску и купил букет гвоздик.

На фоне этих кадров возникали и исчезали надписи второй серии фильма и звучала уже знакомая песня:

Нас в набитых трамваях болтает.

Нас мотает одна маета.

Нас метро то и дело глотает,

выпуская из дымного рта.

В смутных улицах, в белом порханье,

люди, ходим мы рядом с людьми.

Перемешаны наши дыханья,

перепутаны наши следы.

Из карманов мы курево тянем,

популярные песни мычим.

Задевая друг друга локтями,

извиняемся или молчим.

Мы несем наши папки, пакеты,

но подумайте – это ведь мы

в небеса запускаем ракеты,

потрясая сердца и умы.

По Садовым, Лебяжьим и Трубным —

каждый вроде отдельным путем —

мы, не узнанные друг другом,

задевая друг друга, идем...

Кончились титры. Кончилась песня. Началась вторая серия картины.

И снова осеннее московское утро. С портфелями, папками, рулонами, книгами, газетами люди спешили на работу, перегоняя и толкая друг друга.

...Расплатившись за купленные гвоздики, Новосельцев еще раз оглянулся по сторонам и стал думать, куда спрятать цветы.

Сначала он их попытался засунуть под пальто, но понял, что гвоздики помнутся. Тогда он открыл портфель, уложил в него цветы и зашагал на службу. Около дома, где разместилось наше статистическое учреждение, было еще пустынно. Изображая независимость и беспечность, Новосельцев нырнул в парадное.

В учреждении еще никого не было, даже Калугиной. В зале объявился Новосельцев с букетом цветов, спрятанным в портфеле. Воровски озираясь, Новосельцев крался вдоль пустых столов. Столкнувшись с уборщицей, которая мокрой тряпкой протирала пол, он спрятал портфель за спину и вежливо поздоровался.

Затем Анатолий Ефремович осторожно заглянул в кабинет Калугиной и, убедившись, что он пуст, забежал в него, достал из портфеля цветы и поставил их в графин для питьевой воды.

Когда Новосельцев вышел из предбанника, по залу уже шествовала Людмила Прокофьевна, наполненная желанием руководить.

Чтобы избежать встречи и последующего разоблачения, Новосельцев поспешно ретировался в дверь, где висела табличка, изображающая мужчину в черном...

Калугина вошла в кабинет, автоматически сняла пальто, повесила его на вешалку, приблизилась к столу и... внезапно обнаружила в графине цветы.

Она с изумлением уставилась на букет. Было совершенно очевидно, что это событие для нее – из ряда вон выходящее и не укладывается ни в какие рамки.

Тем временем Новосельцев вышел из засады и как ни в чем не бывало занял свое рабочее место.

Около предбанника появилась Ольга Петровна. В ожидании Самохвалова она достала сигарету и закурила.

Мимо Рыжовой пробежала Верочка. Увидев Ольгу Петровну, секретарша с трудом удержалась от смеха.

Около приемной появился Самохвалов. При виде Ольги Петровны лицо его перекосилось. Он оглянулся по сторонам и, увидев, что никого нет, подошел к Рыжовой.

– Доброе утро, Юра, – заискивающе сказала Ольга Петровна и с надеждой взглянула на Самохвалова.

– Оля, я очень тронут... – понизил голос Юрий Григорьевич, – но ты должна понять... так уж сложилась жизнь. Я тебе признателен и ценю твое отношение. Но я прошу, не мучай ни себя, ни меня. Ты же умница!

– Когда женщине говорят «умница», подразумевают, что она круглая дура! – поникла Ольга Петровна.

– Это уже чересчур. Я так не думаю! – запротестовал Самохвалов.

– Какой ты стал вежливый! – с горечью заметила Ольга Петровна.

– Никогда не знал, что это недостаток.

– Юра, в тебе нет недостатков. Ты состоишь из одних достоинств. Эту тему я разовью в своем следующем письме. – Ольга Петровна ушла.

Самохвалов с ужасом посмотрел ей вслед и направился в приемную.

– Доброе утро, Верочка!

– Здравствуйте! – Верочка не смогла удержаться и фыркнула.

– Что с вами? – спросил Самохвалов.

– На меня иногда нападает... – Верочка давилась от смеха. – Ничего особенного... Извините...

Самохвалов скорчил недоуменную гримасу и скрылся в своем кабинете.

А в вестибюле, неподалеку от гардероба, Шура укрепляла на стене портрет усопшего Бубликова в траурном оформлении. Под портретом скорбными буквами сообщалось о безвременной кончине этого замечательного работника. Рядом уже стоял огромный венок. Группа сослуживцев остановилась возле траурного сообщения.

Как вдруг... внезапно... глаза Шуры буквально вылезли на лоб.

У гардероба раздевался абсолютно живой и совершенно невредимый товарищ Бубликов. Он был свеж и румян и пока еще не подозревал, что в глазах коллектива он – уже покойник. Эта приятная бодрящая новость еще ждала его.

Шура пошатнулась.

А гардеробщица тихонько крестилась, принимая от Бубликова пальто. Но вот и сам усопший надел очки и подошел к портрету, чтобы с интересом узнать, кто именно из их коллектива отправился на тот свет...

Это был не лучший момент в жизни товарища Бубликова.

В зал влетела Шура, с лицом, искаженным от ужаса. Она гигантскими шагами покрыла расстояние от входа до стола Новосельцева.

– Что случилось? – спросили одновременно Рыжова и Новосельцев.

Но Шура лишилась дара речи. У нее в горле что-то булькало, хрипело, переливалось. Наконец она вымолвила:

– Он жив!

И судорожно показала в другой конец зала.

В зале появился живехонький и почему-то очень рассвирепевший товарищ Бубликов. Он шел по залу, не глядя по сторонам. Глаза его гневно сверкали, а губы бормотали какие-то ругательства.

Появление покойника в зале произвело фурор.

Сослуживцы повскакивали со своих мест. Изумление, испуг, смех, недоумение поочередно сменялись на лицах.

А разгневанный Бубликов, подойдя к Шуре, остановился на мгновение и погрозил ей кулаком.

Новосельцев, Рыжова, Алена и другие сотрудники окружили Шуру, которая принялась рыдать изо всех сил.

– Что ж вы сейчас-то плачете? Плакать надо было тогда, когда он умер.

– Плохие люди не умирают... – философски заметила Ольга Петровна.

– Это в больнице перепутали, – заливалась слезами Шура. – Умер однофамилец, а сообщили нам. А он вышел сейчас на работу, а в вестибюле увидел свой портрет в траурной рамке!

Статистики захохотали, и лишь Ольга Петровна грустно улыбнулась.

– Вам-то смешно! А мне что делать? – жаловалась Шура. – Цветы уже куплены, оркестр заказан.

– Оркестр пусть поиграет в обеденный перерыв, – предложил Новосельцев, – что-нибудь веселенькое, а цветы раздайте женщинам!

– Как же я их раздам, – печально ответила Шура, – когда из них венки сплетены, с лентами. А на лентах написано: «Незабвенному Бубликову от родного коллектива».

– Плохо ваше дело, Шура! – грустно улыбаясь, посочувствовала Ольга Петровна.

– Куда девать венки? Хоть сама помирай, но... – Шура вздохнула, – надпись не подойдет, фамилия другая...

И Шура понесла свое горе к другим сотрудникам, но по дороге она опять столкнулась с бывшим мертвецом. Проявив неслыханную прыть, месткомовка куда-то мгновенно испарилась. А Бубликов сел на свое рабочее место.

В кабинете Калугина нажала на кнопку селектора и попросила секретаршу:

– Вера, вызовите Новосельцева! Пусть захватит отчет.

Верочка набрала по телефону номер Анатолия Ефремовича.

Лампочка телефона на столе Новосельцева замигала. Новосельцев снял трубку.

– Новосельцев, – сказала Верочка в трубку, – зайдите к Людмиле Прокофьевне и захватите отчет.

И вот уже Новосельцев замаячил в дверях директорского кабинета.

– Вы меня вызывали, Людмила Прокофьевна?

– Вы принесли отчет?

– Да, вот он, пожалуйста! – И Новосельцев протянул Калугиной папку.

– Видите... когда захотите, вы умеете работать! – просмотрев отчет, сказала Калугина.

– А я вообще люблю свою работу. Современная жизнь без статистики невозможна.

– Вы знаете, Анатолий Ефремович, – продолжала листать отчет Людмила Прокофьевна, – сегодня я пришла и увидела этот букет. Кто бы это мог принести?

Новосельцев смутился и старался не глядеть на Калугину.

– Понятия не имею!

– И я понятия не имею! – с вызовом произнесла Людмила Прокофьевна.

Калугина явно ждала, чтобы Новосельцев признался в том, что букет принес он.

Анатолий Ефремович принялся выкручиваться:

– Я догадался, это Шура!

– Какая Шура? – изумилась Калугина.

– Из месткома. Понимаете, Бубликов, оказывается, жив. А венки Шура уже купила. Девать их некуда. Вот она раздирает их на букеты и раздает женщинам. – И Новосельцев добавил для убедительности: – Я ей сам это посоветовал!

– Увы! – ехидно заметила Людмила Прокофьевна. – Я пришла задолго до начала рабочего дня, и букет уже стоял. А то, что Бубликов жив, выяснилось позже!

– Значит, моя версия с венками – ошибочная! – с охотой пнул себя Новосельцев.

– Кто же мог это сделать? – со значением спросила Калугина.

– Вы подозреваете, что я приволок этот веник? – возмутился Новосельцев.

– Это не веник, а красивый букет! И я подозреваю, что именно вы притащили его, но у вас не хватает мужества сознаться!

– С какой стати я буду дарить вам букеты? – упирался Анатолий Ефремович.

– А почему мне нельзя подарить цветы? – взвилась Калугина.

– Вообще-то можно, – пошел на попятный Новосельцев. – На день рождения или на Новый год. Но я этим заниматься не собираюсь!

– Почему вы все время врете? – закричала Калугина. Она больше не могла сдерживаться.

– Не дарил я вам цветы! – упрямо твердил Новосельцев. Он так далеко зашел, что отступать было некуда. – Что я, белены объелся?

– Сначала цветы приносите, а потом приходите и оскорбляете! Заберите свой веник обратно! – Калугина схватила букет и швырнула им в Новосельцева.

– Никому из ваших сотрудников... – растерянно сказал Новосельцев, – швырнуть в лицо... вы бы себе не позволили... – И он добавил шепотом: – Неужели вы ко мне неравнодушны?

– Еще одно слово, и я запущу в вас графином! – в ярости завопила Калугина.

– Если вы это сделаете, значит... вы... меня... это самое!.. – Новосельцев не решился назвать «это самое».

– Уходите! – зашипела Людмила Прокофьевна. – Кто вам позволил посещать меня в неприемные дни? Если у вас есть ко мне дело, запишитесь у секретаря!

Новосельцев все еще находился под впечатлением сделанного открытия:

– Хорошо, Людмила Прокофьевна... извините, Людмила Прокофьевна... больше этого не повторится, Людмила Прокофьевна...

Пятясь, Анатолий Ефремович покинул кабинет, унося букет с собою.

– За какие заслуги вас наградили цветами? – удивилась Верочка.

– Запишите меня на прием, Верочка! – Новосельцев был погружен в свои мысли...

– В эту среду уже все занято! – Верочка ничего не понимала.

– Запишите на следующую!

– Хорошо! – Верочка записала фамилию Новосельцева. – По какому вопросу?

– До следующей среды я придумаю.

И, приоткрыв дверь к Калугиной, он швырнул букет, словно гранату, в кабинет начальницы.

Вечером того же дня Калугина дома смотрела по телевизору «Кинопанораму». Но было видно, что она поглощена не передачей, а какими-то своими мыслями. Она потянулась к телефону и стала набирать номер.

В своей квартире Анатолий Ефремович Новосельцев гладил на столе брюки. Раздался телефонный звонок. Новосельцев снял трубку:

– Я слушаю!

У себя дома Калугина говорила в трубку:

– Анатолий Ефремович, вы извините меня, пожалуйста, я вспылила... я себя неприлично вела... а как вы ушли, я сразу подумала, может быть, действительно не вы принесли этот злосчастный букет...

– Нет, это на самом деле я! – грустно сознался Анатолий Ефремович.

– Нет у вас ни стыда, ни совести! – взорвалась Калугина и швырнула трубку...

...На следующий день мы попали в статистическое учреждение в обеденный перерыв.

В коридоре, около предбанника, дожидалась Ольга Петровна с конвертом в руках. Когда после обеда вернулась на свой боевой пост Верочка, Рыжова спросила, стараясь изображать безразличие:

– Юрий Григорьевич здесь?

– Сейчас посмотрю, – ответила Верочка и заглянула в кабинет Самохвалова. – Нет, еще не приехал с обеда. У него там в кабинете полотеры шуруют.

Ольга Петровна передала Верочке конверт:

– Пожалуйста, поработайте еще раз почтальоном!

– Передам обязательно и с удовольствием!

Интонация Верочки показалась Ольге Петровне подозрительной.

– В этом письме... мои предложения об улучшении статистического учета в легкой промышленности.

– Я вас так понимаю! – с преувеличенной серьезностью согласилась Верочка. – Это ведь очень важно – улучшить статистический учет именно в легкой промышленности.

Ольга Петровна с независимым видом покинула приемную.

Верочка схватила телефонную трубку:

– Алена! Это я! Она опять принесла письмо... Это уже четвертое... Настырная баба!.. Только ты никому не рассказывай!

В конце коридора появился Самохвалов, заметил Ольгу Петровну, лицо его изменилось.

– Добрый день, Юрий Григорьевич! – с влюбленной улыбкой поздоровалась Рыжова.

Самохвалов натянуто улыбнулся в ответ:

– Ты заставишь меня входить в кабинет через окно!

И он вошел в приемную.

– Юрий Григорьевич, вам письмо! – невинным голосом произнесла секретарша и после небольшой паузы добавила: – Рыжова принесла.

Верочка с интересом следила за выражением лица своего шефа, но Самохвалов был непроницаем.

– Спасибо, – сухо сказал он и сунул письмо в карман. – И вот что... вызовите-ка мне Шуру.

Верочка сняла трубку и набрала номер:

– Передайте, пожалуйста, Шуре, что ее вызывает Юрий Григорьевич.

Тем временем Самохвалов открыл дверь своего кабинета и увидел работающих полотеров.

– Я пока побуду в зале заседаний, – сказал он Верочке. – Кстати, почему полотеры натирают полы в наше рабочее время? Я этого не понимаю. Это можно делать вечером или утром.

– Нет, нельзя, у полотеров рабочий день тогда же, когда у всех людей.

Тут Самохвалов развел руками и ушел в уже знакомый нам зал заседаний.

Там он уселся на сцене, за столом президиума, достал из кармана письмо Рыжовой и принялся читать.

В предбаннике появилась Шура.

– Юрий Григорьевич ждет вас в зале, – объяснила Верочка деятельнице профсоюзного движения.

– У нас сенсация! – Шура захлебнулась от азарта. – Рыжова по уши врезалась в Самохвалова и забрасывает его страстными письмами!

– Этого не может быть! – Верочка вся подобралась. – Откуда вы узнали?

– Я вам расскажу по порядку, – затараторила Шура. – Мне позвонила Нина Николаевна по секрету, а ей, тоже по секрету, сообщила Елена Ивановна, Елене Ивановне – Шмуглякова, в общем, все, конечно, по секрету... Шмуглякова узнала от Толи Степанова, тому рассказала Люся Стулова из планового отдела, а ей позвонила Алена Коровина, Алена дружит с Верочкой, секретаршей... – тут Шура осеклась, – то есть, простите, с вами...

– Но я же просила ее никому не рассказывать! – возмущенно воскликнула Верочка.

– Чтобы узнали все, – назидательно сказала Шура, – достаточно рассказать кому-нибудь одному!

В зале заседаний Самохвалов усадил Шуру рядом с собой, и получилось, будто они двое сидят в президиуме.

– Шура, у меня к вам деликатное дело... – доверительно начал Самохвалов. – Даже не знаю, как к нему подойти... Меня беспокоит душевное состояние одной из наших сотрудниц.

– Соображаю, о ком вы говорите, – без обиняков сказала Шура.

– Кроме вас, еще кто-нибудь соображает? – осторожно спросил Юрий Григорьевич.

– Весь коллектив!

– Информация поставлена у нас хорошо, – усмехнулся Самохвалов. – Тогда тем более надо помочь ей выйти из кризиса, протянуть ей руку помощи. Вот, почитайте! – И Самохвалов передал Шуре письмо.

– А... зачем? – взяв письмо, повела плечами Шура.

– Читайте! – Самохвалов был настойчив.

– Вслух?

– Можно вслух.

– «Дорогой, любимый мой Юра!..» – едва слышно прочитала Шура. – Дальше читать?

– Да.

– Но это... кажется... личное?

– У меня нет и не может быть ничего такого, что я должен скрывать от коллектива. – И Самохвалов показал рукой на пустые ряды.

– «Я знаю, что докучаю тебе своими письмами, но это сильнее меня», – прочитала Шура и спросила: – Если знает, зачем пишет?

– Но если это сильнее ее? – со вздохом разъяснил Юрий Григорьевич.

Шура читала дальше:

– «Я не представляла себе, что со мною может такое твориться. По ночам у меня бессонница, и снотворное уже не помогает. На работе все из рук валится». – Шура оторвала глаза от письма и прокомментировала: – Недаром у нас в учреждении падает производительность труда! – И снова принялась читать дальше: – «Все, кроме тебя, не имеет значения, все для меня пустота!» – Тут Шура возмутилась: – Как пустота? Вокруг столько прекрасных людей! – Шура развела руками. – Юрий Григорьевич, вы хотите, чтобы местком помог вам написать достойный ответ?

В приемной появилась Калугина:

– Почты много?

– Порядочно, – ответила заплаканная Верочка. – Вот разбираю.

Калугина заинтересовалась каким-то документом, стала внимательно его читать.

А в зале заседаний продолжался «деликатный» разговор.

– Я знаю, Шура, что у вас трезвый взгляд на жизнь. Что-то я устал от этой истории и невольно чувствую себя виноватым. – Тут Самохвалов спохватился: – Между нами ничего нет и быть не может. Мне так жаль Ольгу Петровну. Она стала всеобщим посмешищем. Ее нужно спасти!

– Мы спасем! Мы ее на местком пригласим! – откликнулась Шура.

– Что ж, я не возражаю... только разговаривайте, пожалуйста, мягко, без окрика.

– Понимаю, Юрий Григорьевич, поручение щекотливое. Но мы справимся. Давайте мне остальные письма.

Заместитель директора поколебался, достал из кармана письма Ольги Петровны и нерешительно протянул их Шуре.

– Только не давайте их никому читать, – попросил Самохвалов.

– Не беспокойтесь! Я их подколю к делу! – И Шура положила письма в папку. – Там их никто не прочтет.

В приемной Калугина закончила чтение документа и направилась в свой кабинет.

– У вас там полотеры! – предупредила Верочка.

Калугина распахнула дверь и действительно увидела полотеров, которые перебрались из кабинета Самохвалова в ее кабинет и усердно драили пол. Калугина закрыла дверь.

– Почему полотеры натирают полы в наше рабочее время? Я пока буду в зале. Неужели нельзя это делать утром или вечером?

– Нет, нельзя, – сказала Верочка. – У полотеров рабочий день, как у нас, с девяти до шести.

Калугина развела руками и устремилась в зал, где завершали свою беседу Самохвалов и Шура.

– Мой кабинет занят полотерами, – объяснила Калугина Самохвалову, войдя в зал заседаний.

– Значит, мой освободился, – сообразил Самохвалов и покинул зал.

Людмила Прокофьевна привычно заняла место в президиуме и углубилась в изучение почты. Однако Шура не ушла и, спрятав письма Рыжовой за спину, выжидающе стояла около Калугиной.

Людмила Прокофьевна подняла глаза:

– Что, Шура? У вас ко мне дело?

– У нас ЧП! – трагически заявила Шура. – Рыжова без памяти втрескалась в Самохвалова и осаждает его любовными письмами!

– Откуда вы это знаете? – нахмурилась Калугина.

– Вот их сколько! – не выдержала Шура, вынув руку из-за спины и как бы взвешивая на ней письма.

– Как они оказались у вас? – сердито спросила Людмила Прокофьевна.

– Юрий Григорьевич передал их мне и попросил, чтобы общественность вмешалась и защитила его!

– И, значит, теперь на очередном заседании месткома, – с трудом сдерживалась Калугина, – после распределения путевок, в разделе «Разное» вы поставите вопрос о безнравственном поведении Рыжовой?

– Мы получили сигнал и должны отреагировать. Вы войдите в положение Юрия Григорьевича. Каждый день на него сыплются эти письма. А весь коллектив, – Шура показала на пустой зал, – знает и смеется!

Калугина протянула руку за письмами:

– Дайте их мне, пожалуйста!

– Рыжова сама виновата. Держала бы чувства при себе! – отдавая письма, начала оправдываться Шура.

– Если мне не изменяет память, вы, Шура, числитесь в бухгалтерии! – строго сказала Калугина.

– Кажется, да. – Шура пыталась вспомнить, где же она числится.

– Я думаю, будет полезнее, если вы иногда, – чеканя слова, жестко произнесла Калугина, – в порядке исключения, будете заниматься не только общественными делами, но и вашими прямыми обязанностями!

Людмила Прокофьевна решительно вошла в приемную:

– Вера, Юрий Григорьевич у себя?

– Да. От вас полотеры тоже ушли.

Но Калугина не слушала. Она распахнула дверь кабинета своего заместителя и приказала секретарше:

– Вера, никого к нам не впускайте!

И решительно закрыла за собой дверь.

В приемную заглянула Шура и прошептала Верочке:

– Самохвалов отдал мне письма, чтобы мы разобрали их на месткоме.

– Вот гад! – искренне возмутилась секретарша.

– А меня ссылают в бухгалтерию! – печально сообщила Шура.

В кабинете Самохвалов встал со своего кресла и недоуменно посмотрел на взбешенную начальницу.

– Ко мне попали письма, которые вы, Юрий Григорьевич, передали в местком. Хочу вас огорчить. У меня иная точка зрения, нежели у вас. Убеждена, что подобные дела должны решаться без привлечения общественности.

– Вам, Людмила Прокофьевна, легко говорить! – Самохвалов держался с достоинством. – Я пытался образумить Рыжову, уговаривал, просил, между нами ведь ничего нет и быть не может.

– Надо было иметь терпение, такт. А обнародовать письма – жестоко! – выговаривала Людмила Прокофьевна.

– Но я не нашел другого выхода. В конце концов, меня тоже можно понять, – оправдывался Самохвалов.

– Извините, Юрий Григорьевич, но вы совершили низкий поступок! Не могу настаивать, но на вашем месте я бы забрала письма и никому их не показывала, ни одному человеку!

Самохвалов прошелся по кабинету, как бы собираясь с мыслями...

А в это время по залу, заполненному сослуживцами, шла Ольга Петровна, тяжело нагруженная двумя авоськами с продовольствием. Мимо ее лица проплывали люльки подвесной дороги, заполненные бумагами. Она шла сквозь перешептывания и смешки, сквозь сплетни и переглядки, даже и не подозревая, что все эти косые взгляды, ухмылки и подмигивания относятся к ней. Сослуживцы вставали с мест, смотрели на Ольгу Петровну, подмигивали, гоготали, показывали на нее пальцами. Всем было весело и интересно. В скучные трудовые будни ворвалась пикантная сенсация. Погруженная в свои мысли, шла по залу Ольга Петровна.

Не успела она поставить авоськи на пол, как между ее столом и столом Новосельцева возникла Верочка. Секретарша старалась держаться бодро, но было видно, что ее мучает совесть.

– Хватит трудиться. Покурим? Самохвалов снабжает меня роскошными сигаретами!

– Спасибо, я не курю! – отказался Анатолий Ефремович.

– А я иногда балуюсь. – Ольга Петровна взяла сигарету, Верочка тотчас поднесла ей спичку. Она не знала, как приступить к разговору.

– Знаете, Новосельцев, – ей легче было обращаться именно к нему, – нас, секретарш, начальство обычно не замечает. К нам настолько привыкают, что при нас они остаются сами собой.

– К чему эта исповедь? – недоброжелательно спросил Новосельцев.

Верочка сразу дала отпор:

– Вы не волнуйтесь, я не о Калугиной! Я о вашем институтском товарище.

Теперь насторожилась Ольга Петровна.

– Понимаете, Новосельцев, он какой-то неискренний, скользкий... – Верочка быстро взглянула на Ольгу Петровну. – Я бы полюбить такого не смогла... Ой, бежать пора, а то от старухи попадет!

И Верочка мгновенно исчезла.

– Зачем эта финтифлюшка сюда приходила? – пожала плечами Ольга Петровна.

...В своем кабинете Самохвалов продолжал нервно ходить взад и вперед.

– Я... вынужден, должен признать, Людмила Прокофьевна, что вы правы – вы! Наверное, я потерял над собой контроль. – Юрий Григорьевич смотрел ей в лицо. – Спасибо, что вы вовремя меня остановили!

– Я рада, что вы это восприняли именно так! – поверила ему Калугина.

– Разрешите? – Самохвалов забрал письма и положил в карман. – Я опять с ней побеседую, по-хорошему, по-доброму...

...В буфете Новосельцев стоял в очереди. Сразу же за ним заняла очередь Шура. Она поднесла свои губы к уху Новосельцева.

– Наша мымра сослала меня в бухгалтерию, – шепотом поделилась своей неприятностью Шура. – Но я там задыхаюсь от скуки. Я вырвалась вам сказать, Новосельцев, что вы друг Ольги Петровны и должны ее унять! Она губит и себя, и его!

– Ничего не понимаю! – оторопел Анатолий Ефремович.

– Как? – изумилась Шура. – До вас еще не дошло? Рыжова без памяти влюбилась в Самохвалова и терроризирует его пылкими письмами.

– Это вранье! – рассвирепел Новосельцев. – Я знаю Олю и ее мужа! Они прекрасная пара! Не распускайте сплетни!

– Юрий Григорьевич, – свысока ответила Шура, – сам отдал мне письма Рыжовой, чтобы мы разобрали их на месткоме! Я их читала!

– Идите-ка вы... – в бешенстве заорал Новосельцев, – ...в бухгалтерию!

Очередь, вся, как один человек, обернулась на крикуна. Шура в испуге отпрянула и исчезла. Новосельцев тоже покинул очередь.

В приемную вбежал взволнованный Анатолий Ефремович.

– Самохвалов у себя? – гневно выкрикнул он.

– У себя, – подтвердила Верочка, – но Людмила Прокофьевна просила никого не впускать!

В кабинете Самохвалов продолжал налаживать отношения.

– Знаете, Людмила Прокофьевна, о чем я сейчас жалею? – шутливо сказал он. – О том, что вы не мужчина!

– Это еще почему?

– Я бы тогда предложил: пошли, примем по сто граммов и забудем про это дело...

Нарушив начальственный запрет, Новосельцев рывком открыл дверь и, с трудом сдерживая ярость, появился на пороге.

– Юра, я у тебя одалживал двадцать рублей. Хочу с тобой расплатиться!

Новосельцев достал из кармана две десятки и протянул их Самохвалову.

– Но почему именно сейчас и здесь? – Самохвалов настороженно взял деньги.

Вместо ответа Анатолий Ефремович размахнулся и ударил Самохвалова по лицу.

– За что? Как ты смеешь? – опешил Юрий Григорьевич.

– Извините, Людмила Прокофьевна! – обратился к Калугиной Новосельцев.

– Только ваше присутствие... Людмила Прокофьевна... – гневно процедил Самохвалов. – Но я этого так не оставлю!

– А вы дайте ему сдачи! – весело посоветовала Калугина.

– Я ему дам сдачи, но другими средствами! – пообещал Самохвалов и выбежал из своего кабинета, громко хлопнув дверью.

Он промчался мимо Верочки, которая проводила его злым взглядом.

– Я – в министерство! – крикнул Самохвалов на ходу и с явной угрозой.

Калугина и Новосельцев остались вдвоем в кабинете Самохвалова.

– Распустились вы, товарищ Новосельцев! Докатились до того, что затеваете драку в кабинете директора!

– Заместителя директора! – уточнил Анатолий Ефремович. – Это нехорошо! В следующий раз я поколочу его в вашем кабинете!

– Мало того, что вы враль, трус и нахал, вы еще и драчун!

– Да, я крепкий орешек! – скромно признался Новосельцев.

– Боюсь, мне придется заняться вашим перевоспитанием, – вздохнула Людмила Прокофьевна.

– Я вас очень прошу – займитесь! – попросил Новосельцев. – Только учтите – я трудновоспитуемый!

...Активность, щедро заложенная в Шуру природой, не давала ей успокоиться. Переполненная до краев желанием действовать, представитель месткома присела на стул рядышком с Ольгой Петровной.

– Старуха сослала меня в бухгалтерию, – сообщила Шура, – но я вырвалась на свободу.

– Это мужественный поступок, – пошутила Ольга Петровна, все еще не подозревая, что стала притчей во языцех.

– Конечно, я вам сочувствую как женщина – женщине. Но ведете вы себя аморально! Сплетням я не верила, но товарищ Самохвалов меня посвятил! – Шура доверительно понизила голос: – Читала я ваши сочинения. Замужняя женщина, больше того – мать, и вдруг неприличные письма пишете! Я вам по-дружески советую, как добрый товарищ, – выкиньте это из головы, вернитесь в семью, в работу, в коллектив!

Ольга Петровна держалась из последних сил.

– Зачем он давал вам их читать? Посмеяться хотел надо мной?

– Что вы! Ему не до смеха, – возразила Шура. – Он консультировался со мной, как вам помочь.

– Не сомневаюсь, что вы дали ему хороший совет, – мертвым голосом сказала Ольга Петровна.

Неподалеку появился Новосельцев. При виде его Шура бросилась спасаться бегством. Новосельцев брезгливо посмотрел ей вслед, а потом перевел сочувствующий взгляд на Ольгу Петровну.

Та сидела не двигаясь, как бы окаменев. Только слезы лились по ее лицу.

Моей душе покоя нет, —

весь день я жду кого-то.

Без сна встречаю я рассвет,

и все из-за кого-то.

Со мною нет кого-то,

ах, где найти кого-то...

Могу весь мир я обойти,

чтобы найти кого-то.

О вы, хранящие любовь,

неведомые силы,

пусть невредим вернется вновь

ко мне мой кто-то милый.

Но нет со мной кого-то.

Мне грустно отчего-то.

Клянусь, я все бы отдала

на свете для кого-то...[3]

Калугина хлопотала на кухне, готовясь к приходу гостей, вернее, гостя, – жарила, парила, пекла.

Стол был накрыт на две персоны. Хозяйка взглянула на себя в зеркало и бросилась переодеваться.

В это же время Новосельцев шел по улице, разглядывая номера домов. Отыскав нужный дом, он вошел в подъезд.

Выйдя из лифта, остановился перед квартирой № 87. В руках у Анатолия Ефремовича находилась коробка конфет. Новосельцев позвонил в дверь. Полуодетая Калугина подбежала к двери и посмотрела в глазок. Отперла замок, а сама метнулась в ванную комнату. На пороге ванной она крикнула:

– Входите, открыто! – И быстро захлопнула за собой дверь.

Новосельцев вошел в прихожую и огляделся. Видно было, что он здесь впервые.

– Анатолий Ефремович, это вы? – послышался из ванной голос Людмилы Прокофьевны.

– Это я!

– Раздевайтесь и проходите в комнату! – любезно пригласил Новосельцева голос хозяйки. – Я сейчас!

Новосельцев снял пальто, повесил его и прошел в комнату. И принялся разглядывать жилье начальницы.

– Присаживайтесь, я сейчас! – невидимая Калугина продолжала руководить гостем.

– Вы не беспокойтесь, Людмила Прокофьевна, – сказал, усаживаясь в кресло, Новосельцев.

– Чувствуйте себя как дома. Я уже скоро.

И действительно, через несколько мгновений отворилась дверь и на пороге появилась Калугина.

Новосельцев вскочил и замер.

Людмилу Прокофьевну невозможно было узнать. Уроки Верочки не пропали даром. Калугина причесалась у модного парикмахера, на ней платье с блестками и «шузы» на высоком каблуке и с перепонкой. Калугина чувствовала себя неловко и, хоть явно похорошела, от этой неловкости, от того, что на ней все новое и непривычное, выглядела чуточку нелепой.

– Что же вы молчите? Мне это не идет? Мне не надо было всего этого надевать? – волновалась Людмила Прокофьевна. – Я выгляжу смешной, да? Ну, скажите что-нибудь! Если это безвкусно, я могу переодеться. Я, конечно, не умею всего этого носить... и прическа ужасная, верно?

Обалдевший Новосельцев наконец-то заговорил:

– Людмила Прокофьевна, вы красавица!

– Вам правда нравится? – Калугина была смущена, и это смущение ей шло.

– Очень! – искренне воскликнул Анатолий Ефремович.

Калугина, все еще смущаясь, подошла к столу:

– Садитесь, Анатолий Ефремович, будем ужинать!

Новосельцев тоже очень стеснялся.

– Большое спасибо... – Он подождал, пока села Калугина, и тоже опустился на стул. – Можно вам налить вина?

– Можно. Большое спасибо.

Новосельцев открыл бутылку и разлил вино по бокалам.

– За что будем пить? – спросил он и сам придумал: – Чтобы все были здоровы!

– Да, это прекрасный тост! – проникновенно согласилась Калугина.

Новосельцев и Калугина пригубили бокалы.

– Вы возьмите вот эту рыбу, она очень вкусная, – предложила Людмила Прокофьевна.

– Большое спасибо.

– И салат попробуйте!

– Большое спасибо, – изблагодарился гость. – А вам положить?

– Большое спасибо, – теперь настала очередь Калугиной благодарить гостя.

– Рыбу? – угощал Новосельцев.

– Спасибо.

– И салат?

– Спасибо большое!

Хозяйка и гость взглянули друг на друга и засмеялись.

Новосельцев осмелел:

– Вы знаете, Людмила Прокофьевна, я записался к вам на прием. На эту среду все было занято, и Верочка записала меня на следующую.

– А зачем?

– По личному делу.

– Но зачем же ждать следующей среды, мы можем решить этот вопрос сейчас, – преодолевая служебную интонацию, гостеприимно сказала Калугина.

– Вы так думаете? – Новосельцев был не уверен в этом.

– Я в этом убеждена. – Калугиной было нелегко избавиться от директорской безапелляционности.

– Видите ли, я, когда к вам шел, я думал о том, что мне надо с вами серьезно поговорить... но только вот не знаю, с чего начать?

– Начните с главного, – улыбнулась Людмила Прокофьевна.

Новосельцев опустил глаза:

– У меня к вам предложение...

– Рационализаторское? – полюбопытствовала Калугина.

– В некотором роде... – неопределенно промямлил Анатолий Ефремович.

Но тут зазвонил телефон. Калугина дотянулась до соседнего столика, где стоял аппарат, и сняла трубку:

– Алло!

Звонили из квартиры Новосельцева.

– Позовите, пожалуйста, папу... его зовут Анатолий Ефремович, – сказал Вова, перемазанный зеленой краской.

– Анатолий Ефремович, это вас! – удивилась Людмила Прокофьевна и передала трубку.

– Понимаете, у меня дети остались сегодня одни. Бабушка заболела, и Ксана, это моя сестра, забрала бабушку к себе, – оправдывался Новосельцев. – И я оставил детям ваш телефон, на всякий случай. Понимаете, они одни... Вообще-то у меня дети очень спокойные... вы не сердитесь?

– Что вы!

– Вова, это ты? Что случилось? – спросил в трубку Новосельцев.

На другом конце провода зеленый Вова бодро ответил:

– Папа, у нас краски не хватило.

Рядом вертелся младший, тоже порядком перепачканный.

– Какой краски? Зачем ты выходил на балкон?.. – Новосельцев виновато покосился на Калугину. – Я приду и отмою. Немедленно ложитесь спать! Слышите, немедленно!

Новосельцев повесил трубку.

– Что произошло?

Новосельцев старался быть невозмутимым.

– Ничего особенного. У них краска кончилась. Спрашивают, нет ли еще баночки...

– Какая краска?

– Зеленая. Я ее купил, чтобы подновить перила на балконе. Они ее нашли и покрасили в кухне дверь. Правда, на всю дверь у них краски не хватило...

Калугина рассмеялась.

– Вообще-то они воспитанные, тихие, – уверил ее Новосельцев. – На чем мы с вами остановились?

– Вы хотели мне сделать какое-то предложение, – напомнила Калугина.

– Да, да, разумеется... конечно... только не знаю, как вам сказать, как вы ко всему этому отнесетесь?

– Не томите, говорите скорее, а то я начинаю волноваться.

– Я тоже очень волнуюсь. У вас нет минеральной воды?

– Вот лимонад.

– Мне безразлично... вам налить?

– Да. Спасибо.

Новосельцев разлил лимонад по стаканам. Оба нервно выпили.

– Ну?

– Сейчас... – Новосельцев встал. – Уважаемая Людмила Прокофьевна... нет, дорогая Людмила Прокофьевна!.. – поправил себя Анатолий Ефремович. – Мое предложение заключается в том... Вы понимаете... вы и я... если сравнить... конечно, у меня дети... – лепетал Новосельцев. – Их двое... это, конечно, препятствие...

– Как вы можете так отзываться о детях!

– Не перебивайте меня, я собьюсь... я и так говорю с трудом... Вот вы кто? Вы – прекрасный организатор, чуткий руководитель и эффектная женщина! А кто я? Рядовой сотрудник, с заурядной внешностью и рядовым жалованьем. Зачем я вам сдался? Я ведь вас боюсь... Я вот говорю, а внутри все дрожит... Не перебивайте меня! Я недостоин вас, я не могу украсить вашу жизнь... Дети у меня хорошие, смирные... не обижайтесь на меня, пожалуйста... – Новосельцев замолк, исчерпав запас красноречия. Он не решался поднять глаза, иначе бы увидел... с каким сочувствием слушала его Калугина.

Не зная, что делать дальше, Новосельцев разлил по бокалам вино:

– Давайте поднимем бокалы за...

Но что собирался сказать Новосельцев, навсегда осталось неизвестным. От чрезмерного волнения он, собираясь чокнуться с Калугиной, опрокинул бокал на ее роскошное платье.

Калугина вскрикнула.

– Ой, что я натворил! – Анатолий Ефремович был в ужасе.

– Ничего страшного, вы мне испортили новое платье. Красное вино не отмывается!

– Надо срочно присыпать солью... – суетился Новосельцев. – Снимите платье! – Тут он опомнился. – Нет, не снимайте платье. Я присыплю на вас! – Анатолий Ефремович схватил солонку и густо посыпал солью пятно. – Не двигайтесь, дайте соли впитаться!

Калугина все еще находилась под впечатлением монолога Новосельцева.

– Да черт с ним, с платьем! Все равно я носить его не стану!

– Вы его мне потом дадите с собой, – не слушал ее Новосельцев. – Дома я это пятно выведу!

– Да ладно. Не убивайтесь вы из-за этого платья! – Калугина была в смятении. – Милый, славный Анатолий Ефремович!

– Я его дома покипячу в «Новости», – сказал Новосельцев, поглощенный проблемами химчистки. – «Лотос» его не возьмет!..

– Еще одно слово, и я сожгу это платье!.. – вспылила Калугина. – Сядьте!

Новосельцев послушно сел.

– Я так тронута вашим признанием... я так хочу вам поверить... но я не могу – мне страшновато... Какой же вы рядовой. Вы такой симпатичный, а я... зачем я вам?

– Но, Людмила Прокофьевна...

– Не перебивайте меня! Я вас внимательно слушала и ни разу не перебила. Я с головой в работе... У меня жизнь устоялась, сложилась. Я боюсь перемен. Я старый холостяк... я привыкла командовать, и еще я вспыльчивая... я могу испортить жизнь любому. Но дело даже не в этом... я вам не верю...

– Но почему! – с болью произнес Новосельцев. – Дороже вас, вот уже несколько дней, нет у меня никого на свете!

Калугина отмахнулась от его слов.

– Вы мне тоже стали очень дороги, и я о вас думаю чаще, чем нужно... но это не имеет значения... Не перебивайте меня!.. У меня уже была в жизни печальная история... тоже ходил ко мне один человек, долго ходил. А потом женился на моей подруге! – закончила свой грустный рассказ Людмила Прокофьевна.

– Но я не хочу жениться на вашей подруге! – наотрез отказался Новосельцев.

– Да у вас и нет такой возможности. Я ликвидировала всех подруг. Но это еще не значит, что я намерена выйти за вас! Вот так вот... с бухты-барахты, скоропалительно...

– Извините, Людмила Прокофьевна, я не очень сообразительный. Я не понял, вы согласны или вы мне отказываете?

– Сама не знаю... – Растерянная Калугина задумалась.

Опять зазвонил телефон. Калугина сняла трубку:

– Алло!..

– Позовите, пожалуйста, нашего папу! – послышался голос Вовы.

– Хорошо, Вова, сейчас позову!

– Что они опять выкинули? – Новосельцев встревоженно схватил трубку. – Ну, говорите поскорее, что там еще?

Выслушав, Новосельцев уронил трубку.

– Произошло несчастье? – испугалась Калугина.

– Они случайно спустили кошку в мусоропровод! – убитым голосом поведал Анатолий Ефремович.

Калугина решительно вышла в коридор.

– Куда вы, Людмила Прокофьевна? – не понял Новосельцев.

– Идемте спасать кошку!

Когда Новосельцев подавал Людмиле Прокофьевне пальто, как-то так само собой получилось, что их губы встретились, а ненужное пальто упало на пол, ибо Новосельцеву надо было освободить руки для объятий...

Осенний ветер срывал с деревьев последние листья.

Из своего пятиэтажного стандартного дома вышла Ольга Петровна и медленно направилась к станции. Лицо Рыжовой было мертво. Она машинально повторяла путь, которым привыкла ходить каждое утро. Вот подошла электричка, и Ольга Петровна оказалась в вагоне.

Ее прижали в тамбуре электрички, около дверей. Она потухшим взором смотрела на осенний пейзаж, но не видела его.

Толпа вынесла из электрички безучастную Ольгу Петровну, и вот она затерялась в толпе на платформе вокзала в Москве. Огромные полчища людей торопились на работу... и среди них брела усталая, поникшая, немолодая женщина, а за кадром продолжалась песня.

Бежал за окном автобуса пасмурный московский пейзаж. А у окна, погруженная в свои мысли, понуро сидела Ольга Петровна. Автобус подъехал к остановке около учреждения, и Рыжова машинально вышла из автобуса и привычно направилась к подъезду. Но вдруг лицо ее исказилось гримасой боли, она повернулась и пошла прочь. Прошла несколько шагов, потом остановилась, глубоко вздохнула и покорно поплелась ко входу в учреждение...

И, словно ее внутренний монолог, звучали стихи Беллы Ахмадулиной.

О, мой застенчивый герой,

ты ловко избежал позора!

Как долго я играла роль,

не опираясь на партнера!

К проклятой помощи твоей

я не прибегнула ни разу,

Среди кулис, среди теней

ты спасся, незаметный глазу.

Но в этом сраме и бреду

я шла пред публикой жестокой —

все на беду, все на виду,

все в этой роли одинокой.

О, как ты гоготал, партер!

Ты не прощал мне очевидность

бесстыжую моих потерь,

моей улыбки безобидность.

И жадно шли твои стада

напиться из моей печали.

Одна, одна – среди стыда

стою с упавшими плечами.

Но опрометчивой толпе

герой действительный не виден.

Герой, как боязно тебе!

Не бойся, я тебя не выдам.

Вся наша роль – моя лишь роль.

Я проиграла в ней жестоко.

Вся наша боль – моя лишь боль.

Но сколько боли. Сколько. Сколько.

Недалеко от подъезда стояли светлые «Жигули». В них, поджидая Ольгу Петровну, сидел Самохвалов. Вот он увидел Рыжову, вышел из машины и приблизился к Ольге Петровне.

– Оленька, а я тебя тут жду!

Ольга Петровна молчала. Самохвалов помялся, не зная, с чего начать.

– Как живешь, Оленька?

Ольга Петровна пересилила себя и ответила, как ей казалось, озорно:

– Лучше всех! И я тебе сообщаю об этом каждый день в письменной форме.

Самохвалов рассмеялся и перешел на трогательную интонацию:

– Милый, добрый, славный мой человечек!

– Что с тобой, Юра? Здоров ли ты? – Ольга Петровна от изумления прислонилась к машине.

– Оля, не иронизируй! Я твои письма читаю как поэму! Мне даже в голову не могло прийти, что ты можешь так писать! – Он похлопал себя по карману. – Вот они. Я их всегда при себе ношу!

– Ты не беспокойся, писать я больше не буду... – Ольга Петровна заставила себя улыбнуться, – и знаешь, дай-ка эти письма мне, вдруг ты их потеряешь или жена найдет? – И она весело добавила: – Сцену устроит.

Самохвалов охотно вернул письма.

– Жаль мне с ними расставаться, но в нашей жизни осмотрительность превыше всего.

Помахав Ольге Петровне рукой, Самохвалов зашагал в подъезд. После разговора у него, как говорится, отлегло от сердца и соответственно поднялось настроение.

Ольга Петровна подошла к мусорной урне и, предварительно порвав письма, бросила их к окуркам и огрызкам...

...В приемной Верочка уже была на посту. Двери в кабинеты начальства были распахнуты, там никого не было.

– Вот смотрю я на вас, Верочка, – задорно сказал Самохвалов, войдя в приемную, – и каждый раз получаю удовольствие! Будь я помоложе или будь у меня другой характер... у-у-ух!

И Самохвалов скрылся за дверью своего кабинета. Верочка саркастически посмотрела ему вслед.

– Э-э-эх! – передразнила шефа секретарша.

В зале Ольга Петровна усаживалась на свое рабочее место. Новосельцев попытался ее развеселить:

– Сегодня с шести утра пробовал содрать с двери проклятую зеленую краску. Ничто ее не берет. Но зато я сам позеленел!

– Завтра мой Алексей возвращается из Ессентуков. – Ольга Петровна оценила дружескую поддержку Новосельцева.

– Я очень рад. Передай ему большой привет. Он у тебя замечательный.

– Я тоже рада. Приезжай к нам в воскресенье с ребятами.

– Спасибо. С удовольствием.

Каждый из них хотел сказать другому значительно больше того, что заключалось в этих обыкновенных словах.

Внезапно в зале началось движение, все сотрудники, как по команде, повернулись в одну сторону. Легкий гул удивления пробежал по залу. Некоторые сослуживцы даже привстали со своих мест. Изумленные статистики не верили своим глазам. Потрясенные учетчики чуть ли не щипали себя, думая, что они во сне. В учреждении случилась новая сенсация!..

По залу гордой, танцующей походкой двигалась руководитель учреждения Людмила Прокофьевна Калугина. На ней было надето яркое, элегантное платье с вышивкой и кружевным воротником. Нарядные туфли на прямом высоком каблуке смело вышагивали по паркету. Голову украшала затейливая современная прическа. Рука размахивала моднейшей дамской сумочкой.

Вместо бесполой унылой фигуры, какой привыкли видеть свою начальницу сотрудники, по залу плыла молодая и весьма привлекательная женщина, за которой мужскому населению сразу же и несомненно захотелось поухаживать.

Если бы в зал швырнули гранату или вошел бы марсианин, реакция женской части учреждения была бы во много раз слабей.

Делая вид, что не замечает произведенного впечатления, Калугина остановилась около стола Новосельцева.

– Как себя чувствует кошка? – нежно улыбаясь, спросила Людмила Прокофьевна.

– Говорит, что хорошо, – так же нежно улыбнулся Новосельцев. – У меня появилась идея. Не пойти ли нам вечером в театр?

– Сто лет не была в театре. А на что мы пойдем?

– Какая разница? – доверительно прошептал Новосельцев.

Оба они засмеялись, как люди, между которыми – полное согласие.

Калугина направилась в приемную, а Новосельцев помчался доставать билеты.

Верочка выпучила глаза, увидев директоршу.

– Доброе утро, Верочка! Как я вам нравлюсь? – поинтересовалась Калугина.

– Людмила Прокофьевна, вы изумительно смотритесь и даже похорошели!

– Догадайтесь, почему я опоздала? – засмеялась Калугина. – Проспала! Первый раз в жизни! А как вам прическа? – И она закрутилась перед Верочкой.

– Умереть – не встать! – восторженно одобрила Верочка.

– Я тоже так думаю! – весело сказала Калугина. Она потянулась всем телом. – Не хочется, но все-таки надо идти руководить!

Из своего кабинета в приемную вышел Самохвалов.

– Добрый день, Людмила Прокофьевна. Вы сегодня прекрасно выглядите!

– Так я теперь буду выглядеть всегда! – с вызовом заявила Калугина и удалилась к себе.

– Верочка, вы, как правило, в курсе... что происходит с Людмилой Прокофьевной? – полюбопытствовал Юрий Григорьевич.

– Разве вы не слышали? У нее роман с Новосельцевым. Об этом все знают.

– Служебный роман! – усмехнулся Самохвалов. Секунду он помедлил. А потом решительно зашел к Калугиной.

– Что у вас нового, Юрий Григорьевич? – кокетливо спросила Людмила Прокофьевна, глядя на себя в зеркальце. Она это делала точно так же, как рядовые сотрудницы ее учреждения.

– Сослуживцы обсуждают только одну новость... – вкрадчиво произнес Самохвалов.

– Какую? – беспечно повернулась к нему Калугина.

Самохвалов притворился, что колеблется.

– Впрочем, лучше об этом не говорить... хотя... вы все равно узнаете...

– Продолжайте, продолжайте...

– ...Одним словом... как бы это назвать... – Самохвалов осторожно подбирал слова. – Ходят слухи, что Новосельцев за вами ухаживает...

– Это правда! – гордо сказала Людмила Прокофьевна. – Ну и что?

– Нет, ничего. Но это вас компрометирует.

Калугина рассмеялась:

– У меня такая безупречная репутация, что меня давно пора скомпрометировать.

– Вам не все известно... я должен предостеречь... – Самохвалов изобразил, что заинтересован каким-то документом. – Помните, вы были у меня дома? Он тогда-то и решил за вами приударить, это его выражение... Чтобы получить место начальника отдела... не хочу его чернить... он справится, человек способный, а понять его легко, солидная прибавка к зарплате и честолюбие к тому же... – Тут он нанес последний, главный удар. – Вам может показаться, что это я выдумал ему в отместку, но некоторые детали узнать я мог только от него... например, как он с вами про грибы разговаривал...

Калугина замерла.

– Простите, пожалуйста. – И Самохвалов тихо вышел из кабинета.

Некоторое время Калугина оставалась одна. Она с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь. Потом она сняла с себя шарфик, серьги, кольцо с пальца. Потом нажала на кнопку селектора:

– Вера, зайдите ко мне! Захватите блокнот!

Верочка взяла блокнот и вошла к Калугиной.

– Я хочу продиктовать приказ, – угасшим голосом сказала Калугина.

Верочка уселась, приготовилась стенографировать.

– Записывайте! Назначить начальником отдела легкой промышленности... с окладом, согласно штатному расписанию. Подпись моя.

– Извините, но вы не сказали, кого назначить?

– Разве? – И Калугина медленно продиктовала: – Новосельцева Анатолия Ефремовича.

В зал вбежал Новосельцев, ринулся прямо в приемную. Верочка уже вышла из кабинета и печатала на машинке приказ. Новосельцев влетел в кабинет Калугиной.

– Вот и я! – запыхавшись, воскликнул радостный Анатолий Ефремович.

– Присаживайтесь, товарищ Новосельцев! – сухо сказала Калугина.

Новосельцев растерянно присел на стул.

– А я билеты достал, только не в театр, а в цирк. Вы любите цирк? Я, например, очень.

– Товарищ Новосельцев, хочу вас поздравить! Я долго подбирала кандидатуру... – официально заговорила Калугина. – Вы – решительный, знающий, энергичный... – она горько подчеркнула следующее слово, – предприимчивый, еще какой предприимчивый... короче говоря, я уже подписала приказ о назначении вас начальником отдела...

– За что? Чем я вам не угодил?

– Вы отказываетесь? – брезгливо спросила Людмила Прокофьевна.

– Нет, но не хочу, чтобы вы назначали меня таким тоном!

– Другого тона вы не заслуживаете! – непреклонно ответила руководитель учреждения.

– Что случилось, пока я бегал за этими билетами? – жалобно простонал незадачливый Анатолий Ефремович.

– Это случилось много раньше, и я отдаю дань вашей изобретательности.

Новосельцев был совершенно подавлен.

– Я ничего не изобретал...

– Не скромничайте! – Калугина не могла больше сдерживаться. – Приударить за мной, чтобы получить должность...

– Я чувствовал, что все плохо кончится, – убитым голосом пожаловался Новосельцев. – Я не имел права начинать за вами ухаживать ради карьеры. Но я же не знал тогда, что полюблю вас! Я был так далек от этого, вы себе даже не представляете!

Признание Новосельцева доконало Калугину.

– Вы страшный человек, Новосельцев.

– Это я-то? – печально покачал головой Анатолий Ефремович.

– Вы, вы! Ваше поведение ничто не может оправдать. А вы, по-моему, даже не понимаете, что поступили омерзительно.

– Но у меня есть смягчающее обстоятельство – я вас люблю... – очень тихо сказал Новосельцев.

– Я вам не верю!

– А Самохвалову поверили... – Новосельцев догадался, откуда был нанесен удар.

– Идите работайте! У вас новая, интересная работа. – Калугина отвернулась и говорила, глядя в окно: – Она потребует от вас много сил. Вы же добились, чего хотели.

– А как же цирк? – ни к селу ни к городу спросил Новосельцев.

– Цирка мне хватает в жизни!

Новосельцев медленно поднялся со стула и побрел к выходу.

– А может быть... – остановился в дверях Анатолий Ефремович.

– Нет! – отрезала Калугина.

– Тогда я отказываюсь от должности, она обходится мне слишком дорого!

– Опять врете! – устало проговорила Людмила Прокофьевна.

– Мне сейчас не до вранья.

– Меня эти нюансы больше не интересуют.

– Хорошо, ладно, – угрожающе произнес Новосельцев. – А где приказ?

– У секретаря.

Новосельцев вышел в приемную, где Верочка, как всегда, болтала по телефону.

– Верочка, Людмила Прокофьевна сказала, чтобы я взял приказ о моем назначении, – сказал Новосельцев.

– Пожалуйста!

Новосельцев взял приказ, прочитал, спокойно скомкал его и кинул в мусорную корзину. Потом схватил со стола чистый лист и принялся что-то писать.

– Верочка, – позвал он. – Если вас не затруднит, – и положил перед секретаршей исписанный лист бумаги, – передайте Людмиле Прокофьевне мое заявление.

В коридоре Новосельцев буквально нос к носу столкнулся с Самохваловым.

Новосельцев, не здороваясь, прошел мимо.

– Что же это ты не здороваешься, Толя? – с усмешкой остановил его Юрий Григорьевич.

– Если вы так хотите, здравствуйте, Юрий Григорьевич! – отчужденно проговорил Анатолий Ефремович.

– Толя, надо, чтобы между нами не было никакой неопределенности.

– По-моему, между нами все предельно ясно.

– Скажу тебе прямо, хоть для меня это и нелегко, ты – молодец! Я тебя зауважал! Ты меня стукнул по заслугам.

– Далеко пойдешь, Юра! – иронически похвалил его Новосельцев.

– Не остри! Дай лапу! – Самохвалов протянул руку.

– За что я себя презираю, так это за то, что я добрый! Ладно! Лучше мирное сосуществование! – И Новосельцев пожал руку Самохвалова.

– Ты, Толя, не такой простенький, как кажешься. Я восхищен тем, как ты стал начальником отдела!

– Я же твой человек.

На том и разошлись.

– Минуточку! – остановила мужчин Шура. В руках у нее была ведомость.

– С вас по рублю! У Аллы Федосеевой прибавление семейства.

– Цены растут! – недружелюбно заявил Новосельцев. – Когда родила Маша Селезнева, собирали всего по пятьдесят копеек!

– Но у Федосеевой двойня! – разъяснила неугомонная Шура. – Вносите деньги и распишитесь!

– Какая прелесть! – сказал Самохвалов, и мужчины полезли в карманы за кошельками.

Верочка принесла Калугиной заявление Анатолия Ефремовича.

– Тут Новосельцев принес заявление об уходе. – И подала бумагу Калугиной.

Тем временем Ольга Петровна расспрашивала Новосельцева:

– Ты на самом деле решил уйти?

– Понимаешь, нашел другую работу... – неумело лгал Новосельцев. – Совсем рядом с домом, и оклад больше... и, главное, работа помасштабней...

– Думаешь, я ничего не понимаю? Ты же из-за нее уходишь!

В это время у себя в кабинете Калугина прочитала ультиматум Анатолия Ефремовича.

– Пригласите Новосельцева ко мне! – попросила она Верочку.

Верочка тут же сняла телефонную трубку.

– Анатолий Ефремович, вас вызывает Людмила Прокофьевна!

Новосельцев пересек коридор, миновал приемную и открыл дверь в кабинет директора.

– Ознакомилась с вашим заявлением, товарищ Новосельцев! – И Калугина смачно разорвала заявление на клочки.

Новосельцев углубился в кабинет, взял со стола лист бумаги, достал из кармана ручку и присел за стол.

– Не так трудно написать его еще раз! – бесстрастно заявил он.

– Ваше новое заявление постигнет та же участь! – пообещала Людмила Прокофьевна.

– А я напишу в третий раз! – сообщил упрямец. – Я все равно ухожу. Не хочу работать под вашим началом и не буду! – Новосельцев старательно писал заявление.

– Будете, товарищ Новосельцев! Я вас не отпускаю: вы незаменимый работник! – злорадствовала Калугина.

– Незаменимых у нас нет. Найдете вместо меня другого, более порядочного, честного, который никогда не врет!

– Вы тоже отыщете себе начальницу покрасивее и помоложе!

– Конечно, найду! – запальчиво крикнул Новосельцев. – Это теперь не проблема!

– Вы каждый раз врываетесь сюда, чтобы меня оскорблять! – возмутилась Людмила Прокофьевна.

– Я сюда не врываюсь, – запыхтел Новосельцев. – Это вы меня все время вызываете, работать не даете!

– Ну и уходите отсюда. Никто вас не задерживает! – Калугина пожала плечами.

– Нет. Задерживают. Вы, товарищ Калугина! Не подписываете мое заявление. Я расчет не могу взять.

– Пишите заявление, – стиснув зубы, процедила Калугина. – Я его завизирую!

Новосельцев расписался и поставил дату.

– Пишите, пишите! С удовольствием от вас избавлюсь!

– Я уже написал! – Анатолий Ефремович передал заявление взбешенной начальнице.

– Я надеюсь, что вы не пострадаете материально и билеты в цирк не пропадут? – издевательски посочувствовала Людмила Прокофьевна.

– Не волнуйтесь, я их загоню по спекулятивной цене, – успокоил ее Новосельцев.

Калугина ознакомилась с заявлением.

– Составлено неправильно. Здесь не указана причина ухода. Любая ревизия обнаружит, что я отпустила ценного работника безо всяких оснований! – И Людмила Прокофьевна порвала второе заявление.

Новосельцев был вне себя:

– Хорошо, пожалуйста, все равно я не уступлю!

Он взял новый лист бумаги и стал писать новое прошение об отставке.

– Медленно пишете! Мне надоело ждать! У меня тысяча дел! – Калугина шагала по кабинету взад и вперед.

– Я уже написал! – И Новосельцев протянул ей свеженькое заявление.

Калугина просмотрела его и изменилась в лице.

– Значит... вы уходите потому... – она прочитала вслух: – «...что директор нашего учреждения товарищ Калугина – самодур!»

– Именно поэтому!

– Какой ты чуткий, внимательный, тонкий и душевный человек! – тихо сказала Калугина.

– Перестань наконец надо мной издеваться, – тоже тихо предупредил ее Новосельцев.

– Подумаешь, цаца!

– Да, цаца! – возразил Анатолий Ефремович.

– Ты так красиво и оригинально ухаживаешь! Ты – настоящий современный мужчина!

– Как ты смеешь меня так обзывать! – в ярости заорал Новосельцев.

Он встал и отшвырнул стул. Калугина тоже встала и молча отшвырнула другой стул. Они гневно смотрели друг на друга.

– Какой ты милый и обаятельный! – продолжала издеваться Калугина.

– Думаешь, если ты директорша, – взбеленился Новосельцев, – то тебе все дозволено? Можешь топтать и хамить? Мымра!

Калугина в бешенстве выскочила из-за стола и вцепилась в Новосельцева.

– Ах, ты еще и драться! – защищался Анатолий Ефремович.

Тогда Калугина схватила свой зонтик и наотмашь стала им лупить Новосельцева. Сначала Новосельцев прятался от разъяренной фурии, но потом не выдержал и пустился бежать.

Калугина бросилась за ним, продолжая довольно ловко наносить удары.

Сперва они напугали этой сценой Верочку, которая разговаривала по телефону в приемной.

В коридоре они пронеслись мимо оторопевшего Самохвалова.

Погоня выскочила в зал. Калугина неслась за своим подчиненным, нанося удар за ударом. Новосельцев прятал лицо за двигающимися люльками подвесной монорельсовой дороги.

Сослуживцы повскакали со своих рабочих мест. Такого они еще не видели. Действительно, в этом учреждении было не скучно работать.

– Я тебя ни за что не прощу! Я тебя ненавижу! – лупцуя любимого человека зонтиком, приговаривала Калугина. – Я тебя покалечу!

Новосельцев на бегу с трудом увертывался от ударов. Он бегал между столами, огибая их, и кричал:

– Я не позволю себя бить, я не позволю себя калечить!

Жертва и ее истязатель выбежали на лестничную клетку и стремительно помчались вниз.

Рука Калугиной не уставала махать зонтиком.

Новосельцев и Калугина выскочили на улицу. Шофер Калугиной, увидев свою начальницу, открыл дверцу машины. Первым туда юркнул Новосельцев, за ним влетела директорша. В машине зонтиком драться было неудобно, и руководительница попыталась пустить в ход кулаки. Но тут, в разгар побоев, Новосельцев изловчился и поцеловал Калугину в губы. Та по инерции еще несколько раз ударила Новосельцева и стихла.

– Куда ехать? – спросил водитель, делая вид, что ничего особенного не происходит.

Новосельцев на секунду оторвался от губ своего руководителя и произнес:

– Прямо!

И снова впился в Калугину. Шофер завел машину и рванул с места.

И вот уже машина с Калугиной и Новосельцевым влилась в московский транспортный поток.

Через девять месяцев у Новосельцевых было три мальчика...

Примечания

1

Стихи Е. Евтушенко.

2

Стихи Э. Рязанова.

3

Стихи Р. Бернса.

Content

Брагинский Эмиль Вениаминович и др Служебный роман

Эмиль Брагинский, Эльдар Рязанов Служебный роман

Примечания