Ги де Кар

Зов любви

1

ПОСЛЕДНЕЕ ШАМПАНСКОЕ

Мадам была раздосадована и виной тому был портье Владимир.

– Вот что, друг мой, объясните мне наконец, зачем вы покупаете периодически шампанское и храните в холодильнике целый день, тогда как мои клиенты его никогда не заказывают?

– Да простит меня мадам,– отвечал ей спокойно Владимир,– но, говоря «периодически», вы, мне кажется, несколько преувеличиваете. Это марочное шампанское «Перье-Жуэ» лишь раз в году имеет смысл ставить в холодильник, а именно пятого октября... пятого октября с двенадцати до двадцати четырех часов, для того, чтобы оно было достаточно охлаждено перед тем, как из него вылетит пробка ровно в двадцать четыре часа пятнадцать минут в четырнадцатом номере. Позволю себе обратить внимание мадам на тот факт, что это шампанское никогда еще не оставалось невостребованным! Ежегодно, в ночь с пятого на шестое октября его выпивают, предварительно оплатив в трехкратном размере его стоимость; иначе говоря, это еще и великолепная сделка, что хотелось бы наблюдать почаще во имя благополучия нашего заведения.

– И эта церемония происходит всегда в четырнадцатом номере?

– Да, мадам, всегда в «номере с глициниями»! Глицинии, сотнями размноженные на обоях этой комнаты, составляли ее главное украшение.

Воцарилось молчание: одна из тех тягостных пауз, которые часто возникали при разговоре с Владимиром, корни и славянский нрав которого выражались либо в неиссякаемых потоках красноречия, когда семидесятилетний старик изливал накопившиеся воспоминания изгнанника, либо минутами тоскливого молчания, когда он погружался в ностальгическое созерцание ушедшего счастья, которое к нему уже никогда не вернется...

Почти с первого дежурства, когда его наняли ночным портье, мадам оказалась в плену трепетного и сентиментального уважения к своему сотруднику очень достойного происхождения, с благообразным лицом, в ореоле седых волос. Досадно, но мадам взяла за привычку называть портье только по имени. Если бы она обращалась к нему «Месье Владимир», дистанция между хозяйкой и подчиненным казалась бы меньшей. Но мадам упрямо не принимала во внимание дворянские титулы, которые ее служащий имел законное право носить. Но разве она не объяснила ему это откровенно в первый день его службы?

– Это недопустимо, чтобы я к вам здесь обращалась «князь Владимир» или просто «князь»... Этому препятствуют несколько, я бы сказала, весьма, земные, обыденные заботы моего бизнеса: это вызвало бы удивление, улыбку и даже насмешки на лестницах, в переходах и коридорах надо мной и вами посмеивались бы. Это было бы неприлично для моего заведения, имеющего достойную, на хорошем уровне, репутацию, чему завидуют все близлежащие гостиницы. Понимаю: вы настоящий русский князь, возможно даже, один из самых высокородных дворян, какие еще остались во Франции, и я вовсе не сомневаюсь, что подлинное полное имя ваше – князь Владимир Дмитриевич Шергатов,– мне известно это из документов и отличных рекомендаций, предоставленных вами. Эти пышные славянские имена напоминают мне роскошную карету. В том-то и жалость, что у нас здесь не шикарные апартаменты, даже не полулюкс; стараемся обслуживать клиентов, как можем. Тем не менее, я буду называть вас Владимир, но без этого длинного «Дмитриевич»: это мне не нравится, это как-то по-югославски, а Шергатов – вроде что-то болгарское. Между прочим, с вашим предшественником пришлось расстаться, потому что он пил, как польский сапожник... Кстати, Россия не так уж далеко от Польши... Короче, Владимир, вы не пьете?

– Мадам, конечно, не ведает, что в царской России чай был основным напитком великорусской знати и заваривался он только в самоваре... Тем не менее, припоминаю, что в бытность мою кадетом Петербургского кавалерийского училища мы не отказывали себе в удовольствии выпить иногда вечером водки, когда мы забавлялись русской рулеткой...

– А что, она чем-то отличается от французской рулетки?

– Отличие состоит в небольшом предмете, который называется барабан револьвера... Но я объясню это как-нибудь позже и даже с показом, если мадам пожелает.

Возможно, именно в этот момент у мадам появилось глубокое уважение к новому сотруднику своего заведения, уважение, которое женщины испытывают к мужчине, способному поведать о вещах, недоступных женской логике.

Но не желая показать своего незнания русских обычаев, мадам подхватила с живостью:

– Я вам охотно верю, Владимир. О вашем предшественнике я вспомнила только потому, что его звали Пьер – удобное имя, и легко запоминающееся. Фамилия также соответствовала бесконечной суматохе в заведении: Дюбуа, Пьер, Дюбуа – это не аристократично, но очень по-нашему. А поскольку клиентура наша – люди с улицы...

Князь никогда больше не напоминал о своем титуле – он был психологом в какой-то мере; так же безропотно воспринял он лишения последних привилегий, полученных им при рождении. Все могло быть куда хуже, останься он в России, превратившейся в СССР, его называли бы там «товарищ». Эту фамильярность он не вынес бы. Он не мог быть товарищем кому попало, после того, как его настоящие товарищи юности были расстреляны или угнаны в Сибирь. Уж лучше быть во Франции просто Владимиром.

Прошло десять лет с тех пор, как Владимир начал служить в заведении. Десять лет без стычек с клиентами, без ссор и выяснений с хозяйкой. Десять лет, в течение которых он со служебной учтивостью обращался со всеми, на всех этажах, во всех номерах, что содействовало процветанию заведения, а это видно было по бюро на первом этаже.

Впрочем, бюро не имело ничего общего с директорским кабинетом. Это была скорее застекленная дежурка, перед которой клиенты старались проскользнуть побыстрее, без особого желания оставлять о себе сведения. Владимир понимал, что заполнять карточки и расписываться в них никому не хотелось, да и хозяйка советовала ему:

– Избегайте формальностей с картотекой. К нам заходят, чтобы, может, никогда больше сюда не возвращаться.

Расторопный Владимир приговаривал негромко, провожая клиентов:

– Это всего лишь на минутку, не так ли? Да, это всегда было на минутку...

На всех этажах заведения только и слышно было: «Владимир, где вы? Сюда, Владимир!.. Дорогой Владимир!.. Ах, этот Владимир! Где его носит?» Последнее восклицание позволяла себе только мадам.

Ах, мадам! Что за женщина! Одно из тех чудных созданий, полезную необходимость которых не признают чопорные моралисты, но которые так хорошо умеют угодить определенным человеческим слабостям. Фальшивые бриллианты на пухлых пальчиках, яркие губки в форме сердца, ярко-рыжие волосы,– трудно не заметить такую дамочку. В течение почти полувека вела она деликатное и небезопасное дельце, начав его еще юной особой: испытав и увидев многое, она мало-помалу набиралась опыта. Тот день, когда на нее снизошло озарение, стал для нее решающим. Отныне ею завладела одна мысль: восполнить горечь потерянных иллюзий ушедших лет и извлечь пользу из своей богатой практики.

Заведение переживало как удачные времена, так и неприятные. Чтобы находиться в тени, надо чтобы не мешали конкуренты. Но когда в картотеке полицейской префектуры появилась благосклонная запись о том, что девочки мадам проявляют добрую волю и горячее желание оказать услуги осведомительниц (конечно, в случае необходимости), вот тогда дела пошли лучше. Не так чтобы уж очень, но ровно настолько, чтобы не привлекать особого внимания.

Клиентура заведения имела ту особенность, что женский состав обновлялся не часто, по сравнению с мужским. Эти дамочки, собиравшиеся сюда со всех концов, выдавали себя за «старожилов квартала», тогда как мужчины, явившиеся невесть откуда, были всего лишь случайными посетителями. Правда, было несколько завсегдатаев, но они редко возвращались с одними и теми же представительницами прекрасного пола: однажды – высокая брюнетка, взявшая себе псевдоним Кора, знаменитая благодаря своим огромным искусственным ресницам, казавшимся свинцовыми от накопившейся туши; в другой раз – Кри-Кри, пухленькая куропаточка мягких диванов; затем, в один из вечеров этот же клиент является с дородной, крепкой Вероникой, топорщащийся, платиновый шиньон которой сцементирован лаком... Эти трое являются оплотом заведения, здесь у них были большие,– как, впрочем, и не очень большие,– удачи, каждая имела свои привычки и «методы работы», которые мадам, а особенно Владимир, знали наизусть с давних пор. По отношению к заведению они проявляли определенную честность, а посему пользовались исключительными привилегиями. Здесь появлялось еще много других девиц, практически все, промышлявшие в этом районе.

Несмотря на плотный график посещений, никогда не было суматохи. Хозяйка презирала суету и не любила наблюдать из своего застекленного, как аквариум, бюро сталкивающиеся пары,– это неуместно как для входящих, так и для выходящих. И если черная мраморная табличка при входе обещала «горячую воду и удобства на всех этажах», то она умалчивала о работе лифта, поскольку такового здесь вовсе и не было.

Дело было поставлено хорошо и велось скрытно, без шума...

Днем на троне царственно восседала мадам, приговаривая проходящим клиентам:

– Пожалуйте в восьмой на втором этаже... Семнадцатый тоже свободен, но придется подняться на третий этаж.

Всего было двадцать комнат, по четыре на этаже. Две горничные, не очень прилежные, но весьма разбитные, собирали плату с клиентов по прибытии в номер и сразу после ухода приводили комнату в порядок; делать это надо было быстро, как можно быстрее... Если простыни оставались хоть немного чистыми, можно было обойтись без смены белья: достаточно было растянуть их за углы, придав им немного невинности, и спрятать под покрывалами. Торопливым клиентам было не до изучения деталей интерьера. У хозяйки же были свои незыблемые принципы экономии.

– В нашем деле,– повторяла она привычно,– самое обременительное – это стирка белья.

В двадцать часов приходил Владимир, чтобы сменить на посту хозяйку, которая настолько доверяла старому обездоленному аристократу, что тотчас же поднималась к себе на седьмой этаж, закрытый для посторонних.

Очень скоро Владимир оказался замечательным дублером хозяйки. Зная обо всем, что происходило на всех этажах, князь мог проявить снисходительность к человеческим слабостям, а мог и продемонстрировать твердость, если какая-нибудь из девиц выбегала пожаловаться на неукротимого клиента.

– Мадам любит покой и требует скрытности,– отчитывал он вполголоса разбушевавшуюся фурию.

Он обладал также бесценным качеством быть точным, как старый хранитель провинциального музея. Точно в девятнадцать пятнадцать его высокий, слегка согбенный силуэт появлялся в проеме входной двери, в накидке, отороченной бархатом, свидетельнице непогод и долгих скитаний, накидке, в которой он, наверное, отправлялся на балы санкт-петербургской знати, и которую он сохранил, покидая Россию. Владимир помнил с отрочества, что благородный человек не ходит по улицам с непокрытой головой, посему у него имелась шляпа, и не какая-нибудь. Шляпы такого фасона исчезли с лица земли лет тридцать тому назад; она имела сложную форму и называлась кронштадтский цилиндр,– еще одно воспоминание о России; Владимир носил ее с редкой элегантностью. В руке он держал небольшой чемоданчик, который мог содержать в себе не иначе как сокровище: так бережно держал его князь... И вскрывал он его только после ухода мадам, оставшись хозяином положения в бюро.

Тогда одно за другим на свет извлекались его сокровища: пара тапочек, для ношения ночью, чтобы бесшумно проходить по лестницам и коридорам; термос с чаем, заваренным самим князем под вечер в своей скромной комнатушке, которую он в течение многих лет снимал на улице Вожирар; жестяную коробку с галетами, и, наконец, маленькую бутылку водки – без нее ночное дежурство было бы тягостным. Обставившись своими сокровищами и погрузившись в большое кресло, занимаемое днем хозяйкой, он покрывал ноги своей накидкой и, держа на коленях роман Толстого, перечитываемый им в тридцатый раз, князь Владимир Дмитриевич Шергатов чувствовал себя в готовности отдавать клиентам распоряжения, как это делала днем мадам:

– Пройдите в пятый, или в двенадцатый, если хотите... Сейчас я поднимусь...

Ночью горничных не было, их служба заканчивалась в восемь часов вечера, тогда, когда хозяйка уходила к себе, и Владимиру надо было принимать также оплату... Он занимался всем, кроме обмена белья. Потомок знатного рода, он не мог снизойти до столь никчемного занятия, даже у себя дома князь с презрением относился к уборке постели. Так что ночным посетителям приходилось довольствоваться тем, что им доставалось в номерах.

Впрочем, была одна пара, для которой Владимир был готов на любую услугу и любезность... Парочка, для которой он охлаждал бутылку шампанского «Перье-Жуэ», которую он сам покупал накануне, потому что мадам предпочитала игристые вина, а в дорогих шампанских вовсе не разбиралась. Пара избранных, которая позволяла себе воспользоваться услугами скромного заведения лишь раз в году: пятого октября... Пара, имевшая привилегии на комнату с глициниями,– в этот день Владимир отказывался впустить туда других клиентов, дабы сохранить нетронутым очень тонкое белье, которое князь скрытно брал из личного резерва хозяйки, как только она уходила к себе.

– Кажется, мадам весьма скептично относится к необходимости охладить бутылку шампанского, ведь сегодня пятое октября? Если мадам изволит подождать до без четверти полночь, то, наблюдая из-за стекла, сможет убедиться в крайней изысканности четы.

– Я вам охотно верю, друг мой, но поскольку они приходят лишь раз в год, для нас это редкость. И мне кажется, что вы чересчур для них стараетесь. Лично для меня и для бизнеса предпочтительнее клиенты, которые пусть и не заказывают шампанское, но приходят регулярно каждую неделю. Даже если вычесть четыре недели ежегодного отпуска, праздники Рождества и Нового года, Пасхи и бессчетных дней Освобождения, все равно нам остается сорок пять недель, а сорок пять посещений – это уже доход.

– Не думает ли мадам, что у заведения должна быть также и престижная клиентура?

Очумело мигая глазами, с перехваченным дыханием, хозяйка на какое-то время онемела, ошарашенная подобным замечанием. Престиж? До сегодняшнего вечера она никогда об этом не задумывалась. Наконец, она решилась промолвить:

– Вы вконец заинтриговали меня этими вашими клиентами! Что в них такого необычного?

– У них то, мадам, что они очень порядочные, а это в наше время встречается все реже и реже, тогда как распространение разнузданности вызывает тревогу.

– Если они так порядочны, как вы утверждаете, то, спрашивается – чего они сюда приходят, пусть и раз в году.

– В этом-то, мадам, и кроется вся тайна... Я об этом знаю не больше, чем вы, мадам. С минуты на минуту они посетят нас в четвертый раз.

– А вы все-таки уверены, что они придут?

– Никаких сомнений: каждый раз, рано утром, проходя мимо, господин говорит мне: «Отдыхайте от клиентов, и до скорого!» Это «до скорого» означает, что в следующем году, пятого октября, они будут здесь.

– И как вам удалось запомнить это число?

– Благодаря шампанскому, мадам. В расходной книге я записываю все, что заказывают в номера: заказов не так уж много. А шампанское никогда раньше не отмечалось, оно меня и удивило с первого раза.

– Но тогда его не было и в холодильнике?

– Нет, мадам, была бутылка, которую вы сами купили незадолго до того. Вы его держали, чтобы выпить, я полагаю, с одной из ваших подруг...

– Точно, мы с Маргаритой, моей давней подругой по бизнесу, хотели отметить ее день рождения.

– И когда господин распорядился: «Принесите шампанского», я исполнил заказ... Конечно, шампанское было не самое изысканное, но все же лучше, чем ничего, и было видно, что в заведении налажен сервис. Увидев бутылку, господин поморщился, вопрошая: «Это все, что вы можете мне предложить?» Пришлось признаться в недостатке напитков подобного рода, и я поспешил заверить: «Если месье угодно назвать шампанское, которое он предпочитает, можете быть уверенным – вы найдете его, когда доставите удовольствие посетить нас снова».

– Должна признать вашу реплику очень уместной: я всегда считала, что у вас, Владимир, обостренное коммерческое чутье.

– О, мадам, вы мне льстите... Скажем, есть немного, совсем немножко коммерции! Между тем, мои слова заставили улыбнуться господина и он промолвил: «Что ж, хорошо, впредь вы всегда держите для нас бутылку «Перье-Жуэ» пятьдесят второго, на худой конец, года». С тех пор шампанское всегда ждет...

– Но не может шампанское ждать год в холодильнике?

– Понимаете ли, мадам, назавтра шампанское было приготовлено, но они не явились. Послезавтра тоже. Прошла неделя – нет. Я был в крайнем замешательстве... В итоге эта бутылка досталась мадам и ее подруге Маргарите...

– А, теперь припоминаю: я была не в восторге.

– У каждого свой вкус! Мадам предпочитает сладкое вино... Я был весьма огорчен тем, что мои клиенты не возвращаются, и выжидал, прежде, чем покупать снова шампанское. Истекло шесть месяцев: мне казалось – они больше не придут. Но в один из вечеров, сверяя записи в расходной книге, волшебное слово «шампанское» попадается мне на глаза рядом с числом «пятое октября». Меня осенило: они придут снова пятого октября. Великолепно! Это число, наверное, знаменательно для них, может быть, годовщина какая-нибудь, как, например, у Маргариты. Я ждал пятое октября, чтобы приготовить вторую бутылку шампанского «Перье-Жуэ»... И вот, пятого октября они приходят! Точно в четверть первого ночи я вижу из-за своего стекла, как они входят... Я был изумлен и обрадован одновременно; изумлен тем, что моя догадка была верна, и обрадован возможностью сказать им, улыбаясь: «Ваше любимое шампанское ждет вас». На сей раз месье улыбнулся и, повернувшись к даме, произнес: «Вот это, я понимаю, хорошее заведение!» Затем он спросил: «Вы нам, конечно, предоставите тот же номер?» Мадам знает, что у меня на этот счет, как и у вас, отличная память: я хорошо помнил, что первый раз они были препровождены в комнату с глициниями, и удача распорядилась так, что в этот вечер четырнадцатый номер был свободен: после ухода горничных номер был чист и я мог предложить, улыбаясь в свою очередь: «Ваш номер, как и шампанское, ждет вас. Извольте подняться в четырнадцатый номер, я принесу охлажденное шампанское».

– А потом?

– Когда они покидали гостиницу, опять на рассвете, господин снова сказал мне: «Отдыхайте от клиентов, и до скорого!». На этот раз я понял... Они вернулись в ночь того же числа через год. Этой ночью они будут здесь, и я вчера уже приготовил шампанское...

– Они что, никогда не заказывают две бутылки?

– Мадам права, заботясь о доходе. Я тоже об этом вначале подумал, но, поразмыслив, понял: эти люди скромны. Проверяя по привычке номер после клиентов: ничего ли не забыто или не унесено, я заметил, что они никогда не допивают бутылку.

– И вы ее допивали за их здоровье?

– Коль скоро она оплачена, для заведения нет никакого убытка. Открыв бутылку – ее выпивают. Шампанское, когда выдыхается, неприятно на вкус; вообще, я не любитель шампанского... Тем не менее, потягивая медленно этот нектар, я предаюсь мечтам: каждый раз я размышляю об этой необычной паре, о том, что ежегодно они проводят эту ночь среди глициний... Я нахожу это очень трогательным и, возможно, за этим кроется необыкновенная любовь...

– Как все славяне, вы, Владимир, романтик от рождения!

– Я – романтик... Считаю, что я поведал мадам подлинный рассказ о том, что происходит каждого пятого октября с приходом этих замечательных посетителей.

Какое-то время мадам пребывала в размышлениях, прежде чем призналась:

– Вы меня прямо-таки заинтриговали. Мне тоже захотелось их увидеть.

– Это возможно, но позвольте мне, мадам, посоветовать вам действовать весьма скрытно. Боюсь, как бы они не оробели, увидев много людей в бюро. Мне не хотелось бы, чтобы они ушли!

– Останется неоплаченным шампанское...

– Мадам может быть спокойна: для меня это было бы очень досадно, и в таком случае – я обязуюсь возместить убыток.

– И сами выпьете бутылку?

– Нет, мадам. Поставлю у себя на этажерке и буду созерцать. Я к ней никогда не дотронусь!

– Вы определенно очень интересный человек...

– Я испытываю ностальгическую тоску по благородству...

– Знаю... Но вы правы, не надо, чтобы они меня видели. Как только они переступят порог вестибюля, я отойду за этот шкаф, где меня не видно будет.

– Видите ли, мадам, вы должны понять, что за эти четыре года они уже привыкли к старику...

– Иначе говоря, если вы их не встретите, они могут уйти?

– У меня есть основания опасаться этого... Впрочем, еще только полдевятого; мадам будет ждать до полуночи?

– Вы не думаете, что они могут прийти раньше?

– Не может быть и речи! По моему убеждению, эта ночь пятого октября для господина и его спутницы являет собой какой-то незыблемый ритуал...

– Тогда в оставшееся время я пойду посмотрю фильм, мне столько о нем говорили: какая-то красивая любовная история.

– И тогда, вернувшись сюда к полуночи, мадам, смею надеяться, будет в состоянии духа, готовом понять наших ежегодно появляющихся влюбленных...

– До скорого, Владимир.

– Ответив мадам словами господина, боюсь не увидеть вас раньше, чем пройдет триста шестьдесят пять ночей... Желаю мадам провести приятно вечер.

Как только хозяйка удалилась, Владимир поспешил взять из «резерва» самое красивое, какое мог найти, белье, затем поднялся в четырнадцатый номер.

Тщательно осмотрев комнату с глициниями, он нашел ее довольно чистой. Перестелив постель, он на какое-то время задержался в комнате, чтобы представить себе, нет, не то, что здесь произойдет, но повод, мотив, который толкает эту красивую пару встречаться в столь убогом месте, контрастирующем гармонии большой любви. Бросалось в глаза такое вопиющее несоответствие между убранством комнаты и благородством бывавших здесь раз в году людей, что возникало подозрение в извращенном вкусе странной пары, которая, возможно, иногда шляется по дурным местам. Мебель была примитивна, занавески и коврик блеклые, освещение тусклое; о каком вдохновенном чувстве можно было здесь мечтать, обстановка даже не пробуждала никаких желаний... Ну, что называется, ничего! Портье Владимир одновременно и удручен, и озадачен. Ведь пара была великолепная, элегантная, благородная, очень прилично одетая: одна из тех редких пар, которые вызывают зависть.

Старый портье возвратился в бюро, чтобы продолжать «вести дело», заключающееся все в тех же, вечно повторяющихся указаниях:

– Пройдите в седьмой номер... Девятый тоже свободен... О нет, четырнадцатый забронирован, на всю ночь.

Девицы ошеломленно таращили глаза: «На всю ночь?» Самая наглая из них, Кри-Кри, даже высказалась:

– Ты гляди какая новость! Здесь теперь можно бронировать?

– Не всем,– как всегда вежливо ответил Владимир.

– А если я пожелаю номер с глициниями?

– Завтра вы его получите...

– А если я сюда больше не приду?

– Меня бы это удивило... Пройдите в семнадцатый. Несколько задетая, рыжая девица потащила за собой по лестнице клиента, бормоча недовольно:

– Ну и лавочка!

По мере приближения к полуночи, Владимир все больше нервничал: а что, если пророчество хозяйки сбудется, и «они» действительно не придут. Для него это было бы ужасно, ведь он до сих пор не мог никак сложить в своей голове историю этой четы, не мог же этот роман вот так резко оборваться для него, тайного поверенного и наблюдателя... Этот роман представлял для него спасательный круг в море отчаяния и скуки, игру фантазии в обыденной, бесцветной гостиничной службе, бегство в мир чистых, светлых чувств... роман, который для него расцветал раз в году, и овевал жизнь одинокого старика запахом чудесного бальзама. Во все остальные ночи перед стеклом его кабинки проплывали силуэты случайных пар, фальшивых любовников, встретившихся случайно на одну ночь, по доброй или злой иронии судьбы, пар ложных партнеров... Тогда как «его» пара пятого октября была настоящая пара влюбленных, и он был в этом уверен!

К полуночи появилась хозяйка, в восторге от просмотренного фильма:

– Владимир, вы мне, может, даже не поверите, но я плакала. Со мной этого давно не было. Я знаю, это нелепо плакать в кино...

– Вовсе нет, мадам. Я сам обливался слезами, когда смотрел игру Греты Гарбо в «Анне Карениной» и в «Даме с камелиями». Это говорит о том, что мы с вами, мадам, чувствительные натуры.

– Ну, а «они» еще не пришли, надеюсь?

– Раньше четверти первого их не будет...

Последние пятнадцать минут для Владимира были очень тягостны. Это усиливалось еще и молчаливым присутствием мадам, которая, ожидая, поглядывала исподтишка на портье: уж не насмехается ли он над ней, рассказав эту невероятную историю... Мадам уже и так склонялась к мысли, что Владимир слишком уж мечтателен с этой своей славянской восторженностью. В пять минут первого прозвенел автоматический звоночек, который откликался всякий раз, как открывалась входная дверь... Сердце Владимира забилось сильнее, но тревога оказалась ложной: это была очередная проститутка с каким-то типом... В десять минут первого снова прозвенел звоночек, на этот раз появилась Кора, которая, проходя, удостоила портье таким церемонным «Добрый вечер», как будто бы ее здесь уже ждали вечность, хотя с полудня она успела посетить заведение с клиентами уже раз двенадцать. Неукротимая Кора несла свою вахту бессменно и столь усердно, что подружки по панели назвали ее «Вечный двигатель». В двенадцать тринадцать звонок известил о появлении новой пары: сердце Владимира, а заодно и мадам, забилось учащенно: это уж они... Но нет, это снова была какая-то неизвестная, суетливая пара.

– Пройдите в третий... второй этаж! – бросил им Владимир, чтобы поскорее избавиться от их присутствия. Не хватало еще, чтобы «его» пара, которую он так ждал, встретилась с ними, на входе, а то и еще хуже: шла бы по лестницам за ними – это было бы нелепо.

И вот четверть часа после полуночи истекла, и часы показали 16 минут первого. Потянулись минуты – семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Три жутких минуты, которые привели Владимира в смятение. В двадцать минут первого, наконец, раздался звонок, и Владимир, наблюдавший через стекло, воскликнул:

– Вот они!

Мадам исчезла за шкафом, а Владимир воспрянул духом и уже открывал дверь бюро, чтобы встретить посетителей возле лестницы, приговаривая, радушно улыбаясь:

– Добрый вечер, мадам, добрый вечер, месье... Вас ждет ваше шампанское, номер тоже приготовлен... Сию минуту я доставлю шампанское.

Неторопливо они проследовали перед застекленной дверью: мадам имела достаточно времени, чтобы хорошо их рассмотреть. Вот теперь она убедилась, что Владимир ничуть не присочинил: это была превосходная пара!

Вынимая шампанское из холодильника и помещая его в единственное в заведении ведро для льда, Владимир, сияющий от восторга, тихо спросил:

– Что скажете, мадам?

Сдавленным от волнения голосом, хозяйка промолвила:

– Я думаю – это действительно необыкновенный случай! И вы большой психолог, Владимир!

– Не находит ли мадам, что они – чудная пара?

– Более того, друг мой! И с каким благородством они держатся...

И между тем, как Владимир поднимался по лестнице, унося поднос, мадам, в свою очередь, принялась мечтать в своем бюро-аквариуме...

То, что она успела рассмотреть, поразило ее, а она-то уж повидала разных пар на своем веку хозяйки дома свиданий! Принадлежащее ей заведение котировалось не очень высоко среди ему подобных, а прежде, чем открыть его, мадам набиралась опыта в шикарных борделях богатых кварталов, вначале администраторшей, затем управляющей. В подобных заведениях перед ней прошло столько шикарной клиентуры, ко никогда, ни разу на ее памяти,– которую восхвалял даже Владимир,– не было столь великолепной пары...

Мужчина был гораздо выше среднего роста, при этом правильно сложен и никак нельзя было сказать, что он длинный,– он был стройный. На миловидном лице прямой, слегка вздернутый нос, волосы светлые и ясный взгляд, но вот цвет глаз, несмотря на свою наблюдательность, мадам не смогла определить, то ли голубые, то ли серые. Он носил одежду отличного покроя, элегантный, неяркий галстук. Весь его облик напоминал чем-то нордического атлета, но он не был прилизанным блондином, как эти скандинавы. Он мог сойти за симпатичного немца или австрийца. Кожа лица не была ни сильно загорелой, ни красноватой: на англичанина он не смахивал, либо же очень хорошо умел это скрыть. Но прибывший из Великобритании не смог бы скрыть от Владимира акцент, да к тому же сыновья туманного Альбиона не слишком сведущи в шампанском.

Женщина была небольшого роста, стройная, очень изящная. Ее тяжелые, цвета эбенового дерева волосы, были перевязаны лентой, маленький нос у основания был самую малость приплюснутый, что позволяло красиво очерченным ноздрям источать всю чувственность мира, припухлые, тонко очерченные губы иногда позволяли блеснуть ослепительно белым зубам. В норковом, цвета платины манто, обнимавшем ее фигуру, она являла собой идеал женственности... Вначале мадам подумала, что эта юная особа – креолка с примесью европейской крови и что она прибыла с беспечных Антильских островов, возможно даже из Африки, но это менее вероятно. Хотя она вполне могла быть и представительницей солнечного Средиземноморья: египтянка? – возможно... Турчанка? – Тоже вероятно... Ливанка? – А почему бы и кет... Израильтянка? – Тоже может быть... Она могла прибыть и из гораздо отдаленных краев: Ирана, Индии, Индонезии. А может она евразийка? Действительно, было затруднительно определить с первого взгляда происхождение или национальность девушки. Но что точно, так это то, что любой повстречавший ее первый раз мог сразу сказать, что она не европейка. Она могла быть также с другой стороны Атлантики: она напоминала чем-то невесту вождя краснокожих индейцев, какими их привыкли видеть в вестернах. Хотя в то же время ее можно было принять и за южно-американку, красавицу из Бразилии со смесью испанской и латиноамериканской крови... Но почему она не могла происходить из Европы? Она могла быть вполне южанкой Испании или Португалии... Женщина, происхождение которой трудно определить, несет в себе какую-то тайну, а тайна, как известно, притягательнейшая вещь.

В любом случае, какими бы ни были корни происхождения красавицы и ее компаньона, контраст их внешности только усиливал впечатление. Мадам снова и снова вопрошала себя, что же могло привести столь блистательную пару в ее гостиницу случайных встреч. Для практичной женщины, которой была хозяйка, во всем этом была какая-то нездоровая странность.

Портье Владимир постучал негромко в дверь четырнадцатого номера, и открывая ему, господин, улыбаясь, произнес:

– А мы вас ждем...

По обычаю предшествующих ночей с пятого на шестое октября Владимир поставил поднос на круглый столик, воплощение мавританского базарного стиля, одиноко стоящий в центре комнаты. Открыв бесшумно бутылку, он направился к двери, учтиво заметив:

– Насколько я знаю, месье сам любит обслуживать свою даму...

– О, да вы уже изучили мои привычки?

– У меня большой опыт, месье...

– И как давно вы здесь служите?

– Я уж и не помню, ну, а если и вспомнить, то особенно хвалиться нечем. Это, конечно, неплохое заведение, но, к сожалению, мы не имеем удовольствия видеть здесь часто таких клиентов, как мадам и месье... Обыденность службы делает ее монотонной.

Господин сунул Владимиру в руку сто франков, промолвив:

– Сдачи не надо.

– Вы очень любезны, месье... Позвольте мне пожелать мадам и месье приятной ночи.

Портье ушел тихо, неслышно притворив за собой дверь. Мужчина запер за ним дверь и обратился к своей спутнице, которая оставалась стоять, кутаясь в меха:

– Ну вот, дорогая, теперь мы сами...

Спустившись вниз, Владимир нашел хозяйку, погруженную в мечтания, которая по обыкновению спросила:

– Все хорошо?

– Хорошо, как всегда с ними...

И, показав банкноту, заметил:

– В кассу я должен семьдесят франков: десять за комнату и шестьдесят за шампанское.

Мадам, распознававшая достоинство банкноты с любого расстояния, не преминула сделать заключение:

– Это серьезные клиенты... Если бы все были, как они, то вы, Владимир, могли бы уже скопить достаточно, чтобы оставить наше заведение.

– Вы огорчаете меня, мадам, говоря подобные вещи! Я настолько привык к гостинице, что уже не представляю себя без нее... А сегодня, к примеру, я не уступил бы никому своего места, даже за все золото мира. Минуты, что мы только что пережили, случаются в нашем деле очень редко... Но мадам права: этот господин очень великодушен. И дело не в размере чаевых, а скорее в манере, как он это просто делает, произнеся учтиво: «Сдачи не надо». Сейчас редко встретишь человека, который к деньгам относится спокойно, без алчности. Большинство наших клиентов переспрашивают, даже приходя в третий раз за неделю: «А сколько я вам должен?» Меня так и подмывает ответить им: «С позавчерашнего дня цены на номера еще не поднимались!» Мадам может быть спокойна: я такого никогда не скажу – этого требуют правила нашего заведения.

– До которого часа они у нас будут?

– О, мадам может идти отдыхать... Как я уже говорил, они никогда не уходят до рассвета. Они не из тех клиентов, которые спешат. Да и стоимость шампанского, которую они нам платят, не дает ли она право спокойно пользоваться номером?

– Доброй ночи, Владимир...

– Приятного отдыха, мадам!

Владимир едва успел устроиться в кресле, еще только накрывал ноги своей накидкой, как звоночек раздался снова: Кора, Вечный двигатель, появилась со своим тринадцатым клиентом, объявляя на ходу:

– Мне четырнадцатый.

– Нет! – прохрипел Владимир, покидая уютное теплое кресло.– Я вам уже сказал – номер с глициниями забронирован на всю ночь.

– Сказали, что забронирован, но клиенты могли и не прийти.

– Они здесь.

– Серьезно?

Девица повернулась к своему клиенту и начала ему втолковывать:

– Вот видишь, мой зайчик, в следующую нашу встречу мне было бы приятно, если бы ты забронировал номер на двадцать четыре часа... Ну ладно, Владимир, а нам куда идти?

Князь не сдержался и решил дать хороший урок:

– В седьмой... В номере никто не успел побывать с того момента, как вы обслужили предыдущего клиента.

В комнате с глициниями белокурый атлет разговаривал со своей смуглой спутницей:

– Не хочешь ли ты снять манто или тебе все еще холодно?

– Я до сих пор мерзну...

– Что с тобой, милая? Ведь здесь натоплено, мне даже душновато.

– Мне тоже... Я не согреваюсь и в то же время как будто задыхаюсь... Я чувствую себя здесь не так, как ты. Скажи, ты счастлив, что мы снова здесь?

– Не более, чем ты... Не могли мы эту ночь провести в другом месте: разве нынче не наша годовщина?

– А ты не думаешь, что эта комедия, которую мы разыгрываем уже три года, может неожиданно закончиться сегодня? Обычно пьесы состоят из трех актов... Близится к завершению третье действие и с его завершением занавес может опуститься окончательно.

– Что это с тобой сегодня?

– Мне как-то тревожно...

– Выпей шампанского: это тебя согреет. Наполнив один бокал, он протянул его девушке:

– Согласно нашему обычаю: из одного бокала... Пей первой: я прочитаю твои темные мысли и разгоню их!

Она медленно отпила и передала бокал, который он допил, и воскликнул, ставя бокал на столик:

– До дна!.. А знаешь, твои мысли не столь темны, как тебе кажется?

Девушка улыбнулась, он подошел к ней и крепко обнял.

– Ален, мне больно!

– Обожаю, как ты говоришь это с акцентом.

– Тебе это нравится?

– Ну, конечно! Без этого чуть заметного акцента ты не была бы моей Хадиджой, а обычной европейской женщиной... Тебе лучше?

– Кажется, да...

Он помог ей снять манто и наполнил второй бокал:

– Выпьем еще?

– Я опьянею. Ты забыл,– я не ужинала.

– Я тоже. Разве мы ужинаем в этот вечер? Все будет, как первый раз и все предшествующие ночи, что мы здесь провели: поедим на рассвете...

Установилось молчание, неожиданное и неловкое для двоих, но которое, как бы тягостно не было, трудно разорвать. Наконец, он нашел повод для продолжения разговора, хотя тему он выбрал совсем неожиданную:

– Ты не находишь интересной эту комнату с ее неизменными еще с нашей первой встречи обоями? Эти глицинии кажутся увеличенной до бесконечности переводной картинкой. И эта кровать, на которой нельзя пошевелиться без скрипа... Послушай...

Подойдя к главному предмету меблировки номера, он дотронулся к кровати и сделал толчок, словно на батуте: комната наполнилась громким, до смешного ритмичным скрипом. Девушка не смогла сдержать улыбку.

– Ну, наконец,– сказал он.– Тебе уже лучше! А теперь, любовь моя, позволь мне отнести тебя на ложе, которое с момента твоего прикосновения к нему превратится в волшебный диван, источник вожделенной неги и сладостных мечтаний...

Он легко поднял ее и бережно отнес на кровать.

– Из номера заурядной ночлежки ты переносишься на роскошные, шитые золотом подушки дворца вечных услад, и для настоящей принцессы, которой ты являешься, будут петь невидимые музыканты в сопровождении магической лютни... Я понимаю, что необходимо незаурядное воображение, чтобы отвлечься от этих глициний на обоях, но ведь у нас с тобой, Хадиджа, фантазии больше, чем у кого-либо... И ты мне сейчас расскажешь одну из волшебных сказок твоей родины, как ты это всегда делала с того вечера, когда мы полюбили здесь друг друга... Видишь, я уже у твоих ног на диване... Я умолкаю и слушаю тебя. Прошу тебя, любовь моя, рассказывай...

– Ты так на этом настаиваешь? А ты не думаешь, что после этих трех лет, все это может оказаться ненастоящим? Ты настаиваешь... Ну, что же, слушай: моя сегодняшняя история коротка... «Однажды Аллах – да будет благословенно имя его! – встретил дьявола, который вел четырех верблюдов, груженых товаром...

– Что ты там везешь? – спросил Аллах.

– Я занимаюсь торговлей, ищу покупателей...

– А что у тебя есть на продажу?

– Прежде всего несправедливость...

– И кому же ты ее предложишь?

– Властителям...

– А какой товар идет вторым?

– Зависть.

– Кому ты ее продашь?

– Богословам...

– А третий?

– Обман...

– Кто может его покупать?

– Все, но прежде всего торговцы...

– И что за товар везет твой четвертый верблюд?

– Коварство.

– Кто его купит?

– Женщины, вне всякого сомнения».

– И это все? – спросил Ален.– Мне совсем не понравилась эта притча – она слишком коротка. Я, как ребенок, люблю бесконечные сказки. А почему ты выбрала именно эту притчу?

– Не знаю,– ответила она уклончиво.

– Уверяю тебя, твое поведение не такое, как во время наших прежних встреч здесь.

– И твое тоже...

– Не думаю, поскольку я очень рад оказаться снова в этой комнате!

– Я тоже, Ален... Но меньше, чем прежде, и это ужасно – мне трудно понять, отчего мне сегодня менее радостно... Хотя этому могут быть причиной тысяча и одна причина.

– Прогони печальные мысли и расскажи мне другую историю.

– Да, ты ненасытен! Ну так вот еще одна, она короче чем первая... «Одному арабскому кочевнику довелось однажды оказаться за столом калифа, трапезу которого составлял зажаренный козленок. Голодный путник с жадностью набросился на мясо, глотая его целыми кусками. Глядя на это, калиф заметил:

– С таким остервенением набрасываться на эту пищу... Не иначе, как мать этого козленка сильно бодала тебя рогами?

– А ты так трепетно заботишься о ней,– заметил кочевник,– что возникает вопрос: не вскормлен ли ты молоком этой козы?»

– Это все, дорогая?

– Да.

– Ты мне не скажешь, отчего это начало иссякать твое вдохновение рассказчицы? Прежде, в этой гостинице ты мне сочиняла такие волшебные сказки! Можно подумать, что ты решила прекратить наше ночное паломничество на место нашей первой встречи, где мы стали возлюбленными.

– Я отвечу тебе небольшим стихотворением, которое я запомнила еще у себя на родине:

Над пустотой моей души я плачу —

Хочу стать доброй, искренной, другой...

Пусть все ко мне относятся иначе,

Не стану я к чужой беде глухой.

Помолчав, Ален задал новый вопрос:

– Ты знаешь, что ты еще никогда не была так прекрасна?

– И что ты никогда раньше не был так красиво мужественен?.. Что ж, в таком случае самым разумным, наверное, было бы распрощаться в тот момент, когда наши чувства достигли предела?

– Что за глупости ты говоришь? Между нами не может быть никакого предела.

– И все же он есть: я его ощущаю, как будто между нами возникает непреодолимая, тяжестью нависающая стена, страшная своей громадой!

– Прекрати! Ты мне рассказала столько прекрасных историй, ты с блеском исполнила роль прекрасной Шахерезады, которая соблазняла калифа Харуна ар-Рашида на протяжении тысячи и одной ночи... А теперь не позволишь ли ты мне выполнить то, что делал халиф: позволь мне обладать тобой...

...Они оба ощутили, что в этот вечер их страсть не пылала с той силой, что прежде. Насколько были чудесны их объятия предыдущих ночей в этой комнате, настолько они почувствовали опустошение после близости этой ночи. Как будто тень отчуждения упала вдруг на светлые чувства, чтобы погрузить их в темноту, а может и вовсе запрятать их счастье. В одно мгновение между ними возникло это проклятие, этот призрак, витающий над альковами стольких пар – пресыщенность. Обоим вдруг стало ясно, что это появилось гораздо раньше, чем они его заметили.

Конечно, их тела еще любили и желали друг друга, но в их душах поселилась сдержанность, подавляющая пыл страсти. Они еще оставались лежать бок о бок в постели, как вдруг у нее возникло навязчивое желание задать этот глупый вопрос, который раньше она никогда не смела задать:

– Что ты делал сегодня после обеда?

– Ничего особенного...

– Я была уверена, что ты так ответишь!

– Что за агрессивность? Ты что же, настаиваешь на подробном отчете? Если это тебя так интересует, я тебе его предоставлю... Дай только собраться с мыслями, чтобы ничего не упустить.

– Я тебя не контролирую. Впрочем, у меня на это нет права – мы ведь не женаты.

– Что ж, я начинаю излагать, но боюсь, что это не будет столь увлекательно, как твои сказки... Ты помнишь, когда я тебе утром сказал: «Хадиджа, сегодня наша годовщина» и ты улыбнулась? Этим я напомнил тебе, что, как и условлено было раньше, мы не увидимся в течение дня, с тем, чтобы острее ощутить радость нашего свидания там, где мы встретились впервые три года тому назад...

Он смолк, считая, что нет никакой необходимости высказывать словами то, что он делал и думал на протяжении этого дня их добровольной разлуки перед тем, как снова обрести друг друга в полночь. За несколько мгновений в его памяти промелькнул прошедший день.

Прежде всего он, как обычно, отправился в свой офис, но работа в этот день потеряла для него привлекательность: все время он только и думал о той минуте, когда встретится с Хадиджей там, на улице, посреди ночного города, где они увиделись первый раз... И несколько раз за день, время от времени его посещала навязчивая мысль: «А может лучше отказаться от этой нашей полуночной встречи?» Действительно, зачем оживлять то, что уже прожито? Не будет ли это свидание излишним? После трех лет совместного существования о чем они будут говорить: все уже сказано-пересказано... Казалось, что даже, очень богатое воображение Хадиджи начинало иссякать: какое-то время она уже не рассказывала ему ежевечерне одну из чудесных арабских сказок, как это было раньше. Иногда казалось, что она пресытилась своим счастливым существованием. И каждый боялся себе признаться в угасании чувств. Они могли разорвать их отношения уже несколько недель тому. Так почему не прекратить все этой ночью, просто-напросто отказавшись идти на эту встречу? Зачем совершать уже бесполезное паломничество бывших влюбленных: затухающее чувство, как дрожащее пламя, могло погаснуть в любую минуту.

И если все же оба решились пережить еще раз ночь влюбленных там, где родилась их любовь, то не потому ли, что они пытаются оживить притупившиеся чувства? И возможно ли вдохнуть жизнь в уже бездыханную любовь? Только эта четвертая ночь в гостинице может принести ответ: либо это будет возобновление отношений, дающее желание прожить вместе еще год в любви, либо окончательный разрыв, и тогда назавтра они расстанутся на рассвете навсегда.

Правда состояла в том, что их совместное существование становилось обыденностью, за исключением этой ночи в комнате с глициниями: все остальное время перестало быть для них любовным приключением и пылкие чувства уступали место монотонному сожительству. Конечно, они еще не дошли до той степени, когда ложатся в постель, чтобы выполнить супружеский долг, но тем не менее их любовные игры являлись скорее остывающей привычкой, чем жарким, трепетным желанием. А в таком случае постылая привычка быть вдвоем в постели с течением времени может перейти в неприятие, или что еще хуже – в безразличие.

Свою главную ошибку Ален видел в том, что в течение этих трех лет Хадиджа жила в его доме. Надо было видеться реже, чтобы предоставить возможность обоим переживать это сладостное чувство томления и ожидания. А Хадидже это позволило бы сберечь чарующую таинственность, исходящую от нее, и которая так его очаровала с первой встречи. Вина Алена состояла и в том, что он сразу же пожелал открыть ее тайну, а затем полностью проникнуть в нее. И вот настал день, когда он больше не находил в ней ничего таинственного, кроме того, что сам начал изобретать, требуя от любимой появляться в восточных нарядах и в сари, с замысловатыми прическами, подчеркивающими ее чувственность, завязывать причудливо ее красивые, длинные волосы, краситься так, как это делают лишь женщины Северной Африки и Среднего Востока; она и жила в интерьере, низкие столики и ковры которого составляли основу меблировки; пела она арабские песни, в которых ему нравилась их чувственная, терпковатая поэзия, хотя он не понимал их смысла, не зная ни слова по-арабски. Единственно, чего не надо было требовать, это то, чтобы она оставалась мусульманкой, рожденная ею, она не нуждалась в изменении религиозных чувств и навсегда останется мусульманкой... А все остальные аспекты ее таинственности он постарался воссоздать тщательно и терпеливо, забыв, что придет день, и гораздо раньше, чем он об этом догадывался, когда эта тайна, склеенная из отдельных фрагментов, рассыпется. И этот день пришел, сметая осколки желанного счастья. Теплилась одна только маленькая надежда, что ночное свидание у истоков рождения их любви снова заставит разгореться пламя их страсти, которой они так жаждали!

Эти мысли, промелькнувшие в его голове за несколько мгновений молчания, были так же быстры, как и ее размышления. Пользуясь нависшей тишиной, Хадиджа тоже переживала в своей памяти все то, что она передумала за этот день ожидания до той минуты, как она покинула дом, чтобы отправиться на их свидание.

Она тоже испытала чувство необходимости поставить точку. К чему привела ее их совместная жизнь? Вопреки всем ее ожиданиям она понимала, что не дождалась желанного настоящего счастья. И если первые два года прошли относительно быстро, то третий год тянулся для нее ужасно долго. Сегодня, перед этим традиционным свиданием в гостинице, она почувствовала себя чужой в этой стране, во Франции, и сама не зная почему, она начала ненавидеть Париж. Для нее он стал теперь чужим и нелюбимым, как любой другой город мира, кроме столицы ее родной страны. Это даже казалось нелепым: ведь когда-то она испытывала благодарность к Парижу, открывшему ей столько сторон жизни, которые остались бы для нее недоступными, останься она у себя на родине.

Родина? Она оттуда почти сбежала шесть лет назад, как только возраст позволил ей самой решать свою судьбу, и она устремилась во Францию, явившуюся для нее сказочной страной, давшей ей счастье свободной женщины. У нее на родине с женщиной не считаются или считаются очень мало!

Первые два года ее пребывания во Франции были для нее полны трудностей и неожиданностей, единственной пользой которых было приобретение жизненного опыта, которого до того у нее практически не было: у нее на родине девушки и женщины из порядочных семей жили взаперти и общались только между собой. Они практически не соприкасаются с традициями и обычаями других стран. Оказавшись в Европе, дышавшей смелой свободой и утонченным вольнолюбием, она с жадностью принялась изучать привычки и удовольствия новой, непривычной жизни, старалась полностью насладиться плодами западной цивилизации. Как большинство женщин ее национальности, Хадиджа возмещала определенную узость кругозора арабской женщины безошибочным, почти мистическим инстинктом, позволявшим в несколько мгновений учуять намерения и желания мужчин.

Сейчас ее беспокойство вращалось вокруг одного-единственного вопроса, она спрашивала себя, хватит ли ее чар для того, чтобы удержать возле себя этого мужчину другой расы, с которым она прожила три года. К ее чарам прежде всего надо отнести ее красоту, основной козырь, благодаря которому у мужчин возникает желание иметь возле себя красивую женщину в качестве жены или любовницы. Второй козырь, используемый виртуозно ею, это качество, присущее всем женщинам Востока – воображение, фантастическое воображение, позволявшее сочинять и рассказывать удивительные истории. Как она любила их рассказывать, не забывая, впрочем, что самые знаменитые куртизанки спасали свою жизнь именно благодаря сказкам, сочиняемым ими каждую ночь...

За три года жизни с Аленом количество этих историй давно уже перевалило за рубеж тысячи и одной ночи: не было ни одного вечера, особенно в первые месяцы их любви, когда она не рассказывала бы одной из этих чудесных историй, которые делали прекрасным и поэтичным каждый день жизни, каким бы обычным он поначалу не казался. Даже проявления любви в их интимной близости, которые сами по себе являются сладчайшими минутами счастья, благодаря ее неисчерпаемому, вдохновенному воображению достигали таких вершин экстаза, которые вряд ли какая другая женщина может дать ощутить своему возлюбленному. Это было ее самое сильное чарующее средство воздействия на этого француза, с которым ее связала судьба. Но в этом была и ее слабость: в тот день, когда она не могла сочинять прекрасных историй, или, особенно, если ей не хотелось их рассказывать этому мужчине, смуглая Хадиджа теряла добрую половину своих чар восточной женщины.

Уже в течение нескольких месяцев, сама не понимая причину этого, она не ощущала больше сильного желания развлекать того, кого она сумела сделать своим возлюбленным. Что это: чувства ли стали угасать? или необходимость ощутить новую любовь? А может между ними поселилась скука? Она сама не знала ответа и не могла ничего придумать... К счастью – думала она,– приближается время их свидания: в полночь она снова встретит Алена и они окажутся в пьянящей атмосфере их первой встречи, которая была наполнена ароматом случайного знакомства на углу улиц и почти немедленным ощущением прикосновения двух теплых человеческих тел в ближайшей гостинице. И может быть к ней тут же вернется способность и желание рассказать Алену чудесную сказку? И это романтическое обновление позволит возродиться их угасающим чувствам.

Обо всем этом думала Хадиджа в полном молчании. Но драма назревала: они понимали, что в этот раз они любили друг друга не так, как во время предшествующих встреч, и разве это не доказательство того, что эти ежегодные встречи в гостинице становятся бесполезными? Итак, вскоре настанет время окончательного расставания, и чем быстрее – тем лучше. И почему не распрощаться здесь, в этой комнате с глициниями, где они стали возлюбленными три года назад? Круг замкнется. Они покинут гостиницу вместе, как после их прежних встреч, но гораздо раньше, посреди ночи, пока еще рассвет не покроет розовым цветом крыши Парижа. Она даже не будет заходить в «их дом», который скоро станет «его домом». Выйдя из гостиницы, они вместе дойдут до угла, где он впервые с ней заговорил, и там они расстанутся как все те, кто заходит в эту гостиницу, чтобы испытать любовное приключение без всякого будущего. Он уедет на своей машине, а она погрузится в эту ночную тишину, предоставленная своей судьбе...

– Ты не думаешь, что нам пора уходить? – спросила она тихо.

Он ничего не ответил: он тоже не мог больше молчаливо ждать. Зачем затягивать то, что обречено на разрыв?

– Ты права... Пора одеваться.

В каждое посещение этой комнаты он всегда сам раздевал ее со страстным вожделением, затем, на рассвете, он с нежной любовью помогал ей одеться. В эту ночь он не снимал с нее одежду, он не подошел помочь ей одеться.

Покидая комнату, она медленно оглядела ее последний раз перед тем, как произнести со вздохом, в котором не было горечи, но немного печали:

– Мне кажется, в этот раз не надо было нам сюда приходить... В эту ночь я впервые обнаружила, что мы находимся в жалком номере! Когда начинаешь замечать такие подробности, значит все уже далеко не так, как прежде.

– У меня такое ощущение, что никогда большей кашей ноги здесь не будет... Давай по последнему бокалу шампанского перед тем, как уйти?

– Прощальный тост? Это не для меня! Приходящие в номера этой гостиницы не могут говорить «Прощай», потому что они не надеются на долгое знакомство, входя сюда. Уходя, они обмениваются мимолетным поцелуем или легким рукопожатием, что означает «До скорого!», хотя они вовсе того не желают! Знаешь, попробуем не подражать им... Хотя, может быть, тебя мучает жажда?

– Жажда меня больше не будет мучить.

– Что ж, пойдем?

Наутро, в восемь часов хозяйка гостиницы спустилась, чтобы сменить в бюро Владимира, которого она застала не дремлющим в кресле, но уже на ногах, в своей накидке и «сокровища» – мягкие тапочки и роман Толстого – были уже спрятаны в саквояж.

– Что это вы сегодня такой ранний, Владимир? Неужто горничные уже пришли и вы можете покинуть пост?

– Нет, они начинают работу в восемь тридцать... Я ухожу раньше по другой причине. Дело в том, что я не сомкнул глаз за всю ночь...

– Что случилось? Неприятности с клиентами?

– Да нет, мадам! С клиентами все нормально. Что меня волнует, так это моя пара с шампанским...

– А я о них и забыла... Они ушли?

– Уже достаточно давно, мадам. И в этом источник моего беспокойства... В прежние посещения этот господин и его дама не уходили до рассвета, иначе говоря они покидали нас не раньше шести часов утра... А этой ночью я увидел, что они уходят, пробыв у нас едва ли два часа, это меня очень удивило. Вначале я подумал: может чем-то неудачен этот вечер для них, может что-то не понравилось. Но самое досадное в том, что, уходя, господин не сказал мне, как прежде, свое традиционное: «Отдыхайте от клиентов... До скорого». Не то, что он со мной не заговорил, он даже не взглянул в мою сторону, не махнул мне рукой. Как будто меня здесь не было! Между тем я вышел им навстречу, чтобы сказать «До свидания». Никто из них мне не ответил... Не знаю, осознает ли мадам все значение происшедшего?

– Не будем преувеличивать...

– После их ухода я поднялся в номер согласно заведенному правилу, проверить все ли в порядке: постель была разобрана... Но что касается шампанского, то оно было едва начато, выпито было меньше, чем обычно.

– Остаток вы выпили?

– Надо признаться, мадам, без особого желания... И пока я пил, меня не покидала мысль: что произошло, почему уединение этого господина и прекрасной дамы было столь коротким?

– Может быть кто-то из них чувствовал себя неважно?

– Не думаю. В таком случае, они бы меня вызвали звонком.

– А может они повздорили?

– Эти стены, мадам, служат скорее для примирения.

– Не всегда, Владимир... Особенно когда приходит время расчета!

– Не допускает же мадам, что этот господин – заурядный клиент, оплачивающий любовные услуги, а дама, сопровождающая его – профессиональная жрица любви?

– А что доказывает обратное?

– Да это же оскорбление по отношению к этим людям... Они любят во имя великой любви, как истинные аристократы...

– Ваши замечательные клиенты, может быть, не так уж и великолепны, Владимир! Для меня они не интересны с их шикарным видом... Я предпочитаю людей попроще, которые не создают вокруг себя таинственности и которые приходят не в точно установленный день и час, а почаще и попроще, и без этих фокусов с шампанским, до которого они еле-еле дотрагиваются. Уверяю вас, эти ваши господа не для нас! Они не наши клиенты!

– Как мадам позволяет себе говорить подобные вещи? Этот господин и его дама были единственными подлинными влюбленными, которые входили в наше заведение за последние десять лет, что я работаю здесь каждую ночь. Может быть, к нам заглядывают влюбленные днем, особенно в промежуток нежных встреч от пяти до семи часов, но ночью – никогда! Их ежегодное посещение в ночь с пятого на шестое октября освежало атмосферу нашего заведения... Только вот, в этот раз он не сказал мне «До скорого!» А это значит, что больше они к нам не придут... О! Мадам может быть уверена, что в следующем году в положенный день я буду ждать их прихода с хорошо охлажденным шампанским в холодильнике... Боюсь только,– все это будет напрасно!

– Зато у вас будет возможность отнести нетронутое шампанское и поставить его у себя на этажерке!

Князь Владимир предпочел не отвечать на эти слова, которые он счел проявлением сомнительного вкуса. Согласно своей давней привычке он вытянулся, щелкнул каблуками и произнес, как обычно:

– До вечера, мадам.

– Я тоже могу сказать вам: «Отдыхайте от клиентов...»

Старый аристократ пожал плечами, взял саквояж, водрузил на голову кронштадтский цилиндр и с достоинством неторопливо покинул вестибюль гостиницы.

2

ПЕРВОЕ ШАМПАНСКОЕ

Чего ни Владимир, ни тем более мадам не могли знать, это как все произошло в тот первый вечер три года тому назад, в номере с глициниями, когда влюбленные оказались одни перед бутылкой с шампанским, которое было далеко не самым лучшим.

Девушка была красавицей, одета в скромный короткий костюм; который, конечно же, не очень подчеркивал ее силуэт, больше выигравший бы в длинном вечернем туалете. Встретив ее на улице, каждый сразу мог бы определить, что она не европейка. Сразу же бросались в глаза ее длинные красивые пальцы, ногти которых, покрытые серебристым лаком, говорили о знатном происхождении, и сразу было видно, что эти руки созданы лишь для того, чтобы дарить ласки. Какое-то время он не мог оторвать от нее взгляда. Она стояла перед ним спокойная, независимая, непринужденная. Во всей ее стройной, подтянутой фигуре, особенно в глазах, излучающих непонятный привлекающий свет, было что-то от дикой кошки. Казалось, что это странное создание являет собой неведомую, утонченную цивилизацию, созданную из мечты о счастье и сладострастии. Слегка приоткрытые, улыбающиеся губы девушки казались готовыми к поцелую.

Мужчина тоже нравился девушке. С тех пор, как она жила во Франции, она еще не встречала такого красавца. Он полностью совпадал с тем идеалом мужчины, которого смуглолицая девушка часто видела в своих мечтах,– тот, чья спокойная, уверенная мужественность была смягчена мягкими, светлыми волосами. Он смотрел на нее улыбаясь, затем проговорил:

– Не хотели бы вы попробовать этого шампанского, за качество которого я, конечно, не отвечаю.

Она ответила:

– Ну, почему не отдать дань вашей щедрости. Изволь наполнить мой бокал.– Это было сказано с определенной долей иронии, которая ему очень понравилась. Голос девушки был мягким, негортанным, она говорила очень ясно, хотя слегка в нос. Не являясь француженкой, молодая женщина, конечно, хорошо знала язык, потому что сумела ответить на его вопрос такой же длинной фразой. Он немного смутился: не ошибся ли он, приведя такую красивую девушку в эту заурядную гостиницу. Главным сейчас для него было выйти из этой ситуации, для этого у него было тридцать шесть способов: ему нужно было задавать простые вопросы, по ним он мог найти решение.

– Могу я узнать ваше имя?

– Хадиджа.

– Это великолепно! Очень редкое у нас имя.

– Но не у нас. Видно, что вы никогда не слышали о первой супруге Пророка.

Весьма озадаченный, он должен был признаться:

– Нет. Признаюсь, что я никогда об этом ничего не слышал. Простите, о каком Пророке идет речь?

Она улыбнулась, перед тем как уточнить:

– Подумать только! Есть лишь один Пророк – Магомет. Я знаю, что в Ветхом завете есть, конечно, и другие, но не для нас, мусульман.

– Так вы мусульманка?

– Вас это не очень смущает?

– Нет; наоборот – меня это очень очаровывает, и вам это очень идет. Я даже не мог бы вас представить верующей другой религии.

– А вы?

– Я католик.

– Я хорошо отношусь к католикам, они знают, что такое любовь. Могу я, в свою очередь, узнать ваше имя?

– Ален.

– Оно мне нравится.

– Таким образом,– сказал он,– вы Хадиджа, которая была первой супругой Магомета. А сколько же было у него супруг?

– Законных у него было девять, но та, которую он любил больше всех, Хадиджа, была для него всем: супругой, возлюбленной, матерью, подругой, опорой, утешением.

– Вы смогли бы быть для меня, хотя бы немного, такой же?

– Один лишь Аллах это знает.

– А которая из девяти женщин Магомета была самой красивой?

– Вне всякого сомнения, Айша. Она всегда ревновала к прошлому Магомета и очень страдала от того, что он часто восхвалял свою умершую супругу. Но Пророк смеялся над этой ревностью и говорил: «Основной признак женщины – это ревность, и когда женщина ревнует, она даже не способна различить, в какую сторону течет река».

Он снова и снова, удивленный, поглядывал на нее.

– Почему вы на меня так смотрите? – спросила она.

– Я хотел бы насладиться вашей красотой, но мне кажется, что это невозможно.

– Обожаю комплименты.

– Я смотрю на вас так, Хадиджа, потому что вы – замечательная женщина. Я спрашиваю себя: каким чудом, каким образом вы и я вдруг оказались здесь, вдвоем, в этой заурядной гостинице, куда, я клянусь вам, моя нога никогда раньше не ступала.

– Моя тем более, Ален.

Она сказала это так естественно, что он понял, что она говорит правду, и от этого его беспокойство еще больше возрастало. Как же он все-таки ее встретил, как произошла их встреча?

Она была самой обычной. После обеда у друзей Ален отправился на машине домой, чтобы пораньше лечь спать. Но, как и каждый вечер, он не мог решить, отправиться ли ему сразу домой или погулять немного. Несмотря на то, что его квартира была очень красивой и удобной, он часто там скучал. В этом-то и заключается недостаток жизни холостяка. Не является ли одиночество непосредственным спутником эгоизма? И, чтобы как-то справиться со своим одиночеством, каждую ночь он отправлялся на поиски приключений. Часами спидометр его автомобиля накручивал километры пробега по столице. Он искал в ночи родственную душу, или, по крайней мере, такую, которая могла бы разделить его одиночество.

Всякий раз он находил кого-нибудь, и такое приключение, заканчивалось всегда одним и тем же, и это делало его жизнь скучной и монотонной. Но снова и снова он начинал все сначала. В эту ночь, казалось, все будет так же, как и во все предшествующие ночи в течение многих лет. Он тихо ехал по улицам, глядя по сторонам на прохожих, девушек, которые гуляли и с которыми он никогда не хотел знакомиться, и вдруг он увидел силуэт женщины, которая была совершенно другой. Она резко отличалась от всех девушек и девиц, гулявших по улицам. Наверное, эта женщина не профессионалка. Скорее всего, ее походка говорила о другом, что это просто молодая девушка, которая не спеша возвращалась домой. Когда он проехал мимо нее, она не взглянула даже ни на его машину, ни на ее владельца. Он же, напротив, сразу обратил внимание на ее красивое лицо в ореоле черных пышных волос. Ошеломленный тем, что такая красивая девушка идет по этой улице, известной своей темной жизнью, он сразу же нажал на тормоз, но боясь показаться смешным, как школьник, который в первый раз оказался за рулем, он сразу же переключил скорость. Проехав метров пятьдесят, он остановился у перекрестка и стал поджидать девушку. Он слышал, как спокойные, уверенные шаги девушки приближались к его машине, но она прошла, не обратив на него никакого внимания. Но ему лучше удалось рассмотреть ее, и он понял, что она гораздо красивее, чем показалась ему в первую секунду, когда он ее только заметил. Продолжать ехать за ней на машине означало, что она может быстро свернуть с дороги и скрыться. Поэтому он вышел из машины и решил обратиться к ней: «Извините меня, мадам...»

Позже, когда он вспоминал об этой встрече, он никак не мог объяснить себе, почему он назвал ее не так, как обычно называл девушек, «мадемуазель». Эта женщина, очень красивая, которая держалась с таким достоинством, хотя и была совсем молодой, почему-то заставила его произнести «мадам».

– Мадам, не позволите ли вы мне предложить вам что-нибудь?

Она остановилась, посмотрела на него очень спокойно, перед тем, как спокойно ответить:

– Предложить мне? Что вы можете мне предложить? Подарок? Или стакан виски?

– Наверное, и то, и другое,– пробормотал он.

– Ну что ж... Знаете, я обожаю подарки, но очень не люблю виски. Я предпочитаю шампанское.

– Какая удача! Я тоже люблю шампанское. Мы могли бы договориться.

– Я знаю, где в это время можно найти шампанское. Здесь нет ни бара, ни кафе, ничего.

– Шампанское, которое бывает здесь, не очень хорошее. Но, если вы согласитесь сесть в мою машину, мы легко найдем симпатичное место, где можно будет выпить шампанского.

– Я никогда не сажусь в машину к незнакомым мужчинам, особенно если машина красивая.

– Наверное, вы правы. Что же нам делать? Не можем же мы остаться здесь, на улице.

То, что она не ответила на его последний вопрос, позволило ему предположить, что она согласна прислушаться к какому-нибудь другому его предложению. И тогда он решился на последнее:

– Если вы согласны немного пройти пешком, то вот вдали светится вывеска, с той стороны улицы. Что вы об этом думаете, может быть, зайдем?

На этот раз она ответила, улыбнувшись:

– Вывеска не очень яркая, но, вероятно, там все есть. Я вижу, что это гостиница, там должно быть и шампанское.

– О, тогда нам повезет! – воскликнул он.– Идемте,– он легко подхватил ее под руку, и они направились к гостинице.

Эти несколько метров, которые они прошли по ночному Парижу, показались Алену самыми прекрасными в этой ночной прогулке. Счастливый и слегка обеспокоенный, он шел, держа под руку девушку своей мечты. Он был счастлив, потому что, если она согласилась с ним пойти, она нашла его симпатичным. А обеспокоен потому, что в этой встрече все началось как-то не так, как в предыдущих приключениях. Прежде всего, видно было, что незнакомка далеко не глупа. По нескольким словам, которые она произнесла, это уже было видно. К тому же она совершенно ничем не напоминала тех женщин, которые обычно гуляли по этим улицам и могли спокойно зайти в заведение, куда они сейчас направлялись.

Чем ближе они подходили к гостинице, тем меньше он осмеливался смотреть на нее. Между тем, девушка шла спокойно, не колеблясь, будто ее ничто не смущало в этой поздней встрече. Она первая и заговорила:

– Вы больше ничего не хотите мне сказать?

– Я бы очень многое хотел вам сказать, но я не знаю, с чего начать. И потом, эта улица не кажется мне подходящим местом для того, чтобы вести какой-то разговор.

– И я должна вам признаться, что на этой улице я никогда еще не была. А вы?

– Я?.. Только на машине.

– А, понимаю. В таком случае, это все меняет.

В гостинице их встретил очень странный человек, в котором была какая-то тайна. Казалось, что его жизнь прошла, и от всего, что было в прошлом, он отрекся. Очень скоро они больше не думали о сгорбленном силуэте старика и занялись собой.

Здесь, в комнате, было их первое объятие, затем, медленно приподняв ее над землей, он взял ее на руки и понес на кровать. Затем начал ее раздевать. Увидев ее обнаженной, он застыл, изумленный: он имел возможность созерцать воочию то, что раньше мог себе только представить. Долгое время все инстинкты, вся его жизнь вели его к той, которую он, не видя и не зная, не представляя еще ее лица, мог называть своей «женщиной песков».

Он хотел бы скорее припасть к ней, чтобы утолить свою страсть. Она тоже поняла, что без него ее жизнь до этого была сплошной пустыней. И эта гостиница стала для них чудесным оазисом.

Когда они немного отдохнули, она прошептала:

– Дорогой, дай мне все же немного шампанского. Пока она пила из бокала, он поддерживал ей голову.

– Знаешь,– сказала она,– этот напиток мог быть и хуже. И еще, ты, наверное, самый прекрасный из всех любовников.

– А ты – самая чудесная из всех женщин. Откуда ты, Хадиджа?

– Если мы не должны больше встретиться, зачем тебе это знать? А если мы увидимся снова, ты очень скоро все узнаешь. Не будь одним из тех европейцев, которые очень любознательны и хотят все узнать в самое короткое время. Позволь времени осуществить то, что должно случиться. И думай о словах мудреца, который сказал: «Сердце свободного человека – хранилище секретов». А ты? Если я спрошу, откуда ты, ты мне ответишь?

– Конечно. Знай, что я свободен, что я люблю приключения и что ты меня очаровала. Из всех женщин, которых я знал, ты первая, с кем я совершенно не скучаю. Я даже спрашивал себя, может ли это пройти когда-нибудь.

– Это проходит, Ален. Будь уверен. Рано юга поздно этот день приходит. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы это случилось как можно позже, потому что ты мне тоже очень нравишься.

– А тебе это удастся?

– Есть единственный способ, тот, которым пользовалась Шахерезада. Мужчина – это вечный ребенок, которому нужно все время рассказывать сказки, и эти сказки всегда должны быть новыми и интересными.

– Ну что ж, я тебя слушаю.

– Жил-был однажды один прекрасный принц. Впрочем, он, может быть, и не был принцем, но у него было очень щедрое, доблестное сердце. В огромном городе, где он чувствовал себя печальным, он встретил, совершенно случайно, женщину, приехавшую из очень далекой страны, и которая сама, возможно, тоже была принцессой. Они сразу же понравились друг другу, разговорились и полюбили друг друга. Неожиданно они оказались бок о бок в одной кровати, как будто они были муж и жена. Но вместе с тем пока еще они были чужими друг для друга. Это было всего-навсего приключение. Она боялась оставить его и думала, что и он испытывает те же чувства. Но если бы он сказал ей: «Оставайся возле меня», она бы сделала это с большой радостью. Вот и вся моя маленькая сказка, она закончена.

– У нее нет счастливого конца,– сказал он.– Позволь мне закончить: Хадиджа, оставайся со мной.

И снова они стали близкими друг другу, стали одним существом... Позже он снова спросил ее, стараясь быть как можно хитрее:

– Скажи, пожалуйста, эта Шахерезада, которая рассказывала такие прекрасные сказки, она была похожа на тебя?

– Никто не может сказать, насколько она была красивой. Ни одна современная женщина не должна быть похожа на нее сегодня. Когда я была еще у себя на родине, я узнала, что персидский халиф, встретив впервые Шахерезаду, посмотрел на нее, и она ему очень понравилась. Она тоже подняла на него глаза и остановила на нем взгляд. Они начали разговор между собой, разговор только глазами, без слов. Этот разговор перемежался только нежными вздохами, которые в самый короткий момент могли сказать больше, чем многочасовые словесные излияния. Чем больше она на него смотрела, как я на тебя сегодня, тем больше она находила в его взгляде уверенность в том, что она ему не безразлична. И она считала себя самой счастливой женщиной в мире.

Очарованный, Ален слушал ее нежный голос со все возрастающим восхищением, и ему казалось, что он находится не в заурядной гостинице где-то в Европе, далеко-далеко, по другую сторону моря, на одном из дивных, диких берегов, по пескам которых ступают ноги чудесной, дивной принцессы.

Нежный, мелодичный голос продолжал:

– Наконец Шахерезада отвела взгляд от прекрасного халифа и приказала, чтобы слуги начали петь. Они уселись вокруг них и одна из служанок, негритянка, настроив свою лютню, начала петь чудесную песню о любви.

– Рассказывай еще, Хадиджа.

– Да ты ненасытен! Но я остановилась как раз потому, что, как известно, в то время, как исполнялись песни о любви, а персидский халиф их слушал, они с Шахерезадой поглощали самые приятные, самые редкие яства. Не знаю, как ты, Ален, но я уже проголодалась. О, я очень голодна! Не мог бы ты приказать слугам этого дворца принести что-нибудь поесть.

Он машинально повторил: «Слугам этого дворца...» и потом рассмеялся:

– Боже мой, я даже забыл! Я действительно чувствовал себя в каком-то дворце. Ну что ж, мы можем позвать сейчас кого-нибудь, конечно, не рабов, но... слуги же здесь есть!

Он позвонил. Прошло несколько минут, необходимых для того, чтобы Владимир поднялся по лестнице, и, наконец, старый слуга тихонько постучал в дверь.

– Скажите, вы можете подать нам что-нибудь поесть?

– О, поверьте мне, месье, я очень не хотел бы вас огорчать, но я ничего не могу вам предложить. Дело в том, что наше заведение не предполагает услуг такого рода, нам нечего подать к столу. Может быть, я смогу найти коробку печенья, но, боюсь, оно уже не свежее.

– Короче говоря, это печенье, конечно, не подойдет к шампанскому. Хорошо, ничего не нужно, спасибо.

Явно огорченный, Владимир удалился.

– Единственный способ выпутаться из этой истории – это изменить сказку. Вместо того, чтобы Шахерезада подавала яства персидскому халифу, теперь европейский принц постарается удовлетворить таинственную принцессу. И твое богатое воображение я должен оплатить единственным угощением. Но где его сейчас найти, в это время?

– Мне все равно,– ответила она.– Лишь бы в этом месте тебя не смущал мой наряд.

– Что ты, твой костюм мне очень нравится. Ведь я тебя встретил в нем первый раз, а очень скоро я постараюсь, чтобы ты стала самой привлекательной женщиной в Париже. Ты голодна? Что скажешь, если мы сейчас пойдем и найдем хорошенький ресторанчик возле базара, который открывается очень рано. В такое время там лучше всего сытно поесть.

– Я полностью согласна. Постараюсь одеться как можно быстрее.

– Позволь помочь тебе.

– Знаешь, ты очень мужественен и любезен.

– А ты очень женственна и нежна.

Впервые они оказались вдвоем за столом. Она не солгала – она действительно была очень голодна, чрезвычайно голодна. Наблюдая за ней, как она быстро ела горячий, обжигающий луковый суп, потом антрекот с вином, очень внушительных размеров, он спросил себя: «Неужели Хадиджа действительно давно ничего не ела?» Тогда он решил наблюдать за ней и пришел к выводу, что она вела себя за столом совсем не так, как привыкли в Европе. Казалось, что она вовсе не стесняется брать пищу пальцами, когда ей это удобно. Несколько раз она не сдержалась и выразила одобрение пище причмокиванием, как это обычно делают на Востоке. Наблюдать за ней было интересно, а для тех, кто был воспитан в строгих правилах парижского этикета, даже непривычно.

Он видел, как такая красивая женщина, с такими красивыми губами без стеснения с явным удовольствием поглощала пищу. Вместе с тем жесты ее пальцев были совершенно не вульгарны. Мало того, даже была какая-то прелесть в том, что она очень быстро и очень ловко брала еду пальцами там, где ей было удобно, аккуратно вытирая пальцы салфеткой. Посетители за соседними столиками с удивлением наблюдали за ней. Казалось, они смотрели на Алена с каким-то укором, словно говоря: «Как же вы до сих пор не научили правильно вести себя за столом такое прекрасное создание?» Ален оставался спокоен, зная, что еще не пришло время для того, чтобы давать уроки хорошего тона. Он это сделает позже. И вообще, правила поведения за столом – не являются ли они весьма относительными? Не меняются ли они на разных широтах и в разных странах? Ален, например, знал очень хорошо, что если вы приглашены в гости в приличный французский дом, считается дурным тоном, невоспитанностью оставить что-нибудь на тарелке. В то же время в некоторых странах, и особенно в странах Северной Африки и Ближнего Востока, считается хорошим тоном попробовать все блюда и никогда не доедать все до конца, что-нибудь оставить на тарелке, как бы показывая, что в гости пришли не для того, чтобы поесть, а для того, чтобы оценить поданную пищу.

Хадиджа, похоже, решила съесть все, не оставляя ни крошки на тарелке. Но ведь она приехала с Ближнего Востока. Это еще раз доказывало, что его возлюбленная умирала от голода. Предположить, что она голодала из-за недостатка денег, он не мог – такая красивая девушка всегда могла быть приглашена кем-нибудь на обед. А может быть, она специально придерживалась диеты, чтобы похудеть, а теперь наступил момент, когда она больше не могла сдержаться? Это тоже было маловероятно.

И вдруг Ален вспомнил и сказал:

– Я не удивляюсь, что ты так голодна, дорогая. Ты мусульманка, и, наверное, в это время ты должна соблюдать рамадан.

– Когда я была у себя на родине, у нас в семье девятый день лунного месяца всегда был постом – «рамадан» по-арабски. Но с тех пор, как я живу во Франции, я больше его не придерживаюсь. Я себе не отказываю ни в чем, потому что здесь очень много всяких соблазнов. Ты можешь мне не верить, но у себя дома, на родине, я никогда не испытывала чувства голода, мне никогда не хотелось есть.

– Может быть, тебе не нравилась местная пища?

– Нет, дело не в этом. Причина другая. Чаще всего у меня портился аппетит из-за окружающих. У нас в семье за столом всегда было очень много людей, а поскольку я была старшей из одиннадцати детей, мне нужно было помогать подавать на стол. Но, кроме родственников, за столом было много и других людей. Семья наша большая – родители, сестры и братья, двоюродные братья и сестры. А кроме их всех за столом, часто были и гости, приходившие в последнюю минуту. Поскольку мой отец был очень известным и щедрым человеком, он никогда не отказывал себе в удовольствии пригласить к себе на обед всех, кого встречал по пути. Таким образом у нас за столом часто собиралось до пятидесяти человек одновременно, а для меня это было настоящей каторгой. Если бы ты знал, как приятно для женщины находиться за столом вдвоем со своим возлюбленным! Но что с тобой, ты что, не голоден?

– Я хотел бы насытиться твоими словами. Но скажи мне: приглашенные, приходившие к твоему отцу, откуда они были?

– Да отовсюду. Знаешь, они были мне отвратительны. Ты не можешь даже представить, живя здесь, в Европе, во Франции, которая является очень цивилизованной и культурной страной, какие только бывают привычки у людей, приходящих в гости только для того, чтобы поесть, нажраться! Некоторые даже не стеснялись приносить с собой большую скатерть, в нее они потом складывали недоеденные куски, мясо, соусы, пирожные, все это вперемешку. Были и такие, которые приводили с собой маленьких детей и заставляли их плакать, чтобы отец как можно больше дал им пищи. А он, конечно, не жалел ничего для них.

– Ты говоришь о вещах, которые для меня совершенно невероятны.

– И все же это действительно было. Один наблюдательный и очень эрудированный иранец, которого звали Куа Хан, потратил много времени на изучение того, как люди ведут себя за столом, особенно в странах Ближнего Востока. Наблюдая поведение людей за трапезой, он сделал интересные выводы и так же, как и я, подразделяет людей на разные типы. Их очень много, но я могу назвать некоторые. Например: наблюдатель, счетовод, формовщик, сосун, грызун, трясун, сопун, контролер, гипнотизер, выдумщик, зачинщик, завистник, желатель, собиратель, раскладыватель, развлекатель, сортировщик, поливальщик, накопитель, крохобор, подметальщик, пожиратель, выгребальщик и другие.– Хадиджа произнесла все эти эпитеты без передышки.

Ален, зачарованный, слушал и не мог произнести ни одного слова. Затем он не удержался и заметил:

– По живости и реалистичности наблюдений и описания ты могла бы, мне кажется, соперничать даже с Рабле.

– Как и все мои соотечественники, я очень люблю слова, каждое слово несет в себе богатство.

– Таким образом, ты могла бы описать всех посетителей, которые были за столом у твоего отца?

– Ну конечно, потому что они часто приходили к нам на званые обеды. Первый из них – «наблюдатель». Он испытывает настоятельную необходимость заметить и услышать, что блюдо уже готово, что его скоро принесут. Поэтому он без конца смотрит на дверь, ведущую в комнату, ждет появления блюд и все время вздрагивает, как только кто-нибудь входит в комнату. Он считает что вот-вот внесут пищу и хочет первым увидеть ее. Второй – это «счетовод». Эта личность все время занята тем, что пересчитывает блюда. Он считает с помощью всех своих десяти пальцев, постоянно разглядывает блюда, стараясь их удержать в памяти, путается в счете. «Формовщик» же посвящает все свое время за столом тому, чтобы скатать из хлеба шарик и повалять его по тарелке, делая его как можно более упругим и покрывая его соусом и приправой.

– Фу,– сказал Ален,– но как ты можешь объяснить, что твой отец, который был известным аристократом в стране, был вынужден принимать у себя за столом таких людей, чье воспитание и поведение вовсе не отличалось изысканностью.

– В нашей стране за столом богатого человека могут собраться люди всех рас, всякого состояния,– богатые и бедные.

– Значит, твой отец был очень богат?

– Да, я думаю.

– А где он сейчас?

– Его нет, он умер. И его смерть была настоящей причиной тому, что я была вынуждена покинуть свою страну.

Мой отец был для меня самым большим другом и союзником, можно сказать, единственным другом.

Ее яркие сияющие глаза покрыла легкая пелена печали, но вскоре она снова заговорила, и взгляд ее снова заблестел:

– Я чувствую, что тебе неприятны описания всех этих застолий, которые я видела раньше у себя на родине.

– Неприятно? Что ты, дорогая! Мне это очень интересно. Мне встречались женщины, которые хорошо знали привычки, обычаи, блюда, но никогда не попадались мне люди, так хорошо знающие все нравы людей и недостатки, сопровождающие застолья.

– А ты не думаешь, что женщина, любящая прелести стола, так же любит и другие удовольствия.

– Должно быть, так. Но среди тех, кого ты называла, есть «гипнотизер». Что он делал за столом?

– Он неотрывно смотрел в лица людей, сидящих напротив, до такой степени, что они начинали терять присутствие духа и переставали есть. Тогда он быстро хватал их кусок мяса и убегал, чтобы съесть его где-нибудь.

– Понятно, значит, он ужасный эгоист. Ну, а кто же такой этот «сосун»?

– Этот подносит пищу ко рту, вызывая обильное слюноотделение. Все, кто за ним наблюдает, могут видеть, что в тот момент, когда у него собирается много слюны, он ее с шумом заглатывает и испытывает при этом огромное удовольствие.

– Ну, а что делал «контролер»?

– Он ощупывал, осматривал мясо, чтобы найти самые мягкие, самые нежные кусочки.

– Ну, а что же желал и вообще, что делал «желатель»?

– Этот все время шептал про себя: «Небо, сделай так, чтобы я был единственным человеком за этим столом!»

– Последним ты назвала какого-то «выгребальщика».

– Этот находил хозяина дома и просил его: «Дорогой друг, не будете ли вы так любезны, я заметил, что на дне кастрюли еще осталось немного мяса, кусочки еды. Будьте добры, прикажите, чтобы все это собрали и принесли, есть еще люди, которые не наелись». Впрочем, это не касается меня, я совсем уже не голодна, мы можем идти.

– Я тоже не голоден. А ты позволишь мне задать тебе еще один вопрос перед тем, как мы уйдем из этого ресторана?

– Я тебе отвечу на него, если только смогу. Говори.

– Сколько времени живешь ты во Франции?

– Два года.

– А ты была в других ресторанах до этого?

– Нет, я покинула свою родину и приехала прямо во Францию.

– Но с тех пор, как ты находишься здесь, ты не встречала никого, мужчину или женщину, которые бы тебе сказали, что здесь, во Франции, да и в большинстве европейских стран еду не берут пальцами?

Вопрос ее нисколечко не смутил, и она ответила:

– Ты, вероятно, заметил, что я умею пользоваться ножом и вилкой, когда нужно. Но сегодня это было бесполезно. Почему бы мне, когда я нахожусь наедине с тобой, показывать себя иной, чем я есть на самом деле? Ведь ты предпочитаешь откровенность, не так ли?

– Что ж, твоя откровенность меня очаровывает,– сказал Ален.– Но в то же время и удивляет. Ты, наверное, заметила, что все вокруг за соседними столами смотрели на нас с упреком.

– Мы всего первый раз вместе в ресторане, а тебя уже волнует мнение окружающих?

Он понял, что она не испытывает никакого чувства стыда за свое поведение за столом, и это было удивительнее всего.– Но, в конце концов,– сказал он,– ты, наверное, видела и в своей стране европейцев, и как они вели себя за столом.

– Когда мой отец принимал у себя иностранцев, они вели себя, уважая наши обычаи.

Он заметил:

– Потому что они очень воспитанные люди. И поскольку ты теперь живешь во Франции, ты должна вести себя так же, как и все французы. Это будет примером твоего прекрасного воспитания.

– Хорошо, в будущем я буду вести себя так же, как и француженки.

– Но ты не должна поступать так же, как француженки, во всем. Впрочем, у них одни прекрасные качества.

– Я это заметила. Ну, а ты мне очень нравишься, и мне этого достаточно.

– А в течение этих двух лет, что ты находишься среди нас, ты, конечно, замечала, как ведут себя здесь люди, в том числе и за столом?

– Меня это больше не интересует. Я оставила свою страну только потому, что я бежала оттуда, но не затем, чтобы привыкнуть к новой жизни в какой-то другой стране.

– И никто во Франции тебе раньше не делал никаких замечаний?

– Никто.

Говорила ли она правду или насмехалась, трудно было понять. Вряд ли можно было допустить, что все эти два года она жила во Франции в одиночестве, хотя это тоже было возможно. Правила поведения, которым она была обучена в своей стране, гордость, откровенность – все это делало ее женщиной, которая была полной противоположностью выхолощенной европейской воспитанной женщине. И вместе с тем это было лучшее, что отличало ее от всех других. В какой-то степени можно было сказать, что Хадиджа была неведомой, дикой женщиной для Европы. Если это так, то ему она прекрасно подходит. Ален был доволен, потому что ему надоели эти цивилизованные высокообразованные куклы. Не жалея о встрече и начавшемся приключении, он чувствовал, что попробует испытать это приключение до конца. Но она, эта таинственная женщина, испытывает ли она такое же чувство?

– Рассказывая о своей стране, ты сказала, дорогая, что оставила ее потому, что бежала оттуда. Скажи, к тебе там плохо относились?

– Не хуже, чем к другим женщинам.

– Но ты сказала, что твой отец был очень известным и состоятельным человеком.

– Да, он был аристократом, каких там теперь нет и какие редко встречаются даже в вашей стране.

– Ты очень любила его?

– Я его обожала. Он был для меня все, потому что он всегда относился ко мне с добротой, нежностью и был очень справедлив. Я была для него прежде всего ребенком, а затем уже женщиной, и я ему за это очень признательна.

– Тебе приятно рассказывать мне о нем?

– Мне очень приятно о нем говорить. Ты – первый из мужчин, перед кем я могу открыть свою душу и поделиться воспоминаниями о своем отце. Если бы ты его знал, я думаю, ты смог бы его понять. Он полюбил бы тебя так же, как он любил меня.

– Он умер молодым?

– Очень молодым. Его убили.

– Почему?

– Ему не могли простить того, что он остался верным французам, которые помогли достичь величия нашей стране. В тот день, когда государство получило независимость, оно оказалось очень неблагодарным и несправедливым к своим лучшим сыновьям, а мой отец был как раз в их числе.

– Хадиджа, ты можешь теперь мне сказать, из какой страны ты приехала?

– Разве ты не понял, что я из страны, где самое чистое небо, самое яркое солнце и самое голубое, лазурное море, которого нет больше во всем мире, где морской берег с его солнечными, наполовину пустыми дикими пляжами протянулся более чем на две с половиной тысячи километров, страны, где сами руины давно погибших городов носят все те же прекрасные, грандиозные имена, сохранившиеся на протяжении веков.

– Так ты из Туниса?

– По отцу – да, он принадлежал к одной из самых богатых и знаменитых семей нашего государства, и он был ближайшим родственником последнего бея, низвергнутого со своего трона при провозглашении республики, но моя мать из Индонезии.

– Она еще жива?

– Да, она живет в одном из маленьких городков Туниса с моими младшими братьями и сестрами. Моя бабушка по матери тоже жива. В следующую луну ей исполнится девяносто шесть лет. Она родилась в Бали и была там одной из восьмидесяти четырех священных танцовщиц. Однажды мой будущий дедушка, который занимался торговлей лошадьми (он вывозил их на великолепных парусниках далеко от Туниса, в Индию и Индонезию), увидел, как танцевала моя бабушка. Ей было тогда четырнадцать лет. Он сразу же влюбился и украл ее. Был ужасный скандал, но ему все же удалось спрятать ее на одном из парусников, и они сразу же вышли в море. За это он был приговорен к смерти, впрочем, как и та, которая стала его женой. Ни он, ни она не смогли больше вернуться в Индонезию.

– Как романтично! – воскликнул Ален.– И это гармоничное смешение кровей и дало рождение Хадидже? Расскажи мне, пожалуйста, еще о твоей стране.

– За эту ночь я тебе достаточно рассказала.

– Хорошо, расскажи тогда о своей семье.

– Я рассказала тебе о ней все, что ты имеешь право знать.

– Тогда расскажи о твоем отце, которого ты так любишь.

На лице ее отразилось некоторое колебание, но затем оно словно осветилось изнутри теплым солнечным светом, и она стала рассказывать, с воодушевлением и любовью, я слова ее словно воспевали достоинства и заслуга человека, которого уже не было на этом свете.

– Отца моего звали Фети, что на нашем языке означает «спокойный мужчина». Он действительно умел быть спокойным и был достоин этого имени. Он всегда отличался справедливостью и каждому говорил то, чего тот заслуживал, поэтому часто его не очень любили. Он ценил людей по тому добру, которое они делали себе подобным. Он утверждал, что жизнь проходит согласно двум ритмам: один всегда за тебя, другой всегда против тебя, а следовательно, настоящая мудрость состояла в том, чтобы быть безразличным к тому, что происходит, действует ли это на благо человека или против него – это все приносит жизнь, уносит время.

Ален заметил:

– Мне кажется, что ты сумела унаследовать мудрость отца.

– Не знаю, удалось ли мне все это сохранить, но мой отец делал все возможное для этого, ведь я была его любимой дочерью. Вечером перед сном он подходил к моей постели и напевал мне мудрые стихи, которые я стараюсь удержать в памяти, поскольку они являются для меня главными наставлениями в жизни.

«Вот и прошла суета бела дня,

Не думай о прошлом, надежду храня.

Пусть не нашла ты любви у людей,

Заботься о честности жизни своей.

Мошенники, воры, служители зла

Темною ночью свершают дела.

Ночь подступает тихо, как кошка,

Будь осторожна с людьми, моя крошка».

– Не стоит ли сделать из всего этого вывод, что ты умеешь вести себя с людьми, как волшебная ночная красавица?

Но Хадиджа молчала. Он ждал напрасно. Смуглое, словно покрытое бронзовым налетом лицо красавицы вдруг превратилось в бесстрастную маску, глаза, казалось, созерцали далекие песчаные дюны, а полуоткрытые губы будто повторяли четверостишия, которые европеец не мог понять. Алену показалось, что, если он не прервет сейчас это молчание, оно будет тянуться вечно.

– Да, ты права, что не отвечаешь на мой вопрос, потому что ночь уже закончилась, и, в соответствии со стихами твоего отца, днем мы не такие, как ночью. Куда ты хочешь, чтобы я тебя отвез?

– Ко мне.

– На какую улицу?

– Какая разница, где я живу? Самая главная улица для меня отныне та, где мы встретились с тобой. Поехали, я буду показывать дорогу. Знаешь, я не люблю Париж днем. Мне больше нравится ночной город, с его молчанием, с его секретами и тайнами. Это наш город.

Они сели в машину, и он медленно тронулся с места. Еще тише, чем тогда, когда он ехал за ней, но на этот раз она сидела рядом с ним, справа от своего любимого мужчины, доверчивая и нежная.

– Я выйду здесь,– сказала она через несколько минут.

– Как? Мы уже приехали? Очень жаль. Я хотел бы, чтобы мы ехали и ехали... Здесь твой дом?

– Нет, не совсем. Когда мы лучше будем знать друг друга, я покажу тебе дом, где я живу.

– Но все же, это та улица?

– Это та улица и не та... Почему ты такой любопытный? Ты можешь считать, что эта улица очень близко от моей. Это совсем немало для первого раза. А ты? Где ты живешь, в каком квартале? Ты видишь, я ее такая любопытная, я не спрашиваю об улице, я спрашиваю о квартале.

– О, мой квартал совсем с другой стороны города.

– Ну что ж, этого для меня достаточно.

– Ты действительно удивительная женщина. Теперь, когда мы расстаемся, ты словно и не настаиваешь, чтобы мы встретились снова.

– Что ты! Я очень хочу тебя видеть, Ален, и, если ты не против, сегодня же вечером.

– Правда? В какое время?

– Хочешь, мы вместе поужинаем.

– Я очень рад. Это будет наш ужин для двоих, без наблюдателей, крохоборов, контролеров, без всех тех паразитов рода человеческого, окружавших ваш семейный стол во времена твоей юности. В этот вечер, дорогая Хадиджа, мы будем снова вдвоем, и только вдвоем. Тебя это устраивает?

Она ответила:

– Я думаю, что ты мог бы быть возлюбленным христианином моей жизни.

– А это не значит, что у тебя есть уже возлюбленный мусульманин?

– А у арабской женщины одновременно может быть только один мужчина.

– Где же мы встретимся в восемь часов вечера? Здесь, на этой улице?

– Я подумала и решила оказать тебе доверие. Вот мой номер телефона.

– Ах, так у тебя есть телефон? – сказал он, усмехаясь, пока она записывала номер телефона на клочке бумаги.– О, ты очень образованная мусульманка. Ты не носишь паранджи, гуляешь по улицам, когда захочешь, одеваешься очень модно, можешь встретить случайного мужчину, любишь шампанское, можешь зайти с мужчиной в весьма сомнительную гостиницу, даже можешь провести ночь любви с ним. Ты даже рассказываешь великолепные, чудесные истории, умеешь читать стихи, и у тебя волчий аппетит... Знаешь, ты удивительная женщина! А когда я наберу номер телефона, с кем я буду разговаривать? Кого мне позвать?

– Никого. Потому что трубку возьму я.

– Великолепно! Фантастично! Значит, ты живешь одна? По-моему, это самая большая загадка твоей жизни. А в какое время я должен позвонить?

– Видишь, мы расстаемся сейчас, но мне нужно немного времени, чтобы поспать. Я очень люблю спать, а ты?

Он ответил:

– Это зависит, возле кого.

– Ну, я люблю спать одна.

– И ты видишь сны?

– Каждый раз, как засыпаю.

– Если твои сны так же чудесны, как твои истории и сказки, ты не должна никогда скучать. И какой сон ты увидела перед тем, как мы встретились?

– О, это был чудесный сон...

– И меня ты видела в этом сне?

– Конечно. Ты был принцем из «Тысячи и одной ночи».

– А ты? Кем ты была?

– Я была твоей любимой.

– В таком случае я хотел бы, чтобы твой сон имел прекрасное продолжение, поэтому до полудня я тебя не разбужу.

– Это будет прекрасно,– сказала она.– Мне кажется, я говорила тебе, что ты очень любезен, Ален, но я хочу еще добавить: «Анабы, анибек»...

– И что же это значит?

– На литературном арабском языке, который может быть понятен для тебя, это означает: «Я люблю тебя».

– Какой великолепный язык! И все сказано в трех словах, как и у нас. Но что я должен ответить тебе?

– Ты можешь только сказать: «Ана, катналек».

– Можешь считать, что я произнес это в уме. И как это переводится?

– «Я тоже тебя люблю».

Когда Ален остался один за рулем своего автомобиля, он понял, что такого с ним никогда не было. Он не знал, что с ним происходит. Приключения? Он их пережил сотни, но такого с ним еще никогда не было. Все здесь было неожиданно, даже невероятно. Поражающая воображение красота девушки, смесь в ней аристократичности, когда она говорила, и простоты, когда она вела себя за столом. Знание легенд и историй своей страны, ее откровенность, ее юмор, не лишенный фантазии.

Она была, по ее словам, дочерью богатого арабского аристократа. В своем роде восточная принцесса. Действительно, по ее внешнему виду, поведению это можно было допустить. Ну, а если она приехала всего лишь из маленького тунисского городка, то можно только удивляться прогрессу, которого она достигла, пользуясь своими незаурядными способностями. Живая, веселая, очаровательная Хадиджа была безумно желанна им. В постели она оказалась чудесной, несравненной возлюбленной. После того, как он узнал ее, вся другие женщины, были они профессионалки или нет, казались теперь Алену всего лишь неопытными девчонками и воспоминания о них быстро стерлись из его памяти. Он понимал, что в этот раз все не было банально только от ощущения чего-то нового и красивого. Ни одна из женщин на его памяти не могла дать столько нежной ласки с такой утонченностью. Глаза, губы, руки Хадиджи были созданы только для любви. Ее шея, грудь, красивые ноги, ее бедра – все, казалось, было создано для того, чтобы быть обожаемой.

Вернувшись к себе домой, он решил принять холодный душ, чтобы привести в порядок свои спутавшиеся мысли. Впрочем, результат был нулевой. Вскоре он отправился на работу, но все время ему казалось, что его преследуют мысли об этом удивительном, прекрасном существе, с которым он провел такую замечательную ночь. Что бы он ни делал этим утром, о чем бы ни думал, в его мыслях всегда присутствовало лицо с матовой кожей, маленьким вздернутым носиком, обрамленное тяжелыми, красивыми волосами, ее фигура с волнующей походкой.

Кто бы ни разговаривал с ним – посетители, сотрудники, находившиеся рядом, его не оставляло чувство, что он слышит ее голос, словно он был записан в глубине его памяти. И этот голос с едва заметным акцентом при всех его деловых разговорах произносил слова, которые его так пленили: «Анабы, анибек». Помимо своей воли, и не отдавая еще себе в этом отчета, Ален уже был влюблен.

По мере приближения времени, когда он должен был позвонить девушке, он все чаще спрашивал себя: «Где же назначить свидание?» Когда он утром предложил ей подождать ее там, где она оставила его, она избежала ответа. Следовательно, она не очень хотела встречаться там. Почему? Может быть, она жила с кем-то и не хотела, чтобы о ее новом знакомом кто-то знал? Кто-то из родственников, может быть, какая-то подруга, друг? Нет, вряд ли это было возможно. Видно было, что она жила одна и была так же свободна, как и он, Ален.

Место, где они должны были встретиться перед ужином, также имело свое особое значение. Он хотел, чтобы Хадиджа была самой красивой из всех женщин, находящихся в этом месте. Алену так хотелось этого!

Что касается красоты, тут Алену нечего было бояться. В этом смысле Хадиджа затмит любую соперницу. Но что касается элегантности... Тот костюм, что был на ней предыдущей ночью, был достаточно прост, чувствовалось, что он из магазина готового платья, а для костюма-двойки это не слишком выигрышный вариант. Он был цвета морской волны, что не очень подходило к цвету лица Хадиджи. Для нее, он уже это понял, нужны были белые, черные цвета, шелковые ткани, какие-то блестящие, золотые, пурпурные тона. Место, где они должны встретиться, должно быть не очень известным и достаточно укромным, не слишком фешенебельным и в то же время не очень простым – одним из тех кафе и небольших ресторанов, которых много в Париже, и где всегда можно выглядеть элегантным, даже надев свитер и брюки. Сен-Жермен де Пре? Конечно же, девушка из солнечной страны не очень подходит для кварталов Рин Куш, она очень ухожена и в то же время слишком таинственна.

Позвонив ей, он спросил:

– Хадиджа, я тебя разбудил?

– Как я не люблю этот телефон! Но, наверное, ты единственный мужчина, благодаря которому мне удастся оценить это чудо техники. Ведь это единственный путь к нашей новой встрече после разлуки. Ты хорошо спал?

– Я даже не думал спать, мне было некогда. Я звоню тебе из бюро, как мы и договорились.

– Может, тебе неудобно говорить, тебя слушает телефонистка или еще кто-нибудь?

– Нет, мой телефон отдельный. Здесь никого нет, кроме тебя. Я вижу тебя рядом с собой на постели.

– О, у тебя хорошее зрение, А ты заметил, что я как раз зевала и потягивалась, как мартовская кошка? Я чувствую себя очень счастливой. Это великолепное пробуждение.

– Ты видела какие-нибудь сны?

– Постоянно один. Принц из «Тысячи и одной ночи».

– Значит, этот сон продолжается?

– Да, я надеюсь, что он будет долгим. Ты меня любишь хоть немного, Ален?

– Больше, чем этой ночью. Но вечером я буду любить тебя еще больше.

– Ты подумал, где мы встретимся?

– Ты знаешь бар «Harry's» на улице Дуну?

– Кто его не знает? Кто хотя бы раз встречался с англичанами, знает этот бар.

– А, так ты знаешь каких-то англичан?

– Да их ведь много во всем мире, ты уж за это меня не упрекай.

– Ну что ж, значит, в восемь часов в баре «Harry's». По крайней мере, ты девушка, которая не опаздывает?

– О, ты будешь удивлен. До вечера, моя любовь.

– Ты меня не поцелуешь?

– Через телефон? Это очень легко, но я тебе скажу кое-что и этим пополню твои знания арабского языка. Ма эс салама...

– Это чудесно! И что же это значит?

– До свидания...

Ален приехал на добрых четверть часа раньше, чтобы наблюдать, как молодая девушка войдет в дверь этого заведения, посещаемого многими англосаксами, которые приезжали в Париж, деятелями кино и театра, длинноволосыми юнцами и девушками с очень короткими прическами. Сюда также заходили провинциалы, приехавшие в Париж и желавшие открыть для себя место, где собирается весь цвет международной богемы. Он сидел у стойки, даже не притронувшись к стакану заказанного виски, рассматривая посетителей, и все время следил за входом – ждал, когда появится его красавица.

Ровно в восемь она появилась. Это было новое, ослепительное видение – он не верил своим глазам, не мог оторвать от нее взгляда, как, впрочем, и все присутствующие в баре. Ее появление было настолько впечатляющим, что казалось, что это создание из сна или какой-то мечты. Легкая и непринужденная, она казалась почти нереальной в дымной атмосфере этого зала, словно священная жрица, которая ступает в дыму благовоний и ладана по храму неведомого божества.

Шум и разговоры в баре стихли, в молчании все смотрели на незнакомку, спрашивая себя: «Кто это такая? Откуда она?»

Она приближалась своей независимой легкой походкой дикой кошки, уверенная в себе, видя, какое впечатление она производит на окружающих. Ее красивые губы были чуть приоткрыты в триумфальной улыбке. В ту же секунду Ален понял свою ошибку: он не должен был приглашать ее сюда. Он боялся, что она будет не слишком элегантна, и в то же время опасался, что этот зал не будет соответствовать такой красивой женщине, на которую все смотрели с вожделением и завистью. Особую зависть она, конечно, вызвала у женщин, потому что они увидели в ее лице недосягаемую соперницу.

Ален наклонился, чтобы поцеловать ей руку, и несколько замешкался, чего, конечно, не заметили в зале, но от нее он этого скрыть не мог. Его поразили ее руки: на правом указательном пальце сиял огромный рубин. Все остальные пальцы, кроме больших, обеих рук были унизаны драгоценными перстнями с изображениями каких-то индуистских божеств. Красивые тонкие руки являли собой образец красоты и богатства. Запястья были обвиты золотыми браслетами. На ногах, которые так понравились ему в прошедшую ночь, были золотые сандалии.

Ален боялся увидеть ее сегодня снова в том же деловом костюме. Вместо этого он увидел девушку, одетую по моде Ближнего Востока, а в волшебном воздушном платье не было никакого следа от европейской элегантности. В ее наряде сочетались красота и богатство Индонезии и Ближнего Востока, он представлял собой длинное сари из пурпурного шелка, вручную вышитое золотом, мягкие изящные линии которого обрисовывали изящную фигуру девушки так, что не было никакого сомнения в ее аристократичном происхождении. Левое плечо ее было обнажено и покрыто коротким корсажем, также вышитым вручную, чем-то напоминавшем солнечное болеро. Этот живой шедевр из шелка и золота со смуглой кожей венчала великолепная диадема, скреплявшая тяжелые волосы. Они были зачесаны назад, посередине разделены пробором и сложены в прическу, подчеркивавшую вкус, богатство и необычайную привлекательность девушки.

Конечно, он не мог полностью рассмотреть все детали ее одежды, на него произвел ошеломляющее впечатление весь ее облик. Он только смог пробормотать:

– Ослепительно!..

– Мне не хотелось,– сказала она,– чтобы ты надолго сохранил воспоминание о женщине, которая была с тобой прошлой ночью, потому что это была не настоящая Хадиджа.

– Значит, настоящая Хадиджа это та, которую я сейчас вижу?

– Может быть, и это не самая настоящая, но она больше похожа на ту, кем я хотела бы быть.

В зале снова понемногу становилось шумно, возобновились разговоры – все поняли, что красавица из красавиц пришла, чтобы встретиться с мужчиной, которому начали завидовать все окружающие. В глазах других мужчин он был счастливчиком.

– Могу я спросить, откуда все эти богатства, которые так тебя украшают?

– Это мои драгоценности. Как все сказочные принцессы, я должна иметь сокровища, но, признаюсь тебе, что все самое дорогое на мне. Этот рубин, эти кольца, эта диадема, эти браслеты, сари, которое было свадебным нарядом моей бабушки,– все это я увезла с собой, покинув Тунис.

– Свадебный наряд? – переспросил он.– Значит, ты должна выйти замуж?

– Я тебе объясню это позже. Единственное, что я могу тебе сказать, что все это действительно принадлежит мне.

– Да,– сказал он,– один этот рубин представляет собой настоящее сокровище.

Хадиджа улыбнулась.

– Этот рубин – основное мое богатство, самое главное. Конечно, я всегда могу его продать, но что с того? Деньги можно заработать иначе, а с этим рубином я не могу расстаться. Если я продам его, это принесет несчастье моей бабушке и мне.

– Ты говоришь о бабушке, которой девяносто шесть лет и которую твой дедушка похитил в далеком Бали?

– Да, в день похищения она была одета не в платье танцовщицы, а как раз в это сари, на ней была эта диадема, рубин, все эти кольца и золото, которое сейчас на мне.

– Другими словами, твой дедушка похитил любимую сразу с приданым?

– Да, это верно. Вот почему я очень дорожу этим нарядом.

– Я завидую твоему дедушке – любителю приключений и торговцу породистыми скакунами. Кажется, на его месте я бы сделал то же самое – я бы украл тебя, даже из далекого Бали.

– Что ж, в таком случае ты – мой принц из далекой европейской страны.

– В конце концов ты заставишь меня в это поверить, и я стану гордиться собой. Ты даже не можешь представить, насколько ты нравишься мне сегодня, и как я рад, что мы здесь с тобой вместе.

– Сейчас я больше нравлюсь тебе, чем тогда, когда я ела в ресторане руками?

– Прости меня за это замечание, ты права: нужно делать все так, как ты считаешь нужным и как ты привыкла это делать.

– Если бы ты вчера встретил меня на улице в этом наряде, ты пригласил бы меня в эту гостиницу, где мы были ночью?

– По правде говоря, не думаю.

– Что ж, это даже хорошо, что я вчера была в деловом костюме.

– Теперь я понимаю, что ошибся, когда, встретив тебя вчера на улице, сразу предложил пойти в ту гостиницу и выпить со мной шампанского. Я уверен, что, встреть я тебя сегодня, я бы действовал иначе.

– Как же?

– Я не знаю, но, если бы дух твоего дедушки вдохновил меня, я обратился бы к тебе так же, как он обратился к твоей бабушке. Я думаю, что обращение к тебе должно быть таким же прекрасным, как стихи: «Моя красавица, моя ненаглядная, моя замечательная, скажи мне, пожалуйста, открой мне, откуда ты и кто твои родители, подарившие миру такое гармоничное и совершенное создание, которым они могли бы гордиться? Я люблю тебя и буду любить. Никогда раньше я не чувствовал такой любви к женщине. Я встречал их достаточно, и сейчас много вокруг прекрасных женщин, но таких, как ты, нет. Мое сердце принадлежит тебе». Что ты мне ответишь? Разве ты не признаешь, что мои слова любви идут из самой глубины сердца? Не отводи глаз, я хочу видеть их, чтобы убедиться, что ты тоже меня любишь и относишься ко мне так же. Почему ты молчишь так таинственно, откуда это выражение лица, которое может меня опечалить? Может, ты вспомнила о своих друзьях, своих родственниках, родителях. Что ж, волшебный принц из европейской страны будет тебя любить и постарается сделать все возможное, чтобы твои глаза не были замутнены печалью. Вот что я думаю, Хадиджа, и что я хотел бы тебе сказать.

Впервые, с тех пор, как он увидел девушку, он заметил что на ее глаза навернулась слеза. Но это была только мимолетная волна, и снова ее взгляд заблестел сияющим, чарующим светом, и с улыбкой она сказала:

– Знаешь, я счастлива, что встретила тебя. Я знала, что рано или поздно я встречу тебя и буду твоей. А скажи, пожалуйста,– вдруг улыбнулась она,– ты часто делаешь такие признания в баре?

– Уверяю тебя, что впервые, и думаю, что такое признание звучит впервые в баре «Harry's».

– Кто знает...

– По крайней мере,– сказал он,– эта обстановка недостойна тебя.

– Почему? Здесь очень славно и мне нравится. Это место имеет свое прошлое и несет в себе какую-то поэзию.

– Ну, прошлое... Заполненное целыми поколениями ночных гуляк, которые здесь толклись, а также обычная пища – эти бутерброды и так далее... Нет, в этот вечер ты слишком красива для такого места! Нет, мы пойдем в другое место, пойдем в бар при гостинице «Ритц». Конечно, такая женщина, как ты, должна быть там. Может быть, и рановато туда идти. В таком наряде туда приходят позже, но, впрочем, в Париже ты можешь быть элегантной в любое время и в любом месте.

Она ответила:

– Я пойду туда, куда ты захочешь. Правда, моя нога никогда не ступала в «Ритц».

– Это всего лишь такая гостиница, как и прочие. Единственное отличие, что в той, где мы были прошлой ночью, встречается больше людей, которые любят друг друга, а гостиница «Ритц» – для снобов. Снобизм, конечно, имеет отношение к классу гостиницы, но не к человеческим отношениям. Для меня она слишком богата, и в ней поэтому скучновато. Ну, ты сама это заметишь. Но знаешь, почему я хотел бы пригласить тебя в бар при этой гостинице «Ритц»? Для того, чтобы удивить снобов, которые собираются там. Я хочу увидеть лица этих американок, обвешанных бриллиантами, когда ты туда войдешь. Это стоит не один килограмм их бриллиантов.

– Ты будешь водить меня по разным замечательным местам, чтобы показывать, как редкую птицу или как феномен?

– Дорогая, по-моему, ты одновременно и то, и другое.

– Ты действуешь так из любви ко мне или из гордости?

– Мне кажется, из-за того и из-за другого. Ты заметишь, что за те несколько часов, что я проведу с тобой, я постараюсь выучить еще арабские слова, но сейчас, покидая этот бар, я бы хотел сказать всем: «Ма эс салама».

– Что это значит, Ален?

– До свидания.

Оказалось, что Ален был прав в своих предположениях. Если в баре «Harry's» сразу же установилось молчание с появлением Хадиджи, то ее появление в баре гостиницы «Ритц» было, конечно, не таким. Казалось, оно не произвело особого впечатления, разговоры только чуть стихли, но посетители здесь были совсем другого рода, и возможно, что это впечатление было намного сильнее. Казалось, что в зал бара вошла принцесса из «Тысячи и одной ночи», которую здесь давно ждали.

К ним сразу устремился официант, чтобы предложить самое лучшее место, как обычно они говорят. Впрочем, если вы спросите любого бармена или официанта шикарного ресторана, какое место является самым лучшим, трудно ожидать определенного ответа. Каждый раз они выбирают место соответственно моменту и посетителям.

Зал был полон богатых, разукрашенных, безвкусно одетых американок. Все они были увешаны драгоценностями, масса украшений, блесток, перьев мельтешила в глазах. На них были самые разнообразные вечерние платья или, как они еще называют,– «наряд для коктейля», длина и декольте этих платьев были на грани элегантности и бесстыдства; особенно если принять во внимание возраст этих американок. Все они были окружены молодыми людьми, годившимися им в сыновья или даже во внуки, единственным достоинством которых была способность терпеливо выслушивать их бесконечную болтовню.

Это сборище безобразных, безвкусно одетых американок было похоже на ярмарку попугаев. Эти красавицы были продуктом институтов красоты, их можно было демонстрировать на выставке достижений современной пластической хирургии, но их пронзительные громкие голоса сразу же выдавали американок с ужасным акцентом, который по сравнению с приятным акцентом Хадиджи казался оскорблением французской речи. Отсутствие скромности в нарядах, поведении и разговорах этих стареющих красавиц из Америки переходило в бесцеремонность, а иногда даже в развязность.

Алена очень забавляли эти разговоры, потому что невольно он слышал, как эти американки начали между собой спорить, кто же такая эта красавица. Воспитанные на репортажах из светской хроники, журналах, во множестве издающихся в Америке, они быстро пришли к выводу, что это дочь одного из индийских махараджей, которая приехала сюда вместе со своим мужем, принцем из Саудовской Аравии. Ни одна из них не могла даже предположить, что эта пара встретилась не более суток назад, что они провели ночь в какой-то заурядной гостинице и теперь пришли сюда взглянуть на высший свет.

Хадиджа смотрела на все это очень спокойно, возможно, она вспомнила слова пророка о том, что женщины должны благожелательно относиться друг к другу и не забывать о том, что все они созданы из ребра мужчины, и нужно воспринимать их такими, какие они есть. Пытаться их исправить все равно, что пытаться исправить ребро, скорее его можно сломать.

Ален обратился к ней:

– Что скажешь, дорогая?

– Я слушаю шум их голосов и думаю, хорошо, что я не знаю английского, потому что так мне легче догадаться, о чем они говорят на самом деле.

– Давай выпьем шампанского и забудем об этих американках, тем более, что оно более свойственно Франции.

Когда принесли шампанское, она спросила:

– Почему ты не заказал, как вчера вечером, «Перье-Жуэ» пятьдесят второго или пятьдесят девятого года?

– Ну у тебя и память! Ты все заметила. В какое-то мгновение я подумал заказать это вино, тем более, что здесь, конечно, есть все вина, особенно хорошие. Но, подумав, я решил, что это будет несправедливо по отношению к нашим воспоминаниям о первых мгновениях счастья, которые мы провели вместе. Поэтому «Перье-Жуэ» мы будем заказывать только тогда, когда снова окажемся в этой гостинице или захотим вспомнить об этой встрече.

– Значит, ты хочешь почаще возвращаться в эту гостиницу?

– Я буду возвращаться туда только с тобой, Хадиджа, и, конечно же, не очень часто. День или ночь, когда мы решим вернуться туда, будет для нас возвращением на место встречи первой любви.

– А куда мы пойдем ужинать?

– Ты уже голодна?

– Да, с тех пор, как мы позавтракали с тобой утром, я еще ничего не ела, поэтому, конечно, проголодалась.

– Что ж, аппетит является признаком хорошего здоровья. Если такая женщина, как ты, посетила сегодня бар гостиницы «Ритц», есть единственный ресторан, достойный ее,– «Максим».

Ален подозвал официанта и попросил, чтобы тот по телефону заказал им место в ресторане «Максим».

– Ты завсегдатай ресторана «Максим»? – спросила Хадиджа.

– Да, было время, когда я часто туда наведывался, но ко всему привыкаешь, все надоедает. Рестораны – как женщины.

– Значит, у тебя было много женщин, Ален?

– Нет, не нужно преувеличивать, но достаточно для того, чтобы еще интересоваться ими.

– И всех женщин ты водил в «Максим»?

– Нет, не всех. В «Максим» приводят только тех, которые достойны этого.

– И скольких женщин ты приводил в «Максим», в этот прекрасный ресторан?

– До сих пор мне не приходилось это делать, ты будешь первой, с которой я туда приду. Поэтому мне кажется, что что-то изменилось в моей жизни.

– Итак, ты хочешь появиться в ресторане «Максим» под руку с ночной красавицей?

– Не совсем так,– сказал Ален.– Я предпочел бы другие слова. Я сказал бы, что появлюсь в этом ресторане со своей подругой. Дело в том, что в этот ресторан, который в определенной степени очень примечательное место, мой дедушка, мои дядья и мой отец всегда приходили со своими лучшими подругами. Сейчас все они, конечно, либо ушли в мир иной, либо стали почтенными дамами. Поэтому все, кто появляется там, это женщины, каким-то образом связанные с нашей семьей.

– Я даже боюсь идти туда с тобой. Ты ведь знаешь, что я плохо вела себя утром, я ела руками. Ты будешь стесняться меня там?

– Думаю, что нет. В «Максиме» собираются очень воспитанные люди и ты увидишь, что они либо не заметят этого, либо найдутся такие, что станут делать все так же, как ты. Настоящей красоте все дозволено, и только сегодня вечером я по-настоящему понял это.

– И ты не будешь стыдиться этого?

– Я зря тебе сделал замечание, я уже просил простить меня за это. Думаю, что это было для меня хорошим уроком. Ну что ж, пойдем?

– Подожди немного,– попросила Хадиджа.– Знаешь, дорогой, для меня наша встреча кажется чудесным сном. Все это так романтично, будто бы принц европейской страны встретил африканскую принцессу и предложил ей великолепное путешествие. Конечно, вокруг нас много людей, эти старые женщины, перенесшие не одну пластическую операцию и приехавшие из-за моря для того, чтобы здесь показать свои бриллианты, эти молодые люди, сопровождающие их, которых презрительно называют здесь «жиголо», все эти официанты, слуги, музыканты, играющие здесь,– все это для меня действительно сон. Я вспомнила одну прекрасную сказку о принце, приглашенном на один званый ужин. Вот что произошло с ним. На золотом блюде принесли великолепное творение поварского искусства. Это была редкая птица, приготовленная так, что она сохранила все свои разноцветные перья, все свое чудное оперение. Принц, конечно, сразу взял нож и вилку, чтобы разрезать диковинное блюдо и положить лучший кусок на тарелку своей возлюбленной, но вдруг неожиданно все увидели, что птица ожила и громко закричала, глядя прямо в глаза его подруге, словно стараясь передать ей свой ужас и боль. Тогда девушка сказала своему возлюбленному: «Эта птица слишком прекрасна для того, чтобы быть умертвленной железными орудиями, которые ты держишь в своих руках. Позволь мне сделать это самой». Она нежно погладила птицу, которая тут же испустила дух. Тогда она взяла руками нежную кожу птицы и стала ее разрывать, предлагая принцу: «Попробуй то, что тебе дают руки женщины». Никогда прежде принцу не случалось попробовать такое изумительно вкусное блюдо, как то, что он взял из рук своей возлюбленной.

Рассказывая эту сказку, Хадиджа нежно гладила руку Алена, и он вдруг почувствовал, что, несмотря на холод золотых колец и драгоценных камней, украшавших ее пальцы, его пронизывает теплое человеческое чувство, идущее из глубины души любимой женщины.

Их появление в ресторане «Максим» было настоящим триумфом. В этот вечер в зале была элегантная публика, собиравшаяся в этом ресторане не для того, чтобы показать свои шикарные наряды или прически женщин, проведших полдня у парикмахера, нет, это была публика, которая могла их оценить, публика знатоков. В основном это были люди аристократического круга, с первого взгляда умевшие понять, кто заходит в зал. Здесь можно было встретить и знаменитых актеров, и известных писателей, и людей, которых называют «сливками французского общества».

Конечно, были здесь и туристы, и приезжие шейхи из Арабских Эмиратов, но все люди, попадающие в этот зал, приобретали качества того общества, что называется «высший свет».

Посетители ресторана имели возможность отведать изумительные блюда прекрасной кухни, послушать замечательный оркестр, расположенный на эстраде, которая была украшена по моде начала века, он играл прекрасные мелодии вальсов, не утратившие своей прелести с давних времен. Здесь звучали и прекрасный вальс бостон, и медленные танцы, и современные танцы кружили на танцевальной площадке людей разных возрастов и поколений.

Войдя в зал, девушка из Туниса сразу заметила, что все взгляды устремились на нее, что ее пурпурное сари, вышитое золотом, произвело впечатление. Пока она шла к столику, заказанному Аленом,– обычному его месту, он наполнялся гордостью и радостью от того, что находится в обществе такой прекрасной женщины, которые трудно было скрыть. Он даже подумал: «Конечно, даже те, кто не знает, что она принцесса, подумают, что она, по крайней мере, королева».

Пока они шли по вестибюлю, а затем через зал к своему месту, все присутствующие успели осмотреть и оценить наряд Хадиджи и решили между собой: «Прекрасная девушка!» Конечно, они вели себя не так, как в баре «Harry's» и в баре гостиницы «Ритц», где публика была гораздо менее воспитана, здесь все это прошло очень быстро и почти незаметно, тем не менее было слышно, как завсегдатаи ресторана тихонько перешептывались: «Кто это такая? Откуда она могла приехать? Какая походка, какое самообладание! В ней есть что-то от супруги президента Сухарна, и одновременно она похожа на королеву Сикирит из Таиланда, но она, конечно же, красивее. Ну и хитрец этот Ален, долго же он выбирал себе прекрасную девушку, но какой выход!»

Хадиджа вела себя с простотой и достоинством, соответствующими ее красоте, слегка улыбалась и вела себя, как истинная красавица, появившаяся в самом обычном ресторане.

Наступил момент выбора блюд. Ален знал, что меню этого ресторана велико, но по тому, как ведет себя вновь прибывший человек, служащие ресторана – официанты и повара – сразу могут оценить его и решить, к какой категории он принадлежит. Именно гастрономические познания человека выдают в нем того, кто он есть на самом деле. Важно то, как молодая девушка сможет правильно выбрать что-нибудь из меню. Конечно, по тому, что человек выбирает, его можно оценить: либо это человек из высшего света, который умеет выбирать блюда, либо он, как персонаж из оперетты Оффенбаха «Парижская жизнь», пришел сюда только «налопаться». Как раз в этом смысле служащие ресторана умеют оценить настоящих дам, которые сюда приходят, обычно их суждения точны и категоричны.

Ален хорошо знал это и поэтому, конечно, волновался: что закажет его девушка? Может быть, она закажет что-нибудь, чтобы поесть быстро, помогая себе руками, а еще, может быть, что она закажет какие-нибудь провинциальные блюда – такие, вероятно, и не упоминаются в меню «Максима», тем не менее, Хадиджа по простоте может заказать какое-нибудь из блюд Северной Африки. Ален боялся, что она закажет кус-кус и, после того, как его принесут, начнет, подобно тому «формовщику», о котором рассказывала, скатывать из теста кусочки, чтобы затем их целыми проглотить, помогая себе пальцами.

К счастью, все было совершенно иначе. Хадиджа показала, что она очень хорошо знает секреты парижской кухни, она быстро и точно выбрала то, что необходимо. Она решила, что в этот вечер они будут есть копченого лосося, утку под соусом из персиков и пирожные «мадемуазель Татин». Когда пришел официант, принимающий заказы на вина, она сказала:

– Мы не будем пить разные вина, правда, дорогой? Дайте нам лучше сухое шампанское. Мы вам доверяем выбор – любую марку, только не нужно «Дом Периньон», который обычно заказывают туристы, и «Перье-Жуэ».

– Что, мадам не любит «Перье-Жуэ»? – спросил официант.– У нас есть шампанское пятьдесят второго, пятьдесят девятого года, которое прекрасно.

– Я и месье, мы его очень любим, но не здесь.

Ужин прошел очень хорошо. По мере того, как завсегдатаи входили и выходили из зала, Ален объяснял своей спутнице, кто они и чем занимаются. Хадиджа слушала, разговаривала мало и тихонько наблюдала за окружающими. Удивительно, но от ее внимания не ускользнуло ни одно слово, ни один жест из разговоров, которые велись за соседними столами. Ален понял, что для девушки из Туниса этот вечер очень важен: она не только показала свою воспитанность, но ее наблюдательность помогала ей понять, как нужно себя вести и впредь.

Ее взгляд, который незаметно блуждал по залу, казалось, фотографировал все окружающее. Хадиджа быстро привыкала к этой парижской ночной жизни и после этого ресторана с ней можно было появиться в любом месте. За столом она вела себя безупречно, не могло быть и речи, чтобы она брала что-нибудь пальцами, и вскоре Ален понял: Хадиджа не из тех девушек, которых можно сменить на более новую или более красивую. У нее были свои достоинства, которые трудно найти в ком-то другом. Не только то, как она вела себя с ним, как она ласкала его прошлой ночью, но все ее поведение, изменяющееся каждое мгновение, было именно таким, как того требовала обстановка и место.

Она, в свою очередь, сделав выводы из поведения Алена, теперь знала о нем многое. Она поняла, что это человек, который любит легкую и приятную жизнь, что ему необходимы комфорт и прекрасная обстановка, что он любит появляться где-нибудь с красивой и необычной женщиной. В то же время, несмотря на то, что Ален постоянно расспрашивал ее, стараясь узнать о ней побольше, Хадиджа умела хранить свои секреты. Пока что Ален узнал о ней очень мало.

Надо сказать, что Ален действительно появлялся в ресторанах и известных местах Парижа всегда с красивыми девушками, и все его знакомые и завсегдатаи этих мест знали, что если у Алена новая подруга, то это обязательно красавица. У него было много разных девушек, из самых разных стран и континентов. С ним были и высокие светловолосые немки, и современные девушки из Северной Америки, и смуглые темноволосые красавицы-южноамериканки, одна девушка была из Бразилии, были и итальянки, одна лучше другой. Появлялся он и с югославками, которые презирали итальянок, с венгерками, которые не любили югославок, с румынками, которых можно было сразу узнать по громкому и раскатистому «р». Были с ним и вьетнамки, ласковый и нежный голос которых был похож на шелест бамбука, появлялся он также и в обществе японок, которые своими манерами и поведением были похожи на красивых кукол. Однажды была даже африканка из Сенегала. Единственное, что можно было сказать, что все они были красавицы. Конечно, время от времени он появлялся и с француженками...

Но на этот раз он был с женщиной, которая была истинным воплощением красоты и таинственности. Никогда прежде он не появлялся в обществе такой прекрасной женщины, и теперь можно было сказать, что путь прекрасных побед Алена был завершен, а Хадиджа стала великолепным завершением его коллекции покорителя сердец.

Полностью насладившись произведенным ими впечатлением в ресторане «Максим» и почувствовав, что Хадидже начало надоедать бесконечное кружение различных лиц вокруг, он спросил себя, где же они могут завершить этот чудесный вечер и провести великолепную ночь.

И вдруг он вспомнил интересное восточное название. «Шахерезада»! Это было именно то, что нужно. Как он мог забыть? Ведь это место одно из самых интересных в Париже: старый ресторан, в котором всегда можно было встретить самых интересных людей. Здесь были и низверженные монархи, и чистокровные принцы, и махараджи из Индии, а также персидские владыки, все короли, оставившие свои троны и приехавшие развлечься в Париж, заходили в этот прекрасный ресторан. Много здесь было и американских миллионеров, владельцев крупных кампаний, богачей, имеющих собственные танкеры и теплоходы под Панамским флагом. Все самые крупные мошенники и авантюристы прошли через этот ресторан, и часто в нем проводили свой последний вечер те, кто назавтра за огромные долги оказывались за решеткой.

Этот шикарный ресторан, упоминавшийся во всех изданиях «Paris by night», был великолепным местом, где можно было приятно и весело провести время. Ему был присущ восточный колорит, чего, по мнению Алена, в этот вечер как раз недоставало для Хадиджи. Он уже представил себе, как хорошо она будет смотреться в своем великолепном сари, в золотых кольцах и браслетах, в той атмосфере, близкой и понятной ей.

Подумав об этом, он сказал:

– Дорогая, знаешь, куда мы сейчас пойдем? Тебе там очень понравится.

Она ответила:

– Мне везде нравится. Прежде всего потому, что ты рядом со мной, любовь моя. И даже комната с дешевыми обоями меня устроит.

– Нет, послушай, есть такое волшебное слово, магическое название, которое тебе должно что-то напомнить: «Шахерезада». Помнишь те знаменитые сказки из «Тысячи и одной ночи»?

– Да, я слышала об этом ресторане, многие приглашали меня туда, но я всегда отказывалась. Нас, представителей другой культуры, несколько отпугивает, когда вы, европейцы, пытаетесь делать что-то в нашем стиле – это не всегда получается, есть некоторая искусственность. Но с тобой, я согласна, все будет совершенно иначе. Я с радостью пойду туда.

Посетители ресторана заметили, что Хадиджа и ее спутник покидают «Максим», но это было не слишком заметно; официанты и служащие продемонстрировали своим отношением то, что Хадиджа принята в «высший свет» парижских ресторанов – они говорили «до свидания» так, что под этим подразумевалось: «Теперь вы наша. Вы можете приходить, когда вам вздумается, и приходите поскорее, мы всегда рады видеть такую прекрасную женщину, которая украсит любой вечер нашего старинного заведения». Даже улыбаясь Алену, они словно говорили: «Спасибо за то, что вы привели к нам такую прекрасную даму! Ваш выбор прекрасен, сможете ли вы теперь найти ей замену?»

Конечно, они не знали и не могли знать, когда Ален и Хадиджа еще раз придут в этот ресторан, и какой будет их следующая встреча в этом чудесном мире парижского веселья.

Прием, оказанный обслуживающим персоналом ресторана «Шахерезада», был не таким чопорным, как в «Максиме», но также достаточно искусным. Хадиджа и Ален увидели людей, которых называли здесь «русская артель». На самом деле работающие здесь прибыли отовсюду. Здесь были иранцы, турки, марокканцы, и, конечно, французы; ну, и два или три старых эмигранта из России, которых в Париже со временем становилось все меньше и меньше. Никто из этих эмигрантов, разумеется, не обладал теми великосветскими манерами, что и князь Владимир, которого они встретили раньше в маленькой гостинице. Ален даже сказал:

– Как ты думаешь, тот старик, он, наверное, мог бы украсить своим достойным видом вход в это заведение из «Тысячи и одной ночи»? Почему же он работает в той маленькой, неизвестной гостинице?

– Мне кажется,– сказала Хадиджа,– что этот благородный русский дворянин не захотел бы быть здесь у кого-то в услужении. Там он остается независимым, и сам распоряжается всем, а здесь ему пришлось бы подчиняться кому-то.

Ален улыбнулся. Он заметил, что Хадиджа, несмотря на то, что каждую секунду видела все новые оттенки парижской жизни, хорошо разбиралась в этих нюансах. У этой тунисской девушки было очень развито врожденное, инстинктивное понимание окружающей действительности.

Украшениями и драпировками внутреннее убранство ресторана напоминало декорации, которые ввел в моду Серж Дягилев после своих знаменитых вечеров русского балета. К счастью, освещение было не очень ярким, так что была незаметна пыль, накопившаяся на стенах этого заведения с давних пор. Едва заметный серебристый налет этой пыли придавал ресторану вид старого знаменитого театра, известного не только своим убранством, но и артистической труппой.

Оркестр действительно был великолепен. Конечно, будучи далеко не русским по составу, потому что руководил им немец, родившийся на берегах Рейна, первая скрипка была из пригорода Парижа, виолончелист из Голландии, цимбалист из Румынии, только пианист, кажется, из Петербурга. Но этот оркестр, в течение долгих лет выработавший свою собственную манеру игры, и создавал в этом заведении как раз ту необходимую атмосферу, ради которой и приходят сюда клиенты.

Как только Хадиджа переступила порог ресторана в своем прекрасном сари, музыканты заиграли увертюру из оперетты «Багдадский халиф». Это было в их обычае встречать почетных посетителей. Если в зале появлялась женщина, одетая на восточный манер, они играли какие-то восточные мелодии. Если в зал входил какой-нибудь американец, возможно, приехавший на научный конгресс, для него звучал марш «Сузы». Если появлялся итальянец, его встречали либо нежным «О, мое солнце...», либо веселой «Тарантеллой». Для испанца, разумеется, играли мелодию из «Кармен», австрийца встречали вальсом Штрауса, поляка – полонезом или вальсом Шопена. Немец всегда был рад услышать тирольский марш, ну, а для португальца звучало ностальгическое «Фа-до». Что касается французов, для них можно было играть любую популярную в это время в Париже мелодию.

Таким образом, эти парижские трубадуры с первого взгляда определяли, Откуда прибыл посетитель, и для него звучала мелодия, напоминавшая ему о родной стране. Конечно, это было большим искусством, поэтому оркестр пользовался большой популярностью.

...И вот Хадиджа была встречена увертюрой из «Багдадского халифа», которая напомнила ей о прекрасных теплых ночах в Персии, когда Шахерезада сумела увлечь и очаровать султана.

Ален заказал шампанское, конечно, не «Перье-Жуэ», и они продолжали свой чудесный вечер, прерванный только на время перехода из одного ресторана в другой. Затем он спросил:

– Что, если мы потанцуем, дорогая?

– Тебе так хочется? – спросила она.– Ты не думаешь, что у нас еще будет время потанцевать, я не очень люблю танцы, предпочитаю смотреть, как другие танцуют: это очень забавно и поучительно. Можно заметить массу интересных вещей, когда смотришь на танцующие нары.

– Ах, ясно! Ты хочешь знать мысли других, но не хотела бы, чтобы о твоих кто-то догадался, не так ли? Ты знаешь, чем больше проходит времени, тем меньше, мне кажется, я тебя знаю.

Девушка улыбнулась.

– Разве это не прекрасно? Даже если мы проживем долгие годы вместе, я бы не хотела, чтобы мы полностью узнали друг друга. Влюбленные часто ошибаются, стараясь быстро узнать все друг о друге. Таким образом они могут перейти опасную границу, зная о другом многое: приходит время, когда они чувствуют, что ничего нового уже не узнаешь, привыкаешь к партнеру, а тогда любовь уходит. Коль скоро ты привел меня сюда, где интерьер напоминает волшебные ночи Багдада, конечно, если у тебя достаточно воображения, я хотела бы под эти чарующие звуки скрипок рассказать тебе сказку. Это история красивой рабыни, проданной работорговцем в гарем персидского халифа.

– Я был уверен, что это место вдохновит тебя на новый рассказ. Что ж, я слушаю тебя.

– Она была несказанно прекрасна. Никогда раньше халиф не видел такой красоты. Но как он ни старался, как ни проявлял свою любовь по отношению к ней, ему не удавалось заставить заговорить ее. Он обращался к самым различным уловкам, но рабыня оставалась немой и ни на кого не смотрела, даже на своего нового хозяина. Он думал: «Как же возможно, что аллах создал такое прекрасное существо, такое совершенное, но с таким недостатком? Видимо, она нема». Тогда он послал за торговцем рабами и спросил его: «Скажи, ты никогда не слышал, чтобы эта девушка говорила?» «О, мой господин,– ответил работорговец.– Как и ваше величество, я не услышал от нее ни одного произнесенного слова». Тогда халиф решил, что девушка чем-то опечалена, тоскует по своей родине и принялся ее развлекать. Пригласил музыкантов, вот как сегодня, которые играли и пели для нее прекрасные мелодии. Они очень понравились и позабавили халифа, но прекрасная рабыня не проронила ни слова, ее глаза были опущены. В конце концов халиф повел ее в свою спальню и сделал своей любимой наложницей. Но ни на следующий день, ни позже она не стала разговорчивей. Проходили недели и месяцы, халиф все больше и больше влюблялся в красавицу, ему очень нравилось быть с ней, он просто сходил с ума от ее ласковых рук. Но она молчала. Возможно, это тоже его очаровывало. Но прошел год, и однажды вечером он сказал ей: «Любовь моя! Я не знаю о чем ты думаешь, но я сделал все, чтобы тебе понравиться, отослал всех наложниц, которые были здесь, ты сейчас единственная женщина, которую я люблю в этом дворце, однако ты не проронила ни одного слова, даже не сказала, что ты об этом думаешь, не выразила никакого отношения к этому. Откуда мне знать, что ты думаешь, и нравится ли тебе все это? Наверное, ты нема? Мне не жаль времени, проведенного с тобой, каждый день, Находясь возле тебя, я просил, чтобы ты заговорила, но ты все хранишь молчание, которое очень обидно и досадно для меня. Если уж невозможно, чтобы я утешился твоим разговором, то пусть небо сделает так, что ты подаришь мне сына, который будет моим преемником и будет управлять государством после моей смерти, ведь время идет, я старею». Выслушав эту речь, как всегда с опущенными глазами и даже не улыбаясь, вдруг на этот раз рабыня подняла глаза и посмотрела на халифа, улыбнулась и прервала своё молчание: «Господин мой, самое приятное, что я могу для вас сделать, принести вам самую большую радость, это сказать, что я ношу в своем чреве вашего ребенка, и так, как и вы, всей душой я желаю, чтобы это был сын». Узнав эту новость, халиф был так очарован и так обрадован, что решил освободить ее от рабства и женился на ней. Это был самый прекрасный, самый пышный праздник, который когда-либо был в персидском государстве, и новая владычица страны начала говорить. Видимо, желая возместить долгие часы молчания, проведенные ею прежде, она говорила обо всем без конца, и вскоре не только халиф, но и все его окружение стали уставать от ее разговоров. Никогда еще в персидском государстве не было женщины более болтливой, более навязчивой, но, наконец, она родила. Это была девочка. И первые крики ребенка были такими пронзительными, такими громкими, что были слышны во всем дворце, и даже перекрывали неутомимую болтовню ее матери. Тогда, увидев все это, бедный халиф закрыл себе уши и убежал в дальний угол сада. Там он бросился на колени и начал неистово молиться: «Аллах мой, сделай так, чтобы моя дочь онемела, ее болтовню, ее крики невозможно вынести. Только будучи немой, она сможет когда-нибудь выйти замуж». Вот и вся история, Ален.

– Не хочешь ли ты сказать, таким образом, что с тех пор, как мы познакомились, ты тоже должна была молчать?

– Я думаю, что это было бы лучше. Я и так слишком много говорила.

– Но ты еще ничего не рассказала мне о себе. Я даже не знаю, как, например, ты стала такой искусной в любви. Где тебе удалось всему этому обучиться?

– Это будет, наверное, единственная вещь, которую я тебе не объясню никогда. А теперь пойдем. Мне уже немного надоел этот шум, это постоянное вращение людей вокруг нас. С тех пор, как мы пришли в бар «Harry's» и ходили по другим ресторанам, у меня начала кружиться голова. Мы с тобой побывали в самых роскошных местах, ты должен быть доволен. А теперь я не хочу видеть никого, кроме тебя. Нам нужно остаться только вдвоем.

– Отвезти тебя домой?

– Я тебе сказала, что хочу остаться с тобой.

– Ну, так почему бы нам не пойти к тебе, ты ведь сказала, что ты свободная женщина?

– Я боюсь, что по сравнению со всеми этими шикарными местами, которые ты мне показал, мой маленький уголок покажется тебе слишком уж скромным, простым. После такого шикарного вечера, таких развлечений можешь ли ты себе представить, чтобы восточная принцесса жила в очень скромной маленькой квартирке без особого шика и абсолютно без всякой таинственности? Конечно, ты не захочешь этого. Для нас это было бы ошибкой. Давай попробуем немного продлить это очарование.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы мы вернулись в ту гостиницу, где мы с тобой встретились?

– Нет, дорогой, это было бы слишком рано. Давай сохраним комнату с глициниями, также как и шампанское «Перье-Жуэ», на более отдаленные времена. А к тебе же мы можем пойти?

– Ко мне? – переспросил он.

Какое-то мгновение он помолчал, потом ответил:

– В конце концов, ты права, мы можем пойти и ко мне.

– А почему ты колеблешься? Может, ты боишься чего-то?

– Чего мне бояться? Я ничего не боюсь, дорогая.

– Например, тебя может кто-нибудь ждать там. Может быть, другая женщина?

– Я сказал тебе, что я тоже свободен.

– И часто ты приводил к себе женщин?

– Не чаще, чем в ресторан «Максим». Она заметила:

– Это не так уж и утешительно для меня. На что он ответил:

– Ты, конечно, не поверишь, если я скажу, что ты – первая женщина, которая придет ко мне домой. Но не это меня смущает. Понимаешь, в общем, все другие, что были раньше, приходили, но ни одна не смогла у меня остаться.

– Они что, так у тебя скучали?

– Нет, не думаю. Мне кажется, что любая из них хотела бы остаться у меня, но я очень дорожу своей независимостью.

– А ты думаешь, что я хочу у тебя отнять эту независимость?

– Да,– сказал он,– потому что ты – необычная женщина. Может быть, и сама того не желая, ты уже привязала меня к себе многими тонкими цепями, например, хотя бы своим умением рассказывать загадочные истории. Наверное, это глупо, но я очень люблю сказки, и в будущем мне было бы трудно обойтись без твоих историй. И потом, ты – это ты...

Устремив на него взгляд своих огромных глаз, она спросила:

– Ты боишься, что если я войду в твою личную жизнь, я больше не уйду из нее? Можешь быть спокоен: я умею уйти тогда, когда нужно. Думаю, что ты боишься самого себя. Значит, ты не пойдешь на то, чтобы пережить такое испытание?

Он коротко и спокойно сказал ей:

– Пойдем.

Казалось, Хадиджа не проявила особого интереса к интерьеру и меблировке квартиры, в которую попала. Впрочем, комнаты были обставлены с редким и безупречным вкусом. Что было очень приятно в этой квартире одинокого холостяка, так это то, что все, в ней находившееся, было выбрано и куплено самим хозяином квартиры. Цвет ткани, которой была обита мебель, и красноватый бархат двойных штор,– во всем этом были спокойствие и уверенность, и совершенно не было заметно, чтобы в этой квартире работал дизайнер, который сказал бы: «Вот здесь, месье, мы поставим комод в стиле Людовика XVI, напротив нужно расположить английские кресла, а на этой стене будет хорошо выглядеть абюссонский гобелен, мы специально осветим его прожекторами, прикрепленными к потолку,– это производит большое впечатление. Что касается ковров, конечно, они должны быть мягкими, с ультрасовременным рисунком».

Единственным предметом меблировки, казалось, сразу приворожившим Хадиджу, было огромное канапе, которое находилось в зале. Едва попав в комнату, сна бросилась к нему и уселась в уголке, поджав под себя ноги и сбросив на ковер свои золотые сандалии – казалось, она, наконец, нашла для себя удобное убежище, из которого можно наблюдать тихонько всю комнату и быть очень неприметной.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, Ален, мы достаточно выпили сегодня. Иди ко мне.

Он не успел ничего ответить, как она стала быстро разбирать свою красивую прическу, вынимая из нее шпильки, и скоро на плечи и лицо ее посыпался поток красивых тяжелых волос цвета эбенового дерева.

Ален был очарован.

– Почему ты вчера не показала мне свои прекрасные волосы? Почему ты прятала их в этой прическе?

– Потому, что всему свое время. Я сказала тебе, что настоящее искусство влюбленных – не показывать все сразу.

– Никогда еще я не видел таких прекрасных волос.

– В моей стране их называли «шаар кайфа аль харир».

– Переведи мне, пожалуйста, быстрее.

– «Шелковые волосы».

– Но какой они длины?

– Пятьдесят пять сантиметров. А когда я приехала в Париж, два года назад, они были на десять сантиметров длиннее, но мне пришлось их немного подстричь.

– Зачем ты сделала это, это ведь преступление!

– Дорогой мой, во всем Париже я не могла найти парикмахерскую, где бы согласились мне их мыть. Когда я жила в семье в Тунисе, у меня была специальная служанка, основным занятием которой было делать мне прическу. Каждое утро она проводила более двух часов за этой работой.

– Это великолепно! Женщина, тратившая каждый день два часа на то, чтобы сделать прическу!

– А что ты думаешь, парижанки, которые ходят в парикмахерскую и проводят там огромную часть своей жизни, чтобы делать прически, чем-то отличаются от нас? Только большинство из них убеждены, что нужно покороче остричь волосы, а затем носить парик. Мне удалось сохранить большую часть моих волос, но мне это стоит огромных усилий. Только благодаря тому, что я теперь не хожу в парикмахерскую, а делаю все сама. Таким образом, у меня есть время посидеть тихо, размышляя о своем.

– Пообещай мне, что ты не отрежешь больше ни одного сантиметра своих прекрасных волос!

– Ну, если они так нравятся тебе, я обещаю это. Впрочем, в это время они как раз отрастают.

– Дорогая, это же настоящее чудо природы! Рассыпанные вот так, на диване, они до того прекрасны и естественны, что сразу же вызывают чувство зависти и восхищения.

– Это еще что! Если бы ты видел волосы моей матери!

– Почему ты говоришь о ней в прошлом? Разве она умерла?

– Нет, она жива, но волосы она отрезала.

– Каким образом? Оставаясь в своей стране, она их отрезала?

– Она это сделала не по своей воле и не по требованию парикмахера. Причина была в другом. Это была жертва, которую она принесла в день смерти моего отца. Она их отрезала прямо на уровне шеи и положила все волосы в гроб своего мужа. Это не было обещанием, данным ею раньше, нет это был знак траура и печали, который оказывают памяти умершего все верные арабские жены. Как ты думаешь, какова была длина волос, которые моя мать положила к смертному одру моего отца? Один метр и семьдесят два сантиметра. Моя мать невысокого роста, поэтому когда она расплетала волосы, они достигали пола. В день свадьбы моих родителей эти волосы волнами падали на плечи, спину моей матери, и она была самая красивая невеста во всем Тунисе.

– И какую прическу носит она теперь?

– Теперь она носит очень короткие волосы, как у вас во Франции называют «под мальчика». Впрочем, это ей тоже идет.

– Она жалеет об утрате своих волос?

– Она жалеет только о том, что потеряла своего мужа. Очарованный, он поглаживал ее волосы и повторял:

– Значит, они называются по-арабски «шаар». Это очень красиво, это звучит мягко: «шаар». Как мне сказать, что я очень тебя люблю, больше, чем любил вчера, но меньше, чем буду любить завтра. Ты действительно для меня – смуглая красавица с черными глазами.

– Ты знаешь,– ответила она,– я достаточно часто слышала этот комплимент, и уверена, что такой красивый мужчина, как ты, может придумать что-нибудь лучшее. Почему бы тебе не сказать это по-арабски. Для меня это звучало бы приятнее. Повторяй за мной.– Она начала произносить слова любви на арабском языке, а он послушно повторял за ней.

– Ну вот, у тебя очень хорошо получается. Ты знаешь, что ты сказал? Ты сказал: «Моя любимая с блестящими, черными, горящими глазами». Добавь еще: «Эс шеаа».

Он повторил:

– «Эс шеаа».

– Вот видишь, теперь ты говоришь на моем языке.

– У меня такое впечатление,– сказал он,– что это прежде всего язык любви.

– Ну, не более, чем французский,– сказала Хадиджа.– Но когда европеец говорит по-арабски, для арабской женщины это очень приятно, очень, я бы сказала, сладко. Конечно, это звучит не так, как это произносят наши мужчины-арабы, потому что вы, европейцы, не боитесь говорить о любви, даже для вас это кажется обычной темой разговора, которая вас очень привлекает и интересует.

– Конечно же, когда женщина так прекрасна, как ты, можно говорить все, что думаешь, но бывают и такие, с которыми нет никакого желания говорить о любви.

– Что это за женщины?

– Все те, которые не знают чувственности, и я должен тебе сказать, что у нас в Европе их сейчас достаточно.

– Что ужасно у меня на родине, и вообще в странах Востока, это то, что мужчины очень грубы по отношению к женщине, даже жестоки. У нас никогда не говорят о любви, о сексе, это как бы что-то секретное, и если и говорят об этом, то только шепотом, в четырех стенах. Муж и жена всегда встречаются в темноте, в укромной комнате, и даже во время женитьбы в первую брачную ночь муж никогда не раздевает свою жену, а если и помогает ей, то только в темноте.

– Ну, это бы мне совершенно не подошло,– сказал Ален.– Дорогая моя, разве это не чудесно – видеть прекрасную женщину, которая отдается любви.

– Если бы ты сказал это в моей стране, о тебе бы думали очень плохо. Впрочем, потому ты, наверное, мне и нравишься. Ведь у нас на Востоке традиционно все организовано так, что часто муж даже не видит свою жену до свадьбы, все делается таким образом, что родители решают все за будущих супругов. Таким образом, только на следующее утро после брачной ночи, когда они просыпаются, муж видит, что его жена прекрасна.

– А если она окажется некрасивой?

– Это тоже бывает. В таком случае для него и для нее это разочарование на всю жизнь. Но, в конце концов, женщину можно любить не только за красоту. Если супруги понравятся друг другу, все будет хорошо, а если нет, жена быстро становится безразличной, она не испытывает никакого физического удовольствия от общения со своим мужем, он становится ей безразличным, чужим. Тогда рано или поздно она узнает другого мужчину, иногда и европейца...

– О, даже европейца!

– Да, они приезжают из Европы, чаще всего из Франции, Италии, Испании и из других стран, чтобы познакомиться с красивыми арабскими женщинами, которые не смогли найти счастья со своими арабскими мужьями; они становятся их возлюбленными, а для арабских женщин они становятся мужчинами их жизни.

– Но у нас существует много легенд и рассказов о том, что арабские мужчины более утонченные, чем другие.

– В некотором смысле, может и так, но о том, что касается жизни и любви, этого нельзя сказать. В постели с любимой женщиной вы, европейцы, и особенно французы, более щедры и нежны, утонченны, вы умеете понравиться женщине и вовлечь ее в экстаз любви – то, чего мы никогда не испытываем с нашими арабскими мужчинами.

– Это одна из тех причин, по которой ты покинула свою страну?

– Это одна из причин.

– Должен тебе сказать, что я нахожу это правильным, более того, для нас, европейцев, приятно слышать об этом.

– Ни ты, ни другие европейцы не должны этим гордиться. Так уж устроен мир, и вам просто больше повезло. Когда одна из наших женщин влюбляется в европейца, она морально и физически поднимается гораздо выше, ей кажется, что она становится лучше, а если она замужняя женщина, то ее муж навсегда останется обманутым мужем. У вас такого мужчину называют «рогоносец». Название это вызывает насмешливую улыбку и, как известно, эта тема явилась золотоносной жилой для многих драматургов – авторов комических пьес для театра. У нас же такого мужчину называют «тахан», но когда какого-нибудь арабского мужчину называют так, и его жена была с европейцем, то гарантирую, что это уже не будет комичным спектаклем. Вот почему арабские мужья так настороженно относятся к приезжим европейцам и стараются как можно дальше спрятать своих жен. В действительности они очень ревнивы. В последнее время в странах Северной Африки появились новые законы, по ним женщина может и не прятать свое лицо под паранджой. В Тунисе сам президент Бургиба сделал все возможное, чтобы наши женщины были как можно больше европеизированы, но скажи, как это может нравиться арабским мужчинам, многие из них жалеют о тех временах, когда женщины были в полурабском состоянии, и это было совсем недавно.

– В общем, как я понял, что касается этой стороны жизни, ты не испытываешь никакого сожаления, что приехала жить в Европу?

Она не ответила на этот вопрос, предпочитая продолжить рассказ о мужчинах своей страны.

– Если такие мужчины становятся рогоносцами, то они действительно этого стоят, ведь они относятся к женщинам очень плохо, в их глазах женщина – как домашнее животное. Они насмехаются над тем, чего хочет женщина, над ее желаниями, особенно что касается любви – женщина не имеет никакого права. Они даже предпочитают, чтобы женщина ничего не чувствовала. Главное и самое важное для арабского мужчины – это его физическое удовольствие. Нетрудно понять, что в таких условиях брачная ночь становится настоящим мучением для девственницы, которой страстно желает овладеть муж. Дело в том, что девушки у нас всегда выходят замуж девственницами. Хорошо это или плохо, не знаю. Может быть, мы больше отстали, чем вы, европейцы, а может, наоборот, мы оказались более справедливы, сохранив библейские правила. Правильно ли это или нет, никто не знает. Во всяком случае, ни ты, ни я, не можем этого сказать.

– Что касается меня,– ответил Ален,– то девственницы всегда меня пугали. Конечно, это вызывает уважение, но настолько, что большинство мужчин, таких как я, не имеют никакого желания проводить ночь с девственницей. Во Франции такое желание появляется иногда у пожилых мужчин. Возможно, что старея, они считают, что найдут новые силы, новую жизненную энергию, переспав с невинной девушкой, принадлежащей к новому поколению, которое скоро сменит его поколение.

– Ты знаешь, у нас в Тунисе во время брачной ночи мужчина не проявляет никакого уважения и не старается быть ласковым и нежным с девственницей, которая становится его женой. Он не беспокоится об этом, потому что знает: если бы она не была девственницей, ее бы не предложили ему в супруги. И часто такой муж овладевает женой-девственницей грубо, не обращая внимания на ее страдания и крики, а часто ее страдания усугубляются и тем, что ее плохо подготовили к этой ночи свадебные бабки. Да, дорогой мой, не смейся! У нас есть и такая профессия – ею занимаются пожилые женщины, которым, как только определена дата будущей церемонии бракосочетания, поручается деликатная задача подготовить будущую невесту к дню свадьбы, брачной ночи. Обычно это старые женщины, которые работают по двое, и эта странная пара начинает с того, что закрывается с девушкой и начинает удалять волосы с ее тела, с головы до ног, не оставляя на теле ни одного волоска, за исключением бровей, ресниц и прически. Чтобы достичь желаемого результата, они используют горячий воск, который они накладывают на тело, а затем резко отрывают с прилипшими волосами. Если девушка кричит от боли, это знак, что у нее очень чувствительная кожа, и что она будет прекрасной возлюбленной своему мужу. Для девушки, у которой не очень много волос, такая процедура требует один-два дня, но если природа ее наградила обильным волосяным покровом, это может продлиться до недели. Конечно, все это нужно делать очень ловко, очень нежно, чтобы не повредить кожу. В противном случае муж будет очень недоволен их работой.

– Послушай, Хадиджа, но ведь это же привычки дикарей!

– А ты думаешь, что в институтах красоты, которых сейчас множество во всем мире, женщинам приходится легче? В Тунисе у меня была подруга, которая провела свою брачную ночь в больнице. Дело в том, что ее свадебная бабка, имя которой я хорошо запомнила – Накайя – чтобы никогда не пользоваться ее услугами, так вот, она действовала с такой быстротой и грубостью, что, когда она дошла до самого нежного места, на котором было достаточно много волос, то отрывала горячий воск с такой силой, что сорвала все – и волосы, и кожу. Молодая девушка срочно была доставлена в больницу, помимо разрывов она получила еще и сильные ожоги, ее срочно пришлось оперировать, но у нее уже началось заражение. После всех этих операций она практически перестала быть женщиной – она уже не может иметь ребенка и испытать радость быть вместе с мужчиной. Ее муж, конечно, женился на ней, но вынужден жить с другой женщиной, которая живет с ними и имеет ребенка, а моя подруга вынуждена заниматься им, как своим собственным. Но что делать? Кажется, они живут все трое вполне счастливо.

– Скажи, Хадиджа, ты когда-нибудь рассказывала все это другим мужчинам, другим любовникам?

– Каким любовникам?

– Ты же не будешь считать меня совсем глупым?

– Для меня ты – любимый мужчина, которого я давно ждала, и поэтому я рассказываю тебе то, чего я избежала, покинув свою страну.

– Это значит, что ты приехала во Францию девственницей?

– Да.

– А за эти два года, что ты прожила здесь, что же произошло?

– Произошло то, что я узнала, что такое удовольствие, но не знала любви.– Она ответила быстро, не глядя на него.– Теперь, если ты этого хочешь, Ален, ты можешь взять меня и подарить мне те же ласки, что дарил вчера, а может, и лучше. С тобой я, наконец, поняла, что такое любовь, что такое любимый мужчина.

Когда он проснулся на следующее утро, он оказался один в своей постели. Ему нужно было несколько секунд, чтобы понять, что произошло, наконец он встал и позвал:

– Хадиджа!

Никакого ответа. Он вскочил с кровати, побежал в ванную, затем на кухню, в гостиную, выскочил в коридор – ее нигде не было. Причем не осталось никакого следа от ее пребывания здесь. Он был взбешен. Бегая по квартире, он пытался найти хотя бы какие-то ее следы: какую-то вещь, может быть, локон длинных красивых волос – свидетельство того, что она действительно была у него, а не явилась плодом воображения. Но он не нашел ничего: повсюду была тишина, он был один.

Вместе с тем он хорошо помнил, как все произошло, как она призналась ему: «С тобой я нашла, наконец, любовь и любимого мужчину». Тогда после этого он взял ее на руки и понес в спальню на кровать – там он нежно ласкал ее, как и накануне в номере с глициниями. На этот раз, лежа с ним рядом, она сказала:

– Я знаю, любовь моя, что ты умеешь хорошо раздевать женщин, у тебя это почти искусство, но сегодня у тебя это может не получиться: чтобы снять это сари, мне нужно встать. Тебе, вероятно, не приходилось раздевать женщину, одетую, как я сегодня.

– Да, действительно. Она сказала:

– Для тебя это будет что-то новое, необычное, для меня же это будет то же самое, как если бы я потеряла девственность...– Легкая и грациозная, она вскочила с кровати и остановилась в центре комнаты. Сняв одну из золотых брошей, укрепленную на правом плече, она сказала:

– Теперь подойди ко мне. Почему ты такой робкий? Тебе не приходилось испытывать что-нибудь подобное? Возьмись за эти концы ткани и оставайся на месте, двигаться буду я, а ты будешь раздевать меня, как нужно раздевать индонезийку.– Она начала вращаться, как живой волчок, постепенно удаляясь от него. Шелковая ткань, обвивающая ее, стала разматываться на многометровую длину. Остановилась она уже в самой глубине комнаты; то, что было только что сари, лежало на полу, обнажив ее красивое смуглое тело. Он уронил шелк, заструившийся мягким пурпурным, золотистым водопадом. Он подбежал к ней, поднял на руки, дрожа, и отнес в постель, где они снова слились в единое целое.

О дальнейшем ему не нужно было вспоминать, ему казалось, что все это осталось в нем навсегда: ощущение того, как Хадиджа снова сумела стать той прекрасной любовницей, какой могла быть только она. Последней картиной в его памяти было ее прекрасное тело, в сладкой, усталой истоме прижавшееся к нему. Затем они погрузились в глубокий счастливый сон возлюбленных.

Совершенно выбитый из колеи, не зная, чем объяснить исчезновение своей возлюбленной, он вернулся в спальню и вдруг на столике возле кровати заметил маленький клочок бумаги. Ее почерк был легок и размашист. Записка не содержала лишних слов: «Извини меня, мне необходимо вернуться домой. Позвони в полдень, как вчера – скажешь, где и когда встретимся вечером. Утром мне не хотелось будить тебя. Люблю тебя таким, какой ты есть. Спи».

Несколько раз он прочитал листок. Почему ей нужно было покинуть его? Откуда это странное слово «необходимо?» И все же он был счастлив: сегодня после обеда он снова услышит ее, через несколько часов увидит ее. Но где теперь им встретиться? Какой она теперь придет к нему, что ожидает его? Снова ли это будет восточная красавица или на этот раз она будет элегантная европейка? Ему больше нравилась ее восточная красота, но не может же она всегда ходить по Парижу в своем ярком сари. Какую прическу сделает она на этот раз, какие украшения наденет, а самое интересное: какие новые истории она расскажет? Теперь он понял, что с тех пор, как встретил ее, он жил не реальной жизнью, а где-то далеко, в другом времени, в стране мечты. Теперь он действительно был европейским принцем, который не мог обойтись без своей прекрасной восточной возлюбленной.

3

ВТОРОЕ ШАМПАНСКОЕ

Владимир был прав, когда сказал мадам, что они вернутся в гостиницу, но не на следующий день после их первой встречи в номере с глициниями, и не через день, но ровно год спустя, день в день – пятого октября.

После любезного приема ночным портье, лицо которого выражало радость и удовлетворение от того, что он все точно предсказал, влюбленные снова оказались вдвоем перед бутылкой, шампанского «Перье-Жуэ» пятьдесят девятого года, хорошо охлажденным, как сказал им князь Владимир.

Прежде всего Ален наполнил бокалы и первый предложил своей подруге:

– Видишь, как хорошо, что подождали год, чтобы выпить это шампанское именно в этой комнате. Наверное, это должно принести нам счастье.

– Действительно, оба мы очень счастливы,– сказала она.

Он добавил:

– Я надеюсь, что новый год будет еще лучше, новый год, который наступает лишь для нас двоих. Тебе не кажется, что это чудесно: делать не так, как все, кто встречает новый год первого января. Это число мне ни о чем не говорит, тогда как пятое октября для нас тот день, когда мы встретились.

– А ты заметил пару, которая спускалась по лестнице нам навстречу?

– Я смотрел только на женщину, она была весьма вульгарна.

– Как это странно,– сказала она.– А я обратила внимание на мужчину, но и он стоит не больше. Но знаешь, что она сказала, когда мы разминулись с ними на лестнице: «Если уж такие дамочки сюда приходят, для нас скоро не будет никакой работы».

– Ах, значит, она тебя приняла за дамочку? Это весьма забавно. Может быть ты стала ею с тех пор, как живешь со мной? Может, ты сама не отдаешь себе отчета в этом? Ты должна обратить на это внимание, потому что я не люблю таких дамочек, которые гуляют со своими мужьями-буржуа под руку. Было бы ужасно, если бы ты изменилась до такой степени, Хадиджа!

– А ты не считаешь, что мое прошлое должно быть лучшим гарантом моего будущего настоящей женщины?

Во взгляде Алена мелькнуло беспокойное подозрение; но она продолжала:

– Вероятно, это из-за норкового манто, которое произвело такое впечатление на эту девицу.

– Ты думаешь, что это норка придает тебе вид буржуа? Этот мех только позволяет выглядеть богаче. Я знаю многих женщин, которые очень богаты, но не имеют норкового манто. В то же время профессиональные проститутки носят самые различные меха: и черную норку, и белую и даже с платиновым отливом, как твоя. Надо признать, что этот оттенок тебе очень идет, как всем брюнеткам.

– То, что эта проститутка приняла меня за буржуазную дамочку, меня забавляет. Это доказывает, что за один год я очень изменилась. Но и ты изменился, Ален. Ты стал домоседом рядом со мной. Перед нашей встречей ты часто менял женщин и жил от приключения к приключению. Ты не жалеешь, что превратился из мужчины-ловеласа в домоседа?

Он снова промолчал.

– Я задыхаюсь в этом манто, Ален. Я знаю, что оно очень элегантно, в нем даже можно пить шампанское: это придает какой-то шарм, будто мы на вечеринке. Но все-таки помоги мне снять его, и не забывай, что сегодня годовщина нашего знакомства, значит, мы должны повторить все жесты, движения, слова, произнесенные здесь в тот первый вечер, когда мы оказались вдвоем в этой комнате. Что касается бокала шампанского, он есть, но помнишь ли, как раздевал меня в тот вечер и отнес на эту кровать, которая так скрипела?

Он подошел и попробовал матрац.

– Да, ты права, она по-прежнему скрипит.

– А помнишь ли ты, что на следующий день после нашей первой встречи ты снова раздевал меня у себя дома, но я должна была стоять, чтобы ты смог размотать мое сари?

– Как я могу это забыть?

– Тем не менее с тех пор ты меня ни разу не раздевал. Может быть, это потому, что за время нашей совместной жизни ты стал приобретать привычки достойного, степенного мужа?

– Нет, Хадиджа, я просто ждал, когда придет день нашей годовщины; эта церемония твоего раздевания должна происходить каждый год, от этого она станет еще приятнее.

– Хорошо сказано,– улыбнулась Хадиджа.– Ну что ж, я жду.

Он взял ее на руки, еще одетую, отнес на кровать, которая – о, чудо! – не заскрипела, потом уселся у ее ног, долго смотрел ей в глаза и сказал:

– В этот вечер я не спешу тебя раздевать, потому что сегодня самое большое удовольствие должно быть в том, чтобы продлить ожидание. Желание быть вместе этой ночью должно как бы укрепить нашу любовь, чтобы начать все сначала. Но для того, чтобы это произошло, нам необходимо кое-что уточнить.

– Я не понимаю,– сказала она.

– Это будет своего рода проверка наших чувств и ощущений перед тем, как мы снова станем возлюбленными, настоящими возлюбленными. Необходимо, наверное, пережить основные моменты, которые мы испытали за этот первый год нашей совместной жизни.

– Но ты был для меня каждый день прекрасным возлюбленным, а я была целый год твоей любящей женщиной.

– Конечно, но только я думаю, и ты это увидишь, что сегодня все будет еще прекраснее, когда придет время и я тебя снова раздену. А помнишь ли ты, что произошло наутро после той ночи, что ты впервые провела у меня?

– Я ушла и оставила тебе записку.

– Но не оставила адреса! У меня был только номер твоего телефона, а я хотел сразу же, как только проснусь, принести тебе цветы.

– Но с тех пор ты наверстал упущенное. Каждое утро я была окружена прекрасными цветами.

– Но это было не у тебя; это было у нас, а в тот день, когда ты сбежала, мне пришлось ждать до самого полудня.

– Алло, это ты?

– Да, это я, дорогой. Кто же может быть еще?

– Я не знаю. Когда звонишь красивой женщине, которая убежала утром, ничего не сказав, только оставив записку, что ей «необходимо» уйти, начинаешь беспокоиться. В конце концов я рад, что тебя слышу.

– Что мы будем делать сегодня вечером?

– Что ты хочешь. Хочешь, встретимся сегодня вечером, снова в восемь часов?

– С радостью, а где?

– Ты ничего не думаешь об этом?

– Ты лучше знаешь все хорошие местечки в Париже, ведь я только туристка, которая приехала сюда.

– Скажи лучше, что ты – прекрасный посол твоей страны. Может быть, проще всего нам встретиться в баре гостиницы «Ритц».– Он подумал: «Если она будет такой элегантной, как вчера, то это будет к месту».

– Нет, я не хотела бы,– ответила она.– Каждый раз видеть эти стареющие карикатуры на женщин «made in USA»... Я предпочитаю бар «Harry's», по крайней мере, люди там естественнее.

– Хорошо, встретимся в баре «Harry's» в восемь часов.

– А что ты будешь делать до этого времени?

– То же, что и с утра, я буду работать, у меня достаточно забот. Ты не сомневаешься, что я нахожусь у себя в конторе?

– Ну, что за мужчина, который в это время не на работе! И что же ты делаешь там, что придумываешь?

– Я ничего не придумываю, просто у меня дела.

– Какие дела?

– Подробнее я расскажу тебе немного позже. Кстати, если ты хочешь подробностей, я должен ужинать сегодня с моим бельгийским партнером.

– С партнером? А что он делает?

– Тоже ведет разные дела, как и я. Точнее, он продает машины для строительных работ: бульдозеры, подъемные краны, бетономешалки.

– И ты покупаешь у него?

– Да, совершенно точно.

– И тебя очень интересует такая коммерция?

– Не так уж интересует, но, по крайней мере, с финансовой стороны это хорошо.

– Тогда это все меняет. Мне остается только пожелать приятного аппетита тебе и твоему бельгийцу. Ален, ты уверен, что этот бельгиец не бельгийка?

– Я никогда не смешиваю деловые отношения и сердечные. День для работы, а ночь – для удовольствия. А ты, кажется, становишься ревнивой?

– Еще как! Ты меня любишь?

– Люблю. Но я любил бы тебя еще больше, если бы ты не убегала очень рано от меня из дому.

– Я не могла иначе. Представь себе, у меня тоже есть работа.

– Что же это за работа?

– Моя профессия очень проста.

– Но, по крайней мере, Она позволяет тебе хорошо жить? Она тебе нравится, эта работа?

– Это зависит от дня.

– Во всяком случае, судя по твоим рукам, я их очень хорошо знаю, это наверняка не ручная работа.

– Но я так же не люблю и машины, всякие: маленькие и большие, как те, что ты покупаешь у своего бельгийца. И ты видел сегодня, когда проснулся, что я умею писать от руки.

– Дорогая, извини меня, но я должен с тобой попрощаться: пришел мой бельгиец, и я должен с ним уйти.

– Ален, у тебя есть мой номер телефона, но я не могу позвонить тебе ни на работу, ни домой.

– Хочешь, запиши его сразу же?

– Нет, продиктуешь его мне сегодня вечером.

– В любом случае, с этой ночи ты знаешь мой адрес.

– Ты думаешь, что я запоминала, куда ты меня везешь, вовсе нет! Меня интересовал только ты, ничего больше.

– И даже утром, уходя от меня, ты не поинтересовалась, как называется улица и какой номер дома?

– Никоим образом!

– Ты – исключительное создание... Я начинаю тебя любить все больше и больше!

– Я – тоже... До вечера.

Переговоры со своим бельгийским партнером Ален проводил в гостинице «Кларидж», которую тот выбрал для своего пребывания в Париже, они провели весь день в номере и к семнадцати часам уточняли последние пункты совместного соглашения. И тут бельгиец заявил:

– Я придерживаюсь одного принципа: подписание договора нужно закрепить двойным виски... Предлагаю, давайте спустимся в бар.

Отказаться было трудно и через несколько минут они сидели в баре перед стаканами с виски и вдруг услышали звуки оркестра, который играл где-то в соседнем зале. Бельгиец поинтересовался у бармена, что это такое.

– Дансинг, месье, он открыт каждый день с шестнадцати до девятнадцати тридцати.

– В Бельгии такое тоже существует, но деловому человеку зайти туда нет времени. Наши жены посещают танцевальные вечера и имеют возможность между двумя танцами отведать вкусных пирожных с кремом.

– В Париже, месье, это несколько иначе,– сказал бармен.– Конечно, можно заказать что-нибудь поесть, но приходят туда не за тем: публика собирается, чтобы действительно потанцевать.

– И там есть красивые девушки?

– Там есть всякие, месье.

С загоревшимися глазами бельгиец повернулся к Алену:

– А не зайти ли и нам туда? По крайней мере там веселее, чем в этом баре, который я нахожу мрачноватым.

Чуть поколебавшись, Ален ответил:

– Не знаю как в Бельгии, может там они и пользуются успехом, но здесь, в Париже, дансинги уже давно вышли из моды. Конечно, есть они и у нас, но посещает их определенного типа публика, те же, кто хочет потанцевать, идут вечером в клубы или на дискотеки. Есть масса интересных вещей, которыми можно заняться в это время.

– Для вас может быть, дорогой мой. Но не для меня, ведь подписав соглашение с вами, я выполнил свою задачу, а теперь у меня есть время развлечься в Париже: у меня билет на самолет на двадцать три часа. У меня есть намерение хорошо поужинать в каком-нибудь парижском ресторане, но идти туда самому скучновато. Вот если бы была какая-нибудь родственная душа, которая бы согласилась разделить мое настроение, это было бы приятнее.

– К сожалению, этот вечер я уже пообещал,– сказал Ален.

– Но я имел в виду не вас. Мы уже отметили по-мужски нашу встречу, а теперь я хотел бы провести остаток вечера в обществе дамы, и по возможности, покрасивее... Вы понимаете: одна из этих очаровательных ночных бабочек, которые составляют славу гостеприимного Парижа.

– Понимаю, но боюсь, что в дансинге таких вам не найти.

Бармен не преминул вмешаться в разговор:

– Месье, ваш друг в этом прав. Бывает, что в этот дансинг наведываются очень красивые и к тому же одинокие женщины.

– Я чувствую, как во мне бушует кровь! – воскликнул бельгиец.– Пойдемте, друг мой, можем же мы просто посмотреть... А если там нет ничего интересного, я вас отпущу, а сам пойду поискать в другом месте. Но вдруг там будет какая-нибудь красотка, которая не станет строить из себя недотрогу,– мы ее обязательно пригласим.

– Танцевать?

– А, так вы и танцевать не умеете?

– Почему же, бывает, но не в такое время. К тому же, я вам полностью уступаю, дама будет принадлежать только вам, а меня еще ждут в бюро.

– Да вы же даже не представляете, какой я робкий!

– Бельгиец и робкий?

– Останьтесь со мной еще на пять минут, а потом – уйдете.

– Хорошо, хотя бы затем, что войдя вдвоем, мы будем выглядеть не так смешно, подумают, что двое развлекающихся друзей зашли поискать с кем провести приятно время. Тогда как одинокий мужчина, который забрел в дансинг, кажется подозрительным.

– Почему?

– Потому что существует лишь два объяснения: либо это неудачник, который желал бы во время танца хоть как-то компенсировать свое одиночество, либо искатель приключений, пытающийся поймать на крючок дамочку, не знающую чем заняться после обеда.

– А если это просто нормальный мужчина, как вот я, которому хочется провести несколько приятных часов?

– Не хотел бы вас расстраивать преждевременно, но вряд ли они будут столь уж приятны, начавшись в этом дансинге. А впрочем, пойдемте, во всяком случае вы удовлетворите ваше любопытство.

Атмосфера и украшение этого огромного зала, назвать который салоном нельзя было никоим образом, не соответствовали времени, и казалось, что вы попадаете во времена пятидесятилетней давности. Ничто не говорило о сегодняшнем дне: ни зеркала, развешанные по стенам, которыми хотели напомнить «Дворец миражей» 1921 года; ни убранство и мебель; ни оркестр, нежные вздохи которого имитировали ностальгическую музыку, звучащую в «Максиме»; ни обслуживающий персонал, который, казалось, был занесен сюда из другой эпохи; ни танцевальная площадка. Но особенно непривычно было видеть танцующих, которые топтались с усилием, как будто нехотя, потому что было слишком много людей.

Они не были похожи на людей, пришедших повеселиться, скорее это были люди, выполняющие повинность. Это читалось на лицах присутствующих танцоров: и дам, и кавалеров. Кавалеры старались понравиться дамам, дамы пытались жеманством и притворством соблазнить кавалеров. И неизвестно кому из двух удастся показать себя привлекательнее, загадочней и даже, может быть, интеллектуальнее во время этой встречи, являющейся чистой случайностью... Этим вожделением соблазна были пропитаны мелодии ностальгической самбы и медленного вальса.

Был еще один чудесный момент во время вечера, когда солист оркестра объявлял: «Минуты очарования», и тогда звучало танго, и не какое-нибудь, а знаменитое еще со времен первой мировой войны, которое привезли в Европу в 1914—1918 годах аргентинские певцы, распевающие его под звуки аккордеонов, гитар и гармоник, танго, приводящее в трепет одинокие сердца и вызывающее в них нежную истому и чувственное опустошение. И тогда женщины, в большинстве своем уже достаточно зрелые, таяли, как лед, а мужчины, заметно моложе возрастом, становились отчаяннее... Это было поворотным моментом, решающим ход дальнейших событий, ведь танцы были всего лишь предлогом, своего рода прелюдией, которая позволяла сойтись в танце партнерам, покрепче прижаться друг к другу, чтобы в конце концов очутиться в состоянии интимной близости, но уже где-то в другом месте. Те же, кто ходит вечером в клубы или дискотеки, в основном, молодежь, приходят, чтобы потанцевать, поразмяться, потому что они любят сам танец. Дансинги же подобного рода – это место, где танец служит способом завязать знакомство. Ведь мужчине гораздо проще сказать: «Не позволите ли пригласить на танец?», чем спросить: «Не хотите ли провести со мной несколько приятных минут?». И для женщины, которая, собственно, пришла, чтобы услышать второй вопрос, приличнее ответить «да» на первый вопрос.

Когда Ален со своим бельгийцем, желающим вкусить определенных прелестей ночного Парижа, вошли в дансинг, это был как раз самый интересный период вечера, те самые «минуты очарования». Оркестр заполнял зал такими сладострастными вздохами томного танго, что танцующие пары утопали в поглощающем их море сладострастия, их лица были едва различимы оттого, что свет был в это время специально приглушен, и колышущаяся толпа плыла к берегам желаний. За несколькими столами, надо признать, все же сидели несколько никому не приглянувшихся дам, да у стен выстроились кавалеры-неудачники, еще надеявшиеся, что им все же повезет, несмотря на их прыщи, близорукость, робость или явное желание услужить за деньги какой-нибудь увядающей богачке. Оказавшись в этом обществе и чувствуя себя неловко и смешно, Ален, стоя рядом со своим жизнелюбивым бельгийцем, наблюдал за танцующими. Вдруг ему показалось, что у него галлюцинация: в полутьме зала, среди движущихся пар он заметил женское лицо, очень красивое,– может поэтому только его он и выделил среди других? Девушка танцевала, крепко обнявшись со своим кавалером, прижавшись к нему, ее тело двигалось в такт музыки «минут очарования» и ей было безразлично, что скажут о ней; впрочем, она не видела и не ощущала вокруг никого, кроме своего партнера.

Ее изящный силуэт затерялся среди танцующей толпы, но Ален успел заметить, что на голове у нее был черный бархатный картузик, придававший особое очарование ее смуглому, красивому лицу, а на затылке ее черные волосы были перевязаны и тяжело ниспадали по спине. Эта деталь особенно поразила Алена. Козырек картуза прикрывал ее глаза, нельзя было разглядеть и ее губ, которыми она целовала своего партнера. Не смог Ален рассмотреть и кавалера, которому так повезло с партнершей: со спины он заметил, что это мужчина высокого роста, на голову выше девушки, у него были густые, но уже с сединой волосы.

Броситься в толпу танцующих, растолкать их и удостовериться в личности красивой девушки показалось Алену неприличным. Не могло быть и речи о том, чтобы пригласить одну из никому не приглянувшихся дам и в суете танца приблизиться к заинтересовавшей его паре. Оставалось стоять и ждать, пока, повинуясь плавным движениям танго и закону кругового движения, царящим на танцевальной площадке, пара снова не появится в поле зрения. Ждать пришлось долго; Ален дрожал от сдерживаемого беспокойства, напряжения, все сильнее начинал злиться. Стоящий рядом бельгиец ворчал:

– Вы были правы, а этот бармен – чистый осел: по части красивых женщин, так в Брюсселе их гораздо больше!

Хотя это замечание и было оскорбительным для сердца парижанина, Ален никак не отреагировал на это замечание. Вдруг бельгиец схватил его за руку и воскликнул:

– Наконец-то, вот она! Эта красавица была бы для меня то, что надо... К сожалению, она не свободна. Вот так всегда: как только красивая женщина – так она с другим!

– Что вы в этом понимаете? – раздраженно ответил Ален.

Потому что девушка, на которую показывал его деловой партнер, была танцовщица в симпатичном картузе. И теперь у него не было никакого сомнения: под картузом прятала глаза Хадиджа. Она была чрезвычайно элегантна в черном, облегающем фигуру костюме... Хадиджа, потерявшая, казалось, всю стыдливость и сдержанность, которые так украшали ее вчера, когда она была в своем сари... Хадиджа, которая, наверное, забыла, что всего лишь несколько часов тому была возлюбленной Алена, а теперь при всех обнимается с каким-то танцором! Этому мужчине было около пятидесяти лет. Ален это заметил, и это был не завсегдатай дансингов, и не мужчина, ищущий женщину, у которой он мог бы быть на содержании; скорее всего о нем можно было подумать, что он, как и бельгиец, зашел сюда в поисках легкого приключения и встретил спутницу на несколько часов.

– Она чертовски хороша, эта девушка! – не успокаивался бельгиец.– Как вы думаете, могу я ее пригласить на следующий танец?

– Во-первых, уже кончаются «минуты очарования»... Во-вторых, эта девушка не одна. Этот мужчина – ее любовник... или муж.

Ален почувствовал, как ему кольнуло под сердцем, когда он произнес это слово: «муж». В самом деле, он мог быть и ее мужем... Но если бы он действительно был ее супругом, то вряд ли бы они здесь танцевали, крепко прижавшись друг к другу. И почему тогда она ему врала, подтвердив неоднократно, что она свободна?

Да, удар был сильный, и Ален его стойко сносил. Бельгиец же продолжал настаивать:

– Замужняя женщина не придет сюда со своим мужем!

– Значит, это ее любовник! Посмотрите, как они прижимаются в танце, это отвратительно, если бы можно было, они бы занялись любовью прямо на танцевальной площадке...

– А меня это возбуждает! У этой девушки, наверное, огненный темперамент!

– Хватит, если вас это так интересует, вы можете подойти к ним и спросить.

– Нет, лучше я спрошу у кого-нибудь из официантов. Тут из двух одно: либо она впервые зашла сюда, так же, как и ее спутник,– тогда у меня нет никакого шанса; либо это постоянная посетительница, а может, даже профессионалка, зарабатывающая деньги, и тогда я попытаю счастья! Что такое вечер с красивой девушкой для моих общих расходов? Заплачу за два ужина и несколько сот франков красавице: короче говоря, пустяк! И если эта крошка будет ласковой и сговорчивой – я не пожалею денег... В конце концов, никто меня в Брюсселе не ждет. Можно улететь и завтра. Дорогой мой, как хорошо, что мы с вами сюда зашли! Вы не находите?

– Прекрасная идея... Если вы позволите, теперь, когда вы нашли родственную душу, я предпочитаю уйти: меня ждет работа.

– Подождите две минуты, спросим, что нам о ней скажет метрдотель.

Ален быстро промолвил:

– Не стоит вам с ним разговаривать, я вам окажу эту услугу...

Ален тут же направился к одному из официантов, который стоял поодаль, с тем, чтобы бельгиец не услышал их разговора. Через несколько минут он вернулся, не забыв сунуть в руку официанта чаевые.

– Вам не везет! Это замужняя женщина, она приходит время от времени сюда со своим мужем и танцует только с ним. Так что у вас нет никакой надежды, кроме того вы можете схлопотать пару пощечин, если надумаете подойти к ней, ее партнер – крепко сколоченный мужик и, как видно, не очень любезен. На вашем месте, я бы устремил свои взоры на кого-нибудь другого. Вы не заметили среди танцующих еще какой-нибудь дамочки, которая бы вам приглянулась?

– Здесь только она достойна внимания!

– Напрашивается вывод, что вы в любви столь же настойчивы, как и в бизнесе... Ну, что ж, нам остается уйти. У вас еще есть время: Елисейские поля, на которые мы сейчас выйдем, в это время предлагают самый широкий выбор... Вам стоит только попытаться, и я не думаю, что вы завершите ваш вечер в Париже в одиночестве.

– Как же мне все-таки не везет! – жаловался бельгиец, выходя из дансинга.– Танцую я не очень хорошо, но все же я рискнул бы пригласить девушку с такими красивыми губами на знойное танго! А руки, вы заметили, какие у нее руки? Она обвила ими шею своего мужа и нежно ласкала его затылок!

– Я вижу, вы не упустили ни одной подробности! Выйдя из гостиницы, они стали прощаться.

– До свидания, друг мой, желаю вам счастливого возвращения в Брюссель.

– Вы на меня не сердитесь за то, что я попросил вас проводить меня в этот дансинг?

– Чего же мне на вас сердиться? Я тоже узнал кое-что новое для меня...

Избавившись от бельгийца, Ален начал вспоминать весь свой разговор с официантом из дансинга при гостинице «Кларидж».

– Скажите, эта смуглая девушка в черном бархатном картузе часто сюда приходит?

– Достаточно часто, месье.

– Она приходит одна или с ней кто-то бывает сопровождающим?

– Посетители дансингов, мужчины и женщины, обычно приходят сюда поодиночке...

– Вы меня не совсем поняли, я хотел спросить: мужчина, который танцует сейчас с ней, всегда приглашает ее танцевать?

– Ну, нет, месье! Я вижу этого посетителя у нас впервые, он пригласил ее, но пришли бы вы раньше, и она танцевала бы с вами.

– Она позволяет всем приглашать ее на танец?

– Как все женщины, что приходят сюда! Иначе, зачем бы им было приходить? Если месье желает познакомиться с этой девушкой, я мог бы передать скрытно записку после того, как она закончит танец.

– О нет! Вы, наверное, думаете, что она обратила на меня внимание! Нет, она слишком поглощена своим нынешним партнером...

– Она оставила свой номер телефона, но с условием, что мы его будем давать только порядочным мужчинам.

– Сразу видно, что это девушка умеет выбирать... Номер ее телефона? Дайте я его запишу: это может меня заинтересовать...

После того, как Ален быстро записал телефон, официант предупредил его:

– Но не надо звонить раньше полудня, а также после четырнадцати часов.

– То есть, надо звонить во время обеда? Это очень удобно... Спасибо... Ах да, последний вопрос: вы не можете сказать, откуда она приехала? Ведь она не француженка?

– Я слышал от завсегдатаев, которые ее хорошо знают, что она приехала с Антильских островов...

– Вот как? Держите, это за вашу любезность.– Ален оплатил услугу официанта и вернулся к бельгийцу.

Ален не мог рассказать бельгийцу то, что он узнал, иначе тот заупрямился и ждал бы, пока освободится девушка, чтобы пригласить ее... Хадиджа с этим невежей? Да ни за что на свете! Правда, она танцевала с каким-то мужчиной, но Алену было проще, что он не знал его и не имел с ним никаких дел, поэтому он для него ничего не значил. Что для него значило очень много, так это поведение девушки.

Оставшись один, он почувствовал себя разбитым. После первого приступа ярости, когда он узнал ее среди танцующих, наступило теперь опустошение, полная апатия. Он не знал, как себя вести дальше! Менее чем через три часа у него свидание с Хадиджой в баре «Harry's». Она ушла от него утром, после того, как они провели всю ночь вместе, ночь, когда она второй раз была с ним в постели. Позвонив ей в полдень, он услышал, перед тем как положить трубку, что она любит его еще сильнее... А через пять часов он видит ее в объятиях неизвестного мужчины. Единственным козырем Алена было то, что она его не видела, впрочем она никого и не хотела видеть в это время, ее интересовал лишь ее партнер. Но разве это столь уж преступно: танцевать в объятиях неизвестного мужчины, который пригласил ее на танец?

Сначала Ален решил, что Хадиджа всего лишь одна из девиц, которых много в этой гостинице, где они провели первую ночь. Но будучи достаточно умной и ловкой, она сделала вид, что была там впервые. Он был убежден, что если вернуться в гостиницу и как следует расспросить старого портье, то тот в конце концов признается, что видит девушку не впервые.

Значит она издевалась над ним, когда играла принцессу с Ближнего или Дальнего Востока, тогда как официант из дансинга сказал ясно: «Я слышал от завсегдатаев, которые ее хорошо знают, что она приехала с Антильских островов». Этот обман и насмешку он не мог ей простить. Что же до ее происхождения, то она могла быть с Гваделупы или Мартиники, но вряд ли среди ее предков были индонезийцы, и тогда ее рассказ о дедушке, торговце лошадьми, и бабушке, священной танцовщице, был чистым вымыслом ее неуемного воображения. Но зачем она так лгала? С какой целью? Несомненно, чтобы очаровать его...

Что очень смущало его, так это то, что она ни разу не заговорила о деньгах или о «временных финансовых затруднениях», как это обычно делают женщины, занимающиеся этим профессионально. Не значит ли это, что она посчитала предпочтительным «обработать» как следует своего нового клиента, чтобы выждать благоприятного момента и потребовать покрупнее сумму или даже попытаться принудить к женитьбе? Вероятно, она была врожденным игроком, из тех, кто ставит крупные суммы на карту любви. Вот поэтому, наверное, в ней ощущалась некая очаровывающая страсть, которую Ален до сих пор не мог понять и объяснить. Давно он не встречался с авантюристкой такого уровня. Но как тогда объяснить то, что она приходит в дансинг, чтобы найти вероятных клиентов? Для ее уровня это кажется несовременным и мало подходящим.

Номер телефона, указанный официантом, был, несомненно, ее, к тому же с указанием не звонить до двенадцати часов дня, дабы дать красавице время отдохнуть... Ален приходил в бешенство от мысли, что ему было отведено такое же время в ее графике, как и любому другому, кто обратит на нее внимание в дансинге! Он чувствовал себя оскорбленным, униженным, в какой-то момент он подумал не идти на свидание в восемь часов, чтобы проучить эту девку, которая стоила не больше, чем любая другая. Большего она не заслуживала! Затем он передумал: он поговорит с ней, выведет ее на чистую воду, она быстро запутается в своей лжи, он даже предвкушал несколько приятных минут, когда он отомстит ей.

Но чем ближе становился час их встречи, тем больше он чувствовал себя неуверенно, даже растерянно. Он пришел на встречу в бар на четверть часа раньше назначенного времени и занял тот же столик, что и накануне, чтобы видеть ее входящей в зал. И если она придет в своем черном картузике, то несомненно вызовет интерес у присутствующих, конечно, не такой, как в своем сари, но это будет наряд, типичный для парижской публики. Надо признать одну неоспоримую вещь: Хадиджа умела одеваться. Но была ли она действительно Хадиджой, может, у нее было и какое-нибудь другое имя, Ален уже не был ни в чем уверенным, нельзя было доверять ее словам. Она может сказать, что между влюбленными должна существовать какая-то недосказанность, тайна. Ну, что ж, сегодня он сумеет сбросить с нее покрывало этой тайны...

Ровно в восемь часов она возникла в проеме входной двери и также, как и первый раз, заставила онеметь публику на несколько мгновений. Больше других был удивлен Ален: на ней не было ни картуза из бархата, ни облегающего костюма. Она приближалась к нему среди восторженных вздохов присутствующих, одетая в белое манто, а на голове вместо картуза был красивый, тоже белый тюрбан, из-под которого виднелись ее черные волосы, и который делал ее выше. Под белым манто на ней были черные, шелковые брюки, вошедшие в моду благодаря мадам Шанель, которые представляли собой роскошный наряд, носить же его осмеливалась только женщина, обладающая безукоризненной фигурой и мягкой, красивой походкой.

Она являла собой новую таинственную женщину, индонезийка в сари превратилась в подлинную восточную красавицу, вызывающую в памяти нежно-пряные вечера Босфора и сказочные ночи Багдада. Возникало впечатление, что сама Шахерезада плыла по залу, вызывая растерянное удивление присутствующих, это было вторжением арабского духа в английский паб. Ален сделал над собой усилие, чтобы ответить ей улыбкой на ее спокойную, уверенную улыбку, которой могут одаривать лишь существа с непоколебимо уверенной, незамутненной совестью.

– Ты поистине великолепна! – сказал Ален, встречая Хадиджу.

– Лучше, чем вчера?

– Снова красивее, чем прежде... Если же я тебе скажу, что уверен в том, что сейчас ты красивее, чем в семнадцать часов, ты мне и не поверишь?

– Поверю... Женщина всегда красивее, когда она возле мужчины, которого любит и желает.

Ален сглотнул слюну пораженный: дерзость этой женщины выходила за всякие рамки. И ни один мускул ее лица не дрогнул, когда он задал ей свой вопрос, она оставалась спокойной и безмятежной. Женщины обладают невероятной способностью скрывать свои чувства, подумал он перед тем, как спросить:

– Я тебя не разбудил слишком рано сегодня утром?

– Ты ангел: это было чудесно!

– Ты всегда встаешь около полудня?

– Разве тебе не нравятся женщины, которые встают поздно, потому что они поздно ложатся? И разве не в этом одна из заповедей сохранения красоты: оставаться утром в постели... Если встают рано, то быстро становятся старухами с помятыми лицами, как те американки, что мы видели в гостинице «Ритц».

– И что же ты делала после этого, дорогая?

– Ничего особенного... Позавтракала, затем приняла ванну, если бы можно было, я жила бы в ванной. Затем сделала прическу, ты должен заметить, что мне пришлось потрудиться, затем я долго обдумывала, как одеться вечером, чтобы тебе было приятно быть рядом со мной... Пришлось поломать голову, ну скажи: мне это удалось?

– Полный триумф! Не знаю даже как мне набраться смелости, чтобы находиться рядом с такой прекрасной дамой, нигде мы не найдем ресторан, достойный твоего появления.. Меня поражает разнообразие твоих нарядов.

– У меня есть все, что мне необходимо.

– Поэтому у меня возникает вопрос, почему в вечер нашей первой встречи ты была одета в весьма скромный костюм?

– Просто потому, что бывают дни, когда нужно уметь выглядеть скромно... Все зависит от намерений.

– В тот вечер у тебя действительно было намерение встретить кого-нибудь?

– Да и нет... Не все встречи благоприятны!

– Короче, сегодня ты сидела весь день дома?

– Нет, я выходила сделать покупки... А что? Ты звонил мне после обеда?

– Я не могу себе этого позволить, иначе ты подумаешь, что я за тобой слежу, но ведь я не могу этого делать. Ведь ты мне не жена.

– И все же я ею для тебя немножко являюсь, признайся...

– Теперь я уже не знаю, Хадиджа.

– Почему «уже» не знаешь? Разве ты забыл, что между нами было?

– Именно поэтому я уже и не знаю!

– Ты мне начинаешь казаться молодым человеком со сложным характером.

– Проще чем у меня, быть не может!

– А ты, что ты делал сегодня?

– Как я уже тебе говорил по телефону, мне необходимо было встретиться с моим компаньоном из Бельгии... Между нами, он в жизни такой же занудный, как и в делах. Мы позавтракали с ним в маленьком бистро квартала Терн.

– Ты меня когда-нибудь туда пригласишь?

– Может быть,– ответил Ален.– После завтрака мы работали над договором в его номере в гостинице.

– А затем?

– Ты очень любознательна! Я вернулся в бюро и был там до прихода сюда. Вот и весь мой рабочий день... Как видишь, такой же обычный, как и у тебя.

– Ты уверен, что ничего от меня не скрыл?

– Уверен.

– Мне хотелось бы тебе верить,– промолвила Хадиджа.

– Не спеши так уж верить! Должен признаться, что одну деталь, может и не столь важную, но не лишенную пикантности, я пропустил. Где-то около семнадцати часов мой бельгиец почувствовал жажду, что с ним нередко случается, и мы спустились в бар выпить; там мы услышали доносящиеся звуки музыки из соседнего салона и, заинтересовавшись, зашли туда. И знаешь, что мы там нашли? Дансинг! Давай сознаемся – в наше время как-то даже не верится, что подобные заведения еще существуют. Ты мне не поверишь, но он был битком набит народом и танцоры вовсю выделывались посреди зала!

– А где этот дансинг?

– При гостинице «Кларидж»...

Он произнес это безразличным тоном, но сам внимательно следил за выражением лица девушки. В ее взоре промелькнула вспышка удивления, но всего лишь на долю секунды, и почти в тот же момент она одела на себя маску восточной непроницаемости. Самым спокойным и невинным голосом ока спросила:

– А у тебя не появилось там желание потанцевать?

– Вот уж нет! Правда среди танцующих были такие, что старались изо всех сил! Мой компаньон и я были просто поражены одной парой, это была молодая смуглая девушка с седеющим мужчиной, танцующие крепко обнявшись... Мой бельгиец нашел это очень возбуждающим, правда, я думал иначе... Самое интересное, что девушка была на тебя поразительно похожа! Она была одета в черный костюм, очень элегантный, и прелестный картузик на голове... Скажи мне, дорогая, ты случайно не скрыла от меня, что у тебя есть сестра-близнец?

– Тебе неприятно было видеть меня в дансинге «Кларидж»?

– Должен признаться – да... А то, что я тебя там видел, тебя не смущает?

– Никоим образом. Это должно было произойти когда-нибудь... Если не там, то в другом месте... Итак, ты теперь все знаешь!

– Но я не требую никаких объяснений.

– Ты поступил гораздо хуже, Ален! Ты тщательно подготовил свой удар. Поздравляю: тебе это удалось неплохо.

– Почему ты насмехаешься надо мной? – спросил он.

– Как я могу насмехаться? Как ты только что сказал: я тебе не жена... Прошло лишь двое суток, как мы знакомы и мы друг для друга еще не представляем чего-то такого... Значит?

Но Ален молчал.

– Ты ничего не говоришь? Что ты предпочитаешь? Чтобы я ушла или осталась?

– Во-первых, скажи мне честно, раз и навсегда: ты приехала из какой страны?

– Я тебе об этом говорила: я родилась в Тунисе.

– У тебя в семье никого не было негров?

– Если бы они были, я бы этого не скрывала, но насколько я знаю – не было.

– Значит, ты родилась не на Антильских островах?

– Конечно, нет! Но почему этот странный вопрос?

– Потому что в «Кларидже» среди посетителей и официантов ходит слух, что ты оттуда?..

Она откровенно и весело рассмеялась перед тем, как сказать:

– Это потому, что все придурки, которые туда приходят, считают так, и я их в этом не разубеждала.

– А ты давно туда ходишь?

– Немного больше, чем ты думаешь... Из-за цвета моей кожи все посетители, которые приглашали меня на танец, всегда спрашивали, не с Мартиники ли я. Нельзя было говорить им правду, они искали девушку с примесью черной расы, поэтому я им отвечала, что я с Гваделупы или что-нибудь в этом роде. Поэтому для них я была метиской с южных островов... Они были удовлетворены, а я получала то, что мне нужно.

– То есть?

– Деньги, дорогой мой... Сегодня утром по телефону я тебе сказала, что работаю... Теперь ты знаешь, что это за работа. У тебя есть еще ко мне вопросы?

– Да...

– И ты хочешь, чтобы допрос проходил здесь, в этом баре?

– Не обязательно.

– Тебе не кажется, что некоторые прислушиваются к нашему разговору? Давай попробуем изображать зашедших сюда влюбленных, даже если после всего, что я тебе рассказала, мы не должны будем больше видеться.

– Главное я уже выяснил... Кстати: Хадиджа – это действительно твое имя?

– Это мое имя... Ничего не скажешь – больше никакого доверия!

– Признайся, что ты все для этого сделала.

– Я? Ничего я не делала... Я еще не все тебе сказала, вот и все. И это потому, что есть вещи, о которых я не могла тебе говорить, еще не зная тебя как следует... Но будь спокоен: теперь я тебе выложу все! Может, ты даже пожалеешь об этом? Что ж, тем хуже!

– Может, мы пойдем к тебе и ты там расскажешь остальное?

– Мы не можем идти и выяснять «у меня», потому что нет «у меня»...

– Что ты говоришь?

– Правду. Я тебе это тоже объясню... Но если ты теперь не можешь пригласить меня к себе, потому что ты знаешь, кто я такая, ты можешь запросто повести меня в гостиницу, в комнату с глициниями!

– Ну нет! Я прихожу к убеждению, что эта гостиница приносит нам несчастье.

– Вскоре ты изменишь свое мнение... Мы пойдем к тебе?

– Да, мы сможем поговорить там спокойно.

– И потом, Ален, у тебя чудесно дома! Я не успела вчера об этом сказать, только подумала... У тебя великолепный вкус!

Заметив, что он смотрит на нее удивленно и озадаченно, она добавила:

– Знаешь, почему я в восторге от твоей квартиры? Потому что чувствуется, что хотя там побывало много женщин, но ни одной не удалось у тебя обосноваться, а мне так нравится у тебя.

– Тебе?

– Да, я намерена там остаться...

– Ах вот как? Да ты сумасшедшая?

– Абсолютно верно, мой любимый! Пойдем...

Снова она забилась в уголок большого дивана, как и накануне, сбросив предварительно туфли.

– Хочешь виски? – спросил Ален.

– Ты думаешь, это поможет мне быть более откровенной? Нет. Предпочитаю отвечать, оставаясь трезвой... Слушаю тебя.

Он молча стоял в недоумении. Она улыбнулась и промолвила:

– Признайся: у тебя накопилось столько вопросов, что ты не знаешь, с чего начать? Хочешь, я тебе помогу?

– Мне хотелось бы...

– Прежде всего мне хотелось бы уточнить одну деталь, о которой ты забыл, кажется, начисто, но которая меня очень беспокоит... Когда позавчера вечером ты заметил меня из своей машины, около полуночи, на улице, именно ты, Ален, начал меня преследовать, а я ничего не сделала, чтобы тебя привлечь: и в этом своя особенность! Так вот, я ничего не сделала, чтобы тебя, как говорят, «подцепить». И когда я отказалась сесть в машину, это ты сказал, что единственная горящая вывеска поблизости – это вывеска гостиницы, куда ты меня пригласил. Гостиница, куда ранее, я тебе сказала, нога моя не ступала. И я говорю тебе, что это истинная правда. Но я не утверждала, что не была никогда в других гостиницах подобного рода! Ни на секунду с тех пор, как я с тобой знакома, я не подумала произвести на тебя впечатление порядочной дамы или воплощения невинности... Если бы я была такой, мы бы с тобой сегодня не разговаривали: ты мне сам сказал, что относишься с презрением к добропорядочным дамочкам.

– Тем не менее, есть различие между порядочной женщиной и...

– Проституткой? Ну, скажи же! Я не боюсь этого слова. Да, мой прекрасный Ален, я на самом деле проститутка... Но зарабатывающая на жизнь определенным способом, ты, вероятно, это понял?

– Ты цинична.

– Вероятно, потому, что говорю правду! И мне совсем нечего стыдиться моей профессии, поскольку в твоей стране я не нашла другой, которая позволила бы мне жить так, как я люблю жить, то есть – с определенными удобствами... И коль уж я являюсь женщиной этой категории или, если тебе больше нравится – такого пошиба, то, должна заметить, мне надо было бы с тебя взять деньги, как со всех других мужчин без исключения! Так вот, мой милый, ты имеешь предпочтение: я не только ничего у тебя не попросила, но и никогда этого не сделаю... Спросишь, почему? Это так просто: ты единственный мужчина, который смог мне понравиться с тех пор, как я достигла возраста любви и стала понимать, что такое мужчина. Тебе это может показаться странным, но это так: ты как раз тот мерзавец, который может свести с ума девушку, особенно такую, как я! Впрочем, хочешь ты того или нет: я тебе ведь тоже не безразлична... И все то, что ты говорил, пережевывал до моего прихода в бар, было не что иное, как сцена ревности... Я знаю, что для тебя было невыносимо видеть меня танцующей, крепко прижавшись к другому мужчине, не к тебе! Что ж, это очень хорошо для будущего нашей любви. Но, между нами, это ошибка с твоей стороны, так расстраиваться из-за моего поведения.

– Ты себе представляешь, о чем ты говоришь?

– Я тебе уже сказала,– я говорю правду! О том, кого ты принял за своего соперника, мы поговорим позже... Бедный мой Ален! Запомни раз и навсегда, что в сердце восточной принцессы ты всегда будешь белым принцем и никто не сможет с тобой соперничать... Теперь, когда все уточнения сделаны, и я считаю, что сказала тебе все, что должна была сказать, я готова ответить на любой твой вопрос. Вторично за этот вечер прошу тебя: говори...

– Думаю, что мне легче будет начать с конца... Кто был этот мужчина с седыми волосами?

Она снова рассмеялась:

– Определенно, он произвел на тебя большое впечатление! Сожалею, но должна тебя огорчить: до того, как он пригласил меня танцевать, я его даже никогда не видела: поскольку он произвел на меня, как и на тебя, хорошее впечатление – я согласилась. Когда ты меня с ним увидел?

– Когда вы танцевали во время так называемых «минут очарования»...

– И тебя удивило то, как мы были близки, танцуя обнявшись?

– Это входит в набор твоих чар?

– Если занимаешься этим делом, то нужно все это делать, либо отказаться. Мужчины, которые обращаются к нам, не любят тех, кто хотел бы остановиться на полпути... В этой профессии нет «золотой середины»: либо – пан, либо – пропал, а в последнем случае – это прозябание на панели.

– Вместе с тем, как мне помнится...

– ...ты встретил меня на панели? Точно! И благодаря этому ты стал моим мужчиной. Ты подобрал меня, как женщину низкого происхождения, что не значит, будто это мне не понравилось! Других выбирала я, когда они приходили найти проститутку на время.

– Как в дансинге?

– И как в дансинге, и как во многих других местах, адреса которых я поостерегусь тебе давать теперь, когда я выбрала тебя.

– Так это ты меня выбрала?

– Вне всякого сомнения!

– И ты убеждена, что мы останемся любовниками?

– На какое-то время, да.

– Но тогда тебе придется, наверное, изменить образ жизни, не так ли?

– Лучшего я и не желаю. Если ты оставишь меня у себя, мне не нужно будет идти обольщать других мужчин.

– Значит, полное перевоплощение?

– Вернее – любовь...

– А покаяние, Хадиджа?

– А ты раскаиваешься в своих бесчисленных авантюрах?

– Не очень.

– Тогда почему должна раскаиваться я?

– Но ведь ты – женщина!

– Женщина, которая должна обеспечить свою жизнь... Ты не смог бы налить мне бокал шампанского? Надеюсь, оно у тебя есть?

– Конечно, и даже есть «Перье-Жуэ»!

– Оставь, его мы пить не будем. Это лишь для нашей встречи в гостинице, когда мы туда снова пойдем.

– Есть также «Лансон».

– Хорошо, пусть будет «Лансон». А когда я выпью, я расскажу тебе одну прекрасную историю, как ты любишь – длинную...

– О принцессе?

– Историю моей собственной жизни... Думаю, теперь ты должен ее знать.

Вскоре он принес бокалы и шампанское. Отпив вина, он сказал:

– Я снова готов тебя слушать...

– Все, что я тебе рассказала о моих бабушке с дедушкой и об отце,– это правда, не будем к этому возвращаться. Скажу только, что отец был для меня самым большим другом и союзником. После его смерти все изменилось. Моя мать – исключительная женщина, но меня она не любила так, как хотелось бы. Может потому, что я была старшей и любимицей отца. Когда он умер, мне было двадцать лет. Но самое страшное было то, что с возраста семи лет я была обещана сыну из одной богатой семьи. Свадьба была назначена на день моего четырнадцатилетия. Ни мать, ни другие члены семьи и мысли не допускали о переносе свадьбы: у нас это недопустимо... Мысль о том, что меня выдадут замуж за человека, которого я никогда не видела и не увижу до самого дня свадьбы, казалась мне страшной, это становилось для меня навязчивой идеей. Я тебе уже рассказывала, каким образом происходят у нас свадьбы и что испытывают молодые невесты: все мои подружки были выданы замуж рано, и я была в ужасе. Мне кажется, что если бы мне пришлось перенести все те унижения и страдания, я бы покончила с собой! К счастью, пока жив был мой отец, он меня защищал. Всем я обязана ему: он отдал меня в школу, где преподавали французы, там я прикоснулась к основам вашей цивилизации. В двенадцать лет я разговаривала по-французски лучше, чем по-арабски. Мой отец нанял также учителя, который учил меня литературному арабскому языку, а не разговорному. Когда пришло время моего замужества, я сказала отцу о своем нежелании выходить замуж и что для меня лучше сбежать из дому. Он согласился со мной, что мне не надо замуж, но мать не могла мне этого простить, я это поняла особенно после смерти отца.

Мы были практически разорены, нам не могли простить, что в свое время отец сотрудничал с французами, поэтому наши земли и недвижимость были национализированы. Мне пришлось идти работать, это меня не пугало, ведь я приобретала некоторую независимость по отношению к семье, вернее, к тому, что от нее оставалось. Работала я секретаршей в госпитале Туниса, мои обязанности были необременительными, но получала я мало. Но особенно досаждали мне мужчины, которые, заметив, что я не дурна собой, начинали меня преследовать. Это было невыносимо! Ни за что в мире я не согласилась бы выйти замуж за арабского мужчину, если уж связывать с кем-то свою судьбу, то я хотела иметь мужем европейца. Только вот принадлежность к знатному роду, пусть и обнищавшему, препятствовала этому... Меня также влекла к себе Франция, страна, культуру которой я любила, которая меня многому научила и которую любил мой отец.

Как только мне исполнился двадцать один год, скрытно от семьи, я попросила визу для приезда в твою страну: туристическая виза выдается всего на три месяца, но затем, решила я, как-нибудь все устроится, возвращаться в Тунис мне очень не хотелось... И вот я здесь уже третий год и надеюсь оставаться во Франции еще долго.

– И все по туристической визе? – спросил Ален.

– Когда виза заканчивается, я еду на несколько дней в одну из соседних стран: Бельгию, Швейцарию или Италию, там я обращалась во французское консульство и снова оформляла визу на три месяца. И так могло продолжаться хоть сто лет! Но постоянного вида на жительство получить я не могла, потому что все арабы Северной Африки, приезжающие во Францию, имеют право работать в качестве неквалифицированного персонала, в моем же паспорте было указано, что я секретарша, а у вас здесь и своих достаточно...

– И все же секретарша, владеющая французским и арабским языками, может понадобиться в фирмах, сотрудничающих с арабскими коммерсантами.

– Если ты будешь нанимать секретаршу к себе, ты спросишь, знает ли она английский, испанский, немецкий или, наконец, русский язык, но арабский не требуется. Ведь все мало-мальски образованные арабы знают французский язык и будут вести с тобой переговоры по-французски.

– И что же ты делала, приехав во Францию?

– Сначала я изучала достопримечательности Парижа, о! это было прекрасное времяпрепровождение! У меня были некоторые сбережения после работы в госпитале и со мной было также мое приданое.

– Твое приданое?

– Я тебе уже о нем говорила: то, что приготовила для меня моя бабушка.

– Сари, рубины, золотые кольца и браслеты?

– Да, все мое приданое. И знаешь, что сказала бабушка в день моего отъезда из Туниса?.. «Маленькая моя Хадиджа, я тебя больше не увижу, ведь ты не собираешься вернуться назад... Только я могу тебя понять! Ведь много лет назад я покинула свою родину, чтобы последовать за мужчиной моей жизни, это был твой дедушка. И больше в Бали я не вернулась... Ты бежишь отсюда, потому что жизнь с арабским мужчиной тебя пугает. Но я знаю, придет день и далеко в заморской стране ты встретишь того, кто станет господином твоей судьбы. Обещай мне, что только тогда ты оденешь это сари и украсишь себя этими рубинами, кольцами и браслетами. Такой я была, покидая с твоим дедом страну моего детства...» Я сделала, как сказала моя бабушка, лишь вчера я впервые одела мое приданое.

– Ты действительно сделала это для меня?

– Ты мой любимый...

Ален был удивлен и взволнован всем тем, что узнал, хотя и не показал своих чувств. И все же он не удержался, чтобы не спросить:

– Ты хочешь сказать, что никогда не одевала все это для того, чтобы понравиться какому-нибудь из твоих клиентов?

– Представь себе, что для того чтобы понравиться, мне вовсе нет необходимости одевать все это: ты сам являешься примером того, что я могу понравиться в обычном, повседневном костюме. Но вот чтобы завоевать сердце любимого мужчины – это совсем другое, здесь надо поставить на карту все! Вот так я и поступила, встретив тебя... Но теперь ты знаешь все и ты свободен, ты можешь мне верить или не верить. Я не имею права на тебя обижаться.

– Продолжай лучше свою историю, где ты жила, когда приехала в Париж?

– В маленькой гостинице на левом берегу Сены.

– И ты там долго была?

– Мне пришлось поселяться там дважды: первый раз я находилась там ровно столько, чтобы истратить все мои сбережения.

– И ты в это время ничем не занималась?

– Ничем, но это было великолепно! Если бы ты знал, какое для меня было счастье оказаться свободной в Париже!

– Это везде приятно, ко, к сожалению, это продолжается недолго.

– Когда я заметила, что денег у меня хватит не более чем на две недели и срок моей визы истекает, я поехала в Брюссель. Это приятный город, но ему далеко до Парижа. Там я пошла в консульство Франции и приятный молодой сотрудник продлил мою визу, благодаря чему я вернулась еще на три месяца в Париж... В это время я поняла, что мое будущее – это участь вечной туристки.

– Ты снова поселилась в ту же гостиницу?

– Да, ко мне там хорошо относились,– я всегда вовремя оплачивала проживание. Но на этот раз у меня возникли проблемы.

– Ты же могла продать что-нибудь из твоих украшений?

– Я уже тебе говорила: я с ними не расстанусь никогда. И к тому же я должна выполнить завет моей бабушки.

– И эти сокровища были с тобой в гостиничной комнате?

– А кто мог знать, что они у меня есть? До вчерашнего вечера их никто не видел... Украшения я обычно прятала под паркетной доской пола, а сари, свернутое и перевязанное, занимает не много места на дне чемодана... Главная трудность была в том, что у меня заканчивались деньги и начинались трудные дни. Мне приходилось часто голодать.

– Ну не так уж ты и голодала – ты ведь неплохо зарабатывала, мужчины тебе, наверное, щедро платили?

– Зачем ты хочешь казаться злым? Это недостойно такого мужчины, как ты... Я не стыжусь признаться, что этот черный период длился три месяца, но это очень долго, когда ты молода, красива, а надо довольствоваться всего лишь бутербродом, которым угостит сосед в кафе или баре.

В это время я много бродила по Парижу. Я так хорошо узнала тогда Париж, этот город солнца, город света! У меня даже не было времени, чтобы сделать прическу, я ходила с развевающимися за спиной волосами.

– О, должно быть, ты всем нравилась.

– Скорее, меня принимали за сумасшедшую или за какую-нибудь девку. И эти два предположения не так уж были далеки от истины.

– И у тебя не было никаких неприятностей с полицией?

– Полицейские в автомобилях часто останавливались. Они проверяли мои документы, но, поскольку документы были в порядке, и я была к тому же совершеннолетней, вопросов не возникало. Пару раз, впрочем, полицейские мне говорили: «Не хотите послушать наш добрый совет, мадемуазель? Сейчас не время для таких прогулок, особенно для такой девушки, как вы».

– Что же ты отвечала тогда?

– Что туризм разрешен в любое время. Для того, чтобы увидеть лицо большого города, нужно смотреть на него и днем, и ночью. Удивленные, полицейские уезжали.

– Да, должен признаться, смелости тебе не занимать. Еще немножко шампанского?

– С удовольствием. Ты знаешь, когда исповедуешься, появляется чувство жажды. Что ты хотел бы знать еще?

– Должен признаться, Хадиджа, что эта история самая занимательная и интересная из всех, что ты мне рассказывала.

Она ответила задумчиво:

– По крайней мере, ее достоинство в том, что она не выдумана.

– Да, я верю в это. Теперь,– сказал он,– когда ты немного утолила свою жажду, согласна ли ты продолжить свой рассказ?

– Да, Ален, это необходимо. Это нужно нам обоим. Она продолжила повествование, но более утомленным голосом, более бесцветным, который временами прерывался, словно ей было все труднее делать признание:

– Оставалось пять дней до окончания второго срока моего пребывания, как туристки, в Париже, и моя виза скоро должна была закончиться. Я прогуливалась теплым июньским вечером, около десяти часов, по очень спокойной улице Седьмого округа. Мне трудно сейчас вспомнить, какая именно это была улица, я только помню, что это возле какой-то старой церкви. Однако б течение дня этот район очень нагревался, и все к вечеру изнывали от жары. Во всех ваших европейских столицах почему-то летом наступает такая жара, что ее трудно вынести. Я была в отчаянии, готова ко всему, иными словами, пошла бы на все.

– Но в конце концов, ты могла бы найти какую-нибудь работу.

– Но какую? Учиться я не имела права. Пойти в подсобные рабочие на фабрику – значит, потерять всю красоту, испортить руки.

– Но в этом нет ничего постыдного.

– Для меня, для арабской женщины, дочери настоящего господина и внучки священной танцовщицы, это стыдно.

– Хорошо, если ты не хотела идти на завод, ты могла бы устроиться, например, где-нибудь служанкой, даже уборщицей в гостинице, если ты не хотела прислуживать.

– Как? Прислуживать другим? Никогда! В моей семье меня не учили этому. Это мне прислуживали.

– Даже когда вы потеряли все богатство?

– Младшие сестры обслуживали меня. И вот, в этот вечер, когда я шла, совершенно расстроенная, по этому большому городу, по огромному Парижу, без определенной цели, не зная, куда, и мысли мои были настолько перепутаны, что я была в таком состоянии, что готова была убить себя. Как и большинство восточных людей, смерть не пугает меня, и наш Пророк говорил, что смерть – это только начало нового и что она открывает двери в вечные сады счастья.

На что Ален заметил:

– Надеюсь, что, хотя бы с тех пор, как мы познакомились, тебя не посещают больше такие мрачные мысли?

– Не хотелось бы тебя разочаровывать, Ален, но уже давно наступило такое время, что это желание умереть больше меня не посещает. Оно прошло очень быстро, с тех пор, как мои дела заметно улучшились. Что же касается финансовой стороны...

– Благодаря тому, что ты называешь своей «профессией»?

– Благодаря моей профессии,– ответила она.– Но в тот вечер, вечер отчаяния, когда я уже не видела никакого выхода, ко мне вдруг подошел человек, с которым я только что разминулась, даже не разглядев его лица. Он вдруг догнал меня и сказал: «У вас прекрасные волосы, я никогда раньше таких не видел. Вы правильно сделали, что не отрезали их по современной моде».

Ален заметил:

– Я должен сказать, что этот человек не лишен был вкуса.

– Что касается вкуса, ты дальше поймешь, что это был за тип. Я поняла это через сутки. Но в тот вечер он показал себя с хорошей стороны. Он был вежлив, обходителен и пригласил меня поужинать. Так как я была очень голодна, я согласилась. Во время ужина в маленьком ресторанчике на улице Кюша он спросил меня, откуда я, и что делаю здесь, в Париже. Я постепенно рассказала ему обо всем, что ты теперь знаешь, и о том, какие у меня трудности. После того, как он спокойно меня выслушал, ни разу не прервав, он вдруг предложил: «Вы хотите жить у меня? На какое-то время вы можете поселиться, пока не улучшите свое положение, чтобы найти что-нибудь более вам подобающее. Я не очень богат, но у меня есть все необходимое – крыша над головой, машина, а с этим, знаете, понемногу можно выкручиваться. Я занимаюсь торговлей недвижимостью, у меня есть два компаньона, небольшое бюро, мы продаем и снимаем квартиры. Как раз сейчас наши дела идут неплохо, и, если вы поселитесь у меня, это не потребует дополнительных расходов. У вас есть какие-то вещи?» Я должна была признаться, что одежды у меня не так уж много. «Ну, ничего,– сказал он.– Для того, чтобы начать, достаточно и этого. Потом гардероб можно разнообразить». Я спросила его, что значит «начать», что он под этим подразумевает. «Я объясню это гораздо позже, малышка. Сейчас же нам необходимо заплатить за гостиницу и забрать вещи, я помогу». Самое удивительное во всем этом было, что он сдержал слово, и в полночь я покинула гостиницу, в которую мне уже было трудно возвращаться. Я быстро уложила свои вещи в маленький чемоданчик.

– В тот, где было сари? – спросил Ален.

– Да.

– А драгоценности?

– Я воспользовалась моментом, пока он расплачивался за гостиницу, и вынула свои кольца и браслеты из тайника под доской паркета и быстро спрятала их в сумочку. Ничего не зная об этом человеке, я, конечно, не могла рассказать ему о своем сокровище, хотя этот человек вел себя очень благородно по отношению ко мне, можно сказать, был очень любезен. Но я согласилась на его помощь только потому, что я была уже на краю гибели. Я не знала, куда ведет меня судьба, и легко подчинилась этому новому ее повороту. Я решила, что, как только я окажусь у него, я также найду тайник, достаточно надежный, чтобы спрятать свое приданое, за исключением сари, которое могло и дальше лежать на дне чемоданчика.

– Квартира, куда привел меня этот человек, была удобной, но без излишеств. Она, конечно же, не выдерживает никакого сравнения с твоей квартирой, которая более чем роскошна. Но я была счастлива оставить, наконец, гостиницу, куда угодно пойти мне казалось лучше, чем бродить по улицам и возвращаться в гостиницу. Кроме маленького коридорчика, в этой квартире были две комнаты, которые, по существу, были спальнями, обе они выходили в этот коридорчик. Кроме того, там была ванная и маленькая кухня. Я так подробно рассказываю, чтобы ты мог понять мое состояние в тот момент. Прежде всего, этот человек весь вечер был ко мне очень внимателен, вел себя очень сдержанно, не пытался ухаживать за мной, по крайней мере, я этого не чувствовала. Я видела, что интересую его, но не могла понять, что же ему нужно. Единственное, что удивляло меня в этом человеке, так это его одежда; он был одет весьма сомнительно: очень яркий галстук, производящий отталкивающее впечатление, туфли из крокодиловой кожи тоже бросались в глаза. Я даже не могла определить его возраст: лет сорок пять-пятьдесят, не меньше. Голос у него был тихий и бесцветный, как будто каждое слово давалось ему с трудом, утомляло его. Он также производил впечатление человека, который разбирается во многом и знает жизнь достаточно хорошо, однако недостаточно хорошо образован. Все это меня не волновало, важно было то, что он был первым человеком, намеревавшимся помочь мне – за это я ему была очень благодарна.

– Но ты ведь не подумала, встретив его, что это мужчина твоей судьбы, о котором говорила твоя бабушка?

– Мужчина моей судьбы? Он должен быть принцем, таким, как ты. В этом же человеке не было ничего благородного, он был скорее похож на торгаша – какой-то неухоженный, ногти с траурной каймой: вещь, которую я совершенно не выношу у мужчин. Его руки вообще были в постоянном беспокойстве, казалось, что он не знает, куда их деть. Можно было подумать, что это руки убийцы. Войдя в свою квартиру, он распахнул двери комнаты и сказал: «Здесь я живу. Видите, это телевизор – моя страсть, особенно люблю спортивные новости. Политика и театральные пьесы – я на них плевал, меня это не интересует. Время от времени, правда, смотрю фильмы, но они меня утомляют». Впрочем, казалось, что его все утомляет, это был человек, уставший от всего, примерно так же, как и я, после того, как много дней бродила по Парижу. «А вот другая комната,– сказал он.– Уже некоторое время она не занята, и теперь в полном вашем распоряжении. В этом шкафу можете разместить ваши вещи. Конечно, нет отдельной ванной, придется пользоваться тем, что есть. Я думаю, что мы сможем договориться, это совсем не трудно. Я встаю очень рано, а вы?» Я ответила: «Не очень». «Я догадывался об этом. В таком случае все будет нормально. Что ж, мне остается только пожелать вам в эту первую ночь спокойного сна. Если вы к утру проголодаетесь, в холодильнике на кухне есть консервы. Я вернусь не раньше шести часов вечера, вы будете здесь?» «Да, я думаю»,– ответила я. «Ну что ж, тогда мы поговорим немного и решим, что дальше делать с вами. А теперь отдыхайте: вы в этом нуждаетесь, спокойной ночи. Кстати, вы мне не сказали ваше имя». «Вы еще не спрашивали меня об этом. Меня зовут Хадиджа», Казалось, что он был удивлен. Покачав головой, он сказал: «Очень странное имя. Для работы вам придется его сменить. Ну, ладно, поговорим об этом завтра». «А я, могу я знать, у кого я буду жить?» «Все зовут меня Люсьен. Хорошо, что вы спросили, а то ведь могут позвонить по телефону – он стоит в моей комнате. Если будут меня спрашивать, скажите, чтобы перезвонили в бюро: тот, кто будет звонить, должен знать номер телефона нашего агентства. Впрочем, запишите: Пигаль, 90-93. Спокойной ночи». Я осталась одна в своей новой комнате. Когда я закрыла дверь, то сразу принялась искать тайник для моих сокровищ.

– Ну, и как? – спросил Ален.– Это было легко?

– Не могло быть и речи, чтобы спрятать их снова под паркетом: пол был застелен ковровым покрытием. Кровать показалась мне достаточно крепкой, она была деревянной. Я стала изучать ее; с помощью ножниц приподняла доску и спрятала в матраце свои драгоценности. Затем я снова хорошо все зашила, закрыла доской, и до вчерашнего дня мои драгоценности не покидали своего тайника.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что я надела их только вчера, для тебя.

– Ты хочешь сказать, что уже больше года ты живешь в той квартире?

– Если говорить точно, то я живу там уже семнадцать месяцев.

– Все так же с этим типом в соседней комнате?

– Куда же ему деться? Каждое утро на рассвете он уходит, и появляется только часам к шести вечера. Когда он возвращается, он снимает свои туфли, надевает комнатные тапочки, старую, вылинявшую пижаму, затем отправляется на кухню, наливает себе большой стакан виски, без воды, только добавляет лед из морозильника, потом выходит в коридор и останавливается перед моей комнатой. Затем он трижды стучит в дверь, но никогда не входит, не услышав ответа: он чрезвычайно вежлив. Войдя в мою комнату, он направляется к креслу, всегда к одному и тому же, со стаканом виски в руке. Усевшись, он задает всегда один и тот же вопрос: «Какая сегодня выручка?» Так начинаются все наши разговоры в течение всех этих семнадцати месяцев, что я живу там.

– Ты сегодня его видела?

– Да, но только в семь вечера – я опоздала, и тому была причина.

– Клиент из дансинга?

– Да, клиент. Впрочем, он не любит ждать, этот Люсьен, потому что каждый день ему нужны деньги. Как только он получает свою сумму, он закрывается в своей комнате и включает телевизор. Таким образом, снова я его смогу увидеть только на следующий день к шести вечера, когда он зайдет за выручкой. Да, нельзя сказать, что он очень требователен, он удовлетворяется малым доходом. Но, как бы то ни было, каждый день ему нужно отдать сто франков.

– Это то, что он называет «дневной выручкой»?

– Да, ты правильно понял.

– И когда же началась эта эксплуатация?

– Ровно через два дня после того, как я поселилась у него.

– В тот вечер, когда я только пришла к нему, я была мертвой от усталости. Проснувшись на следующее утро, я поняла, что он давно ушел. Впрочем, должна признаться, что он ведет себя очень тихо. Я никогда не слышу утром, как он умывается и как уходит. В первый день я чувствовала себя не к месту в этой квартире, она казалась мне странной, непривычной. Я стала бродить по ней, потом начала стучать во все двери, но они даже не были закрыты на ключ, все выглядело так, словно никто здесь ни к чему не прикасается. Я поняла, что единственное, интересующее его из всей обстановки квартиры,– это телевизор, который стоял прямо возле его кровати. Кровать была всегда разобрана, с грязным бельем, в комнате полный беспорядок, повсюду валяется обувь. Я была очень удивлена, увидев, что он очень любит обувь из крокодиловой кожи, по крайней мере, я заметила там пять пар – все такого же сомнительного вкуса, одна пара ярче другой. Когда я открыла дверь стенного шкафа в коридоре, на меня вывалилась куча всякого старья: все здесь было свалено в кучу – рубашки, пижамы, обувь, все это было по разным чемоданчикам, сумкам. Одни были пустые, другие наполнены грязным бельем. Можно было подумать, что находишься в кладовой старьевщика. Повсюду в квартире царили пыль и грязь. Я решила убрать в своей комнате, нашла пылесос, но он был сломан. Поэтому я взяла старый веник и тряпку и начала убирать.

– Я была просто ошарашена. Мужчина, который беспрекословно заплатил все мои долги в гостинице, сам жил в такой запущенной квартире. Отовсюду веяло какой-то неухоженностью. Я спрашивала себя: как можно жить в такой квартире: ничего не работало, в ванной комнате краны были раскручены и сняты, из них капала вода. Везде все было сломано. На кухне работал только холодильник.

Из четырех конфорок электрической печи работали только две, кастрюли были совершенно грязные, тарелки все выщербленные, они были свалены в угол, там же валялись стаканы, словом, полная разруха. Я подумала, что не останусь в этой квартире, однако живу там до сих пор.

– Ты, наверное, убрала там все, как следует?

– Да нет, первые дни я пробовала, но все это бесполезно. Единственное, что интересует этого месье Люсьена, это созерцание по телевизору матчей бокса, регби, кетча.

– Но его еще интересуют и те деньги, которые ты приносишь каждый день к шести вечера?

– Да, это, несомненно, его интересует, но он также имеет и другие доходы.

– Подумать только, неужели это его агентство недвижимости? Все эти господа, которые сегодня, кажется, вторглись во все отрасли коммерции, прежде занимались импортом-экспортом, еще раньше они называли себя просто бизнесменами... Но как же он изложил тебе свои требования? И то, чего он хочет от тебя?

– Он объяснил это все с неподражаемой простотой. В первый же день, когда я, оставшись одна в квартире, пыталась навести порядок хотя бы в своей комнате, на кухне и в ванной (в его комнате я сразу же решила ни к чему не прикасаться; как я поняла, ему бы это даже не понравилось), хотя я совершенно не люблю эти работы: если я этого не делала в своей стране, у себя дома, почему я должна этим заниматься у подобного типа. В шесть вечера, как он и предупреждал, он вернулся. В этот вечер впервые произошло то, что потом повторялось каждый день: он постучал ко мне и зашел, после того как я ответила, в своей выцветшей пижаме, со стаканом виски в руке. Он опустился в кресло. Первый раз он, конечно, не спросил меня о доходе, потому что я еще не работала, он даже еще не излагал свои планы относительно меня. Он просто спросил: «Вы хорошо спали?» «Превосходно,– ответила я.– Здесь не слышно никакого шума снаружи». «Именно поэтому я и выбрал эту квартиру, которая выходит во двор, а не на улицу. Вы ели что-нибудь?» «Да, следуя вашему совету, я брала консервы из холодильника». «Теперь поговорим серьезно. Что вы намерены делать?» Я не посмела ничего ответить, но он, видимо, обо всем догадался, потому что продолжил: «Я сомневаюсь, что какая-нибудь работа, какая она бы ни была, вам понравится, и, по моему мнению, существует не так уж и много профессий, которые бы вам подошли, за исключением, впрочем, одной, которая не так уж утомительна, вам не нужно рано вставать, и у нее иногда есть и свои приятные стороны. Почему бы вам не подумать, как жить дальше? Как-то ведь нужно крутиться? Вы меня понимаете?» «Да, я начинаю понимать. И вы берете на себя обязанность давать мне советы?» «Я могу вам оказать помощь в начале пути, это то, о чем я говорил вчера. Я знаю хорошие адреса, а также прелестных старых друзей, скорее подруг, которые окажут вам услуги и представят вас хорошим господам. Я говорю именно «хорошим господам», а не каким-нибудь бродягам или неудачникам, не имеющим денег. Такая красавица может зарабатывать достаточно денег, даже собрать какой-то капитал, чтобы позже открыть свое дело». «У меня нет никаких способностей к коммерции, месье Люсьен». «Тем не менее, рано или поздно вы увидите, если будете жить здесь, что нужно открывать свое дело. Если же вы со мной не согласны, вам придется вернуться в вашу страну, вернее, вас отправят туда через ваше консульство», «Ну, уж никогда»,– вскричала я. «Ах, вот как? Тогда решайте. Я предлагаю вам единственное занятие, которое подходит и вашим вкусам, и вашему положению, и к тому же приносит прекрасный доход. Я чувствую, малышка, у вас будет сумасшедший успех у мужчин».

– Какая же во всем этом будет ваша роль?

Улыбнувшись, он ответил:

– По выражению, такому же древнему, как и ваша будущая профессия, скажем, что я буду вашим покровителем... Но не беспокойтесь, я не буду вам мешать. Я предоставляю вам полную свободу: вы будете вольны поступать, как вы захотите, и встречаться с теми, кто вам понравится... Я также хочу уточнить, что несмотря на то, что вы очень красивы, вы далеко не в моем вкусе. Я предпочитаю полных высоких блондинок, и вот еще что, после того, как я достиг пятидесяти, женщины меня уже мало интересуют.

Я считаю, что мужчина должен для всего находить время, и, в противоположность бытующему мнению, с определенного возраста он должен уметь вызывать уважение и внимание женщин.

Это всего лишь плата за то, что они давали, когда были молодыми и влюбленными.

– Я думаю, что такое не часто с вами случалось.

– Должен признать, что это так. Сейчас же меня мало что интересует, кроме скачек и телевизора... Досадно то, что на скачках не всегда выигрываешь, как и во всяком деле, есть удачные и неудачные дни. Вот почему я нуждаюсь в постоянном доходе, на каждодневные расходы.

– Но ведь у вас есть предприятие по продаже недвижимости.

– С ним дела тоже обстоят не гладко! Самое интересное в профессии, которую я для вас выбрал, это то, что она не облагается никакими налогами. Налоги убивают все.

– И сколько же я должна буду вам уплатить, в знак благодарности за то, что вы найдете для меня постоянное место работы?

– Я много с вас не возьму. Вы так милы... Скажем, сто франков в день, согласитесь, это не много... Если вы серьезно приметесь за дело, то с вашими глазами, фигурой и этими длинными волосами вы будете, в среднем, зарабатывать пятьсот франков в день.

– Из которых я должна вам буду отдать сто? Но это ведь больше десяти процентов!

– Тем не менее, вы заработаете за день четыреста франков. За неделю – две тысячи четыреста, за месяц – примерно десять тысяч, а к концу года – сто двадцать тысяч. Не так уж много женщин в Париже, впрочем, как и в другом месте, зарабатывающих в год двенадцать миллионов старых франков. Так как вы очень молоды, то у вас предостаточно времени, чтобы заработать много денег.

Посудите сами: к тридцати, когда женщина достигает своего расцвета, и может начать свое дело, вы будете очень довольны, что в вашем распоряжении будет сумма в несколько миллионов. Я уверен, что вы будете мне благодарны, и если меня не будет рядом с вами, вы, несомненно, подумаете: «Какой этот месье Люсьен славный! Благодаря ему я стала богатой».

– Нет сомнений, все то, что вы рассказываете, очень впечатляет! Но как долго я буду вынуждена вам платить эти проценты?

– До тех пор, пока вы будете работать. В тот день, когда вы решите заняться чем-то другим, а таких, я должен сказать, очень много и это происходит раньше, чем вы думаете – мы посмотрим.

– Что это значит?

– Скажем, вы мне сделаете подарок за то, что получите полную свободу.

– А до тех пор я буду в вашей власти?

– Зачем такие громкие слова? Я же вам сказал, что не буду вам докучать, при условии, конечно, что вы будете соблюдать наш договор!

– Я должна подумать... Кстати, если я не соглашусь на ваше предложение, что меня ожидает?

– Это будет касаться только вас. Вы будете вынуждены искать себе новую квартиру и кого-нибудь другого, кто захочет вам помочь, и не забудьте продлить вид на жительство во Франции, срок которого истекает.

– А если я приму ваше предложение, вы поможете мне его продлить?

– Несомненно... Вы немедленно получите работу в моем предприятии, в качестве секретарши... Я думаю, что нет необходимости вам объяснять, что этой работой вы не будете заниматься.

Полиции только нужно подтверждение с места работы, а я могу подтвердить, что ты у меня работаешь.

– Последний вопрос: допустим, я приму ваши условия, но не буду ли я вынуждена, кроме повседневной платы, «обслуживать вас»? Не потребуете ли вы от меня, чтобы я стала вашей любовницей, если только я сама этого не захочу.

Впервые за время их разговора, бледное лицо Люсьена покрылось багровыми пятнами, и, как бы охваченный благородным гневом, он произнес, повысив голос:

За кого вы меня принимаете? Я порядочный человек. Во-первых, я вам это еще раз повторяю, вы не в моем вкусе, что, конечно же, не значит, что вы не будете нравиться другим, тем, которые в восторге от брюнеток... Во-вторых, не в моих привычках заставлять женщин, которые на меня работают, быть моими любовницами. Весь секрет любви в том, что она должна быть обоюдной: я сразу могу сказать, нравлюсь я девушке, или она просто нуждается в моей помощи, как в случае с вами. Я охотно помогу, при условии, что тоже получу из этого выгоду. Короче, вам нечего опасаться, я вас не трону, как я этого не сделал прошлой ночью.

– Я такая некрасивая?

– Вовсе нет! Но у меня железный принцип: никогда не смешивать работу и любовь. Это основной принцип настоящих дельцов. Когда занимаешься любовью со своей секретаршей, то от нее уже много не потребуешь. Нужно придерживаться незыблемых правил в отношении с подчиненными.

– Так я стану одной из ваших подчиненных?

– Конечно, если примете мое предложение!

– А ваш «персонал» многочисленный?

– Это вас не касается! Тем не менее, вам следует узнать, что, если бы у меня больше никого не было, то я потребовал бы от вас больше... Полагаю, что наш разговор длился уже предостаточно: даю вам двадцать четыре час на размышление... Вы должны дать мне ответ завтра вечером, в восемнадцать часов. Теперь делайте что хотите, я отправляюсь смотреть телевизор. В это время передают оперативные новости, а затем соревнование по кетчу, а я ни за что на свете не хочу пропустить этот матч! До завтра...

Я снова осталась одна в комнате, после того, как он хлопнул дверью. Было очевидно, что он не очень мной доволен, что же касается меня, то у меня было больше чем достаточно причин, чтобы быть им недовольной. Я не могла уснуть, в голову приходили разные мысли... Вывод напрашивался сам: он хотел, чтобы я стала одной из тех женщин, которых в моей стране называют, когда их встречают на улице, мала кахба!

– Что это значит? – спросил Ален, которому казалось, что ему приснился кошмарный сон.

– Какая шлюха! Он хотел, чтобы я занималась проституцией, что по-арабски звучит «токхоб», подобрала себе клиентуру, приставала к прохожим, что по-арабски звучит как «тчикел»,.. Если только я не буду пользоваться услугами одной из посредниц этих тайных домов, которые, несмотря на запрет, функционируют в вашей стране и которые вы называете борделями.

– А как это звучит на твоем чудном языке?

– Бурдел: одно из тех родных слов, которые французы понимают без перевода, когда приезжают в Северную Африку!

– А как называют у вас такого типа, как твой месье Люсьен?

– Барбет... то есть сутенер... Вот только чем больше я над этим размышляла, тем меньше, в конце концов, этот циничный мужик казался мне обычным сутенером. Он был в чем-то человеком большого размаха, а в чем-то мелок: его финансовые требования были относительно невелики, а с другой стороны, он не пытался склонять к сожительству тех, которые на него работали. Сто франков в день, это не так уж много. Чтобы покрыть расходы скачек, у него должно было быть, по крайней мере, еще три или четыре девицы, которые бы работали на таких же условиях. Мое единственное превосходство над ними было то, что я жила у него.

– А тебе не приходило в голову, что, уйдя отсюда рано утром, он отправляется в другую, а точнее, в другие квартиры?

– Настоящий Казанова?

– Скорее всего, осторожный малый, который не кладет все яйца в одну корзину... Я понял, увидев тебя в дансинге, что ты работаешь после обеда, что ты та, которую называют «дневная бабочка»... А почему бы месье Люсьену не иметь «ночных бабочек», которые возвращаются к себе – или к нему – только на рассвете, принося выручку за ночную работу?

– Возможно, если не сказать, что оно так и есть... Но у меня никогда не возникало желания узнать об этом побольше. Для меня было главным то, что за сто франков в день у меня была крыша над головой, я чувствовала себя как дома, телефон, которым я могла пользоваться и дать номер каждому, кому я захочу, что и делала...

– Как и мне?

– Я это не отрицаю. Но заметь, что он не принуждал меня к сожительству: что было бы выше моих сил.

– Хадиджа, поклянись, что ты не спала с ним!

– Пусть Аллах сразит меня, если я вру. Я клянусь тебе в этом головой моей бабушки, которая еще жива и которой я больше всех дорожу, а также памятью моего отца, который является единственным умершим, о котором я сожалею.

– Я тебе верю... Но признайся, что это кажется маловероятным! Жить в квартире в течение семнадцати месяцев с такой красивой девушкой, как ты, и не тронуть ее!

– Люсьен так и поступил!

– Лично я бы...

– Ты! Ты – это совсем другое дело! Если бы это предложил мне ты, я бы не поверила... так как ты особенный: ты ни клиент, ни сутенер... Ты мужчина! – а это может изменить женщину.

– Еще немного шампанского?

– Да, сегодня я хочу напиться... Так как, возможно, мы вместе в последний раз.

Подождав, пока она не спеша допьет шампанское, он спросил.

– Что же произошло на следующий день, когда ты снова с ним встретилась?

– Я все это дважды передумала: он мог помочь мне продлить мой вид на жительство, предоставив мне работу на своем предприятии...

– И ты согласилась?

– Да...

– Он, должно быть, был доволен?

– Он спросил меня, не хочу ли я с ним выпить его любимое виски...

– Конечно, он был в комнатных тапочках, пижаме и сидел, глубоко погрузившись в кресло?

– Он выглядел, как всегда, в это время вечера. Вновь наступило молчание, очень долгое молчание.

Ален заметил, что, впервые за время их знакомства, женщина, забившись в угол дивана, не смотрела на него по своей привычке. Ее ресницы были опущены, и казалось, что она рассматривает ковер.

– Это восточный ковер,– сказал он спокойно.– Возможно, он напоминает тебе о твоем детстве?

– Отнюдь! По правде говоря, мне стыдно... Не потому, что я занимаюсь этим ремеслом, а потому, что я тебе все рассказала.

– Когда и как же все это началось?

– На следующий день, после обеда.

– Ты не теряла зря времени. Ты отправилась на поиск приключений, говоря себе: «Хадиджа, девочка моя, это исторический день, когда ты встретишь своего первого клиента?!» Мне бы хотелось узнать, как ты за это принялась?

– Ты невозможен! Но, поскольку ты требуешь подробностей, ты их получишь... На следующий день я отправилась с Люсьеном, он показал мне гостиницы, где я могла работать.

– На какое внимание только не способен этот человек!

– Затем он представил меня нескольким владельцам известных заведений,– он дал им ясно понять, что они могут связаться со мной по телефону, и это лучше всего делать с двенадцати до двух часов дня.

– Я знаю, ты долго спишь по утрам... А что дальше?

– Ален, я тебя умоляю! Я больше не могу выносить этот допрос!

– Моя маленькая Хадиджа, ты расскажешь все! Ведь мы для этого вернулись сюда: ты сама мне сказала это в баре «Harry's»!

– Первый... Это было ужасно! Он подошел и заговорил со мной, как это ты сделал позавчера... Могу тебя заверить, что он не церемонился! Он только лишь меня спросил: «Сколько?» Никогда я не смогу забыть это «сколько?» и только один Аллах знает, сколько раз с тех пор я слышала это слово! Но в тот день я была как бы парализована, не в состоянии ответить... Он добавил: «Я думаю, что мы сможем договориться... Куда мы пойдем?» Поскольку я не ответила, он сказал: «Пойдемте со мной: я знаю подходящее место». Я пошла с ним...

Несмотря на опущенные ресницы, Ален заметил, как по лицу Хадиджи скатились две слезинки. Ален сидел не шелохнувшись, полагая, что это запоздалое раскаяние было ей необходимо. Хадиджа продолжила свой рассказ, одновременно грустный и банальный, тоном, не выражающим никаких эмоций, как будто она рассказывала историю какой-то другой женщины, которая жила в другом месте и в другое время:

– Все было новым для меня в гостинице, куда он меня привел: прием, номер, названный безразличным голосом, поездка в лифте с этим незнакомцем, номер, чаевые горничной, которая с любопытством меня рассматривала, несомненно подумав: «Смотри-ка! Новенькая!» Затем...

– Хватит! Мне уже достаточно подробностей!

– Я продолжу, так как ты меня унизил... Тебе, может быть, наплевать, так как ты говорил, что не любишь молоденьких девушек, но я была девственницей... Да, я еще не была ни с одним мужчиной, уехав из Туниса, из боязни принадлежать одному из моих соотечественников, в условиях, которые я тебе описала... И это должно было произойти в этой гостинице, с незнакомцем, который мне за это заплатит. Так как я стояла, не двигаясь, ошеломленная, мужчина хотел приблизиться ко мне... Я отступила в ужасе к окну, вскричав: «Если вы будете настаивать, я позову на помощь!» Ошеломленный, мужчина спросил, остановившись: «Что это? Ты сумасшедшая? Как ты думаешь, зачем мы сюда пришли?» Затем, вытащив бумажник, он спросил: «Сколько ты хочешь? Я корректен». Так как я не отвечала, он положил деньги на стол, говоря: «Не забудь их потом взять... А теперь – раздевайся, я тороплюсь». Я разрыдалась, мужчина смотрел на меня, ничего не понимая, но в его взгляде не было ничего плохого... Поэтому я сказала, что это у меня впервые, и попросила на меня не сердиться. Он переспросил: «Это, в самом деле, правда?» Я наклонила голову, чтобы дать ему понять, что это действительно так. «Могу поспорить,– прибавил он,– что ты, к тому же, еще и несовершеннолетняя, каких сейчас много... Дебютантка?» Он совсем не рассердился и промолвил: «Малышка, теперь я прошу на меня не сердиться, но я не люблю новичков! Увидимся в другой раз!» Он ушел, оставив деньги на столе. Сначала я думала: это он за ними возвратится, но он этого не сделал. Я смотрела на эти деньги одновременно с ужасом и беспокойством... В конце концов, я их взяла: там было двести франков.

Я быстро спустилась по лестнице, не ожидая лифта, и почти выбежала из гостиницы... В восемнадцать часов я была в своей комнате, постучав, вошел месье Люсьен. На его вопрос о заработке, я ему молча протянула сто франков. Он улыбнулся, а затем сказал: «Браво! Вот видишь, в этом нет ничего мудреного... Нужно только умело за это взяться. Как и в любой профессии, самое трудное – это начало... У тебя получится! Ты хоть довольна этим днем?» Я ответила: «Очень довольна, месье Люсьен!» Разве не был для меня этот день счастливым? Я заплатила, сколько была должна, оставив себе сто франков. И мне не пришлось ни с кем быть. Это было уже начало: на следующий день я приложу больше усилий... Ты не считаешь, что мне повезло? Мой первый клиент поступил благородно!

Ален посмотрел на нее, несомненно, он был еще больше ошеломлен, чем «первый клиент». Он только и смог спросить:

– А на следующий день?

– Я снова вышла на улицу. В этот раз меня не удивило то, что ко мне подошел мужчина. Очутившись с ним в номере гостиницы, я уже не чувствовала себя выбитой из колеи... Мне снова повезло: это был красивый малый. Конечно, не такой красивый, как ты, но симпатичный... Он был нежен: я уступила... Мне было немного больно, но значительно меньше, чем это было бы с мужем-эгоистом в моей стране, или с этими бабками, которые должны были меня подготовить к свадьбе... Он был так удивлен происходящим, что был щедр: он заплатил мне триста франков. Вечером, отдав сто франков Люсьену, я уже имела триста: мой капитал увеличивался. К концу недели у меня была сумма, предсказанная им. Тогда я поняла, что это человек дела.

– Ты этим занимаешься и теперь?

– Да, как я тебе говорила, это длится уже семнадцать месяцев. В какие-то дни я зарабатываю меньше, в другие – значительно больше... У меня есть значительная сумма в банке, мне кажется, что я достаточно богата... Иногда встречи не продолжительны. Знаешь, сколько мне заплатил клиент с дансинга? Пятьсот франков...

– Только за то, что ты танцевала с ним в этом странном месте?

– За это, и за остальное... Но я быстро его спровадила! Я помнила о свидании с тобой в восемь часов. Мне нужно было еще зайти домой, чтобы переодеться...

– ...и чтобы заплатить Люсьену?

Он почти прокричал эти слова.

– Ты вызываешь у меня отвращение! Я еще никогда не встречал девушку, которая бы с таким цинизмом и, одновременно, с такой невинностью, рассказывала о подобных вещах!

– Потому что они тебя не любили... Зачем им было говорить тебе правду? Я тебе повторяю еще раз: я говорю правду, потому что люблю тебя.

– Ты меня любишь! Не опошляй такие слова, ты, должно быть, говорила тоже самое, два часа назад клиенту с дансинга! А вчера? Перед тем, как ты появилась передо мной в своем сари, у тебя был уже кто-то?

– Конечно, в три часа... Это постоянный клиент, который приходит ко мне.

– К тебе?

– То есть, к Люсьену. Но это как бы и «ко мне», потому что я плачу сто франков в день за то, чтобы чувствовать себя как дома.

– Твой сутенер позволяет тебе приводить к нему в дом клиентов?

– Ему все равно, так как я это делаю после обеда, а он в это время на скачках. Он мне сам это предложил: «Если это тебя устроит – принимай дома, я не возражаю. Потрудись только объяснить клиентам, где ты живешь, чтобы они ничего не спрашивали у привратника».

– Они что, не замечают, что в соседней комнате живет мужчина?

– Я всегда слежу за тем, чтобы дверь этой комнаты была закрыта; если бы один из клиентов и заметил что-то, то я бы сказала, что это квартиросъемщик, что он, например, служащий министерства финансов.

– И он бы тебе поверил?

– Пока у них есть желание, они готовы поверить во все, что угодно. Добившись своего, они думают только о том, как бы побыстрее уйти. Так что они не задают много вопросов. К счастью, они не все такие, как ты! Должна признать, что с тобой все по-другому: я уже счастлива оттого, что ты меня обо всем расспрашиваешь. Теперь ты все знаешь.

– Что больше всего поражает меня в этой истории и что выше моего понимания, так это то, что, как девушка, воспитанная в своей стране в строгих мусульманских правилах, не только выслушала какого-то Люсьена, но еще и последовала его советам!

– Вот именно, я это сделала потому, что не могла больше выносить этот тиранический надзор, вплоть до своего совершеннолетия. У меня было неистовое стремление к свободе, поэтому я воспользовалась любым удобным случаем.

– Связав себя с этим мерзким типом?

– Я уже тебе говорила, что он ничего для меня не значит. Поэтому не стоит больше об этом говорить: это только испортит твой прекрасный образ, который я сохраню о тебе.

Она поднялась с дивана, не спеша одела туфли, в ее глазах была решимость. Он молча смотрел на нее.

– Будь так любезен, вызови такси.

Он не шелохнулся.

– Ты что хочешь, чтобы я возвращалась домой пешком, после того, как вчера вечером мы побывали в самых шикарных местах? Разве ты не понимаешь, что первый же мужчина, увидев меня на улице в таком виде, предложит мне свои услуги, и что я буду вынуждена, против своей воли, воспользоваться ими. Ты этого хочешь?

– Замолчи! Ты чудовище, в тебе сочетаются двуличность, искренность, простодушие, беспринципность, равнодушие, алчность... К тому же, ты красива! Он не дурак, этот Люсьен! Увидев тебя, он сразу понял, что ты для него как манна небесная!

– Он не произвел на меня никакого впечатления: это жалкий тип. Я просто использую его дом, чтобы делать то, что я хочу, телефон, как свое орудие труда, фальшивый контракт, чтобы остаться в этой стране, его связи в префектуре, на которые – у меня был случай убедиться в этом – можно рассчитывать в случае непредвиденных обстоятельств.

– Понимаешь ли ты, что говоришь сейчас как настоящая девка?

– А я ею и являюсь! И я ею собираюсь остаться, я тебе это обещаю! Но я запрещаю тебе меня так называть, потому что с тобой я вела себя по-другому!

Смущенный, растерянный, раздираемый непреодолимым желанием снова ее обнять и желанием наказать ее за тот образ жизни, который она вела, Ален был почти готов простить ее. Когда она произносила последнюю фразу, ее черные глаза метали молнии, в которых досада смешалась со страстью.

– Послушай, Хадиджа...

Теперь уже в его голосе чувствовалась усталость:

– Такая жизнь тебе нравится?

– Если я тебе скажу, что она мне совсем не нравится, как я это говорю всем своим клиентам, которые делают вид, что жалеют меня, то это будет не совсем так... Конечно, я от нее не в восторге! Но она единственная, которая позволяет мне скопить достаточно денег, не поднимаясь рано утром, чтобы, в один прекрасный день, заняться тем, чем захочу.

– То есть, совсем ничего не делать?

– Да, за исключением того, чтобы быть с мужчиной, которого полюблю.

– А если бы этот человек потребовал от тебя немедленно бросить твое ремесло?

– Я бы ему охотно повиновалась... Я бы даже ему сделала кучу подарков, истратив часть своих сбережений.

Тоном, не допускающим возражений, Ален произнес:

– Такой мужчина был бы худшим сутенером, чем твой месье Люсьен. Эти деньги лучше всего оставить в банке. Кто знает, может быть когда-нибудь ты сможешь купить приданое для одной из твоих сестер. По крайней мере, может быть кому-нибудь они пригодятся, чтобы обучиться во Франции, получить хорошую специальность.

– Что? Привезти кого-нибудь из моих родственников сюда? Никогда в жизни! Если я увижу, хотя бы одного, кто приедет сюда, я убегу в другую страну. Ты не знаешь, что это такое «арабская семья». Когда один приезжает, будет через несколько дней десять, а потом пятьдесят, а потом бесчисленное количество, как за обедом, которые давал мой отец, это настоящее сборище.

– Ладно, не будем говорить о твоих сестрах. Поговорим о тебе.

Он помолчал, затем сказал:

– Можешь остаться у меня. Но с условием, что буду твоим единственным мужчиной на долгое время.

– Ну, скажем, Ален, на несколько лет. Это уже неплохо. Обними меня.

В этот момент оба ощутили сильное желание друг друга. Им так хотелось быть вместе, но все же он сумел удержаться и сказал:

– Теперь, когда перед нами не существует никаких недоразумений, надо решить еще одну проблему.

– Ты имеешь в виду этого беднягу месье Люсьена?

– Неужто тебе его жалко?

– Ну это уж слишком. Это ведь негодяй, ничтожество.

– Это твой тип.

– Нет, это не мой тип. Его единственная страсть – скачки, а любовь в его жизни – телевидение. Если даже он и живет с женщинами, то он не способен быть мужчиной в жизни какой-нибудь из них. Для того, чтобы мужчина стал всем для какой-нибудь женщины, он должен обладать превосходными качествами, как ты, например; это почти что талант, и быть настоящим возлюбленным – это искусство, и вовсе не так просто.

Но Ален продолжал говорить о своем:

– Поскольку сегодня вечером ты полностью покидаешь его жилище, я хочу, чтобы мы с ним расквитались и оплатили все по счетам. Я думаю, ему необходимо преподать хороший урок. Это тем более необходимо, чтобы ни он, и никто из его дружков больше тебе не встречались в жизни и не доставляли неудобств. Может, ты предпочитаешь подождать меня здесь, а я займусь им? Он должен быть в это время дома перед своим телевизором. Что ж, я ему сейчас предоставлю такую спортивную передачу. У тебя есть ключ от жилища? Давай его сюда.

– Вот. И все же я пойду с тобой, чтобы показать, где он живет. Потому, что по адресу это не так просто найти. Да и потом, никогда не знаешь, может быть, я тебе пригожусь. Все-таки нужно забрать все мои платья. Ведь за то время, что я появлялась перед тобой, ты должен был заметить, что у меня их предостаточно. Твоя машина достаточно большая, все поместится. Я не хочу ничего оставлять у этого Люсьена.

– Еще чего не хватало,– заметил Ален,– что касается сувенира, то я ему оставлю хороший. Да, кстати, подумай, надо же забрать и твои украшения.

– Не беспокойся, пока ты будешь разговаривать с ним, я соберу все свои вещи. Я заберу их из матраца и даже зашивать его не буду. Пусть будет так.

– Да, и еще вот что, не можешь ли дать мне еще одну справку. Этот супермен, случайно, не вооружен?

– В его отсутствие я проверяла квартиру, но я ничего такого не заметила. Я не нашла ни оружия, ни долларов, ни интересных бумаг, но, ты знаешь, все трудно предвидеть, будь осторожен. Самое дорогое для меня теперь – ты.

– Из того, что я услышал о нем из твоих уст, я думаю, что я с ним справлюсь. Я не буду брать оружие, я постараюсь с этим мямлей мягко и убедительно поговорить. Ну что, поехали?

– Поехали,– сказала она.

Когда они вошли в переднюю, дверь в комнату Люсьена была закрыта, но слышно было, что телевизор работает, и хозяин находится там.

Хадиджа проводила сначала Алена в свою комнату, где вполголоса они провели короткое совещание, чтобы выработать тактику действий.

– Что мы предпримем? – спросила она тихонько.

– Используем эффект неожиданности. Дорогая, забери сначала свои драгоценности. А в это время я перейду к действию. Когда нужно будет – я тебя позову.

После того, как она быстро распорола матрац и забрала украшения, Ален постучал в соседнюю дверь.

– Это ты? – донесся невнятный голос.– Ты уже пришла, что тебе нужно?

Не отвечая, Ален открыл дверь, которая даже не была закрыта на ключ. И перед его взором предстала картина, которую описала в точности Хадиджа. Мужчина и все убранство этой комнаты производили неприятное впечатление. Лежа на своей кровати, одетый в старый выцветший халат, месье Люсьен наслаждался тем, что ему представляло телевидение, положив свою голову на две подушки, чтобы лучше было видно.

На ночном столике, рядом с ночной лампой, которая, кроме экрана телевизора, тоже приносила немножко света в эту комнату, стояла также бутылка виски, уже наполовину опустевшая, ведерко со льдом и стакан.

Нападающий заметил сразу, что тот, которого он принимал за своего противника, был уже немолодым человеком: череп, лишенный почти всякой растительности, оплывшее лицо, огромные мешки под глазами, вялые отвисшие щеки заканчивались двойным подбородком. Личность этого человека не вызывала никакой симпатии. Он был невысокого роста, какой-то расплывшийся, на коротких ножках. Облик этого человека, чем-то напоминавшего хомяка, вызывал чувство презрения и жалости.

Да, Хадиджа была права. Это был мелкий, никчемный негодяй.

Появление нежданного посетителя настолько ошарашило и испугало хозяина комнаты, что он несколько мгновений оставался с открытым ртом и не мог произнести ни слова. Наконец он выдавил из себя:

– Вы кто?

– Человек, который не желает тебе ничего хорошего,– холодно ответил Ален, подошел к телевизору и выключил его.

– Вы не имеете права мне тыкать,– промолвил сутенер, пытаясь подняться со своей постели, но светловолосый атлет подошел к нему и быстро уложил на постель, приказав:

– Лежи, тебе так будет удобнее. Разговаривать же на «Вы» с таким подонком, как ты, было бы оскорблением для французского языка... Короче, значит ты – Люсьен. Месье Люсьен, красавчик Люсьен, который содержит целый гарем, который на него работает. Должен признаться, что твои подружки не очень требовательны,– могли бы выбрать кого-нибудь получше.

– А где арабка? – вдруг вскричал Люсьен.

– Ах, так вот как ты называешь прелестную соседку. А не мог бы ты называть ее как все – Хадиджа?

– Это трудно выговорить.

– Зато тебе легко получать от нее деньги.

– По моему совету она пользуется для работы другим именем – Айша.

– Для работы? Ну и метафоры ты однако же подбираешь, дорогуша. Так вот: запомни, что та, которую ты называешь Айша, больше никогда не будет на тебя работать, в том смысле, что ты подразумеваешь, ну и кроме всего прочего, она сейчас в комнате, которую ты ей любезно предоставил, собирает вещи.

– Это тебе так просто не сойдет!– воскликнул Люсьен.

– Будешь орать, я тебя живо успокою. А потом вызову полицию. Ты этого хочешь?

Месье Люсьен замолчал, а Ален продолжил:

– Думаю, ты согласишься, что предпочтительнее объясниться спокойно и достойно между нами двумя, Насколько я знаю, она приносила тебе ежедневно сто франков, то есть семьсот франков в неделю.

– Неправда! Ложь! Она приврала. Она приносила мне лишь шестьсот франков в неделю, а иногда и меньше. По воскресеньям и по праздникам она отдыхала.

– Посмотрите только! Так ты оказывается весьма великодушный человек. Даже предоставил ей выходные дни, Может, ты еще и страховку ей выплачивал, как? Ну, хорошо, сойдемся на шестьсот. Значит шестьсот франков в неделю. Умножаем на пятьдесят две недели..., а кстати, надо же подумать, ведь отсюда четыре недели обязательного отпуска, таким образом мы имеем сорок восемь недель. Шестьсот франков умножаем на сорок восемь, итого получается двадцать восемь тысяч восемьсот франков за год. Надо еще добавить пять дополнительных месяцев, поскольку Хадиджа, или как ты ее называешь Айша, оставалась под твоим покровительством семнадцать месяцев. Пять месяцев – это двадцать одна неделя. Это получается у нас двенадцать тысяч шестьсот франков. Теперь складываем первый и второй результат. Что нам дает общую сумму за семнадцать месяцев? Сорок одна тысяча сто франков. Признайся, что ты ничего не уплатил в налоговое управление. Надо сказать, что это не плохо. Таким образом ты спокойно можешь ходить на скачки и проигрывать там деньги.

– Это она тебе все рассказала?

– Да, представь себе, она мне все рассказала.

– Она за это дорого заплатит.

– Да нет, она больше ничего тебе платить не будет. Ведь ты в действительности получил сорок одну тысячу франков и, насколько я понимаю, ты сказал, что если она когда-нибудь оставит работу у тебя, она должна будет сделать тебе дополнительный подарок, как бы откупную. Так какую ты назначишь цену?

Люсьен заговорил быстро:

– Я не знаю ни твоего имени, ни кто ты есть, но ты мне сразу понравился. Ты похож на спортсмена, и поскольку я болельщик регби, ты мне нравишься. Ты можешь сам предложить цену.

– Послушай, мой любезный Люсьен. Если она по национальности – арабка, не думай, что мы здесь устроим арабский базар и будем торговаться. Второй раз я повторяю магическое слово, с которым обычно обращаются клиенты, когда они находят девушку и хотят воспользоваться ее услугами. Так вот: сколько?

– Конечно, ты в более выгодном положении, потому что ты налетел на меня неожиданно, но скажи мне, ты действительно хочешь ее забрать?

– Да, я хочу ее забрать.

– Она тебе так нравится?

– Да, она мне нравится.

– И ты, что хочешь, чтобы она продолжала работу? Но запомни, эта девчонка неплоха, она красавица, кроме того – она честная в делах. В наше время это вообще редко встретишь.

Ален перебил его:

– Сколько, Люсьен?

– Я не знаю. Ну, скажем, два куска.

– За такую женщину? Ну, что же я тебе скажу, старина, ты не сумел ее оценить. Лично я думаю, что она стоит больше. Но раз ты так сказал, значит, ты не понимаешь в этом. Ладно. Таким образом, двадцать тысяч мы засчитываем на твой счет. И ты должен мне всего двадцать одну тысячу франков.

– Не понимаю?!

– Люсьен, ты отупел от телевидения. Ты много его смотришь. За семнадцать месяцев ты получил с нее кругленькую сумму. Между тем, ты получил и таксу, которую ты определил за нее, остается разница. С сегодняшнего дня она моя. Значит, мы вместе с ней складываем деньги. Таким образом мы откроем свое маленькое дельце. Как видишь, все выполнили в соответствии с твоими советами. Мы уходим и не будем мешать твоему бизнесу.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Едва ли, мой маленький Люсьен. Я же понимаю, что у тебя есть надежный тайничок, где ты хранишь твои сбережения на всякий случай. Ведь в жизни всякое бывает. Так вот, заплати без скандала и мы уходим.

– У меня нет никакого тайника и никаких сбережений.

У меня ничего нет.

– В таком случае я могу тебя только пожалеть. В приемной я заметил телефон. И как все клиенты твоей бывшей сотрудницы, я знаю на память телефон, а также знаю номер твоего знаменитого агентства по недвижимости. Тебе это о чем-то говорит? – Ален наклонился над коротышкой, который вжался в свои подушки, и сказал:

– Посмотри на этот кулак, Люсьен. Крепкий, да? Как любитель спорта, ты можешь оценить его по достоинству. Я тебе объясню сейчас, что произойдет. Я тебе сейчас нанесу такой удар, что ты четверть часа будешь витать во сне. И пока ты придешь в себя, я вызову полицию, пользуясь твоим же телефонным аппаратом. Так вот, они приедут, всех нас заберут, и в комиссариате мы объяснимся по порядку, поставив все точки над «и». Я буду очень удивлен, если ты выйдешь из полиции. Как тебе нравится такой сценарий?

Бедный Люсьен взирал на него своими испуганными глазками и не отвечал.

– Меня такой сценарий устраивает. В нем есть какая-то занимательность, смена событий, и он не лишен определенной привлекательности. Ну так что, Люсьен? Что будем делать?

– У меня нет наличных денег.

– Но ведь у тебя есть чековая книжка. По крайней мере, любое уважающее себя агентство по недвижимости имеет его.

– Она у меня в бюро.

– Я думаю, что чек, подписанный тобой, меня устроит. Надеюсь, что он будет оплачен, когда я обращусь в банк. Если же чек окажется без обеспечения, мне придется снова отправить тебя в полицию. Ну так что, вставай. Я провожу тебя в твою контору. Но поскольку там можно встретить твоих сотрудников, ты понимаешь, я тоже приглашу кого-нибудь. Сейчас я позвоню кому надо.

– Не надо. Я все понял.

– Ну, наконец-то. Я думал, что ты умный человек. Так что, ты заплатишь наличными?

– Я повторяю, что у меня нет денег.

– Так, а что же делать?

Испуганный и сбитый с толку, месье Люсьен смотрел на Алена.

Тот продолжил:

– Предупреждаю, по природе я человек мягкий, но меня можно и разозлить.

Он снова наклонился над лежащим человеком, а тот инстинктивно закрыл свое лицо дрожащими руками.

– Трус, на тебя жалко смотреть,– и он позвал: «Хадиджа, иди быстрее сюда, посмотри на этого героя».

Когда в комнату вошла Хадиджа, Люсьен оставался все в той же позе.

– Дорогая, взгляни, пожалуйста, на этого мужика. Ты была права, он, конечно же, мямля. Что с ним будем делать?

– Оставь его, Алек. Не стоит даже заниматься им.

– Но он ведь должен деньги, дорогая.

– Я все слышала, ты прав. Но я знаю, он говорит правду. У него нет ни копейки.

– А как же другие женщины, которые на него работают?

– Да он блефует. Меня он больше не интересует. – Опустите руки, Люсьен, вы смешны.

Человечек с бледным лицом повиновался, но его глаза пьяницы налились кровью и смотрели на них с выражением страха и ненависти.

– «Месье Люсьен»,– сказала Хадиджа спокойно,– последний раз я вас так называю. Для меня вы не были ни месье, ни мужчиной. За эти семнадцать месяцев, которые я работала, вы называли меня на «ты», когда я приносила вам ваши деньги. Но я никогда этого не делала, потому что я могу называть на «ты» только мужчину, у которого я беру деньги, и того, который мне нравится. Например, вот этого мужчину, который стоит перед нами, я с первого же раза называла на «ты». А «вы» – это для тех, кого я презираю: неудачники или подонки, как вы. Но я признаю, что в некоторой степени вы проявили уважение ко мне, я об этом сказала Алену. И, как бы это ни казалось смешным, поэтому я вам благодарна. Мне от вас ничего не нужно.

Ален, который внимательно слушал, улыбаясь, сказал:

– Люсьен, не кажется ли тебе, что эти арабские женщины, к которым белые часто относятся с презрением, как видишь, умеют быть благодарными. Знаешь ли ты, что тебе посчастливилось иметь дело с настоящей принцессой.

Люсьен смотрел на них со все возрастающим беспокойством и ужасом.

– Ведь ты не знаешь, что такое настоящая принцесса. Ты никогда не встречал их. И такой ублюдок, как ты, заставлял красивых девушек приносить деньги, заработанные на панели. Надо признаться, что жизнь часто готовит нам самые неожиданные сюрпризы. Ну что ж, на закате твоих дней, которые приближаются, у тебя будут великолепные воспоминания. Ты когда-нибудь скажешь: «Знал я однажды одну красавицу, принцессу. Она была прекрасна, как восточная сказка. Но поскольку у меня не было бриллиантовых ожерелий, которые я мог бы бросить к ее ногам, поэтому я предоставил ей маленькую комнату, в которой она жила. Я предоставил ее бесплатно, как говорят, безвозмездно». Если же ты, старый подонок, когда-нибудь попробуешь сказать что-нибудь противоположное, я тебя встречу и так врежу, что твоя морда утонет среди твоих плеч. Ты меня хорошо понял на этот раз. Можешь считать себя счастливым, что ты дешево отделался.

– Хадиджа, ну что, чемоданы готовы?

– Да.

– Ты ничего не забыла? Подумай хорошо.

– От этого жилища у меня в памяти только дурные воспоминания.

– Ну, что ж, Люсьен, тебя не обучили хорошим манерам, разве ты не знаешь, что уважаемых гостей надо проводить до двери?

После недолгого замешательства человек в домашнем халате поднялся, как автомат, и Ален заметил, что Люсьен на голову ниже его, и поэтому не удержался и произнес: – Ну, до чего же ты маленький, а считаешь себя суперменом. Ну, ладно, будь галантным кавалером и донеси чемоданы до порога. Вперед! Пошевеливайся! У нас нет времени ждать тебя.

Толстячок в грязном халате и шлепанцах начал переносить чемоданы и свертки к лифту, и когда он это сделал, Ален сказал:

– Поставь вещи в лифт и нажми кнопку первого этажа. Хадиджа спустится, чтобы забрать их; тут всего два этажа, она быстро там будет. Иди, дорогая, и дай на чай консьержу, пусть он поможет поставить вещи в машину. А я, ожидая, поговорю еще с моим милым другом Люсьеном.– Оставшись один на один с мужчиной, он сказал ему:

– А теперь, Люсьен, иди ложись в кровать и не вставай до утра.

– А если я не захочу?

– Я тебе морду набью,– сказал Ален.

Уставший толстяк направился тяжелыми шагами к постели и плюхнулся в нее.

Когда он снова улегся на свои подушки, Алек сказал:

– Теперь можешь залить свою печаль виски... Да, я понимаю, неприятно вдруг потерять такие деньги. Но ты должен был быть к этому готов, ведь рано или поздно в работе всегда бывают какие-то сбои.

– Хочешь, я дам тебе бесплатный совет? Будь порядочным с девушками, которые на тебя работают. Ну что, включить тебе телевизор?

– Пожалуйста.

– Да тебе везет, твоя любимая спортивная передача. Если бы ты не проявил сговорчивости, то не смог бы ее посмотреть. Ну, а сейчас, когда Хадиджа и консьерж погрузили вещи в машину, я тоже тебя покидаю, без малейшего сожаления, должен признаться. Спокойной ночи, Люсьен.

– Ален,– вдруг произнес толстячок.

– Ты обращаешься ко мне по имени? Это очень любезно с твоей стороны. Оно тебе нравится?

– Можешь быть уверен,– зловеще пробормотал Люсьен,– я тебе этого никогда не забуду.

– Весьма польщен,– ответил Ален,– приятно, что я произвел на тебя такое неизгладимое впечатление.

– И ты мне за это еще заплатишь.

– Вот как ты заговорил! Это потому, что ты неспособен на что-то другое... Прощай!

Когда он подошел к машине, Хадиджа спросила его:

– Все в порядке?

– Да, консьерж был любезен?

– Это не то слово. Ты никогда не догадаешься, что он мне сказал!

– Несомненно, «спасибо», после того, как ты дала ему на чай.

– А вот и нет! Он сказал: «Мне всегда будет недоставать вас, мадемуазель, и тем не менее, я желаю, чтобы вы никогда больше не вернулись к этому Люсьену».

– Видимо, этот человек очень сентиментален... Весьма забавно, дорогая, но я заметил, что к тебе и ко мне портье и швейцары всегда относятся очень хорошо.

– Ален, я также не говорю тебе «спасибо», потому что ты ответишь, что ты считаешь своим долгом так поступить. Я предпочитаю сказать еще раз: «Я тебя люблю!»

– И куда теперь? – спросил он.

– Это тебе может показаться смешным, но я должна признаться, что ужасно проголодалась.

Он улыбнулся и сказал:

– Я ожидал этого с самого начала вечера... Я тоже проголодался! Но где мы можем покушать в такое время?

– Давай заедем в то бистро, где я могу есть руками.

– Решено.

После ужина они поехали к нему.

– Ну, что ж, милая, завтра, когда я буду на работе, устраивайся, как ты хочешь. Все в твоем распоряжении. Единственное, о чем я тебя попрошу, это не трогать мое белье и мои вещи, потому что потом мне будет трудно его найти. Что касается неприкосновенности личных вещей, то у меня, как и у всех холостяков, это доходит до мании.

Она пообещала выполнить его просьбу, и третий раз они стали возлюбленными, которые на этот раз решили, что их связь будет прочной и длительной.

Когда Ален вернулся на следующий день с работы к концу дня, она встретила его словами:

– Только не ругай меня! Весь день я только то и делала, что наводила порядок, как все женщины, я обожаю этим заниматься. Для того, чтобы привести все в порядок, надо сначала все пересмотреть. Твои рубашки, носки, платочки, галстуки теперь в другом месте: я же не могу допустить, чтобы среди твоих вещей валялись и мои лифчики. Я с удовольствием занималась всем этим здесь, у тебя, и должна признать, что ты очень любишь порядок, и в этом ты совсем не похож на нашего знакомого Люсьена.

– Сделай мне одолжение: никогда больше не напоминай мне об этом типе!

– Я тебе это обещаю! Ну, а теперь я тебе покажу, где отныне будут твои вещи.

Увидев, как она это сделала, он пришел в замешательство: в стенных шкафах, где каждой вещи он знал свое место, все было переложено его новой подругой. Тем не менее, он ничего не сказал. Не прошло еще и суток с того времени, как она поселилась, а вела себя так, словно давно уже была здесь хозяйкой. Конечно, она привела все в порядок, но этот новый порядок был для него все-таки непривычен. Что-то было нарушено и ему показалось, что он как бы «не у себя». Но он только улыбнулся и подумал: «И все-таки, эта женщина настолько женственна, что перед ней можно только преклоняться...»

– Ведь так же лучше, дорогой?

– Если бы ты не появилась в моей жизни, я не знаю, что бы со мной было.

Для них началась новая жизнь, спокойная, без стычек, в полном любовном согласии; только через несколько недель Ален вдруг понял, что многое изменилось. Вся его жизнь приобрела какой-то новый смысл. Все свое свободное время он проводил с Хадиджой... Когда он выходил по вечерам, то только с ней... Он больше и не подумывал о ночных приключениях без будущего, как и о своих друзьях, что его больше всего самого удивляло. Когда он встречал кого-нибудь из своих старых знакомых, то они его обязательно спрашивали: «Ален, что с тобой случилось? Ты нигде не показываешься! Ты что, от всех скрываешься?»

Он уклончиво отвечал: «В настоящее время у меня так много работы...»

В действительности же его единственным занятием была смуглая туниска, которая занимала все его мысли и сумела настолько войти в его жизнь, что он уже не думал ни о чем другом. Она заполнила все его существование и он даже не замечал этого. Он даже не понимал, что он в чем-то уступил в своих мужских привычках, в своих традициях. Иногда он как бы вспоминал об этом и даже хотел воспротивиться, но в такой момент голос с приятным акцентом снова напоминал ему, что она здесь и готова посвятить ему свое время, выполнить любое его желание.

– Милый, что с тобой сегодня? Ты чем-то опечален? Может быть, у тебя много работы? Ты не скучаешь со мной, по крайней мере?

Как он мог скучать рядом с таким прекрасным созданием! Она была не только чудесной возлюбленной, но в любое время дня и ночи на ее устах могла возникнуть какая-нибудь сказочная история, которую она раньше слышала в своей стране! Неисчерпаемое вдохновенное воображение позволяло ей придумывать новые, неведомые раньше истории или сказки. Одну за другой она рассказывала ему чудесные сказки, фантастические истории, интереснейшие легенды Востока. Таким образом он узнал о толстом принце и виноградной лозе; о приключениях халифа Харуна ар-Рашида и балаганного фокусника; о Мозабите и об арабе; об еврее и мусульманском судье; о молодом Кадуре и его осле; об обманщике с Востока и лгунье с Запада; об обезьянах и торговце фресками; об Бен Абибе и его матери, у которого была коза, об отчаянном Джеха, который носил овощи в корзине, и о многих других персонажах чудесного мира, одновременно близкого и такого далекого, который она умела так хорошо передать и заставить пережить своим прекрасным голосом, горящими глазами, полными хитрости и лукавства, помогая в рассказе движениями своих прекрасных рук, полных грации и изящества.

Недели сменялись месяцами, и Ален вдруг осознал, что он очень счастлив.

Время от времени они выходили, чтобы развлечься. Почти всегда Хадиджа выбирала ресторан, театр или клуб, куда они должны были пойти. Казалось, что ее преследовала какая-то жажда узнать что-то новое, все увидеть.

Когда девушка поселилась у Алена, в ее гардеробе в основном были европейские наряды, даже парижские, за исключением, конечно же, сари ее бабушки. Но мало-помалу, под влиянием своего возлюбленного и потому, что он предпочитал, чтобы она так одевалась, она все чаще одевала на себя что-то новое, но это новое всегда имело какой-то восточный колорит, как бы ближе к ее истокам, к ее происхождению. Постепенно, изо дня в день, она отходила от европейского стиля, потому что ему нравилось видеть в ней женщину Востока. Ему казалось, что только этот колорит украшает ее.

Наблюдая за ними со стороны, можно было подумать, что восточная красота девушки только выигрывала от того, что рядом находился высокий, красивый блондин-европеец.

Они выходили не каждый день. Присутствие в доме смуглой возлюбленной придавало его жилищу какой-то новый оттенок. И Ален стал больше тянуться к своему дому. Теперь он никогда уже не скучал, Хадиджа, которая инстинктивно избегала кухни, все же, время от времени, удивляла его тем, что готовила блюда своей страны и, конечно, самым любимым вскоре стал кус-кус. А иногда она готовила ему другие восточные блюда, пряные, острые, которые ему очень нравились. Особенно нравилось блюдо, приготовленное из мяса, порезанного мелкими квадратиками, сваренного в масле, приправленного помидорами, перцем и сверху залитое желтком, перед тем, как его ставили в печь. Это блюдо подавалось под «Шераб-Ахмар», т. е. красное вино, или «Шераб-Абиадх» – белое вино, и представляло замечательный, неповторимый вкус. Но лучше всего Хадиджа умела готовить сладкие блюда. То, что в Тунисе и в других странах, да и во всем мире называют «восточными сладостями». Здесь было все: толченый миндаль, мед, разнообразные орехи, финики, все это варьировалось, изменялось в своих составных частях; таким образом Хадиджа представляла все новые и новые пирожные, сладости, конфеты.

Хадиджа уже не нуждалась в уроках французского языка, тогда как Ален, напротив, очень любил открывать все новые тайны арабского. Под влиянием своей учительницы он быстро овладел достаточным словарным запасом и даже в обиходе использовал арабские выражения. Так свою машину он называл по-арабски «кархаба». Даже горничная, которая давно была в его услужении, постепенно перестала называть его «месье», и говорила по-арабски «сир», а его подругу «санда» вместо того, чтобы называть ее «мадам».

Интерьер и украшения квартиры постепенно приобрели восточный колорит. Больше стало ковров и подушек, на которых Хадиджа могла усесться, сложив ноги; повсюду появились предметы, которые обычно находятся в арабских домах. Со стороны было бы странно видеть, как эта молодая женщина любит сидеть со скрещенными ногами на ковре у ног своего мужчины, на которого она преданно смотрит, как влюбленная рабыня на своего хозяина. И тогда Ален говорил:

– Когда ты так сидишь, то мне кажется, что я восточный принц, который только привел тебя с базара, купив у работорговца.

Она отвечала:

– В этом есть, наверное, доля правды, дорогой мой. Неужели ты не выкупил бы меня у этого Люсьена, если бы это было необходимо? Впрочем, это был единственный раз этого первого счастливого года, когда имя сутенера снова возникло в разговоре. Несмотря на угрозы в последние минуты их встречи, он ничем не напомнил о себе и совершенно как-то исчез из их жизни.

Этот счастливый период их взаимной любви, обоюдного внимания и радости был отмечен несколькими путешествиями. Во время рождественских праздников Ален решил приобщить Хадиджу к зимнему спорту. Но для девушки, выросшей под ласковым, средиземноморским солнцем, это показалось неинтересным и даже вызвало определенное противодействие. Она попросила побыстрее уехать, ей надоела лыжня, многочисленные толпы людей, которые заполняли все модные в то время санатории и дома отдыха. Она упросила его вернуться в Париж.

Девушке не понравилось пребывание под солнечным небом Испании. Несмотря на то, что они поехали во время святой недели и пасхальных праздников, андалузские танцы, музыка не вызвали никакого интереса у Хадиджи. Кроме того, Ален понял, до какой степени арабы презирают испанцев и наоборот. Ему показалось, что арабы не могут простить испанцам того, что для своих мелодий фламенко они используют некоторые ностальгические мелодии арабов, которые исходят как бы из самых призывов муллы с высоты мечети. А испанцы, в свою очередь, продолжают упрекать арабов за то, что несмотря на века, которые прошли, на их земле остались грандиозные монументы и целые города, которые свидетельствовали о расцвете арабской цивилизации.

И хотя, на первый взгляд, казалось, что для Хадиджи под южным испанским небом хорошо и это окружение чем-то напоминает «Тысячу и одну ночь», ей не понравилось – очень многое напоминало об извечной борьбе между исламом и христианством. Поэтому она вскоре попросила Алена вернуться в Париж. В сентябре они провели какое-то время на Лазурном берегу, цвета и очарование которого могут соблазнить любого человека, но когда пришло время уезжать, она без сожаления покинула эти места и вернулась с Аленом домой.

В октябре между ними возникли ссоры. Ален очень любил охоту и все выходные дни посвящал этому времяпрепровождению, которое считал чуть ли не искусством. Хадиджа считала охоту убийством, занятием грубым и недостойным благородного человека. Алену пришлось отказаться от своего любимого спорта в пользу той женщины, которой он все больше и больше уделял внимания.

Что бы они ни делали и где бы ни были – всегда спешили домой, считая, что лучше всего и уютнее дома. Им нравилось уединение и они никого не допускали к себе. Они не искали компании, чтобы провести время, любовь и богатое воображение Хадиджи заполняли все их существование. Казалось непонятным, как эта женщина могла жить настолько обособленно, заполняя все свое существование эгоистическим счастьем и в то же время стараясь наполнить жизнь любимого человека, предпочитая весь мир своему маленькому уголку на диване или находиться у ног своего любимого мужчины. Вместе с тем, нельзя было назвать ее и домоседкой, которая не видела ничего кроме четырех стен. Когда Ален приходил, она рассказывала ему истории, когда он был на работе, она занималась тем, что разыскивала и сочиняла новые сказки, истории, часто что-то узнавала, читала новое, чтобы вечером рассказать и доставить удовольствие любимому Алену.

Для нее это было одним из проявлений и свидетельств ее страстной любви к светловолосому атлету, которого она боготворила.

Таким образом прошел год и оба поняли, что это был самый короткий и. самый богатый период их существования.

В комнате с глициниями они сделали то, что считали необходимым после первого этапа их совместной жизни: пересмотрели все события.

Впрочем, они все прекрасно помнили и откровенно и честно вспоминали события, которые произошли с того вечера в дансинге в гостинице «Кларидж», а также обо всех поездках и путешествиях в снежные горы, и к морю, на солнечный берег.

– Дорогая, хочешь еще шампанского? Это ведь «Перье-Жуэ».

– С удовольствием. Мы с тобой его заслуживаем после этих воспоминаний. Хорошо, что все вспомнили, очень полезно, как ты говоришь, расставить все точки над «i». Теперь мы чувствуем, что наши сердца свободны, и можем начать новый год, который для нас начинается сегодня, пятого октября, Ты не думаешь, что следующий год будет таким же прекрасным, как и тот, что закончился?

Ален произнес задумчиво:

– Все-таки мне кажется, что он должен быть лучше, ведь любое богатство, которое не увеличивается – уменьшается. Так и любовь: если она не растет, значит, она прекращается.

Он начал ее раздевать. На этот раз он сумел придать этому столько нежности, чувства, ласки, что казалось, даже в ту первую ночь, триста шестьдесят пять ночей тому, все было не так прекрасно и чудесно, как в этот вечер. Это было похоже на священный ритуал, его движения напоминали действия какого-то мага или священнослужителя, который медленно обнажает прекрасное тело, чтобы погрузить его в бездонное море любви. Комнату объяла тишина, пришедшая на смену милым воспоминаниям. Наступили чудесные мгновения, когда их воспоминания, обновленные и ставшие ярче, выражались уже не словами, а гимном сердец, сливавшихся в одну прекрасную мелодию любви.

Он и она теперь были одним-единственным существом.

Рано на рассвете они покинули гостиницу. Расставаясь с любезным стариком, Ален приветливо произнес свою обычную фразу. Он чувствовал себя увереннее и сильнее, жизнь казалась ему легкой, приятной, радостной. Везде их ожидало счастье: дома, на улице, в городе, где бы они ни были.

4

ТРЕТЬЕ ШАМПАНСКОЕ

Наступило следующее пятое октября, и согласно обычаю, сюжет которого был разыгран старым Владимиром, они снова были здесь. Третий раз в их жизни, в комнате с глициниями. Прошел еще один год их жизни, со своими радостями и некоторыми огорчениями. Взяв на руки свою возлюбленную, Ален отнес ее на кровать, согласно ими самими установленному церемониалу, и предложил бокал шампанского «Перье-Жуэ» со словами:

– Выпьем за вторую годовщину нашей любви!

Она пригубила нектар возлюбленных, прежде чем ответить, улыбаясь, но с тенью печали на лице:

– Я очень признательна тебе за то, что не забыл этот день, который изменил всю мою жизнь. Я смею надеяться, что ты был так же счастлив, как и я, в течение всего этого года.

– Да, это так, Хадиджа, но я думаю, что, как и год назад на этом месте, нам следует расставить некоторые точки над «i».

– Ты считаешь, что это действительно необходимо?

– Да, это нужно, хотя бы для того, чтобы справедливость восторжествовала.

– А зачем ты смешиваешь справедливость и любовь?

– Прошлый раз именно ты начала все вспоминать, даже то, что произошло в танцевальном зале, и позволила мне узнать твою прошлую жизнь. Ведь ты ничего бы мне так и не рассказала, если бы не произошел этот, ну скажем, «случай».

– Конечно, я рассказала бы тебе все, но для этого нужно было немного больше времени. Как могла бы я тебе объяснить об этом Люсьене, о моей жизни, за те двое суток, когда я тебя только встретила? Но ведь и ты, Ален, не во всем мне признался. И тебе потребовалось для этого больше времени, целый год, до того момента, как ты открыл мне секрет, который я никогда бы не узнала, если бы «случай» не помог мне в этом.

– Вот именно поэтому я и говорю, что нам нужно снова все выяснить. Еще шампанского?

– Я думаю, что теперь шампанское более необходимо. Во всяком случае, теперь ты должен говорить первым. Я слушаю.

– Ты помнишь, что произошло на следующий день после той ночи, когда мы отпраздновали здесь нашу первую годовщину?

– А что произошло?

– Дорогая, ты забыла: «Эль Джезаир»?

– А, помню. Мой танец живота?

Покинув гостиницу год тому назад, на рассвете, они вернулись прямо к себе.

– Ты уверена, что не проголодалась? – спросил по дороге Ален.

– Не настолько, чтобы снова идти в какой-нибудь ресторан. Я лучше дома приготовлю какой-нибудь суп, тем более, что в холодильнике есть все, чтобы утолить голод. Впрочем, до того, как ты уйдешь на работу, мы сможем хорошо позавтракать дома.

Вернувшись домой, они так и сделали. Когда он вернулся домой после работы, Хадиджа сказала:

– Дорогой, мне кажется, я уже ощутила благотворные последствия минувшей любовной ночи, которую мы провели в гостинице. Я сейчас в прекрасной форме, а ты?

– Я тоже.

– Никаких неприятностей на работе?

– Наоборот, даже удалось сегодня провернуть две удачные сделки.

– О, это нужно отметить!

– Да ты неугомонна,– усмехнулся Ален.

– Я женщина, которая окружена вниманием и любовью своего возлюбленного, но вместе с тем мне хочется показать свое счастье другим. Сейчас мне хочется потанцевать, развлечься где-нибудь. Мы уже несколько недель никуда не выходили. Вчерашний вечер был только наш. Глядя на улицу, где постоянное движение машин, я подумала: «Мой прекрасный принц бывал со мной в различных местах и показал массу интересных вещей и достопримечательностей, но мне всегда хотелось пойти с моим возлюбленным, светловолосым красавцем в какое-нибудь восточное кабаре, например, какой-нибудь арабский клуб». Я несколько раз об этом думала.

– Ты что, испытываешь ностальгию по своей стране?

– Нет, вовсе нет, но мне так хочется погрузиться снова на несколько часов в атмосферу востока, не этого, парижского, а того, который я узнала за те редкие часы, когда убегала из дома, чтобы побродить по нашей столице. Я надеюсь, что этот запах кухни, эти арабские мелодии и вся атмосфера восточных кафе будет для нас чем-то вроде нашей традиционной встречи в гостинице первой любви. Разве ты не любил бы меня и не продолжаешь любить сейчас, потому что уже в течение долгого времени я привношу в твою жизнь определенный восточный колорит, и разве не моя обязанность возлюбленной поддерживать всеми возможными способами в твоем сердце и твоих мыслях эту восточную атмосферу? И разве ты сам не поощряешь меня на это, и я так счастлива сегодня, что хотела бы удовлетворить все твои желания. Если хочешь, я даже надену сари.

– Но ты никогда его больше не надевала с того вечера, как мы были у «Максима».

– И в «Шахерезаде»,– добавила она.– Но в этом твоя вина. Ты предложил мне столько новых платьев, накупил мне столько новых нарядов, прекрасных и модных, что я совсем забыла о подарке моей бабушки.

– А кольцо с рубином? – спросил Ален.– Где оно?

– Здесь, у тебя. Ведь теперь нет необходимости его прятать. Я обещаю тебе, что в этот вечер я снова надену все мое приданое. Если ты хочешь, я буду красивой, как в тот первый вечер, когда ты меня видел одетой в сари, но мне нужно для этого некоторое время, чтобы одеться как следует. Я думаю, что в этот вечер я буду даже красивее, чем тогда, потому что любовь украшает, а ведь я тебя так люблю.

Ален спросил:

– Но где мы найдем ту восточную экзотику, в которую ты хотела бы меня погрузить?

– Я все узнала: есть одно-единственное место, которое для нас подходит. Это «Эль Джезаир». Ты там был когда-нибудь?

– Да, однажды.

– С арабкой?

– Нет, с немкой. Это была весьма взбалмошная персона, которая считала себя восточной принцессой. Блондинкам, видимо, часто приходят в голову подобные глупые мысли.

– Но теперь тебе с твоей арабкой атмосфера «Эль Джезаира» покажется совсем другой. Позвони быстрее и закажи нам столик.

По своей вычурности и пышности это заведение могло соперничать с рестораном «Шахерезада». Много было здесь лепных украшений, зеркал, всевозможных статуй, но сразу надо заметить, что пыли на потолке было меньше, или она не столь долго копилась, как в «Шахерезаде». Возможно, это было незаметно еще и потому, что зал был погружен в полутьму, помещение как бы освещалось снизу. Дело в том, что в центре сцены, на которой выступали артисты, представлявшие восточные искусства, находился прекрасный фонтан, состоявший из разноцветных фонтанчиков, которые, вздымаясь к самому потолку, рассыпались затем маленькими разноцветными капельками, словно ловкий жонглер рассыпал их; падая, эти жемчужины звучали легким музыкальным пиццикато.

Конечно, этот фонтан не был такой уж диковинкой, но вместе с тем он настолько напоминал атмосферу арабских двориков, которые на востоке освежают и напоминают об оазисах в пустыне, где человек находит вдохновение и спокойствие. Казалось, уже один этот фонтан является воплощением всего арабского мира, его отражением в далекой европейской стране. Он сразу понравился Хадидже, и ей показалось, что звон капелек создает неожиданную поэзию. Широко открытыми, блестящими глазами, она, как ребенок, смотрела с радостью и восторгом на маленькие цветные водопады, капельки которых словно исполняли какой-то танец под ностальгическую мелодию оркестра, находившегося в глубине сцены. Оркестр действительно был превосходен, он состоял из северо-африканских музыкантов. И кто бы они ни были – марокканцы, алжирцы, тунисцы, не имело никакого значения, потому что все они играли с душой, пылом и страстью Востока.

Посетители сидели полукругом, на низких диванах и пуфиках; перед ними вместо столов стояли большие круглые серебряные подносы, на которых было множество различных приправ, способных придать настоящий природный вкус арабскому кус-кусу. Музыка звучала тихо и ненавязчиво. Нежная, жалобная песня вызывала в душе тихую грусть.

– Чудесно, что ты надумала привести меня сюда,– признался Ален.– А ты не смогла бы мне перевести, о чем поет певец?

– Он рассказывает одну из тех длинных историй, которые ты так любишь, в ней как раз идет речь о нас.

– И о чем поется, о хорошем или о плохом?

– И о том, и о другом. Он поет, что я самая красивая из всех женщин, которых он когда-либо видел, но он ревнует меня к сопровождающему белому принцу.

– И что, я должен сердиться или радоваться этому?

– Ни то, ни другое. Ты просто улыбайся.

– Я уже заметил, что с тех пор, как мы живем вместе, твоя улыбка может решить много вопросов.

На что Хадиджа ответила:

– Это одно из моих секретных оружий. Если бы я могла выражаться, как этот певец, то делала бы это целый день. Я бы рассказала всему миру о том, как мне хорошо с тобой и какие незабываемые минуты и часы мы провели этой ночью.

Сильно сжав руку Алена, она сказала:

– Послушай, о чем говорит поэт: «Если ты держишь в своей руке руку друга, который верен своим обещаниям, не оставляй его, потому что если ты хотя бы раз убедился в его верности, знай, что это друг, которого нужно держаться всегда». Ален, в этот вечер впервые в жизни я поверила словам этого поэта.

Ален ответил:

– Если бы ты знала, Хадиджа, как я люблю твою маленькую тонкую руку, которая уже столько раз доказала, что создана лишь для того, чтобы дарить ласки. За время, проведенное вместе, я не раз убедился, что ты рождена не для работы на кухне.

– Наверное, потому,– улыбнулась Хадиджа,– что вся моя работа по дому не так уж прекрасна.

– Ну что ты, нет, все хорошо. Об этом даже не думай.

– Нет, мне стыдно. Потому что один поэт сказал:

От тепла и ласки роза расцветает,

Вне забот и радости – сохнет, увядает...

Если верить этому поэту, нетрудно догадаться, кем мы станем, ты и я.

– Не волнуйся, дорогая,– сказал Ален. – Я сумею заработать для нас двоих.

– Это именно то, что самое прекрасное и чудесное у вас, европейцев. Арабские женщины любят вас, потому что вы умеете ограждать нас от всех забот и волнений.

Вдруг музыканты заиграли громче. Это появилась танцовщица, которая была специалисткой в своем роде танца – танца живота. Она по очереди подходила к каждому столу, исполняя свой танец. Это была девушка-алжирка, весьма вульгарная с виду. Затем появилась другая – марокканка, которая была не лучше первой, но посетители, вероятнее всего, мало разбиравшиеся в этих танцах, казалось, получали истинное наслаждение, наблюдая за извивающимся женским телом. Особенно быстро мелькали руки в такт музыке. И только Хадиджа заметила:

– Эти женщины танцуют очень плохо. Это совсем не то. Танец живота другой, нужно гораздо больше гибкости. Хочешь, я покажу, как нужно танцевать этот танец?

Еще до того, как Ален успел ответить, она была уже в центре зала и стала извиваться в ритме музыки. Оркестр сначала робко, а потом все громче и ритмичнее стал сопровождать танец Хадиджи, словно это была настоящая профессиональная танцовщица. И сразу весь зал принялся хлопать в ладоши в такт музыке и танцу. Зал был покорен красотой женщины в сари, изящностью и элегантностью ее движений. Хадиджа не показывала обнаженного живота, но вместе с тем все ее тело, обвитое пурпурно-золотым сари, изгибалось, увлекаемое ритмом музыки, и за тонкой тканью сари легко можно было угадать прекрасные формы. Она изгибалась там, живая, трепещущая, но все это было скрыто под складками сари, поэтому исполнение танца было скромным и целомудренным.

Постепенно овации стихли, и теперь только томные и зовущие звуки арабской музыки сопровождали настоящий танец живота, который был ничем иным, как призывом к любви. Тело девушки плавно двигалось вокруг фонтана, отражая цвета радуги.

Ален подумал: «Да, она права: те, кто танцевал до нее, были всего-навсего самоучками. Настоящая танцовщица, нежная и женственная в призыве к любви,– это моя Хадиджа. Танец живота должен быть похож на поэму». И он почувствовал, что еще больше любит ее.

Ален знал, что девушка танцует только для него, забыв о всех присутствующих в этом зале, во все глаза смотревших на нее. Впервые за то время, что они были вместе, она демонстрировала всем, что любит его. Хадиджа выражала это в танце женщин своего народа, которые умеют показать и доказать свою преданность любимому мужчине. Когда-нибудь она могла бы станцевать его и дома, у них на квартире, но там не было бы той обстановки, как здесь, где все располагало к этому танцу – и убранство зала, и музыка восточного оркестра. Мужчина понимал, что если его женщина настояла на том, чтобы прийти сюда, то только потому, что это было необходимо ему, она чувствовала настоятельную потребность показать свою любовь к нему, свои чувства, свои желания выразить в танце, как это делают танцоры на далеких островах, в первобытных племенах, которые ночью исполняют этот священный танец вокруг костра и для которых он является основным средством выражения. Во время танца все ее существо стремилось к нему, лицо Хадиджи светилось какой-то внутренней радостью, ее глаза, горящие, как угли, смеялись и неотрывно наблюдали за своим возлюбленным, ее руки извивались в красивых замысловатых жестах, но в конце каждого движения руки были протянуты к нему в страстной мольбе любви. Все ее тело звало его к себе.

Танец вызвал чрезвычайное воодушевление у зрителей, и завсегдатаи признавались, что никогда раньше ничего подобного не видели.

Вернувшись на свое место, Хадиджа услышала:

– У меня такое впечатление, что я, как и все в этом зале, увидел танец настоящей восточной принцессы.

– Этот танец был исполнен для того, чтобы поблагодарить моего прекрасного принца за его королевскую щедрость и, возможно, еще для того, чтобы обольстить его еще больше. Я думаю, что по-настоящему хорошо танцуешь только тогда, когда действительно влюблен.

Он не посмел напомнить ей танец в дансинге гостиницы «Кларидж». Затем она сказала:

– Если тебе так понравилось мое выступление, я сделаю тебе еще один сюрприз. Подожди меня здесь, я через несколько минут вернусь.

Но ждать пришлось долго. Ален уже начал волноваться и спрашивать себя, что могло произойти, что секретное готовит она так долго, когда вдруг появился солист оркестра, подошел к рампе и объявил по-французски:

– В дополнение к нашей программе дирекция кабаре «Эль Джезаир» имеет честь и удовольствие представить вам самую замечательную их всех артисток.

Оркестр сыграл вступление, и появилась танцовщица, нижняя часть лица которой была скрыта паранджой, как эту накидку называют в некоторых странах, или «хаик», как ее чаще всего называют арабы, от этого ее глаза показались еще прекраснее. Они были огромные, черные, блестящие, излучающие какой-то неугасимый свет – глаза, которые Ален узнал тотчас, потому что это были глаза, светом которых он наслаждался уже более года, но у него перехватало дыхание, когда он увидел, как была одета Хадиджа, в этом втором появлении на публике. Теперь она была одета так, как алжирка и марокканка, которые танцевали до нее – она была обнажена до самого низа живота, все тело ее было видно: шея, грудь, живот. Исчезло сари и золотые сандалии. Она передвигалась босиком между столами. Из приданого ее бабушки на ней было только кольцо с рубином, серьги и золотые браслеты, звеневшие при каждом движении ее рук.

Ален оцепенел от ужаса. Он не мог произнести ни слова, не мог даже встать, казалось, что он пригвожден к софе. Впрочем, даже если он и мог сказать или сделать что-нибудь, ни Хадиджа, которая превратилась в настоящую танцовщицу с восточного базара, ни оркестр не дали бы ему на это времени. Начался танец.

Сначала под звуки барабанов и тамтамов начали двигаться бедра танцовщицы, в то время как все тело ее оставалось неподвижным, понемногу стали двигаться и плечи: сначала правое плечо, потом левое, затем движения обоих плеч стали повторять ритм, который прекратили бедра. Вдруг все тело замерло, и когда начала играть зурна, деревянная флейта в оркестре, под ее жалобные звуки начали свой танец груди, вибрируя и выражая переполнявшую их жизненную энергию. После этого ожило все тело, которое снова стало извиваться, особенно низ живота, напоминая вибрацию и движения в любовном экстазе. Чем быстрее становился ритм оркестра, тем быстрее двигалось тело танцовщицы, его движения становились все яростнее и нетерпеливее, достигнув такой степени чувственности, которой ни Ален, ни один из зрителей кабаре наверняка ни разу не видели раньше в номерах подобного жанра. Движения, поначалу выражавшие сладострастие, стали непристойными.

Ален растерялся и пришел в крайнее смятение. Он не знал, что делать, что и подумать. Ему казалось, что у него галлюцинации. Разве мог он подумать, что женщина, которая всего полчаса назад исполняла такой прекрасный, грациозный танец в этом помещении, являвшаяся прекрасной дамой в своем великолепном сари и прекрасной артисткой, стала вдруг этой девкой с вуалью на лице, почти полностью обнаженной, всю одежду которой составляла лишь юбочка на самом низу живота. Она была похожа на вульгарную танцовщицу-зазывалу, исполняющую свой развратный танец на витрине дома терпимости для африканцев. Превращение было невероятным, поразительным, даже глаза, которые светились над вуалью, были уже не те, которые искали любимого в зале, они, казалось, с безумием пытались зацепиться за взгляд любого из мужчин, присутствующих в зале. Это были уже глаза настоящей шлюхи.

Пораженный тем, что еще несколько минут назад видел в своей возлюбленной лишь прекрасную индонезийку, он мог измерить ту скорость, с которой его Хадиджа могла снова стать той, кем была еще недавно у месье Люсьена, который направлял и руководил ею. Неужели она забыла свой священный обет, который дала своему любимому и обещала любить только его одного в тот день, когда они объединились и решили жить друг для друга. От ее танца веяло воспоминаниями о тех многочисленных приключениях, мимолетных встречах, которые снова возникли, чтобы напомнить ощущения прошлых бесстыдных наслаждений, которые она испытывала как бы в пьяном угаре. Вся ее любовь, которую она проявила к единственному любимому человеку, и все те усилия, которые предпринял он, чтобы понять ее и уберечь, все это было уничтожено этим пошлым, порочным танцем.

Когда она оказалась перед столом, где сидел Ален, он не смог сдержаться, он вскочил, сорвал с нее вуаль, которая скрывала ее губы, привлек к себе и закричал:

– Достаточно! Хватит этого маскарада!

Оркестр прекратил играть. Некоторые зрители возмутились и стали протестовать, другие начали кричать и свистеть. Взбешенный, в слепой ярости, он спросил:

– Где твое сари?

– В гримерной артистов. Ты делаешь мне больно, Ален. Он еще сильнее сжал ее руку и потянул к гримерной.

Войдя туда, где сидели другие танцовщицы, он приказал, указывая на ее юбку, которую она наверняка взяла у одной из танцовщиц:

– Сними быстро эти лохмотья и оденься, как следует. Танцовщицы помогли ей завернуться в сари, и как только она была одета, он снова схватил ее за руку, и они выскочили через служебный выход на улицу. Хадиджа бежала за ним до самой машины, открыв дверцу, он быстро втолкнул ее внутрь. И как только тронул сцепление, из кабаре выскочил один из официантов, неся счет:

– Простите, вы забыли рассчитаться!

– Забыл? Вот как? Вы что, смеетесь надо мной? Это вы должны платить мне за то, что эта девка устроила для вас бесплатный спектакль.

Машина рванула с места.

По парижским улицам машина мчалась, как адский поезд. Он не говорил ей ни слова. Она молча сидела возле него и только растирала руку, которая, видно, сильно болела.

Только закрыв за ней дверь квартиры, он спросил ледяным голосом:

– Ну что, ты довольна собой?

– Я не хотела тебе сделать больно, дорогой, я, наоборот, хотела тебя развлечь.

– Да, хорошенькое у тебя понятие о развлечении! Ты выставила свой голый живот перед всем рестораном и тряслась, как последняя шлюха!

– Ален!

– Или это под впечатлением той ночи, что мы провели с тобой в гостинице?

– Я не хотела все испортить, любовь моя!

– Любовь моя? Я запрещаю тебе отныне называть меня так!

– Но ведь только из любви к тебе я танцевала для тебя этот танец!

– Для меня? В первый раз – может быть, когда ты вела себя еще нормально, но второй раз ты танцевала для других, для кого угодно, но не для меня. Ты танцевала для всех мужчин в зале. Я тебя умоляю, иди спать, а я останусь спать здесь, в гостиной.

– Нет, я останусь здесь.

Она быстро бросилась в свой угол на диване, свернулась там, подобрав под себя ноги, и стала казаться еще меньше, чем была на самом деле.

Несколько секунд Ален смотрел на нее, потом сказал:

– Как хочешь.

Он пошел в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

В ту же минуту маленькое тело в пурпурном сари стало содрогаться от рыданий.

Всю ночь Ален не смог сомкнуть глаз. Он все время вспоминал и переживал все то, что произошло в кабаре «Эль Джезаир», но несмотря на то, что как говорят, утро вечера мудренее, выйдя из своей комнаты рано утром, он был озадачен и не знал, что делать и что сказать Хадидже. Он тихо зашел в большую комнату. Шторы на окнах были еще закрыты, и подошел к дивану. Хадиджа была все еще в своем сари, ее туфельки, как всегда, лежали на полу. Волосы были распущены и рассыпались пышным ореолом вокруг ее лица. Он посмотрел на нее: она спокойно, тихо дышала, грудь ее слегка приподнималась, рот был чуть-чуть приоткрыт, видны были белые, блестящие зубы. Можно было подумать, что она чуть-чуть улыбается. Может быть, она видела во сне, как прекрасная восточная принцесса и ее белый принц продолжали свои приключения? Умиротворенная безмятежным сном, молодая женщина с закрытыми глазами представляла собой картину чистоты и невинности. Сама того не желая, она олицетворяла собой ту, которой хотела быть.

Ален чувствовал себя безоружным перед таким беззащитным существом, которое жило не по нравам и обычаям старой Европы, а по своим законам, и которое поочередно могло появляться в самых различных обликах: то светской дамой, то уличной девчонкой, то капризной женщиной-ребенком. На самом деле ее внутренняя сущность не менялась ни на йоту. Хадидже удалось в течение целого года дать своему возлюбленному редкую иллюзию, что каждое утро, каждый вечер, даже каждый час дня или ночи он находил в ней все новую и новую женщину, открывал в ней все новые и новые стороны. Казалось, что эта тунисская девушка, как то древнее божество, которое меняет свой облик и каждый раз появляется иным, другими словами, это была женщина-хамелеон.

Вот почему, с тех пор, как они жили вместе, он никогда с ней не скучал, поэтому между ними никогда не возникало тех недоразумений и ссор, которые обычно бывают, когда одна чета проживает вместе долгое время. Но, что касается этого вчерашнего вечера, конечно, был явный перегиб. Насколько Ален ценил в ней врожденное чувство прекрасной возлюбленной, настолько ему были неприятны те привычки уличной девки, которые, казалось, снова возвращаются к ней. Этот развратный, похотливый танец, который она исполнила в кабаре «Эль Джезаир», был для него тем сигналом опасности, который предупреждал, что Хадиджа в один прекрасный момент, в мгновение ока может снова стать той продажной девицей, дававшей свой номер телефона любому, кто встретится ей на пути.

Что в действительности могло с ней произойти так резко и так неожиданно? Казалось, она очень счастлива с ним, с ним одним, и он спрашивал себя, почему она могла вдруг снова обратить свой взор к тому отвратительному миру случайных свиданий с неизвестными мужчинами. А может, все произошло потому, что те чувства, то счастье, переполнявшее ее, нуждалось в том, чтобы показать его другим, что их совместную жизнь, богатую и полную, она хотела показать кому-то, выставить ее напоказ?

Наблюдая исподтишка за девушкой, которая была прекрасна во сне, он вдруг почувствовал, что в нем зарождается чувство печали. Эта ночь, сменившая ту, когда они провели свою традиционную встречу в гостинице, была первой ночью, когда они спали не в одной постели. Эту ночь они провели без любви, в разных комнатах. Это вызвало у него чувство беспокойства за их будущее.

В конце концов Ален решил, что самым лучшим выходом из создавшегося положения будет забыть вечер, который они провели в арабском ресторане. Необходимо вычеркнуть его из воспоминаний влюбленных, словно его и не было. Все должно идти своим чередом, необходимо сделать усилие и все забыть, как будто и не было этого импровизированного танца в ночном ресторане. Он быстро написал записку и положил ее на видном месте на ночном столике прямо возле дивана. Как только Хадиджа проснется, она сразу заметит этот листок и прочтет: «Извини меня за то, что я вчера на тебя так рассердился, надеюсь, что твое запястье не болит больше. Я тебя люблю по-прежнему. Вечером я буду к семи часам».

Он тихонько, на цыпочках, вышел из комнаты, а затем неслышно закрыл за собой входную дверь квартиры.

Когда Хадиджа открыла глаза и прочла записку, на ее лице засияла улыбка, которая как бы явилась продолжением ее прекрасных снов. Держа в руке записку, она подумала: «Очень забавно. Теперь наши роли поменялись. Год тому назад я в это утро сбежала от Алена, а теперь, пока я спала, он тихонько исчез, оставив мне это послание».

Час спустя, когда она еще была в ванной, раздался телефонный звонок. С тех пор, как Хадиджа была здесь, она никогда не брала сама трубку, и на телефонные звонки обычно отвечала горничная. Она не хотела больше быть «девушкой по вызову», а телефонные звонки вызывали у нее особенно печальные воспоминания. Но в это утро горничной еще не было, а телефон продолжал звонить. Может быть, это Ален звонит с работы, чтобы повторить то, что он написал ей. Может быть, он еще раз хочет повторить ей, что он ее обожает. Хадиджа подбежала к телефонному аппарату, который стоял в вестибюле.

Подняв трубку, она услышала сиплый, тягучий голос:

– Я предупреждал, что найду тебя.

Это был голос,– она бы узнала его из тысячи,– это был голос месье Люсьена.

Очень спокойно она ответила:

– А я и не пряталась. Зачем вы звоните мне?

– Чтобы оказать тебе неоценимую услугу, моя малышка. Я знаю, что у вас продолжается славная любовь, что ты и Ален очень счастливы. Что ж, я рад за вас. И когда свадьба?

– Каким образом это касается вас?

– Да, ты права, это касается только тебя. Впрочем, может быть, это и не мое дело, только вот я подумал, что после того, как вы уже год обручены, было бы полезно прояснить ситуацию и рассказать некоторые вещи, полезные для тебя. Ведь свадьба позволила бы тебе приобрести французское подданство, и тебе не надо было бы больше каждые три месяца продлевать вид на жительство.

– Представьте себе, что у меня есть контракт на работу, и он гораздо выгоднее тех, которые вы можете предоставить своим девушкам.

– Ты что, действительно работаешь? Я думал, что ты так просто и живешь. Значит, он полностью изменил твой образ жизни, твой рыцарь. Ну что ж, ты можешь поздравить его от моего имени.

– Значит, вы позвонили, чтобы мне это сказать?

– Не совсем. Я хотел тебя поставить в известность, что в случае, если мысль выйти за него замуж засела тебе глубоко в голову, то ты должна все-таки знать, что твой красавец Ален уже женат, в течение семи лет, и что он никогда не сможет развестись. Вот и все, желаю удачи.

Щелчок телефонного аппарата поставил точку в их разговоре.

Какое-то время Хадиджа оставалась в оцепенении, держа в руке телефонную трубку, словно надеясь, что аппарат принесет ей еще какие-то новости. Но он молчал.

Ален женат? Это казалось ей совершенно невероятным. Как могло произойти так, что за весь год, который они провели вместе, она ничего об этом не знала? Она даже не догадывалась об этом. А Ален, разве не утверждал он, когда они познакомились, что он совершенно свободный человек? Хадиджа поверила ему, и больше никогда об этом не спрашивала. Самое необычное во всем было то, что за все то время, что она жила в этой квартире, ни одно письмо, ни одно известие не пришло на имя женщины, которая носила бы имя Алена. И никто из его друзей, которых они встречали в Париже или где-нибудь на званых вечерах, никто не упомянул о жене, которая могла существовать. Вместе с тем, из собственного опыта она знала, что мужчина, который желает красивую женщину, особенно такой, как месье Люсьен, не остановится ни перед чем, чтобы дискредитировать в ее глазах того, кто является ее возлюбленным.

Да, было над чем призадуматься. Она не могла выйти из состояния подавленности и растерянности. Как Ален, которому она слепо доверяла и которому все рассказала о собственном прошлом, как мог он, столько времени находясь рядом, скрывать от нее этот секрет? Конечно, она не вышла бы за него замуж, об этом даже не говорилось в течение того времени, что они жили вместе. Даже если бы Ален предложил ей выйти за него замуж, она бы отказалась, считая, что счастье влюбленных, основанное только на взаимном согласии, всегда более крепко и, что особенно важно, более длительно, чем скрепленное официальным документом, подписанным в мэрии. Тем не менее, молчать до такой степени! Если бы даже Ален рассказал ей о существовании какой-то женщины в его жизни, это ничего бы не изменило. Во всяком случае, если эта супруга где-то и существовала, она ведь не жила здесь, с ним. Даже возникал вопрос, была ли она когда-нибудь в этой квартире? Ведь Ален сказал, что жил здесь уже пять лет, пока не встретил ее, таким образом, уже шесть лет здесь не могло быть никакой женщины. Но она помнила уточнение Люсьена, что Ален женат уже семь лет.

Хадиджа еще продолжала мучительно размышлять об этом, как появилась горничная. Хадиджа точно знала, что она работает у Алена с тех пор, как он снял эту квартиру, почему бы не расспросить ее? Но Хадидже казалось низким и недостойным прибегать к таким способам и черпать сведения из разговоров служащих. Восточная принцесса не та женщина, которая будет пользоваться услугами горничной для того, чтобы копаться в прошлом и выслеживать мужчину, которого она любит. Ее честь и гордость запрещали ей поступать так низко. Однако казалось, что очень легко спросить у горничной, которая всегда пользовалась ее доверием и ничего не подозревала: «Жанна, я хотела задать тебе один маленький вопрос. Вот уже год, как мы знаем друг друга. Скажите мне откровенно: я вам больше нравлюсь, чем супруга месье?» Нет, никогда она этого не сделает. Светская дама, которой иногда была Хадиджа, не могла поступить таким образом. Она подождет возвращения Алена, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, как это уже было, когда он выяснял все о ее прошлом.

Этот день показался ей бесконечно длинным. Время тянулось вечно. Приближался час возвращения Алена с работы, и она все больше желала, чтобы то, что сказал ей этот низкий Люсьен, оказалось ложью. Но, зная его привычки, она понимала, что это не так. Сутенер был опытным человеком, и ему не было никакого смысла придумывать подобную историю. Если бы это было так, то все вскоре обернулось бы против него самого. В таком случае Ален не стал бы церемониться и быстро заставил бы его замолчать, прекратив всякие попытки шантажа. Значит, месье Люсьен по телефону сказал правду. Но как он узнал об этом? В конце концов, этот вопрос не должен ее интересовать. Единственное, что она знала,– он действовал так из простого чувства мести. Таким образом он хотел осуществить свои угрозы, которые он прошипел, когда они покидали его комнату. Да, конечно, этот мерзавец был способен на это.

Наконец Ален вернулся с огромным букетом роз.

– Прими эти розы в знак того, что ты меня простила.

– Они превосходны. Но, дорогой, мне не в чем тебя упрекать. Я вчера просто испугалась за наши отношения, за нашу будущую любовь.

Он привлек ее к себе и с нежностью обнял. Теперь перед ней был не разгневанный, но счастливый мужчина, который снова обрел свою любимую.

– Что ты скажешь, если мы немного выпьем шампанского, чтобы отпраздновать наше примирение?

– Примирение,– переспросила она, как будто это слово удивило ее.– Ты прав: нам нужно выпить, обоим.

Она заняла свой любимый угол на диване, место, где она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы задавать вопросы и сносить бури.

Когда бокалы были наполнены, она начала разговор:

– Я вполне отдаю себе отчет в том, что произошло вчера вечером: ты мне устроил сцену ревности, потому что тебе показалось, что я пользуюсь очень большим успехом у других мужчин. Это случилось впервые с тех пор, как мы живем вместе. Я должна этому радоваться. Ревность – необходимый спутник супружеского счастья... Таким образом, я не должна сердиться на тебя, а скорее быть благодарной.

– Не преувеличивай. Должен признаться, что этим утром, уходя на работу, мне было не до смеха... Раз двадцать я порывался тебе позвонить.

– Почему ты этого не сделал?

– Не знаю... вернее, я понял, мне казалось, что будет лучше, если мы поговорим вечером, переждав несколько часов.

– Снова ожидание, Ален, можно подумать, что ты околдован силой этого слова. Оно влияет на тебя даже во время наших встреч в гостинице. Должна признать, что ты обладаешь необычайной способностью выжидать, и, кстати, почему ты мне не признался в течение целого года, что ты женат?

Он посмотрел на нее, помолчал и проронил:

– Так ты знаешь?

– Да.

– Тем лучше! В таком случае мне не придется тебе объяснять... Можно узнать, кто принес тебе эту новость?

– Неважно! Главное, что это правда. Я повторяю вопрос: почему ты это скрывал?

– Я не говорил об этом, но я этого и не скрывал.

– Ты мне сказал, что свободен!

– А разве ты не дала мне понять, что ты свободна, хотя ты жила с месье Люсьеном?

– Это забавно, что ты говоришь именно о нем... Представь себе, я о нем думала в течение всего дня.

– Неужто тебе уже его не хватает?

– Не совсем так! Я просто спрашивала себя: «Как все-таки поживает этот старина Люсьен?»

– Он может находиться либо в тюрьме за сутенерство, либо в больнице за пьянство.

– Значит, ты женат,– сказала она.– И, как мне стало известно, уже в течение семи лет. Позволь мне поздравить тебя, пусть и с опозданием, но от всего сердца.

– Издевки тебе не к лицу! Да, у меня есть законная супруга и в этом вся беда.

– Дорогой мой, ты не первый мужчина на свете, которого постигла эта участь... Вероятно, твои отношения с женой не блестящие, и это одна из причин, почему ты с ней не живешь... Масса мужчин находится в подобной ситуации, но не делает из этого драмы!

– Для меня это драма.

– И это с тех пор, как ты со мной познакомился?

– Нет. Это началось задолго до нашей встречи.

– В то время, когда ты поселился в этой квартире?

– Примерно...

– Но что произошло?

– Произошло то, что семь лет тому назад я женился на очаровательной девушке.

– Она француженка?

– Да.

– И вы не нашли общего языка?

– Мы обожали друг друга...

– Признаюсь, я перестаю понимать!

– Моя жена забеременела через два месяца после нашей свадьбы и через восемь месяцев преждевременно родила ребенка. Это был очень красивый мальчик, который умер от менингита на десятый день после рождения. Узнав об этом, моя жена сошла с ума. С тех пор она находится в больнице для умалишенных.

– Бедный мой, любимый, прости меня!

– Простить за что?

– За то, что я предположила другое... С того момента, как я узнала, что ты женат, я тоже сходила с ума! Я передумала все и не могла понять, почему ты это от меня скрывал!

– Разве об этом необходимо говорить и тебе, и другим? О подобных вещах не стоит рассказывать. Когда люди узнают об этом, они начинают тебя жалеть. А я терпеть не могу жалости... Почему это драма? Потому что она очень молода: она твоего возраста, Хадиджа... Потому что нет никакой надежды на выздоровление и она будет находиться очень долго в этом ужасном положении... Потому что, в конце концов, я не смог бы изменить что-нибудь в моем положении до тех пор, пока она жива. В этом отношении закон неумолим. Так вот... теперь ты знаешь все.

– Иди ко мне, я тебя очень люблю.

Она хотела приласкать его, но он оставался печальным, безразличным. Казалось, что отсутствующая, имя которой даже не было произнесено, пришла и встала между ними, чтобы не дать продолжаться их счастью.

– Значит, она даже никогда не жила здесь,– спросила она тихонько.

– Никогда!

Арабская девушка ощущала теперь присутствие соперницы, более нереальной, чем сказочный персонаж. Она подумала: «И эту болезненную тайну открыл этот мерзкий Люсьен. Но его имя я даже не буду произносить в присутствии Алена, для него это будет очень неприятно. Когда-нибудь придет день, я с ним рассчитаюсь...»

– Дорогой, налей шампанского.

Они выпили, каждый понимая в глубине своей души, что пьет во имя счастья, которое уже никогда не сможет быть таким, как раньше: над этим счастьем, и даже над ними самими, будет витать незримо присутствующий призрак.

Вечером они решили остаться дома. За ужином царило молчание. Несколько раз она порывалась заговорить, наконец, она спросила его о работе:

– У тебя были какие-нибудь дела сегодня?

– Нет. Или ты думаешь, что я могу в такое время думать о делах!

Помолчав, она снова спросила:

– Ты не хочешь, чтобы я тебе рассказала какую-нибудь легенду моей страны?

– Не сегодня.

Когда пришло время, они легли в одну постель, но ни он, ни она не могли уснуть.

– Давай попытаемся уснуть,– пробормотала она, выключив свет. Они лежали в темноте, друг возле друга, но сон не приходил. Затем он встал и сказал:

– Оставайся здесь, может быть, одна ты быстрее уснешь. Мы достаточно взволнованны, завтра будет легче. Я пойду лягу на диване.

Он вышел из комнаты, оставив ее одну в постели, но через полчаса она пришла к нему. Он лежал вытянувшись, глядя широко открытыми глазами в потолок. Бесшумно, как дикая кошка, она свернулась на ковре, как будто она устроилась стеречь его. Она двигалась очень тихо, и, казалось, что он даже не заметил ее присутствия. Потом наступила минута и он произнес, глядя по-прежнему в потолок:

– Ты здесь. Спасибо, это мило.

– Я здесь, Ален, потому что хочу облегчить твое страдание... Ты хорошо знаешь, что я твой самый верный друг. Я не прошу тебя изливать мне душу, это ни к чему. Я родилась для того, чтобы утешать и веселить, потому позволь мне рассказать тебе одну историю, которая, надеюсь, тебе будет интересна.– И не ожидая его согласия, она начала:

– Жил-был некогда белый принц, молодой и красивый, который чувствовал себя несчастным. Ему нужно было бы найти жену, которая бы его любила, но это было невозможно, потому что строгие законы его страны не позволяли иметь сразу несколько жен... Все дело в том, что у него уже была жена, которая не могла быть рядом с ним. Чтобы скрасить свое одиночество, он время от времени проводил несколько ночных часов в компании девушек, одна красивее другой. Но каждый раз, с наступлением рассвета, он расставался с ними навсегда, потому что они были всего лишь эпизодами случайных встреч.

Однажды ночью, на улице, случайно, он встречает девушку с Востока, готовую служить богатому хозяину, и приводит ее в свой дом, где она согласна быть для него рабыней любви.

– Не знаю откуда ты, с каких краев, но ты принесла в мою жизнь ощущение свежести и тайны. Я оставляю тебя у себя при условии, что ты не будешь расспрашивать о моем прошлом и сумеешь сохранить свое таинственное очарование.

Как истинная рабыня любви, она опустила голову в знак согласия, и он добавил:

– Я не буду покупать твою любовь,– это обесчестило бы наши отношения, для меня это означало бы, что я нашел женщину за деньги, а не благодаря своим качествам; а для тебя – что ты остаешься, чтобы продавать любовь. Тебе будет хорошо со мной, у тебя будет все необходимое, ты будешь одета и у тебя будет крыша над головой.

С этого дня жизнь прекрасного принца преобразилась. С ним всегда была его рабыня любви и больше он не думал, где найти женщину или любовницу. Они были счастливы, помня слова мудрого пророка о том, что счастье так трудно достичь, что нужно довольствоваться иллюзиями его присутствия...

Неожиданно он прервал ее рассказ:

– Достаточно, Хадиджа, мне тоскливо и скучно от вымышленных тобой историй.

– Как, тебе уже скучно, Ален, слушать мой рассказ? В таком случае я опасаюсь, что и я тебе скоро наскучу... Я ухожу.– Она вернулась в спальню, в темноте она спрятала свое лицо в подушках, чтобы оплакать свою душевную тоску. Она, девушка Туниса, знала, что для двух влюбленных самое опасное – трещина в сосуде счастья, через которую протекают недоверие, безразличие, злость, забытье... Вчера она видела, как злился Ален, затем он дулся на нее. А этой ночью, вспомнив о существовании несчастной женщины, возможно, он станет безразличнее к своей Хадидже.

Но она не будет ждать, пока ее совсем разлюбят, она покинет его гораздо раньше...

Проснувшись рано, они оставались каждый в своей комнате, и только когда Ален уходил на работу, Хадиджа вышла проводить его и спросила самым невинным голосом:

– Могу я знать, когда ты вечером вернешься?

– У тебя есть какие-то планы?

– Нет, никаких.

– Ну тогда, скажем, я вернусь, как обычно... После его ухода она принялась бесцельно ходить из комнаты в комнату, время от времени включая и выключая радио, брала журналы, листала их, но не могла ничего читать. Затем она оделась, чтобы выйти в город, но остановилась, не зная что делать. Она даже не способна была принять какое-то решение, сосредоточиться, заняться чем-нибудь. В ее душе поселилось чувство одинокой путницы, не знающей, куда спрятать свою тоску.

Одна и та же мысль вертелась в ее голове: «Наверное, я допустила ошибку, сказав Алену, что знаю о его браке.

Не лучше ли было бы промолчать, жить, делая вид, что ничего не знаю, до того момента, когда поняла бы, что надоела ему?»

Возможно ли, чтобы одно лишь напоминание о несчастной безумной так повлияло на намерения ее возлюбленного? Но какие намерения? Он ей ничего не обещал, она ничего не требовала: естественная для женщины ее расы покорность судьбе заставляла ее радоваться сиюминутному счастью, не заглядывая наперед, не думая о будущем. Замужество ее не привлекало, даже пугало – она знала на примере ее арабских подруг, какими трагедиями это иногда заканчивается.

Тем не менее, она помнила о предсказании ее бабушки и была уверена, что Ален – это тот мужчина ее жизни из-за моря и другого такого не будет. Даже если она должна его потерять, он навсегда останется прекрасным принцем ее сердца. Все, что она пережила раньше и будет потом, не имеет никакого значения. А может быть, он замкнулся в себе, решив, что она захочет занять место той, которая была и останется его супругой? Да, наверное, это его и волновало... Как только она почувствует, что Ален немного успокоится, станет менее раздражительным, она сделает все, чтобы успокоить его, разубедить в этой мысли. Только такой ценой она сможет вернуть счастливые дни их любви.

Вечер этого дня был невеселым, но уже менее напряженным, чем предыдущий. Два или три раза улыбка смуглой девушки оживляла лицо светловолосого красавца. Но тучи проходили не так быстро, еще оставалось какое-то напряжение. Только неделю спустя она снова стала его рабыней любви. Впрочем, она сумела оставаться нежной, понимающей, не торопила ход событий, не проронила ни малейшего упрека, умела казаться беззаботной и радостной, своими изысканными нарядами, прическами и поведением стараясь создать ту чарующую таинственность, которая ему так нравилась и которую он желал; улыбка все чаще появлялась на его лице... Результаты этих тактических уловок не заставили себя долго ждать: она снова стала «его Хадиджой».

Их прекрасные взаимоотношения возобновились, казалось, грозовые тучи развеялись навсегда: они любили друг друга и наслаждались радостями жизни. Каждый вечер она сочиняла для него новую историю, впрочем, она их придумывала везде: в машине во время путешествий, в ресторане, выйдя из кино или театра... Ее богатое воображение создавало очарование их жизни. Правда, надо заметить, они больше не посещали ни «Эль Джезаир», ни другие места, где демонстрировали танец живота. Они также никогда не говорили о несчастной больной. В потаенных уголках души Хадиджи иногда появлялась мерзкая мысль и она желала смерти больной, но она тут же отгоняла ее и глубоко раскаивалась за минутную слабость, хотя умом понимала, что для всех троих, и особенно для Алена, это было бы избавлением. Алену такие мысли никогда не приходили в голову,– она в этом была уверена: его душа была достаточно чиста, откровенна и доброжелательна.

Второй год их совместной жизни подходил к концу. И хотя любовная страсть была спокойнее, чувства уравновешеннее, всякий, кто встречал их, глядел на них с восхищением, и, как и князь Владимир, думал: «Вот прекрасная, неразлучная пара!» Холостому мужчине не завидуют, не завидуют также и одинокой женщине. Но всегда вызывает зависть счастливая пара...

Таким было положение вещей, когда они вернулись в гостиницу «Мадам», чтобы отпраздновать двухлетний период их совместного счастья.

Полное взаимопонимание они обрели снова в комнате с глициниями. Оно было необходимо для них обоих, хотя в этот раз при этом ощущалась какая-то непонятная горечь. И чтобы побороть и устранить ее, они неистово любили друг друга до первых проблесков зари.

Когда он помогал ей раздеваться, она произнесла: «Дорогой мой, ты знаешь, мне очень приятно, когда ты снимаешь с меня одежду, жаль, что ты не делаешь этого чаще...»

– Необходимо сохранять что-то особенное для наших встреч здесь... Что бы нам осталось, если бы не было этих взаимных откровений, шампанского «Перье-Жуэ», которое нам здесь подают, и объятий в этом гостиничном номере?

– Осталась бы любовь, Ален.

– Ты думаешь?

Она была в эту ночь столь ласковой, нежной и желанной, что пробудила в нем все его мужское естество. Счастье любви было таким пламенным, испепеляющим, чудесным, словно они вернулись к первым минутам их неожиданной встречи.

5

НЕВОСТРЕБОВАННОЕ ШАМПАНСКОЕ

Наступила ночь очередного пятого октября (четвертого по счету). Владимир постарался ничем не напомнить мадам о роковой дате, чтобы она, снедаемая любопытством, не осталась вместе с ним в тревожном ожидании часа, когда «его» пара переступит порог гостиницы. Мадам уже давно поднялась к себе, Владимир остался один, удобно устроившись в кресле и покрыв ноги серым пледом. Однако он не был совсем одинок, так как на его коленях лежал роман Толстого. Но князю, утратившему свой титул, никак не удавалось сосредоточиться на чтении страниц, которые он знал почти наизусть.

Ночь не предвещала ничего хорошего для старика, все мысли которого, с пятого октября прошлого года, были поглощены одним: «Увижу ли я их вновь?» Для пессимизма были основания, так как уход тех, кого он считал самой красивой парой, был катастрофическим. Это выразилось в поспешном спуске по лестнице, почти похожем на бегство, в том, что они быстро прошли мимо застекленной двери бюро, без обычного приветливого пожелания, и не сказав «до свидания» портье. Все указывало на то, что любовь терпит поражение.

Тем не менее Владимир исполнил свой долг: накануне, купив четвертую бутылку шампанского марки «Перье-Жуэ», он поставил ее в холодильник, чтобы охладить до нужной степени. Как только мадам ушла, он побежал за чистыми тонкими простынями, которые затем отнес в номер с глициниями и еще раз проверил, все ли в порядке. Как всегда пятого октября, он предупредил Кору, Лулу, Мадо и всех остальных девушек, что этой ночью номер занят.

Ему оставалось только ждать... Чем ближе стрелки часов приближались к полуночи, тем беспокойнее он становился. Без пяти двенадцать роман Толстого упал на пол, но у Владимира не хватило мужества поднять его; без двух минут двенадцать плед также сполз на пол; в полночь Владимир был на ногах, готовый приветствовать светловолосого красавца и его смуглую подругу самым любезным из приветствий, которые он когда-нибудь произносил: «Добрый вечер, мадам, добрый вечер, месье... Бутылка, как и комната, вас ждут. Я сейчас принесу шампанское».

Пять минут первого; десять, двадцать, прошло полчаса... Охваченный отчаянием, благородный Владимир сделал то, чего он никогда не позволял себе за одиннадцать лет работы в «Доме» мадам. Он открыл дверь, ведущую на улицу, и стал на пороге, надеясь, значительно меньше, чем раньше, что он увидит фары машины или такси, которая притормозит у отеля. Но машины проезжали, не останавливаясь. Владимир находился на своем посту уже около часа, когда к нему из темноты подошли двое. Сердце Владимира забилось сильнее. Женский голос спросил:

– Владимир, что вы здесь делаете? Дышите свежим воздухом?

Это была Кора, которая пришла с очередным клиентом. Разочарование было таким сильным, что он пробормотал с досадой:

– Поднимайтесь в восемнадцатый.

Он не знал бы, что ответить, если бы девушка сказала: «Я хочу номер с глициниями».

Пара скрылась на лестнице. Владимир закрыл входную дверь и, грустный, вернулся в бюро. Прошел час ожидания, и он понял, что больше нет никакой надежды. Обессиленный, он упал в кресло, ни о чем не думая, с блуждающим взглядом. Именно в такой позе мадам застала его утром следующего дня, когда она спустилась со своего седьмого этажа. Довольно долго она с изумлением смотрела на старика, который, казалось, не замечал ее присутствия, хотя глаза его были открыты. Так как он не подавал признаков жизни, вдруг испугавшись, она встряхнула его, воскликнув:

– Владимир! Вы спите с открытыми глазами?

– Нет, мадам,– ответил он серьезным голосом.

– Я никогда вас таким не видела! Вы не больны?

– Я себя не очень хорошо чувствую, но пусть мадам успокоится: все пройдет, как и все то, что тяготило меня до этого дня.

– Вы же знаете, Владимир, что я вас глубоко уважаю. Я даже считаю себя вашей подругой. Вы можете мне все сказать... У вас денежные затруднения?

– Вы слишком добры...

Поколебавшись, она спросила:

– Сердечные проблемы?

– Мадам догадалась: это действительно сердечная проблема.

– В вашем возрасте, Владимир?

– В моем возрасте... Однако эта сердечная боль не должна восприниматься мадам такой, как она думает: мне грустно, мне даже очень грустно... Это одна из тех печалей, которые проходят тяжелее, чем любовные разочарования, потому что они рождаются после ухода друга... «Они» не пришли, мадам!

– Кто они?

– Но «Они», мадам! Пара... «Моя» пара!

– А, я о них совершенно забыла, об этих. Это правда, сегодня пятое октября. И вы думаете, что эти незнакомцы, о которых вы ничего не знаете, ваши друзья?

– Я не знаю, кем я могу быть для них, но я лично их принял... А я принимаю не всех! «Они» подходят мне по своему классу, по своей элегантности, красоте и вкусу к хорошему шампанскому.

– Шампанское? Бутылка здесь?

– В холодильнике.

– Послушайте, мой друг, это просто смешно, так переживать из-за какого-то мужчины и какой-то женщины, которые совершенно о вас не думают. Если они сюда не вернулись, то только потому, что нашли что-нибудь получше.

– Или что их любовь умерла, мадам.

– Но вы ведь не можете хотеть, чтобы люди, которые приходят сюда, любили друг друга всю жизнь.

Владимир подумал несколько минут, прежде чем признать:

– Мадам права...

– Браво! Вы опять становитесь рассудительным. Вы так меня напугали, когда я вошла в бюро! Застывший взгляд, приоткрытый рот, мертвенно-бледное лицо... Я даже подумала, на этом ли вы свете. Слава Богу, еще на этом! Чтобы это отметить, я предлагаю выпить шампанского сегодня вечером, когда вернетесь к восьми часам.

– Я сказал, мадам, что никогда этого не сделаю!

Подобрав с пола роман Толстого, он сунул его в свой чемоданчик и встал с кресла. Потом наклонился еще раз, чтобы поднять свою накидку, стряхнул с нее пыль, прежде чем набросить на свои поникшие плечи. Подойдя к холодильнику, он достал оттуда бутылку шампанского и также положил в чемоданчик. Затем подойдя к столу, оставил шесть десятифранковых бумажек.

– Это то, что стоила бы бутылка «Дому», если бы они пришли.

– Вы с ума сошли, Владимир! Вы же не платили за нее столько вчера, когда ее покупали.

– Разница – это наказание мне за веру в то, что они придут в четвертый раз! А сейчас я прошу у мадам разрешения уйти.

– Ступайте, мой друг. До вечера, до восьми часов.

– Мадам может рассчитывать на меня. Простившись, пристукнув каблуками по своей привычке, старый аристократ надел свой кронштадтский цилиндр и ушел, унося свои сокровища.

Мадам не составило особого труда представить, что он станет делать после ухода из гостиницы. Придя в свою комнату в мансарде на улице Вожирар, князь Владимир Дмитриевич Шергатов достал бутылку из чемоданчика, благоговейно поставил ее на этажерку, где он мог любоваться ею, нетронутой, до конца своего одинокого существования. Однако это молчаливое созерцание никогда не даст старику ответа на вопрос, почему пара не пришла в очередную годовщину выпить свое шампанское; не даст и разгадки того, что в действительности произошло в прошлом году.

Причина была простой и банальной: выходя из гостиницы, в которую ни один, ни другая не испытывали желания вернуться, Ален и Хадиджа расстались на улице, именно в том месте, где они познакомились три года назад: срок любви истек.

На следующий день после обеда, пока Ален был в своем бюро, Хадиджа вернулась в его квартиру, чтобы забрать свои вещи, которые она погрузила в такси с помощью горничной, ничего не объяснив ей.

Окончательный разрыв произошел в номере с глициниями оттого, что непрочное примирение при втором посещении не сделало третий год любви годом радости. Хотя и не было ни эксцентричности Хадиджи, ни приступов гнева Алена, ни даже объяснений, во время которых кто-то из них должен был рассказать что-то до сих пор неизвестное. Может быть, в этом и заключалась та первопричина, по которой взаимный интерес начал таять. Постепенное охлаждение сделало свое дело.

Как этого и боялся Ален, короткий период второго года их любви, когда они жили отдельно, был прелюдией их расставания, которое однажды станет неотвратимым.

Первый шаг к безразличию был сделан, за ним последовали другие, непроизвольные, неподготовленные, не рассчитанные заранее, происшедшие сами собой: ни он, ни она этого не хотели. Они наступали почти всегда после вечеров, когда воображение Хадиджи не могло подсказать никакой истории, и когда у Алена не было никакого желания их слушать.

Неделя за неделей, месяц за месяцем любовь угасала: самое ужасное для страсти, которая считает себя вечной. Он не встретил новой женщины, она не пустилась на поиски нового любовника, что было бы лучше. Ревность заставила бы их бороться за спасение любви, на которую они еще имели какие-то права.

Они пытались путешествовать, чтобы сменить интимный климат, но ни поездка в Грецию, ни отдых на берегу моря не дали желаемого результата. Иногда, не находя больше радости быть наедине, «у них», они приглашали друзей Алена, забытых в первые дни их любви, чтобы развлечься, и особенно, чтобы не оставаться один на один.

В конце первого года они больше не могли выносить подобного положения. Физическое желание растаяло, как и нежность. Больше они не могли ничего сделать, когда решили в последний раз пятого октября поехать в гостиницу. Крах был полным. Что же произошло после прощания в три часа ночи, на пересечении двух улиц?

Ален вернулся к себе на машине, с твердой уверенностью, что, несмотря на этот внезапный разрыв, та, которую он уже не считал своей любовницей, догонит его на такси, вернется самое позднее на рассвете. Он не ложился спать, ожидая ее: что она может делать на улице в столь поздний час? Но, когда наступило утро, стало очевидным, что она не вернулась.

Особенно не расстраиваясь, он объяснил столь длительное ее отсутствие приступом плохого настроения и не беспокоился: все вещи, одежда, драгоценности Хадиджи были здесь, у него. Рано или поздно для того, чтобы забрать их, она появится, она может прийти в любое время, так как у нее есть ключ от входной двери.

Уходя на работу, он приказал горничной позвонить ему втайне от Хадиджи, если это будет возможно, и сообщить, когда она появится.

Каким было его удивление, когда он узнал от служанки, позвонив с работы в полдень, что мадам действительно приходила два часа назад, уложила свой чемодан, забрав все вещи, кроме небольшого пакета, перевязанного лентой, который она сама приготовила и оставила на кровати, сказав Жанин: «Не трогайте его! Это подарок для месье».

– Ну! – воскликнул Ален.– Я вам приказал позвонить мне, как только мадам придет.

– Когда мадам увидела, что я подхожу к телефону в вестибюле, она, должно быть, догадалась, что я собираюсь сделать, и запретила вам звонить, сказав, что ее отъезд полностью согласован с вами.

– В конце концов, Жанна, у кого вы служите, у меня или у нее?

– Последние годы, месье, я была четко убеждена, что я служу у вас обоих.

Взбешенный, он бросил трубку. Тотчас же он вернулся домой, чтобы убедиться, что все шкафы, комоды, этажерки, гардеробы, «забронированные» Хадиджой в тот день, когда она переехала к нему, были пусты. Не осталось больше ничего, принадлежавшего смуглолицей девушке, кроме пакета, лежавшего на видном месте на кровати. В этом пакете он нашел пурпурно-золотистое сари, на котором лежала записка, написанная ее рукой: «Я его надевала только два раза в моей жизни: когда мы были «У Максима» и в «Эль Джезаире»... Оно принадлежит тебе по праву, так как ты смог быть для меня, по крайней мере, первые два года, тем мужчиной из-за моря, который был предсказан мне моей прабабушкой. Я не смогу его надеть для другого мужчины. Будь любезен, ты, который был моим прекрасным принцем, сохрани его в память о той, которая была для тебя принцессой с Востока».

Белокурый красавец медленно погладил шелк, который так хорошо облегал грациозный силуэт, и не почувствовал никакой горечи. Этот отъезд,– не был ли он абсолютно логичным результатом тайного несогласия, которое постепенно источило их счастье?

Ален даже не захотел узнать о том, где может быть девушка из Туниса. В конце концов, разве не было у нее на счету денег в банке, которые она заработала своим ремеслом до встречи с ним? Она была не новичок в этой жизни, и у нее было достаточно времени подумать, предчувствуя приближающуюся развязку, или найти нового любовника, из которого она сделает своего второго принца. Не было никакого повода беспокоиться о ее судьбе.

Подобный эгоизм самца показался бы чудовищным, не будь он на самом деле эгоизмом всех мужчин, которые чувствуют, что теряют свое время, пытаясь сохранить любовь, которая им уже не принадлежит. Зачем упорствовать? Лучше все позабыть...

В ту же ночь он отправился на машине на поиски одного из тех приключений, которые помогут ему позабыть черноволосую красавицу. Следуя своей старой привычке, он медленно ехал по улицам столицы, полагая, что он нашел самое надежное и верное лекарство. До того, как наступит утро, он, несомненно, встретит другую женщину – брюнетку, блондинку или рыжую: для него это не имело никакого значения,– с которой он зайдет в гостиницу, если только не привезет ее домой, чтобы навсегда позабыть об ушедшей...

Но он принял твердое решение, что на этот раз такая связь не будет иметь будущего. Не имея возможности вновь жениться и не стремясь к этому, он пришел к убеждению, что любая связь, даже самая искренняя, влечет за собой неудобства, не давая никаких преимуществ.

Ален не ошибался, когда считал, что Хадиджа воспользуется деньгами, которые она положила на свой счет до того, как оставила свое ремесло. Вероятно, она вспомнила слова арабского поэта:

Нас часто в бушующей жизни

Препятствия ждут на пути.

Надо иметь много денег,

Чтобы их все обойти.

Деньги все двери откроют,

Можешь всего пожелать...

Но деньги коварны.

И скоро

Станут тобой повелевать.

Оставшись без своего принца и не желая искать другого, вопреки тому, что думал Ален, Хадиджа приняла твердое решение накопить настоящее состояние. Она считала, что для достижения этой цели у нее есть только один способ: взяться за старое ремесло. Она не станет этим заниматься в Париже, о котором она больше не хотела ничего слышать, и не во Франции, даже ни в одной из стран Европы или Америки. Она вернется в Тунис, обогащенная полученным опытом, с деньгами, которые она отложила. На средиземноморском побережье у нее будет совсем иная тактика, чем на берегу Сены. До отъезда из Парижа она продаст кольцо с рубином, чтобы купить недалеко от Туниса, на одном из самых шикарных пляжей, хорошую виллу, которая поможет ей хорошо зарабатывать, не рискуя навлечь на себя большие неприятности. Все те, кто был в нее влюблен, даже тот, которого ее родители прочили ей в женихи с семилетнего возраста и за которого она не захотела выйти замуж в четырнадцать, смогут посещать ее. Она сумеет стать более чем понятливой, не связывая себя, однако, ни с кем. Париж научил ее многому. Для своих соотечественников она станет восточной принцессой, которая кое-чему научилась за морем, а затем вернулась, с большим опытом и умением, чтобы прожить остаток жизни среди своих. Ее клиентура будет обширной и знатного происхождения.

Для нее, как и для Алена, это явится возвратом к любовным приключениям. Он – она была в этом уверена – снова пустится на поиски встреч с девушками, в то время как она попытается скрасить одиночество некоторых мужчин. Так как попытка посвятить себя любви одному-единственному мужчине не удалась,– что же, придется вернуться к тому, с чего она начинала, что гораздо легче и проще и вместе с тем не лишено удовольствия. Для этого достаточно найти свое место под солнцем.

Несомненно, она придумает множество новых историй, которые будет рассказывать многочисленным восторженным посетителям. Почти все эти истории будут начинаться со слов: «Жила-была однажды прекрасная восточная принцесса...» – и широкая ткань ее повествования, яркая и многообразная, благодаря ее воображению, местами будет украшена стихотворными вставками. Это будет как повторяющийся припев в призывной песни жриц любви.

Мы девушки пленительной зари,

Купаемся мы в роскоши и в неге,

По бархатным коврам ступают наши ноги,—

Входи. И за собою двери притвори.

Узнаешь с нами, как чудесна ночь.

Будь кроток, позабудь свои тревоги.

Ты щедр – со сладким поцелуем проводим до дороги.

А жадного и злого вытолкнем за дверь.

А когда она состарится, но станет достаточно богатой, дочь любви и солнца, перед тем как войти в чарующие сады Пророка, будет повторять для тех, кто придет внимать ее напеву:

Тоска любви, ты в нашей жизни тьма,

Которую развеять может страсть,

Что вдруг лишает нас рассудка и ума,—

Мы можем ввысь взлететь и в бездну греха пасть.

Лишь ночь приносит откровенье,

Даря блаженство, ласки, негу для одних,

А для других – тоску, забвенье, ревность и мученье.

Через день после отъезда Хадиджи в Тунис в печати появилось что ни на есть банальное сообщение, которое ни полиция, ни Ален, который его несомненно не читал, ни в коей мере не связывали с отъездом девушки.

В заметке в сжатой форме говорилось о смерти некоего месье Люсьена, которого нашли убитым в постели тремя выстрелами из пистолета, в то время как он смотрел телевизор. Мнение журналистов было единым: еще одно сведение счетов...

Content

Ги де Кар
Зов любви

1 ПОСЛЕДНЕЕ ШАМПАНСКОЕ

2 ПЕРВОЕ ШАМПАНСКОЕ

3 ВТОРОЕ ШАМПАНСКОЕ

4 ТРЕТЬЕ ШАМПАНСКОЕ

5 НЕВОСТРЕБОВАННОЕ ШАМПАНСКОЕ