Олег Овчинников

День Барсука

1.

– Садитесь поудобнее, сейчас вам будет вкусно, – пообещал чопорный метрдотель кому-то за соседним столиком. – Почему-то считается, что для поддержания физического здоровья человеку необходимо хотя бы раз в день съесть горячее, причем сделать это предпочтительнее всего в обед, в то время как во Франции, например…

Лариса уловила начало сентенции краем оттянутого крупной сережкой уха, но пропустила ответ.

Ой, нет, думала она в этот момент. Только не Ленечка Барсуков!

С его пальцами! Такими толстыми, такими… бзззз!.. беспокойными. Мерзкие мурашки устраивают эстафету по ее спине всякий раз, когда эти пальцы пытаются тронуть ее за локоть, погладить по запястью, а то и задумчиво потрепать по коленке, пока их обладатель собирается с мыслями, прежде чем разродиться неуклюжим комплиментом: «Лара, ты не расхитительница гробниц. Ты разбивательница сердец!» Вдобавок кончики пальцев у него постоянно липкие, как будто он только что протер ими свои масленые глазки и не успел еще вытереть об штаны.

А этот нелепый рюкзачок цвета хаки у него за спиной, под мышкой или в каком-нибудь более экзотическом месте, похожий на компактный блуждающий горб! В данный момент горб временно ампутирован, он возвышается неуместной болотной кочкой на белой скатерти стола. Ленечка заказал его наложенным платежом, купившись на рекламу в каком-то бульварном таблоиде из разряда тех, что не желтеют, даже если прополоскать их в яичном шампуне. «Настоящий рюкзак американского десантника, 112 карманов и 24 зиппера!»

«Только ветру и письмам от женщин было место в моем рюкзаке…» Так начиналось одно из стихотворений в том сборнике, который он пытался презентовать ей на 8-е марта под видом первого тома избранных стихов Леонида Барсукова. На самом деле книга откровенно попахивала самиздатом, женских писем в десантном рюкзачке не наблюдалось ни в одном из 112 карманчиков, а ветру в нем стало бы тесно из-за бутербродов. Ох уж эти бутеры… Ленечка вытаскивал их по одному после каждой пары – большой кусок вареной колбасы поверх сдобной булки – и перекусывал, оставляя на мятой салфетке созвездие из кружочков выковырянного жира.

А как насчет неопрятных сальных волос, собранных сзади козлиным хвостиком и подвязанных неизменной грязно-серой банданой! Одного взгляда на его прическу достаточно, чтобы самый искренний человеколюб на время почувствовал себя мизантропом.

Впрочем, как раз сегодня он, кажется, волосы против обыкновения вымыл, а бандану то ли сменил, то ли вывернул наизнанку, отчего ее внешний вид несколько посвежел, но разве это меняет дело?

И разве дает ему право, чтобы нагло заявлять на всю ресторацию, мол, ты мне нужна? Да так громко, что все присутствующие разом вывернули шеи в направлении их столика, а два бизнес-боя, сидящие у стены, перестали ковырять вилками в своих бизнес-ланчах, обменялись настороженными взглядами и синхронными жестами ущипнули себя за мочку левого уха, как если бы сомневались в реальности происходящего.

– А ты мне – нет, – равнодушно ответила она.

– Нет, ты погоди, дослушай, – залебезил ее визави. – Ты нужна мне, но не для того, о чем ты подумала. То есть… Неважно! А в целях эксперимента.

– Эксперимент по клонированию клоунов?

Ленечка сделал глубокий вдох, медленный выдох и взял себя в руки. Со стороны это выглядело так: сардельки пальцев легли на край стола, поросячьи глазки подернулись припухлостью век, а голова на толстой шее по самый подбородок утонула в рыхлой сдобе плеч.

– Как показывает опыт, – заметил Ленечка, – ты скорее начнешь воспринимать меня всерьез, если дать тебе пару минут спокойно позлобствовать. Так что я, с твоего разрешения, помолчу некоторое время. Скажем, до прихода гномов.

«Ну, чего глазенки вылупил, интриган? – послушно начиная злобствовать про себя, подумала Лариса. – Ждешь, небось, что я сейчас всплесну руками и заору благим матом: „Ах, Ленечка! Каких таких гномов?“ Ну жди, жди, дождешься… дырки от контрацептива! Крошечного окошка в мир для никчемных уродцев вроде тебя…»

Не дождавшись от нее реакции, Ленечка с нарочитым спокойствием поднял со скатерти отложенную на время важного признания вилку и принялся клевать спагетти из тарелки.

Его вид напомнил Ларисе эпизод с посещением Большого. Ходили, если не врет короткая девичья память, на «Щелкунчика» – Лариса, пара ее подруг и Ленечка, компанию которого пришлось терпеливо сносить, поскольку именно он неожиданно расщедрился на целых четыре билета. В антракте новоявленный меценат прикинул что-то в уме, задумчиво скосив глаза на многотонность хрустальной люстры (до которой, к слову сказать, с четвертого яруса было рукой подать) и пригласил всех троих в буфет. Но пока отстаивали длинную очередь, пока зануда-Ленечка последовательно опрашивал каждую из девушек: «Тебе шампанское? И тебе шампанское? А тебе эклер или корзиночку?», звонок возвестил о начале второго действия. Лариса вслед за подругами, позабыв о нетронутых бокалах и пирожных, поспешила в зал, но на ходу обернулась. Чтобы увидеть, как Ленечка, сгорбившись над одноногим столиком, торопливо набивает рот оплаченными сладостями.

Интересно, подумала Лариса, если я сейчас встану и уйду, он бросится за мной? Или сперва доест спагетти и хлебом подберет с тарелки кисло-сладкий соус?

Закончив наматывать бикфордов шнур спагеттины на вилку, Ленечка снова поднял на нее глаза и объявил:

– А вот и наши меньшие братья.

Лариса непроизвольно посмотрела в сторону входа поверх его плеча.

Сначала все было тихо. Потом входная дверь медленно приоткрылась, спустя несколько секунд закрылась, и сразу стало громко и странно, ведь никто, насколько могла видеть Лариса, так и не вошел внутрь. Возникли одни голоса – карикатурные, как у телепузиков, надышавшихся гелием, – но не их обладатели.

Не сразу Лариса сообразила, что вошедших закрывает от нее сутулая ленечкина спина. Они просто оказались гораздо ниже, чем имело смысл ожидать. Ей пришлось привстать с диванчика и вытянуть шею, чтобы увидеть.

Они ввалились в обеденный зал гомонящей гурьбой, хохоча и обсуждая что-то взахлеб, совсем как дети. Они и выглядели соответственно – маленькая женщина с эскортом их трех маленьких мужчин. Настоящие гномы! Правда, без колпачков на головах и прочей атрибутики с иллюстрации к сказке о Белоснежке, а в нормальных костюмах, только сшитых как будто на школьников. Потребовали:

– Трактирщик! Котел похлебки и восемь тарелок!

– Нет, десять тарелок, я сегодня голоден, как карликовый слон!

– Как слонообразный карлик!

– Э-э, куда такие глубокие! Или ты хочешь, чтобы мы в них утонули?

– Мелкие неси! Шестнадцать тарелок!

– Гулять так, гулять! Двадцать!

И их голоса рассыпались по помещению хрустальными шариками смешков. В каждом шарике ощущалась маленькая трещинка.

Столик лилипуты облюбовали самый широкий и длинный. Сказались, вероятно, внутренние комплексы.

Молниеносно возник официант со стопкой тарелок и алюминиевым котелком, которому, строго говоря, было не место в этом недешевом и стильном заведении. Судя по тому, как покачивался котелок на проволочной ручке, небрежно накинутой на указательный палец официанта, никакой похлебки в нем быть не могло. А по скорости выполнения заказа Лариса определила, что малоросликов здесь ждали. И не только Ленечка.

– Зря, – скупо обронил Барсуков, кстати, так ни разу и не обернувшийся, чтобы посмотреть на новых посетителей. У него был голос пророка, который все знает, но ленится тратить силы на предзнаменования и пророчества.

– Что зря? – спросила Лариса. Понимала, что своим вопросом играет ему на руку, послушно вставляет нужные реплики в пока не ясный ей сценарий, и все же не выдержала, спросила.

– Последние четыре тарелки – лишние, – невнятно пояснил «мистер загадочность».

– Але! – воскликнула женщина-карл за его спиной.

– Оп! – откликнулись мужчины.

Лилипуты ловко, почти виртуозно запрыгнули на стол, одновременно на все четыре угла. «И куда только смотрит начальство?» – с интересом подумала Лариса. Но начальство в лице метрдотеля смотрело туда же, куда и все, молча прислонившись к стене и скрестив на груди руки, причем смотрело с явным одобрением.

Под следующий «Але… Оп!» лилипуты синхронно сделали «колесо» против часовой стрелки, поменялись местами и принялись жонглировать тарелками. Они жонглировали то каждый за себя, то парами, а иногда в игру вступали все четверо и столовые приборы начинали порхать под сводом зала заблудившейся стаей белых голубей.

– Что ты там болтал про лишние тарелки? – рассеянно спросила завороженная представлением Лариса.

– Погоди, еще тринадцать секунд. – Ленечка стал демонстративно загибать пальцы, монотонно считая вслух. – И-раз, и-два…

Настольные акробаты проследили, чтобы ни одна тарелка не осталась висеть в воздухе, затем мужская их часть спрыгнула на пол и рассредоточилась по залу. Оставшаяся в одиночестве женщина надела на голову котелок, пристроив проволочную ручку под подбородком. Сделала два нарочито неуверенных шага вслепую и остановилась в центре стола.

– …и-четыре, и-пять…

Карлы, перебегая от столика к столику и прячась за спинами мирно жующих посетителей, принялись швырять тарелки своей коллеге, а та ловко прерывала их полет, ориентируясь, по-видимому, исключительно на слух, и раскладывала на столе вокруг себя.

– и-девять, и-десять…

Круг из тарелок почти завершен, осталась сущая малость.

– …и-одиннадцать… – упрямо продолжал считать Ленечка.

Последнюю «и», ту, что шла после «двенадцати», он несколько затянул.

– Але! – донесся из-под котелка приглушенный голос женщины. Трое ассистентов, расположившихся по разные стороны и на разном расстоянии от нее, изготовились к последнему, одновременному броску.

– …и-и-и…

Либо ему не хватит дыхания, подумала Лариса, либо он перейдет на детский счет. Типа, двенадцать с половиной, потом с четвертью, с ниточкой, с иголочкой, потом ниточка порвется, а иголочка…

– …тринадцать! – триумфально выдохнул Барсуков под звуки бьющегося фаянса.

Вместо очередного «Оп» раздалось несколько досадливых «Упс!» Жонглерша, вероятно, на пару секунд оглушенная собственным криком, не сумела поймать ни одну из тарелок.

– Ты, кажется, сказал четыре? А разбилось только три, – заметила Лариса, стараясь, чтобы голос ее звучал равнодушно. Но вышло как у того софиста, который первым сказал, мол, «слово изреченное есть ложь». Пока произносила фразу, вроде было правдой, но едва закончила, как лилипутка сделала неловкий шаг назад и еще одна тарелка хрустнула у нее под ногой.

Метрдотель галантно подал руку и помог расстроенной артистке сойти со сцены. Около усыпанного осколками стола откуда-то возникли двое работников совка и щетки, молчаливые, как роботы-уборщики. Спустя минуту ничто уже не напоминало о недавнем инциденте.

– Они что, каждый вечер устраивают такое шоу? – спросила Лариса, пряча любопытный взгляд за хрустальными стенками фужера.

– Нет, – ответил Ленечка. – Насколько мне известно, местный массовик-затейник пригласил их в первый раз. И, думаю, в последний.

– А откуда тогда… А-а, они – твои знакомые! – догадалась она.

– Не совсем, – ответила эта в высшей степени загадочная личность. И снизошла до пояснений: – То есть, я их знаю довольно хорошо, а вот они уверены, что видят меня впервые.

– Ты так часто бываешь здесь? – спросила Лариса, больше не скрывая удивления. Слишком уж посещение подобных заведений было не в стиле Ленечки. Строго говоря, еще недавно она вообще сомневалась в наличии у него какого-либо стиля.

– В последнее время – слишком часто.

– В смысле?

– Подожди немножко, – по-детски попросил Ленечка. Маска фальшивого апломба сползла с его лица, теперь оно приобрело выражение искреннее и наивное. – Ты пока еще не готова поверить мне на слово. Смотри, вот сейчас с улицы зайдут два вьетнамских студента, но бдительный швейцар не пустит их дальше входной двери. Видишь?.. И-шестьдесят три, и-шестьдесять четыре… А теперь отец семейства через три столика от нас громко возмутится, обнаружив в своей тарелке монету… – Неподалеку раздался грозный окрик: «Официант!!!» – Но потом распознает в монете евро-полтинник и передумает устраивать скандал. – «Нет, нет, спасибо, ничего…» – И-восемьдесят девять, и… А та роскошная блондинка на диванчике у стены неудачно прикурит сигарету, и у нее загорятся волосы…

– А?..

– Не волнуйся, это парик. Видишь?..

И тут она – в первый, пожалуй, раз за время их вынужденного знакомства – сама дотронулась до его руки, потому что неожиданно разучилась пользоваться словами, которые метались в голове как тарелки в руках жонглеров, но никак не могли сорваться с губ. Она только смотрела на него, и в глазах ее было написано немое:

– ???

– Хочешь спросить, откуда я все это знаю?

Молчаливый кивок.

– Дело в том, – сказал Ленечка, – что последние полгода я постоянно живу в одном и том же дне. В сегодняшнем.

– Не въехала… – призналась она. – А вчера? Я же видела тебя вчера!

– В это не так просто въехать, – согласился он. – Как я обычно добавляю, никакого бензина не хватит. Молодой человек! Не слышит… Эй, Саша! Александр Леонидович Тарасов, уроженец города Сегежа, республика Карелия, 1983-го года рождения! Уже лучше… Можно еще вина?

– Простите, а мы разве знакомы?

– Вы не поверите, если я скажу, в который раз вы меня об этом спрашиваете.

И Лариса могла бы поклясться, что удивление в глазах официанта не было поддельным.

2.

Почему-то считается, что алкоголь в больших дозах вреден для физического здоровья. Скорее всего, это верное утверждение. Но еще более верно, что порой именно предельная доза алкоголя становится единственным средством не только для поддержания здоровья, физического ли, душевного, но и для сохранения самое себя. И речь, разумеется, идет не о банальном замачивании тушки в спиртовом растворе.

– Нет… Да ну… Чушь! – резюмировала Лариса, дослушав ленечкин рассказ – длинный и непривычно складный, как будто он и впрямь излагает эту историю не впервые. И даже саму себя умудрилась убедить в собственной уверенности. – В жизни так не бывает. Только в кино. Но ты, слава богу, не Бил Мюррей, а я не Энди МакДауэлл. Да и число сегодня не второе ноль второго, а…

– Девятое ноль девятого, – закончил он за нее и нерешительно добавил: – Кстати, ты… очень похожа на нее.

– В смысле? На Энди?! – возмутилась она. – Мне что, уже можно крем от морщин рекламировать? Или краску для седых волос?

– Нет… У вас просто похожие лица. Хотя твое намного моложе. И нос у тебя такой же… уточкой.

– Ну, спасибо! Вот только с утконосом меня еще не сравнивали! – язвительно поблагодарила Лариса, действительно в этот момент напоминающая скорее ехидну.

От ее слов Ленечка, в последние полчаса начавший было походить на почти нормального человека, собрался то ли расплакаться от обиды, то ли снова спрятаться в свою скорлупу из притворного равнодушия и самоуверенности. Оба этих варианта не устраивали Ларису, поэтому она первой протянула ему руку помощи. На полпути рука наткнулась на бутылку коллекционного французского вина и наполнила оба бокала.

– Закончилось, – вздохнула она, потрясая опустошенной тарой, которую не взяли бы ни в одном приемном пункте в силу специфической изогнутости горлышка. – Слушай, – глаза ее блеснули, – если завтра, как ты говоришь, у тебя снова случится девятое сентября, значит, все деньги, потраченные сегодня, вернутся на место? Так, может, закажем еще?

– Легко, – не моргнув глазом, согласился Ленечка и, поискав взглядом официанта, продолжил развивать мысль: – И деньги, и выбитый зуб, и одежда, если что-нибудь вдруг порвется или испачкается, вернется в первоначальное состояние. – Он усмехнулся. – Собственно, я перечислил тебе практически все плюсы моего нового образа жизни.

– Ладно, ладно, – остановила его Лариса. – Допустим, я тебе поверила. Почти. Значит, каждое утро ты просыпаешься в одном и том же дне, завтракаешь, едешь в институт, пишешь контрольную на второй паре…

– Не напоминай, – поморщился он. – За эти полгода я раз по десять прорешал все двенадцать вариантов. Они мне уже во сне снятся.

– Серьезно? – Она импровизировала по ходу беседы. – Ой, а ты не помнишь, как решается последняя задача четвертого варианта, а то я в сомнении… Сейчас я тебе напомню… – Она потянула из лежащей рядом крошечной сумочки в форме сердечка свернутую немилосердным рулоном общую тетрадь.

– Не трудись, – сказал Ленечка, закатывая глаза к потолку. – В грань, являющуюся основанием усеченной пирамиды, вписана окружность…

Он с точностью до запятой и трех знаков после нее воспроизвел условие задачи и начал излагать решение, водя вилкой по салфетке, но Ларисе скоро наскучило его слушать.

– И ты все это запомнил? – восхищенно спросила она. Тут было, от чего прийти в восхищение, ведь в представлении Ларисы варианты заданий им раздали только сегодня утром и всего на один академический час, который, как известно, на четверть короче обычного. Такие уж странные люди эти старички-академики: и жить торопятся, и всех вокруг смешат.

– Пришлось, – с грустной улыбкой ответил Ленечка. – Ты ведь не первый раз проверяешь меня таким образом.

– Да? Извини. Я все как-то забываю, что для тебя эта наша встреча уже… какая по счету?

– Сто четырнадцатая. Из которых ты только сорок шестой раз дослушиваешь до этого места. А еще двадцать семь раз ты вообще отказалась ужинать со мной.

– Значит… каждый твой день все-таки не полностью повторяет предыдущий? Что-то в нем может пойти по-другому?

– Да, конечно, кое-какие мелочи, вроде твоей реакции на мое предложение поужинать или варианта контрольной, который мне достается. Именно эти мелкие различия и оставляют мне надежду.

– На что?

– На то, что когда-нибудь произойдет радикальное изменение, после которого временная петля, в которую меня угораздило угодить, разорвется. Кроме того, никакому прогнозированию не поддаются мои собственные поступки. Поэтому я каждый день решаю, бриться мне сегодня или нет, ехать в институт или не ехать. И все равно бреюсь. И еду. И решаю эту осточертевшую контрольную, хотя уже почти не надеюсь узнать когда-нибудь результат.

Отчаяние, скрытое в его словах, тронуло ее. А что, задумалась Лариса, если бы не Ленечка, а она сама надолго задержалась в одном дне как в застрявшем лифте? Как бы она себя повела? Во всяком случае не стала бы истязать себя ежедневным бритьем и институтскими занятиями! Скорее уж шлялась бы целыми днями по любимым московским улочкам, пересмотрела все фильмы в кинотеатрах, посетила все бутики и кафе. И не ограничивала бы свое меню горсткой риса и овощным салатиком! Ведь если никакого завтра не будет, к чему следить за фигурой? И за внешностью, ведь – внимание! – старость не наступит никогда!!! Жаль только погода сегодня не сказать чтобы «самое то», девятое сентября выдалось слякотным и промозглым. Лучше бы было застрять в каком-нибудь летнем дне и не здесь, а где-нибудь поближе к коралловым атоллам, но и в московской ранней осени есть свои прелести. И если уж этот день стал для тебя последним, то прожить его следует соответственно: взять от жизни все и не задумываться о последствиях!

Да, прервала поток собственной фантазии Лариса, все это хорошо – для нее, юной, привлекательной и успешной. А как быть Ленечке, нескладному, некрасивому и за всю жизнь не получившему не то что письма – короткой записки от так называемых «женщин»?

Она подняла на него взгляд, в котором зависть смешалась с сочувствием как мартини с тоником в ее любимом коктейле (хотя, в отличие от коктейля, взгляду заметно недоставало льда), и спросила:

– А… зачем так себя истязать? Не проще расслабиться и попытаться получить удовольствие?

– Я и пытаюсь, – разглядывая свои ладони, признался он.

– И я… твое очередное удовольствие? – понимающе улыбнулась Лариса.

А что? Проинспектировав все кинотеатры, бутики и кафе, она, пожалуй, тоже занялась бы поиском своей второй половинки. Или трех четвертушек. Или семи осьмушек – чего стесняться, если назавтра все равно все забудется? Но она, присматривая очередного партнера, по крайней мере не поленилась бы адекватно оценить свои шансы. Эх, бедный, бедный Барсучок…

– Ты мой путь, и истина, и жизнь. – Ленечка прямо посмотрел на нее. – Это из Библии, цитата… Ты знаешь, я долго думал, какой во всем этом смысл. Почему именно я остался во вчера, когда все остальное человечество привычно шагнуло в завтра.

– И что решил?

– Я думаю, это такое испытание. Лично для меня. Путь в завтра мне заказан, потому что у меня остались какие-то незавершенные дела еще сегодня.

– Незавершенные дела… – повторила Лариса. – Так обычно перед смертью говорят. А вдруг… – начала она и замолчала, напуганная собственной догадкой. Затем все-таки решилась продолжить: – А что, если ты не можешь жить дальше, потому что именно сегодня должен умереть? Ты не пробовал как-нибудь?..

– Самоубиться? Как в «Зеркале для героя»? Я думал об этом… А ты бы на моем месте попробовала?

– Еще чего!

– Вот и я пока нет. Но если ты мне не поможешь, придется попробовать. Только я пока не решил, каким способом уйти из жизни. Броситься ли под колеса метропоезда, прыгнуть с моста или попросту погибнуть от передозировки…

– …сосисок! – подсказала Лариса, поморщившись. – Может, хватит пафоса? «Погиб поэт, невольник миски, сражен отравленной сосиской», – экспромтом продекламировала она. – И потом, перестань уже меня шантажировать! Говори прямо, какой помощи тебе от меня надо?

– Погоди, я как раз к этому подхожу. Умереть было бы слишком просто и, скорее всего, глупо. Меня же не оставляет мысль, что я должен сделать что-то правильное. Оттого и вожусь каждый день по полчаса с бритвенным станком, и трясусь в трамвае по дороге в институт, и раз за разом вписываю окружность в основание усеченной пирамиды – потому что все это правильные поступки. Понимаешь? Не самые приятные, но правильные. И все-таки те неведомые силы, что задержали меня здесь, явно ждут от меня чего-то другого. Тоже правильного, но более важного и, наверное, сложного. Я должен чего-то добиться, прыгнуть выше головы, стать лучше.

– Как можно стать лучше, если каждый день начинаешь с нуля? – возразила Лариса.

– Не совсем с нуля. У меня же остаются воспоминания, и приобретенный опыт, и кое-какие навыки.

– Навыки?

– Угу. Хочешь, на шпагат сяду? – неожиданно предложил Ленечка.

– Ты?! Хочу!! – с восторгом согласилась Лариса.

В самом деле, Ленечка, которому не жалко потратиться на ужин в приличном ресторане – это одно, но он же, сидящий на шпагате, – абсолютно другое. Ведь она собственными глазами видела, не далее, чем на прошлой физкультуре, как он висел на перекладине. Ни дать ни взять приговоренный декабрист. Нет, во всем, что касается физической культуры, Барсуков был безнадежно, чудовищно бескультурен!

Не обращая внимания на окружающих, Ленечка вышел из-за стола, сложил руки на боковой валик дивана и, скрипнув подошвами, разъехался ногами. Не сказать, чтобы легко и грациозно, но опустился до самого пола и даже звякнул чем-то металлическим по клетчатому мрамору, наверное, ключами в кармане джинсов.

Наградой ему стали несколько вялых хлопков со стороны трех скучающих девиц-переростков, чей столик украшал одинокий полупустой бокал с тремя искусанными соломинками. Вероятно, ленечкину эскападу девицы сочли за продолжение циркового представления, начатого нашими меньшими братьями. Хотя, по мнению Ларисы, Барсуков на шпагате – это намного круче, чем «пашикашинские» гномики, танцующие на столе.

– Неплохо! – не удержалась она от похвалы.

– Пустяки, – отмахнулся Ленечка, бережно подбирая себя с пола. – Каких-нибудь полгода ежедневных тренировок.

– А на руках пройтись слабо? – подзадорила расшалившаяся Лариса, но Ленечка не разделил ее задора. Вместо ответа он раскрыл рюкзак, достал из одного из 112-ти карманов какой-то листок и протянул ей. На узкой полоске бумаги крупной прописью было написано: «А НА РУКАХ ПРОЙТИСЬ СЛАБО?»

– Видишь? – спросил Ленечка. – Я знал, что ты это скажешь.

– Знал?.. – глупо повторила она. – А… что я сейчас скажу?

Этот ответ он не доверил рюкзаку, припрятав в нагрудном кармане.

Новый клочок бумаги и новая надпись: «НЕ ЗНАЮ ТОЧНО, НО ОЧЕНЬ НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ СКАЖЕШЬ: ДА!»

Он ждал ее реакции, не моргая. Даже узкие глазки его на время расширились и перестали масляно блестеть.

– А… – беспомощно начала Лариса.

– Может быть, хватит проверок? – голосом, полным спокойной усталости, спросил он.

– Может быть… – согласилась она.

– Теперь ты веришь мне?

– Да.

– Ты – лучшее, что я видел в этой жизни, – честно и без тени пафоса признался Ленечка. – Ты – то, чего я больше всего хочу добиться. И если не ты моя цель, то я не знаю… Тогда мне, наверное, действительно придется попробовать что-нибудь суицидальное.

– Конкретней, пожалуйста! Что я должна… Чего ты хочешь от меня?

– Побудь со мной, – попросил он. – Просто побудь. Честное слово, я пальцем тебя не трону. – В подтверждение чистоты намерений пухлые ладошки убрались под стол. – Я надеюсь, что если ты будешь со мной в тот момент, когда календарь обычно дает сбой, все пройдет, как надо. Как правильно. Думаю, одного твоего присутствия будет достаточно.

«А если не будет?» – с внутренней усмешкой подумала Лариса, которую уже начинала утомлять эта его «правильность». И, выпустив усмешку наружу, уточнила:

– Просто побыть? До шести утра? – Пожала декольтированным плечом. – Ну хорошо, тут совсем недалеко «Прыг-Скок», там до первого метро никого не выгоняют. Посидим или… попрыгаем?

– Ой, нет, – спохватился Ленечка. – Мы же не в кино. В моем случае момент смены дня не связан с конкретным временем. Сбой происходит не в полночь и не в шесть утра, а именно тогда, когда я засыпаю. Или просыпаюсь. Короче, во сне. Я пытался обмануть систему, вообще не ложась спать, и доживал таким образом до десятого и даже одиннадцатого сентября. Но в конце концов засыпал и снова оказывался в девятом.

– И ты хочешь, чтобы, когда ты сегодня заснешь, я просто была рядом? – недоверчиво уточнила Лариса, выделив слово «просто».

– Да! Так ты согласна?

Его глаза впивались взглядом в ее лицо, а на коже лба, ноздреватой и влажной после ужина и волнующего разговора, плясало отражение пламени стоящей на столе свечи.

Какой же он все-таки неприятный, подумала Лариса. Хотя сама по себе попытка, нужно сказать, недурна. И накормил, и удивил, и даже очень… По крайней мере услышала она совсем не то, что рассчитывала, соглашаясь на его предложение «где-нибудь перекусить».

– Ну-у-у… – протянула она, прежде чем дать окончательный ответ, и, вспомнив, как он точно также тянул бесконечное «и-и-и» в ожидании тарелочного звона, рассмеялась.

3.

Почему-то считается, что физически здоровый человек не должен слышать трех вещей: собственного дыхания, сердцебиения и шагов. Леонид не слышал ничего из вышеприведенного списка, однако, не по причине физического здоровья (эпитет «здоровый» подходил к нему разве что в смысле «немаленький»), а потому лишь, что в данный момент никуда не шел, не дышал, а сердце в его груди тоскливо замерло, пропустив пару ударов, в ожидании ларушкиного ответа.

Ларушка… Только в мыслях он мог называть ее так. Лариса же, чего доброго, срифмовала бы такое обращение с «доярушкой». Хотя вообще-то она равнодушна к поэзии. Достаточно вспомнить, как небрежно она отвергла сборник его стихов… Пусть самодельный, пусть изданный всего в двух экземплярах (каждый из которых, между прочим, встал автору в половинку франклина), но ведь преподнесенный от всего сердца!

Интересно, как она называет его про себя? Барсуковым? Ленечкой? Дай-то Бог!

«Зовите меня Барс! Для краткости», – немного стесняясь, предложил он на первом же собрании группы (впоследствии подобные мероприятия вошли в привычку и стали именоваться интимным термином «групповичок»). Как выяснилось, стеснялся Леонид напрасно. Коллеги-первокурсники, поступившись краткостью, окрестили новенького Барсуком. Едва ли из-за внешнего сходства. Вот если бы фамилия его была Хорьков, а того лучше Хомяков…

Больше на собраниях группы он не появлялся.

«Да! Просто скажи: да! Всего две буквы, чего тебе стоит! Ну, давай вместе… ДА!» – изо всех сил думал Леонид, беззвучно шевеля губами и надеясь, что мысль его обернется острой стрелкой и поразит Ларушку прямо в голову, туда, где между аккуратными бровями притаилась крошечная родинка.

Самая красивая девушка в группе. Да что там, самая красивая девушка в мире! По крайней мере в том мире, к какому он привык, границы которого почти полностью определялись стенами трехкомнатной родительской квартиры, маршрутом 39-го трамвая и коридорами учебного корпуса. Плюс-минус одинокие прогулки по усыпанному бурой листвой парку и ежемесячные визиты в книжную лавку.

Смотреть на нее было невыносимо. Не смотреть – невозможно. Дотрагиваться – непозволительно. Но кончики пальцев дрожали, изнемогая от желания потрогать, и оставляли на белом пластике аудиторных столов блестящие полосы. Особенно когда ему удавалось занять место позади нее и между ними не оставалось никаких препятствий, кроме дерматиновой спинки ее сиденья и тонкой фанерной перегородки, отделяющей один ряд от другого. Он мог часами любоваться ее затылком и несколькими волосками в основании черепа, слишком короткими, чтобы вписаться в прическу. Или смотреть, как уверенно скользит ее ручка по бумаге, оставляя след из крупных, детских, с левым наклоном букв. А еще он мог протянуть руку и коснуться ее волос или плеча, но делал это крайне редко, поскольку ей не нравились его прикосновения – мягко говоря! Ее странным образом передергивало, судорожная волна пробегала от левого плеча к правому и обратно, когда он дотрагивался до нее, пусть даже по делу. Брезгливое «Ну!» срывалось с прекрасных губ, и приходилось бормотать в ответ, что «У меня… карандаш там… закатился… не поднимешь?..» А после, немного придя в себя: «Вот спасибо! Просто жизнь спасла! Эх, Лара, как бы я без тебя… Может, в кино?»

В лучшем случае она воспринимала его робкие ухаживания с холодным равнодушием, а однажды, не выдержав, спросила напрямик: «Чего ты хочешь, барсучоныш? В душу мне влезть без мыла?»

В следующее мгновение голова его резко, но не сильно дернулась назад. Как от пощечины, подумал Леонид, хотя никто из знакомых ему женщин, да, пожалуй, и мужчин, до сих пор не снисходил до контактного рукоприкладства по отношению к нему. Подобным нефотогеничным образом он содрогался всякий раз, когда вместо грациозной пятнистой кошки его сравнивали с неуклюжим остромордым хищником семейства куниц.

Возможно именно тогда Леонид дал себе слово, что рано или поздно, мытьем или катаньем, кнутом или пряником… Короче, он поклялся во что бы то ни стало подобрать обмылочек к ларушкиной душе.

Тем временем Ларушка оборвала наконец свое бесконечное «Ну-у-у» и перешла на вожделенное «Да», но не остановилась на этом.

– Давай попробуем, – поправив сползающую лямку, ответила она.

– Поедем на такси, – объявил он решительно.

Хотя, в принципе, было еще не так поздно и для метро. Но, с другой стороны, глупо, сняв голову, плакать о… Кстати, о волосах… Подгоревший парик блондинки обратно в прокат не примут, значит, с залоговой суммой можно распрощаться. Плюс по тридцатке самой блондинке, или кто она там, и всем остальным статистам. Плюс две с половиной сотни недомеркам из театрально-циркового (из которых, кстати, полтинник можно и зажать: неуклюжие карлики протормозили пару лишних секунд и чуть было не запороли номер с тарелками), двадцатку за бой посуды, сотню Михею за тарасовские паспортные данные и общую организацию. Прибавить к этому полсотни для математика, выдавшего варианты за неделю до контрольной, и три пары порванных в спортзале штанов… Плюс ужин, Господи, ужин! Хорошо еще, от ночной дискотеки удалось отмазаться. Страшно подумать, во сколько обошлась бы ему эта ночь в стиле гранж! Да, в такой ситуации глупо экономить на транспорте.

Но все окупится. Не далее как сегодня все должно окупиться. А если и дальше все пойдет так, как он распланировал, кто знает, может, ему и вправду захочется навсегда остаться в девятом сентября. Или даже… им обоим захочется. Кто знает?

«Чего ты хочешь, барсучоныш? – злобно шипела ларушкина сетра-близняшка в его голове. Ее шепот рикошетировал от внутренних стенок черепа и возвращался засемплированным ремиксом. – В душу мне? В ду-ду-ду-ду, душу, душу, душу мне?»

В то время, как настоящая Ларушка, непривычно милая и кроткая, произносила:

– Давай. Ты пока расплачивайся, а я пойду что-нибудь поймаю.

– Идет, – спокойно сказал он, обеими прикушенными губами скрывая ликование.

4.

«Почему-то считается, что сильные эмоциональные потрясения отрицательно сказываются на физическом здоровье. От них якобы нарушается сон и пропадает аппетит. Чепуха! То есть, сон-то еще туда-сюда. Сон-то, может, и нарушается. Хотя кому он нужен сейчас, сон? А вот аппетит… Аппетит, понимаешь…» – бессвязно думал Леонид, торопливо подъедая холодные макароны и кусочком хлеба собирая с тарелки застывший кисло-сладкий соус. В то время как девушка его мечты, практически, можно сказать, осуществившейся, ждала его на улице, у Барсукова неожиданно случился приступ немотивированного обжорства. Или это все от нервов?..

– Минуту, – обратились к нему, когда он легкой, пританцовывающей походкой двигался между столиками, собираясь осчастливить метрдотеля по имени Михаил – при обсуждении финансовых вопросов охотно откликающегося также на позывные Михей или Михась – солидной прибавкой к жалованью.

– Что? – Леонид остановился, едва не наступив на ногу в сверкающем черном ботинке, небрежно перегородившую узкий проход.

– Уделите нам одну минуту. Пожалуйста, – попросил владелец ботинка.

Они смотрели на него снизу вверх и улыбались, но под их взглядами Барсуков неожиданно начал съеживаться и мямлить:

– Я… вообще-то спешу.

– Ничего, – успокоил один из них. – Всего минуту.

– Мы не дадим вам опоздать, – подтвердил второй.

Уголки их губ снова искривились в вежливой улыбке, глаза же, похоже, не улыбались никогда.

– Ну говорите. Я слушаю, – сказал Барсуков двум парням, занявшим столик у стены.

На вид – максимум на пару лет старше Леонида, они, тем не менее, выглядели раз в десять солиднее, чем он: коротко подстриженные, в одинаковых черных-белых деловых костюмах. Лица парней, в принципе, разные, казались приведенными к общему знаменателю благодаря идентичности их выражений, холодных и фальшиво приветливых одновременно. Единственное очевидное отличие наблюдалось в расцветке их галстуков (черного в желтоватую диагональную микрополоску у сидящего слева и клетчато-серого у его товарища) и в количестве галстучных заколок (на клетчатом галстуке красовались две, приколотые параллельно, а на полосатом, как и положено, одна).

– Да вы присядьте, – любезно предложил правый, махнув рукой в сторону свободного стула.

– Да, пожалуйста, садитесь, – поддакнул левый, а носок его блестящего ботинка ненароком ткнулся сбоку в лодыжку Леонида, так что тот ойкнул от слабой, но неожиданной боли и тяжело опустился на стул. – И не рыпайтесь, – закончил экзекутор, не меняя тона.

– Я… – Барсуков попытался встать, но что-то тупое и твердое по-хозяйски уперлось ему в спину чуть повыше правой почки и он на ослабевших ногах скатился назад.

– Так-то лучше, – похвалили его.

– Все нормально, – негромко объявил обладатель клетчатого галстука, обращаясь, как показалось Леониду, к собственной ладони. – Пернатый с нами. Нет, покладистый. Высылайте клетку, будем эвакуировать. – Он качнул головой, как шизофреник, пришедший к соглашению с самим собой, добавил: – Пятнадцать минут? Добро. Ждем. – И двумя пальцами дотронулся до неброской запонки на рукаве.

– Зачем клетка? – испуганно прошептал Леонид. – Зачем эвакуировать? Я не…

– Прежде всего ты не рыпаешься, – напомнил тип в полосатом галстуке, и давление тупого и твердого предмета на спину Барсукова усилилось.

– Ну, не здесь же нам с тобой разбираться, – насмешливо пояснил его коллега.

«Кто они? Службисты или бандиты? И что означает число заколок на галстуках? Зарубки ли это, отмечающие количество ходок или, допустим, загубленных душ? Или секретные знаки различия? Скажем, тот, у которого одна заколка – лейтенант какого-нибудь ГРУВД, а тот, что с двумя, наверное, капитан. Впрочем, мне-то какая разница? В любом случае пистолет у них наверняка с глушителем, – с отчаяньем подумал Леонид, и капля холодного пота сползла вдоль позвоночника, словно по стенке водяных часов, отмеряющих пятнадцать минут до наступления чего-то еще более страшного. – И ведь не заметит никто!»

Действительно, место было выбрано удачно. Из всех возможных свидетелей происшествия единственным, кто в данный мог видеть пистолет в руках полосатого, был разве что молодой Жан Поль Бельмондо, от которого с учетом сложившихся обстоятельств глупо было бы ожидать помощи. От всех прочих посетителей заведения оружие загораживала спина Леонида, которую он ощущал как никогда широкой и незащищенной.

– Выпьешь? – предложил клетчатый, придвигая Леониду рюмку, доверху наполненную коричневой жидкостью. – Только без резких движений. Да ты не бойся, – подмигнул он. – Тут, кончено, яд, но медленный. Ты столько не протянешь.

Леонид, при всем желании не способный сейчас на резкое движение, поднял рюмку, поставил на стол, облизал мокрые пальцы, снова поднял и осушил дрожащими губами, не почувствовав вкуса. Спросил:

– Зачем разбираться? Я же ничего… – Внезапно его осенило: – Это, должно быть, ошибка! Вы, наверное, спутали меня с…

– С Жан-Полем Бельмондо? – перебил его клетчатый, скосив глаза на фотопортрет, висящий над столиком на стене. – Да нет, Леня. Разве тебя спутаешь?

– А… – сказал Барсуков, окончательно сникший при звуках собственного имени. – За что?

– А за то! – в тон ему ответил парень с пистолетом. – Знаешь ты много, Леня. А с теми, кто много знает, в курсе, что случается?

– Рано стареют? – предположил Леонид.

– Ну, это если им дадут состариться…

– Да что я знаю? – воскликнул вконец напуганный Леонид, за что немедленно получил ребром ладони в область за левым ухом и, прикусив губу, стал спешно сканировать содержимое собственной памяти в поисках важной и, возможно, опасной для кого-то информации. Ничего мало-мальски интересного не обнаружил и повторил шепотом, невольно процитировав какого-то то ли Платона, то ли Сократа – один грек! – Ничего я не знаю.

– Знаешь.

– Да нет же!

– Знаешь, знаешь…

Барсуков с ужасом понял, что продолжать этот бессмысленный спор можно бесконечно, в то время как скупо отпущенная ему четверть часа истаивала с неумолимой быстротой. Он всем своим естеством ощущал течение секунд, как будто каждый квант времени отщипывал по кусочку от его тела.

Леонид опустил пальцы на край стола, закрыл глаза и медленно втянул голову в плечи. Медитативная практика «спящая черепаха» помогла хотя бы отчасти снять напряжение.

– И что я по-вашему знаю? – гораздо спокойнее спросил он.

– Да все! – неожиданно резко заявил пистолетчик, и Леонид снова напрягся: не дрогнул бы палец на спусковом крючке! – И ладно бы знал и молчал, но ты же, Лень, еще и трезвонишь обо всем кому ни попадя. А нам… Помнишь, как в песне? Нам сверху видно все, ты так и знай! Тем более слышно… – Он коснулся указательным пальцем мочки левого уха, на которой Леонид только сейчас рассмотрел крошечную клипсу радионаушника. Точно такая же клипса украшала ухо второго парня.

– Вы про что? Про то, что я?.. тут?.. – Грандиозность догадки не позволяла внятно высказать ее вслух. – Вы что, серьезно?

– Более чем, – подтвердил клетчатый.

В следующий момент Леонид услышал собственный голос, узнаваемый, несмотря на сильные помехи и посторонние шумы. «Дело в том, – сказал голос, – что последние полгода я постоянно живу в одном и том же дне. В сегодняшнем». «Не въе…» – начала ответную реплику воплощенная в магнитной ленте Ларушка, но клетчатый неуловимым движением выключил запись. Леонид так и не понял, откуда она звучала.

Пару секунд он молчал, справляясь с потрясением, затем заговорил, быстро и нечетко, перебивая самого себя:

– Да вы что! Поверили? Вы? Это же бред! Розыгрыш! Развод, понимаете? – Ему почему-то казалось, что если заговорить с этими серьезными, деловыми людьми привычным им серьезным, деловым языком, они скорее его поймут. И, возможно, даже посмеются вместе с ним над возникшим недоразумением, прежде чем отпустить на все четыре стороны.

– Ну, развод не развод… – недоверчиво начал клетчатый.

– Да точно! – не дал договорить Леонид. И он шаг за шагом, стараясь максимально заполнить словами каждую из оставшихся ему минут, посвятил опасных незнакомцев во все подробности своего грандиозного замысла.

– Тут ведь главное в чем? – незаметно увлекшись, заканчивал он свой рассказ. – В точной дозировке порций лапши.

– Какой еще лапши? – не понял полосатый.

– Той, что не вянет на ушах, – почти весело ответил Барсуков. – Объект развода нужно сперва оглоушить чем-нибудь неожиданным вроде выступления лилипутов, чтобы реальность малость покачнулась в глазах, потом довести до кондиции цепочкой мелких совпадений: монета там в супе, загоревшийся парик… А после добить каким-нибудь полным анриалом: с прохожим китайцем заговорить на его языке, ну или хотя бы задачник тригонометрический процитировать по памяти…

– А как насчет шпагата? Опять забашлял какому-нибудь хирургу полста зеленых за операцию?

– Нет. Со шпагатом все честно, – с долей гордости признался Леонид. – Как и сказал, полгода ежедневных тренировок. Просто тайных, чтобы никто не догадался. Я, вообще-то, и на голове стоять пробовал, и на руках ходить, но как-то не заладилось. Что-то не то с центром тяжести.

– Да, да, на руках! – встрепенулся полосатый, и Леонид отметил мысленно, что еще пару таких вздрагиваний в области спины – и напряженные надпочечники, чего доброго, подведут своего хозяина. – По полу елозить ты, допустим, натренировался, а мысли?.. Мысли тоже научился читать? Как ты узнал, что эта твоя попросит тебя на руках пройтись? Мало что узнал – записал заранее на бумажечке, буковка в буковку. А?

– Так это же элементарно! – обрадовался Леонид, которому от облегчения хотелось одновременно смеяться, плакать и в уборную. – Зачем читать, если можно угадывать? Благо попыток – сколько угодно! – Он непослушными пальцами стал развязывать узелок рюкзака.

– Ты смори, без резких… – напомнил полосатый и Барсуков, забывшись, посоветовал ему:

– Да вы не бойтесь!

Из рюкзака, похожего больше на кошелек с неправдоподобным числом отделений, он стал одну за другой извлекать бумажные полоски, одинаковые во всем, кроме текста.

«САМ ВСТАНЕШЬ ИЛИ ЭВАКУАТОРОВ ВЫЗЫВАТЬ?» – гласила первая.

«РАЗВЕ ЭТО ШПАГАТ? БОЛЬШЕ НА ШНУРОК ПОХОЖЕ», – было написано на второй.

«ТАК И Я МОГУ, – утверждала третья. – ДАЕШЬ САЛЬТО ПРОГНУВШИСЬ!»

«А НА СТОЛ ЗАПРЫГНЕШЬ, КАК ТЕ ГНОМЫ?» – вопрошала четвертая.

«И ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ „НОГИ НА ШИРИНЕ ПЛЕЧ“?» – откровенно издевалась пятая.

И еще, и еще, и еще… примерно сотня вариантов. Полосатый, поднимавший бумажки со стола и с подозрением их рассматривавший, утомился уже на втором десятке.

– Ловко, – сказал он.

– Тут самое сложное – не перепутать, какой листок в каком кармашке лежит, – охотно делился секретами окрыленный такой похвалой Леонид. – Пришлось потренироваться.

– Да… Ты, Лень, прям фокусник какой-то, – одобрительно заметил полосатый. – Додик Копперфильд!

– Не о том базарите, – неожиданно холодно сказал клетчатый.

– Вы что? – спросил Леонид, мечась недоверчивым вглядом между ним и заметно поскучневшим полосатым. – Вы все еще мне не верите?

– Не в том дело, верим или нет, – сказал клетчатый. – Мне, если хочешь знать, твои заскоки вообще по барабану. Вот сейчас сдам тебя с рук на руки…

– Да, и на работу, – закончил полосатый, зевнув Барсукову на ухо.

– А я? – спросил Леонид.

– Ты что, серьезно не врубаешься? – чуть подался к нему клетчатый. – Ты опасен, Леня. Со всеми своими дурацкими розыгрышами и разводами. Не понимаешь? – констатировал он, прочтя выражение лениного лица, и вздохнул, покосившись на часы. – Ладно, время еще… Ну вот скажи мне, Леонид, с какого перепуга тебя посетила идея рассказать подружке про петлю во времени?

– Ну как же! – всплеснул пальцами Барсуков. – Кино же такое есть. «День Сурка». Я его еще когда полгода назад посмотрел…

– День Барсука! – обидно передразнил клетчатый. – А еще есть «День Независимости». И «Триффидов день». И «Канун Дня Всех Святых». И много чего еще. Так почему из всех возможных сюжетов ты уцепился именно за этот?

Леонид подавленно молчал. Не говорить же им, в самом деле, что его безумно увлекла основная идея фильма. А именно: двигаться к заоблачной цели, по мере приближения становясь достойным ее.

– А хочешь узнать, почему?

Барсуков не хотел и даже мотнул отрицательно головой, но клетчатый искуситель все равно продолжил:

– А потому, что вспомнил кое-что. Все нормальные люди, представь, сразу после квантизации все на свете забывают, один ты, Леня, никак не уймешься. Вернее, не один, но остальные, к счастью, не наша забота. Ничего… – Он снова посмотрел на часы. – Еще минуты три, а там прилетит за тобой клеточка, почистит тебе перышки, начистит клювик, одним словом, уймет. Ну а мы тем временем отправимся нести свою опасную, трудную и на первый взгляд никому не видную службу. Слышал, Лень, такую песенку? Трум-пурум-пурум-пурум-пурум-пу-пум, – конспиративным баском напел он. – Так вот, это тоже про нас.

– Да что я вспомнил? Что? – промямлил Барсуков. Отступившая было паника накатила новой волной.

– А то! – взорвался полосатый, и впившийся в спину ствол все-таки избавил Леонида от большей части выпитого за ужином вина. – Что ровно в полночь, то есть… через полчаса с небольшим ваши астрономы зафиксируют яркую вспышку в районе созвездия…

– Никаких названий, – строго сказал клетчатый.

– Какая разница? Его же по-любому эвакуировать. Он и так уже знает больше, чем простительно…

– Нет! Пожалуйста, никаких названий! – заскулил Леонид, который окончательно утратил чувство реальности, получив взамен свежую порцию холодного пота, уже на словах «ваши астрономы».

«Если астрономы наши, то вы-то сами – чьи?» – захотелось крикнуть ему. Но он сдержался, лишь нижняя губа из разряда прикушенных перешла в категорию изжеванных.

– Не ной! – шикнул на него полосатый. – И… что это? О-о! – протянул он, взглянув на потемневшие местами джинсы Барсукова. – Не усложняй, парень, нашу задачу. У нас и так забот – по самую стратосферу. Крутимся, как белки в циклотроне, следим, чтоб откат был нормальный, спасаем раз за разом неблагодарное человечество, а тут еще ты!.. Думаешь, легко было перефазировать планетарную темпораль за минуту до катастрофы?

– Ну, положим, за восемнадцать минут, – поправил товарища клетчатый. – Ты еще учти время подлета.

– Ну ладно, за восемнадцать. Думаешь, легко? – повторил полосатый. Его лицо раскраснелось, а губы нервно сжимались и разжимались.

Леонид уже ничего не думал, потому что был не в состоянии, но тем не менее покачал головой.

– А тут появляются такие как ты, чересчур памятливые. И начинают вокруг себя сеять панику. А нам, прикинь, только паники не хватало! Как думаешь, что проще, загнать в сарай десяток обычных кроликов или одного бешеного? А?

– Не говорите мне ничего. Пожалуйста! Я не хочу знать. Не говорите мне ничего, – глядя в никуда, беззвучно шевелил солеными губами Леонид. – Пожалуйста! Лучше сотрите мне память.

Однако, клетчатый то ли услышал его, то ли прочел по губам.

– Ты думаешь, мы не делали этого раньше? – улыбнулся он.

– А что, делали? – Барсуков поднял голову, и промокшая бандана немедленно сползла ему на глаза.

– Естественно. Шестьдесят семь, четырнадцать и шесть циклов тому назад. Заметь, от раза к разу интервалы только уменьшаются, значит, твое состояние прогрессирует.

– Пожалуйста… – попросил Леонид. – Еще разочек.

– Как думаешь? – клетчатый адресовал вопросительный взгляд полосатому.

– Не знаю, – неохотно ответил тот. – Честно сказать, надоел он мне…

– Пожалуйста… – повторил Барсуков, которому нечего было добавить.

– Ладно… – Клетчатый достал из кармана плоскую немаркированную коробочку и вытряхнул на ладонь пару ярко-синих капсул в мягкой оболочке.

– Добавь еще одну, – посоветовал полосатый.

– Куда? И так две нормы.

– Добавь, добавь.

– Да, да, пожалуйста… – присоединился к просьбе Барсуков, чувствуя себя персонажем анекдота про таблетки от жадности.

Капсулы были слишком крупными и сухими, но Леонид, обдирая горло, проглотил их менее чем за секунду, опасаясь только одного: не передумали бы…

– На! – Свободная от пистолета рука полосатого подтолкнула к нему заново наполненную рюмку. – Коньячком отполируй.

Леонид с благодарностью выпил коньяк – в его состоянии он выпил бы и желудочный сок с мякотью, было бы предложено! – и только теперь обнаружил, что в спину ему больше ничего не упирается.

– Отбой, – тихо сказал клетчатый собственному рукаву. – Да, дадим этому чуду в перьях последний шанс.

Он ущипнул запонку двумя пальцами и в упор посмотрел на Леонида.

– Ну, чего уставился? Хочешь запомнить нас на всю оставшуюся жизнь?

Барсуков послушно захлопнул веки.

На негнущихся ногах Леонид дотащился до туалета. Дверь распахнулась раньше, чем он успел дотронуться до ручки. Невысокий мужчина вышел на свет из сверкающей розовым кафелем комнатушки, убирая в карман странного вида мобильник.

– Извините, если задержал, – сказал он, с любопытством изучая джинсы Леонида.

Ничего не ответив, Барсуков шагнул внутрь. Про Ларушку, мокнущую и мерзнущую в ожидании его на улице, он в этот момент даже не вспомнил.

Или это начали действовать таблетки забвения?

5.

Те из окружающих, кому изысканная еда и напитки не затмили весь остальной свет, поглядывали на этого занятного господина с любопытством и необременительным сочувствием. Давно принесенное горячее остывало на его тарелке. Двести граммов белого крепкого, напротив, нагревались в изящном хрустальном графинчике. В пепельнице исходила сладковатым дымком сигарета, которую посетитель успел прикурить, но, кажется, так ни разу и не затянулся. Со стороны казалось, что он то ли курит вприглядку, то ли испепеляет сигарету одной лишь силой взгляда. Тем временем сам необычный посетитель беседовал поочередно то по одному, то по другому сотовому телефону.

«Да выруби ты эту хренотень к чертям собачьим! – переживал его сердобольный сосед, сидящий двумя столиками южнее (сам предусмотрительно оставивший отключенную трубку в гардеробе), впрочем, недостаточно громко. – Хоть поешь как человек!» Ведь почему-то считается, что физическому здоровью не способствуют разговоры во время еды, тем более разговоры по работе.

Строго говоря, разговаривал обладатель пары телефонов не так уж много. Чаще он лишь выхватывал нужную трубку из левого либо правого пристегнутого к поясу чехольчика, похожего на кобуру ковбойского револьвера, большим пальцем обрывал мелодию «Yesterday» или «Подмосковных вечеров» и, приложив мобильник к уху, на какое-то время замирал. Иногда он кивал, выпячивал губы или прикрывал ладонью глаза, но редко произносил что-либо вслух.

Сигарета успела дотлеть и рассыпаться в прах, когда к привычным и уже навязшим на зубах невольных сотрапезников аккордам добавилась новая мелодия. Она была настолько тревожной и странной, что все, услышавшие ее, одновременно перестали жевать. Звук ее, казалось, исходил прямо из груди занятного господина.

– Извините, – бросил он своим невидимым собеседникам, которых в этот момент как раз было двое, и, сложив обе трубки на стол, быстрым шагом направился в уборную, на ходу расстегивая пиджак.

Его рука порывисто отдернула гардину цвета окружающих стен, тактично загораживающую от посетителей белую дверцу с двумя нулями, и повернула серебристую ручку. Дверь распахнулась и мгновение спустя снова захлопнулась за ним.

Оставшись один, занятный господин вытащил из внутреннего кармана громоздкое переговорное устройство черного цвета и причудливой формы, нажал пару кнопок (в ту же секунду оставшиеся в зале почувствовали, что снова могут есть, но к сожалению, совершенно не хотят) и резко тряхнул рукой. Из торцевой части устройства выдвинулась телескопическая антенна, имеющая форму перевернутого конуса.

Господин поднес устройство к уху, привычно помолчал с минуту, затем заговорил.

– Нет, – сказал он. – Никакой эмерженси, скорее всего, семь-дип-фук. Да, толстый просто пусто-пусто-тел. Остальные раз-два-оба тоже. Три бла. Нет, не чисто-чисто-звон. Но на всякий девять-один-один, я бы на месте бер-бера ускорил рип-ван-стоп. Да, ваз-два-один-ноль-пять-понял. Ноу-ноу-проблем! Кстати, вы не забыли, что обещали мне и моим штрих, штрих-штрих заблаговременный эскейп-дабл-Оу-экзит? Ну, хорошо. Два бай.

При этом взгляд господина был направлен строго вверх, на потолочную кафельную плитку со сколотым, несмотря на недавний капитальный ремонт, краем.

6.

Почему-то считается, что прогулка на свежем воздухе, совершенная в промежутке между ужином и сном, в немалой степени способствует укреплению физического здоровья. Ну, физического, положим, это еще бабушка надвое, а вот остатки душевного этот затянувшийся моцион Ларисе гарантированно поистрепал.

Она ждала за углом. Рассматривала фонарные отражения в луже, мерила красивыми ногами расстояние от столба до стеклянного склепика автобусной остановки и изнывала от любопытства.

Наконец они появились. Она еле сдержалась, чтобы не побежать им навстречу.

– И? – небрежно спросила она. – Что с ним?

Они переглянулись и выпустили на волю дикий, долго сдерживаемый хохот, не утихавший минуты три, в течение которых Лариса лишь притоптывала на месте от нетерпения.

– Ничего страшного, – отсмеявшись, ответил один. – Жив.

– Сушит штаны и расходует казенные рулоны, – добавил другой.

– Еще бы! Тройная доза слабительного!

Они снова нервно прыснули, и на этот раз Лариса к ним присоединилась.

– Что вы такое ему сказали?

– Да так… – Тот, что стоял ближе, поднял на нее глаза и слегка наморщил лоб. – Разыграли сценку «Пришельцы среди нас».

– Угу, – вторил второй, округляя глаза. – Они повсюду! Поналетели, понимаешь! Скоро уже в сортир зайти будет нельзя, чтобы на чужого не напороться.

– Короче, сориентировались на месте. – Обладатель клетчатого галстука с двумя заколками снял с уха уже ненужную клипсу и убрал в карман. – Кстати, микрофончик можешь вернуть.

– Вот еще! А если меня снова начнет домогаться какой-нибудь неприятный типус? – Лариса приподнялась на цыпочках и дружески чмокнула одного из парней в щеку. – Спасибо, Тем!

– А меня? – немедленно потребовал другой.

– А тебе Артем передаст.

– Да ладно, чего там, – начал отнекиваться безымянный паренек. – В конце концов для чего еще нужны старые друзья, как не для избавления от непрошеных новых?

Все трое снова рассмеялись.

Они смеялись так весело и беззаботно, как это обычно бывает, когда вам всего двадцать лет, а впереди ждет еще три раза по столько же.

Между тем до полуночи оставалось всего двадцать три минуты.

Плюс семнадцать минут подлетного времени.

Итого сорок. Маловато, чтобы как следует согрешить, но вполне достаточно, чтобы покаяться.

Так что пока-один-один-тесь.

Два бай.

9 сентября – 9 сентября – 9 сентября 2002

Content

Олег Овчинников
День Барсука