Наталья Загвоздина

Дневник

Небо! Лей на нас свет златого солнца

Или твоих облак густую влагу,

Лишь гони далече осенним ветром

Мрачные тучи.

Ты скажи, о дева, что благосклонна,

Или покажи мне свою досаду,

Но не будь безмолвна, как эти тучи

Осенью холодной.

1994

То, что здесь названо дневником, остановлено в момент сдачи рукописи.

Отсюда «холодная» тема, не вполне отвечающая призыву вступительных строф, адресованных «целой жизни» и написанных когда-то пятнадцатилетним сыном.

Время действия – четверть века, и пристально – два истекших года.

С благодарностью за участие и внимание близким и незнакомым – автор.

Зима 2010

Из 2010

Портрет

Без ропота закрыть глаза – и так остаться.

Зелёный с синим – и – жемчужная щека…

Прозрачная волна, волна мазка густая…

И в раковине звук скрипичного щипка…

Заглядывая за – в себя – взираешь молча,

быть может, раньше нас познавшая сейчас,

состарившихся и… и не имевших мочи

глядеть, как далеко глядишь, не осерчав

на время и его движение по руслу,

на каждый поворот, где скудный, где с лихвой, —

заглядываешь в глубь, как водится по-русски, —

о, зрячая душа, смотрящая слепой!

* * *

Уйти из мрака – вот соблазн…

Уйти из декабря – соблазн. Соблазн —

остаться и прожить. Декабрь не шутит.

Не скроешься и выпорхнувши с глаз

Создателя – тогда зачем и шуму?!

Не прятаться! Пред Ним стоять, любя.

Имеющий не пожелает больше.

Горит огонь. Уходит дым, клубясь…

Уходит год. Уходит жизнь. И больно.

Остаться в декабре, как на посту.

Дождаться прибавления минуты…

Не поддаваться на ночной посул —

уйти из мрака. Чтоб – не обмануться.

Убывающее

Город битый, больной, упакованный в снежный мешок,

отдышался за ночь.

Кто бродил, и не раз, от заставы к заставе пешком,

посыпал, словно пеплом, головушку хладным песком —

не досчитывал ног.

Путник битый, больной, затерявшийся в чреве ночном,

встанет вновь в караул.

Постоит и опять колебаться бессонно начнёт…

Поколеблется и остановится – знать бы на чём…

Не сыграешь на счёт.

Ночь и день, день и ночь. Зимний город, тепло на счету,

чаша чаянья сверх…

И живёшь… И ногою встаёшь на черту…

И не хочешь – за дверь.

* * *

То ль терновником – рот,

то ли ватою сердце полно.

Монотонным ковром

раскатается день за полночь.

В ватном коконе стук

еле слышен и тесно во рту.

Полететь бы к Гнезду,

но оглянешься – ты снова тут —

здесь, где крылья растить —

не безделица, ветер под дых…

Где из вздоха «Прости!»

вызревают прощенья плоды.

Так прости же, прости!

Лишь припасть на коленях к Отцу,

и росток прорастить —

не теперь – так хотя бы к Концу.

* * *

По кубику, помалу из затей

сложить, как будто, дом…

Не ведая, не зная, что затем

в нём выживешь с трудом…

По малой половице, по шажку —

поглубже на чуток

проходишь, продвигаясь к «посошку»

за будущей чертой…

А день перечит святочным снежком

печали мировой

и пробует «отправиться пешком»

от язвы моровой.

СНЕГ

1

Снег… Не высунешь носа, ноги…

Перекрыты дороги к участью.

Но сердца и под снегом наги…

Состраданья шубейку накинь —

подели свою душу на части!

Знать, останется целой. Метель

рвёт и мечет… Но жизнь-то подюже.

Затянись поясочком потуже,

сосчитай всех друзей и подружек,

и товарищей разных мастей —

их не меньше метели! Теперь,

в Рождество, в Богородицы Праздник,

снег – участник, виновник, проказник —

настоящее – не на продажу…

Бездорожие – что ж – не стерпеть?!

2

Кому – колюч и холоден, кому

пушист и мягок, – выбирай, что хочешь,

коль за страницей и «владенья муз»

твой почерк так таинственно-доходчив…

Ты держишь землю, небо, прячешь люд…

Сам прячешься – грустна весной Снегурка…

Летающий, не видевший пчелу,

летящую с цветка, тебе не грустно?

Ах, глупости! Идёт, идёт, идёт…

Что миру снег? – Идёт без сбоя время

(едино – что и пища, и едок…)

насквозь, тобою щедрого, Борея…

3

Сменить ли «зимних мух» на всяку тварь,

летающую в августе отрадном,

в воображеньи, мысленно?… Товар —

не равный… Что под небом равно?

Любимо Богом каждое. Оно —

жалеемо, особенно в ненастье,

особенно которое дано

особенно не вымолившим счастья…

Так потерпи, когда открыто настежь…

Так потерпи – всему придёт черёд.

Взгляни в окно – рождественские ели

не сетуют. Твой взгляд удочерён —

усыновлён. И смерти нет в метели.

4

Н. М.

Я с тобой похожу по морозу вдоль берега рек

среднерусских, с пейзажем обители кроткой.

И замёрзну, конечно, тебя посильней и скорей,

пробираясь одною протоптанной тропкой.

Передашь рукавицы: «Да разве же это мороз?!»,

я слегка улыбнусь: «Мне и этого мало…»

Мне и этого много. А где-то стучат топором —

знать, готовят дрова, чтоб в тепле покемарить…

Не набиться в друзья тем, кто греет за тысячи вёрст

себе руки – у них круговая порука…

Здесь морозно и дружно, и проблески будущих вёсн

светят нам с куполов, согревая по-русски.

5. Не по Чехову

Здесь опять намело… Ну, а в Африке снова жара…

Жизнь уездная – стон и надежда на новое лето…

И, как запертый Фирс, остаёшься один выживать,

удивляясь тому, что и это… полезно.

Доктор Астров в метель не пробьётся, и кто-то всплакнёт…

Сад вишнёвый в снегу, и почти опустело именье…

И так трудно вписать пару радостных строчек в блокнот,

но окажется вдруг, что не сделано меньше…

Ах, как хочется прочь, в неизвестность, из снега в жару…

Только кто приберёт, подытожит, построит на завтра?

Не проделаешь лаз на «туда и обратно» в «шару»,

пригодишься и здесь, как ребро «динозавра»…

6. «Пропавшее солнце»

Оно вернётся…

А. Грин

…А ведь и здесь бывает свет и солнце бегает по снегу…

И бегают ему вослед, с румянцем, непоседы…

Ему подставить норовят, кто как горазд, побольше…

Но зимний вечер вороват и прячется в подоле

у ночи… Наступает ночь. Кто спит, а кто бессонен…

И где-то наступает ноль… явившийся…

Без слова.

Оно – вернётся – и без нас, и с будущими нами…

И станет видно небеса со всеми именами.

В мороз

За оконною чащей лесов,

кристаллических, тварная поросль.

Знать, уже наготове засов,

разделяющий намертво порознь…

За окошком курится дымок,

заблудившийся точно в трёх соснах…

В самый раз собираться домой

до того, как в зимовье не сослан…

Снова белка вот-вот принесёт

мне на счастье в скорлупке орешек,

где и творчество, и ремесло

прорастут, может статься… Не грешен

не живущий. Смотря за окно,

вижу сумерки. Свет на исходе.

С этим светом ещё заодно

мы вращаемся… Царствует холод.

Переделкино, 24 января

Холод

Вскочив верхом, пришпоривает (дух

захватывает, всем посторониться!)

и, двери открывая на ходу,

выстуживая, кружит по страницам…

Закроемся от холода, от не…

Забьёмся в дрожь, но выпрямимся к лету,

где «шёлковые весточки одне»

и выпущено певчее из клеток

российской непогоды… В холода

припомним рай, оставленный и нами,

и сядем у порога голодать,

отцовского, как дети, снова наги.

Снег в феврале

Г. Д.

Мы были одни. Без начала

шёл снег, занося навсегда…

Деревья с кривыми плечами,

печальные дали… Качались,

как призраки, птицы в снегах.

В такой-то глуши – и не сгинуть…

До города, видно, сто дней…

Под снежными сводами скиний

счёт времени разве навскидку…

То кажется – близко. То нет.

Но время диктует пожёстче.

В нём жизнь разошлась по счетам.

Из мягкого лона к погосту —

пронзит и без снега до кости…

Ему снегопад – не чета.

Ещё на тему

Метель сравняла всё. Внутри тепло и тихо.

Сидеть молчком и ждать, что сбудется, что нет…

Что вовсе занесло, уже не воплотится,

но что-то наяву увидится точней.

Когда яснеет взгляд, живёшь прямей и проще.

Москва, совсем как встарь, по грудь погружена

в сугробы… Третий Рим не позабыт, не брошен,

и русская пурга ещё покружит нас…

Не выйти б из снегов, очистивших от порчи!

Но где-то метроном отмеривает ход…

Пусть будет каждый взгляд очищен и разборчив,

и город не падёт, как пал Иерихон.

Пока трубит метель, готовь ему подмогу…

Молчит вся Божья тварь, попрятавшись в снега,

внесённые сюда… Бумага чуть подмокла…

И мёрзнут пальцы рук, укрывшихся слегка…

В Замоскворечье. Канон

Блаженны нищие духом…

Мф. 5, 3

По Островскому снежно. В Пыжах

Критский Голос. И торжища посвист…

Побирушка, одёжку поджав,

собирает по крошечке постной…

Ноги мёрзнут. Сердечный пожар.

Где-то здесь Александр Николаич

проходил… И какой-то «герой»

подавал голытьбе на калачик…

От того – ни двора ни кола ведь…

Новый возраст. Кресты да пороша.

Что не с ними – с другого порога.

Лишь бы сердце для плача – порожне

оставалось. Канона дорога.

* * *

Разглядеть поподробнее жизнь

через линзы натруженных глазок,

не заметив наивно межи,

за какую не хаживал классик, —

чей удел? Стань, как дети, пророк

иль слепой песнопевец, что зорче

остальных… По ноге им порог,

за которым закаты и зори —

се начало с концом. На заре

начинай и закончи с заходом…

Принимает Дитя Назарет

поперёк мировому закону.

К другу

Русский март и поблажки не даст

и соломки не стелет,

и тепло, как птенца из гнезда,

вытесняет, – не с теми,

кто погреться горазд…

Капля точит скалу – даже март не навеки.

Ночь проходит, а днём – он и впрямь не гора,

и живём по старинке, судьбу не коря,

как и надо, наверно…

Я не с тем, кто его поменял на покой

райских садиков с порослью южной…

Здесь своё: долгий обморок, с жаждой в покос,

утолённой нехитрою юшкой.

2009

НАСТРОЕНИЕ

1

Поскрипывает под подошвой. На душе

постскриптум к декабрю. И холод мировой.

Стенания и слёз что язвы моровой…

Тулупы до земли и ворот до ушей.

Ах, было б дело в том – процвёл бы посох весь

(мечте манящей в тон заманчивая весть).

Люд мёрзнет, снег скрипуч, постскриптум не щадит,

и накрепко скрыл туч Податель нищий диск

луны, повисшей зря, в полтона, в пол-лица…

Страницы января переча полистать…

2

…Но оный – при дверях. При двёрех. Ан – и тут.

Январь очередной не краше, но честней.

Всё чаще смотрим в ночь и видим ночью снег,

идущий… И часы по-прежнему идут

в былое… Но скорей, но медленней… Не так,

как прошлого скворцы, стрекозы, мотыльки…

И нового цветка не выпитый нектар —

лишь слаще… Горько так, что тает. Но ты кинь

не камень, а снежок – в неправое, в печаль…

На этом декабрю поставивши печать.

10–12 января

Новый год

Под канонаду, под восторг (о чём восторги?!)

ни думать, ни уснуть.

Они с лихвой уже оставлены во стольких

ушедших. Завтра суть

протрёт глаза. И мы, с протёртыми глазами,

уставимся как раз

в её суровый зрак… Нелёгкого касанья

кто выдержать горазд?!

И мы замрём, без залпов вспоминая

вчерашнего житья

волненье, вихри, власть… Обрывки подминая

избытого шитья…

3 января

По берегам (Фотографии на стене)

Заглядывать не буду – ясный день.

Река, обрыв, погост… Родною речью

снегов и поворотов не перечит

ни местности пейзаж, ни даль за речкой,

застывшей на ходу, ни наша тень,

захваченная в плен стоп-кадром в тех

местах, калужских, что когда-нибудь залечат

и этот, с солнцем, шрам начала января…

Из плоской тени плоть объёмно сотворя.

2 января

Не к имени

…А этот, который грустит,

чуть крохи сбиваются в стаю,

по-птичьему (холоден, тих

и тёмен денёк), нынче встанет

на службу, навытяжку… Всё б

ему в облака, на Пегасе…

Любезный, и не напрягайся —

побалуй кобылку овсом,

рабочую, чёрную, в путь

готовую в оные сроки…

Тебе же, сложившему строки

подобные, верится пусть

в одно и другое зараз,

без трения, войн и потери,

безудержных прений по теме,

с немногим, что долго потерпит…

3 января

А. С. Кушнеру

Чей голос, что рябь на водах,

глубоких и мелких,

и жернов, которым вот так

ворочает мельник,

засыпавший зёрна в помол,

до спазма, до сути,

и чьей горловины помост

до шёпота сужен, —

растёт, на глаза невелик,

на древе без порчи,

и весть! – камнетёс, ювелир —

так выделан прочно.

9 февраля

ВЕНЕЦИАНСКИЙ КЛЮЧ

1. «Сочинение» на тему

…я никогда не мог убедительно претендовать даже в собственных глазах, на то, что… стал…венецианцем…

И. Бродский

Венценосный разворот львиности венецианской.

На венчанье разведёт, по невинности, цыганка

молодого… Знает дно голубых кровей лагуны,

как свинцова тяжесть ног, глубоки души лакуны…

Нам же набережной плеск,

плашка вымытой монетки

да подвытертая плешь

под волной травы… На Невской

было паперти точь-в-точь,

где гулял живой Иосиф…

И выстраивались, в тон,

все пути вперёд, по оси,

до Венеции во львах

золотых, с краплёной метой

голубиной… Жизнь – бульвар,

где отмеченным – не место…

Уплывать на Остров и

обретаться рядом с теми,

чью успело отравить

кровь бесстрастное растенье

веницейское. Живи! Карнавалься, прячь под кобальт

дно гондолы, небосвод…

И открой, что кто б из нас ни пинал тебя подковой,

до исхода «не был свой».

9 февраля

2. Неизбежное

Я помню в лагуне закат

и глас гондольера.

Небесного лунным захват,

рисунок гондолы… Соха

в воде островного вольера.

Я помню её борозду,

податливый воздух

мелодии, пенью… Воздух

над городом, тянущим мзду

в свидании позднем…

Уходим под воду, в печаль

заката и сини,

но плавимся в тех же печах…

Где ей – стеклодува печать,

нам – купол России.

10 февраля

3. Из…

…И выйти из вокзала одному.

По-новому тогда перед тобою

Дворцы венецианские предстанут.

Помедли на ступенях, а потом…

В. Ходасевич

Куплю в киоске прессу, языка

не зная, на причал спущусь без цели

и тут же окажусь внутри гулянья,

беспечного до… (нету). И плыву…

Часы смещают город на закат,

меняя, без смущенья, мизансцены…

Тот абрис испарился, новый глянул…

Вся жизнь, как этот берег, на плаву…

Наследники Венеции! В трудах

и буднях добывая хлеб и соли,

по новой зазываете туда,

кропя неиссыхающим иссопом …[1]

Счастливая игрушка! Где по сонным

палаццо шарят волны, а не тать…

Где свет из созерцанья света соткан

и нет обозначения у дат…

10 февраля

4. Венеция – шкатулка…

Прихотливая шкатулка

открывается не сразу —

долго лодочка-шатунья

заморочивает разно…

Что положено в шкатулку,

вынимается не скоро,

но не вынешь и не скроешь

навсегда, что эхом гулко…

13 февраля

5

Лишь «по водам ступая», зорче зрячих,

то прямо, то в торец,

заглядываешь под покров, вскрывая ларчик:

Венеция – Ларец!

13 февраля

6. Постскриптум

Не столкнуться лбом с великим,

перетяжкою каналов

продвигаясь вглубь на ощупь!

Натянув на грудь «вериги»

из проверенных анналов,

не по росту жизни тощей…

Суть сегодняшней, торговой

(спи, купец венецианский)…

Век предательски торопит…

И изъян души – цианист.

14 февраля, Сретение

Февральская всенощная

На Сретенье поспешествовать! – в Дом,

где всё, что без избытка, и живот

не делится на части, и не вдоль,

а вкупе сочетается – живёт,

совместно оставаясь – дар и долг.

На Сретенье февральское, в пургу

российскую, престранную теперь,

когда невысыхающий сургуч

на сердце положен – печать потерь;

и Старец, безголосый, дал терпеть

обет за всех… Иди, мой друг, туда!

Бросай волов, именье – позабудь

своё, что ближе к телу, и удач

не жди неукоснительных… Обуй,

чем Бог послал, любезную судьбу…

14 февраля

Непреодолимое

Так выбежать на Сретенье под снег,

соскучившись по белому, по не

земному, холодящему ладонь,

но греющему накрепко как часть

ушедшего, живущего во сне

и памяти, и плавая по ней,

спускаясь, без дыхания, на дно,

аквариума раму раскачать

нешуточно… Всё встанет на места.

Что выплеснуто, высохнет, уйдёт…

Кулик своё похвалит ли, удод —

одно. Ходить по снегу – не мастак.

14 февраля

Без названия

Что, не сбывшись, морочит и рвёт

пополам, то ли жизнь, то ли нить —

то отступит, то вновь заревёт

то ль белугой, то ль зверем (зверьём,

не домашним, неведомым – в сне

не видали такого, что – страх…).

Подавай же обильную снедь…

Оставайся недрогнувший страж!

Снедь – пустяк; наживное – в котёл…

Стань же страж неразменных монет.

Время след на земное кладёт —

только было: рожденья момент,

и обратно из виду – на нет.

«Раю мой!» – повторяет Адам

против двери в потерянный Рай.

Мирового потопа вода

покрывает края через край…

Голубь с веткой летит от земли,

наводя на дрожащую тварь

радость жизни. Мгновенье, замри!

Без свидетелей. Ноев букварь.

Нам ли, выходцам поздним, стенать,

зря из Книги, что свет, что хула?

Лишь поставлена, разом, стена:

то на солнце, то снова в тенях

ты. Попробуй пройти. Вот те – на!

22 февраля

Перед сном

Счастливо, солнечно, заснежено. Потом —

печально, сумерки, затишие… Ночное.

Заманчивое, мягкое… (мучное?) —

не равное дневному… Сна поток,

текущий разноцветными путями,

по-своему, в обход и через нас,

чуть видимый, как травы через наст,

оставшиеся осенью, утянет

в какую из сторон? Должно, Бог весть.

И ночь творит нам маленькую месть…

22 февраля

Оборачиваясь

Ты подумай – они не придут,

что прошли, как идут к водопою,

по часам, «по реестру» – толпою,

одиноко ли… Видно, толково,

раз им там, за спиною, приют.

Это прошлое, прошлые дни,

что не пятятся, не повторятся.

Им ещё не хватает «до ряда»

проходящего, Боженьки ради,

молодого, в надеждах одних…

Ты его не держи, не гони,

лишь вселись в его вольную лодку

и поправь, если надобно, ловко

направленье… И помни о них,

на подушку склоняя головку…

23 февраля

Не оборачивайся!

Не оборачивайся! Здесь

носи в себе незабытое

(не это слово завитое) —

зерно в глубокой борозде.

Не оборачивайся зря!

Здесь мало дела, много долга,

и не хватает жизни толку

закончиться в ноздрю ноздря…

Не оборачивайся, как

упрямая «жена Содома»,

отпущенная с миром. Домом

ей столб солёный – кара кар.

Не оборачивайся вслед

худой хуле, забвенью, распре…

И на Того, Который распят,

смотри, обёртываясь в свет.

23 февраля

80-Летие Алексия II (Ридигера)

Почивший Патриарх да кроха-пёс,

да небо, могилы и кресты.

Да Промысел, да Крест, который нёс,

да слёзы небесной красоты.

Бессмертная душа ещё в земной

юдоли (знакомые края).

Идущий впереди идёт за мной —

се воин, споручником храня

меня с тобой… Теперь, заглядывая

в очи Предстателя, ловлю

нездешний свет, тепло нездешнее

и молча я чувствую – люблю.

23 февраля

ЧТО ОБЩЕГО, НЕ ЗНАЮ,НО ФЕВРАЛЬ…

1. Нет, не февраль…

Какой февраль изменчивый, однако.

Бульвар в снегу. Дорога, тротуар —

в распутице, дожде… И только одинаков

со звонницы размеренный удар,

зовущий, возвещающий… Высоко,

кто верностью и преданностью полн.

На мир невысоко смотря из окон,

сосед мой делит целое… И пол —

пространства жизни видит и не видит

другую половину… Смесь, февраль…

Без паузы накручивать на винтик

сомненья продолжает месяц-враг

текущее…

2. Без календаря

Текущее… Текущее утащит

в берлогу, где и дрёма, и медведь.

И выставит на дальний перекрёсток,

и исподволь позволит полетать…

В нём есть, как отражение у тайны,

обратное и будущего весть.

Ты в нём что несуразный переросток,

примеривший костюм не по летам…

В нём справно, но и будущим, и прошлым

приправлено житьё.

И хочется вложить умеренную прошву

в безмерное шитьё.

23 февраля

Где грустно так…

На белый свет не посмотрев,

сижу, плету кудель.

Немеют пальцы. После треб

так надобно гудеть

ногам… За пальцами душа

подводит, от и до…

И вылить на сердце ушат

неплохо. Хворь – водой

стирается… Стереть изъян,

зажить другой судьбой…

Но, бросив рукоделье – я ль?

предстану пред Судьёй.

25 февраля

У окна

Как год назад, на волю поворот.

Но из окна насмотришься ль на волю?

Что толку заглянуть на волю из-за рамы?

Пейзаж привычен и едва теперь пейзаж.

Лишь чаять и болеть и знать его заране

смотрящему туда и выпавшему аж —

не из окна, не из… Но выпавшему веско.

Пойду и подниму хоть что-то, хоть чуть-чуть.

Мир делится всерьёз не тленной занавеской —

Завесой. Воля – Там. Здесь – медленно молчу…

25 февраля

В третьем лице…

Все стрелы выпустила в цель,

без цели… Но колчан

тяжёл и давит… Помолчать —

отрада. И на цепь

сажает, как приблуду-пса,

бессилие и гнев…

И гладит пса по волосам,

а этот жмётся к ней…

25 февраля

Не о лесе…

Глядишь, и вырос лес,

где был один подлесок.

Да ведь и ты взрослей,

и это, знать, полезно.

Ухаживай, храни

и береги от порчи —

он крепок и раним,

и не грешит отпором

ненужному… Живёт

соединеньем с тварным

потоком и широт

не знающим букварных…

26 февраля

28 Февраля

День грядущий впереди —

лоскутное одеяло.

Горы, впадины – пройди! —

не упав разок в те ямы.

Март приблизившийся нем.

О весне ни сна, ни слова…

И заглядываешь – нет? —

на дворе отродья злого…

Нет. Дворняги, вороньё,

воробьи, безвредней брата…

Сам везёшь туда-обратно

неподъёмное враньё.

В ПЕРЕДЕЛКИНЕ, или «ВМЕСТО ПОСАДА»

1

Хожу по снегу. Март. Синица, дятел. Стынет

изнеженная плоть, душа летит наверх.

Взлетать на небо и не радоваться стыдно.

Взлетаешь – упадёшь и – заново… Не верь

рассказам про края, где ровно спозаранку

до снов десятых… Спи и бодрствуй пополам,

лети, лечи своё, как дятел лечит ранку

древесную… Гуляй, босая, по полям…

2

Кто уедет, кто закроет

дверь на ключ, запрёт на ключик

что болит, и будет кроме

тишины шагать, колючий,

по ступеням страх, по залам

разбредётся бестолково…

Чтобы с ним, в обнимку, знала,

что под ключиком – такого…

5 марта

ПОСТОВОЕ

1. Канон

Критский голос как колокол сфер

покаянных. Вошедший – язык

колокольный. Кто будет из их

ополченья, тот выдержит сверх

человечьего, мягкого… Так

не сжигает Пасхальный огонь,

не горит у синайских окон

Купина в непалимых листах…

Критским голосом всуе не спеть

ни мелодии – выдох и вдох —

се дыхание. Выход и вход.

Так, нестройный, печалится хор,

и высушивать слёзы – не спех.

5–9 марта

2. Соборование

Семь раз коснувшись лба, царапнув веки, кисти

елеем напитав, священник прочитал

молитву, и мольба, как кипарис ветвистый,

взрастает день и ночь и что-то прочит нам,

коснувшимся поста, и марта, и печали

нестройной хоровой (а солнце? а «салют»?)…

Течёт со лба елей… Мольба опять в начале…

Не дремля смотрит Тот, с Чьим замыслом сольюсь.

10 марта

3. Вечернее

Пустой бульвар с невнятностью осадков —

погода, что не выгонишь собаку…

Подрагивает, как продрогший бакен,

фонарь… И перспективы нет… А сладко.

Проедусь нестареющим маршрутом

троллейбусным и встречу те же лица

домов и фонарей… И тьма – жилица

ночная, то вздремнёт, то оживится,

лишь в память метко быль ввернёт шурупом…

Ах, этот пост в Москве в текущем веке

с участьем всякой всячины по верху…

Что ж вышло на бульваре на поверку?

Снег, дождь… И века сущее на веках…

11 марта

У МАРТА В ГЛУБИНЕ…

1

Только б выбраться к солнцу и в нём

раствориться с руки чьей-то лёгкой…

Здесь в углу «на горохе, с ремнём

незабытым», отрада – далёкой

представляется… Видится быль

повседневная – март невесёлый,

день за днём, чей водитель забыл

направление и – не везёт он.

2

Только б выбраться к солнцу и в нём

отогреться… Здесь тоже живые.

Каждый вынес отсюда и внёс —

их теплом и лечу ножевые

раны, ранки… Оплаканный март

никого не виновней – служитель

годовой череды – пономарь,

и по капле сумеет сложить их…

3

Как тоска сердцевины тесна

и когда тишина. Ни причины,

ни исхода. Ну разве «починят»

ненадолго и «видно, весна…» —

скажут вслух… Не сегодня, не в марте:

в тишине звук тревоги слышней…

Будто кто-то по жёсткой лыжне

пробегает, запутавшись в карте…

11–13 марта

Чуть в сторону Парижа, но…

…Там опять гиацинты и цвет

гиацинтовый снова в сезоне…

За букетик – «мерси» да и цент:

жизнь далёкая кажется зноем…

Из-под снега (видала вчера)

и на родине клювом упругим

вылезают такие, что рад

наблюдатель, упрятавший руки

в рукавицы… Российский сумбур

снега с солнцем, подснежников на день

неурочный… Здесь сказки б суму —

на плечо… Да оттаивать – надо.

15 марта

Март в Москве (Приближение)

Ещё не вставши в рост с весенним гондольером,

тащу привычный груз по тусклым мостовым

и знаю – есть вперёд, направо и налево,

назад не отступить по тропам постовым

ни здесь, ни далеко, в Венеции «хрустальной»

(мечта, прохлада, взгляд, с смещением до дна).

Иду своей землёй, неся свою усталость,

не думая – зачем Венеция дана.

15 марта

Без названья

Солнце – в спину. А если б в лицо!

Я б ему и не то рассказала…

Март то ждёт, то трусит беглецом,

или, может быть, разно казалось

только мне, с потемневшим лицом,

освещенным неполно, в полтона

(день – с горячностью, столько ж с ленцой),

что в затменьи замрёт и потонет…

Свете! Свет! Проливайся сквозь тлен

глубоко, в сердцевину биенья,

чтобы жить, восходя и болея,

в этом старом печальном котле…

17 марта

ГОЛУБЬ

1

Мотылёк фиалки пармской

вспоминаю, слыша голос,

перевитый нежным ветром,

приходящим из-под сердца…

В повивальных дебрях парка

поселился вольный голубь —

перелистывает ветви,

и поди на то посетуй…

Узнаю его по цвету

лепестка, качанью ночи

на мелодии, открытой

уху сфер, вниманью неба…

И иду по белу свету,

где ещё не чают ноги

передышки… А отрывок

голубой – не быль, а небыль…

19 марта

2

А голубь, застрявший крылом,

не волен.

В силках, в этом поле кривом —

не воин.

Я с птицей другой поведу разговор

в полёте.

А как упаду с высоты роковой —

поймёте.

2 апреля

БРЕТОНСКИЙ «ПЕЙЗАЖ»

1

Бретонец – монолит, впадающий в стихию

воды, теченья, бурь и тяжбы «о своём»…

Уехавший в Бретань «искать», писать стихи и

ответствовать тому – погибнет иль споёт,

пройдя береговой изрезанной породой,

какую Бог поднял, под ноги положив

свидетелю, творцу, не ездоку по роли,

но делателю, чей настойчивый нажим

к лицу твердыне… О, непраздное слиянье!

Скользит пришелец, чуть ботинки истоптав…

Вскипает океан. За горизонт селяне

заглядывают. Звёзд непойманных – сто птах!

20 марта

2

Бретонец – твердь. Другой материал.

Чьи корни в камне, листья – на ветру.

Но связки коренной не потерял

потомок отдалённый… Матерям —

напутствие на верность и на труд.

Бретонского устоя груб помол.

Но соль крепка. Разбавленное – ложь,

какою ни заправить, ни помочь.

Вскипает океан, впадая в ночь,

и требует у вечности залог.

Незваный чужестранец, ты что сор

в глазу аборигена. Ветер, вынь!

Где войско звёзд несёт ночной дозор —

посторонись, и времени дозволь

снимать ярмо с тугих бретонских вый.

22 марта

ИТАЛЬЯНСКАЯ МОЗАИКА

1. Остров спящих

Где ящерица прячется под спуд

и чайка прилетает к водопою,

недолго под фиалкою посплю,

нетоптаною, и едва ль дополню

глубокое, невидимое дню,

что тайно под землёй и кипарисом

покоится… Но долго-долго длю

присутствие и убегаю с риском

не вспрыгнуть на корабль…

О, жизнь до дна!

Ты как приют на острове дана.

25 марта–1 апреля

2. Хамелеон (на Сан-Джорджо)

Цвет лагуны, как кожа зверька,

переменчив и древен. Палладьо

умножает небесное. Свет

правит местом. Венеции круг.

Золотое – по кругу, в верхах,

в сочетании. С солнцем поладят

голубое, зелёное. Сверх

побегут огоньки из-под рук…

За спиною ступени. И бел

чистый мрамор. Георгий на страже.

Вся лагуна – огнями, чей бег

и Палладьо с Георгием старше…

И Палладьо прекрасного, и…

И Святого Георгия. Будет!

О, лагуна! Твоей наготы

и убранства зрачок не забудет.

26 марта–1 апреля

3. Смеркается…

Смеркается. На бархат «Флориан»

затягивает… Паоло с Джованни

в забвенье погрузились. Мир и Мир.

К сиренево-туманным фонарям

теснится город. Камень с кружевами,

промытыми лагуной, стал на миг

Вселенною… Высокая вода…

И нечем представлению воздать…

1 апреля

4. Высокая вода

На задворках Венеции дождь.

Каннареджо затоплен по голень.

Не поможет пожизненный дож

нам достичь незавидных покоев.

Там осталась стацьёне, а тут

где-то гетто, не дремлют евреи,

чтоб не снилось «ату и ату»…

Здесь с водою смешалося время

всех времён… Без резины беда…

Переулок впадает в каналы

с двух концов… И тепла – на пятак,

и того, до отчаянья, мало…

Проплывает подённый утиль,

провожаю его с удивленьем…

Ветер вздрогнул, вздохнул и утих,

унося наводнение влево…

Влево-вправо… Закутавшись в ночь,

перепутав сторон указанье,

исчезаю, и кажется, в ноль,

у ворот веницейской казармы,

где не броско, но сухо. Финал

затяжной – сладкий сон до рассвета…

Но не спящая будит разведка:

«Acqua alta!» Так спросим вина,

сапоги, капюшоны, зонты

(новый зонт мой бесславно потерян)…

И, быть может, мы станем на ты

с этим местом, какое «потерпим»…

1 апреля

5. На Каннареджо

Р.

Фондамента канала с мостом,

где печёт однорукий художник

денно глину, не сдобу, постом…

Не легко, но сдаваться не должен.

В чашке голубь с оливой, цветок

незатейливый, скромный автограф

(здесь Венеция – VE, завиток

расписной, то загнут, то отогнут).

Мастер добр и приветлив. Прости.

Попрощайся до нового сроку.

И с зерном откровенья в горсти,

поменяй, на родную, сорочку.

2 апреля

6. Из Венеции

Оторваться от города, где

одинаковы твердь и водица,

где местами меняется день

и мираж и не виден возница —

перевозчик… Где пашет и жнёт

вапоретто – се тяглый кораблик,

где засеяно камнем жнивьё

и растут над водою кораллы…

Где ты счастлив и спрятан на дно,

но на дне и светло, и прозрачно,

и не всплыть бы… Но только одно

позовёт, что положено зрячим, —

возвращаться окучивать сад

на земле. И ни шагу назад.

2 апреля

7. Едва…

Е. Марголис

Вечерний коридор Венеции. Встречаю

нечаемое. Дым Отечества вблизи.

Прямая, поворот, деленье на три части,

неясные ещё, но каждая блазнит…

Не глядя, на бегу, присев, расслышать эхо

и взглядом прихватить сомнение и соль…

Вернуться «по прямой», припоминая это —

три улицы пустых… Венецианский сон.

4 апреля

8. Уйти

Она сама – сосуд своей красы.

О. Седакова

Венеция не пустит. Не возьмёт

себе. Ты не на водах, не на суше.

Так первый день и точно так восьмой…

Как день творенья, день последний сужен.

Соединясь с изменчивостью вод —

она одна. Все прочие – виденья.

Не флора и не фауна – того

не знавшие… Сама своё владенье.

4 апреля

9. Верона

На виду у заснеженных Альп

вьёт Верона гнездо и по сей

день и час, где поверженный галл

италийцу недобрый сосед.

Вьётся бурный Адидже, и мост

Скалиджеро, в три долгих окна,

убегает, как выскочка-мол,

и его никому не догнать…

Красной охры, сангины мотив

завивается в тёплый узор,

и звучит неостывших молитв

долгота. И над этим – лазорь.

Синева надо всем. У любви

нет пристанища, кроме сердец,

и какой-то балкончик обвит

повиликой и грёзами дев…

4 апреля

10. В Падуе

Ни падающей башни, ни легенд

шекспировских. В заброшенной арене

тенистый сад. И фрески мудреца.

Вот стены и ворота. Вдалеке

возвышенное всадника паренье.

То конь Гаттамелаты. Скульптор – царь.

Но некому оружием бряцать.

А город скуп на лица, строен, строг.

В саду в обхват стволы, цветут поляны…

И, если захотите, между строк —

глядите – глубоко придётся глянуть.

Суров в ненастье, праздничен весной.

Полдневное светило, небо Джотто.

На чаше не скудеющей весов

лежит, необоримо, синим с жёлтым.

4 апреля

11. В Виченцу (Вспоминая Палладио)

Над холмами летать и присесть

на Палладио портик и вновь —

на Палладио… Выпить и съесть

и нектар, и пыльцу, как вино

с чем-то лёгким, не вяжущим ног…

Как цветы эти свежи и днесь!

И не с крыльями лев, а «щенок»,

может быть, припадёт к вышине…

Где от радости крылья растут,

двадцать первый не значится век,

заберусь, как ребёнок на стул,

на холмы и отправлюсь – наверх,

на Палладио портик простой,

на Ротонду… С цветка на другой…

Чтобы каждый Виченцы росток

осязать долгожданно рукой.

5 апреля

12. Летая

Я там, где был Палладио и пел,

гармонии творенья не нарушив

Создателя. Каррарский мрамор бел

и вывернут прожилками наружу.

Из терракоты купол. Небеса.

А холмы зеленеют вперемешку

с цветением земли… Не описать…

Не внять. То в столбняке, то вперебежку —

оказываюсь… Странница-оса

летит к Палладьо и зовёт – не мешкать…

5 апреля

13. Покидая Италию

Италию покинуть нету сил.

Пока. Двумя ногами на холодной

ещё земле стою как блудный сын,

пришедший к ней в объятия. Не сыт

далёким, но однако – не голодный.

Не то же жизнь души – в родной вертеп

течёт слезой и выплакать слиянья

алкает, где напрасное – вертеть

по сторонам головкою… И тем

ко сроку упразднит неправедного темп.

6 апреля

14. Как если б…

…Как если б выйти вновь

к Каналу – ветер в спину,

а должен бы в лицо.

Мгновение, постой!

Вода – веретеном,

и нос гондолы вскинут,

наездник как влитой

и правит – на Восток,

откуда смотрит Марк,

евангелист-учитель:

считая – не уснуть,

Венеция – во Львах.

Ночной недолог мрак,

и рассветёт – стучитесь!

На солнце ближе суть.

Приблизится – в мольбах.

Как если б выйти вновь

к Началу – Слово в душу!

Марк с Книгой в Алтаре,

над Городом – с крылом.

Вращать веретено

своё. Имея уши —

да слышать. Одолев

не ветреный рывок.

8 апреля

15. Giovanni e Paolo

Венецианский госпиталь, как Марк —

в кокошниках… В его глухой утробе

прохладно и торжественно. Комар —

и тот не смеет… Бренного команд

здесь голос тих, безбренного – утроен.

А рядом – кондотьер. Ретивый конь

в пьяццетту уперся необратимо.

Под «кожей» не дыхание – огонь.

Где жизни не поставлены на кон,

там идолом стоять всю жизнь противу

дыханья визави. Вероккьо смел.

Прославленный погост в виду канала.

И время, наступления и смен

помимо, мерно капало, копало —

прошедшего и будущего смесь.

Марк меряет кокошники, как дож,

пожизненно. Конечен взгляд зеваки.

У Марка мельтешенье и галдёж…

Но время и тогда бежит за вами.

8 апреля

16

Роскошь, здравствуй-прости!

Ю. Кублановский

Из Италии выйти в апрель

среднерусских пространств,

где ещё с грязнотцой акварель

по обочинам трасс.

Радость, здравствуй-прощай!

Задрожит солнце с солью в глазах.

Ты – её укрощать…

Глубоко остаётся глава

с древним кроем плаща.

Из России заглядывать в синь

итальянских глубин

и просить у Всевышнего сил —

до скончанья любить.

9 апреля

БЛАГОВЕЩЕНИЕ

1

Благая весть – не каждой, но всему

народу. Назарету не укрыться.

Стоящий на горе, вмещающий семью,

вместился в вечность. Дева у корытца,

Иосиф плотник. Не найти корысти,

ни радуги… Спокоен Гавриил,

Она покорна Гласу.

Говорил

Другой, а Та была согласна.

2

Благая весть – не каждой, но тебе.

Ушедшему и будущему. С нею

Архангел появляется теперь,

как прежде. Под неё, под праздник, снегом

ещё покрыта Родина твоя,

где чаемое ангелы творят.

6 апреля, Благовещение

На вербной (Преддверие)

Споткнусь и встану, выстою, споткнусь…

Спаситель на жребяти входит в Город

с осанной… Чтобы вечером – под кнут…

Кровь – радость, перемешанная с горем,

текущие по жизни… Потому

споткнусь и встану… Но – не потону.

Спаситель входит. Где слабеет плоть,

Дух дышит непрерывно…

Потому —

споткнусь и встану, но не потону.

Апрель, Вход Господень в Иерусалим

Страстная

…Среда, Четверг и – Пятница. Покой.

Успение. По кругу Плащаница

в руках пронесена. Предательств и погонь

возгласы замолчали площадные —

толпа овец теснится к тишине…

Не ведает, что смерти больше нет.

17 апреля, Великая Пятница

Суббота. Воспоминание

Мировой бесприют у Горы,

даже яблочку негде упасть.

Кто возьмётся кого укорить?

У Горы мировая напасть

подвигается. Помнится шум,

точно в Горнице… Сонм языков

с этой ночи под сердцем ношу.

Этой ночью хожу высоко.

У Голгофы, худая овца,

прижимаюсь к подстилке худой.

На глазах Плащаница Отца

возлежит – мировая Юдоль.

На рассвете кончается ночь.

Всё в движении. Близится свет.

Восстаём. Чаща рук. Чуя ног

отреченье, под пламенем – все!

17 апреля

По живому

…Ещё занозу вынуть и залить

зелёнкой ранку, если нету – йодом.

А если нету – лекаря зови!

А если не поможет ни на йоту —

терпи своё. Зализывай в углу

неправедно полученные раны:

ты слеп, соперник верный глух,

и, кажется, сходиться было рано?!

О, поединок с тенью, не на равных…

18 апреля

Отзвуки

Светлане Спиридоновой

Музыка правит ветром и водой

стремится завладеть.

Венеция, Вивальди и Ватто —

что кистью по воде…

А там любовь, сраженье, карнавал

и время – там и тут…

Меж будущим и прошлым жернова

с наличностью… Идут

секунды, перетёртые в песок

(просыпался – прошло).

Блажен, кто и послушен, и пасом,

и ведает про что.

19 апреля, Пасха

Попытка праздника

Красно яичко к празднику. Возглас

«Воскресе!». Понеслось! Пылают свечи.

Под куполом вселенная зажглась.

Душа горит вместить пасхальный вечер.

Полночная заутреня. Христос

Воскресе! Отодвинут камень Гроба.

Где праотцы выходят из утробы,

Бессмертное вмещается не робко

и смертному указывает – «Стой!»

20 апреля

ПОПЫТКА ГОЛОСА

1

Пересечь не красно землю,

а просеять по комочку.

Припадать напрасно к зелью —

пить водицу, пока можешь.

О, наездник ненасытный!

Истоптал копытом пашню.

Необузданною снытью

заросла на поле память.

Поиссохли вод истоки,

замурованы колодцы…

Только жажда да колоды

не сносимые – итогом.

21 апреля

2

«Завоёвывая» – платишь.

Не измерены потери.

Не слезою чистой плачешь,

а окрашенной по теме.

Оглянуться нету мочи —

высота за высотою

там сданы. Движенье, морща

наши лбы, зависнув, тонет…

22 апреля

3

Гладь лица сминая, время

утекло. На дне, что было.

Залегли добро и бремя.

Из того – что есть добыто.

Миновал последний праздник,

зачехлён багаж оркестра.

За окошком птичка дразнит,

распускается окрестность…

Даже голоса попытка

сердцу ветхому не в помощь,

что гуляет не по пыльной

стороне, сторон не помня.

24 апреля

4

Волки сыты, овцы целы

лишь в Раю, откуда изгнан

ветхий праотец. И цены

не меняются. Таинствен

жизни ход. Они всё те же —

правда, ложь, забвенье, верность.

Кто-то сытостью утешен.

Охраняем кто-то сверху.

18 мая

5. Перемещаясь… («Бретонский пейзаж»)

Попробовать русской весны,

на древнем наречье отведав

пред этим… Качая весы,

но не прибавляя к ответу —

откуда мы вышли, куда

идём, где конец и начало?

Оплакивать и ликовать…

Стареть, до упора, ночами.

20 мая

6

Мёрзнут пальцы. Свирепствует май,

захватив в одиночку цветенье.

Уйма света и зелени тьма,

от смешения зыбкие тени.

Мёрзнут руки. Приметы в ходу —

что за чем и когда холодает…

На застывшие пальцы подуй,

подыши и, быть может, оттает…

Между нами не сложишь примет —

что когда… Но душа это знает.

Май в расцвете, и нам не пример…

Я замёрзла, где самая злая.

20 мая

7. Эпизоды

Уединение! Уйди в себя…

М. Цветаева

Промолчи, посмотри, Боже мой,

высоко воротник поднимая,

на последней дороге немало

поворотов невидимых… Мост —

только хрупкого дерева сруб…

Бог с тобою! Ступай одиноко.

Чтобы птицы взлетали из рук

и душа не просила иного.

15 июля 2004

8

…и не сообразуйтесь веку сему…

Рим. 12, 2

Обернись, посмотри – это ты.

То в венце, то с верёвкой у шеи…

Не сотрёшь этой книги до дыр —

не смутишься надсадным внушеньем

«золотого»… Бесчинствует люд.

Человек на земле как на небе —

перед Господом, грешен и люб,

не меняя, пожизненно, невод.

21 мая, Иоанна Богослова

Завтра

Завтра чёрное платье сниму

иль добавлю булавку к нему.

На конце её жемчуг с горох.

И соловушка – не за горой.

Обойду певчий куст не дыша.

Так поёт разве в мае душа.

Уберу и булавку в платок,

чтоб уже не кололо потом.

Улетит соловей за моря.

Буду слушать опять звонаря.

Не один позабытый мотив

в перезвоне сумею найти.

Завтра чёрное платье сниму.

Помолюсь – так и кожу сменю.

25 апреля

В начале…

Что в начале – тем и живы.

Остальное – пыль и пепел.

Без того и «правды» лживы.

Прокричал три раза петел.

Плачет Пётр. Слезу роняем

мы. У нас всё то, что ране…

Лишь меняемся ролями,

на ходу, скорбя и раня…

Только названное слово

хорошо. Не тянет ноша

наша крестная. Заслоном

Слово, что познать не можем.

3 мая

В МАЕ

1

Проглядела глаза – не увидела почки разрыв,

то ль болезненный, то ли блаженный…

…И растёт, и себя умножает в разы —

обойтись не удастся сложеньем.

Зелень в мае – поди же кого удиви!

Удивляюсь началу и силе.

За минуту, за две, за мгновение жизнь удвоив,

здесь сошлись заодно май Творца и богини Исиды.

Утром новый пейзаж – новый мир, и глазам не устать.

Так вмещает не новое сердце,

что хотят произнесть и никак не находят уста…

…И бессильно усердье.

2

Проглядела глаза – не увидела мая, пока

жизнь качала своё, то ли доброе, то ли худое…

Водокачка моя! Что ни делала – не напоказ.

Что ни делала – не – потому, что качаться удобно.

Всё бы к маю прильнуть, напитаться его широтой,

что закрыто – раскрыть, возрасти, собирая усилье

для грядущего, для – не сезонного, где сиротой

не останусь и я, что земное – вкусила.

3

Проглядела глаза – не увидела самую суть.

Что глаза?! В нас на это вдохнули позорче.

Невесомое и – по сегодня – несу на весу,

то послушаюсь, то отвернусь, помирюсь и поссорюсь…

Потому в этот май не приходит на сердце восторг.

Незаметно для глаз раскрываются ветхие духи,

глубоко… И душа смотрит смутно, но чает – востро

посмотреть… Новый месяц и манит, и душит…

Проглядела глаза – не увидела.

4

С ним не поспоришь – май! Лицом в разливы листьев!

Уткнувшись там и тут, возгласы раздаю.

Свет не перестаёт одним потоком литься,

и сердце не вместить от вылитых количеств,

и, кажется, ещё чуток – и раздавлю

восторгом… Список поли – ботаника исправна:

никто не впереди, не сзади. Каждый – мир.

Глядит в глаза зрачком, строеньем и оправой,

и каждый поворот пожизненно оправдан,

и сердце беглеца пожизненно томит.

5

Что нового? – спрошу. Да будто – всё.

Кровь гуще, но полёт почти свободен.

Сместившись в направленьи горних сёл,

над дольним приподнимемся… День о день

потёрлись, не оставив места впрок…

Май подоспел, его дела заметны.

Над ними – есть, которые – заветны.

Не на пути исхоженных дорог.

6

Под черёмухой, где хоронюсь от вечерней печали,

где земля холодна, – не смотри, что цветенья пора,

где с тобою под грусть дорогую кубышку почали —

осторожно, мой друг! – склянкой губы себе не порань.

Перестанешь ли петь, забоишься ль черёмухи кисти…

Всё одно – на износ, лучше душу свою поберечь…

Знать оскомины вкус – не прижать этой ягоды кислой,

на разрыв языком… Я сказала. Поди, поперечь!

7

Под ногой холодок – не предъявлены полные счёты.

День и ночь – на ножах. В подземелье у мая зима.

Здесь, борись не борись, будет – дальше. Движения чётки.

За цветами – плоды. Наши не с кого долги взимать.

8. Ностальгия

Наши души светлы. Не примерим другие наряды!

За окошком черно.

Ночь и день – далеки. Ну а время поставило рядом.

Избирая чертог,

не беги этой смены глубокой —

только солнце и тьма

в нас самих ткут из нитей клубочков

цельной жизни тома.

9. Мимо

Говорят, что поют соловьи,

дивны майские ночи.

Краток час, не успею словить,

коль не слушают ноги…

Мы и здесь с соловьем,

вешним пеньем, цветением вешним…

Только всё ж солоно

на душе, перепутаны вешки…

10

Под черёмухой, где верить в сладкое толк невелик,

затянувшись душком пятилистника мелкого впрок,

сплю и вижу, что видеть и знать не велит

пробегающий день, уносящий черёмуху прочь…

Завтра кисть белоснежная станет проста,

так себе, будто прошлого не было ввек…

Даже если до новой нам ризы проспать —

будет май и печаль, и под ними уснёт человек…

Под черёмухой, где нет перины и сладкого сна,

я пишу на весу, – невесомее снега несёт

ветер белое прочь – разлетается мая казна

и любой лепесток из её закромов невесом…

Невесомее сна, если утром его не словить,

невесомее душ, что на небо летят кто куда.

Здесь проходит весна, здесь в черёмухе льют соловьи

в ухо трель… Провода в поднебесье гудят.

11. Ностальгия

Наши души светлы – не наденем другие одежды.

Пусть вокруг не бело.

Обернёмся Его, просиявшим как молния, прежде,

горним светом, на лоб

принимая венец, что даёт, до ответа,

и Отец, и Судья,

заслонивший Собой от вора и от ветра,

и поставив – сюда.

12

Подоспела сирень. Всё бы ей любоваться, пока

и она не ушла… Там жасмин и шиповник, потом

будет липа… Как новый нектара бокал —

пить сполна, напоследок припомня о том…

Сберегу. Всё расставлю по банкам и дням.

Только червь – на столе уже новый букет…

Так живёшь – пред тобою ни камня, ни пня,

о которых – споткнуться… Но в ухо брегет

что-то каплет своё… Не душистое. Флора нема.

О, невыпитый сад! Разрастайся, но не задуши.

Время каплет вперёд. Новый кадр. Как фонарь синема,

что, сменяясь, идёт, без возмездия – не затушить.

Надо чашу испить. Надо много, вдыхая, прожить.

Надо вырастить сад и дождаться оттуда плодов…

Распустилась сирень, будто узел упругих пружин

обратился за ночь в набивной лиловатый платок…

13. Дождь

И на всё, что пришло, он обрушился. Ливень небес.

Каждый вывернут лист, каждый жаждет испить бытия.

Не прикрыт, не одет, первозданно, без страха и без

сожаления о… О, какою должна быть и я.

Барабанную дробь, погремушки сухой перекат,

дикой конницы вихрь этот малый с собой приволок…

Май в цвету. И не видно его берега…

Он идёт. Без условностей и проволок.

4–12 мая

* * *

…Не забыла каштан. Вишню, яблоню… Их в холода

хорошо вспоминать. Эти свечи зажжём в темноте.

Мы что птички. Зимой – голодать

не захочется… Вспомним – о тех.

Позабыла, что жгло и морозило… В дальних краях

только слава и свет просвещающий. Вместо утех —

входит радость. Слезы не ронять

хорошо здесь. Забудем – о тех…

12–14 мая

* * *

Не оставит Пастырь Добрый

ни одной в лесу овечки.

Выбивает мелкой дробью

новый век тоску о вечном.

Мы, растерянные овцы,

тычем в поданое морды.

И уже, наевшись «опций» [2],

до скончанья века, мёртвы.

Принести живой водицы,

да омыть лица мороку,

да отправиться к порогу,

где бессрочно ждёт Водитель!

Се Любовь. Открывши глазки,

вдруг увидим мир «в алмазах».

И не спутаем те ласки

ни с одним земли соблазном.

14 мая

Вариация

Мне больно, милые друзья,

и за окном – не Рай.

Чему был рад вчера – не рад

сегодня…

1984

Мне больно, милые друзья,

и за окном не Рай.

Чему был рад вчера – не раз

припомнится, дразня.

Мне больно. И на рану дуть

охотников – на раз.

Сижу напротив врат в саду,

оплакивая Рай.

Там дует ветр, течёт вода,

живущие – со слов.

Я плачу. Плакальщик Адам

здесь вылил больше слёз.

19 мая

Причитание

Что-то пойманное бьётся

между слов «уйти – вернуться».

Не с налёту чаша пьётся.

Нелегко судьба поётся.

Бьётся трепетное сердце,

как у дикой перепёлки,

над которой коршун серый…

Нелегко шагать на север.

А могла б, сложила песню,

по старинке о кручине…

Не созреет горе пресным.

Не бывает счастье прежним.

Песнь плести – не вить верёвку,

пригодится разве в случай…

Пережить бы ночь-воровку

а не то «не сыщешь с лупой»…

Май

Ещё в…

Поглядела в глаза стрекозе —

заглянула за мая окошко…

Там торжественно полно в казне,

здесь уже рассыпная окрошка

под ногами… И вкрадчив июнь…

Обогнать бы, да коротки ноги.

Впереди ионический Юг…

Вывожу уплывающий нолик.

30 мая

ОСТРОВ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Меняет занавес Эллада. За горой

гора. Приподниму – увижу воды.

Корабль… И голубое за кормой,

куда ни посмотри… Берёт живое

за душу утомлённую… И грек

научит, что отчаиваться грех.

2

Цикорий, мак, глициния и дрок

сошлись в букет на Кёркире неброско,

чья сердцевина, косточка, ядро

здесь прорастают… Вечности наброском

представ неизбалованным очам,

что ловят в небосводе по ночам

знакомую рыбёшку… Море звёзд…

Но северная Родина зовёт.

3

Устаёшь и от солнца. А тут

щедро Родина лоб окропит.

Здравствуй, дождик! Чело охрани

от горячего Юга натуг.

4. Корфу (Морская звезда)

Моря синего, красной звезды

(пятилистник, вползающий в щель)

не забыть, как сумы и весны…

О, Эллады побочная дщерь!

Ты, как время, течёшь и течёшь.

Ненаглядны твои берега…

Лишь свидетель узнает, почём

в слёзном горле глухой перекат.

Керкира—Москва, июнь

К Аннунциате

О bella!

Н. Гоголь. Рим

Альбанка несравненная и Рим

поблизости… Где длинноострый профиль

иного сочинителя мелькнёт,

впечатавшись недвижно над толпою

со временем… Где новый мир ярит

у лестницы Испанской… Но ни бровью

не поведёт он. Несравнимый гнёт

лежит на веке… И на мне с тобою.

Аннунциата римская одна

свободна, уходящая от нас…

29 июня

ВДЫХАЯ ЛЕТО

1

Расточила липа сладость,

на сносях макушка лета.

Стороною тыльной, слабо,

заслонюсь ладонью левой

от всевидящего солнца…

Но вдыхать не перестану.

В сотах липового сока

память горечи растает.

30 июня

2

Е…

Путь туда и путь обратно.

Ночь, пресыщенная липой.

Просто на сердце. Опрятно

в тишине. Всевышний близко.

Свищет долго и свирепо

молодой разбойник в роще.

Льют небесные свирели

милость на земные Прощи [3].

2 июля

Эхо

В острожской крутизне затерян и обрящет

лишь жаждущий сполна,

подняв, не напоказ, под Твердь хребет, не хрящик,

не ждущий «Ис полла…».

Не ждущий до конца ни почестей, ни славы,

ни грома медных труб,

идущий и туда, где к вечеру «не сладко»

и где не лёгок труд.

Не ищущий вперёд ни мзды, ни воздаянья,

умеющий нести.

Когда через «навек» поставленное зданье

уже сквозняк свистит…

С острожской крутизны взлетает млад и старец.

Опасен сход лавин.

Шагнувший вверх, иди! Пастух не перестанет

в Отцову длань ловить.

8–10 июля

В ПАМЯТЬ!

1

Е…

Не стройный Тюильри, а садик Самотёчный

с погрешностью картин.

В суме Всея Руси помеченная точка,

безделица в горсти.

От Троицы двора до Трубного укрытья

пройдусь, как на крылах…

И вспомню, и всмотрюсь, и вырастут тут крылья

и мягко накрывать

начнут… А под луной благоухают липы

уже предельный срок…

И сладко умирать в обнимку с миром, либо

в земле, в которой рос.

10 июля

2

Н. А.

Цветное детство манит и сулит

и прячется под вытертой скамейкой…

Как будто укололи инсулин

и сахару подали поскорее…

Глубокий шок. И заново на свет.

Я на Цветном держусь за все поводья.

Где прошлое толкается, насев,

а нынешнее тщится не позволить.

12 июля

* * *

Июль очередной подмочен и оправдан

и высохнет без нас.

Мы странники в его лирической оправе,

пристрастные тепла разящего отраве

и зрелищу без дна.

Когда в один сосуд закладываешь буквы,

невольно станешь скуп

на прочие дела… Выискивая будто

единственное, что и за чертою будет

июля…

Что пришло и убегает с губ…

13 июля

В Черногорию!

Обернись хоть испытанным горцем,

Адриатики рыбою иль

бестелесным поклонником – горше

не бывают, без правил, бои

в слабом сердце… Смотри, различая.

Кто под Богом, на много горазд.

Забывая об «ангельском» чаять,

обернись человеком хоть раз.

13 июля

Флоксы

…И всплеснув руками, вижу —

это флоксы, мамин август,

с лепестками цвета вишни,

жаль, что белого не вышло.

Белый светит через ночи,

ночи дня и ночи утра…

К белому приводят ноги

помолиться о немногих.

Мама, мама, вот твой праздник!

Я почищу каждый цветик.

Я не спрашиваю разниц

на твоём и этом свете.

И пока живётся, буду

наклоняться в спелый венчик

и терять под август удаль,

замерев вдвоём на вечер…

Мама! Это мы и вечность.

Бобров переулок, 13 июля

Наблюдателю

Гроза поставила на дыбу,

и с воем – вон

ушла. На вымытый амвон

вставало утро… Видел ты бы,

ловец восторгов, «тихих дум»,

свернувший сущее послушно

в незначащее… На ходу

платящий податью подушной

всему «далёкому»… Вблизи

не видно ни одной слезы.

15 июля

Городское

Курослеп и вьюнок на ограде —

день в Хамовниках – что-то из тех

мест и времени, близких отраде

и невинных, до грусти, утех.

Спазм в узилище, сладкие корни.

Всё б туда возвращаться опять…

Хода нет. Оставайся покорно

здесь, которое можно объять.

А не то разойдётся крепленье,

что часы подогнали к концу

мест и времени… Сердце – кремень и

тёплый воск… И замочек к кольцу…

Оттого курослеп слаще ягод

и Никола в Хамовниках свеж,

точно в детстве… Не юная я бы

всё б писала хореи и ямбы

и, не жмурясь, смотрела на свет…

16 июля

Обращение

Полюбить неправду тяжко —

не желаю тле и вепрю.

Обрубить лихую тяпкой

не легко – тому поверю.

Только надобно для света,

чтоб луна не закрывала

солнце ясное. Посетуй

на себя… И на кровати

не ищи во сне совета.

Больно бодрствовать и колко.

Отвечать ещё больнее.

Будто нитка и иголка

путешествуют по небу.

16 июля

Бабочка

День протяжен, а жизнь коротка

для залётной красавицы – вижу…

Я платочек снимаю с ротка

и пытаюсь подняться повыше…

Погоди! Налюбуемся всласть

райским садом с манящим нектаром…

В эту долю попробуешь впасть —

из неё выпадаешь недаром…

Так мелькают средь долгого дня

толпы бабочек – скорые крылья…

И чарует сия толкотня,

как проход к небесам не закрытый…

17 июля

Жажда

Каплей капает словечко —

набежит вот-вот на кружку.

На лугу стоит овечка,

над овечкой тучка кружит.

Всем – попить. Кому напиться,

знает только Пастырь Добрый.

Вырастает в ком, на пике

жажды, долгожданный образ.

17 июля

17 Июля

День июльский, на Сергия парит,

в Лавре утреня, мощи в огнях.

Два судилища жертвенной парой

в сердцевину ночную вогнать

попускается. Полная темень.

Полный свет. Золотая позёмка.

Не опустятся бренные тени

одесную Святого Посёлка.

В сосняке медный всполох – закат.

Рыжий дождь наигрался во хвое.

И спускаются липы за кадр,

наполняя потомство с лихвою, —

гроздь коробочек липовых – груз

наливной… За июлем – на убыль

жизнь и лето, и просится грусть

на побывку в горячие губы.

17 июля, Царственных мучеников

Прощение

Прощенье верное. Его запеленать

младенчиком любимым.

Средина летняя – её заполонят

лиловые люпины.

В окошко, помнится, с любовью и тоской,

российского движенья

смотрела пристально, и не было такой

недвижности и жеста

такого, чтоб свеча лилового люпина

в потёмках не зажглась и тьму не ослепила.

Прощенье верное, как голубок из клетки

под утро вербное, лети стрелою меткой.

18 июля

Impression (Звенигород)

P.

На пригорке клубника. Внизу

заводь тёплая. Солнце в зените.

Коромысло – то бишь стрекозу

провожу восвояси… Звоните,

голубые и медные, вслух,

колокольчики и великаны!

Подавайте на жизнь ремеслу,

чтобы в заводи топкой не канул

человеческий голос… Эскиз…

Впечатление… Вечные дали —

купола, монастырь и мазки,

там и тут, незабвенных Италии…

21 июля, Казанская

Отвечаю

Отзываюсь! Молчанье не смерть.

Самого красноречия шире.

Лишь попробуй вниманье отмерь,

не захочешь тогда «дебоширить»:

«Почему ты молчишь?!» Я как тот,

что ночное дыхание слышит

и ему отвечает… Актёр —

тоже может, но «чуточку слишком»…

22 июля

К…

Покраснели костяшки – стучусь.

Достучаться теряю надежду.

Добавляю к терпению чувств —

адресат не меняет одежду.

Жмёт костюм, не по росту, не по

дару, данному даром, к ответу.

Надеваешь, как будто слепой,

получив у слепого совета.

Под одеждой помято крыло.

Скинь ненужное! Отчая воля

и твоя, милый друг… Ну, рывок!

И одна начертанная доля.

23 июля

Без имени

Словно в «классики» играя,

перепрыгнешь со странички

на другую, но до края

далеко… А здесь – ранимы.

Только девочка из детства

ничего о том не знала…

Никуда теперь не деться

от теснящего низанья…

…Но заглядывает лето

между звеньями цепочки,

и уложены валетом

на лугу в снопах цветочки…

Пижма с норовом крестьянским

поперёк встаёт дороги.

Даль с надгробными крестами

день за днём душе дороже.

24 июля

Пижма

Грубоватой желтизной

пижма меряет просёлки.

Больно на сердце тесно,

будто колется, спросонья…

Эту «барышню» сложу

не в один букет, по крынкам,

поохватистей ссужу

ей посудину… Под крышей

распластаю, да на гвоздь

подниму повыше лапкой…

Будет высохшая гроздь

защищать хозяйство ладно.

А что колко – прогоню

прочь норовистой охапкой…

Летом встанет, на корню,

поросль душноватой хаткой…

24 июля

Следы

Где Керчь-Пантикапей выстраивает в рост

малиновые мальвы

и ягоды летят прицельно в детский рот

шелковицы, но – мало,

где антикой сквозит в четыре стороны,

а амфора – игрушка,

и солнце высоко зима не сторожит

свободное, но – грустно,

остался лишь испуг, задавленный волной,

солёная водица,

и жажда, и – ещё, не смытая водой…

Но тянет воротиться…

А тут на каждый сад по мальве, соль в глазах…

И грустно, и – не много.

И надо замолчать, но хочется сказать

оставшееся… Можно?

24 июля

Оставшееся

Памяти 1910-х

Подберёшься ли к Крыму пешком,

генуэзской дорогой…

Нагуляет ли ветер с песком

золотые пороги…

Полно… Галькой да камешком

для – посмотри! – перстенёчка

встретит берег… Сотри

целый век, легендарная ночка!

Эти дитятки (чьи?),

накануне великих историй,

в коктебельской ночи

пьют блаженного Крыма истому…

Всем потом по серьгам,

по суме, по кресту, по погосту,

где ручного зверька

похоронены белые кости.

Легче сна тамариск,

бескорыстны и жертвенны корни,

чей погост – от марин,

голубых, до окраины Горней.

25 июля

САВВА

Памяти С. В. Ямщикова

1

Не возницей – еси скакуном,

тяглой лошадью, верной кобылкой

был Отечеству. В нём – каково

старым меринам, жаждущим пылко

правосудья, как с неба суда?

Свято место осталося пусто.

Отлетел тяглый ангел. Удар

по земле, где плотнеет капуста

к поминанию… Псковский мотив…

Сорок дней. Дорогая могила.

И вопросы (но втайне) – уйти

на ходу, как Возница, могли бы?

2

Родимой стороной, с клюкой и совестью,

по полю бороной, по жизни – повестью.

Не столько ямщиком, лошадкой тяглою,

с чем было под щекой, умытый талою

водою, что найдётся рядышком…

А то и – напоили б ядышком…

За правду, за неё, как водится…

Спи, Голубь, под Покровом Богородицы.

3

Плотнее повязка часов.

Растут, что у дерева, кольца.

Уже расшатался засов.

Весенний цветочек засох

изрядно, и намертво колет…

То время, не ведая нас,

течёт непрерывным потоком.

И мера ему не дана.

И наши тугие тома —

короткая летопись только.

Наполним надеждой Живот,

что эти недужные знаки —

не вымысел горький, где накипь

одна… И оденем в киот

горячую веру и труд…

Как Ной упокоимся тут.

26 июля

Из Торопца

Торопецкие дебри, озёрную гладь

и дремучего леса обильную кладь —

всё собрать, подчистую.

Долго холить, раскладывать – вот бы ещё!

Укрывать в непогоду дорожным плащом,

заворачивать в стужу.

Но пока проплывает лилейный бутон,

Божий день погружён в глухомани затон —

что за дело до «завтра»?

Плыть бы рядом да только глядеть, не дыша,

отзовётся ль его неземная душа,

без земного азарта…

В торопецкой глуши колокольчик с кулак,

от прозрачной слезинки блестяща скула

и окрашены губы

синей ягодой – всё бы бросать в молоко…

И казаться себе до конца молодцом…

Не коситься на убыль…

28 июля

Письмо

…Пробраться, как к кладу, сокровищу и

Метерлинковой птице…

Выталкивать, в родах, слова-вещуны

на простынь страницы.

Но всё-таки слишком не грезить о ней,

таинственно-синей…

Для синего здесь, на земле, сети нет,

есть верное сито.

свободная воля и выбор до дна

последнего часа.

Судьба материнства, какая дана

поэту отчасти…

30 июля

БОРИСОГЛЕБСКИЙ, 6

1. Дом

Вспоминаю Марину, крестясь

на родное подворье.

Высоко распрямляется стяг —

не земное потворство

нам, привязанным тут, как скотинка к еде,

то к столу, то к ограде…

В световом окоёме, Морская, ты где?

Отзовись Бога ради!

30 июля, великомученицы Марины

2. Дерево

Под серебряное древо,

под сиреневое небо

приходи, постой.

Под отеческие требы,

под недружескую небыль

и платок простой.

В том платке спасаться проще,

исходив земные Прощи

на родной земле.

Не высказываюсь против

райских кущ и райской рощи

в неземном селе.

Но зову – приди под тополь,

где тяжёл разгула топот

вереницу лет.

Постоим, Марина, рядом.

Мы тебе, без бронзы, рады

и целуем след.

31 июля

Исцеление

Накормлю тебя, дружочек,

прикорну на твой лужочек,

сосчитаю пчёл.

Будет каждая с нектаром.

Запишу, что жизнь – не даром.

Только б ты прочёл.

Научу тебя по буквам

и, хотя умеешь, будто —

вдруг увидишь мир.

Ты увидишь свод в алмазах

и лицо откроешь… Маску

потеряешь вмиг.

Накормлю тебя, дружочек,

прикорну на твой лужочек —

будешь сердцу мил.

31 июля

Переход

Месяц-ящерица. Хвост

мне оставивший в ладони.

Для неё благая хворь —

избавление, а то не

оставляла б… Серафим

из июля входит в август.

Ночь, с усердьем сироты,

раздаёт вселенной влагу.

31 июля – 1 августа, преподобного Серафима

В августе

Христине

Парашют одуванчика схож

с лёгкой детской головкой.

Подоспевший покос,

перелёты стрекоз,

озорная уловка

улететь одуванчиком вдаль

и собрать с мироздания дань.

Август царственный нам

не казна, не помеха.

Он пройдёт и без нас,

мы пребудем по мере.

Тень младенца светла,

голуба, разнотравна…

В длинном перечне ласк

обозначена травма…

Так лети же, лети,

одуванчика племя…

Август что желатин —

густ. Вращается лемех.

1 августа

Начало

Л. Наумовой

Август! Дай скорее ручку.

Мы пойдём с тобой дорогой.

День за днём тебя научат.

Остановишься дородным.

Жизнь! Возьми меня за плечи.

Поведи путём печальным

даже в радости. Полегче

запечатывай печатью…

Время! Через жизнь и мимо,

через августа усладу

проходи… Но жизни мига

не выплёскивай в осадок.

Зреют яблоки, и Ева

смотрит в плода сердцевину.

Бытие. Начало. Слева —

вся печаль. За взглядом следом.

1 августа

НОЧНОЕ

1

Дождь и грусть. И Громовержец

Илия. Непроходима

темень ночи. Кроме веры

разве нужно что в годину

испытания на стойкость?

Воздух августа настоян

на конечности… Настолько,

чтоб грустить, но не исчезнуть,

препоясать крепко чресла

и смотреть в потёмки честно.

2

…Но подняться над кручиной

и повесить на крючки, на

старый гвоздь пальто с чужого

позабытого плеча…

Налегке вспорхнуть на ветку,

чуть качаемую ветром,

и запеть про жизнь, с ожогом,

но не в клетке палача.

1, 2 августа, Илии Пророка

Продолжение

Утро мрачно. Не смыта дождём

ночь тревожная – на день надежда.

Мы её под дождём подождём,

не смыкая тяжёлые вежды.

Глядь, и ясно, промчалась гроза.

Отдохнём и надышимся вдоволь…

День что розан (хотелось – розан),

но зачем этот термин «садовый»…

Жизнь не терпит подмены, по ней —

только слово – залог и порука.

Мы его не забудем поне …[4]

И ненужное саду – порубим.

Утро светло, коль просто в очах.

Пелену, как саднящую линзу —

с роговицы (уж лучше в очках)…

Знать, не станет болеть по ночам.

2 августа

Жалость

Покидать нешто шапки? Умерь

летний пыл… У цветочной корзинки

помолчи и послушай пчелу.

Может быть, сам поймёшь, почему

есть сочувствие, нет укоризны,

когда день, вполовину, померк…

Но я вижу лишь жала испуг…

Этот яд – дорогое лекарство.

И его не заменишь халвой

(так питается жалкий холоп,

но не царь, пожелавший на царство).

Ты не бойся, я жало – изму [5].

3 августа

Сон (Быль)

Ю.

Как сон преодолей и страх, и послевкусье.

Поставь себя вперёд и выведи на свет.

Нет в тёмной стороне ни кузнеца, ни кузниц —

один и сам. Покинь насиженный насест.

Один и сам – смелей, узнать добро и волю.

А тот, что тать в ночи, рассеется как дым.

Где Добрый Пастырь, там добычи нет у волка,

схватившего во сне однажды за кадык…

3 августа

Возвращение

Вернуться в сад под куст смородины, малины,

губами тронуть плоть, не глядя дальше двух

названий (…всех цветов, пересеченья линий,

безмолвных тварей, птиц и облаков)… Недлинный

подъём на небо… И, не оставляя дух, —

вернуться в сад.

3 августа

Памяти А. И. Солженицына

Година что один обычный миг. Донское

сообщество. Сквозь плоть непаханой земли

доносится «аминь» с кадильною тоскою

торжественно… Стезю «легенды» замели…

О том, что… так и так… Напрасное усердье.

Он там без вас в Дому, не ведомом толпе.

И знает Бог Один, что каждому у сердца

положено до сна-успения… Допеть

успел ли наш герой… В Донском под небо липы.

Торжественно и так, со всем наедине.

Не страшно и светло, под сердцем не болит и

«не нужно заходить в пристанище теней».

3 августа

С любовью

На Сретенке под дождь и шум кофейных мельниц

на гуще или без гадаем о простом,

торопимся слегка и потихоньку медлим,

и мерно шелестит кофейный порошок.

Так сыплется сухой шуршащий снег на крышу

мансарды, где зимой как в лоне глубоко.

Где он прошелестит, и улетит на крыльях,

и после упадёт на землю – «упокой…».

Забудем о зиме хотя б до первых «мушек»,

пророчащих – «уже…», на Сретенке тепло.

Почти как в детстве, но тревожнее и уже,

переча сосчитать, насколько утекло

из памяти… Теперь сидеть бы до упора

за чашкой… За стеклом – театр, то бишь мир,

с каким не по пути: не вместе, не поспорить…

А он «идёт на бис», как давешний «кумир»…

И всё-таки под дождь смотрю влюблённым взглядом

на сущее. На дне загадочный мотив…

Быль видится впотьмах непостижимым кладом

под шелест ветерка застенчивых молитв.

5 августа

За город!

Почему не в деревне, не там

на неровной дорожке?

Будто слишком душа занята?!

Будто вожжи возница не дал

иль поломаны дрожки…

Зарастёт подорожником путь,

не найду и приметы.

Птицы вьют свои гнёздышки пусть,

не застанут их в зарослях пуль

роковые пометы.

Город тоже обижен судьбой.

Я б, дорожка, пошла за тобой,

но не выберусь что-то.

Я готова и выше взлететь.

Ты тогда меня, небо, взлелей,

но не выпусти «в штопор».

5 августа

ГРАНИ

1

Когда ты спишь, я бодрствую. И нам

не встретиться, как ни гони коня.

Растворена бесцветная вина

везде, где мы… И даже не понять

и не спросить друг с друга… Но с себя.

Большая жизнь и малые дела.

Смотрю в окно и вижу, что сентябрь

не выношенный осень родила,

как будто… Просыпается печаль…

по лету, безмятежности часов

полдневных… Кубок осени почат

досрочно. Но «кувуклии» печать

не вскрыта и противится засов.

2

…Но ведь ещё и астры напоказ

раскинутся. Взлохмаченный убор

их люб. На то и август не погас.

И автору печальному укор.

На выбор цвет. Возьми себе на стол,

оставь в саду, ушедшими под снег…

Успенским Богородичным постом

укрась иль убери Её во Сне.

Ночная Гефсимания с огнём

Кувуклии. Печать уже снята.

Успенское Вместилище – окно.

И зеркало. Где наша жизнь – не та.

6 августа

Полушкино. Посвящение

1

Всё диковинней жизнь.

Сколько в сети ни бейся,

лишь ровнее нажим,

голубое небесней.

Под крылом голубым

разнопёрого свода

золотые клубы

среднерусской свободы.

На смоленском крыле

подмосковного тракта

разгляжу параллель —

отголоски атаки…

Бородинский форпост.

Встреча осени с летом.

Жизнь и смерть, и вопрос

за побоищем следом:

«Где потомки твои?!»

Здесь, в Подушкином поле,

как у жизни в подоле.

Небеса – на двоих.

7 августа

2

Из Полушкина вплавь

по полям, по опушкам —

житие, а не план,

плану мера – полушка.

План у мира в цене.

Жизнь красна и бесценна.

Чем живое целей,

неживое – бесцельней.

В Бородинской земле

не свободно, не тесно.

День к закату сомлел,

затевается тесто —

завтра быть просфоре

к поминальной обедне.

Помолись о своей

Богу душеньке бедной.

За Полушкином мир,

где нам жить до упора,

помня прошлого миг,

что лежит без укора…

8 августа

* * *

Где грустно так, что руки вдоль колен,

глаз вперился в соцветья красных фуксий,

а в августа садов обильный плен

добавлен, хоть и яблочный, но уксус,

грущу, как странник… Где-то есть очаг,

согретый дом, надёжные ворота…

В саду, где он останется на час,

плод с дерева немного уворован…

Праматерь Ева, первая жена,

как ты скора на жест, Адам лукавен,

и грусти, как отборного пшена,

насыпали до краешка, алкая…

Алкая – вон, и за город, и в сад…

В себя саму вернуться нету мочи.

Есть Божье чудо, но не чудеса —

не спутай на вместилище замочек.

Грусти опять, но помни об ином,

где всяк в дому и каждый угол красен.

Где уксус обращается вином

и яблока глоточек не украден.

8 августа

НАБРОСКИ

1

Осенней лаской словно на воздух поставлен день.

8 ковчеге горожане как Ноево сообщество. Ещё

до холодов – столетие… И тени

длинны, как в детстве… Солнцем навощён

упавший лист, поплывший вместе с нами

рекой бессонницы, медлительными снами…

2

Чужая душа – потёмки.

Потёмок – чур. Фаворская Душа

сияет впрок – устраивай жилище,

где свет, не освещение… Ни лишним

не будет, ни достаточным… На шаг

не отступи от выбранного… Он

единственный. В потёмках легион.

9 августа

В АВГУСТЕ

1

Как будто просыпали яблок

из Рая изрядный мешок —

почти за осенней межой

сады, говорящие ямбом…

Вся тварь у заветной межи,

роится под вызревшим солнцем…

И лес говорит, полусонный,

стихом, и вода, что лежит

в неволе… Засим небеса,

вместясь в неширокое русло…

И лучше не смог написать

никто о печальном по-русски…

2

А знал бы, подложил

под голову соломки.

Не брал бы под ножи,

повинную, с собою.

Смотрю – не насмотрюсь

на Божие творенье.

Головушка, не трусь,

повинная… Твоею

печалью поддержи

земную грусть и голос,

склоняя в падежи

с целительным уклоном.

11, 12 августа

С РОДИНЫ

1. На холмах

С Юрьевецкого берега – вниз,

к колокольне в четыре окна.

Деревенские ласточки в них.

Над крестами возвышенный нимб.

Что прошло, то уже – не догнать.

Что осталось – священный сосуд.

Что хранит – у него на роду.

…И Медового Спаса росу

юрьевецкие дети сосут.

Юрьевец—Москва, 14–21 августа

2. Пожар

Погорелец-амбар, где хранились сокровища… В нём

всё, что нужно для жизни, и больше, для памяти лет.

Что не тонет в воде, не сгорает напрасным огнём…

Упираюся лбом, окольцованный в детстве, телец.

В старом коробе вкус ветхой родины, с запахом пчёл,

горьким мёдом, что слаще заморского сахара. Густ

непрерывный поток (перешёл, переплыл, перечёл?)…

И горит предо мной, наяву, «несгораемый куст».

Парфёново—Москва, 14–22 августа

3. Ночлег

Не в горячих Жарках, домотканом Парфёнове быть

от утра до утра.

Амальгамы следы собирая в единую быль

по осколкам утрат.

Обойду деревеньку по кругу и вспять

на последней росе…

Здесь, должно быть, и ангелам спать

приходилось… Просел

старый мир у реки…

В чёрной баньке не топится печь.

Тут меня нарекли

и вскормили… И надобно лечь.

Жарки—Парфёново—Москва, 14–22 августа

Кому печаль…

Отрывается яблоко. В мирной осаде сады.

Древо мечет снаряд. Укрывайся, кому повезёт.

Плодородия шаг. Всё его захватили следы,

но антоновки след даже пёс твой, увы, не возьмёт…

Ближе к городу он всё отрывистей – точка, пунктир.

Ближе к городу дождь каплей точит отрады оплот.

Нет ни яблока, ни и собаки уже на пути,

но всё вижу – летит и ложится на землю апорт…

Лето, осень, зима, грусть и яблоки, радость поверх.

И за всё ты в долгу, и свободен, однако, пока…

И не знаю, кому я печаль золотую повем,

что, как яблоко, вниз отрывается не напоказ…

Август, Успение

Рим

Быть несчастным в Италии?! Можно ли?! Падает Рим

в одночасье, когда отступает душа.

Дух молчит. Монотонно горят фонари.

Бьётся жизнь о века, и грядущее ждёт, не дыша.

Что Великому мы, проходящие гаснущим днём?!

Он стоит как стоял, на своём, безучастен и щедр.

Но, бегущая сквозь, остаюся пожизненно в нём,

из живого огня и воды сочинённая дщерь.

Рим—Москва, октябрь

Дорога (Вспоминая Гоголя)

…Вниз по улице Папы такого-то, лестница, спуск.

Через площадь и в щель, на столешницы мрамор, в уют.

Что написано – вслух, помаленьку… За этим – под спуд

обнажённой души… И – в огонь… И поныне – под суд

поколений, что память верёвками вьют…

В обветшавшем кафе пахнет Гоголем, временем, сном,

пряным кофе, промасленной булкой, толпою зевак…

Знать, с которою нас ненадолго сюда занесло

в час, когда наяву отдаётся былое на слом

и страшит стихотворца, как прежде, родная зима…

23 октября

Небо

…То сядешь у колонн подножия на площади,

то Гоголь приводит на Трастёвере,

то день потянет на античное – равно.

Над всем недосягаемое. Нимб.

Ни взглядом поглощающим, ни ощупью,

ни затесью на вымышленном дереве

не слиться с первозданным… Лишь Arno

и Tevere соперничают с ним.

24 октября

Реки

Как простецу к лицу величье господина,

так им – Firenze, Рим.

Идущий вдоль реки, прохожий, «проходимец»,

твой путь необозрим.

Не видя дна, заглядываешь в бездну

плывущих берегов,

уже творец, материя… не бездарь…

Теченьем сбережён.

25 октября

Утро

Пока романский люд томится в дрёме сонной

от ночи до утра,

мы – бодрствуем – звезда и медленное солнце

над куполом Петра.

Рим просыпается. И я, свидетель первый,

уже смешался с днём,

накоротке, как будто заодно,

готовимся в дорогу, чистим перья.

Со мной иль без меня, останется собою

сегодня и потом,

не взявший на себя не царскую заботу

заботиться о том.

Не украшая, как наследственный патриций,

ни платья, ни коня,

он – первый, он – один (не станем о Paris…),

за счётом не гонясь.

И считывая утренние знаки

нездешнего пера,

возносимся… И вместе солнце с нами

над куполом Петра.

28 октября

Вдоль Тибра (Калики)

Берег вечности. Тибр у ноги.

Что ему до людских заморочек?!

Он раскинулся руслом нагим.

Он древнее самих панагий.

На него не повесишь замочек.

Он свободен. Он с прочим на ты.

Приходи, кто бы ни был от роду.

Здесь никто никогда тесноты

не узнает, отечества дым

различит, сколь ни будет народу.

Сельским берегом, в чреве веков,

мы пройдём с изменившимся ликом.

И посмотрит на «сих червяков»

перелётная птица, оков

не имевшая… Неба калика.

29 октября

* * *

В платановый полдень

в расщелинах терм

то змейкою ползать,

пчелою лететь…

То с горкою полнить

сердечный мешок,

в бессонную полночь

измерив пешком

и римскую твёрдость,

и слёзную топь…

Чтоб в «мире четвёртом»

не помнить о том.

30 октября

Послесловие

Ну, здравствуй, Третий Рим! К тебе мои дороги.

Без пиниевых крон, забравшихся на холм…

Ещё короче день и обнажённей рощи

и бедность разглядеть мучительней и проще

«посаженных на кол».

Народец в ноябре… Российская кручина.

Но он живёт судьбой, не выбранной для нег.

Чему она его уже не научила!

Ломать хребты, и то – подправит и починит —

не выведешь на нет.

И я люблю ноябрь, хотя дрожу и стыну.

Хотя мне мало двух хороших рукавиц…

Но тою же рукой нарву весной жасмину…

«Пропеллер» уберу, без ропота, за спину —

не выдам укоризн.

30 октября

Родное

В нищете ноября первобытна палитра. Она

первобытней ещё, когда падает первый снежок.

Чем старее – тесней и просторнее русский роман.

Он горит, как огонь благодатный, который не жжёт.

Мало неба, но там, за завесой, заветный предел.

Надо просто страдать, надо тихо любить нищету.

Лес не хочет зимы, захворал, постарел, поредел…

У него, как у нас, каждый листик уже на счету…

30 октября

Ночь

Сумрак близок к нулю. Тьма владычица.

Чуть – и пропал.

Горевать – так теперь.

В полной темени кто на сокрытое ймет права? —

Только ждать и терпеть.

Верить утру – придёт. И смотреть сквозь

кромешную ночь —

окончанию быть.

Но не дать приходящему вновь

то, что было, забыть.

До рассвета, один на один,

проживи на духу.

А уж там и своё находи,

подсобив петуху.

Прокричит спозаранку опять

золотой петушок.

Силит ночка покрепче обнять,

нацедив посошок.

31 октября

Попытка участи

Наконец назови, что мучительней сна в ноябре!

На рассвете темно.

Утро смотрит в окно, как в далёкое ветхий еврей.

Эту память не множь.

В обнажённом саду смирно высятся кости одни,

но надежда жива.

Так попробуй стоять, чтобы не отличаться от них,

с немотой ожидать.

Лишь одно береги! Где у древа исток, у тебя —

остаётся ли твой?

Потерявшись не в сада тенях с облетевшей листвой.

9 ноября

Попытка восхождения

Авентинов покой с букварём человечьей души,

где штормит, что ни лист,

одинок, ненавязчив, душист.

Будем чисты, оставим ту жизнь,

о которой – рыдать! – не тужить.

На него поднялись.

Наливной апельсин в ближней роще качнётся,

зарёй подаря.

Божий раб Алексий на молитву очнётся

у груди алтаря.

9 ноября

* * *

Леониду

Здесь – подают. Душа в родильном лоне

и просится на свет.

Где в световом отеческом «полоне»

с тобой нас нет.

Одеты мы – прикрытые простыми

растеньями, стыда

вкусившие в самом Раю. «Простыли

в Саду следочки» до Его Суда.

Заглянет человек за вежды —

увидит Бог

ещё зачатие надежды…

И первозданные одежды

готовит «впрок»…

13 ноября

* * *

Е. Авдеенко

Рай в ноябре, когда «цветёт цветеньем»

души земля,

пусть ноябрём умноженные тени

потёмки длят.

Рай там, где мы с цветением и светом,

и то несём.

И родовым пожизненным заветом

скрепляем всё.

Будь ты как перст – никто не одиноче

себя самих.

Так стой стоймя, когда стоять не очень

легко за мир.

13 ноября

* * *

Ю…

Из «далёких пенат» посмотри, словно в фортку,

на божественный сад.

В насажденном лесу жизнь горазда на фортель

и на подвиг… Назад,

на Адамов изъян, на Адамову муку

погляди, не таясь.

Ты увидишь – в руках у изгнанного мужа

колыбелька твоя.

Плач Адама в крови у последнего сына

из породы одной,

что дорогой прямой и путями косыми

размышляет давно…

Лей слезы благодать, ей с дождём не смешаться —

слаще и солоней.

И, быть может, в Саду незабвенном смежатся

наши глазки за ней.

13 ноября

* * *

Когда готов обнять и мир, и Рим, и место

попроще, чем твоё, —

одной рукою где ж? Не замесить и тесто.

Обнимем жизнь вдвоём!

Она обнимет нас, не шевельнув при этом

нарочно и перстом…

Её как будто нет, что вымысла поэта

в блокнотике пустом…

Но сей бесценный дар, как сок в бродильне, зреет,

чтоб сделаться вином,

и движется опять, тем лучше, чем старее,

волною за волной.

13 ноября

РАЗГОВОР С ДРУГОМ О СТИХОСЛОЖЕНИИ…

1

В записном ноябре много сумраку, мало щедрот,

разве только догадки, оттенки, созвучье весне…

То нагрянет мороз, и готовь посговорчивей дров,

то плыви до ворот на одном ненадёжном весле…

Где беда не беда, всё притерпится, даже ноябрь

ретивой, когда пробуешь слезть на ходу,

но вживаешься в плоть снежной бабы, бесплотность наяд

и не знаешь: «Скажи! Где теперь я, ноябрь, нахожусь?»

Это проще, чем быть человеком, с душою без дна,

и заглядывать: «Что там на завтра, какая беда?»,

чтоб однажды о том наши души забыли без нас

под ноябрьский пейзаж, где сырая горчит лебеда…

13 ноября

2

…А к понедельнику барышня снежная

вышла к воротам встречать…

Так наяву и сбывается, ежели

верить поэта речам…

Лес околдованный, снегом забросанный,

дышит чахоточно – чуть.

Белою крупкою – рисовой, просом ли…

Боязно ветку качнуть…

Белка вчерашняя прячется – шутка ли? —

враз поменять пальтецо…

Ночка чудесная, ноченька жуткая…

Глядь, изменила лицо…

Страшно не белке одной на проталине —

мало ли нас, горемык…

Но охраняет пути наши тайные

Явное – знали бы мы!

17 ноября

БОЛЬНИЦА

1. Улица

Герои тургеневских драм,

Нескучное, ранние годы…

Сегодня другие у дам

восторги, и пыл – неугоден…

Пускай их… Больница странна,

недаром слыла богадельней…

Но это одна сторона.

Ничто ничему не отдельно.

Под дождичком с снегом в саду

больничном редеют, редеют

охотники зябнуть за так…

Я тоже с дорожки сойду,

за платье сухое радея,

когда не хватило зонта…

2. Дом

Где сослепу то спишь, то движешься на ощупь,

досматривая сны,

где стены стерегут свои «живые мощи»,

где мартовской весны

гуляет полумрак по тесным закоулкам

весь календарный год…

Где, с шёпота начав, вам отвечают гулко

синодики невзгод…

3. Палата

Один встречаешь день, его же провожаешь.

Вся ночь своей длиной – всхожденье или спуск.

Горит немой фонарь темно и «кровожадно»,

готовый взять тебя под утро на испуг…

Но вот зашелестит, застукает, заходит

за дверью… Занялся испытанный сюжет…

В нём мало перемен произошло за годы

и вряд ли что ещё изменится уже…

Когда закрыта дверь, ты сам в своей державе.

От пуповины до казённой койки счёт.

Не зная, что ещё осталось на скрижали,

болеешь и живёшь, и требуешь – ещё…

4

Быть может, там, внутри стерильных комнат,

ты не один.

С тобою Тот, Кто напоит, накормит —

Его найди!

Он ищет нас всю нашу жизнь, заблудших

Своих овец.

А мы кочуем, находя «получше» —

народ глупец.

Лишь быть бы рядом. В операционной

не мягко спать…

Протягивает хлеб из горницы Сиона

Всемилостивый Спас.

Возьми, прошу! И заживёт, как в детстве,

колено… Дух —

Утешитель! Но «никуда не деться»

от «тихих дум»…

5

Ты держишь меня, как изделъе,

и прячешь, как перстень, в футляр.

Б. Пастернак. В больнице (1956)

Бытописаний ряд стремительный, тревожный,

когда «горит в груди» —

не путь, не столп – поставленный треножник,

ответа не родит,

зачем болеть, в «карете скорой» мчаться,

держаться на краю,

и «просто так», в придуманном раю,

похожем на предмет, остаться чаять…

Ещё осталось жить, ещё любить, «дойти

до сути», «на разрыв», как водится, к финалу —

три года, труд, болезнь… Глагол Поэта стих.

Чтоб чисто прозвучать из Божьего «футляра».

Алексеевская больница, 17–19 ноября

Имение

Утроба – последняя глубина человеческого сердца.

Е. Авдеенко

«Вечерние» тёмные дни

и вос-поминанья одни —

бездонные страхи.

Забудем «поглубже» о них,

зажжём «позывные» огни —

поставим на стражу.

В именье «ни звука» теперь,

а то, что казалось тебе

оркестриком, – немо.

Утробой любить и терпеть,

без ужаса в очи смертей

смотреть… В небо!

2 декабря

В убывании

Деревья как худая сеть,

когда декабрь бесснежен.

Не ловится в такую снедь,

не выйдешь на охоту с ней,

не отзимуешь с ней же…

Темны деревья декабрём,

от них сильней потёмки.

День остывает, дикарём,

но в ожиданьи, что ковром

улягутся позёмки…

И этой скудною порой

жить тяжело, а надо.

Не сядешь на чужой паром,

не вызубришь, на въезд, пароль

под Рая колоннаду.

2 декабря

Стихотворец…

Стихотворец, где хочет, совьёт

новый дом иль гнездо потеснее…

В механизме его часовом

всё иное – и ход, и завод,

и окружность… И стрелочки с нею…

Вот попробуй и жить по часам…

Ни за что не узнаешь ответа.

Лишь бы в целом ни тесно частям,

ни потерянно не было… Там,

в полном круге, где жизни отведал…

Стихотворец, где хочет, заснёт

и проснётся, где вздумает, снова…

Сердце-двигатель, сердце-заслон,

бейся, бедное! Бейся за слог,

чтоб за слогом сложилося слово.

3 декабря 2009

ВВЕДЕНИЕ ВО ХРАМ

1

А был ли труден путь по лестнице? Избранной

входила Дева в Храм, не зная – почему.

Иоакима вопль, слеза бесплодной Анны —

Мария! Чью судьбу узнаешь по челу.

По лестнице наверх к Единственной Завесе —

в Бессмертье, но сперва служенье без препон

обыденных… А «меч готов пройти» – занесен…

И дальше – только вверх и только – по прямой.

2

Рыдал Иоаким и с ним стенала Анна,

бесплодные давно, и иудейский люд

их слышал далеко… Раскаянья таланта

познавшие, и был Отцу и Богу люб

умноженный талант. В оплаканной утробе

Зачатие, каким Бессмертие вошло.

А Дева входит в Храм, и каждый вздох утроен.

При двёрех! И огонь спасения возжжён.

3, 4 декабря, Введение

Ночная Москва в декабре

Остывает, и хочется в мех.

Под подошвой скребётся короста.

Нету Родины слаще взамен.

И теплей – одеяльце на ней

ни начинкой не вышло, ни ростом.

Что же ходишь, как вечный студент,

по её букварям-закоулкам?!

Будто не на чем больше дудеть?!

То побудешь живою, то в тень

превратишься в такую прогулку…

Этот город всё терпит, снося

даже голый декабрь без покрова,

где почти каждый житель «носат»…

Но едва «раскатаешь назад»

жизнь российскую, «взятую кровью».

Что же – сбедствуем, коли дано!

Есть на наши головушки Промысл.

Как же ночь начиналась давно…

И почти упирается вновь

в стынь декабрьскую…

Холод – не промах.

7 декабря

* * *

Каждой твари по паре… И Ной

строит медленно, но неотступно…

Так и наш и шажок, и поступок

или праведный, или иной.

Дунь на небо – и буря придёт.

Ты подуй на ожог и на язву…

Что до сроку не видно, не ясно —

пусть тебя остановит, «бретёр»…

С Ноем в сорок таинственных волн

погрузись, и голубка оливу

принесёт – молоко и колйво.

Се конец и зачатье – от яслей до печати.

7 декабря

Любовь в декабре

Подуло севером и, как всегда, врасплох,

застало нас, не в меру не готовых…

Куда ж податься сиротам, раз плох —

нет, не характер… Но характер тоже.

Здесь мало света – солнечный лимит.

А снег перемешался с чем придётся…

И градус где-то близко с нулевым,

и полдень точно к полночи притёрся…

Ах, если бы… А там была весна…

Там бабочки резвились, пели пташки…

Без косточек там зрели словеса

и следом прорастали в душах даже…

Здесь холодно. Никто ничью судьбу

собою не сотрёт, не нарисует.

Так ветер продувает голытьбу,

что выстудиться, бедная, рискует…

Оденемся в смирение хоть раз

и будем ждать, куда укажет Пастырь.

…А ветер и на лучшее горазд —

и новый снег налепит, будто пластырь…

13 декабря

Снегирь. Посвящение

Не видно снегиря, но помнится, что красно

посвистывает и садится поклевать

на выстуженный лес, на тощие хлеба

российские… Звенеть и тихо колебать

заснеженную даль даётся не напрасно.

В пурпуровую высь закатную вперясь,

поклёвывая, сам колеблешь чью-то ветку,

карминовым мазком нагрудного пера

сзывая за собой собратьев откровенно…

А мы с тобой грустим, хоть перышки «под цвет»,

хоть есть ещё «на нас» и деревце, и крошка…

Но чаще голосок «сдаётся под процент»,

и в роще стережёт прожорливая кошка…

15 декабря

В холода

Почти из ничего произрастает поросль

стихии и стиха и множится сама.

Но почва и зерно ещё бесплодны порознь

и истины трофей находится не в спорах.

И ширится зима.

Холодным декабрём сгоришь у батареи

с вскипевшею водой, где плавится металл…

Но то, что обожжёт, души не отогреет.

Здесь долгая вина, короткие огрехи,

«бесхозная метла».

В людской, как повелось, то холодно, то жарко,

сменяется народ.

И даже обойдёшь вокруг земного шара,

другого не найти – не надобно и шага…

Усилился мороз.

И только Там тепло. Мы, блудные скотинки,

теряемся в пути…

Лишь сносим не одни последние ботинки

и вырастем из всей изношенной холстинки,

попросимся – впустить.

15, 16 декабря

Флорентийский мотив

Флорентийский фонтан врос в столетья. Декабрьский мороз

возвращает туда, где тосканское солнце в разлив…

Брунеллески, холмы… И, как кажется, зимних морок

нету вовсе… Но мы, и с морокой, с концами вросли

в потемневшую даль, в мерзлоту, в усечённый июль…

Что «таковским» весна в феврале и тепло до зимы?!

Наглотавшись и раз этих, с золотом, синих пилюль,

продолжения ждём, согреваясь всё больше взаймы…

Ломит кости, а ночь затянулась – конец декабря.

Сколько холода… Как высоко Брунеллески – полёт!

И летишь в декабре над Флоренцией, но втихаря,

незамеченный вне… На лету спотыкаясь о лёд…

22 декабря

Открытка

К. Александровой

Переменчив Марли.

Веет Балтикой.

Севера свет.

То угрюм, то сварлив.

Эхо антики.

Поздний рассвет.

Балюстрада пуста.

Воздух полон.

Печалится друг.

Всё, чем можем устать,

в не «открыточном поле»

сотру.

* * *

В. Куллэ

Жизнь берёт за грудки —

то меняет мороз на тепло,

то бежит из-под ног…

Грустно, грусть, загрустить —

этак сколько уже натекло…

Подставляйте под дно!

Горстью высыпан к нам

новый снег —

что за старый приём!

Постоим у окна

и увидим совсем не во сне,

как торчит остриё…

29 декабря

2008

ФЕРАПОНТОВСКИЙ СБОРНИК

1

…Он вздыхал и жаловался на свою привычку к комфорту…

П. Муратов. Париж. 1927

Кириллов – через жизнь! Сей час – через Европу,

её гулянья флёр (дух), сытости броню —

покоишься… Браню, стыжусь – не робким

в садовника саду сухие черешки

оплакивать, поить слезою, кровью, каплей

Отеческой воды – ждать жданием… И здесь,

в Кирилловой зиме, глядеть, как через кальку,

на выставленный след в непраздной борозде.

9 февраля, Иоанна Златоустого

2

Вологодское сиротство не сродни иной кручине.

Над стеной летает ворон – не грачи, не

золотой надвратный ангел трубным гласом

душу нудит, а – с высока – ясным глазом.

Заведём с водой озёрной чай за полночь

позабыть житьё худое и запомнить,

как светло в ночи остывшей, в чёрной сини,

от лампады, что затеплил Старый Симон.

К братьям инокам сошлись те и эти

(и ловитва – посейчас – в те же сети),

чьё сиротство не в пример Отчей ласке.

В вологодские снега – на салазках,

на санях, пешком – по льдам и сугробам…

Напрямки – и в колыбель, и ко гробу.

Кириллов—Ферапонтово—Москва, 10–15 февраля

3

М. Серебряковой

Тут бегает в снежке китайская дворняжка

и пахнет посильней заезжий мандарин,

тут император – чушь, и здешние дворяне

умеют без затей – что прятать, что дарить.

Сохранно и светло открыто миру в очи

(за три на десять дней и полутыщу лет),

чем тощая земля цветёт и мироточит,

питается вода и полно дышит лес.

Здесь жизнь сотворена рукою богомаза,

водимою другой, невидимой рукой,

и может быть – не нам, и может – не в укор,

меняющим лицо на лицевую маску.

15 февраля, Сретение

4

В глубокой траве незабудки растут,

Упругий укропчик ромашки,

Лилового клевера шишечки тут

И бело-зелёные кашки…

Ю. Кублановский

…И прочие цветы покоятся под спудом,

безмолвствуют вовне и верность берегут.

За этим – никакой не позабыт, не спутан,

распахивая твердь на прежнем берегу.

В земле изгоя нет – кормилица и матерь.

Лишь мы – между землёй и небом – в перекат,

по ветру. На краях: Отеческий гиматий

и Девы омофор – «Иные берега».

15 февраля

5. Больница

Всё видится Пустынь и пустошь,

глазницы стены и глаза,

какие отныне не спутать

с глазами иными. Лоза

февральская сорская слёзно

склонилась вдоль тракта к ногам,

надсадно упорствует трактор

и воет на сон по ночам.

Всё вижу неровные лица

неровных фигур на плацу,

каким ни единой крупицей

за их караул не плачу…

Щедра Преподобных могила,

смиренна нетленная мощь.

Какие владыки могли бы

такое служение мочь?!

В своей нецелованной раке

не дремлет прославленный Нил,

и снежные россыпи Рая

раскрыты, как сени, над ним.

Двойного призрения дело

назначено скудной земле,

где в каждой безбрежной зиме

врачуют корявое тело

убогое, с криком из глаз…

Где всякий юрод под Покровом.

Где чает родной не по крови,

что Дух – нипочём – не изгнать.

Мы Ниловы дети, и нас

сбирает по миру ограда,

где Пастырь, родня и инак,

дарит неземною отрадой.

Обшарпан, заплёван, замшел

кривой монастырь при дороге…

Был изгнан оттуда взашей

я. Мне он – злачёных – дороже.

Нило-Сорская пустынь—Москва, 12–17 февраля

6. В Горицах

А в Горицах не знать, то ль горько, то ль гористо,

не ведать полосы меж сушей и водой,

ступать за горизонт, не поминая риска,

проваливаться вглубь, не думая о том.

Не думая, что там моря и пароходы…

Идти путём Шексны, невидимым глазам…

Смотреть и видеть то, что испокон – охота,

и слушать без помех и фальши голоса.

Здесь есть часовня, храм, калитка проще нету,

последние листы другого мира, тишь.

Мы обоюдны в том, вневременны и немы,

готовы замереть и жаждущи расти.

Я стареньким фото спешу забрать с собою

всё выросшее здесь под благовест и свист:

дешёвый рукомой, и половик с забором,

и ласточкин шалаш, что слеплен, а не свит.

А выше и светлей, над лестницей из леса

строительных лесов, студёным родником —

владычествует крест небесного замеса,

и птица наверху стенает ни о ком.

Но смирно на земле. Погост (сестры и жёны)

историей храним, историю храня.

Земля какая есть, чужим не обряжена,

живёт своим трудом, себя не уроня.

«А много ль вас, сестра?» – «Да пять и пять, знать, десять.

Печём исправно хлеб, на клиросе, в хлеву —

скотина. Ждём весны, большой воды… Не тесен

монашеский приют… Всё, видишь, во хвалу».

Во славу в феврале, такого-то такого,

я здесь одна как перст, без спутников и слов,

оглядываюсь вдаль на купол, не с тоскою,

ступая на дорог заснеженных излом.

Горицы—Москва, 12–17 февраля

7. Вверх, или На Родине

Наверное, мальчик Шаламов

головку закидывал так.

Мелодии южных шалманов

ложились с зимою не в такт.

Но в Вологде, там, где София,

гряда колокольни в отлёт,

где вместо кремлёвских софитов

сияет нетронутый лёд, —

так надо вселенским соблазнам

расти навсегда вопреки…

…Внизу ненавязчиво ласков

изгиб поимённой реки

спустя сотню лет по рожденью

поповского, видно, сынка…

Должно быть, он здесь услыхал:

«Не знать наверху пораженья».

18 февраля, Взыскания погибших

За встречу

Е. Кумани

Мы выпили вино, нарезав сыр неровно,

молочный мрамор, сталь, неброское стекло,

рубин и кислотца… Забывшиеся роли

исполнив в унисон… И время истекло.

И жизнь течёт к концу.

Вселившись в центр столицы,

забравшись в эту ночь под ветра перепад,

я вглядываюсь в даль, воздавшую сторицей,

забыв вбежать в метро под поздний перепал…

Так много позабыть, но узнавать по мере —

что заячьих следов моих найдётся тут!

Минуты не искать, чтоб налегке поверить:

здесь воинство – моё и, значит, мой редут.

А ночь течёт к концу. Светают наши лица.

Блестящая фольга и тёмная бутыль.

Февральское само пересеченье линий

потворствует? Как знать? Но кажется —

не Ты ль?

16 февраля

О ЛЮБВИ

Праведных же души в руце Божией…

Прем. 3, 1

1

То же человеческие отношения.

Они – золотая рыбка на глубине.

Из письма

Ботинок с холодным снежком

уже тяжелеет как в детстве…

В садке с несмышлёным снетком,

которому некуда деться,

живётся, покуда в реке

оставит рыбак до докуки…

Так биться не в Отчей руке

излюбленной рыбке – докуда?

Уже тяжелей, на исходе,

с заснеженных горок на лёд

слетать… Видно, истинно горек

царапины жёсткой налёт.

2

Не ходи за мною – в сон

не ступлю твой, дальним краем

не пройду по кромке дня,

не коснусь черты вечерней.

Я расту под небом – зонт

убери. В себя играя,

не прибавить, не отнять.

Божий свет не светит вчерне.

Мне дороже да и нет,

жизнь всерьёз, судьба навеки,

и дыхание – вдвойне

запечатавшее веки.

19 февраля

НАСЛЕДНОЕ

1

Ожерелье – дедово.

Непрощенье – отчее.

Что с такими делать-то,

коли делят отчерком

радости – от горюшка,

головы – от плечика

жизнь?

От ворот до горницы

поищи ответчика!

На цепи эмалево

поднебесье вкраплено.

Стерегися – мало ли! —

набрести на грабли-то…

Опояшусь чётками

исцеленья ради-то.

Непрощенье – чёрное.

Ожерелье – прадеда.

На цепи – не выдумка! —

завещанье горнее.

Ухватить обиду-ка

да и вынуть с корнем-то!

Отсекая сменное,

не прейдёт нетленное.

Погребальной лентою

искупленье смертное.

15 марта

2

Непрощенье – тёмное,

ожерелье – в патине,

точно сажей тёртое.

Будто в сердце впаяно.

Сколько нас, обидчивых,

не рассталось с серебром?

День полёта птичьего

в полыханье Севера.

Где в земле, как водится,

мирно деды сложены

под крестами. Вольница —

жизнь, и жизнь – заложница.

А отец рассказывал

о сияньи северном:

полотне со стразами

на подносе серебра.

Так в груди, где холодно,

жжёт огнём и лавою,

обращая в золото

неразменной ласкою.

Золотым свечением

нимб Отцов впечатанный,

как восход – в вечернее,

в эту быль печальную.

23 марта

Где ты?

Напрасен твой вопрос. Часов и географий

не ведает душа, сторонняя столбу

и привязи на нём, замку, запору – равно,

звучащая зане свободная. Ста букв

и нот поверх семи не ищущая всуе,

на солнце и на тьму смотрящая в упор,

и вовсе не за так замешенная в судьбы:

добавленная нить в слагаемый убор.

Но оторопь берёт от дерзости язычной

своей, когда межи не ведают уста.

Свободное дитя в коробочке яичной,

какое сбережёт Родительский устав,

спаси и сохрани! Времён и географий

хоть сколько, хоть ни-ни – душа жива не тем:

не долу, не в обход, в скрывающую темь

не смотрит на черте последней из окраин.

19 марта

Ответ

По марту побегу, снимая отрывные

листы календаря, – весенний листопад

идёт не за окном, скрываясь от ревнивой

метелицы с дождём, бегущим по стопам.

Мне совестно не дать тебе руки в ненастье,

но помнишь? – гиацинт и свеж, и разноцветн.

Под корень без поры его срезать не надо,

не надо и души неволить, раз ответ

не вырос напоказ, но копится и зреет,

и обратится в плод, коль обретёт вопрос.

Посеем и пожнём – порядок давний прост.

Садовник в верный час готовый стебель срежет.

19 марта

* * *

Когда б вы знали, из какого сора

растут стихи…

А. Ахматова

К тому – вся праотцева жизнь, отеческий погост.

Враги, и други, и родня, иной захожий гость.

Чертёж глаголицы, клочок бумажный, ход времён.

Тепло и правда, страх и дрожь, смертельное враньё.

Сложенье и разлука душ, сложенье букв и слов.

Святое бодрствованье, сон, невыразимость снов.

И грех, и плач, и верный стыд, и воли Божьей знак.

Любое вслушиванье, взгляд, сор, что ни взять, ни знать…

Плывут по вечности Творца и попадают в снасть.

21 марта

Всяк человек…

Н. Афониной

Ничто не изменчивей слёз —

на меру (безмерность), на тяжесть,

и сладок их вкус, и солен,

и горькой струною натянут.

Знать, только не призрачный друг

увидит в потоке прозрачном

не в воду добавленный rouge [6] —

зело «утешенье» незрячим…

Ничто не настойчивей слёз,

насквозь проходящих чрез вехи

утробы, гортани, желёз,

чтоб вытечь рекою за веки…

И там, на исходе души,

навзрыд, разливаясь, как устье,

несутся – в безбрежность… Ушиб —

былинка, соломенный кустик —

бывает, отводят… И тих

уже океан… Мирным руслом

до времени следуем… Грустно.

Счастливо. Впадая – в стихи.

23 марта

На гибель Георгия Гачева

…вот когда я бешено бегу и не знаю, куда я бегу, надо остановиться…

Г. Гачев

Он был – почти не наш, не человек, не птица,

почти – не здесь, не там, не пеший, не с крылом.

Не как собрат, умел и воздухом напиться,

ходить – и вкривь и вкось, и прямо – напролом.

Он был как старый грач, потрёпанный грачонок,

ненужный, как портфель затёртый видовой…

знакомый с тем и сем, бормочущий о чём-то,

раскланиваясь вслеп с писательской вдовой…

Его не стало. Век – другой, где нам – не место.

Не случай – что за вздор! Подайте паровоз!

Здесь поле поросло Борисово – не местным

растением… Пора. Со временным – поврозь.

24 марта

* * *

Кто ж скажет – почему? И для чего? И разве

дано узнать – зачем? Когда ответом – жизнь,

от чрева до кончин прожитая, и разность

не делится в размен. Бесславные бомжи,

мы бесприютны так, как Праотец, слезами

оплакавший у Врат разлуку и судьбу.

Душа обожжена, как кожица слезает

за слоем слой – и ближе к заветному Суду.

24 марта

Там я…

Нерусских снов не видевший – блажен.

Я там, где я не сплю иль сплю в одежде

и с ношею, похожей на планшет

солдата, необученного прежде.

На воле, в доме, в комнате, в себе…

В растущей по весне, худой под снегом

природе… В окоёме тех земель,

что душу оборачивают негой…

Я там и там, без крова, во дворце.

Иду на дно, летаю на воздусе.

Во мне – хоть искра, что горит в Творце,

и тьма из тьмы, что мучает и душит.

И «грустно так» услышать твой вопрос.

Я там, где ты о том меня не спросишь.

Лишь «чается» до кончиков волос:

«Где б ни был я, я там, где ты» – и просто.

26 марта

* * *

Г. Гачеву

Ковёрный с шариком во рту

смешон кому-то, и не очень.

Подпрыгивает в горле ртуть,

а на губах большая точка.

Остановиться! Прав мудрец,

сиречь фигляр с лучом в короне,

корявый, как стволы у древ,

в каких подножие схоронят

на третий день. А между тем,

его осталось место пусто.

Лишь попадёт в погоста тень

на переезд спешащий путник…

Остановиться и сменить

плетенье чувств кровным делом!

Дочерним, материнским – нить

плести за нитью в беге денном.

26 марта

Ангел

Дражайшая! Не названной родной

зашла за край. В краю непобедимом

ни болью, страхом – Божией росой

напоена, омыта, что родима.

Голубушка, прощением прости

своих детей, спешивших наудачу,

в единой собиравшая горсти

неразделённые удары.

Невозвращённые. Где твой приют —

там ты, где нет – там ты,

и нас поныне носишь,

как мать – дитя: в их горевые ночи,

в златые дни, и в пламенный июль,

и август, не щадя ни крыл, ни ноги…

28 марта

Апрель

Но есть подснежник в пахнущей земле,

и он же – молоком – в моём стакане.

Галантуса отметка – на змее,

на брюшке, где молочная такая

картинка. Белый цвет, цвети в лицо,

слепи глаза, смиряй покоем члены

и сердце чистотою заслони

от пятен, что на солнце, звёздных дыр.

Чтоб белый неисписанный листок

(формат «четыре А») стерпел, что чертит

писака, недостойный искони,

кострище обращая в белый дым.

5 апреля

Полночное

Поёживаюсь. В глотку влез наждак.

Пожаром охватило лоб и темя.

Затем первостатейная нужда

забраться в плед и позабыть все темы

печальные. Начала и конца им нет,

покуда жизнь верхом на кляче

трусит без вдохновения… И мне

не кажется, что мой сыночек плачет.

5 апреля

Песенка

В Благовестье голубок

полетит и до Крещенья

затаится в горних днях,

в светлых высях золотых.

В Благовестье в поле птиц,

выбирающих со дна

пропитанье там и тут,

тыща, но не соловьи.

В Благовещение звон

высоко от колокольцев

улетает и живёт

с голубицей неземной.

В Благовестье Голубь сам

надевает девам кольца.

То колечко упасёт,

если стража не со мной.

7 апреля, Благовещение

УТРАТЫ

1. Распря

Венчальный плат, парижское кашне и – между ними.

Лён синей надежды, и тонкорунней шерсти облака

– заоблачных,

для здешних, поколения земного («как ты да я»).

Льняное холодит и согревает, щекочет горло шерсть,

суля уют.

А между ними, платом и кашне, живой огонь,

нагая бесприютность

и чьи-то буквы, встроенные в лист.

Но это, посуди, не есть ли бремя приданное:

страданье-радость вкупе?

И поступь лет в походке Командора

с непрошеным пожатьем без затей.

19, 20 апреля, Вход во Иерусалим

2. Под музыку

Взамен души – велик ли океан,

два острова, сад роз?… Карман амбиций,

нимало ненасытных. Окаян —

податель. Инструмент светло обидчив —

рояль, виолончель… Не то душа

бессмертная: немеет – не дыша.

Не красна вязь, гармонии взамен,

значков начертанных (нот, букв и дальше).

Замены правде нет. Бессмертная, заметь,

как вещество, обёрнутое фальшью,

темнеет без Подателя луча,

теряя назначенье – различать.

19 мая

В ПОЛНОЧЬ

1

Черным-черно, а на тебе! – весна.

Ан нет, весны и след простыл – се лето.

Всего и приключилось, что без нас,

раскупорив зародыши вселенной,

тепло перевязало пёстрой лентой

побеги изумрудные… Без сна

оставив неготовых человеков,

носящих по бессоннице за веком…

2

Черным-черно, а на тебе – в груди.

Примстился соловей, невзрачней ночи

безлунной – впору лампочку вкрутить…

Но станет, верно, зябко с нею очень

(бездушной, неповинного стекла)

нам, алчущим – и света, и тепла.

22 мая, Святителя Николая

Вослед (Своим путём)

Г. Е.

…А в Медон – побегу, в Фонтенбло —

пешим ходом, хрустальным полётом

стрекозы заводной… На табло —

перелёт не отметить, поломан

ветхий перечень чисел и стран…

И к сему – не готовится трап.

Отойдя от обыденных травм,

по земле похожу без опаски,

в чьей утробе движение трав,

первородный не ведая страх,

возвещает всемирную Пасху.

Под звездой в Женевьев-де-Буа

каждый крест перечтён и отмечен,

и промыт лик души добела

перешедших из времени в вечность.

…Что осталось? Кламар и Париж…

Целый мир, капля времени, вечер…

Где сошлись тьма и свет – не в пари,

а – всерьёз. Где в иначе – не верю.

25 мая

ОСТРОВ К. (ОТЦОВО)

1. Благословение

о. Александру

Что там, на оливковом Корфу,

где тихо лежит Спиридон?

Куда в запечатанном кофре

поклажу везёт скопидом —

увы, не насельник вселенной

обители – брат-временщик,

натужно снующий всё лето

с мамоной, поднятой на щит…

Но шапку в бедняцких прорехах

Святой не сменил на убор

с достоинством бренного злата;

и только сияньем залатан

нездешним (смотрите в упор!)

её промежуток и атом.

А рядом сестра Феодора —

посмертная воля Небес;

и всё осязание бездн

блаженства – в душе Антидора.

Добраться до Керкиры, выплыть

из облак в морскую волну

и тотчас попасть на войну

святую – в пожизненный выбор!

8 июня

2. Весь день…

Что там, на дурманящем Корфу,

дарующем запахи с гор?

Где мы, как болящие корью,

враз мечены: бог и изгой.

Двух чаек полёт над водами,

писк пигалиц-пташек в сосне…

И даже бы если б вам дали

увидеть – как вижу – во сне:

зелёное, синее, в смеси,

в касаньи, в слияньи – за край!

Услышала б в ласковом смехе

ответном – сомнения крап.

Корфу, 11 июня

3

Ни детская болезнь, ни взрослого усталость

нисколько и ничем не надобны воде,

волне и рыбам в них, впадающей скале

в неверную волну – пришла и не осталась.

Когда смотрю на них, стыжусь своей затеи

успеть не быть собой; собою не успеть —

не страшно ли, душа? Приходят и за теми,

кто долго созревал и вовремя – неспел.

Сравняются с тобой, не тонущая Корфу,

беременность жены и мужа ремесло,

которые дитя и выносят, и вскормят,

и воина взрастят без упражненья слов.

И будут да и нет, и Слово в тихом ветре —

за этим и плыву в Ионической соли

к поднятой из глубин неповреждённой вере,

сбывающейся в срок, как масло из олив.

11 июня

4. День за днём (Дорога)

Здесь каперс впивается в камень,

с цветками, нежней головы

младенческой; вытканы ткани

серебряной ризы горы

оливами; скраб ежевики,

лиловых глициний разлив…

И камни, почти не живые,

корнями в столетья вросли…

Пред Керкрой гора расступилась —

морского касания бриз…

Доносится: «Агиос Спирос!»

из недр усыпальницы – риз

свечение, чёрные рясы,

нетленные мощи, лампад

густой виноград, ряд за рядом…

Молитва – за плач и за радость.

…Но в путь. Восхожденье олив

на новый подъём. Жёлтым дроком

одета обочина. Лист

оливы в низине не дрогнет…

От моря до моря покой.

Меж них – колыбель и погост.

12, 13 июня

5. Весь день

Когда обжигающий Корфу

уйдёт под хребет корабля

холодного, памятью кормчей

оставлю «с три короба» я —

оранжевых бабочек, скалы,

подвижность изменчивых вод,

черту, перейдённую с карты

на линию берега… Свод

оттенков, звучания, небо

с загруженным неводом звёзд…

оставшись, не раз призовёт

откликнуться, где бы я ни был.

И как бы надолго ни смерклось —

к тому приложиться; глазам —

увидеть, как щедра лоза

Подателя. Мерена мерой.

Корфу, 13 июня

6. Послесловие

Что спящая Керкира видит

под плеск ионических вод?

Уснувших холмов пирамиды

округлые, древний кивот

Святителя? Слышу в разлуке

просторное пенье сельчан,

настигшее сердце и слуха,

не дремля – крепить и смягчать.

Стать тем, чьё вместилище равно

любому созданью Творца,

чтоб не отвела от дворца

небесного дольняя рана…

А рану как в раму одеть

в обёрнутый Керкирой «дорон» [7].

Туда, где встречает Отец,

идти не чужим коридором.

Где каждый исполненный шаг —

история. Прошлое – снится.

Неспящая плачет душа

на кончике влажной ресницы.

18 июня

7. Оборачиваясь (Послесловие 2)

Н. Л.

Что следует за тем, что светло и счастливо —

по солнцу и луне простую жизнь вести,

что прячутся поврозь поочередь в оливах,

раскачиваясь, как качели и весы?

Как взвесить ясный день, сменяющийся ночью

под звёздами вблизи (попробуй не задеть!),

ворота отыскать (где ключик, где замочек?)

в грядущее (а как, и это – не за тем?)?

Войти, дышать, любить, терпеть, теряя скорость

на спуске (так и так), сверяясь – на подъём,

вписать в свою тетрадь от корочки до корки,

и знать, что ничего не будет – на потом.

Теперь. Теперь живёшь то хульно, то похвально.

Растишь неровно сад, не много о плодах

заботясь, порешив, что до скончанья хватит

чередованья… Не – помысля – оплошать.

Не ведая конца, то нежишься, то стынешь,

излечиваясь лишь Отеческим теплом,

Чьей милостью в саду цветут цветы простые,

дающие плоды под времени стило.

И всё же – брег и миг! Сворачивая шею

в опальной чешуе (опален – опалён),

по жизнь благодарю короткое решенье —

вместиться целиком в открытый окоём.

Москва, 19–21 июня

8. Послесловие 3 (Вослед)

Обернуться-обернуться. На серебряный песочек

на краю, на дикий выступ неприступного утёса,

где барашками пасётся

горсть волны, нагой и тёплой.

Кто не знает расстоянья – не сворачивает шею;

не расставшись – не забудет, сохранит вперёд

и снимет, что посеял.

Что свершилось – совершенно!

Кто любил – навеки с ними.

Топчут пенные барашки

твёрдый камень скудных пастбищ.

Не скудеет жизнь и брашна

жизни только верной паствы.

Что свершилось – совершенно.

В завтра дверца не открыта.

Мир не знает завершенья —

славословит неотрывно.

Эту радость, этот воздух

носим в лёгочных карманах,

в окнах глаз, в сердечной сумке —

не иссякшим караваном.

23 июня

9. Память

Где вплавь фиолетовый остров

теснится к Италии, птиц

гнездовья то нежно, то остро

теснятся к покрову, ресниц

сады керкерийских гречанок

теснятся на веках, и звёзд,

глубоких, безмолвных, кричащих,

теснится над ними извод —

там души теснятся высоко,

где тесно оливам одним,

в святой тесноте бьётся совесть —

и тесно кругами от них

расходятся горе и радость,

теснящие сердце в груди…

И вольно слезами отрады

свободно о счастье грустить.

1 июля

ПОСЛЕЧТЕНИЯ

1

Что сад? Он тот же лес.

…Из ямы – в Яр – в ярмо, где ящерицей юркой

снует официант под тающим парком

горячей снеди… В сон, в волненье светлой юбки

(любимая), в слезу, в молчание, в наркоз

присутствия… Не юг, не волжское теченье —

Москва. И, может быть, старей на десять лет.

И вызрели давно подсолнуха ячейки,

и выросли сады… Кому не тесен лес

изменчивой души (и страждущей, и смирной) —

за книгу, за перо, как водится… И вновь —

история, где жизнь – и около, и мимо,

тоску перемешав в покое нажитом.

Как классику горька и сладостна надежда

на прошлое, саднит бесплодная мечта

о будущем… Как вверх взлетаем и на те же

вдруг падаем – за ним – смертельные места.

2

В Нескучный сад – вдвоём, над городом, под градом

небесным, прописным (Тургенева глава).

Где долы и холмы командуют парадом,

нестройным на глазок практический… Порядком

иным душа упоена и меряет никем не зримые наряды.

К нездешним, прописным (Тургенева глава)

склоняется строкам, скитается в растеньях

(отросток, отрок – он – и прям, и угловат,

наивен, неумел, отважен и растерян —

грядущего черёд)… Где донага разденет

ненастье – сад, безмолвно…

Терпению – хвала.

6, 7 июля

СНЫ ОБ ИТАЛИИ

1

Хороню мировую тоску

в Сицилийской дали – курит Этна.

Хоровой непрерывный досуг

демонстрирует ветреный этнос.

Солнце, ветер беспечной игрой

развлекают собравшихся разно,

каждый – зритель, и каждый – герой

представления «длящийся праздник».

Спит и видит счастливый народ

свет Мессины, свечение Этны.

И предтечи горячие эти

остывающих древних пород

полнят разве заезжую душу

едким дымом нездешней тоски.

И не здесь схоронился тот скит,

что сжигающий пепел потушит.

2

К Липарским островам, сквозь Сциллу и Харибду,

несясь на парусах, не алых, но тугих,

как заново иду в Синайскую Хориву,

ничуть не удивясь превратностям дуги

пожизненной. Смотрю то за море, то в море —

две полных глубины сливаются в одну

вселенную, судьбу, дугу, ковчег. И морок

уже не уведёт мой парусник ко дну.

3

На Этне пыль и сад. Пыльца. Как школьный пестик

подвижный хоботок у бабочки. Под ней —

подушка-палисад (трава, цветочный крестик)

и камень, что ещё становится плотней

под бабочки крылом, моей ногой, печалью

невидимой; на глаз – неровен и зернист —

лежит по горизонт застывшею печатью

пред силою Творца пылающих зарниц.

4

В дожде. А был восторг Сицилии – в объятья

нежнейшей из медуз (опаснейший цветок)

попробовать не прочь попасть слегка опять я,

с собою унося заветный завиток.

Отметина. Стрела. Но здесь, в дожде, не сыщешь

подобной красоты, плыви хоть сотню лет…

Когда вокруг вода, и влажно ветер свищет,

и рану бинтовать покажется – не лень.

Напраслина. Где быть – одно. Но не казаться.

Как праздничный кисель крахмальный кисея

прозрачная медуз, чей жест – не наказанье…

Больнее лжи ожог, чей вымышленный яд

оставит рану долгую зиять.

8–11 июля

Маме

Мой ангел, сердце, всхлип младенческий короткий

под занавес, сосуд, что светл и тонкостей,

сквозь время, день за днём, без ропота (который?),

под дверью сторожишь то мужа, то гостей

нечастых… День за днём согбенней, и страшнее

разлука до зари вечерней, а рассвет —

всё дальше, всё трудней… Уже в твоей траншее —

весь мир, и даже мы, глядящие в просвет

меж страхов и забот твоих невозвратимых…

…Как прочие живу и плачу, без наград

обыденных, – прости, таинственный родитель,

сменившая раёк на обретённый Рай.

Прости своих детей. До вскопанного места,

не видного ещё отсюда, – за него —

протянется любовь посмертного замеса

к тебе, уже давно – на землю – ни ногой.

10 июля

Московская картинка

Ю. П.

По трудной затопленной Трубной —

вбосую.

Одна из далёких облав —

буксую.

Кончается жизнь на молу —

не мелко.

Я после всего намелю —

Емелька.

Да сколько же было всем лет?

Не вспомнить.

Не жмурясь, гляжу осмелев,

на всполох.

Сегодня хоть дождь, но увы —

не тот же

ни город, ни я и ни Вы,

прохожий.

Мы в ногу уйдём за черту,

за память.

Я только ещё зачерпну —

в запале —

московское лето с грустцой

и тайной,

бульварную ленту, кольцо

и танго.

11 июля

* * *

Мне снилось золото Великого Ивана…

Ю. Кублановский

Я вижу золото Великого Ивана.

Потомок слаб – ему не впору крест.

Какое сердце так возликовало,

чтобы из сна изнежившего – в Кремль —

стоять стеной, собором, колокольней.

Как Лествичник. А здесь снует народ.

У зрячего в груди звучит и колет.

У спящего – бесформенный нарост.

Мы будем умирать. По лествицы ступеням —

и верным, и любым, —

мы будем проходить, смолкая постепенно.

И всё любить?

Кремль, 14 июля

Словарь. Посвящение

Из чужеземных слов составленная книга,

где дока-сибарит соседствует с серсо,

знакомая игра – симптом (а намекни-ка!)…

Нет «совести», и «стыд» отсутствует – персон

чувствительных не тешащие слуха,

и это, как ни глянь, стечение – не случай.

Есть жуир и жонглёр (см.), журфикс, жантильный.

Нет «жизни» (живота) и «жалости» пробел,

поставленные за – ненадобностью – тыльно,

за изгородью в круг впадающих проблем.

16 июля

ПИСЬМО (Из цикла)

1. На смерть А.

Боящийся грозы, болезней и деревьев,

вдруг падающих ниц.

Хранящий глубоко и трепетность, и ревность

к чужих гробниц

чередованью. Высота иссиня,

воздушен мост.

Взойди и оглянись – ты сильно

как будто мог

ступать (а боязно однако),

держаться за.

Как жизнь и смерть – не ставка на кон,

не грома залп —

дорога, путь, ответ свободной

одной души —

так ранит навсегда и больно

о дно ушиб.

Взлети! Ни птицей, ни витией —

собой самим.

И станет о таком вестимо,

что Бог за ним.

23 июля

4. Искажение

Люблю прямое, ровное, люблю

изгиб, наклон, колонну, ствол, былинки.

Дарю и принимаю, и ловлю

предчувствием и засуху, и ливни,

к чьей правде прислоняюсь, и влекусь

за нею до изгнанничества кущ.

А ты, бедняк, бедняга, долго вкривь

спускаешься. Смотреть невольно мне бы

не стоило. Пристало – не смотреть.

Смотрю. И слышу, как взывает в крик

творящее – озвучено и немо,

для каждого, отдельно, наотрез.

25 июля

САД. УПРАЖНЕНИЯ

1

Я б вырастила сад по сущему ранжиру

Подателя. Но сны садовника жены,

в отсутствие земли, садовника, транжиры

весеннего тепла, всегда искажены

надеждою на сад… Закладывая в подпол

полученный талант, рискуешь и кривишь —

душой, судьбою, всем, что подаётся в помощь,

поддерживая жизнь в биеньи на крови.

Я б вырастила дом, талант, надежду, веру,

любовь к благим плодам, конечности цветов

и таинству корней поднять на те же вехи

и страждущий росток, и жертвенник святой —

во славу Сада и Садовника. Таланта

вперёд не занимать: изведан, извлечён,

умножен, возвращён и выстрадан (да ладно ль?) —

растёт, как дом и сад, не нами изречён.

26 июля

2

А если о плодах, о яблоке, о яблок

паденьи в тишине сквозь август, – замерев,

ему внимает сад, вселенная… и я ли,

вместившись? И уже пространство за моей

спиной – меняется… И лето

свершилось до полёта яблок… И друзей

свершается полёт, без ропота… И лепту

оставленную так торопимся узреть…

Всему – черёд. Терпеть учась не у собрата,

проворного до слёз, закрытого слезам, —

я вслушиваюсь в сад, вселенную, с оправой

бессмертья, где призыв: «Возлюбленный! Сезам…».

3

А если о тебе, до косточек незрелом,

блестящем напоказ, как позлащённый шар, —

чем сделаешься вдруг? Нечаянно назреет

не видимость – пора. О, яблоко-душа!

Прости нарочный слог. Сегодня не в ущербе

июльская луна. Незрелости ущерб

винителен едва ль для любящих, для щедрых

родительских садов, но ежели ты щедр

отдать и плоть, и блеск за зрение, за зрелость.

Пожертвовать – и весь Родителя завет.

Но мир спешит вперёд без совести зазренья,

поглядывая вскользь, поверху да за верх.

30 июля

4

А если глубоко, где косточек несметно

зелёных, где в земле ни света, ни тепла,

знакомого как жизнь, где бабочкам на смену

спелёнуты кульки иль куколки-тела?

А если глубоко, где толщи вод давильня,

где в раковинах клад, как выморочный груз,

где сыро и темно, и дела нет до ливня,

до крапинки дождя, умножившего грусть

в груди, где глубоко гортанно бьётся сердце,

гоняющее кровь оттуда и туда?

Где зреет на ходу ещё незримый серпик

для сущей жатвы душ, как будто без труда.

30, 31 июля

* * *

Душа противится, и ноги не несут

к тебе, мой друг, расслабленный бесславно,

и крылышки не держат на весу

немерено меня, легко и плавно

летевшую давно, в иные дни,

срывая междометия одни.

А мне – глагола, верного, сполна,

как только друг единственный подарит.

А прочие бессильны господа.

Голубка, улетай живей подальше!

В пределы, где не будет слышно лжи.

Где крылья с благодарностью сложи.

31 июля

Дневник

Пока мы ссорились, почти завял букет

в кувшине (ноготки, глазеющая пижма),

помалу осыпаясь – на буфет,

на столик, на тетрадь, в которой пишешь:

«Люблю и ненавижу» – твой дневник.

Посланье на потом. Но если спросят,

немедля: «Отвечай!» – ответ не в них,

не в книге, дневнике, где только – пропись.

О страждущем молчишь, скрываешься, таишь,

не думая, что миг – сколь вечен, столь толик.

3 августа

Шахматово 2008

Мелькаешь там и тут, как будто норовишь

забраться в объектив, торопишься, вприпрыжку,

пронырой-пареньком проникнуть… И – ни риска,

ни пагубы как будто… Но раним

материи таинственный состав,

поэзией прозванный «до потопа»,

не терпящий – ни ниточки – потолще,

ни золота – с зазубриной – о сталь.

И жаль смотреть. И хочется смотреть

на дали небогатые, на прочий, из памяти былого

и дождя российского, собор… На вечный логос.

С уставом не транслированных треб.

4 августа

НА СМЕРТЬ А. СОЛЖЕНИЦЫНА

1

Один уйдёт, а многие, оставшись,

останутся вотще.

Как в доме, где уже захлопывают ставни,

ещё маячит щель.

Недолго. Что ещё напрасней для рассудка,

коль некому глядеть?

Смотрящий наперёд другому Дому сужен,

в иной ступает День.

Здесь мы. Смеркается. И каждый дом в разрухе.

И нечего сказать.

И странно подсмотреть, как выпростал враз руки

испытанный казак.

Но ради крыльев сделаешь и больше,

чем ляжешь и уснёшь.

Восставшая душа над бренным телом борет,

снимая путы с ног.

Подайте тишины! Пусть таинство свершится.

Как Ноевы сыны,

уйдёмте. Чтоб без нас оделися вершины

сиянием иным.

2

Тому ответом – в сферы

вошедшее сполна.

Отчётливо и верно

идущая волна

из мира не людского,

прогнозов не земных.

Жизнь хода не ускорит,

не сделает за них,

за нас свою работу.

Работай, раз живой!

Чтоб любящему Богу

пожертвовать Живот.

Кому и так – не больно

свершившейся порой,

того зовёт Предтеча,

Креститель и Пророк.

В благое из отечеств

на праздничный порог.

3

…Попробуй убежать отсюда, от бумаги.

За полночь хорошо, глубоко… Поутру

потребуется сон, спасенье… А ума-то —

не прибыло… И нет лекарства у подруг.

Бегу впотьмах сама. Неровное бряцанье

безбрежного дождя то в цель, то в рассыпной.

Ненастье городит препятствия, бросает

из крена в крен, ещё – и сбрасывает с ног…

Ах, это – не про нас! Когда разверзлись хляби

небесные – так прост был смертному ответ

бессмертного, и тьма, замешенная с хладом,

для чающих была, что млеко и оцет.

Конечно, оцет, но – в оценочном реестре,

презреннейшем душой (да, правда словаря).

Восстал в ряду рядов им выстраданный кресте,

умноживший на раз не вымеренный ряд.

4, 5 августа 2008

Из 1993-го. Посвящение

Когда бы сад, когда бы слад,

я б выбрала в саду

твоё добро, себя без зла,

совместное – в ладу.

Я б сладила букет из астр

сиреневых с синьцой,

живой жасмина алебастр

слепил бы мне лицо…

Я б в том саду малины горсть

испробовала б всласть,

глухого бересклета гроздь

взяла б над сердцем власть…

Всё б было… Падать на крыльцо

ещё не перестал

кленовый, с золотым лицом,

мерцающий кристалл

по первопутку. Как назад

пятнадцать лет тому,

когда ты силился назвать

грядущее в дыму…

А дым Отечества слезил

прикрытые глаза,

и горько делалось «глотать»

в грядущую из зим…

Но в этот сад войдя хоть раз,

не выберешься враз,

и дыма сладость не горазд —

по гроб – осилить враг.

6 августа

ИСТОЧНИК

1

Одна царапина к другой,

и все – единою рукой

не услыхавшего вблизи вскрик.

А это – ровного стекла

коснулась острая стрела

и только высекла следа скрип.

А где-то ворот колеса,

на дне студёная слеза,

и не кончается воды путь.

А ты не думал, не гадал,

что словом держится, когда

его извлёк из вековых пут.

А ты не думал, не гадал,

что вздохом смерены года,

и если будешь так дышать – будь.

Но если вздохом – как рублём,

но если словом – как рулём,

знать, твой источник для меня пуст.

2

Оставь день – дню.

…Как будто не Клондайк. В районной бакалее

прикуплены харчи. Добряк-автомобиль

дорожкой золотой завьюжен по колено…

Здесь пешим хорошо, но – нет (а то могли б).

И правдой быть стремясь, нисколько с ней не сходна

картина мира в час, когда пошли в купель:

вставали на пути леса, долины, холмы,

ликующая кровь готовилась кипеть…

Тогда вошли во чрев. И стали проще листьев,

трепещущих, тела, готовые лететь…

Вокруг текла вода, и жизнь дарила истин

собрание, собор, свободная легенд…

Сегодняшних. Когда нет надобы, есть проки

театра и фанфар, подложных от начал.

И только перебой сердечный пишет промах

под занавес… Душа тоскует по ночам.

Оставь хотя бы миг, хотя бы полдень мига.

Не полни суетой наследованный мир.

Езжай с своей арбой беспамятно и мимо

Источника. К столу, зовущему на пир.

3

Оставь день дню. В распадке, за холмом,

внутри лесов хоронится благое,

негромко, неназойливо – нагое

стояние. Оставь, не захламлён,

день дню. Прозрачной стрекозы

и угольного инока тропинки

площадно не нарушь и ни травинки

не отдавай под лезвие косы

алкающей. Ей целый мир что луг…

Оставь день дню, а тайное – могиле.

Чтобы и там, в одном пути, могли мы

набрать воды, нетронутой, к столу.

7, 8 августа

С натуры

Г. Данилъевой

Падают шишки и мокрые флоксы в цвету,

шар золотой за зелёным забором дырявым,

поздняя птичка, мне кажется, птичий петух

что-то невнятное мереный час повторяет…

Мирная жизнь, подержаться хочу за тебя.

Сосны до неба и ели, друг с другом в обнимку.

Выйдешь, покажется, смотрят глазами телят

дети собачьи и тут же бесстыже отнимут

что-нибудь… Загород, август ещё не в конце.

Где-то Посад за стрекочущей лентой дороги.

Мы отдохнём ещё вместе в широком кольце

зрелого августа, нас звездопад не торопит…

Вьётся дымок, вьются счастье и грусть пополам.

Золотое тепло, только под вечер кутаюсь, ёжась.

И слегка поднимает над всем неземная волна,

и над всеми плыву, на волне не опознанной лёжа.

8 августа

Портрет

Е. Гращенковой

Изнеженная ветвь, тугая на поверку,

годящаяся в лук, в лучину… Как иссоп,

клонящийся легко, ликующая верба —

летящая стрела, корзины колесо,

вобравшей полный груз. Соседу и чужому

не зная проволок, несущая за так.

Не любящая путь, ведущий вкось и в омут,

не бросившая тех, кто очутился там…

Но, кажется, пора закончить возглашенье.

Как нравится лица серебряный оклад…

Как – дерева упор, выносливость, и шелест

несброшенной листвы, с Утешителем в лад.

9 августа

Нечаянно

Цветастое лето с душком

петуний, рассаженных в грядки.

Мне август гундит на ушко,

что осень, конечно, нагрянет…

Но сладко в Москве по ночам

на сретенье осени с летом.

Я трогаю их, помолчав,

и, слушая, следую следом…

Невзрачен осенний денёк

лишь разве на глаз верхогляда —

потоп не обрушен стеной,

но сыплет сквозь ситечко кряду

два месяца – сорок с лишком

завещанных дней на спасенье…

Чтоб из переправы осенней

мы выплыли с новым лицом.

Так в августе тронувшись с мест

кто как (на моторе, бумаге),

постигнем не равную смесь

горячего сердца, ума и

рассудка прохладного. С чем

застанет? На Родине Отчей —

окажется. Жизни качель,

склоняясь, отмеряет отчерк.

10 августа

* * *

…Так конь плывёт за всадником, бежит

хозяйский пёс, вся тварь стучится в дверь…

Привязанности тайны рубежи —

невидимы, безмерны, верь не верь…

…Бегут по следу строчки, каждый знак

цепляется, по-своему зовёт…

Бессонницею, в бодрствованье, снах

являются и следуют за мной…

И совестно признаться, и прогнать

нет силы. Знать, по силам этот ход.

На встречу! На бумаге, у окна…

Как всадник, оказавшийся верхом.

10 августа

ЧТО ЧЕЛОВЕК!

Что человек! Мешочек сердца,

наполненный слегка,

что схоже со стручками перца

издалека.

Ю. Кублановский

1

Узнаешь боль – родишься. Без неё

нас нет. Есть – тени и тела.

Мы сущее страданьем познаём

и радостью. Глубокого тепла,

не солнечного, жертвенного, жест,

движение Вселенную творит,

закладывая будущего жертв

синодик, где назначены – твои.

13 августа

2

Но если не болела голова, болел ли сердца

мешочек? В приснопамятные дни —

ещё румянец молодости… Серо

чело и небо к старости. От них

не отвернёшься, всмотришься. И чудно

цветёт на сером выстраданный свет.

И сердце отлетающее чует

потоки, выносящие – наверх.

13 августа

3

А если на случай – в размен

годится, чем отроду живы,

и в персть обратился размер

на жизнь запасённого жита, —

как выкормить этакий рот?!

Как та, напитавшая сердцем?

Чтоб горечью полнилась роль

беспечно сравнившего с перцем

наполненный чем-то слегка

мешочек? Пустая затея.

Так следуют тени за тенью.

Посмотришь – ни тени следа.

25 августа

На Домниковке

Г. Д.

Ну что же, раз проще про стол

обеденный – ужин на славу!

Здесь некогда угол простой

держал за спиною заставу

вокзальную. Долгих гудков

сквозное сообщество, трели

свистковые… Скорый укор,

когда не услышали третий…

Всё кануло в Лету. Под шум,

не родственный доброму веку,

нестройные строки пишу,

с печалью смотря из-под века

на неоперённый скелет

взведённого сослепу дома…

Но, если зажмурюсь бездонно,

восставлю былое с колен…

И лишь за окошком герань,

что даже нездешняя, может,

меж временем тонкая грань

да столбик назойливых мошек…

Высаживай новый росток,

связующий цветом и корнем

живое, вселяя восторг

пред памяти чистой иконой.

13 августа

Под деревьями

Они росли и старились. В саду,

под яблоней, под грушею, под вишней

подвижное застыло неподвижно,

застыло оболочкою, а дух —

парил. На маковке июль.

Апостолы. Сограждане, собратья,

прошедшие в конец восток и юг —

начать и – собирать, собрать, собраться —

расти и возрастать! Возвышен ствол

над корнем. Здесь, под яблоней, под грушей,

под молодостью, старостью – под грузом

над корнем – наша жизнь, что волшебство.

Что чудо – дивен Бог в Своих делах!

Под деревом, под кровлею, под небом

бездонным – мы и Дух, что был и не был

в подвижных лёгких ящерок телах,

что замерли, застыли. Мнимый час

отсутствия движенья. В назиданье

идут часы. Чуть поровну – и дальше.

Чуть вровень – и быстрее. Мимо нас.

11 июля 2005, канун Петра и Павла

ТАМ ЖЕ, СПУСТЯ…

1. День

Вянут флоксы, один за другим…

Задержавшись во флоксах, спрошу —

что ещё этим летом досталось?

Поздних ягод стакан, парашют

паутины, хвороба да старость

уходящего племени. С ним

мне почти по пути. Тихий вечер.

…Вот и следующий чуточку сник,

опуская слабеющий венчик…

Упадёт. Разглядев высоко,

я испробую вяленой вишни…

И настигнет по новой закон,

по которому жизни – не вышло,

в городах, в удалении от…

Сморщен кожицей синий крыжовник.

И грозит приближение ос

беззащитного едким ожогом…

Груша падает. Яблочный год —

не про этот… Созрели орехи.

И готовится в скорый поход

сентября почтовая карета.

2. Ночь

И лёг туман, и влага потекла,

как молоко… Округлою луною

глядело небо, водного стекла

касаясь… И казалось, что умоет

сегодня ночь Вселенную. В окне

горел огонь, и виделось былое…

И сердце жгло. И таяла в огне,

сгорая за ненужностью, полова

твоих речей, решений… Рукавом

смахнув росу обильную, вдыхаю

все запахи… Ступая в роковом

исходе… До рассвета – потакая.

3. Утро

Ещё свежо. Нетронута роса.

Ещё в капусте возятся улитки,

тяжёлые и скользкие (рога

подвижные по кончики умыты)…

По лабиринту новеньких траншей

прогуливаясь за полночь, под утро,

вытаптывают тропки не страшней,

чем наши (на глазок)… Когда не убран

бесценного единственный сосуд…

Душа! Передохни хоть на рассвете.

Твой путь – не в насыщение. На суд.

Куда – несёшь. Куда тебя несут.

4. Затмение

А было – угнетение луны.

Овальный пруд. Круженье по овалу.

Подлунный путь тревожен. И уныл —

нет, грустен. Поднебесному подвалу

подобен полутёмному вполне…

На полной опечаленной луне

я вижу помраченья покрывало.

А было – сон с видением провала

глубокого. Не то теперь, без сна.

Пернатые чирикают без нас.

И небо – опрокинуто. Без дна.

16–19 августа

ПРЕОБРАЖЕНИЕ (2001)

В. В.

1

Мой лучший друг! Фаворского пути

не повторить с единою котомкой.

Нам выпало друг друга отпустить,

чтоб встретиться и обрести, как только

достала жажда. «Не ходи, там сыч!» —

ты прежде произнёс, чем я спросила…

И вижу свет. И жертвенною силой

ведёшь туда, где милующий Сын.

2

Заснеженный Ермон. В истоке Иордана

твой голос ледяной. Сей вспененный поток

несётся на сносях и разрешится дальше

от бремени, когда опустится, потом…

И вровень, и ещё – пониже и равнее…

Стекая, и плывя по морю, по нутру,

исторгнется из уз, и берега раненье

невольная волна залижет поутру…

В оправе русла – жизнь, и отраженье горлиц…

И Голубя полёт. И вечный Неба Глас.

Мы об руку идём на свет селений горних,

чтоб выпрямиться вверх под тяжестью поклаж…

3

Ты научил меня в глаза смотреть,

и сказанное – слышать;

стёр притяжение с монет,

нечистых, возвышенье – с лычек.

И даже мыслью не задел,

и даже помыслом не ранил;

и если звал, то не затем,

а для того, и жил – на равных.

Так незаметно, что почти —

не слышно, но в беде – у двери;

а – понапрасну (топочи

иль пой!) – не выманить доверья…

И всё желанней голос твой,

и всё отчётливей из хора.

Так корень говорит с листвой

в кругу единственном исхода.

19, 20 августа

Ещё об августе

Вот август враз, на скаковых,

перемахнул через порожек.

Не замечая, каковы

дни, что на скорости – порожни.

На остановке – все битком.

От августа ль такой промашки?

Он крутит стебель завитком

у курослепа и ромашки,

подсохших к сроку. Воздух густ,

как переваренное в меди…

И с детства неизвестный куст

(названием) стручками метит,

чуть только тронешь и взорвёшь…

Я тем отсчитываю лёта…

И календарный август рвёт

его ж увесистая лепта.

20 августа

ОСТРОВ

1

Дойти до Соловок – ещё не стать поблизость.

По делу, по делам, как видно, на мази —

на праздник, в аккурат. По-волчьи. И по-лисьи.

Ни остров, ни земля, ни жизнь – не магазин.

Не место напоказ. Сметливому французу

потрогать чернеца – сомнительный резон.

Его свободный путь до изморози узок —

молчанье, служба, труд, пасхальный перезвон.

Лицо не напоказ. За ним, волной на север,

надёжная вода, встающая в торос

зимой, что ледяна. Но горячо на сердце,

не знающем закон товара и торгов.

21 августа, Соловецких святых

2

На остров Анзер – враз,

и глубоко, и в гору.

Тебя ж – потоком фраз

до горизонта гонит

всегда попутный бриз,

не стронув ни пылинки,

и, в ополченьи риз,

ты – на виду, с поличным.

28 августа

Любить

Что человек? Ему не в рост любовь

бесценная. Сворачивая крылья,

попробуй не упасть. Горланящий лубок

гармонии слышней. Отлаженную крышу

не ищет. Всё при ней.

Всё в ней – рожденье, смерть, вселенная меж ними.

И медленно моя становится прямей

дорога, и твои метания – смешными.

Постыдными до дна. Корней седых волос,

уложенных в убор, сомнительно великий…

Не хватит вместе сил и упряжи волов

с расслабленной души снять цепкие вериги.

Бесценная любовь у жизни на счету

единственном. Одна одной жива и полна.

Глядит, не пряча глаз, на зримую тщету,

задвинувшую впрок, до времени, на полку —

что больше дома. Сна ещё неуловимей.

Рассеяно в сердцах, явлении светил,

по крохам, по горам, в падении лавины,

вещании сверчка и пении витий…

И сколько ни держи – за пазухой, в кармане,

в коробочке, в шкафу, и даже за душой —

она уйдёт сама, корабликом, армадой,

в открытый океан, как Божий зрак, большой.

21 августа

* * *

Окажется, что дождь – проверенный товарищ.

Невзрачный, мелочной, втихую снявший жар.

Как вовсе не экспресс, не литерный – товарный,

прошедший стороной (не видел и не жаль).

Окажется, что час бывает больше суток, —

две дюжины таких не смеряются с ним.

Окажется, что тот, кто выболен и сужен,

в не вещие твои к тебе являлся сны.

Окажется, что ты один своей дорогой,

что волей, что пинком, идёшь как на роду,

где сыплется в часах – не медлит, не торопит —

тот времени песок, что дунуть – не раздуть.

22 августа

В девятинском

Здесь кошки друг другу родня.

Наполнена всячиной всякой

дворовая клумба – ронять

созревшее семя и – в садик

расти, разрастаться… Весной

какой-нибудь, будущей, скажем,

здесь вырастет дева с веслом,

поднимет фонтаны из скважин

глубокое прошлое… С лет,

почти незапамятных, память

держать ускользающий след

родимых бледнеющих пятен

здесь силится… Купол и крест

нацелены просто и прямо,

держа на воздусе, без скреп,

одну неделимую правду.

23 августа

Вариация

В вечерней электричке под шумок

вполголоса, под лампой вполнакала

тепло и неопрятно, и широк

в невымытом окне простор… Накатит

воспоминанья тянущий прилив

на глубину, где прошлый век прилип.

В вечерней электричке поздний сад —

сады – садов забытые названья…

И запахи… Вдыхаешь – и назад

уходишь, уплотняешься… Нас с Вами

там не было совместно. Сердца дрожь.

Как сладостно ходить там без дорог…

Въезжать в Успенье, и – в который раз.

На августе отыгрываться в рифму.

Смотреть в себя, в неведомое, рам

оконных перелистывая ритмом

идущих дней страницы – по сей-час,

с восхищенным встречаясь при свечах.

28 августа, Успение

7 СЕНТЯБРЯ

1

Посмотри! Это дышит листва.

Это мы примеряемся – вровень.

Сочетания это ли факт,

вычитанья осеннего в роще?

То и это, и…

вроде.

Под чердачною крышей ковчег

паутины, наполненной летом,

уходящим, ушедшим. Корней

не видать, но надземная лепка,

разрастанье, сплетенье стволов

старых яблонь снимает завесу

с этой тайны… Прицельной стрелой

слива падает. Память за лесом

остановится. Мне выходить

ещё рано. Над садом на крыше

доживаю, один на один

(да, одна), чем когда-то – накрыться,

и взлететь над собою – на крыльях.

Но пока надо мною – парад,

вровень – жизнь, от земли подношенье

необъятное. В силе – пора

сентября, с листопадом на шее…

2

Сентябрь задушит негой. Хлопья астр.

Палитра дня. Предчувствье тёмной ночи.

Подержит и отпустит. Долгий акт

предзимья (пустота и мёрзнут ноги)…

Воспоминанья прерванный антракт

метелью ободряющих атак…

Ползёт букашка, рысью – паучок,

здесь бабочка порхает, там застыла…

И красен израстания пучок…

Но дышит наступление в затылок…

Я отведу дыханье октября,

на градус отклонившись от тебя…

Памяти 5 сентября

Е. Н.

На Бронной, в осень, в сумерках, рядком,

поговорим, поделимся прожитым,

и ковриком раскроется рядно

двух повестей, одним крестом прошитых.

Опальный лист, опавший, городской,

с утратой, тихо ляжет нам под ноги,

и мы, не раскрывая гороскоп,

не нужный испокон, себе – подмогой

в совместности. Мой друг, держи маршрут.

У Лермонтова сплин, стихи, Мартынов,

Молчановка, Тарханы и Машук…

И с прищуром смотрящая Марина

в Борисоглебском – близко-далеко…

А мы – подавно, перекрёстка дети.

И в полночь погружает целиком

нас ровное осеннее кажденье…

7 сентября

Люблю

Платком неровным, в перекос,

с надорванным утком,

согрею становую кость —

хребтину. Не в укор,

не в счёт, не в осужденье за.

Не чуя рук и ног,

озябших, не шагну назад

и не спрошу иной.

9 сентября

Весы

Отяжелев виной – на якорь.

Без парусов.

Как застит и пятно на ярком!

Без пары снов,

без пары слов, без пары судеб,

без пары птиц…

Что оправдает и осудит

затишья тишь?

9 сентября

Молитва (В ограде)

о. Давиду

Я выстою в память Синая,

пещеры Пророка в скале —

святилища, Церкви. Сиянья,

поднявшего солнце с колен —

к Востоку, восторгу бессонных

глазниц горьких странников гор,

постигнувших коротко соли,

и чающих Кровью кагор.

Отшельник! Отсчитаны годы.

Моя не ступает нога

в твой след. Но синайские горы —

по сих – постовые оград.

10 сентября

Осень

Когда в беспризорной России

бесчинствуют ветер и мга,

и видится солнце курсивом,

и выменян голос на гам,

закрыв слуховых лабиринтов

сердечных таинственный путь —

тогда на «воздушных» перинах

другие покоятся пусть.

Кому-то – земля без границы,

победного марша простор.

Кому – вопреки – сохраниться.

И русского Бога призор.

11 сентября

Без адресата

Уже сказав «прости»,

я говорю «спасибо».

За врачевавший стих,

как письмецо с посыльным,

всего в один момент

решившее – чёт-нечет,

и отобрав монет,

что произвола нечисть.

Чужое слово – кость,

на удаленье – в черед,

в гортани лишний ком,

пересеченье через

препоны дольних сфер…

На том ему – преграда.

Христов сияет свет,

собрав в Акафист радость.

11 сентября

За вечер!

Е. и А. Шмелёвым

За капельку виски в стакане

под свежий антоновский сок!

Где ваша прямая такая

дорога, моя – в искосок, —

мы действуем. Храм, где под нимбом

без отдыха молят о нас

Святые, простит и поднимет

в небесного поля тона —

лазурные, лунные, радуг…

За собранный яблочный мёд,

с кислинкой! За многая раны,

что поровну каждый возьмёт.

11 сентября, Усекновения Главы

Такая грусть

Памяти А. И. Александрова

Такая благодать! Учусь любить. В ненастье

сбывается верней. Бульваром и двором,

каштан зажав в руке (чуть колется)… Не настежь

ни двери, ни окно – под арку поворот…

Знакомое кольцо Бульварное затянет,

подтянет до своих испытанных жильцов,

прошедших и… (дожди), как тайное за тайным,

дорогу проложив. Высокое крыльцо

преодолев. Осилив.

Плоды и осень. Боль и радость пополам.

Держу в своей руке каштановые сливы,

блестящие ещё, и мечу – попадать…

Когда б ты верил, как неповторим не только

сам, самый… Но любить, но зябнуть, но прожить…

Но быть. Собой самим. «И ни единой долькой

не отвернуться от…» Покуда – не прошли.

14 сентября, Новолетие

Попытка

Нам тесно. В нас – тесно. Что ж суть?

Я вью алфавитом верёвку,

с которою выйду на суд,

чтоб встать перед Богом воровкой,

расхитившей жертвенный дар,

за так обретённый в купели…

Вот я – фарисей и мытарь,

и каждого – хлад и кипенье.

Дай, Господи, милость – собрать,

сберечь и умножить по вере,

в огне лоскутами добра

раскрой охраняющий веер.

14 сентября

ИЗГНАНИЕ

1

Перейдя с предыдущей страницы,

забывать навещать, сторониться

я не буду ни нынче, ни впредь.

И с собой повстречаться – не вред.

Лишь бы было, была. Меркнут дали.

Призови хоть с десяток Италии,

ты останешься в круге родном.

И, как водится, вольным рабом.

Нам ли знать, кем мы стали, кем станем?

Чем устойчивы – духом, крестцами? —

основанья не попусту крест.

Нет Италии что-то окрест…

Нам в награду (в нагрузку) – с овчинку

небеса ли худые? Сочится

серый дождичек. Солнце и Рим —

на язык – карамель и ирис,

но во сне. Нам такого не надо.

Нам бы дождика только не на год,

остальное потерпим с тобой…

И по-русски споём – из того.

2

Италия при чём? Тем больше Рим, где Гоголь

живые мощи грел и плакал о Руси

не мёртвою душой, подмешивая горечь

в фонтан Треви, и лестниц ступени оросил

испанские… А там рукой подать в каморку…

Здесь нынче пью за Вас, раб Божий Николай!

Всего один бокал, сухого, стоя… В горку —

сюда, отсюда – вниз, и может, никогда

не встречу, не вернусь в такую ночь на via

(об имени – забудь, не спрашивай – провал)…

С товарищами – сход, и ничего – на вынос,

вступив, без проволок, в наследные права…

Зачем корю дождём? – одни и те же слёзы.

Россия, Рим – равно, коль небо и печаль,

подлунная… Поэт, «припухлые желёзки»…

Впрессованная в мир сиротская печать.

14–15 сентября

Сегодня

Должно б – вчера, но есть спасительное завтра.

Сегодня – только мост, опора и трамплин.

На выбор, кто куда, а то – отвесно, залпом!

Зачёркиваю! Жизнь, желанная – тройным

зовёт звонком туда, где продолженье, место

назначенное, долг и радость, и тепло,

и холодно опять, и горячо не меньше.

И всякий избран в путь, и на пути – не мечен.

Свободен. У Отца – так каждая овца.

15 сентября

В дожде

Хорош бы тёплый, но – пронзительный до колик.

Всем разом надоел, и грезим о других…

Ах, ты опять, подлец (зачёркнуто)… Доколе?

Идёт стеной к стене, сгущаясь – отрубить

от мира… Миражом художников, писавших

задумавшихся дев над сонным озерцом,

выхватываю сквер, подмоченных пейзанок

в льняном (не до смешка), зовущимся – сырцом.

Хорош любой, когда – любить, и ни на йоту

не пятиться, не плыть теченью поперёк.

Что ссадина одна? – всего добавить йода,

досаду погасив сжиганьем папирос…

Ан – бросить?! Ночь в дожде. Нежней на перекатах!

Мир хрупок от и до, как тёплый человек,

выносливый до дна (а есть ли берега-то?)…

Так бродит по земле собрание овец.

16 сентября

Российское

Русской эмиграции

Не будем проклинать изгнанье!

На Сан-Микеле, в де-Буа…

Родимым алфавитом, гаммой,

терпеньем, преданностью – камень

поставим. Долго добывать

готовясь из одной породы

(от ясель до погоста хор) —

работы непрерывной ход,

какую Бог судил народу.

19 сентября

Дождь

«Нет-нет, ещё тепло себя не истощило…» —

написано вчера. Сегодня небосвод —

пал? Падает… Впотьмах осеннее точило

работает… И ты – не суйся, не поспорь

с Подателем… Но тут – не знаю, где заглавной,

где малой прописной достаточно… В запой

прочитываю дождь, хватающий за гланды,

и прячу жизнь – в забот,

нестоящих, обман… Зато в ногах – златое,

златое – в головах, хоть кадр переверни…

Подкармливает лист палитрою с ладони

непрошеным дождём помеченный верлибр.

7 октября

70

Елене Николаевне Гращенковой

1. «Прогулка»

Мы не из этих лет. Но – осени! Но – света!

Не глядя, по нутру, проходов «напрямки»…

Рябины, под тропарь Апостолу, что с веток —

в хрусталик и в стихи Маринины (рядки

уложенных цветов у поприща. У бронзы).

Мы нынче на ходу… до завтра… до поры.

Москва вмещает нас. Поэзию и прозу,

и драму, где по жизнь скрестились топоры

и благовест. Прости! На Иоанна, в праздник,

рожденье первый дар, а жизнь и впрямь строга.

Бежишь как на духу, легко по граду… Разность

не вычислит едва вместившая строка.

2. Новое пальто

Материя, объяв, не знает лет в помине

ни хрупкости ключиц, ни стойкости души —

укроет, сбережёт от холода, помирит

с осенним, продувным… Не даст – запорошить.

Обёрнута теплом по край стопы, касаясь

материи земной тревожаще едва, —

сильфидой, ветерком издалека казалась

раскрытым небесам… А близко щебетал

народ, влюблённый в Град, в твой свет и Ваши лета,

младенческие, и – собравшие в одно:

что – в дар и что – трудом (бежала, вожделела) —

в невидимый покров скроенное рядно.

9 октября

Осеннее

Берёт за горло, бьёт

по слабому, пугает

протяжностью… Сулит

безвестное… Объём —

растёт… И нет улик

у дома… Попугаем

не станет воробей.

Мы все из отчих рощ.

На древе – пой, робей,

но – выстой! – до порош

и – далее – по рост,

по крестовидный знак,

напутственный, руки.

Когда в ответных снах

мы чаем – о других

просторах.

Высоко – в которых.

12 октября

Путешествие с живописцем

На выставке Ф. Матвеева

«Путешествие по Италии»

С художником в вояж в Италию под пиний

классических корон блаженство – супротив

дням Севера. На час. И – далее… Попили

непуганой воды, и будет… Чтоб пройти

меж горем и бедой, как Сциллой и Харибдой

в Мессине (всё она, Италия вблизи…),

когда слагает жизнь и жертву, и корриду,

и пленного творца Италия блазнит…

13 октября

Окраина

Лиловый растрёпанный куст,

оставленный в грядке.

Здесь воздух от прелого густ,

вкрапления – кратки

цветные. Где был корнеплод —

чернее ложбинка.

Он вызрел. Наверно, не плох —

«под зиму» ложится…

Покуда иду по жнивью —

мир – раем,

пошто же сама-то живу

на – крае?

Когда отпадают цветов

веночки,

и кажется утром светло —

не очень.

Лиловый растрёпанный куст —

в охапку,

чтоб не был по осени пуст

охранный

лист. Где раскрыт Омофор

над стадом —

все дома, всё – дома, и Дом

настанет.

14 октября, Покров

С натуры

Каштановой дольки узор

напомнил, напомнил, напомнил…

Собой прихотливо наполнил

пейзаж, натюрморт… И усох

в кармане. Помета на нём

чуть бархатна, не-повторима,

как тайное… Тусклый налёт

на девственном… Долька дарима

всем миром – каштановый срок.

Забудем, что где-то – в жаровню,

на те, на бульваре, в бистро…

Не здесь, на просторе широком…

Карман не вмещает никак

и малого – хватит на память

короткую – сколько вникать

в причуды охота напала.

16 октября

«Памятник». Посвящение

«Я памятник себе. Хорош анфас и в профиль.

Что делаю – ура! Не делаю – вдвойне.

Я всех перескакал, неутомимый профи…

Я с миром – на один, и в мире, и в войне».

Прости! Примерно так. Где горько, где стыдливо

замалчиваю, бьюсь как рыба без воды…

Без воздуха, мой друг. Набедовал ты длинно…

И вот уже идёшь по жизни без оды…

Одышки. Что грустна, но теплила сердечко…

Здоровье – Божий дар, но сверху – вопреки

Дыханию, Кресту, Завету, что – Отечны

и жертвенны, без «но». И – зеркала, прикинь.

Нарочен мой жаргон. Не нападаю – плачу.

Как мать, что смотрит вглубь неспящею душой

и слышит: «Каждый миг мной целиком оплачен…».

И чувствует неправд язвительный душок…

…Но всё с тобой – и стать, и головы ношенье,

любовь к зверью и то ж вниманье к простаку,

собранью бедолаг… Где каждый – на току…

И цепи завитой отметина на шее.

20 октября

ПОЭТУ

1. Забытый крест

Забытый крест. Лампады огонёк.

Укрытье допотопной тишиною.

Невидимо ступаешь в окоём

пространства, где течение широко

речное и небесное, сойдясь

на горизонт, не совпадая в близи,

где солнце загорается, садясь,

вселяясь в ускользающие блики…

Земное и небесное. В пути

всяк человек, вода, и звук, и воздух…

Мы не свободны выбирать: уйти

за окоём или остаться – возле…

И не умеем различать. Реке

попроще, и с неё не спросят.

Октябрь без обсужденья и речей

обменивает золото на проседь,

переходя в предзимие, в ноябрь.

Пора крестом вязать кашне… Забытый

лежит твой крест. Зовёт. Молчу. Но я

предтеча наступающих событий.

2. Стихи

…всяк пияй от воды сея

вжаждется паки…

Ин. 4, 13

Они тебя не ждут. Они с тебя взыскуют.

Ты – жаждешь. Тет-а-тет поэту – в холостой.

И даже у реки (в водах пейзажа скудно)…

И в небе голубом не слышно голосов

пророческих. Внутри! Где то мороз, то жарко…

Где – жаждется, и мал великий океан…

И только Дух один выдёргивает жало,

застрявшее в груди и горле… Покаян

твой будет глас, поэт. Но жажди, но не пробуй

из лужицы… Зажми меж рёбрами стило,

где бьётся высоко, проваливаясь в пропасть,

и – заново вся жизнь – за так, и – поделом.

28, 29 октября

СКАЗКИ ДЛЯ Н…

1

…Перепутать птичку просто,

как оранжевый цветочек,

поклевать подбросить проса

и вспугнуть взлететь цепочкой,

зацепившейся за ветви,

ветерок, воздушный облак…

Мы ж летим в иную область

в направлении заветном…

Залетевши в городочек

чуть поменьше Ярославля,

в захолустный коробочек,

что отважен был… Расслаблен

этой осенью недетской,

этой долею сиротской…

Никуда ему не деться

Попугаю… Град сорочий…

Монастырь. Картошки клубни,

и навоз, и поздний цветик.

И – «потом»… И верить глупо,

что ему – другое – светит…

2

Другое… С каретой, с ландо,

с экспрессом под толщей пролива

(La Manche)…

Посмертно – с ладонь

твой дар. Где маршрутами линий

меня уводить не устал —

в своё, человечье, живое…

Звериное. Требный устав,

какой не озвучить устам,

в каком – безымянная – воля.

Малоярославец—Москва, 29 октября

Эпизод

Я вижу – ты спишь, и во сне

ты молод и даже бесстрашен…

Я ж маюсь в бессонной возне

и нового вечера стражду…

Но этот хочу пропустить.

Что окрику прок и порука?

Чубушника слышат кусты,

какая бывает проруха…

И та цветоносная ночь,

и космос, открытый и хрупкий,

немедленно сходятся в ноль,

ломаются веточки с хрустом…

Что ж, друже, и дальше смотри

всемирные хроники… Трудно

за выкриком – ангелов трубы

расслышать. Не любо – сотри.

30 октября

На десятое ноября

Е. Н.

Бесплотней мотылька, внимательнее кошек,

смотрящих точно в цель.

Затёрта как калач, но чувствуешь и кожей

прозрачной… На овце

такая мета есть – печать любви и жертвы,

без вымышленных слов.

О бабочка моя, кто выдолбит то жерло,

каким уходит зло?!

Сплетая ленточки…

Г.

Сплетая ленточки, развязываешь в жгут

закрученный сюжет,

не свой. Но прикасанья – жгут

и родственны уже.

И встраиваясь в ритм чужого полотна

плетенья, исподволь,

открытою душой способна подлатать,

и об руку – под волн

накаты (так пловец, послушный до конца,

осиливает шторм)…

И, кажется, ещё немного до кольца,

соединиться – чтоб.

18 ноября

НОЯБРЬ

1

Я виновна, и мрачен ноябрь,

умещаясь в суженье палитры.

Но, морозом ещё не палимы,

зеленеют окрестности… Я б

удалилась (в берлогу, в песок

океанский, где след черепаший…).

Здесь предчувствие студит висок

воспалённый. На Родине страшно

в ноябре. То ли дело – весна

(от зимы отвернусь, чтоб не стынуть)…

Здесь родная квартира тесна,

и уже – до скончания – стыдно…

Дай мне силы, дневное тепло

глубоко закулисного солнца,

жить и помнить, что как ты ни плох,

не доесть тебе, истинно, соли.

Всяк свой пуд и неси, и лелей,

никому не отсыпав крупинки

без любви. В ноябре тяжелей

перелистывать жизни картинки.

2

Вот новый лист – я сделаю светло.

Припомню, напридумаю, представлю…

Открою окна и раздвину ставни,

не ведая, куда нас завело…

Не ведая, что чаем, что творим,

заглядываем в будущность, в былое…

Но лист, как и ноябрь, неповторим.

Счёт времени немедленно поломан

без горечи, без боли, без потерь;

без неба ноября с тяжёлой дланью,

какое – не преграда для литаний.

И время приниматься за латанье,

не после, не как водится… Теперь.

3

Вот Тернер, въехавший в Москву,

вот Пёрселл, и Эней с Дидоной

приблизились, вплотную… Домом

не выбрав ни ноябрь бездонный,

ни сердце, впавшее в тоску,

иного незнакомца… Дамы,

быть может… Их любил другой

(поэтов отошедших племя,

поближе голосом, рукой

касавшихся, казалось…). Там мы

не повстречались. Карфаген

разрушен. Жертву взял бессмертный

огонь, и славой наградил

(сомнительной, должно быть). Мерно

века ложились на груди

земной. Прошли чредой завидной

певцы – гармонии сыны.

Одни далече. Нет иных.

Ноябрь в отрепьях нитяных,

и на зимь антики забиты…

4

Вот Тернер, въехавший в ноябрь,

вот Пёрселл и туманный берег

холодной Англии – поверит

навряд ли очевидец перед

картинкой старого письма,

не озадачившись весьма…

А между тем, через столетья

переходя туда, сюда – мы те же,

мы грустим о лете,

страшимся, ищем бурь, мятежны

и нерешительны слегка

в свои прощальные лета…

Хвала живому! Пусть прохожий

приложит и себя к тому.

И будет петь в своём дому,

на сущих жителей похожий.

5. Новые дома

Вавилонские обломки

перетягивают неба

горизонт, сужают горло,

опрокидывают навзничь —

что утёс разбить о лодки

(кто поверит в эту небыль?).

А пока живому – горько,

хоть худой строитель назван

до него, до нас, болезных…

К ноябрю ещё и это…

Говорят, и се полезно.

Верю. И люблю поэтов.

6. В снег… (Вспоминая Бабанову)

…там волки, медведи…

А. Арбузов. Таня

Набросало, насыпало. Вновь

я смотрю, как ты мним и не дюж.

Этот общий с тобою недуг

не поделим, как узел ни туг

на грудине. Как сходимся в ночь.

Всё взаправду, как снег в ноябре.

Минул праздник – Архангел с мечом.

В самый раз расставаться с мечтой

отогреться. И мальчик с мячом

одиноко на дрожь обречён.

Не заметную. Идол молчит,

в старом парке едва уцелев,

где давно – и не то же в цене,

и другие сорвались с цепей,

и острее клыки у волчиц…

Этот сердца серебряный плач

здесь не слышен как будто с тех пор,

только мечется ветер степной,

да бросает сугробы в стекло

в ноябре невидимый палач.

7. Передышка

В этой комнатке укромной,

под названием Firenze,

окна с ставнями и кровля

ниже, чем нагие кроны

в ноябре… Сомнений кроме

поздним вечером не встречу

ни в Тоскане, ни в разоре

не жилого из отечеств —

никого… Лишь глина тешит

италийская узором…

18–24 ноября

Дидона и Эней

Итальянский дворик, пенье.

Карфаген, песок, крушенье.

Буря, ветер, волны, пена…

И, с удавкою у шеи,

в пожирающем кострище,

ветхий человек великий…

Се любовь иль страсть? И ищем

мы что сами поелику?

Здесь, в цветаевском ковчеге,

грустно так. Проходят жизни.

Слух и зрение. Но чем бы

напитать причастья жилы

не сжигаемому туне?

Итальянский двор. Россия…

Разве знали? – ветер дунет

перемен – и вот, рассыпан,

разведён, разъят, рассеян

не песок… Не дальний берег…

Так стоит, по грудь и перед

пепелищами, Расея.

Здесь привычно и прохладно,

звучно, мраморно, безмерно…

И какой-то слабый ладан

посетил живое с мертвым…

21 ноября, Архангела Михаила

Новые слова

Бабье лето – мёртвых весна…

Елена Шварц

Ловитвы миг, победы торжество,

без гончих и без стрел.

Идущий день то кроток, то жесток,

но движется быстрей.

Быстрее нить проходит суток круг,

наматываясь на

катушку дня и жизни (эта грусть,

что мёртвого весна…).

В пришедший час вглядись в парад планет —

названья ждёт твоя.

Увидишь, что, короче и плотней,

мир – цел, а не двояк.

Что этот миг не делится на два,

и именем одним

речётся. Так Адам величил тварь

свидетельством о них.

22 ноября

Усталость

Не придумаю, не – сотворю —

назову и устрою раёк…

Рай бумажный, словесный – свою

эмиграцию… Скажут – «Враньё!» —

и освоят «получше район»…

Заблужденье. В словесных садах

повстречаю любой из плодов —

там пасётся счастливый Адам —

перстяная овца… И «платок»

из смоковницы вовсе не нужен,

где Отца есть и очи, и уши…

Мы ж безумцы. Нам мало любви.

Всё бы пробовать это и это,

и ловить вместо Голоса эхо,

безымянное… Может ли быть

Рай Творца – хуже нашего сада,

где на всякой дорожке засада?

23 ноября

Меж жизнью и почти…

С. Гандлевскому

Из-под прикрытых век

он смотрит бездыханно,

как кажется – почти.

Вперёд, в былое, вверх?

Молчанье. Бездна ада

за «шторами»… Прочти,

почти вот так, вслепую…

За маскою – быльё…

(Мираж, погасший тон…

что целым не слеплю я…)

Полночный мотылёк,

подвижности и гриму

полдневному – не в масть.

И чудится, готов,

без шёпота и крика,

почти в безмолвье впасть.

26 ноября

Досказанное

Эней Дидоне мир, она ему – Дидона.

Эней Дидоне жизнь, она ему – глоток.

Эней Дидоне дом, она – убранство дома.

Эней – Дидоне в грудь, она ему – в глазок.

Герою на глазок не попадись, царица!

Пусть сводный хор богов и грозен, и певуч —

ты выстоишь, любя Единого. Сторицей

аукнется… Вода прольётся из-под туч

живая, смыв огонь. Не упадёт твой город.

Ты будешь не жена – Невеста и Раба.

Он, радостью покрыв исчерпанное горе

из чаши, до глотка последнего, укором

не сделает тебя – мне, что спешу роптать…

29 ноября

30 Ноября

Когда отпустит миф, когда ноябрь собьётся

в единое «вчера», чем будущность возьмёт?

Теченьем, чередой, избранностью, соборно?

И встретимся ли, и – достойно иль зазорно,

во благо иль во зло?

Назначена и пред-назначена другому

(не бодрствованью), ночь подталкивает с ног

в чуть сладкое и чуть солёное, что сном

покажется едва, и тут же – как рукою…

Так вяжешь колоски, невызревшие, в сноп…

Кто скажет: «Брось, усни», – и усыпит тем паче?

Свечных огарков горсть, горбатая постель…

Сей зреет, тот поспел,

покажется… Но спеть

попробуй на свету акафистом и плачем…

Необозначенное

Сознанье шлёт покой. Бесстрастие – границы

разводит до «не быть». Гармонии пора.

В ней новое живёт и старое хранится.

Совместное – в ладу. Ты только не порань…

Ты только не порань рождённого осколком…

Молчанье дарит штиль, двойную глубину

вселенной – вверх и вниз, что вижу – ни за сколько

трудов не почерпнуть, до капельки, вину.

30 ноября

Канун

Мне друга жаль, а недруга – вдвойне.

Одно лицо. Двуликая походка.

Такая ненадёжная погодка

бывает положительно в твоей

землице. Не посеешь, не пожнёшь

в открытую – то там, то тут подмочит…

Но голову поднимешь – небо шлёт

спасительное вёдро на подмогу…

…А ты как перст. Как дурень без перста

Создателя, младенчиком проспавший

досюда, до упора… Неспроста

призванный на Отеческую пашню.

Мне друга жаль и недруга его,

в одном лице вытаптывавших поле.

За бренностью, не сердцем – рукавом

коснувшись живоносного… По воле —

своей – не закладной – ни у кого.

3 декабря, Введение

Введение во храм

…Не девочка гуляет по доске,

яичной, деревянной… Входит Дева

ступенями в Святая. Потускнев,

доска преображалась, частью тела

единого собора становясь.

И сердце замирало от причастья

вхожденью, был рассудок на посту.

И малою очищенною частью,

сливаясь, узнавали – боль и счастье

едины, и не взяты – на посул.

3 декабря

Из вечера

Я потопталась, но… Но около, окольным

путём пришла к вратам, в ограду не вместив

(в игольное ушко) себя, поклажу… Сколько

опару ни меси, не выпечешь без сил

Подателя. С того стою у переправы.

Совместно. Вместе с тем, раздельно. На один.

С руки в другую и – обратно – ложь и правду

перелагая, бьюсь – за душу, и найти

так пробую пути.

3 декабря

Декабрьское

Черно и честно. Числа посчитать —

получится почти зима… Россия…

Так не было отроду, почитай, —

не выпало ни маковой росинки,

ни снежной крупки… Крупно, хорошо,

но хочется ещё… Чего-то… Пусто

поодаль и вблизи… Как порошок

рассыпан звёздный сор… Я только путник,

декабрьский, под солёною луной…

Оглянешься – и идол соляной.

4 декабря

В праздник

Здесь быть. И здесь лежать.

О чём меж тем хлопочем?

Пасись, но не ходи, свободная овца,

от Пастыря – там тать.

И зреющая почка, и вызревшая порча,

и весточка конца…

Меж тем так сладко жить

в саду… Нагорий, скудных

сезонною травой,

бежать… Куда, скажи?!

Ответ известен – стой, и не жалея уды,

не бегай всё равно.

Декабрь. Введенье. Дождь.

Грядущий день безвестен.

Колеблясь, как трава, бесцветная уже,

стихаю… Полдень тощ,

обветренный… В душе —

и сад, и Божий луг. С искателями вместе…

4 декабря, Введение

Каждый охотник…

Да, каждый хочет знать про радуги седмицу…

Не каждый – о себе и воле, что над ним.

Но всё же чает свет, в которого вселиться

неплохо (разве нет?)… Иль глазиком одним

взглянуть… А впрочем жизнь – безмерна…

Да, без края… Почти… Она длинна… И за горой финал…

Ещё не здесь… Ещё… Теперь?! Теперь вина

отыщется вот-вот… Смотрите, как видна…

Мы – мертвые. Душа – свободна и бессмертна.

4 декабря

Разговор

Ответив где-то «да», сказали «нет» друг другу.

Мы выбрали себя. Себя, себе, своё.

Отдали жизнь взамен совместного – не в руку

Творца. Она и так. А мы ещё – совьём…

Раз проще. Раз теплей. Раз безусильней. Почерк,

знакомый до чернил, нажима, запятой…

Мы подняли со дна, мы вычерпали… Почерп

не малый… Всё трудней гоняться за пятой

героя «без проблем»… И даже лёгких крыльев

крепленья (плоть и кровь) остались не у дел…

Мы больше не летим… И никакою крышей

тебя не охранить от мировых утех…

4 декабря

Декабрь 2008

Дни ходят поперёк, и об руку и против

теченья… Глянешь – вскачь промчались…

И след простыл… И пожимать плечами

как будто в самый раз… Но некогда… И вроде

не вовремя… И так – печально

по осени зимой… Декабрь. И бродит

унынье по углам… Разлад и пропасть.

Не хочется пугать, пугаться под погоду

престранную… Сидеть – в светёлке!

Выдумывать слова. Не слушать тии толки.

И удаляться вглубь, в неближние походы,

не трогаясь… И не спешить подолгу

в возвратное… Где жизнь – по ходу…

Закрытый платом, спит на пастырском одре

возлюбленный отец взволнованного сонма

земного царства пред вступленьем. Наотрез

не зрящий на луну, на звезды и на солнце…

В Создателя вперясь чертоги до концов…

Но нам не услыхать призвания гонцов…

Так где же разность, что пошлёт Творец

из поднебесных сфер!? Вперяясь в землю,

мы старимся и телом, и душой…

…Летает по часам, без устали, скворец,

пестрея… Живность протирает зенки

спросонья… Божья тварь… Явился и ушёл.

Пребыть наедине с Создателем, и слышать

стенания толпы, смирением даря

оставшихся… Ничто не сделается лишним

отныне. Лишь слышнее вопли мытаря —

се стада… Пастырь тих. Он на своём пути.

Погребение Патриарха, 8, 9 декабря

За паузу

Было б лучше жить в обнимку,

отвечать на все вопросы,

без нужды не задавая,

а её забыть и вовсе.

Не бояться, что отнимут,

отдавать тотчас, и просто

млеть на солнышке – едва и

припекло – на то и осень…

Всё бы радоваться свету,

золотой минутке, воле,

не своей. Подставить пуле

злой себя, спасая брата —

дурака… Не ждать ответа

от людей… Тебя – тем боле.

И смотреть, как в общий улей

прибывают мёд и правда.

9 декабря

Пословицей

Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Я виновна – поспорил бы кто!

Обжигаясь твоей подноготной,

я сама оперилась негодной,

продлевая, по рублику, торг…

Солнце светит, но застит и свет

нутряное – в затворе светлее.

Что горело и грело, то тлеет,

а дымок подымается сверх…

Ест глаза, водит за нос, скребёт

на душе… Ни к селу и ни к лету…

Эта крепко сплетённая клетка —

неудача, где сам погребён.

Мы виновны, как дом ни поставь,

на припёке, поляне на топи…

Даже если зажжёшь и натопишь…

И накормишь, не руша поста…

И расскажешь историй с полета…

9 декабря

Расставаясь

Не выбежишь вот так, без слёз и полушубка,

зимой из декабря, младенцем из седин,

сейчас, сегодня, здесь… Чужого парашюта

ни люлька не спасёт, ни даже полушутка

иного смельчака, что там уже сидит…

И падаешь в конце иного дня… А кости

не все и соберёшь… Ушибы, перелом…

Нам, выпавшим, лежать в не меченом погосте

и получить земли, не смешанной, по горсти,

с другою, пожирней, не годной в перемол…

9 декабря

Возвращение…

Где плавает рыбка среди

собратьев, сестриц и сестрёнок,

диковинных, мир – невредим,

и время, что волны, не стройно,

но цело. И в ножны клинок,

и в море вода, и песчинка —

в пустыню (не смерить длиной,

не выстроить в ногу по чину) —

влагаются… Каждый предмет,

явленье, событие – частью

приходится полному… Мест,

полнее обеденной чаши,

с Дарами Святыми, в руке —

не будет. Поповская доля.

А ветер вздымает в реке

волненье, частичное столько,

что нежится рыбка среди

сестрёнок, сестриц и собратьев

и недругов (этот – сердит…),

и рыбьей судьбы не удрать ей…

10 декабря

11 Декабря (90 – А. И. Солженицыну)

В одиннадцатый день не прибыло, страницы

не выросли числом. Одиннадцатый день

суров, очищен и изъяна – сторонится…

Площадно голоса сжимают цитадель…

Слон шествует. За ним (стрелой в слоновье ухо)

хоры любых мастей, прощальное «прости»…

Тот трагик, тот bon ton, а этот просто ухарь,

чей выморочный след пробился и простыл…

Но взятый из земли, сошедши в ту же землю,

сравняется как есть и щедро удобрит.

И верною порой, выталкивая семя,

однажды прорастёт… Затворы отопри!

И среднерусских зим пейзаж и тех же вёсен

ауканье твоим окажутся лицом,

и сложатся с другим, таким же, и на вёслах

к началу поплывёшь восхищенным мальцом.

Экспромт (Играя Шуберта)

Ивану Соколову

В чём сила совершилась, знает лишь

Владыка Живота. Сгорают крылья

и – снова… Отраженьем сонма линз

хрустальных поднята до свода крыша

декабрьская… А там ещё, ещё…

Законам естества перечит воздух

гармонии… И отступает счёт,

назначенный народам, жмётся возле

приборов измерительных – вотще!

То музыка, музыка. Жрец и служка,

в Завет вступивший набело, на раз.

И раковин трепещущих нора

вскрывается, настраиваясь слушать…

И где-то глубоко, в живой суме,

вскипает кровь до высоты посильной,

когда коснуться немощи сумел

Высокого невидимый посыльный.

30 декабря

ФРАГМЕНТЫ (2002–2007)

Ночь в Палестине

Провалишься! – Бездонна неба чернь.

Рукою задержусь о край земного

и, оставаясь здесь ещё немного,

ответствовать не знаю стану чем

Творцу небес и звезд, – вперяя в россыпь

зрачки, – читаю вновь движенье чувств…

И голову расцвечивает чуть

мне звёздный путь в серебряную проседь.

2 января 2003

На земле апостолов

Ни одного!.. Ни камни, ни слова

не входят в лист,

здесь ровно и безлюдно…

Тысячелетья собраны в словарь,

в нём – тонкий Лик

и грубый горб верблюда…

Здесь горячо изнеженной стопе

прильнуть к земле,

а взгляд – вперить к Востоку…

Здесь Божий след

стал продан и пропет …[8]

Глотать вину! Чтобы испить восторга.

26 декабря 2002

Иерусалим

Лунный свет затопил Город,

и мы плыли по его рекам,

как в Венеции на гондоле,

где мы никогда не бывали,

но это – другая песня.

Каждый день продлевал горе,

и мы слышали его речи,

и снова казалось, что колет…

А люди входили важно

в Город, похожий – на перстень.

28 декабря 2002

* * *

Вода в долине Силоама [9],

лист смоквы, пыль и зной,

и, ежели забыться сном,

приснятся силы Ада…

О, нет! Нездешняя страна

с рекой, текущей в камне, —

так избранность твоя скромна,

как Брачный Вечер в Кане…

И смокв лиловых огород,

и белый старец в келье,

и холм Сионский за горой,

и глаз, омытый… кем-то.

28 декабря 2002

Его город

Сжигает! Но грядёт покоя час.

Ерусалима каперс белоснежен…

Стена, стеной – движенье вместе с нею,

стена и поступь – измеренья часть.

Века, каким не тесно чредованье

камней, и горожан, и смены звёзд…

Но горько между Вечными домами

и – горестно – везти измены воз.

* * *

А где-то Иордан, брега и грузный финик

с опущенной главой, готовой – отдавать,

и зреющий гранат, и вызревшие фиги,

где горсть сухой земли зовётся – Адама.

А где-то шёл путём, непризнанным соседом,

Один, Один, Один, и даже если – сонм…

И находил ночлег, и уходил со светом…

Он был тебе Земляк, Учитель, Свет и Соль.

Ступая по тропе вдоль русла Иордана,

заглядываю вглубь, не отрывая глаз,

и слышу шелест дня торжественней органа,

впадающий в Его неизреченный Глас.

30 декабря 2002

У моря мертваго…

В низине мёртвой пред зарёй

востока не идут напиться

живые… Не садится птица

на волны, слышные слегка, —

вы не найдёте и следа…

Вот солнце всходит – на воде

зажглась дорога – новый день

некоронованным царём

вступает во владенья оны,

несовершенностию полны.

Пейзаж закончен – завершён

его деталей список скорбный.

А солнце движется верхом…

Без… никого… И гаснет… скоро.

2003

Троица в Хевроне

Здесь Путники, устав, присели в тень дубравы

Мамре – хозяин стар, радушен и высок.

Мамврийская земля – хозяин добр нравом,

и влагою поит… Прохладою висок

остужен… И, склонив три головы на плечи,

Пришельцы, замерев, готовы снова в путь…

Исходит долгий день, и наступает вечер…

И все уже ушли… И мы – когда-нибудь…

О, щедрая Земля! – пастух и виноградарь

хранят твои края, познавшие стопы,

оставившие сад, и след, и пыль над садом…

И мы к тебе пришли коснуться, и испить

у Праотца воды, и след сыскать знакомый,

войти в твои сады библейские смоковниц,

и место обрести, где Ангелы присели

в тени мамврийских рощ, чтобы… не встать… доселе.

3 января 2003

Крестный ход в вербное воскресение в Иерусалиме

Жребяти ждёт – Вифании родной

видны дома – дорога в Вечный Город.

Отсюда путь начнётся скорбный скоро,

и время станет Вечности равно.

Отсюда путь! – внизу Гора Олив,

масличная пора совсем не скоро…

Но и гора великая не скроет

грядущее… Сиянье детских лиц

сменяется угрюмостью владык

и яростью толпы – темнеет небо…

И вот – уже – кто был здесь и кто не был

тысячелетья пробует плоды

собрать, сберечь, взрастить живое древо,

прозябшее тогда, – «Созижду Дом».

Мы следуем за Ним – и Дома дном

лежит Ерусалим пред нами древний.

4 января 2003

Троица на Сионе

И видели – был ветр и ветра глас,

и горяча Сионская вершина

была, – собор архиерейских глав

внимал, – и ведали – свершилось!

Что? – знали все из бывших, и горел

закат с Сионом рядом,

и стал Ерусалим с Горой

сокрыт ночным нарядом…

Так Духов вечер, с неба сшед

и пребывая ввеки,

ждёт обращения и, щедр,

смежает миру веки.

9 января 2003

АБРАМЦЕВО. ВРЕМЕНА ГОДА

1

Зажглись и погасли лампады рябин,

не слышится пение птах,

лишь стынущий лес мелколесьем рябит

и сумрак стоит, словно тать.

Знакома дорога, неведом конец…

Абрамцево, Родина, Русь.

В тот час, когда Он обратится ко мне,

я с тверди – остывшей – сорвусь.

2

Безмолвие. Абрамцево. Зима.

Звук далеко, как взгляд – за горизонтом.

Рябиновые ягоды снимать

летит снегирь, и грудь горит на солнце.

Абрамцево, безмолвие, снегирь —

и тонкий свист царапнул твердь мороза…

Смеркается, и вот – уже – ни зги,

лишь немота ночная грудь морочит…

3

Так поползень проворен – серебрист

его убор, его пера отличье

в пределах незатейливых Отчизны

под сенью золотой древесных риз…

Другие ризы памятны земле —

златые ризы жертвенных Обеден.

Пера инаго знаки, и победы

Живого Духа в обрамленьи лет.

2002

* * *

Поддерживая древо и томясь

от исполненья зелени и зноя,

я знала, что ещё увидят снова,

что видели доныне и до нас…

Всё – совершилось… Жажду глубины

ствола, души – спина и ствол едины…

Полдневный зной, в какой не тают льдины

иных планет, и тесных уз – иных.

1 июня 2003, Абрамцево

Художнику

Ларисе Наумовой

Так у холста – строитель и стрелок —

стоит творец и, точно целясь кистью,

слагает Мир… Куда его ни кинуть —

зовёт, – назвать по Имени без слов

зовёт творца… И малой буквой «т»

лишь пробую означить чью-то слабость —

земную меру… горькую… всех тех,

кто у холста стоит в Господню Славу.

2003

* * *

Благообразный Иосиф с древа снем…

Тропарь Великой Субботы

Какою птицей, бабочкой, жуком

ползти, лететь, порхать, перемещаясь

в пространстве жизни с тоненьким ушком,

впускающим за выворотность счастья,

незримого ни глазу, ни такой

припухлости над тикающим сердцем,

спускающимся медленно – доколь

невидимо поднимется – до смерти.

Теперь июль – и льну к его теплу,

качаясь между будущим и прошлым,

раскачивает маятником луг

возросшее торжественно и просто.

И здесь, в лугах, в лесах, в июльском сне,

поборники нездешнего участья,

мы – отдохнём, мы вовремя – устанем,

чтобы – туда – где…

снем…

25 июля 2004

Пейзаж, или покой

То было – рай. Не Тигр и не Евфрат

его укрыли в чаще за посёлком,

созданий переменчивых отряд

скользил…

Скользили, как иголочки по шёлку.

Здесь встал июль и замер, чуть дыша,

из недр произросли духи и духи,

и кажется – я тоже хороша [10]

взлететь туда, как только тихо дунуть.

25 июля 2004

Опять бабочка, или для себя

Она пролетела – и нету.

Капризная бабочка – зной.

Верхушка и лета, и неба,

и небо покажется сном,

когда на разбитой скамейке

в саду не вполне городском

ты силишься мир голоском

назвать… И зовёшь неумело.

25 июля 2004

Что сад? Он тот же лес… или вечерний разговор

Конечно, не в него – не в заросли Булони

я в полночь прихожу вполголоса читать

негромкие слова… И русские бутоны

цветам иных садов, конечно, не чета.

Здесь груб чертополох, но не опасен глазу,

в неярком забытьи оставлена земля,

как сонное дитя оставлено в яслях,

но Отчий взгляд на сон его взирает с лаской.

Конечно, это – Дом, где незаезжий путник

не меряет лета, истекшие уже…

Вот позднего стиха бесхитростный сюжет:

я с Вами говорю – здесь и полно, и пусто.

Июль 2004

ИЗ ОБЫДЕННОГО, ИЛИ ПРОСТИ

1

Малина спелая да робкая краса

невинного малинового ложа,

проросшего, как нежная оплошность, —

смешения ненастья и осанн…

Малинник старый вырублен – ещё…

Ещё вчера – вчера о третьем лете,

и ожерельной ниточкой со щёк

спускались слёзы на огрузшей ленте

из вздохов, всхлипов, полной тишины,

теперь и впрямь уже полузабытых…

Но помню про верёвочки шипы —

у крестной у верёвочки – что были.

Нет, не шипы, сжимающие грудь, —

нам не дано ни коротко, ни длинно

нести кресты… Я в заросли малины —

ау, Дружок, – я этот знаю груз.

2

Прости, прости – и грузной головы

сберечь красы не думай и не помни,

твоё дыханье властно говорит

о том, что наступившее – не полдень.

Но это – день, дарованный за так, —

нам не открыты милости начала,

им нет конца, как вечности – у тайн,

но что до тайн?! – Нас таинство венчало

в иную жизнь из ветхого угла

какой-нибудь затерянной сторонки,

где высится над золотом у глав

Крест – путь – вперёд – свободно – осторожно.

3

Прости, прости – усталой головы

не поднимая зря, – настанут сроки,

когда Его единственные строки

тебе – поэт – и слышать, и ловить.

А мне… играть то солнцем, то луной,

то камешком, песчинкой, каплей в море,

на чью-то растворённую ладонь

сложив, что есть и что когда-то – может…

Теперь – молчу. Не шумно на пути

листаю дни и тщусь в Руце Единой

остаться До и После, – середина!

Остаться… и идти, идти, идти.

Июль 2004

На воре

Абрамцево ты помнишь? Невесом

погожий день – воздушный шар в зените.

Безмолвствует, плывёт, а то звенит – и…

И капельки ложатся на весло

аксаковской возлюбленной реки —

ужение, покой, воспоминанья…

Простивший наши первые грехи,

о Господи! Ты дал сегодня? Нам ли?

И мне, спешащей берегом туда,

где водятся не ветхие кувшинки,

но – лилии, что будто по ошибке

плывут навстречу как небесный дар?

И жарко обнимает стройный хор

трепещущих колеблющихся пташек,

и вот уже ничуточки не страшно

лететь, не долетая неба – хоть.

30 июля 2004

Дорога в Абрамцево

Тропа и река – заодно,

изгибом замедленным русла

невидимо – радостно, грустно

тебя увлекают на дно,

под воду, под вольную сень

откуда возникшего леса

среди безмятежного лета,

и на обозреньи у всех…

Так лёгкой тропой – погоди!

Вернись… Впрочем, нет, не дозваться…

Окажешься где-то в пути,

едва обозначенном Вами…

Как плотен мороза узор

на стёклышке. Если начертишь

рассеянно – вымысел? вздор? —

царапиной ляжет на сердце.

А только ладонь приложить,

и за-мысловатый чертёжик

растает, как краткая жизнь

пред тою заветной чертою.

30 июля 2004

Стрижи летают

Как будто – убежать! Под крылышком стрижа

неявленная явь… И ветер голубой

раскрыл над головой небесную скрижаль,

пронзённую без шва стремительно… И я

зачем-то не бегу…

Смотри – летят стрижи и, рассекая твердь

небесную – парят, не опуская крыл…

Заглядываю вдаль, как девочка за дверь

замкнутую ещё, в какой до срока скрыт

тебе ответ…

Заостренным пером, как лезвием, секут

материю небес, но ткань его чиста…

Я – жажду, жду, живу, не ведая секунд

в неназванном саду – такого-то числа —

4 августа 2004

* * *

А всё казалось – жизнь, а стало – череда,

в какой не суждено изъять одной промашки,

с тобою знали мы, Кто, не забыв про наши,

нас за душу ведёт безмездно через ад…

Боюсь толиких слов. Когда душа – потёмки,

поди, пойми её, бессмертную вовек,

когда она одна очутится поверх —

земля, друзья, враги, свидетели, потомки…

Сияй, Нетварный Свет! Душа – не голубица

эдемская, уже – какую тыщу лет…

Но смертно чаем мы сыскать на наших лицах

изменчивых – один… Один нетварный след.

4 августа 2004

Из Абрамцева

Тени-бабочки, осень в пути,

старый мост с гамаком паутины,

из которого встать – и уйти бы,

но усилья уже поутихли,

и теперь – не удастся – уйти.

Мошкара, стрекоза, пара ос —

чей-то щедрый улов и уловка,

паутинки натянутой лодка,

и на дне золотая соломка…

Тишина… Тишину паровоз

заполнял, как сосуд тонкостенный, —

в путь-дорогу, гудки, стук колёс…

Так и бегаешь с теми и с теми,

приминая некрепкие стебли, —

остановишься – тут же – кольнёт.

5 августа 2004

* * *

Который раз – туда! Берёзовой тропой —

немятая трава и стелется, и льнёт…

Невытоптанный мир! Душа моя, пропой

семь выплаканных строк, семь выдохов иль нот.

Ещё в твоей судьбе живут колокола,

в остывшем Алтаре не греет антиминс…

Сокрой собою жизнь, Невытоптанный мир!

Как праведную Мать библейская скала

закрыла и спасла… Младенец Иоанн

возрос и вышел в мир… И Голубь прилетел…

Приблизилось! К реке! Где Воря-Иордан

по-прежнему течёт… для этих и для тех…

Август 2004

УПРАЖНЕНИЯ, ИЛИ АВГУСТ В САДУ

1

С ленцою, а не чтоб рачительный садовник,

то нежу, то сомну набухших ягод плоть

и, меряясь с землёй на брёвнышке за домом,

губами задержав, постигну спелый плод.

И меряясь с землёй, не меряюсь в помине,

врастаю и влекусь, не ведая черты

меж кистью, рукавом, несобранной малиной,

смородины кустом – как ягоды черны!

Не ведаю черты меж головой и солнцем,

лишь в дрёме золотой лежит на лбу тепло,

течёт вперёд и вспять в отверстое оконце

сад, время, память, жизнь, скрываясь за стеклом…

Не входит в окоём стиха сюжет последний —

не сразу поднесу к глазам кристалл стекла…

Мне только бы вложить последнее поленце

в нестройный переплёт поленницы стиха…

С ленцою, а не чтоб рачительный хозяин,

набрасываю слов неприбранный столбец…

Покажется – в саду заброшенном – сто лет

прошли… Который век… Который час? – хотя бы.

8 августа 2004

2

Как грудку бабочки ловец,

сжимает август день,

трепещет крылышек-словес

полуденная тень,

летают яблоки сквозь тень,

стрекозы, мотыльки…

И все один читают текст —

владыки, мытари,

что это – сад, и рай, и мир, —

отыдите сюда!

И это – августовский миг,

рассеянный в садах…

И здесь, в крыжовника глуши,

что прост, но не колюч,

восходит и заходит жизнь

в возлюбленном краю…

23 августа 2004

3

Покоя нет от яблока судьбы

стремиться вниз,

о землю спотыкаясь…

И лёгкий ветер, тяге потакая,

минуя оправданья и суды,

охотится, запутываясь в них…

О, яблока падение! – В тебе

сокрыта жизнь, и счёт,

и жизни сроки…

Мгновенья приземления теперь —

уже не лето, но ещё не осень, ещё

летят, ещё конец – не в строку…

По крыше незавидного жилья

проходят и спускаются под ноги…

И ход времён – ни засветло, ни ночью

не перестанет… Разве ты иль я

ему сродни? – воробышек, кузнечик

и то родней, не знающие счёт…

Другая жизнь – я слушаю – ещё

не ухожу… но я уйду, конечно…

23 августа 2004

ЗВЕЗДОПАД, ИЛИ ПОСЛЕ ПОЭТА

1

Ибо много званых, а мало избранных.

Мф. 22, 14

На пригреве тепло…

Не забытый Арсений

всё твердит – «истекло»,

догоняя осенний

день. Вот и лето прошло…

Мерно сыплется оземь

с неба звёзд порошок,

только это – не осень…

Всё, что сбыться могло,

в этом мерном и мирном

сочетаньи миров,

пролетающих мимо…

С эхом падают с древ

в глубь души бездорожья,

как неведомых треб

сопричастники Божьи,

все земные плоды…

Вот и осень при двёрех…

Не в сезонный ли дым

то, что жило на древе,

обратится? – На то

невечернее небо.

Для избранных там Дом,

званым – звёздная небыль.

18 августа 2004, Преображение

2. Радость

Нет смысла кричать…

У. X. Оден

Мерно лето веслом

гонит времени реку…

Всё горело светло,

опаляя не редко

чей-то абрис живой…

Но ничто – не пропало

для входящих под свод

неземного портала…

Жизнь брала под крыло…

В отходящее лето,

где прямой, где кривой,

перевязанной лентой

из тепла (отпусти!)

и мороки ненастья,

прохожу по пути,

приоткрытом – не настежь…

День промыт, как стекло,

незабытым стихом,

ливнем солнечным – разом.

И скажи, и скажу, разве что «истекло»?

Разве?

21 августа 2004

ЖЁЛТЫЙ ДЕНЬ

1

Белый-белый день.

А. Тарковский

И замер мой ковчег

пред ним, и внемлет яви,

подвинутой ко мне,

в меня, не зрящей – я ли? —

примкнута, введена,

дозволена – на ощупь,

на жест веретена,

повёрнутый – на осень.

Накручены на ось

тепло, отрада, милость

и горстка диких ос,

летающая мимо…

Всё мир миров вместил,

как в азбучной картинке,

что даже провести

рукой по осьей спинке

могу…

Движенье, шепоток,

слиянье, тишь и шорох,

как будто разом кто

отвёл земную штору…

И ты, едва земной

причисленный юдоли, —

неспелое зерно,

не сброшенное… долу.

24 августа 2004

2

Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя.

А. Тарковский

Ручные бабочки в горсти,

бескрайняя лазурь,

деревья, нити паука,

янтарные плоды.

Мы смотрим сердцем молодым

и глазом, и в глазу

растёт – лукавь иль не лукавь,

грусти иль не грусти —

иное отраженье сфер,

светил, видений, недр,

где только невечерний свет

не движется на нет…

А этот – жёлтый, золотой,

зелёный, с синевой —

стоит… И думает о том,

что навсегда – со мной…

31 августа 2004

Зачем?

Да перечисли, назови, запомни – не достать!

Ни это яблоко рукой, ни небо, ни… Не стать

счастливей в этот срок, исполненный от века

и в звуке бренных слов не ищущий ответа.

От Слова Первого восставший без конца,

лицом к лицу открывшийся – когда

мы здесь – наш миг и временный, и краткий

качается в словах, как «маленький» в кроватке…

Младенец, кокон, куколка – Земля

вращается, а здесь сезон покоя…

И сердце заведённое – не зря

болит, благодарит – стучит покорно.

Благословенна жизнь и утлый чёлн —

деревня, сад, тепло, краса и ласка, —

Создатель!

…Улыбнёшься, скажешь – что

всё пчёлка принесла в медовых лапках…

31 августа 2004

И там я был…

Не всё, что было здесь, пройдёт.

Ф. Тютчев

Оставь день – дню. Оставшись на крыльце,

стань, может быть, воспетым, позабытым,

с неразрешённой тайной на лице

или ответом, что тогда-то были

мы – этим днём. И сидя на крыльце,

блокнота перелистывать страницы

спешим… не разбирая – дуб ли, цепь —

поёт поэт… Лишь жадно жить стремится

тот, на крыльце с блокнотом… Август. Век

следующий – в нём уже не дома.

И не ответит, видимо, никто нам,

куда листаем – вниз, вперёд, наверх?

А тайн неразрешённых верный признак

один – мы разминулись с вами в век,

и, может быть, вы смотрите поверх

всех нас, ещё смотрящих через призму…

1 сентября 2004

После Синая

Ненастье, осень, Русь.

Синай! – сжимает сердце.

Плывёт по небу груз

серебряно на сером —

свинцово…

Раздвинь, Создатель, свод!

Впусти лазурь и кобальт

и Невечерний Свой

в пустыню здешних комнат —

приди!

Поставь передо мной

горы хребет и остов,

чтоб только на одно

взирать – что выше ростом

Земли…

Возьми меня Туда,

где светло и отвесно,

в Воздвигнутую Даль,

и не лиши ответа  —

прошу!

18 сентября 2004

БЕЗ ПЕЧАЛИ

1

Абрамцево, печальное подчас…

Где с русской липой римлянина туя,

в узилище заката облачась,

горят и гаснут, возгораясь втуне.

Сгорает день в усадебном углу,

последний луч прошёлся по аллее,

свернув, не заходя туда, где глух

овраг… И нем глагол. И кажется больнее

уход… Так жаждет тишины

без слов распространившаяся осень,

что… что от сотрясения щемит

в груди, когда листва ложится оземь…

Но – будет. Будет всё – рассвет, закат.

И может, будем мы, не помнящие боли,

и, глядя в объектив, готовые – за кадр

уйти, чтобы сердца не спрашивали больше.

Но как хочу другой конец  —

конец стиха, и вечера, печали…

Как будто кто уже приблизился ко мне,

но я его лица – не ведая – не чаю.

20 сентября 2004

2

Кузнечиков побег из-под ноги —

ещё шагну, повергнув врассыпную…

«Отрадное» появится на миг,

покуда поневоле не запнусь я.

Кузнечиков выстреливает горсть

зелёная – скрывается в зелёном…

А осень – созревающая гроздь —

страница с обозначенным заломом.

За ним – снега, метель, холодный блеск

звезды Полярной. Молодая осень

свой дарит свет, тепло, надежду, лес

торжественный и ничего не просит

взамен… Учась у осени одной,

и то растёшь, старея помаленьку,

под шорох листопада за окном,

звучащий благодарственным молебном.

Шуршит листва, пружинит саранча,

и воздух полн предчувствием и негой…

Но тёплое снимая сгоряча,

не помним, что согреться завтра – негде…

Кружу в саду – то с книгой, налегке

кружу, и замираю рядом с древом…

Где полнится младенческим и древним,

что змейкой притаилось на лице…

Абрамцево, 25 сентября 2004

* * *

Друг! Я вошла к тебе открыто,

я в саду твоём сплетала

незатейливо веночки

из цветов под каблуками…

Но в саду остывшем встретив

плод цветочный, что коробку

тонкостенную в сердечко

обратил, кольнув под сердце,

постояла, растерявшись,

и продолжила однако…

Восвояси, надо думать,

побежать быстрее лучше б…

Глядь, смотрю – венок колючий,

да медовые остатки

со цветов – пчелой доверья…

За спиной – то там, то… где же?

Я теперь сама умею

собирать, сажать и сеять,

а вокруг летают пчёлы,

принося плоды участья.

9 января 2005

НА СВЯТКАХ. ОТТЕПЕЛЬ

1. У окна

Что хвоя, что кора – одной слезой омыты,

ни святочных красот, ни света. Плюща лоб,

всмотрюсь в Господень день, как вглядывался мытарь

в слезах в Его ответ на горький голос слов.

О Боже, буди мне… Главу спуская долу,

не смея, не прося – всю Милость Мира звать!

И каждою слезой, как каждою из свай,

мосты, дорогу, путь прокладывая долгий…

И горько плюща лоб о грязное стекло,

едва с великопостных дней никем не мыто,

не ясно, не светло, не чищено… С тех пор

всё так же, как тогда, надеешься на милость.

2. На месте Сада

На святочной поляне, на траве,

споткнусь о плод, какой вкусила Ева.

Над садом – острониз и островерх

серп, – облачно воздуха наслоенье…

У Чаши, где не воздух, но воздух,

ты знал одно движение – ко Лжице?

К Тому, отдавшему не часть и не полжизни —

всю! Можешь не забыть того, мой друг?!

Желай желанное! – твоя благая воля.

Его – весь мир: Рожденье, Святки, Плод,

пустившего во временные волны

Бессмертье, запечатанное в плоть.

А мы без мук впечатываем знаки —

что наша боль? – безделица, увы…

И нового сложения – повит

«творец»… увы – на слух, на вид…

Но глубже загляни попробуй, на-ка…

Куда ушла с поляны, из-под древ,

не срубленных заезжим дровосеком?

На святочной неделе – из-под дней,

в саду несуществующем осеннем,

я поднимаю медленно из недр,

что не заезжий Сеятель посеял.

3

Как пальцем, дождь в карниз

постукивает в такт,

наш маленький каприз

разыгрываем – так.

Как неурочна ты, моя капель-подруга!

Лишь я – из вороха постельного – к тебе

уже спешу уже кладу под ухо

и слушаю слова, как в Ектинье

перечисленье дьяконских возгласов,

сбирающих, как добровольцев, в путь

пожизненный – под бремя Высшей Власти,

что землю обратит – и в прах, и в пух.

Да! Прахом мы, да, пухом мы настанем…

Сейчас – капель, сей святочный каприз,

и, пальцами касаясь о карниз,

я слушаю, как Он зовёт нас тайно…

11–13 января 2005, Отдание Рождества

На память о стекле

Ни пятнышка – ни в памяти, в душе

печали нет – не видимо, не слышно…

В копилку загляну – слезы ужель

в ней собрано невидимо не слишком,

чтоб Город затопить, возвысить Нил,

вместить Кита? – едва дельфин резвится…

И женщины, стремящейся за ним,

дрожит непромокаемо ресница…

Сосуд храню – то перышко, сухарь

засохшего цветка ему к обличью,

а к осени заглянешь – и суха

бутылочка… И балует коричным

мой новый сад… Иду ль его тропой,

грущу ль в глуши у старого забора…

Храню слезу – одна теперь забота.

Читатель! Пропусти или… пропой —

никак не полюбить меня за норов…

Беречь сосуд от бури, от волны,

а там – цунами, Азия, но полно…

Ты и не знал, как мне грустить на пользу,

что корочкою детской отболит.

13 января 2005

На годовщину

Мне раны бинтовать —

И не было забот…

Моё давно разбитое колено

состарилось, а детское – поди ж…

Я не грущу, мой доблестный коллега,

когда Вы посещаете Париж…

В Париж и я лечу, когда охота…

Но всё охоче перемена мест

в груди… А жизнь идёт привычным ходом,

привычной мерой… Переменой мер —

шагов, потерь, открытий, искуплений

отметим год, взрослея не на тост

застольный… Сыты давешнею ленью

своей – пойдём, и выйдем – не на торг,

не в круг, не на майдан, не на трибуну,

не кафедру, что «даже», – хватит числ,

перечислений каверзных… Не буду

перечислять – пусть будет этот чист —

лист.

13 января 2005

* * *

Из Рождества – в Обрезанье – потом

Крещенского сочельника препона,

Крещение! Купель, река, и полны

бутыли, склянки… Пенит Иордань

народа разночинного орда…

И дней поток, и праздников – поток…

А что не праздник – знает Ветхий Иов,

свидетель Бога, верности залог, —

не мы, кто принимает не за ложь

кривой шажок, усмешку иль молчанье,

уместное ко случаю… Не чаю,

когда сии миную вехи, и о

неверном загрущу – не так! – зело.

13 января 2005, Обрезание Господне

Как-нибудь…

Добавить осени к зиме – и обмануться,

украсить дом букетом несезонным,

прожить сполна и думать – что минуты,

и взять в январь цветной из шёлка зонтик.

Прожить, и перестать, и слыть, любить и

вести беседу, оставаясь – туне,

и в зеркальце, которое разбито,

заглядывать, зажмуриваясь туго…

Вернуть на место ряд! – Недаром буквы

расставлены нам братьями по крови.

Но – мы идём – как выйдет, выйдет… Будто

так начерно ходить всю жизнь – по кромке…

14 января 2005, оттепель

О словесном?

Низанье букв – мозаика словес,

письмо – строка – сизифова дорога…

А также, помнишь? – бабочек ловец,

ловец – души, коли душа дородна.

С ловцами человеков тесен путь,

в него вступили, помнится, двенадцать?

Потом – ещё, и не был список пуст

входящих не широкими дверями.

Здесь инок, житие и патерик —

перед Престолом полное собранье,

где жертва (сей отвергнутый тариф)

берёт рубеж на поле вечной брани…

Тебе ль, несущий слово словно крест,

бежать с пути пред лобною горою?

Которая – что дальше, что окрест,

единой возвышается Голгофой.

15 января 2005, Серафима Саровского

На ночь

Спаситель-сон, что сонная трава,

лилов и длинношерст, лилов и мягок,

и вечер, как полуночный трамвай,

везёт во чрево… Так вползает в мякоть

созревшего плода малютка-червь,

заходит в донный ил речная мелочь…

Спаситель мой! – куда теперь и мне бы,

чтоб затемно укрыться стало чем?

Туда теперь и мне – в цветок иль персик,

в благоуханье, в ила вязкий гнёт…

Голубушка! Ты кажешься не первой,

сжигаемой бессонницы огнём

невидимым…

…Но были те и те, что пели стансы,

тебе ж уплыть, устроиться, уснуть…

Меняя вензеля дорожных станций,

меняющих названье, но не суть…

Я уклонилась. День прошёл по краю.

Над крышей ночь, сон зрит из-за окна

внимательно и, верно, ждёт, пока я

готовлюсь пешешествовать – одна.

15, 16 января 2005

Без стихов

Лишь отвернулась – боязно взглянуть.

А день хорош. Как корка на реснице

у древа – иней… Надобно решиться…

Решись… И – отходи ко сну.

И спи… В ту ночь, когда вскипают воды

источников, прозрачное крыло

голубки, полетевшей через волны,

не призрачно… И нет такой кривой,

не ставшею округлой, полным кругом,

расправленным, в последний жизни срок,

в прямую… И всю ночь вскипает круто

Вода, что проникает в ветхий сон

Земли… Проснись в Богоявленье —

река, колодец, капля, чаша слёз —

Крещенская купель – прошли насквозь

и плоть перевязали новой лентой.

19 января 2005, Крещение

Старый букет

Покажется – сказала обо всём

испытанном – восторгом ли, ушибом…

Редеют запылившимся овсом

метёлки из потёртого кувшина.

Букету – век, из прошлого, из зги

парной передрассветного тумана,

легонько холодящего виски

тинктурой среднерусского дурмана…

Да что за вздор, бессмыслица – латынь? —

когда под утро, двигаясь к Обедне,

послушна пономарскому обету,

я пропеваю песни на лады…

И тает хлад, туман течёт вовне,

освобождая зеркало речное,

плетёт паук на сетчатой волне

неутомимый кружево ручное…

Ступлю на мост, а там подать рукой и —

столетья три – бугор, обитель, крест…

…Букета приснопамятный секрет

чрез жизнь, давно взрастившую – другое.

21 января 2005

Без заглавия

Ах, выплакать заглавие, строку —

одну – как собирать букет из ветки

единой – как затрагивать струну

едва… Как ухватить звезду… Извечно.

А дальше что? Мерещится сюжет,

но ничего не сбудется повторно…

Так шелестит, застряв иголкой, жест

на листике пластинчато потертом…

О музыка живая! – укрепи.

Собранье душ, значков, ключа и тона —

пролейся глубоко – алкать и пить,

страдать и жить, и проливаться – тоже.

22 января 2005

Под капель

Всего-то – мочь любить.

Как в радужные перья

сквозь окоём слюды

оконной молча вперюсь

в фантазии зимы

стекающей, звучащей…

Не жаждущей – взаймы

несбыточного счастья.

22 января 2005

Невольное…

Как год назад – на волю поворот.

Но из окна насмотришься ль на волю?

Дождусь ли? – знает Бог. Что воля нам теперь?

Сия полна казна, теснея от неправды.

Стоим, не зная срок, как воины Непрядвы, —

туман, рассвет, а там – побоище. Потерь

не считано. А всё ж, в земле оставшись русской,

где воин, инок, князь – пред Господом – в ряду,

впадали рукавом в одно святое русло…

На волю – поворот, чтоб слышали – «Гряду!»

22 января 2005

Январские упражнения

Которая? Которая страна?

Которая повернута страница?

Вот лист – одна свободна сторона,

другая наполняется сторицей.

Сторицей тем и букв – саднит мозоль

на пальце указательном – не верьте!

Для остроты прибавила мазок,

как уксус прибавляется на вертел…

Вот день и ночь – попробуй раздели,

и вечер проложи, как папироски

прозрачную бумагу, меж… Или

возьмись определить, кто выше ростом,

ты или тень, послушная вполне

тебе, и всё же следующей солнцу

готовая остаться… Как по ней

узнать тебя, носитель невесомый?

Вот жизнь – одною мерной чередой

проходят дни, её багаж сдвигая

всё глубже, глубже… Чтобы – через дно

своей души ответствовать веками…

24 января 2005

* * *

Пиющий воду вжаждется опять,

ему не хватит дождика и снега,

ему не много солнца, звезд и неба,

он жаждой, как узилищем, объят.

Он жаждой свит, как свиток древних книг,

однажды утесненный в круг корзины,

что видела когда-то на картине —

восточный монастырь. И руку к ним

не протянуть… Не вынуть, не раскрыть

и не прочесть премудрость манускрипта…

Ворота – что размах железных крыл,

столетья закрываются со скрипом…

Однако – жажда там… Теперь январь,

стучит в окно то дождь, то снег, то ветер,

не разглашая тайного ответа,

как напоить? И можно ли? Едва ль…

Колодца помню круг, где дева-самарянка

беседует в тиши и воду подаёт

Подателю Воды, выслушивая прямо,

как жажду утолить… Но будто потаён

для будущих сердец простой ответ Пришельца.

На воды едет люд… Там капает, здесь льёт…

И вновь любой глоток становится прелыценьем,

и душу холодит забывчивости лёд.

25 января 2005

Из-под снега, или стихийное

Из-под снега – люблю! И поглубже

заберусь… Соберу веерком

прошлогодние крылья, чтоб – ну же! —

с молодым полететь ветерком

в тот раёк, что неведом дотоле,

пока вихрь не приметит глазком

редких крылышек веер… Да только

сбив рисунок попутным броском…

Только пальцем коснулся узора,

только глазом присвоил красу…

Как уже созывает грозу,

что росу… Ни зонта, ни укора…

Я поставила быстро все точки

и тетрадь запечатала в шкаф.

Свищет вихрь, словно памяти шквал.

Из-под снега – люблю! – да и только.

28 января 2005

«Достояние республики»

П. Крючкову

Чей силуэт в погубленном именье

покажется едва?

Какая безутешная езда —

Суханове – История… И меньше

галчонка, зимовавшего в пустом

дворце, ты, юный паж – перо и шпага,

очки… О юноша, ни шага…

И хищник прековарный за кустом,

и виршей невостребованных – с том…

Ты знаешь – говорить и жить – не шалость.

Прости ж – иди! Иди, стучи и стой,

тебя услышат и тебе откроют

все, кто… здесь пропущу. Все те, но кроме…

Будь столько сильным, трогательным сколь,

сколь беззащитным… Не примерить латы.

Да что они? – железо, сцена, звон…

Твои – покрепче: жилы, сердце – свой

Крест. Но нет, не так серьёзно – ладно?

31 января 2005

Из ничего

Е. Авдеенко

Из ничего! – Божественный Глагол

всему Творец. Поэту – назиданье.

Мы – есть, покуда следуем. Доколь

ведёт, не отпуская, нас и дальше.

Ведёт и не пускает – знать предел

тебе даёт – «не спи, не спи, художник»…

И в праздный час в безделье, и средь дел

ты остаёшься, как и был, задолжник.

Коль ноша тяжела – возьми свою,

не устыдясь её простого платья…

Кому – сомненья, а кому – союз,

в каком уже не думают о плате.

Печаль ли, скорбь, невзгоды борона —

что на веку не вспахано, не снято!

Тебе ж – туда, где тонкого руна

снимают дань и призывают в святость.

1 февраля 2005

Ночью

У вдохновенья неприметен лик —

покажет перст, мизинец, волос, ухо…

То водопад, фонтан… И тут же сухо

во рту, в гортани… Горьковато лишь

в душе, а там – во всех её сторонках…

Бежишь, плутаешь лабиринтом троп

нехоженых – то путаных, то ровных…

Попадаешь, подержишься за трость…

Куда-то приползёшь, придёшь, достигнешь —

вот тронный зал, корона, скипетр, люд…

Осмотришься – как он уже не люб —

удел нелёгкий… На! Бери! Да ты – где ж?…

3 февраля 2005

Калейдоскоп

Всех солнц не соберёшь. Храня его в груди,

разнимешь на восход, закат, зарю и проблеск,

как если б заглянуть в глазок и покрутить —

забава для детей, и юности – на пробу.

Как если б заглянуть в глазок и покрутить —

о, что ни поверни – всё кажется не промах,

всё краше, но зачем? Постигнувшим – что проку?

Всех солнц не соберёшь – храни его в груди.

Ты помнишь день и час, в какой тебя согрел

его безмолвный луч, а ты услышал голос,

и, слушая призыв из пламенного горла,

ты следуешь – дитя, подросток, муж, согбен…

Согбен и стар… Иль мудр – прими на выбор.

Стекло в игрушке – жизни не пример.

Одна судьба – прими её размер,

пока ты здесь, пока ещё не выбыл.

3 февраля 2005

* * *

Как ты, волна, ни бейся,

утёса ты не смоешь.

Смотреть из поднебесья,

с волной воздушной, можно

на горные уступы

и впадины глухие…

И разглядеть, что тут ты,

внизу нагорных хижин.

Но капля камень точит,

сдвигается Рукою

пространство… И рекою

течёшь подземной тонкой.

То сякнешь, то бурлишь,

то озером затихнешь,

от прежних небылиц

уплывшая – за тыщи…

Чего? – Да надо ль знать?

Течёт поток словес…

И в новую волну,

без промаха, Ловец

забрасывает снасть.

8 февраля 2005

Встреча

А когда я приду – я скажу,

а когда я приду… Я смолчу,

как и ты – только дрогну губами.

Незаметно сниму золотистую цедру кожур

мандариновых… Чуть

фитилёк у лампады убавлю.

То стесняет, то жмёт —

давит быль. Кожура мандарина,

прихотлива, легла – подсыхает её завиток.

Разом цитрус и дух из ночи палестинской… Не то.

Разом горечь и мёд,

а не дар жидковатый ландрина.

Что скажу, что смолчу?

Это будет слеза и слеза,

это будет сиянье, увы, не Фаворского света.

Не неверен, но верен Фома, отвечающий смело…

Не могу произнесть – перемалывать тайну в молву.

Я в Углу попрошу – пусть одна остаётся стезя.

Где Господь наш и Бог,

и где мы, неразумные дети,

так хотевшие в жизнь замешать и страданье, и свет,

так спешившие жить и того получившие сверх.

Мы с тобой перед Ним постоим напоследок – раздеты.

Я войду в твой чертог.

9 февраля 2005

В рожденье

Б. Пастернаку

Качались птицы на ветвях,

а бури не было в помине.

Сегодня здешние ветра

гуляли далеко по миру.

Здесь лёг оплаканный поэт.

Легка земля в прозрачном платье.

И снег лежит, и снова плачет

дитя на недалёкой даче,

всё повторяя букву «м»…

Всё повторяя букву «м» —

экслибрис своего рожденья…

А на заснеженном растенье

качается пернатый эльф…

Здесь стихотворца тих приют,

лишь скрипнул снег под ножкой девы,

пришедшей поутру без дела,

когда в безмолвии блестела

звезда, упавшая – в июнь.

11 февраля 2005

* * *

А было? – сад и райского пера

и пенья райского – глазок, свеченье, эхо…

Ты – в нём, живёшь и знаешь – Это.

…А было, что и сад – тебе не рай.

О, алчность – Евин горб, порог Адамов!

Ну что не жить под щебет сладких птиц?

Что музыка, молчанье, голос, тишь —

здесь, где не рай? Коль помнится – а там он!

А там он – днесь, и Праотец у врат.

И где-то мы, кто поодаль, кто дальше,

утраченного ждём, теряясь – враз,

блуждая по садам, не райским даже.

Блуждая по садам – не тем отнюдь…

Единое разменивая скоро,

и жизнь, соединённую в одну,

без страха выкорчёвываем – с корнем.

17 февраля 2005

Перед весной

Посадский день не светел, а угрюм.

Успенский купол только остров в небе.

И ягоды, похожей на урюк,

здесь не видать, а так хотелось мне бы

туда, где купол неба синь до дна

и в синем небе золотые звёзды…

Которые сияют на извёстке

посадского собора… Как одна

звезда сияла над родильным хлевом…

Но день угрюм, и тучи мрачных птиц

над Лаврою – что богомольным хлебом,

как богомольцы, падавшие ниц.

Но день что дар – приму его навеки.

Горька рябина, жив честной народ,

стоявший нескудеющим навершьем

сквозь непрерывный времени нарост.

Сияй, звезда! Мы здесь в твоей юдоли,

какие б ни манили небеса.

Лишь день угрюм. Так смотрит – не весна,

теснящая непрожитою долью…

А нам бы – так: навстречу, сколько сил,

шагать на свет негаснущей лампады.

Идти – туда, в груди не угасив

живой огонь, чтоб, не дойдя – не падать.

Сергиев Посад, 18–21 февраля 2005

Вспоминая

Где горько так, что силы нет у век

ни яблоко сберечь, ни приподняться,

где губы поворачиваем вверх

усильем неискусного паяца,

где тоненькая плёнка на зрачке

саднит слезою под закрытым веком…

Мы – странствуем, не ведая – зачем

так грезим, как о будущем – о ветхом.

19 февраля 2005

Продолжение

Перечит глазу зримого стоп-кадр.

Здесь занавес, а то была – Завеса.

Как если бы не… Не того замеса

проходит жизнь, прошедшая сто крат…

Не наша, не для нас, не нам – заместо.

Заместо снегиря не красногруд

ни братец воробей, ни птаха рядом,

не знавшие особого наряда…

Особого – похожего на груз.

Мы ж, ведавшие, что такое грусть,

соткали жизнь, похожую на рядна…

О, грубый холст… О, редкой нити ряд…

Плетись, пока мы тут, без перерыва,

чтоб в зримое смотреть и не терять

ни взгляда на… Ты смотришь ли? Ты рад

смотреть, как смотрит вглубь библейский рыбарь?

Заместо жизни – жизни не прожить.

За занавесом кроется Завеса.

Сокрытое безмолвно и словесно.

Свободные исполнив виражи,

сотки своё вместилище Завета.

22 февраля 2005

* * *

Где грустно так, что вечер – как ни глянь,

где ночь длинна, а утро безответно,

где в видимую явь врастает мгла,

как хлопковых коробочек соцветья,

исторгнувшие плоть… Цветёт туман,

сплетает время хлопковые нити…

И ближе на стежок подходит март,

пока его холстина только снится.

23 февраля 2005

Из Абрамцева в апреле…

Уже бо и секира при корени древа лежит.

Мф. 3, 10

Лимонница – спешащим лепестком

прикинувшись в означенном апреле,

присыпана, как шёлковым песком,

пыльцою кисло-жёлтою… А прежде…

Здесь был Раёк – неспешно плыл песок

времён – в часах, в волнах соседней речки…

Здесь Родина исхожена пешком,

и слышны приснопамятные речи

Отечества попранного сынов…

Здесь падают подкошенные древа…

Но недругов не вечен и не нов

удар… Коль ждёт секира – древле.

30 апреля 2005

* * *

Захарова, Голицына, Вязём

мелькал пейзаж в пылающем закате,

и вспыхивал у сердца, и за картой

окрестности, невидим, невесом,

тот кадр, что называется – за кадром.

Толикий груз – ату его, ату!

Чего блазнишь без сроку и без меры?

Как будто можно душу на лету

измерить неуступчивым безменом

иль вымерить – у времени – бессмертье?!

11 мая 2005

ДВА ПОСВЯЩЕНИЯ

1. Спустя… в Муранове

Минуло тридцать – вяжет канитель

свои узлы, сцепляя чёт и нечет,

то нет, то да, то отозваться нечем,

то тем молчим, то говорим – не тем.

Что три, что тридцать, что совсем не счесть

холмов, дорог, пути вперёд и в горку…

Лишь – было, и смотри – уже ни с чем

идём и попираем тверди корку.

А здесь – всё то ж, и узко канапе,

и сумерки стесняют анфиладу,

и кажется, что можно канитель

оставить… и отправиться в фиакре…

В Италию, в Неаполь, к Богу в Рай…

Иные дни – иных поэтов «детство»…

И молвится – чтоб отправлялись враз…

И слышится – что никуда – не деться…

Мураново, 22 мая 2005

2. Вне темы

В шалмане солнечном – не так, не то, не те…

Кочуют тонкорунные барашки

по горкам золотым… А здесь – вне тем —

базар – вертеп – и рыбные баранки…

Крепчает дух из соли с чешуёй —

бежим, бежим! – не Керчь и не Одесса…

И – рядом – помышляя о своём

и примеряя общие одежды —

мы ходоки из меченого детства,

из молодости меченой – не деться!

Мураново – Ау! Так с чем? – уйдём.

26 мая 2005

Воспоминание о Родине

Да так и плыть! – в ковчеге золотом,

дышать пыльцой нетронутых растений,

чтоб разглядеть за жизнью, за листом

бумажным – Жизнь, и вместе с теми

остаться, кто остался – не растерян.

Здесь не парад, здесь грудятся дома

в один ковчег, сбирая тварь по паре,

но это – путь не Ноев, не в Дамаск

путь Савла, и не мойры, парки

творят судьбу… Оставим мудрецам

что – далеко… Останемся поближе.

И убирая время от лица,

вдруг разглядим, что вылеплено – лишним.

Кострома, 8–15 июня – Москва, 21 июня 2005

ТРОИЦА В ЭЛЕКТРИЧКЕ

1

Пион как пачки балерин на озере,

где доброе и злое —

ожившее – выкручивает па,

и падает, и держится в изломе

стопы, судьбы… И воздухом дыша

одним – вдруг разделяется на выдох…

Пионова воздушная душа

склонилась, как балетные на выход.

2

Чьим ирису пристало платьем стать,

что золотист, лилов и будто бы небрежен?

Так ветер оборачивает стан,

у линии безбрежных побережий,

испанки, андалуски… Но зачем

так далеко, так горячо, так южно?

Коль ветру не назначено – за чьей

спешить душой – испытанной иль юной…

19 июня 2005

3

…И прочих – хор, что сложены в букет —

свечной люпин, дурманящий чубушник,

назначенные в вазу, на буфет

поставленные, видимо, что будут…

Что будут. Будут… Будут? Грузный век

прижал к земле и душу в персть впечатал,

и, радугу срисовывая с век,

полощет в мироздании печальном,

раскладывая прачкой на цветах

свои холсты, как древние крестьяне,

златые – расправляя над крестами,

и целое слагая из цитат.

20 июня 2005

Перемена, или в ответ

Двадцатый день июня – Духов день.

Что ветр принёс? И дул ли от Сиона?

И не был ли толикой моциона,

парящей в безвоздушной духоте?

О, нет. Я помню Холм, и Шум, и Вихрь,

коленопреклоненье в твердь Сионю,

с падением и с жаждою – с иною,

с ненадобностью составленья вирш…

Москва дрожит, и дождь стоит стеной,

иной ретиво ждёт зонта укрыться,

иной – молчит, сверяя скреп у крыльев,

взлетая – из утробы – гостевой.

20 июня 2005

* * *

Когда бы на Басманную – в Москву! —

что за дела?! С билетом в третьем классе

три барышни, актриса – тот же классик,

перемешавший горечь и тоску,

и ласку – свет и тень… Сойдя со сцены,

вдруг разошлись, оставшись между нас,

как будто – без лица, без слов, без цели…

Но не давая драму – на бестселлер

переменить, когда с душою смежена

душа… Короткий миг… что жнёт и сеет.

29 июня 2005

За дорогой

Здесь бередит волненье трав

что схоронилось в слабых удах —

и не-преодолимый страх,

и нерастраченную удаль.

Мне поле колосков кладёт

в ладонь поникшие головки…

А жизнь, что в плаванье ладьёй

пошла, уже бежит галопом…

Куда ж нам плыть, спешить, бежать,

коль каждый колосок на месте,

и на полях священных жатв

всяк убегающий – намечен.

3 июля 2005

Портрет

В костромской картинной галерее,

не мигая, смотрит мальчик в красном

на былое, будущее… Греет

на ходу июль… И август, вкрадчив,

достаёт до краешка, тревожит…

О, не Юг, не Франция, не Ницца…

Где глядят возвышенно и низко

берега, сливаясь в волнах волжских.

Где в корабль, плывущий не по ходу,

ни войти, ни выбраться наружу,

ни забыть, ни вспомнить – не нарушив

череды тяжёлую походку…

Все мы дети с воинским уставом,

лишь – резвиться, да уж крепко держит…

Мы – устанем, только не устанет

мальчик в красной масляной одежде

в костромской картинной галерее —

старый холст и безымянный мастер…

Нам – не то, мы названы, мы зреем —

отдохнём, увидев свод в алмазах,

может быть… Вдоль улицы губернской

я плыву от ключика до устья

по реке незримой – от купели

до слиянья, где светло и узко —

и откуда «вдруг» Источник Света…

Этот малый городок затерян,

но болит вселенскою затеей —

память, стынь, тоска – макушка лета…

Это Мальчик – он берёт за душу,

он опять неопытен и красен…

Это время – с плаваньем подушным

под – под грудь – затянутое – рясой…

Пыль и зной – безвременно и жарко,

проплыву и выберусь на насыпь,

как рыбёшка, вынутая наспех

из воды – уже – с метой на жабрах…

Так что – где он, где он? – мальчик в красном,

в башмачках из новенькой лазури…

Наперёд – безвременен, и вкраплен

в череду… как преданность и сурик —

в жизнь и холст… А мы – вперёд – теченьем…

Оставляя годы, город, горесть,

книгу, лист, страницу, строчку – повесть,

чтоб взрослея – сделаться – точнее.

Кострома, 13–18 июля 2005

* * *

Что этот день? В нём всё – что у Творца.

Сумей принять и – будет. И вперёд,

быть может… Может быть, земным пером

не начертать… Ни прямо, ни с торца

не посмотреть творению в упор.

О, вечный день! О, яблоки в раю,

что падают оземь в людском краю

и – в медь, и в таз, в варение – в укор

иль молча, незатейливо… Укрой!

И – не держи, и – следуя – врачуй.

25 августа 2005

В СТОРОНУ ОЛЬГИ. ДВАЖДЫ

1

Когда знаешь Имя,

но не – чему оно входом,

когда под его взглядом

остаёшься и идёшь, оставаясь,

когда называешь – Ольга —

а в ответ – воды, звезды —

тогда Ольгиной солью

соединяются звенья.

Ольга – вход – выход.

2

А как, что больше – не

теченье влаг, паденье

разомкнутых частей,

движенья океан? —

Молчание воды,

вмещающей вселенной

подробность, существо.

А как, что больше – нет?!

Молчание воды —

начало и конец.

11–14 января 2006

ЧТО БАБОЧКА-ДУША?

1

Блажен, кто спит. Кто бодрствует – трикрат.

Со спящим – тсс… С живущим – унисон.

Как далеко скрывается тот край,

куда заснувший рядом унесён.

Спит. Бабочка сжимает, не дыша,

ещё слегка мерцающий узор

прозрачных крыльев… Лёгкая, как шаг

бесплотный, уносясь – за горизонт.

23 февраля 2006

2

Что ж бабочка-душа? У ней иной поток,

которого не зрит, но верно в нём вовек.

Мы ж, дремлющие днесь, пробудимся ль потом

друг друга увидать из-под прикрытых век?

24 февраля 2006

МЫ СТАНЕМ…

1. На…

На родных бережках

мы… с солью…

Острей снежка,

солоней прибоя…

Всегда – при боли.

На родных бережках

без боли – ни шажка.

Так – том за томом

слагаем – Домом.

2. Дом

Это Дом, сложенный из:

сверху – свода, земли – низ.

Сосны, ели – по пятьдесят

чуть дыхание потеснят,

да покалывает душу

перышко в подушке.

Изумрудная краска – хвоя, терраса,

лестница…

Лестница в недра, где дно и небо.

3. Из дома

Так полетим, впечатываясь в свет,

сойдясь в одно, невидимое глазу,

безгласное, неслышимое – вслед

другим, вперёд других, избравши главным

сей путь – полёт, равненье, пеший ход —

совместное: дыханье, сон, разлуку…

Чтоб всюду притекал нездешний хор

потоком к иссыхающему слуху.

16 апреля 2006

На страстной

Услышать «Се Жених…» и видеть Дверь Чертога

– Апрельский Переход и страшен, и велик!

Дыханием одним поставлен за чертою

внимающий Тому, Кто смерти не велит

попрать собою Жизнь – «Где, смерть, пустое жало?!»

Я снова соберусь, надев простой платок

на голову себе, без ропота, без жалоб,

без сожаленья о… Без муки о «потом».

18 апреля 2006

В четверг

Крестчатая фелонь, вестившая страданье!

Я свечку сберегу зажечь огонь в Углу.

Гори, огонь в груди! Свеча и страх растают,

утробой протекут последнею – и глух,

и слеп восстанут днесь. Разбойникова плача

чьё сердце повторит мученье и исход?!

А день уже зовёт, медлителен и скор,

изведать на губах полынь Святого Плата.

20 апреля 2006, Великий Четверг

Над городом

Кольцом уездного Кремля

соединив зиму и осень,

из золотого – в бурый, в проседь

уходит из-под глаз земля.

Ошую под ногой дворец —

вверх! Вверх! Но не взлететь в помине.

А одесную – что по миру —

разруха, разность… Но Творец

поспешествует им доселе.

Рукою – до монастыря,

источника благих, до сердца —

вот… Как по гласу мытаря:

«Да буди милостив худому…»

Душе недужной, хладным дням…

Чтоб полно вычерпать – до дна

на гостевом пути – до Дому.

Можайск—Москва, 29 октября–4 ноября 2006

ПОСВЯЩЕНИЕ ПАМЯТИ

1

Объединимся – Вереёй,

Можайском, Боровском, Ростовом —

единой памятью. Её

землёй нездешнею расторгнем.

Одну бесценную – она

перед какой не удержалась

ценою? Осень – не о нас —

«проговорила» – вслух – без жалоб.

2

А далеко, на севере – в Париже —

быть может…

А. Пушкин

А где-то далеко, укрывшись старой кофтой,

то грезишь, то грешишь китайскою стряпнёй,

и смешиваешь в жизнь неметчину и Овстуг,

«француза из Бордо» с «проклятою» страной…

Где воля не в наём, свободен путь, – по ветру

плывёт земной корабль, – попутного! И в грудь

как драма – из груди – ударится… Поверьте!

Со всеми говорят прощение и грусть…

6 ноября 2006

3

Забросила б совсем неверное занятье,

да то прихватит дух, а то сведёт на нет

дыхание в груди… И вот «пожалте» – нате!

Бумага – на ходу, дыхание – на ней.

«Прощение и грусть» не фортель графомана,

вокруг сам Божий мир без сдачи и долгов,

где верою пошла и верою хромала…

Одно сама – хромаю. Всё сущее дал Бог.

11 ноября 2006

Российское

Вплотную – ко стеклу – прижался стук и лепет.

Ноябрь – плохие дни – подмоченный прикид.

Сомнительный снежок навстречу бьёт и лепит

бесформенный сюжет рассудку вопреки.

Ату его, ату – прогнать не в силах вовсе.

Отбросить, повернуть – догонит и додаст.

То в зиму каплет день, то ночь впадает в осень —

что этакой чреде до правил и до дат?

Сиди. Пиши в тетрадь. Рифмуй, косясь в потёмки.

Там, право, по серьгам и братьям и сестрам…

Где резво лепят баб горластые потомки…

И караулит «зверь» с названием «се страх»…

Ату его, ату! Гляди в глаза, не прячась.

Живи своей чредой в законе – благодать

не минует, придёт, сотрёт рукою прачки

ненужные следы, неведомо – когда.

Теперь в чести ноябрь, ущерб и непогода —

мы все отчасти как отставшие от стай

пернатые… С крылом, до срока непохожим

с грядущим, что спешит и медлит прорастать.

Российского житья не вычерпать заочно,

как неродимых щей ни пробуй, ни хвали…

Как ни востри перо – ему ответит прочерк.

Какая жизнь… Ноябрь – гримаса, маска, лик?

11 ноября 2006

Молча

В саду Монсо или в ещё

Саду задержишься недолго,

вмещаешься тогда – не только

в земную поросль. Тайный счёт

уже ведётся. Под ногою

ещё земля, границы, мир…

Всё движется – в единый миг

предстать нагою подноготной.

15 января 2007

В Италию…

…Где все сады земли полны и откровенны

и бродит молоком взрослеющий рассвет,

где сам ложится свет мозаикой Равенны

и тает на глазах (увидишь: раз – и нет)…

В Италию… В кувшин, в сапог, в ковчег, в колодец…

О, путник, Ной, вино, прозрачная вода…

Что проще – полюбить?! Труднее – не воздать…

Покажется – уже… Но не достичь Коломны

ещё (её холмов ни счётом, ни красой

особой не равнять с семью)… Вечерний Рим

слит с вечностью в один мерцающий сосуд,

чтоб чисто смыть росой тысячелетний грим,

где мальчики земли волчицы грудь сосут…

Что ж Русская земля, что Старицы удел?

Лишь высмотреть глаза и снегом протереть.

И дальше по холмам коломенским… теперь —

как прежде и потом! Без мировых утех.

10 февраля 2007, Новомучеников Российских

ДО ДНЕВНИКА

* * *

Разойдясь на неравные доли,

на исходе мой облик и срок.

Я уже искупаю восторг,

на земной задержавшись ладони.

Я уже не ловлю горячей

нарастающий утренний гомон,

и вместилище жарких речей,

как гортань, перехвачено комом.

* * *

Вот так, дружок, проходит жизнь.

Сегодня – здесь, а там – и Лета.

И никаким усильем жил

не удержать беднягу в клетке.

Птенец мой милый! Не сберечь

ни пуха первого, ни вздоха

последнего. И наша речь

не лишена, однако, вздора.

* * *

Всё происходит – там, а здесь…

Здесь я одна, сквозь сон и грёзу

одной невыдуманной позы

не изменив вчера и днесь, —

живу. Как тень или как призрак…

Обыкновенно – для других.

Мои нехитрые труды

земной привязанности признак.

Но если всё же наяву

руки моей коснуться можно,

о, как почувствовать под кожей

то, что душою назовут?

* * *

Мне больно, милые друзья,

и за окном – не рай.

Чему был рад вчера – не рад

сегодня. Так, дразня

то светлым ангела крылом,

то жгучей чернью бед,

то не задев, то напролом

уходит жизнь – на нет.

Не без Марины

Быть может, слабая улыбка

моя – у вас.

И вы читаете урывком

о том сейчас.

В саду пустом не нарушаю

ветвей чертёж.

А если стану вам смешна я, —

так что ж?

Посмотрят звёзды и забудут —

с высот.

Навзрыд стучится кровь и будит

висок.

* * *

Смотреть подолгу в снег —

опасное занятье.

Как холодно запястье

пустившегося – вслед!

Призывный шёпот звёзд

как поцелуй больного.

Предсказывают взлёт

бесчувственные ноги…

* * *

Здравствуй, душа! На кого

ночь исподлобья глядит?

Есть ли какой наговор

в тихом мерцании льдин?

Есть ли – отрада – тебе?

Будет? – началу – конец.

С тайной какою теперь

взгляд обращаешь ко мне?

* * *

Я траурный платок

накинула на плечи.

Над головой поток

расположился млечный.

Мильярды звёздных душ,

и не чета – лампаде.

В глазах такая сушь —

не рассказать в тетради…

О, как меня найти?!

Мне ни с одним потоком

ни врозь, ни по пути —

пересекусь – и только.

* * *

Сказать прости – и перестать

быть тёплой и живой,

когда не разомкнуть уста

ни другом, ни женой…

И бесконечный видеть путь,

и не спешить – назад…

И не придумывают пусть,

как это всё – назвать.

* * *

Как мал мой угол! – если б знали вы.

Как невелик дворец и сад не убран…

Не охраняют мраморные львы

мой сон и не встречают утром.

Но – тишина. Она опять полна

внимания и исчезать – не склонна…

И вижу с ускользающего склона

поля, ещё поля, ещё… поля.

Бескрайний мир! Моей души держава.

Здесь родина, разлука и тоска…

А выйдет непреложная доска,

у жизни попрошу, чтоб – не – держала.

* * *

Что я добавлю к увяданью

снегов, не белых и больных?

Я только наблюдаю их,

сказать готовясь – до свиданья.

Не побегу, не крикну – вот!

Я так и знала, это – будет!

Когда другая жизнь пробудит

и ввергнет их в водоворот…

Я помяну их, не тая,

что долгожданна эта смена…

Но разве я потом сумею

вот так же на ветру стоять?

* * *

Как год назад – на волю – поворот.

Но из окна насмотришься ль на волю?

Создателя по воле иль невольно

не выберусь из минувших хвороб?

Но – что тогда – значенье и зеница,

и сущее – для ока и судьбы,

теперь – без промедления – забыть,

чтоб враз – без сожаления – забыться.

* * *

Пустым сознаньем зря не тешь

того, что падает в груди.

Оборотись! – Там пруд пруди

из слов, но… мы всё те ж…

Дай счастье – и его уж нет,

а с горем – губы лишь плотней.

И, возведя её из недр,

возлюбим радость худших дней.

* * *

Одинокое слово влетело —

поскорее закрою окно.

Мы – с тобою, Одна и Одно,

а до прочих – какое нам дело.

Мы останемся в доме пустом,

и измеряем все расстоянья,

а когда прозвучит расставанье,

я – вдогонку – неслышно – постой…

И – замру у слепого окна,

дожидаться без устали стану…

И с лица не сумею согнать

этот взгляд, вопросительно-странный…

* * *

В кромешной тишине мои пылают щёки.

Прожектор фонаря все тайны выдаёт.

Ахматова! Твои – перебираю «Чётки»,

чего не знала ты – я знаю – наперёд.

Сказала – и ушла. Из дома – как из схватки.

Рассеянно войду невидимой в народ…

О, улица! Давно – люблю твои повадки,

чего не знаешь ты – я знаю наперёд.

Моя звезда зажглась в далёком небосводе.

Вернусь! – мне здесь ночлег, а от неё лишь свет.

Но отчего порой меня с ума он сводит?

Того, что знает он, я не узнаю – нет.

* * *

Не повторится эта ночь…

Едва луна росою брызнет,

мы припадаем к новой жизни,

а нам всё чудится – точь-в-точь

трещит кузнец подвижной лапкой

и дышит изнурённый конь…

Мой милый, но горит огонь

в груди, безжалостно и сладко.

* * *

Дельфиниума глаз мелькнул из-за угла.

Не рад голубизне лишь нищий, что незряч.

Я медлю проникать в цветка простой уклад,

страшась и взгляд один ему оставить зря…

А там, невдалеке, мелькание минут —

о, как невольно сам окажешься в кругу…

Не упрекая, что – тебя они сомнут,

перед тобой, цветок, мгновенья берегу…

* * *

Не мни не позабыть

ушедшего шаги.

Ты помнишь, как сады

осенние наги?

Не мни не позабыть…

Как капля вниз бежит…

Как так же, может быть,

иссякнет наша жизнь…

О, не дрожи – там дождь,

лишь дождь и лунный свет.

Покажется, что нет

тебя уже… Но – кто ж?

Нерукотворное

Ненатруженную руку

убираю, словно прячу.

Я накручиваю пряжу

по непройденному кругу.

Не истёрты нитью пальцы,

только вздрагивают жилы.

Не вмещает обруч пяльцев

аромат, которым – живы.

Памяти Москвы М. Цветаевой

Всё терпит бедная Земля —

насилье вздыбленной природы

и равнодушие народа…

И несогбенного Кремля

над ней теснятся одиноко

чуть изумлённые главы…

И содрогнётесь молча вы,

открыв забывчивое око.

Театр фламенко Антонио Гадеса

Когда испанка каблуком

стучит по доскам пыльной сцены,

на языке – душа – каком? —

заговорит… Не зная цели,

но не пугаясь – ни огня,

ни взлёта лезвия, ни гроба.

И тщится сущее обнять,

изнемогая жить негромко…

* * *

Последний день не удержать,

в его лучей поток

уж погрузились и дрожат,

приветствуя Восток,

персты натруженных стволов

и молодых ветвей…

И игл, пропитанных смолой,

звучанье зеленей

в лесу… Но, удалившись в лес,

уже спешим домой…

И жаждем манны от небес

средь неживых домов.

* * *

Уйти из мрака – вот соблазн!

Как мяч, отпущенный ногою,

лишь наугад, а не в погоню

всё дальше катится от глаз —

так удаляться от недуга,

остановившись – где-нибудь…

Не вспоминать уже ни путь

назад, ни недруга, ни друга…

* * *

Я до смерти – пред жизнью – в долгу,

в изумленьи ступая по травам,

я – живу, и враги мои – лгут,

мне любое движенье – по нраву.

Колебание тёплой земли,

прозвучавший сомнения голос,

и зерно, обращенное в колос,

и стремление солнца в зенит.

В каждом жесте и счастия вкус,

и несчастия привкус бездомный…

Я сегодня в сиреневый куст

пробралась, как в колодец бездонный.

* * *

Взглянула поверх занавески —

мгновенье сдавило висок.

Как наши паденья отвесны!

Как купол над нами высок!

Как мягкого снега круженье

свивается в жёсткий клубок,

как наших сердец обнаженье

приходит в отмеченный срок…

Всё ведомо. Всё неизвестно.

Я лбом прислонилась к стеклу.

А снег с неразгаданной вестью

стремится навстречу теплу…

* * *

Вороны – как пепел,

встревоженный – ветром,

их линии – пели,

замедлив – на ветках.

И в угль – обращались,

и глазом вороньим

они мне – прощали,

что с ними – не вровень.

* * *

Знакомая близость потери.

Печально гудок прокричал.

Где мой паровозик потеет,

день – к ночи, и жалобно чахл

пейзаж запылённой равнины,

где сроду несёт на хвосте

сорока – судьбу… Где ранимы,

чтоб жить, забывать и хотеть…

* * *

Оранжево качается луна.

Растёт и завершается – сегодня.

О, как под полнолуньем солона

вечерняя роса, и как свободна

от горечи и надобности зреть,

и будущей невысказанной ночи

тяжёлая луна, – смятенья средь

к росе почти привыкли наши ноги…

* * *

Ты предо мною лист опять!

Как далеко я исчезала!

Меж нас не будет состязанья,

я напишу от А до Ять

все буквы стройные на белом

испуганном твоём лице,

но лишь не выстрою их в цепь,

позволив танцевать и бегать…

Я их пущу летать и плыть

и погибать в своих сраженьях,

чтобы необщим выраженьем

лица доверчивого быть.

* * *

Я в этом дне не знаю тайн

его живых прикосновений,

освободило сада край

окно, открытое для зренья.

Угадываю слабый стук

листа, упавшего на землю,

покинувшего старый сук

ствола, которого приемлю

изгиб и ветреность ронять,

что было некогда желанно,

и корни вновь обременять

работой жизни неустанной…

О себе забытой

Как маленькая, на коленях

на подоконнике стою

и простодушно не таю,

что исповедоваться лень мне.

Я послежу за тенью крыш,

за псом, спешащим наудачу…

Бесповоротно меньше знача,

чем тот – оставленный – малыш.

* * *

Е. Колъченко

Такая утром благодать,

что сердцу ничего не надо.

Душа не просит угадать,

кому дарована отрада…

Трепещет золото листов,

его последний всплеск – неровен,

среди чернеющих крестов

свободных веток – посторонен.

Уже не дерева сиротств,

ещё не моего – товарищ,

ты отклоняешься и манишь

и изменяешь тени рост…

Кому вершить земной удел

дано – не ведает природа.

Негромко наступает день,

чернеют земли огородов,

расположившихся окрест

домов, глядящих поневоле

на это маленькое поле,

на этот беззащитный лес…

* * *

Немилосердна – тишина.

Больная голова – что идол.

Опять рука отягщена

судьбой – кариатиды.

Что проку голову держать

в руках, на плахе…

В перечислении держав —

что этой птахе?

А где-то – зной и дев чреда,

и – ни усилья – в станах…

И, как зверьё, чуть – на чердак,

в – другие – страны.

* * *

Где сад и ночь, я быть хочу

и ощутить, касаясь чуть

ладонью чуткого ствола,

его негромкие слова.

И кроны, и корней усилью

сердцебиением внемлю.

Луна, торжественно обильна,

взошла, подобна кораблю,

в просторе бедствуя небесном,

качаясь в облачных волнах…

Свет, заполняющий окрестность,

означил тени на стволах…

С своею спутницею верной

среди деревьев встречу день,

и постепенно проблеск первый

сотрёт мою ночную тень.

* * *

Неравны наши дни – вокруг миры планет,

как в нас – миры сердец, закрытые для глаз…

Нам время смотрит вслед исчерпанностью глав,

затягивая грудь – на прошлое – плотней.

Будь дважды этот день – он дважды безымян

остался бы затем, чтоб память – притеснять…

В нём – право и предлог – остаться без ума

сегодня, и потом – без радужного сна.

Бежать навстречу дню, чтоб гнать его, как пса,

забывшего, зачем служил он и кому…

И снова узнавать, что это – только сам

ты – день, и пёс, и бег, и – вожделенье мук…

* * *

Л. и Е. Колъченко

Ключи забросила – сегодня у друзей

мне вечер коротать и вглядываться в полночь.

– Всё хорошо! – вам волноваться полно,

нам не дано избыть печали всей.

Ключи забросила от дома, и стихов

сама закрыла трепетные входы, —

о, не волнуйтесь! – не погибнут всходы,

неудержим ползущей стрелки ход.

Мы кружимся за ней, но не узнать,

что сбудется и сбудется вообще ли…

И время ускользнёт в какие щели?…

Давайте быть, друзья, – всё может стать.

* * *

В. Ш.

Вас за вниманье не благодарю

и в знак не улыбнусь и не ободрю.

Ночь тушит догоревшую зарю,

и поезд – подан, и вагон ободран.

И на одной скамье – не на один

торопимся вокзал, как в передышку.

В неволе тополиных паутин

я Вас припомню, будто понаслышке…

Припомню и вернусь на тот перрон;

ночь, крадучись, укроет птичьи гнёзда,

и только немигающие звёзды

увидят засыпающих ворон…

* * *

С небес – крупа, с небес – несчастье,

раскинуть руки – и расти!

О Господи, меня прости,

я жажду этого причастья!

Я слышу длящийся призыв

ко мне деревьев на перроне…

Но привокзальные вороны

не высмотрят моей слезы…

* * *

Хмель тополя горчит разлукой и грозой.

Его тягучий вкус уже – на языке.

Движенья лишены душа и горизонт,

отверстое вчера – сегодня на замке.

И больше – ничего. Взрываются сердца.

Течёт привычно жизнь, не ведая – потерь…

Но так и не узнав, что я была – сестра,

со мною и во сне не встретишься теперь…

* * *

Ване

Всё тот же лес со мною в перекличке,

былой надеждой влажный воздух полн,

по-прежнему хвостаты электрички

и дышит пробуждающийся холм.

Он воздух пьёт убогим мелколесьем,

а по ночам над ним встаёт звезда

неравная, но в нём не больше спеси,

чем там, где не бывало никогда…

Мой холм и даль опять меняют место.

О, непреложный памяти вердикт!

Там лес – не по-сказочному – дик

и птицы не из глиняного теста.

* * *

Всмотрись в ушедшее – тогда

уже знакомый свет

проложит под ногами след

фонарного столба.

Попеременно, как дитя

рассматривает мир,

то непреклонно, то шутя,

из дали и впритир

глядим и мы себя вокруг,

смешав с концом конец,

ревниво вслушиваясь в стук

дряхлеющих сердец…

* * *

Зреет осень, роняя к ногам

мимолётные роскошь и прах,

одержим догорающий парк

исполненьем стремительных гамм…

Словно в новую веру птенец,

обращается лист на лету,

отравляя мельканьем теней,

сменой года, судьбы или дум…

* * *

Е. Авдеенко

Так ходим – вызваны судьбой,

других дорог не исповедав,

из-под ненастья, из-под веток

ненастья – с нами Бог? —

мы вопрошаем друг у друга.

Плывёт невозмутимый сад…

А мы ещё не знаем – Сам

нам верную вручает руку?

* * *

А счастье уж с утра свершилось!

Помилуй, Боже, – что ещё?!

Коли Тобой теперь прощён,

и было! утро – Божья милость.

Иль малость эта – не огромна?

Иль можем мы её объять?

Как вы – не знаю, но опять

моё сердцебиенье – ровно.

* * *

Да будет лёгким чёлн,

и вёсла – наготове,

и небо – на котором

всех звёзд – не перечёт.

Да будет полн поток,

и ветер – по дороге,

и – вы, кого дороже

не обрету – потом.

* * *

Задуем ночную свечу,

забрезжив в приметах рассвета.

Не надо усилия ветра,

а только дыхания – чуть.

Чуть – глаза и чуть – головы

наклона, таящего – пламень.

Чтоб там – за порогом – ловить

всегда непослушную – память.

Примечания

1

Иссоп – растение, из которого делают кропило.

2

Опция – выбор, возможность.

3

Проща – придорожная часовня для раскаявшихся путников; отпущенье грехов, разрешенье духовное.

4

По крайности, хотя, по крайней мере.

5

Изыму (от изъять).

6

Красный (фр.).

7

Дар, подарок (греч.).

8

Символ неверности.

9

Силоам – источник, место множества смокв, молитв святого Онуфрия и исцеления слепого.

10

Здесь: годна.

Content

Наталья Загвоздина
Дневник

Из 2010

2009

2008

ФРАГМЕНТЫ (2002–2007)

ДО ДНЕВНИКА

Примечания