Татьяна Степанова

Пир на закате солнца

Вот ужасный, вызывающий дрожь случай про красную пиявку…

Артур Конан Дойл «Пенсне в золотой оправе»

Пролог

ДОКУМЕНТ 377-03. Приложение к материалам уголовного дела, возбужденного по факту пропажи без вести членов группы AF. Документ изъят при осмотре номера (гостиница «Розафа», забронировано для сотрудников миссии согласно инструкции – Шкодер, Албания). Письмо старшего эксперта-криминалиста, сотрудницы следственной группы AF при миссии международного наблюдения ООН Раисы Чистяковой (Raisy Chistyakovoy). Письмо датировано 3 октября 200… г., не отправлено. Адресат – подруга, проживает в Москве, по учетам USWR не проходит.

НАТУСЯ! КОТЕНОК!

Отсюда звонить – целая история, из отеля никаких денег не хватит, так что буду тебе писать, котенок, тем более что, кажется, мы тут застряли надолго. Летели из Черногории чартером, нормально все прошло. Часть наших летела через Вену с пересадкой, так у них была задержка почти на сутки – туман, аэропорт Шкодера не принимал.

Помнишь, ты говорила, что это будет похоже на Кавказ? Так вот на Кавказ это уж совсем никак не похоже. Хотя здесь, на севере Албании, кругом горы. Шкодер невозможно сравнить ни с одним знакомым нам городом. Умом понимаешь, что это вроде как Cредиземноморье, а выглянешь в окно гостиницы – настоящий Горгорот (помнишь, у Толкиена?). Архитектура чудная, дома облупленные, но те, которые красят, – размалевывают аляписто в синий, оранжевый, даже красный. И везде тучи пыли, она очень мелкая, кашель вызывает. У Митри – это наш сотрудник, больше того – начальник, очень славный и простой, без закидонов парень, – так вот у него аллергия на пыль, он, бедненький, просто пропадает тут. Мы стараемся его приободрить, мол, в горах ему станет гораздо легче, хотя никто из нас толком не знает, какие в Албании горы.

Наш отель в самом центре у городского рынка. Рынок здесь – главное место, в этом чувствуется влияние Турции, Востока. Ходили в первый же день с Олегом. Купить практически нечего – местная посуда да китайский ширпотреб, как раньше у нас на Черкизовском. Хотела тебе что-то оригинальное, самое-самое албанское в подарок, так и не нашла. Будем проезжать разные городки и деревеньки, поищу у местных умельцев, там скорее найдешь.

Тут вообще все, и стар и млад, торгуют – сидят на улице у перевернутых ящиков, а на них какая-то снедь, соленья, но я что-то опасаюсь покупать: все день-деньской лежит на жаре, на солнцепеке. Осень здесь очень жаркая и сухая, что же, интересно, было летом, а?

Много домов строится, причем очень быстро, и машины мелькают иногда по улицам такие, что только диву даешься, что кто-то среди этой нищеты способен на таких вот ездить. Вчера видела новехонький «Феррари», стоял возле помойки, драил его тряпкой какой-то тип в рваной футболке. А потом явился еще один тип – ну прямо персонаж фильма Кустурицы, сел за руль и отчалил.

Но Олегу, кажется, нравится тут больше, чем в Косове. Это, по его словам, полная дыра. Олег, он вообще-то ничего… Слушай, котенок, хочется мне о нем с тобой потрепаться, да боюсь сглазить. Уже чуть-чуть больше, чем просто чисто служебные отношения. Хотя особо общаться некогда, работы очень много. Меня предупреждали перед поездкой, так что, видно, с «личным» придется подождать. К тому же Олег, он… по-моему, нравятся ему в основном свистушки, девчонки, возраст у него сейчас как раз такой – для них. Однако…

Мы ведь вместе летели, ты знаешь. И потом тоже вечером, когда заселились в отель, он зашел ко мне. Да, котенок, конечно же, с бутылкой! Здоровый, нормальный мужик без комплексов. До сих пор вот так и не поняла – разведенный или холостой. На разведенного вроде не похож, но до тридцати семи лет прослужить в органах и не жениться? Ты же знаешь, у нас в системе все женятся, как болваны, ни свет ни заря.

В общем, провели вечерок. Он про Косово рассказывал. То-се, потом какие у вас глаза, Раечка… Затем я его вежливенько выперла, хотя… Ах, котенок, теперь вот жалею, а вдруг и не повторится больше у нас такой вечер?

Я все о себе, а как ты? Как твои экзамены? Учиться в медицинском на вечернем, работать – Натуся, милая моя, на это одна ты способна, котенок мой пушистый.

На улице что-то орут. Язык совершенно понять невозможно, но молодежь по-английски шпарит вовсю. Ой, забыла тебе сказать – когда ехали позавчера с сотрудниками миссии мимо железной дороги, видела паровоз-«кукушку», представляешь? Как у нас в фильмах про войну: столб дыма, вагоны битком, даже на крыше едут. А на шоссе наш ооновский джип «мерсы» обгоняют. И как обгоняют – гудят, палец показывают.

В горах, куда едем, говорят, очень красиво. Хвойные леса, скалы, водопады. Но меня что-то все это не радует. Тяжело как-то, тревожно. Может быть, оттого, что читаю сейчас много по работе всего – документов, материалов. Какая страшная штука – война. Что с людьми делали! Убивали, пытали! А ведь все люди. У всех матери были, всех в детстве научить старались чему-то хорошему.

У нас тут в отеле на ресепшн стоит такой красавец портье, просто глазам больно. Под два метра, сероглазый, ключ тебе подает, словно вы на свидании – так и обжигает. Или это мне чудится от недостатка мужского внимания?

Мне еще кое-что чудится, котенок. Точнее, снится. Ночи здесь очень темные. Лежишь в кровати, тени на фоне штор, на потолке. Тени, трещины, как паутина… Эх, были бы тут магазины, прошлась бы, нахватала тряпок по дешевке, сумку бы купила, наконец, себе итальянскую, все бы как рукой сразу – грусть, тоска, дрожь…

Очень хочется домой. Командировка за рубеж – это, конечно, неплохо, тем более в нынешней кризисной ситуации, все-таки платят прилично, но…

Котенок, пожелай мне удачи. Будет минутка вечерком – подумай обо мне, и мне станет легче, спокойнее, как будто дом сразу ближе.

Ну все, целую тебя крепко. Пиши мне на адрес миссии, он у тебя есть. Пиши, как у тебя с «личным», как поживает твой завотделением – «доктор Борменталь» из госпиталя? Есть позитивные сдвиги в ваших отношениях или он все еще дичится тебя? По возможности позвоню, когда вернемся в Шкодер.

Твоя Рая.

3 октября 200… г.

Приграничный с Косовом район Северной Албании

Глава 1

Проклятые горы

– Не ждите, что вам кто-то станет помогать и оказывать добровольное содействие. Не забывайте: не так уж и давно во время «косовского противостояния» те места были, по сути, прифронтовой полосой. Отряд полевого командира Гезима Печа имел там постоянную базу. И хотя он погиб, по нашим данным, от рук своих же, но в глазах местного населения там, в горах, он настоящий герой, партизан. Так что любая попытка с вашей стороны очернить подозрением его героический мученический ореол чревата…

Тон майора КЕЙ ФОР Карлоса Баерза был сух и лишен эмоций. Его вызвали на инструктаж следственной группы AF, он прилетел ночным рейсом из Приштины в Шкодер, но по лицу его было видно, что он относится к своим обязанностям без всякого энтузиазма.

Олег Приходько там, в номере отеля «Розафа», где проживали сотрудники следственной группы, майора КЕЙ ФОР, казалось, и не слушал. Слова Баерза всплыли в его памяти уже в машине. И вовсе не потому, что Баерз говорил что-то уж очень важное, полезное или представляющее исключительный интерес в оперативном плане. Просто он прилетел из Косова, где служил и работал. А это чертово Косово все еще не отпускало Олега Приходько от себя.

Балканский драйв…

Помнится, в 99-м сама идея о том, что капитан милиции, простой российский опер из отдела по борьбе с кражами и угонами автотранспорта, без всяких связей, блата, может подать заявление, пройти комиссию при МВД и практически на три года отправиться на работу за границу в какие-то там международные полицейские силы охраны законности и правопорядка, – эта идея казалась утопией, сказкой. Но сказка в случае с Олегом Приходько стала былью. Он подал заявление, прошел комиссию и был командирован МВД в тот самый КЕЙ ФОР – в тогда еще действующее российское подразделение.

Три года балканского драйва… Кто-то из ребят пустил это словцо. Заграница представлялась землей обетованной. Балканский драйв оказался тем еще дерьмом. И это балканское дерьмо крепко прилипло к подошвам их солдатских шнурованных ботинок.

Не отодрать, не отмыть. Если ампутировать – то только с ногами, с душой…

Тучи черных птиц, кружащих в небе над черепичными крышами, над полями, – эта чисто косовская картинка часто вспоминалась Олегу Приходько, теперь уже полковнику МВД. Дрозды, галки, воронье, сбитое инстинктом в тугой черный галдящий смерч, – над лесом, над пашней, жирной, плодородной, удобренной прахом мертвых, человеческими костями, навозом войны.

Спросить бы у этого Карлоса Баерза: как там ОНИ – все еще летают, галдят, гадят на крыши, жрут червей?

Вместо этого на инструктаже в номере отеля они рассматривали в ноутбуке карту района будущего выдвижения группы да слушали предостережения о настроениях местных. А кого, интересно, местные албанцы должны были поддерживать в том самом «косовском противостоянии» – сербов, что ли? Конечно, своих, конечно, косоваров.

Но одно дело поддержка и сочувствие, другое – соучастие в преступлении. Тем более таком, какое расследуют (точнее, пытаются со скрипом расследовать) члены группы AF при международной миссии наблюдателей ООН.

Работа в группе AF была второй по счету командировкой полковника милиции Олега Приходько на Балканы. На этот раз не в Косово, а в Албанию, в город Шкодер.

«Любая попытка очернить мученический героический ореол чревата…» – эти слова майора КЕЙ ФОР Приходько вспомнил уже в машине – белом джипе с лейблом ООН, который вроде бы сам по себе должен вызывать у албанцев положительную реакцию. «Любая попытка чревата…» – этого самого бородача Гезима Печа, кантовавшегося в горах с автоматом и ватагой бойцов, действительно на севере почитали как героя. Партизан, участник боев с сербской армией и все такое прочее. После публикации книги швейцарского прокурора Карлы дель Понте, где она прямо говорила о похищениях сербских граждан с целью изъятия у них донорских органов и подпольной торговле таким вот «товаром», это имя всплыло вместе с другими именами албанских полевых командиров совсем уже в ином контексте.

В горах на севере на границе с Косовом располагались не только военные базы, но там же, по словам швейцарского прокурора, находились и места, где содержали похищенных людей. Сведения о «желтом доме» в горном селении, предоставленные прокурором, где проводились хирургические операции по изъятию у живых людей донорских почек, сердца, селезенки, печени, предназначавшихся для продажи в клиники и госпиталя, взорвали эфир, обошли все мировые информационные каналы.

«Желтый дом» был найден, осмотрен. Результатов по факту осмотра было получено ноль. Однако именно тогда при международной миссии наблюдателей и была образована специальная секретная следственная группа AF, сотрудники которой вели поиск настоящих мест, где во время войны подобные операции по изъятию органов проводились. Где потрошили людей, где работали настоящие «мясники», где должны были остаться следы, улики, пригодные для идентификации, для предоставления в качестве доказательств в суде.

Кроме этих «мест крови» должны были быть найдены и тайные лагеря, где держали похищенных. А также кладбища, где хоронили убитых.

Одно такое «место крови», по оперативной информации, полученной полицией КЕЙ ФОР, находилось в горах, в сорока минутах езды от границы с Косовом. Однако данные были расплывчаты, группе AF предстояло их уточнить.

Но, как предупредил майор Баерз, на жителей окрестных деревень полагаться в этих поисках и уточнениях не приходилось.

Олег Приходько был к этому готов, ничего другого он, собственно, и не ожидал.

А вот у хорвата Митри Сокола, формально являвшегося старшим группы, это вызывало злость и досаду. Садясь в джип, он не скрывал своего мрачного настроения. Даже не улыбнулся привычно эксперту – криминалисту группы Рае Чистяковой. Она загрузила в багажник свою походную «лабораторию» – что-что, а техника была выдана группе первоклассная. Зато не было, увы, никакой охраны. Как объявили в миссии наблюдения – на автоматчиков просто не хватило средств, бюджет миссии и так был урезан наполовину в связи с мировым кризисом.

Митри Сокол и Олег Приходько получили от майора Баерза фамилию и адрес информатора КЕЙ ФОР в селе Требиште, которое они должны были проезжать. Информатор был из сельской интеллигенции – учитель. Приходько, опытный в таких делах, предпочел бы, чтобы агент был кабатчиком – хозяином придорожного кафе, – эти типы знают много, а видят и подмечают еще больше. А какой информацией мог располагать школьный учитель? Хорошо еще, что он по-английски болтает и на славянских языках тоже, а иначе всей его информации грош цена – ведь шкиптарского (то есть албанского) языка в группе все равно никто не понимает, кроме коренного албанца – водителя по имени Небойша.

Этому самому Небойше за сотрудничество полагался гонорар. Перед отъездом секретарь миссии наблюдателей вручил старшему группы Соколу тысячу долларов – это был бюджет на расходы группы: оплату работы водителя, оплату его же как переводчика с албанского в общении с местными жителями, оплату за бензин, за еду, за ночлег, если бы обстоятельства потребовали ночевки в сельской гостинице. Тысячу баксов работающий албанец из Шкодера мог скопить в лучшем случае за год ударного труда. В горах на севере убивали во время войны и за пятую часть этой суммы.

И при таком раскладе у миссии наблюдателей не хватило бюджета на конвой!

Балканский драйв…

Олег Приходько хлопнул дверью джипа, перехватил взгляд Раи Чистяковой. Соотечественница, боевая подруга… эх, мать моя женщина, и какого черта родное МВД посылает сюда в командировку баб?!

Считается, видимо, не такой уж и «горячей точкой» – не то что, например, Чечня, Кавказ. Как же – заграница… Курица не птица, Албания не заграница. Албания – это вообще и не страна даже, это образ мыслей, способ существования – другой, настолько другой, что и представить трудно.

Албания…

Такого синего неба нет, наверное, нигде в мире.

И такой пыли на дорогах при прозрачности небес – тоже нет.

И такой вот музыки, что льется из магнитолы шофера Небойши – в три голоса, они то сливаются, то вдруг расходятся на верхах, то вновь звучат в унисон – мелодично, варварски, нежно и дико, – и все это вместе под аккомпанемент волынки-гайды, флейты-зурны и барабана.

Там, на скалистом холме над Шкодером, сторожит врагов средневековая крепость Розафа. На ее стенах четыре века назад били турецкие барабаны – до сих пор рассказывают в Шкодере: божественный ритм, неповторимое звучание им придавала человеческая кожа, содранная с пленных, высушенная, выдубленная на жарком солнце.

– Небойша, о чем поют? – спросила Рая Чистякова шофера.

Тот оглянулся, улыбнулся широко, потом посмотрел на Сокола, страдавшего аллергией на пыль, приглушил звук.

– Один раз живем.

– Об этом поют?

– Все вокруг умирает, только Балканы остаются. – Небойша улыбнулся еще шире. Его русский, а также сербскохорватский были вполне адекватны, по-английски же он в основном оперировал словцом «fack!».

Загрузились, уселись, тронулись. «Помогай бог!» – Митри Сокол, капитан уголовной полиции из Загреба, произносил это здесь, на улицах Шкодера, с разными интонациями – и как просьбу, и как команду «даешь!», и как приказ.

Улицы, улицы – город кончился быстро, точно декорации мгновенно переменили.

Рая Чистякова достала из сумки косметичку. Пудреница – солнечный зайчик заплясал по салону, слепящим пластырем лег на глаза.

– Олег Иванович…

– Что?

– Письмо.

– Какое еще письмо?

– Я подруге хотела отправить, думала, почту будем проезжать. Да вот в номере забыла, растяпа.

– Возвращаться – хуже нет дела, – объявил шофер Небойша.

– У вас тут тоже такая примета? – Рая Чистякова спрашивала шофера, а смотрела на Приходько.

– У нас тут в приметы не верят.

– А во что верят?

– В дурной глаз. В имена. В автомат «калаш», хорошо, когда есть он, все сразу просто. – Шофер Небойша явно кокетничал с экспертом-криминалистом группы AF.

Молодость!

– А как это – в имена?

– Ну что не зря даются. Вот куда едем – Проклятые горы называются.

– Отчего же они Проклятые?

Голос Раи Чистяковой журчал как ручей. Ей хотелось поболтать. Олег Приходько подозревал, что ей хотелось поболтать именно с ним. Но он не ловился больше на эти наживки. Чесать языком – это все, что они умеют, эти самые боевые подруги, коллеги по службе. А как только заводишься сам, делают невинные глаза: что такое? Ты меня неправильно понял. Ведь сама же была не против того, чтобы он пришел к ней в номер. Сама же слушала, смеялась, глазами стреляла. А едва он проявил инициативу – сразу на попятный: завтра трудный день, нужна свежая голова, спасибо за приятный вечер, спокойной ночи.

Вот дрянь!

И не так уж она хороша. Блондинка… Подумаешь, крашеная. Или все-таки натуральная? Фигура аппетитная, говорила, что плаванием занимается, что у них с подругой в Москве абонемент в бассейн. Подруга якобы медик, на вечернем… А этот шоферюга-албанец так и пялится на нее, так и пяли…

– Данные абсолютно точные – в этих самых горах, в районе Крумского ущелья пропали сербские военнопленные и еще две женщины, этих привезли в Крум из Призрени, – сказал Митри Сокол Приходько. Данные, правда, были не первой свежести, еще времен военного конфликта, но предоставила их международной миссии хорватская разведка, у которой были свои надежные источники. – Одна из женщин была замужем за албанцем, казначеем в отряде Гезима Печа. И тем не менее она пропала – так же как и остальные. Странный факт.

– Ты говорил, они все были примерно одного возраста – около тридцати лет? – спросил Приходько. – Самый подходящий возраст для того, чтобы забрать у них органы, не находишь, Митри?

– В Крумском ущелье вроде как есть какая-то шахта. Там в первую очередь и надо искать останки. – Митри Сокол, закурив, опустил стекло джипа.

Навстречу мчались, грохоча по ухабам разбитого шоссе, машины, груженные помидорами. Справа и слева тянулись поля. На севере синели горы.

Осень – время урожая, время сбора плодов. Это весна – время любви.

– Олег Иванович… Олег…

Приходько обернулся к Рае Чистяковой. Когда-то в Косове у него было другое имя – Троянец: оперативный псевдоним, под которым он проходил в отчетах руководству, ставший его прозвищем. Считалось, что в нестабильной обстановке гражданского противостояния действовать под псевдонимом проще, чем под своей настоящей фамилией.

Троянец… Он уж и забыл…

Нет, как можно забыть? Эх, балканский драйв, балканский драйв! И вот он снова здесь под этим небом, только по другую сторону гор.

И все-таки глаза у НЕЕ, у этой девахи, красивые. И улыбка светлая… Там, в горах, если повезет, будет у нее, бедной, много работы. Поиски образцов – следы крови, пригодный для исследования генетический материал, видеосъемка, фиксирование данных. Только вот что это будет за место? Дом? Больница? Участок леса, где когда-то располагался полевой госпиталь? По данным, которыми располагает группа, у тех, кто туда попадал, не было шанса выжить. Их тела, их органы представляли уже чисто коммерческую ценность. Их потрошили, вырезая все, что можно было продать в качестве донорских органов. В том «желтом доме», про который писала швейцарская прокурорша дель Понте, было организовано что-то вроде «отделения полевой хирургии». А сколько таких мест было еще здесь во время войны?

– Олег, мы по пути где-нибудь остановимся? – спросила Рая Чистякова. – В каком-нибудь городке, где есть базар?

– В Требиште остановимся.

В этом горном селе следовало встретиться с агентом и получить информацию, если таковая у него имелась (в это Приходько-Троянец особо не верил).

– Хочу подружке Наташе купить какую-нибудь вещицу чисто албанскую, – делилась Рая уже с Соколом, – сувенир на память.

Грузовики, грузовики навстречу. Длиннющие фуры с ящиками слив, яблок, абрикосов. Ржавые ангары автомоек со странной вывеской «lavash» аршинными буквами. И вдруг справа на склоне – точно нарост, старый бетонный дзот с поросшими кустарником стенами – когда-то убежище, а теперь просто придорожная уборная.

Если бы могла душа отделиться от тела, воспарить ввысь и оттуда, сверху, взглянуть на эту картину – лента шкодерского шоссе, рассекающая поля, теряющаяся там впереди в лесу, снова выныривающая из чащи, вьющаяся серпантином все выше и выше в горы… И на этой серой растрескавшейся ленте – новенький белый джип с синим ооновским лейблом – такой быстрый, такой мощный, напичканный под завязку современным оборудованием, новейшими системами навигации и прочей электроникой и все равно неотвратимо и фатально мчащийся в никуда. Уже почти готовый пересечь невидимую границу.

Но они не знали ничего о том, что их ждет.

Осень – это время урожая. Пора фур, груженных помидорами.

В помидорном царстве как-то вообще не думается о смерти.

И о том, что еще страшнее.

Горы сначала стали просто ближе, а потом окружили, нависли, стиснули со всех сторон. И эта смена декораций опять-таки произошла практически мгновенно. Буковый лес, сосны. Ярко-желтые пятна среди зелени, палая листва. Все вверх и вверх, к горному перевалу. Бурые черепичные крыши какого-то городка и минарет мечети. Поворот – петля серпантина и…

– Черт, что за знак такой? – не удержался Приходько, ибо на синем дорожном треугольнике был намалеван… бегемот.

Бегемот в албанских горах?! Нарисованный, как лось на таком же вот синем треугольнике где-нибудь у нас под Тверью.

– А, это с войны, – отмахнулся шофер Небойша. – Граница рядом. КЕЙ ФОР карту дорог делали, поставили свои знаки.

– Для удобства обозначения: поселок «льва», поворот «бегемота», – пояснил Сокол. – Тут на границе батальон из Южной Африки стоял на демаркации. Там, на севере, сербская армия, тут, в горах, банда Печа.

– Отряд, – тихо, однако настойчиво поправил шофер Небойша.

– Отряд, – Сокол многозначительно глянул на Приходько: слыхал? – А посредине силы КЕЙ ФОР, которые даже не утруждали себя албанской топографией.

– Ой, смотрите, это же водопад, вон там – какая прелесть! – воскликнула Рая Чистякова.

Ручей, низвергающийся с утеса, бурлящий, пенящийся по гальке.

Синева.

Тени от деревьев.

– Нравится тут? – спросил Небойша Чистякову.

– Да, очень красиво. Я думала, будет как Крым. Но это не Крым.

– Шен Кол место называется.

– Здорово. Красиво.

– Святой Кол.

– То есть… как это понять?

Приходько, до этого пропускавший их треп, прислушался. Странный какой тон у шофера. А вообще, что мы, группа AF, знаем об этом парне? Работает на миссию, жаден до денег, лихой водила. И это практически все, что о нем известно.

– Ну делали такое. – Небойша бросил руль, показал руками сначала «длинное», потом, что строгает. – Брали в лесу ствол крепкий – бук и делали ему острый конец. Очень острый, чтобы насквозь проходил, как меч. У нас был шофер с этих мест – он рассказывал. Всегда здесь так делали, в старину – не сейчас, конечно. Делали кол. Там где-то дальше церковь была. Старая, от папы римского, еще при турках монахи приходили, строили. Так вот несли туда освящать. Получался святой кол, крепче железа. Себя так спасали.

– От кого спасали? – спросила Рая.

– Сказки, – усмехнулся Небойша. – Тут в этих горах… Боялись…

– Кого боялись-то? Гезима Печа вашего? – не выдержал Приходько.

– Сказки, – повторил шофер уже без улыбки. – Знаешь, русский… ты ведь за сербов тогда во время войны стоял, я знаю… Мое дело сторона, я работаю, деньги коплю, в Америку уеду отсюда, хочу уехать. Только знаешь, русский, люди здесь в этих местах и до войны пропадали. Не веришь мне – спроси там, в Требиште, они подтвердят.

– По какой же причине пропадали люди?

– Не знаю. Знаю лишь, что у нас так просто место проклятым, а вещь святой не назовут.

– Вон село, мы подъезжаем, – сказал Сокол.

Дома на склоне горы и мечеть Требиште было видно издали, однако ехали еще примерно четверть часа. Облупленные домишки под черепичными крышами ползли вверх по горе уступами среди зелени и серых камней. Разбитая, выложенная булыжником улица уводила к рыночной площади. Джип свернул на сельскую улицу и сразу же застрял в стаде коз и овец, их куда-то гнали бородатые угрюмые мужики в брезентовых плащах. Шофер Небойша тут же вступил с ними в жаркую перепалку, но это помогло мало. Стадо шло своим путем, обтекая джип с обеих сторон, блея, никуда не торопясь. На противоположной стороне улицы в пробке застряли два мотороллера – их водители, совсем молодые парни, тоже что-то орали пастухам.

Никого, кроме коз, пастухов и мотоциклистов, не было видно. Требиште выглядело пустым, практически безлюдным.

Приходько спросил Сокола: что, поедем прямо к школе, вызовем учителя? Вроде это вообще против всяких правил работы с агентурой. Решать оперативные вопросы в чужой стране через переводчика – с таким стилем работы трудно было смириться. Но ничего другого не оставалось. Агент КЕЙ ФОР, этот самый учитель… как там его… какой-нибудь очередной Корча или Дроча (к албанским именам Приходько никак не мог привыкнуть)… Учителя звали Лека и, судя по времени – три часа пополудни, он должен был быть еще в школе на уроках.

Но Сокол, который сам родился на Балканах и знал толк в таких делах, приказал остановиться на площади возле кафе. Оно располагалось в покосившейся мазанке дверь в дверь с продуктовой лавкой. Пахло шаурмой, кофе и чем-то пригоревшим. У дверей за колченогими столиками сидели старики. За стойкой царил усатый, как таракан, хозяин в кожаном жилете. Под потолком работал телевизор, а на стене висели портреты матери Терезы (албанки по рождению), красавца короля Зога Первого и президента Буша-старшего.

Шофер Небойша крикнул хозяину что-то типа: принимай гостей, шевелись. Потом показал Рае Чистяковой замызганную дверь: тут, мол, туалет, если надо. Откуда-то вынырнули две тетки в черном и засуетились, вытирая столы и разгоняя мух, – джип с синими буквами ООН произвел впечатление в Требиште, где все решили, что приехали американцы.

Не успели глазом моргнуть, как, запыхавшись, в кафе влетел долговязый очкарик в сильно поношенной тройке, сшитой по моде 80-х. Приходько вспомнил фото, показанное майором КЕЙ ФОР, – ба, да это же наш агент Лека! Сам явился. Вызывать на стрелку даже не пришлось. Вот это да! На виду у всех, в кафе – стучать, никого не боясь, не стесняясь.

– Кофе по-турецки? – спросил Сокол.

– У меня давление, премного благодарен, господа, я выпью стакан молока.

Если это можно было назвать паролем и отзывом… Медленный с запинкой инглиш. В кафе все благоговейно замолкли.

– Пожалуйста, присядем. – Приходько кивнул на столик снаружи под линялым навесом. – Ждали нас?

Учитель Лека пожал плечами. Снаружи беседовать было как-то спокойнее, да и легче дышалось. Подошла, вытирая руки бумажной салфеткой, Рая Чистякова. Учитель вежливо поклонился ей. Он производил довольно приятное впечатление: этакий интеллигент-просветитель, внешне очень похожий на Ибрагима Ругову.

– Так вы ждали нас? – спросил Приходько.

– Как сказать. Мне сообщили – приедут.

– Вам сообщили, что конкретно нас интересует?

– В общих чертах.

– Почему жителей совсем не видно? – спросила Рая Чистякова по-русски. – Спросите у него.

– Женщина – ваш сотрудник или жена? – в свою очередь, поинтересовался агент.

– Сотрудник, можете говорить совершенно свободно. Из отряда Гезима Печа в селе сейчас кто-то есть?

– Много людей. Вас интересует Печ? Его убили три года назад.

– Мы знаем, мы хотели бы…

– Во-он тот дом напротив. Гнездо аиста на дереве. Видите на пороге женщина в черном? Это мать Ильяса, который и застрелил Печа – дал очередь из автомата. Он пробрался к нему в дом. Это произошло не здесь, а на приморской вилле, Печ разбогател, купил себе дом на море.

– Он сделал себе состояние на похищениях людей и торговле донорскими органами, – перебил Сокол.

– Ильяс сейчас, по слухам, в Америке, боится кровной мести, хотя у Печа не было родственников, которые могут отомстить, – продолжал агент, словно не слыша. – Это дело прошлое.

– Когда Печ был жив, сюда в село привозили людей из Косова?

– Никогда, что вы! Я живу тут всю жизнь.

– Вы что преподаете? – спросил Приходько.

– Литературу, наш родной язык, немного английский, чтобы наши дети могли приобщиться к…

– А вам известно, что по международным законам похищение людей с целью изъятия у них донорских органов – тягчайшее преступление, которое не имеет срока давности?

– Какая, собственно, информация вам необходима?

«Если даже агент, которому кейфоровцы доллары платят, так виляет, не идет на контакт, – подумал Приходько, – то что уж говорить о других? Они все тут горой друг за друга – соплеменники, объединенные клановой порукой».

– Конкретный факт, подтвержденный нашими военными источниками: пропажа в Крумском ущелье сербских военнопленных, доставленных через границу, а также двух женщин, – вмешался Сокол, начинающий терять терпение. – Крумское ущелье отсюда всего в нескольких километрах. Мы расследуем этот конкретный факт. Мы подозреваем, что…

– Простите, судя по выговору, вы хорват?

– Я майор загребской уголовной полиции и в настоящее время сотрудник международной следственной комиссии, – повысил голос Сокол. – Ваш Печ – садист и убийца, у него руки по локоть были в крови.

– Он когда-то учился в нашей школе. А Ильяс, который его убил, был моим учеником. – Лека снял очки, протер их полой пиджака. – По Крумскому ущелью у меня нет информации. Наши туда не ходят. Давно не ходят.

– Там вроде бы есть какая-то шахта. Возможно, тела пленных были спрятаны там. – Сокол явно верил данным своей хорватской разведки. – Если операции по изъятию органов проводились не здесь, в Требиште…

Учитель испуганно замахал руками.

– Если не здесь, то, значит, где-то поблизости от Крума. Там есть населенные пункты?

– Нет.

– Может быть, там был полевой госпиталь?

– Никакого госпиталя, никакого жилья. Туда даже пастухи стада не гоняют вот уже сколько лет.

– Потому что там была база отряда Гезима Печа?

– Он был родом из нашего села – Гезим и почти все его бойцы тоже были местные. Они воевали в Косове. В перерывах между боями возвращались сюда. Но никогда бы они не сделали базу для отряда в Круме!

– Почему?!

– Олег, что они так кричат? – тихо спросила Рая Чистякова у Приходько, который тоже, несмотря на весь свой косовский опыт, уже здорово плавал в их громком сербскохорватском.

– Почему? – повторил Сокол. – Вы уклоняетесь от ответа. Вы обязаны помогать нам в расследовании. А вы…

– Это место – Крум… туда никто не ходит, не ездит вот уже много лет, много десятков лет. Даже при коммунистах так было: и раньше тоже. Я объясняю вам. Печ не мог никого привезти туда из Косова. Он и его бойцы в Крум не совались.

– Что он говорит? – не унималась Рая Чистякова.

– Говорит, что Крумское ущелье для местных что-то вроде запретной зоны, – пояснил Приходько.

– Это туда, куда мы едем?

– Да.

– А как он это объясняет?

– Подожди, Рая… Вы, Лека, должны сказать нам правду. Причем так, чтобы мы поняли.

– Иностранцы не понимают, албанец понимает такие вещи с полуслова.

– Какие вещи?

– Дурная земля. Даже не земля, а… – тут агент произнес какое-то слово по-албански: странное сочетание шипящих звуков. – Это ИХ место. Живым там делать нечего, иначе беда. И дело даже не в вере, не в традиции, это здесь просто не обсуждается. Об этом вслух не говорят.

– Ничего не понимаю. – Сокол закурил. – Традиции, не обсуждается… Совершены тяжкие преступления, военные преступления, а вы – наш сотрудник и, по сути, укрываете…

– Я никого не укрываю. Я честно пытаюсь оказать вам содействие. Я утверждаю, что никаких военнопленных в Крум бойцы Печа привезти не могли.

– У нас точные данные. Люди пропали, погибли. Мы собираемся это проверить там, на месте.

– Я не спорю: кто-то из этих несчастных мог встретить свою смерть… там. Но вам не следует туда ездить, – тихо сказал учитель.

– Мы поедем в Крум, а вы поедете с нами.

– Нет. Ни за что.

– Мы доложим руководству, что вы отказались, – сказал Приходько.

– Я… я не могу. Если я поеду… даже если я вернусь, я буду вынужден уехать из села, все бросить. Я стану изгоем здесь.

– Но почему? Вы же взрослый образованный человек. Объясните нам.

– Вы иностранцы. Иностранцам это сложно объяснить. Видите во-он тот дом, там, наверху?

Приходько поднял глаза – мощенная булыжником улица, велосипедист, столбы с провисшими проводами, веревки с бельем, которое полощет ветер, и дальше над всем этим горы, а над их вершинами – то ли туман, то ли облака. Еще четверть часа назад небо было чистым и ясным, и вот уже что-то натянуло с севера. Какую-то муть.

– Кажется, дождь собирается, – жизнерадостным тоном Пятачка оповестила Рая Чистякова.

Она отчаянно скучала, не понимая ни слова. Пила свой кофе, благоразумно отказавшись от жирной подозрительного вида шаурмы. Грызла печенье из выданного сухого пайка. Она была разочарована: что в Требиште не оказалось базара, никаких поделок для туристов – ничего, что можно было бы привезти в качестве албанского сувенира.

Дом, на который указывал агент, был высоко – развалюха с проваленной крышей, с зияющими дырами окон.

– Его давно бы сожгли, но боятся, что пожар пойдет вниз, трудно тушить и пострадает все село.

Подошел хозяин кафе, что-то спросил.

– Не желаете пообедать? Он поджарит виршлу на углях, это колбаса, очень вкусно, я советую, – усмехнулся учитель Лека. – У него и ракия найдется. Все лучше, чем ехать туда. – Он жестом задержал хозяина кафе, показал на дом-развалюху. – Мне сорок, я помню тех, кто жил в том доме. ОН… он был старше нас… В семьдесят втором это было… да, точно… в семьдесят втором, ему тогда было двенадцать… У него было прозвище смешное Карамель, он любил сладкое…

«Кто знает, чем была Албания в 72-м? Наглухо закупоренная от внешнего мира страна. Мы ее, кажется, в школе по географии даже не проходили, – подумал Приходько. – Вроде и нет такой страны совсем».

– Его отец был партийный, возглавлял ячейку, у них в семье было много детей – кроме старшего по прозвищу Карамель, еще пять сестер и совсем маленький братишка – трехлетний. Всего семеро. Их мать умерла родами. Их всех считали детьми албанского народа, потому что отцу было некогда с ними возиться, он вечно был в разъездах, выступал на собраниях. Однажды он приехал из Шкодера и объявил, что организует в Крумском ущелье кооператив – животноводческий, кажется. – Учитель Лека покашлял в кулак. – Я сам этого, конечно, не помню, мал был, слышал потом. Эта история… о ней тут у нас не забывают. Ему говорили – старики говорили, что Крум – плохое место, что скот там не выживет, но он ничего не хотел слушать. Упрямый был человек. Местные все наотрез отказались, тогда он привез наемных рабочих, пастухов из аромунской[1] общины – откуда-то из долины. Было лето, каникулы, и он послал туда и Карамель… Я его хорошо помню, хотя и мал был. – Он обратился к хозяину кафе, и тот тоже кивнул – нехотя. – Вот он тоже помнит, он и Карамель были ровесники. Карамель находился в Круме около недели, считалось что это что-то вроде производственной практики. Что там было – я не знаю, никто из наших не знает. И куда делись пастухи-аромуны, тоже неизвестно. Тут у нас в селе потом было много полиции, когда ЭТО началось…

– Покороче, нам пора ехать, – нетерпеливо перебил Сокол. – Вон какие тучи, только грозы еще нам не хватало.

– Пожалуйста, выслушайте до конца, иначе я никогда не прощу себе, что не сумел отговорить, удержать вас, – тон агента изменился. – Что там случилось с ними со всеми в этом Круме, неизвестно. Скот, который туда пригнали, потом видели в разных местах – овец, коров… Через неделю Карамель появился в селе. Среди бела дня он шел по этой вот улице к себе домой. А там были только маленькие сестры и трехлетний братишка. Он зашел в дом, потом соседи услышали крики. Кричал ребенок, жутко кричал… Соседи выбили дверь. Карамель… он был там, в комнате. А его брат – он был у него. Карамель вцепился в него, как в свою добычу, – изорвал ему все лицо, откусил нос. Когда соседи ворвались, он не перестал терзать его, как волк, как бешеная собака. Там все было красное, липкое, а он – этот мальчишка… этот проклятый навечно… он чавкал и причмокивал, сосал, как пиявка, словно это было сладко – сладко… как карамель, которую он так любил. Прибежал полицейский, прибежал начальник отряда самообороны – вот его отец, – учитель снова кивнул на хозяина кафе, – они пытались с ним справиться, связать его, но куда там – он вырвался и убежал. Его искали… Перестали искать после того, как из больницы пропало тело его трехлетнего брата…

– Как это пропало? – спросил Приходько.

– Пропало. А потом одна за другой в течение нескольких ночей пропали и все девочки, сестры. Их хотели отвезти в Шкодер, но не успели.

– А их отец, этот партийный деятель?

– Он вернулся из города, когда все уже было кончено. Он понял, что он натворил. Что люди не простят такого. Он застрелился из ружья. Знаете, для него это был самый лучший выход. Иначе бы он тоже, как они…

– Что тоже? – Приходько встал. – Слушайте, я напишу рапорт майору Баерзу о том, как вы выполняете свои обязанности перед КЕЙ ФОР.

– Вот он, – агент ткнул в хозяина кафе, – видел ИХ. Он расскажет вам.

– Ну? – Приходько смерил хозяина кафе взглядом.

Короткий переговор по-албански.

– За деньги расскажет. – Учитель кашлянул. – Десять долларов достаточно.

Сокол с грохотом отодвинул стул. На его смуглом лице было написано: все, с меня хватит этой комедии! Но Приходько решил выдержать до конца. Не то чтобы ему было интересно (он давно вышел из возраста, когда интересует ВОТ ТАКОЕ), не то чтобы оперативный опыт ему подсказывал – стоит, стоит послушать, а так… просто так. Это было что-то похожее на импульс, только вот он не понял – внутренний или внешний. Он достал из бумажника купюру и протянул ее хозяину кафе.

Тот вернулся к стойке, принес бутылку ракии, стаканы, налил всем, выпил сам. Голос у него был хриплый. Учитель Лека переводил:

– Это произошло через два месяца поздней осенью. Здесь, в селе, были мобилизованы все мужчины в отряд самообороны. Его взял с собой отец на ночное дежурство, он был старший отряда. Они ехали верхом. Было не так уж и поздно, хотя осенью рано темнеет. Они услышали рев скота и увидели у дороги несколько коров – из тех, что когда-то пригнали в Крум на пастбище. Коровы были все в мыле и мычали… А потом они с отцом увидели… Одним словом, на коров шла охота – там, в горах. Только охотились не волки, не шакалы, а… Их была целая стая. Он говорит, одна тварь на его глазах вспрыгнула корове на холку и впилась в шею, они повалили свою добычу в траву и начали пожирать живьем, растаскивая по траве кишки. Он говорит, отец заорал не своим голосом «Беги!» и хлестнул его коня плеткой. Тогда, в 72-м, здесь не было машин, только быстрый конь мог спасти…

– Детально опишите нашему водителю маршрут до Крума. – Приходько жестом оборвал обоих.

– Он говорит, их было семеро там в этой стае. Он даже кое-кого узнал, хотя ИХ уже было трудно узнать, очень трудно! – учитель Лека встал. – Я прошу вас. Вы не понимаете. Будет большая беда, если вы…

– Все собираемся и к машине. – Приходько кивнул Рае Чистяковой.

– Что они вам сказали? Почему у них такие лица? – Она вдруг не на шутку встревожилась. – Олег, ты… Митри… – Она обернулась к Соколу.

– Ничего, все пустое, – ответил тот. – Они просто не хотят, чтобы мы ехали в Крум. Боятся, что мы там обнаружим доказательства того, чем они тут все занимались во время войны, служа в банде этого мясника Печа.

В машине он продолжил свою мысль:

– Этот учитель не отрицает, что в селе много бывших бойцов отряда. Если мы что-то найдем в Круме, местная албанская полиция и прокуратура не смогут оставаться в стороне, начнется расследование, их всех потянут к ответу. Печ мертв, с него уже не спросишь, спросят с них – кто был в отряде, кто охранял пленных, кто транспортировал их, кто потом хоронил, прятал тела.

Приходько в этот момент увидел, как агент Лека подошел к шоферу Небойше и начал что-то сбивчиво и страстно ему втолковывать. Небойша вернулся за руль.

– Говорят, туда нет дороги, – сказал он после паузы.

– Туда есть дорога, пусть они не лгут.

Рая Чистякова достала ноутбук и открыла карту Google, увеличила, нашла снимки со спутника. Они сравнили со своей собственной картой.

– Получается, что, по официальным данным, Крум – это территория национального природного заказника, – сообщила Рая.

– А по нашим данным, это район базирования отряда Печа и место, где, возможно, проводились операции по изъятию донорских органов. – Сокол «перелистал» снимки со спутника.

Небойша обернулся к нему и вдруг что-то быстро, нервно произнес по-албански. Какое-то странное словосочетание почти целиком из шипящих.

– Замолчи, – отмахнулся Сокол. – Тебе самому-то не смешно?

– Чего это он? – нахмурился Приходько. Небойша, их переводчик, никогда не позволял себе такого.

– Говорит, что к нему обращался учитель, умолял повернуть назад. Он, мол, свой, должен понять, – Сокол поморщился, – про какую-то пиявку…

– Пиявку?

– Ну, пиявка, upir по-нашему… черт знает что…

– Учитель сказал, это как зараза. Хуже чем вирус. И человека уже не существует. Слушайте, я хочу получить деньги за поездку, – выдал Небойша.

– Сейчас?

– Да, иначе я…

– Ты что там, в кустах гашиша накурился? – грубо оборвал Сокол, прибавив ругательство, понятное русскому уху и без перевода.

– Говорят – туда ехать опасно. Заплатите мне сейчас, хотя бы за половину пути.

Приходько, удержав Сокола, уже готового взорваться, сунул Небойше деньги – на, подавись. Не хватало только собачиться сейчас между собой.

– И все же, что случилось? О чем речь идет? Вы скрываете от меня – это нечестно. – Рая Чистякова нахмурилась. – А по-моему, вид у этого учителя был искренний.

– Нет времени пересказывать все эти глупости, – отмахнулся Сокол. – Знаете, коллега, после войны мы все здесь так мечтали жить в объединенной Европе, без границ. А теперь меня это объединение, этот «микст» что-то пугает. Какие преступления стали совершаться, я в полиции уже пятнадцать лет служу – ничего подобного раньше… Что они нам рассказали… Чушь собачью! Даже соврать не смогли правдоподобно, чтобы выгородить своих сельчан. Пиявка… Upir… Это ж каменный век, Средневековье. Они до сих пор тут, в этих горах, живут по средневековому укладу. Когда здесь невеста замуж выходит, ее родня в качестве подарка жениху пулю дает. Чтоб было чем прикончить в случае ее измены, чтобы на патрон не расходоваться. А их кровная месть? Это дикий обычай. А их…

– Лучше бы к здешнему мулле заехали, – прервал его Приходько. – Право, было бы больше пользы.

Село Требиште давно исчезло за поворотом дороги. Но что-то осталось… Отголосок, эхо…

Тени стали длиннее, солнце садилось в тучу, похожую на гигантский дирижабль.

– Тут дожди если зарядят, то надолго, – сказал шофер Небойша.

Горная дорога, линия электропередачи, столб с указателем. И – черный «Мерседес», взявшийся словно ниоткуда, а за ним еще один – мимо, мимо. Какой-то местный набоб – чиновник или военный с охраной – на большой скорости с гор в направлении Шкодера. И снова столбы, столбы с указателями, эти вехи цивилизации.

И вдруг дорога, поднимавшаяся все выше, перевалив через гряду, пошла вниз, и возник перекресток. Направо уводило хоть и разбитое, но асфальтированное шоссе, туда же шла и высоковольтная линия. Налево змеилась ухабистая поросшая травой грунтовка. Видно было сразу, что по ней ездили мало.

– Сворачивай, – приказал Сокол, сверившись с картой.

Свернули налево и через два километра въехали в буковый лес. Лучи заходящего солнца сквозь кроны, тронутые желтизной. Небойша прибавил газа, то и дело поглядывая на навигатор. Дорога шла вниз. Приходько высунулся наружу и понял, что они уже едут по ущелью – буковый лес густо покрывал склоны, потом он поредел, и дорога ушла в туннель, пробитый в толще известняка, – очень короткий туннель, похожий на въездные ворота. Выехав из этих «ворот», они увидели что-то непонятное.

В склоне горы, как рана, зияли развалины. Это была старая церковь, высеченная прямо в известняке, – обвалившийся купол и маленький зал, похожий на открытую всем ветрам, всем дождям пещеру. У обочины дороги были разбросаны крупные валуны. Джип остановился – они все вышли. Валуны были нагромождены не просто кучей, складывалось впечатление, что когда-то очень давно они ПЕРЕГОРАЖИВАЛИ дорогу, как стена. Тут же был навален грудой и еще какой-то мусор. Приходько увидел старые автомобильные покрышки, сложенные вперемешку со сгнившим валежником и бревнами. Если скопище валунов было похоже на рукотворный барьер, то кучи покрышек и дров очень напоминали… кострища, которые кто-то подготовил, чтобы поджечь.

Приходько нагнулся и вытащил из мусора ржавую канистру. Она еще хранила запах бензина.

– Знаете на что это похоже? – сказала Рая Чистякова. – На рубеж обороны.

Они вошли в разрушенную церковь. Стены были густо замазаны черным. Возможно, тут когда-то были фрески, а может, и нет.

– Известняк. Тут в горах его раньше добывали, – сказал Сокол, дотрагиваясь до камня. – Значит, поблизости находится шахта или штольня. Надо узнать у кого-то из местных, не может такого быть, чтобы тут совсем никто не жил.

Мотор джипа нарушил тишину. Шофер Небойша включил магнитолу, даже громкость прибавил: бормотание какой-то далекой радиостанции, помехи, обрывок музыки – рок-н-ролл, снова помехи, щелчки, шипение, потом голоса, поющие албанскую песню, – волынка-гайда, флейта-зурна, барабан. И как будто это та же самая песня или все здешние песни похожи друг на друга? Один голос, два голоса, три-семь голосов, то сливающихся, то расходящихся октавой.

Налетел порыв ветра, и где-то там, за горой, глухо и пока еще невнятно заурчал гром. Радио умолкло. Солнечный свет стал оранжево-тусклым. Он не померк, не погас, он как-то тихо умирал, сочась сквозь листву – обтекая стволы, обволакивая ветви, делая все ясно видимым, четким, почти осязаемым и одновременно нереальным.

Это Олег Приходько по прозвищу Троянец помнил очень хорошо и очень долго – потом.

Оранжевость, яркость, распадающаяся на отдельные пятна. По лобовому стеклу и по крыше джипа забарабанили капли. Все быстрее, все громче, все чаще. И вот уже дробь превратилась в ливень. Гром прогремел ближе, но по-прежнему мягко. И молнии никакой не было перед этим – они не заметили молнии. Их взгляды приковало ДРУГОЕ.

Облупленные домишки под черепичными крышами ползли вверх уступами по склону горы среди зелени и серых камней. Разбитая, выложенная булыжником улица уводила к рыночной площади. На самом верху – развалюха с проваленной крышей и зияющими дырами окон – и ВСЕ ЭТО сквозь струи дождя, сквозь мокрую мглу, которую хотелось раздвинуть руками, откинуть прочь, чтобы убедиться… что это действительно существует – здесь. И там – в Требиште, которое они покинули… Или только здесь… Пропитанная дождем призрачная копия, слайд, вмонтированный в пейзаж, обман зрения?

Словно и не было никакой дороги в Крум…

Только вот не хватало кое-каких деталей в этой КОПИИ. Не было минарета мечети. И гнезда аиста на высоком дереве тоже не было. Там, среди сучьев, промелькнула какая-то косматая тень – точно кто-то сидел в дозоре…

Шум дождя…

Шорох шин…

Джип остановился. Включенные дворники еле справлялись с потоками воды. Сквозь лобовое стекло они увидели…

– Иншалла! – прошептал Небойша.

Вбитый в булыжную мостовую кол, почерневший от крови. Человеческий череп на его острие.

С грохотом вылетело лобовое стекло.

В шуме ливня, в мутной хляби, в реве ветра выстрелы прозвучали как беспомощные хлопки. И оборвались. Их никто не услышал. Чуть дольше слышны были крики – особенно женский, пронзительный, страшный, вибрирующий от боли.

Ливень впитал и его, как губка.

Впитал, заглушил ВСЕ.

А потом смыл следы, не оставляя доказательств.

Глава 2

Балканский циклон

Восемь месяцев спустя. Москва.

– «В столичном регионе теплая и сухая погода, установившаяся здесь в середине мая, сменится обильными осадками и усилением ветра. Их принес с собой мощный балканский циклон…»

Катя Петровская, капитан милиции, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, приглушила звук телевизора: прогноз погоды – это все, что она хотела узнать.

– Если польет дождь, авторалли отменят, – сказал ее шеф. – Ну не совсем, а перенесут, гаишники перед зрителями блеснуть жаждут экстримом, ради этого гонки и затеваются, а в дождь народ не соберется. И какой тогда смысл гонять – самолюбие тешить? А мы на это ралли уже три телеканала пригласили. И все коту под хвост из-за какого-то балканского циклона… черти принесли…

Катя лишь пожала плечами. А я что могу? Тема погоды в последнее время как-то уж часто, слишком часто стала всплывать в ее жизни. О погоде, например, постоянно бубнил по телефону ее муж – Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.». Видимо, когда не особо есть о чем говорить, погода и все, что с ней связано, – настоящая палочка-выручалочка. «Здесь похолодало». – «А ты плащ не взял». «Тут жара несусветная». – «Смотри не сгори на солнце». В последние месяцы их домашние разговоры звучали именно так. Драгоценный в качестве начальника личной охраны сопровождал своего работодателя Чугунова, который в связи с преклонным возрастом, ухудшением здоровья, а также свалившимся так некстати глобальным экономическим кризисом приостановил свои дела и отправился лечиться в Европу. Сначала были клиники Германии, неудачная операция, потом клиника под Парижем, восстановительный курс в Ницце. Затем Индия – какой-то раскрученный ашрам в Симле. И вот снова Германия – анализы, исследования.

Разлука что-то затянулась. И у Кати было такое ощущение, что она, эта самая разлука с Драгоценным, как этот пресловутый кризис, «еще не достигла дна».

Если они практически ни о чем не говорили, кроме погоды…

Возможно, Катя была виновата. Скорее да, чем нет.

Но все дело было в том, что чем больше они с Драгоценным беседовали по телефону о погоде в Ницце или в Мюнхене, тем быстрее Катя привыкала к мысли, что, наверное, уже ничего в их отношениях не изменится.

И вот пришел балканский циклон. Небеса разверзлись.

– Мы должны выдавать на-гора позитив, – вздохнул шеф. – Требуют это с нас, вынь да положь. А вот взял я сводку и читаю: тяжкие телесные со смертельным исходом, пьяная поножовщина, два случая уличного грабежа – отобрали у малолеток мобильники, угон бетономешкалки – не раскрыт, угон «Шевроле» в Люберцах – не раскрыт. Вон коллегия прокуратуры прошла, какие там цифры по раскрываемости приводились по тяжким и особо тяжким, по убийствам? Страшно сказать какие. И где, спрашивается, он, этот позитив? Кто кого спас? Кто кого вытащил из полыньи? И лед-то давно уже на реках Подмосковья растаял. Грохнули какого-то боевика в Назрани – что, как, все засекречено. Коллегия присяжных в Москве вынесла оправдательный вердикт… а у обвиняемого пять убийств на счету! А надо давать позитив. Я с начальником отдела убийств Колосовым планировал интервью расширенное по итогам его кавказской командировки, так задерживается он… На авторалли ГИБДД надежды были – блеснем, а теперь это вилами по воде… Какие предложения в связи с творческим кризисом?

– Можно о сотрудниках написать. Это всегда выручает, – дежурным тоном откликнулась Катя.

– А разве кто остался неохваченным из достойных?

– Можно о молодых.

– Обойдутся. Пусть служат. Слушай, Екатерина… А есть один неохваченный, о нем никто не писал, ни мы, ни «Щит и меч», ни «Петровка». Я тут был в министерстве на днях, разговорился с приятелем одним, и в разговоре фамилия Приходько всплыла. Не слышала эту фамилию?

– Нет.

– А он ведь тут начинал, в нашем главке, работал в розыске в отделе по борьбе с кражами и угонами. А потом был командирован в российское отделение международных сил КЕЙ ФОР в Косово – но это давно, почти десять лет назад. А в прошлом году был снова в командировке там, на Балканах. Олег Иванович Приходько – полковник милиции, вот я записал. Чем не достойная для хорошего очерка фигура? Тем более он наш, по сути, раз тут у нас в области начинал. Займись им, а?

– Давайте его телефон в министерстве.

– Он в госпитале сейчас.

– Раненый?

– Точно не знаю. – Шеф помолчал. – Кандидатура что надо – полковник, бывший опер, побывал в «горячей точке» в Косове, теперь вот вернулся из новой зарубежной командировки. В общем, герой. А также тема международного сотрудничества в области охраны законности и правопорядка, борьба с европейской преступностью – это чем не позитив? И в русле, так сказать, новых веяний.

– Если он в госпитале, да к тому же раненый, боюсь, что не очень к нему прорвешься.

– Я все узнаю, если понадобится, будет звонок из министерства. Не волнуйся, ты к этому Приходько попадешь. Ну что, как идея?

Катя снова пожала плечами:

– Прекрасная идея. А где именно он был в командировке?

– Мне сказали – в Албании, что-то вроде какой-то следственно-оперативной группы при миссии ООН, связано с военными преступлениями. Сама понимаешь, таких людей у нас в МВД немного.

– Хорошо, – кивнула Катя.

И действительно – надо же о ком-то писать, давать позитив о работе правоохранительных органов – и в ведомственные, и в гражданские издания.

Этот легкомысленный кивок, это глупенькое «хорошо»… Как часто она потом вспоминала это мгновение. Как просто ведь было отказаться. Или не так уж просто? Что, если некоторые темы сами выбирают нас, независимо от нашей воли, а мы, наивные, верим, что это мы по своему желанию выбрали именно ЭТОТ ПУТЬ?

А может быть, причиной всему был БАЛКАНСКИЙ ЦИКЛОН, о котором трубили метеопрогнозы?

Он заявил о себе уже ночью. Странно было слышать в мае после теплых, почти жарких солнечных дней, как воет на чердаке ветер – совсем по-осеннему тоскливо и злобно. Как он хочет пробраться внутрь – высадив стекла окон, разрушив крепкие стены, чтобы поохотиться всласть в новых угодьях, утолив свой неистовый балканский голод.

Глава 3

Вечер в Архангельском

Ума Турман – белокурая бестия – взмахнула клинком… Рассеченный, раненный насмерть, изувеченный американский… Кровь горлом… булькающий хрип… О, великолепная мамочка! Черная мамба – американская мечта, ты показала класс, показала истинный класс… Ну, а еще что ты можешь, Ума? Покажи мне все, ПОКАЖИ, КАК ЭТО ДЕЛАЮТ, – я весь целиком на острие твоего меча…

– Данила, выключи телевизор!

– Это плеер, мама.

– Все равно выключи.

– Это «Убить Билла-2».

– Что?

Мать возникла на пороге гостиной. Данила не обратил внимания, он следил за тем, что происходило на экране. Героиня Умы Турман Черная мамба не просто сражалась, она убивала – нет, ДОБИВАЛА кого-то, корчившегося от боли.

Даниле Москалеву скоро должно было исполниться двенадцать. Он был крепкий, не по годам развитый мальчик. Совсем недавно он подслушал разговор родителей о себе – мать говорила отцу о каком-то «раннем созревании, переломном моменте».

Мать вообще чересчур много им занималась, постоянно контролировала: «Я люблю тебя, я очень тебя люблю. Ты самое дорогое, что у меня есть. Если бы ты знал, как трудно ты мне достался, какие были тяжелые роды. Но когда мне тебя принесли, маленького, совсем крошечного, в одеяльце… боже мой… Ты всегда должен помнить, как я люблю тебя, каких сил мне стоило то наше вынужденное расставание с тобой».

Вынужденное расставание – так мать называла четыре последних года, которые Данила провел в доме бабушки в Питере. Отец Данилы Виктор Москалев – генерал-майор, командир спецназа внутренних войск МВД – был назначен начальником Антитеррористического центра на Северном Кавказе. Его жена Регина поехала с ним сначала в Моздок, потом в Нальчик. Данилу в Нальчик родители с собой не взяли. Питер и бабушка были признаны гораздо более безопасным вариантом. В итоге четыре года жили врозь, с редкими наездами во время отпуска.

Этой зимой жизнь семьи снова переменилась – генерал Москалев был отозван в Москву и ожидал повышения. Семья поселилась на государственной даче в подмосковном Красногорске. Коттеджный поселок «Старица» располагался рядом с усадьбой Архангельское. Дома были добротные, новые, инфраструктура развитой, рукой подать до чудесного Архангельского парка, до старицы Москвы-реки. В поселке жили в основном бизнесмены и чиновники-федералы. Последние получали назначения и отправлялись к месту службы на периферию, освобождая госдачи. Бизнесмены же в связи с кризисом пачками уезжали за границу. Свою дачную недвижимость пытались сдать, но им в этом что-то не очень везло. Так что, несмотря на чудесные окрестности и развитую инфраструктуру, большинство особняков в поселке пустовало.

Это Данила отметил сразу во время первой же своей прогулки. Со школой, в которую он поступил, точнее, с показательной красногорской гимназией, тоже что-то не заладилось. Он привык к питерской своей школе на Лиговке. И был рад, что этот учебный год практически закончен.

Впрочем, друзей особых у него не было и на Лиговке. Максимум, на что его хватало, это смотаться с пацанами в кино – глянуть «Матрицу» или «Другой мир». Но все это были ненастоящие фильмы, какие-то комиксы для малолеток, там все было бутафорским, виртуальным, и страха особого не было, и боли настоящей. Фильмы, которые задевали его за живое, как, например, эта Черная мамба, он не любил делить ни с кем и смотрел в одиночку.

Прекрасная Ума со своим нелепым самурайским мечом… Взмах! Вопль! Вырванный глаз – и каблучком на него… Расплющивая в слизь…

Или та сцена драки в «Кванте милосердия»…

А кадры «метания копий» в «Апокалипсисе» Мэла Гибсона, все так натурально было снято – копье летит, вонзается в бегущего пленника, и он корчится на траве, как жук на булавке, землю царапает… Наверное, много грязи потом из-под ногтей актерам пришлось выковыривать.

– Ты чем тут занимаешься?

– Чищу ногти.

– Детка… Этот фильм… Выключи, это сплошное насилие. – Мать смотрела на экран. – Я не понимаю, как тебе может нравиться такое. Отец не переносит. Он звонил, он едет домой, сейчас будем все ужинать. Так что выключи, ты же знаешь, он будет ругаться.

Отец-генерал и правда ругался, когда заставал Данилу за просмотром такого кино. Данила не понимал отца – как так? Ведь сам сколько лет провел на войне, в «горячих точках» – сначала был в Косове, сам рассказывал, в каких-то там международных силах КЕЙ ФОР, потом в Чечне, в Дагестане. Борьба с терроризмом на Северном Кавказе, с вооруженными бандитами. Бандитов в плен не берут, вон по телевизору всегда сообщают – «убиты в ходе спецоперации, так как оказывали активное сопротивление». Данила в свои двенадцать неплохо во всем этом разбирался. В душе он был доволен, что его отец – генерал, это как-то грело. Не то чтобы крылья вырастали, но все равно это было приятно. Отец – генерал, герой-воин… Когда-нибудь он расскажет, КАК ЭТО БЫВАЕТ. КАК ЭТО ПРОИСХОДИТ НА САМОМ ДЕЛЕ. Уж он-то знает наверняка. И какой резон ему это скрывать? Вот уже несколько раз он обмолвился, что хотел бы, чтобы и Данила после школы поступил в военное училище. Ну если не в училище, то в Военный институт или в Высшую школу ФСБ или МВД.

Так отчего же он гневается, когда застает его, Данилу, за просмотром фильма Квентина Тарантино, где убивают и…

Странные люди – эти взрослые…

Мать не уходила из гостиной, и «Убить Билла» пришлось выключить. Мать подошла, потрепала его по голове, заботливо пощупала лоб.

– Как в школе?

– Двадцать третьего заканчиваем.

– Отец ждет назначения. Так что в ближайшее время нам всем вместе поехать отдыхать не удастся. Может быть, в августе.

Мать нравилась Даниле. Она была молодой и современной. Мелировала волосы, носила джинсы. Была высокой и стройной. Они с отцом были отличной парой – хорошо смотрелись со стороны.

– Ты куда, детка?

– Погуляю.

– Сейчас папа приедет, будем ужинать.

– Не хочется, голова болит.

– Ну хорошо, только недолго. Пойдешь в парк? Смотри, осторожнее.

Данила не ответил. Мать, только не начинай… детка… очень люблю, когда тебя принесли такого крохотного в одеяльце…

О своем появлении на свет Данила знал массу ненужных подробностей. Сморщенное личико, волосенки на голове, и самое главное – зубы. Оказывается, он родился уже с зубами – с двумя-тремя малюсенькими молочными клыками. Мать отчего-то это так умиляло, так умиляло. Она взахлеб по телефону могла часами рассказывать старым питерским своим подругам еще по институту, как Данила, когда она кормила его грудью, кусал… Он кусался…

Данила однажды представил себе, как это было. И что-то произошло. Случилось – один в один такое же, как, бывало, смотришь в Интернете тайком порнушку. Пришлось даже в туалет метнуться. А потом сидеть с пылающими щеками в гостиной, задыхаться, гадать – заметил ли отец, заметила ли она…

– Данила, а разве парк уже не закрыт? Семь часов. И погода портится.

Данила и на это не ответил матери. Хлопнул входной дверью, скатился по лестнице, выскочил за ворота.

В парк Архангельское он никогда не ходил через главные ворота, где была касса и продавали билеты. У него был свой путь туда. Он открыл его для себя еще зимой. Правда, тогда навалило высокие сугробы и преодолевать ограду было легко. Но потом он нашел липу, растущую у ограды. Взобраться на нее было пара пустяков, а уж затем как по мосту. Ловкости ему было не занимать.

Зелень и свет. Зелень майская, свет вечерний. К тому же погода и правда подвела: серое облако – первое в нескончаемой череде облаков, появившихся неизвестно откуда, зацепилось за шпиль башни, венчающей Старый дворец. Данила по аллее быстро дошел до террас, взобрался наверх. Вот здесь хорошо, далеко видно – луга, поля, рощи, весь парк как на ладони. Это место…

«Хорошо бы тут остаться насовсем, – думал Данила. – И жить бы здесь». Не в этом скучном дворце-музее, где тетки-смотрительницы заставляют надевать безразмерные войлочные тапки, а тут, в парке… в этом парке…

Ночью, когда светит луна.

И в сумерках, когда туман ползет с реки.

И днем, когда начинает накрапывать дождь.

Когда пропадают толпы туристов, когда охрана запирает ворота, когда все уходят, прячутся по домам…

Это хорошо или плохо, когда тебя все боятся?

Гуляющие в парке спешили к выходу: молодые мамы с колясками, стайка девиц. Данила провожал их взглядом. Первые капли дождя заставили его спуститься и нырнуть в боковую аллею.

Белые статуи, мокрый мрамор, темные стволы лип. Данила натянул на голову капюшон – дождь, а ему нипочем. Вот искусственный грот, если там затаиться, а потом выскочить с криком, то, возможно, те, кто будет мимо проходить… те девчонки, которые вчера играли тут в бадминтон, в обморок хлопнутся или же обо…ся – вот будет умора!

Они будут визжать, но их никто не услышит. А он…

То, что он видел на экране во всех этих «биллах», «квантах», «бондах», «чужих», то, что было на мониторе, когда он самозабвенно играл, жил там, в виртуале компьютерной игры, – ВСЕ ЭТО сейчас плескалось, как море, где-то там, далеко внутри, куда лень было заглядывать. Все это он уже проходил, как алгебру. Все это было уже надоевшим и пресным.

Даже Черная мамба – мамочка Ума… А ведь не прошло и часа, как он следил за ней, затаив дыхание.

И вот все улетучилось в один миг. Данила чувствовал пустоту. Это было непривычно, дискомфортно. Непонятный неприятный внутренний вакуум должно было что-то заполнить – очень скоро, совсем скоро.

Данила посмотрел на свои ладони, они были мокрые от дождя или от пота. Что-то должно было случиться.

Он поплелся по аллее, поднялся по ступенькам под своды открытой колоннады. Куртка и джинсы промокли насквозь, но он не замечал этого. Прислонившись к колонне, он смотрел на дождь. Невысокий русоволосый мальчик – крепкий, спортивный.

Двое охранников, шедших по аллее, не обратили на него внимания. Как не обращали внимания и на старую липу возле театра Гонзаго, по ветвям которой ловкому существу ничего не стоило пробраться в Архангельский парк хоть днем, хоть ночью.

Глава 4

My love…

– Слушай, долго мне еще унижаться тут перед тобой?!

– Тебя никто не заставляет унижаться.

– Ты не заставляешь?

– Я? Дорогой мой, веди себя потише, сотрудники услышат.

– Плевать, пусть слышат. Мне деньги нужны сегодня!

За панорамным окном офиса – потоки дождя. Сумерки, огни. Конец рабочего дня…

– У меня нет денег. – Анна Гаррис сделала плавный жест, разводя руками.

Холеные руки, на безымянном пальце колечко – «Тиффани», безупречный маникюр, серый неброский брючный костюм, полностью соответствующий деловому дресс-коду, тщательно уложенные светлые локоны. Что еще нужно энергичной самодостаточной сорокавосьмилетней женщине для счастья?

Муж – иностранец? Был американец из штата Айдахо, владелец фирмы лакокрасочных изделий. Они познакомились в 98-м через агентство, переписывались, потом он приезжал в Москву на смотрины, затем сделал предложение. Ему не терпелось отведать «русской жены», а ей в 98-м просто хотелось выбраться в большой мир, слинять от бедности, проблем, от дефолта. Они прожили три года, а потом муж решил, что «русской жены» с него хватит, и переключился на поиски жены-мексиканки. Зацепиться, осесть в Америке не удалось, пришлось вернуться. На память о тех временах остались только американская фамилия Гаррис и кое-какие сбережения, которые позволили здесь, дома, встать на ноги, войти полноправным партнером в бизнес, играть на бирже.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

Когда он так говорит… таким голосом… Вор, негодяй… Мошенник, подонок, на меня ВСЕ ЭТО больше не действует – тон, взгляд…

Вор… лжец…

– Я ухожу. Прощай.

– Нет! Андрей!

Кабинет Анны Гаррис, корпоративного директора по работе с персоналом, был отделен от помещения, где трудились сотрудники инвестиционного фонда, стеной из прозрачного пластика. Две трети сотрудников, оторвавшись от мониторов, с живейшим любопытством наблюдали за сценой, разворачивавшейся в «аквариуме».

Но корпоративный директор этого уже не замечала. Он же ненормальный, он действительно уйдет – с него станется. И она не увидит его больше никогда. Чем, чем она может его удержать? Крашеными волосами? Растяжками на бедрах? Вечной непреходящей диетой своей – утром овсянка на воде, этот проклятый зеленый чай, днем опостылевшая отварная рыба и овощи на пару, от которых тошнит до самого вечера?

Пятнадцать лет – огромная разница. Где были ее мозги, когда они познакомились? Она вышла из ГУМа нагруженная пакетами. Наступил март, и было очень скользко, а чтобы поймать машину до дома, следовало пройти по Никольской. А он подошел и спросил: куда вас отвезти? Сначала она подумала, что это бомбила, потом, увидев его «БМВ», решила, что это чей-то водила, подрабатывающий на хозяйском авто. Но это была его машина. Он довез ее до дома, не взял ни копейки. Сказал, что у нее потрясающие духи. Ей, идиотке, сразу бы тогда догадаться, что это просто жиголо, караулящий у ГУМа добычу – баб со средствами, из тех, которые и в кризис могут себе позволить зайти в «Боско», в «Барберри», в «Сониа Рикель». А она не догадалась.

Ей (неужели она тогда уже в него влюбилась?) показалось, что этот парень, этот молодой мужчина – или прибалт, или сотрудник МИДа. Отчего именно такой расклад – «прибалт», «мидовец», – она и сама толком не понимала, наверное, тут все совпало – его внешность, его одежда (синий кашемировый шарф, черный бушлат), его вежливость, его юмор, его манеры. Он так мило и так едко злословил о правительстве, когда они проезжали Кремль, что сразу было видно, что это «наш человек», просвещенный вольнодумец, не зашоренный комплексами, потом так же злословил про олигархов, про кризис высказал пару-тройку горько-мудрых мыслишек, сказал еще, что «с такой, как вы, умной женщиной легко разговаривать, потому что вы понимаете с полуслова».

– Как вас зовут? – это она спросила его. Сама спросила. Он не навязывался. Хитрец! Он знал, как подобрать ключ к такой «умной», как она.

Его звали Андрей Угаров. И он не был ни прибалтом, ни сотрудником МИДа. Это она узнала гораздо позже, узнала и то, что он моложе ее на пятнадцать лет. Узнала, что в принципе она для него – та жирная курица, которую надо ощипать до последнего перышка. Но было уже слишком поздно. Эти открытия ничего уже не могли изменить.

– Андрей! Ты куда?

Он хлопнул дверью так, что хлипкий «аквариум» дрогнул. Она вскочила из-за стола. Догнала его уже у лифта. Это был Новинский пассаж. Инвестиционный фонд занимал весь шестой этаж. На первом этаже располагались торговый центр, кафе, рестораны, химчистка, несколько радиостанций. И везде были стены из прозрачного пластика, и некуда было укрыться от зевак.

Лифт – она ринулась за ним в тесную кабинку. Его лицо так близко… Вор, негодяй…

– Давай поговорим.

– Не о чем больше разговаривать. Тебе хочется, чтобы я унижался. Так я не буду. И так уж, баста. – Он отбросил от себя ее руки.

– У меня правда нет денег. Свободных нет.

– А вот этого не надо… Врать не надо. Что для тебя эти сто пятьдесят тысяч?

Он просил не доллары и не евро, он действительно на этот раз просил «в рублях». В прошлый раз было две тысячи евро, а до этого сто тысяч рублей, и потом еще три тысячи – уже долларов, и вот теперь снова…

– Но сейчас время такое, все ужимаются, сокращают расходы. – Она почти оправдывалась перед ним. – Нужно жить по средствам, Андрей… Никто не заставлял тебя брать эти сумасшедшие кредиты…

Кредиты… Она даже в этом не была уверена, что он что-то где-то брал и теперь ему надо срочно отдавать, гасить задолженности. Вор, негодяй, обманщик…

– Не читай мне нотаций в лифте.

– Я просто… это не…

– Ну, убей меня за то, что я наделал долгов.

Он наклонился к ней. Высокий и стройный.

– Лучше ты, чем другие.

– Что ты сказал?

– Ничего. Это мои дела. Все, приехали.

Лифт открыл двери. Огромный торговый зал. И они на виду у всех, как на ладони.

– Тебе что, кто-то угрожает? Ты кому-то задолжал?

– Не бери в голову. Прощай, Аня.

– Подожди, – она схватила его за руку, – Андрей, скажи мне правду. Тебе правда угрожают?

– Я с этим разберусь сам. Один.

Один… А ей мечталось, чтобы они все делали вместе, вдвоем… Пятнадцать лет разницы – при строжайшей диете, при регулярных походах в СПА-центр, может быть, это не так уж и много? В КОНЦЕ КОНЦОВ, ЧТО ТАКОЕ ЭТИ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ…

Только вчера в новостях она слышала о какой-то немке-миллионерше, которая попалась в сети международному жиголо на альпийском курорте. Тот требовал сначала восемь миллионов, потом еще сорок… Она слушала, качала головой: бедная, бедная, надо же так проколоться…

ОН все лжет. И о том, что ему угрожают, тоже лжет. Я ни единому слову его не верю, потому что он вор и подонок… обаятельный подонок…

– Возвращайся к себе, Аня. И прости за резкий тон. – Он дотронулся до ее лица. – Ни о чем не беспокойся. Я все понимаю, сейчас время такое, надо о себе думать в первую очередь. Я только не хочу, чтобы мы лгали друг другу. Я тебе говорил – я из-за лжи со своей бывшей расстался. Противно стало – вечное вранье… Когда я чувствую, что мне лгут, особенно любимая женщина, ради которой умереть готов, то я… – Он махнул рукой.

– Андрей!

Анна Гаррис, корпоративный директор по управлению персоналом, не узнала своего голоса.

Это она ему лжет? Она? А он готов «ради нее умереть»?

– Тут есть банкомат. У меня кредитка с собой. Сколько ты сказал надо – сто пятьдесят?

Банкомат, где получали зарплату все сотрудники фонда, к счастью, работал. Она сняла деньги в два приема. Это был срочный депозит, и в результате проценты накрылись, но она уже об этом не думала. Как так вышло, что она об этом даже не переживала?

Андрей Угаров забрал деньги. Он был, кажется, смущен.

– Спасибо, Аня.

Они вместе вернулись к лифту.

– У нас в семь совещание, я буду дома часов в десять. Заедешь?

– Нет.

– Нет?

– Я деньги должен отвезти. Расплатиться надо сегодня. Иначе…

– Я поняла. – Она почувствовала, что не может больше владеть собой, корчить из себя эту чертову бизнес-леди. Она порывисто обняла его, прижалась к нему, пряча лицо на его груди. – Андрей, Андрюша… будь осторожен… Эти люди, кто бы они ни были, держись подальше от них… Обещаешь мне?

– Обещаю. – Он поцеловал ее в губы.

Двери лифта открылись. А у нее ноги подкашивались, она уже не могла сделать и шага – бедная, бедная, это ж надо так проколоться…

Она вернулась к себе в офис, прошла в туалет и там долго стояла перед зеркалом, все смотрела на себя.

Андрей Угаров с деньгами вышел из Новинского пассажа. Вечерело. Накрапывал дождь. Его принес с собой какой-то балканский циклон. Сев в машину, Угаров закурил, включил радио – прослушал прогноз, нашел музыку. Нехилый музон, кажется, Бьерк – My love…

Мимо по тротуару молодая мать с малышом на руках спешит, торопится на троллейбус «бэшку». Карапуз лет пяти что-то канючит, она очень нежно обнимает его, защищая от дождя. Мать и сын… Угаров проводил их взглядом.

Вообще-то он никуда не торопился. Перелистал записную книжку, подумал и выбрал один номер из многих:

– Алло, Полин… привет… никуда не пропал, как видишь… дела были срочные… Какие дела? Встретимся, расскажу. Ты сегодня когда заканчиваешь? Уже? Слушай, тогда я прямо домой к тебе, а? Ну ладно… чего ты… я соскучился безумно…

Он долго с улыбкой слушал, как на том конце Полина гневно выговаривала ему тонким от волнения голоском, изредка миролюбиво поддакивая. Он вообще был настроен благодушно и снисходительно в этот вечер. Весьма удачный, хоть и дождливый вечер.

Спустя час его «БМВ» свернул с МКАД в районе Красногорска. Еще через десять минут он уже ехал по шоссе, огибавшему Архангельский парк. Его целью был поселок Воронки – здесь, в старой пятиэтажке, та, кому он звонил и с которой желал провести эту ночь, снимала однокомнатную квартиру, чтобы не создавать проблем матери и младшей сестре.

Дворники ритмично скользили по стеклу, дождь расходился все круче. Возле театра Гонзаго Угарову пришлось резко затормозить. Кто-то ринулся через дорогу, едва не попав под колеса. Угаров успел лишь заметить невысокую фигурку в яркой красно-синей куртке. Кажется, это был ребенок. Впрочем, понять что-то точно в этой мокрой мгле, ослепнув от фар встречных машин, было трудно.

Глава 5

В госпитале ночью

Из окон хирургического отделения на четырнадцатом этаже нового корпуса можно видеть жилой комплекс «Алые паруса». В этот час – поздний ночной час – «Паруса» темны и нет в них ничего «алого». Из окон старого лечебного корпуса обзору доступен только парк – скупо освещаемый фонарями, заливаемый дождем.

Верочка Дягилева, младшая санитарка, захлопнула окно – бррр! Сырость какая! Когда вам всего двадцать лет и у вас впереди выпускные экзамены в медучилище, а вы из-за хронического безденежья вынуждены подрабатывать ночной санитаркой в военном госпитале, дождь и сырость – единственные ваши враги. Утром будут лужи, а у вас новые туфли, купленные на распродаже, и как они поведут себя, намокнув?

До метро две остановки, но троллейбуса вечно не дождешься, придется пешком – утром, по лужам. А сейчас ночь – почти два часа уже. Госпиталь тих, госпиталь спит. Только в отделениях реанимации и интенсивной терапии горят все окна. И еще одно окно светится в старом лечебном корпусе на третьем этаже в том крыле, которое практически пустует, потому что за стенами – грандиозная стройка: к лечебному корпусу с той стороны пристраивают новое современное здание. Точнее, оно уже построено, там идут отделочные работы.

Военный госпиталь в мае месяце набит под завязку больными. И только левое крыло не заполнено. Теоретически больных там нет, но отчего же тогда свет горит в одной из палат? И отчего ей, Верочке Дягилевой, так не хочется идти туда? А идти надо – железная тележка, на которой младшая санитарка развозит по отделениям все необходимое: одноразовые шприцы, клизмы, вату, памперсы для тяжелобольных, ждет. И в наряде указано: старый корпус, левое крыло, третий этаж.

Странные слухи ходят в последние месяцы по госпиталю. До того странные, что… Особенно после несчастного случая с тем солдатом, который работал медбратом как раз в левом крыле. Этих событий Верочка не застала, все произошло накануне ее прихода на работу в госпиталь. Но слухи… Она сразу окунулась в них, как в водоворот.

Верочка закатила тележку с медикаментами в грузовой лифт. Из нового корпуса в старый длинный путь. Надо спуститься на второй этаж и пройти нескончаемым холодным переходом. Ночью в нем гулко отдаются шаги. Из экономии свет в просторных холлах погашен, и все огромное пространство теряется во мраке. Переход упирается в холл старого корпуса, и здесь все совсем другое: широкие крутые лестницы из гранита, массивные двери. Когда-то старый лечебный корпус был главным и единственным. Его строили после войны в стиле сталинского ампира – узкие окна, как бойницы, колонны, массивные подоконники. На втором этаже, через который надо идти до другого лифта, находится поликлиника госпиталя. И здесь еще кое-где сохранилась подлинная мебель сталинских времен. И даже немецкие часы в кабинете заведующего бьют каждые полчаса как-то «по-сталински» – как в старых фильмах, которые уже трудно смотреть.

Бом-м-м!

Когда построят корпус, здесь, наверное, тоже все поменяют – декор, обстановку. Как в прошлом меняли медицинское оборудование – на самое продвинутое и современное.

Лифт тоже новый, но шахта и тросы какие-то скрипучие. Или это ночью просто чудится от недосыпа, от волнения? А чего она, собственно, волнуется? Вот и дверь отделения. Заперта, надо звонить. Странно, ведь это не инфекционный бокс, к чему тут запираться?

Санитарка Верочка позвонила. Тишина. Она позвонила снова – шаги. Дверь отделения открылась.

– Здравствуйте, Наталья Николаевна, я вот тут все вам привезла.

– Везите все в процедурный кабинет.

Верочка просунула тяжелую тележку в дверь. Наталья Николаевна Багрова – старшая медсестра. Верочка встречалась с ней в хирургическом отделении и в гастроэнтерологии. А теперь она здесь. И тоже на ночном дежурстве. Наталья Николаевна – молодая тридцатилетняя брюнетка со стрижкой «под Земфиру». Она учится в Первом медицинском. Пару месяцев назад она даже выручила Верочку конспектами лекций по анатомии. Так отчего же сейчас у нее такое неприветливое, такое напряженное лицо?

– Ну как вы тут? Как дежурство? – Верочка щебетала оживленным шепотом. Громко нельзя – ночь, надо соблюдать режим.

– Все нормально. Везите быстрее!

– Сейчас, сейчас.

Верочка потянулась рукой к двери.

– Это же палата! Там больной. Вы что, спите на ходу? Процедурная прямо по коридору, последняя дверь.

Верочка съежилась. Что она разоряется, я же ничего такого… Так вот, значит, в какой палате по ночам горит свет. Его включают каждую ночь и гасят только на заре. Что же это за больной такой, который по ночам спит при свете? Верочка глянула на номер: палата № 36. Но тройка – это номер этажа, получается как у Чехова, что ли? Палата номер 6?

Она начала аккуратно раскладывать все по шкафам. Прислушалась: тихо в отделении. Удивительно, что здесь нет больных. Точнее, всего один больной. Ну, понятно, конечно, стройка за стеной, шум, бывает, что и воду отключат, но это раньше, а теперь там, за стеной, просто отделочные работы, по сути, ремонт. А больных сюда все равно не кладут. Как будто здесь инфекционное отделение, хотя ничто на это не указывает. Специальные инфекционные боксы находятся вовсе не здесь.

И кто там может лежать, в этой шестой палате? Между прочим, раньше в старом корпусе именно на третьем этаже располагалось «генеральское» отделение, а сейчас в связи с ремонтом, с перепланировкой все смешалось, перепуталось.

Хотя ей-то, собственно, что за дело? Сейчас она выполнит свою работу, все тут разложит по полочкам, чтобы легко можно было найти и взять. И вернется к себе в хирургию. И будет смотреть из окна на темную громаду «Алых парусов», слушать, как шумит за окном дождь… И может быть, Мишке отобьет ночную эсэмэску, чтобы прочел, когда проснется утром, чтобы первой его мыслью стала она, Верочка…

Странные слухи бродят по госпиталю об этом отделении, об этой палате, где всегда по ночам горит свет. А она вот тут уже десять минут и не увидела ничего такого странного.

Тот солдат – медбрат, хоть и жив остался, ничего, кажется, никому не сказал. А потом его срочно увезли в какой-то другой госпиталь, кажется, в Реутово – от греха подальше…

А она тут и ничего ТАКОГО не замечает. И тележка почти уже разгружена. Еще пять минут, и она освободится. Вернется в хирургию и отправит Мишке SMS. Она где-то читала: Йоко Оно Леннона так зацепила, привязала к себе – слала ему каждое утро телеграмму в одно слово: «Улыбайся!», «Дыши!»…

ВОПЛЬ!

Бутыль с ментоловым спиртом вырвалась из рук Верочки Дягилевой и хлопнулась об пол. Но этот грохот не мог заглушить крика, вспоровшего ночную тишину.

Этот крик был так страшен, что Верочка, забыв обо всем, зажала уши руками. Но только на секунду, на короткое мгновение. Потом она справилась с собой и выскочила из процедурной.

– Наталья Николаевна!

Дверь шестой палаты была распахнута настежь. За дверью располагался маленький тесный предбанник – вешалка, двери в душевую и в туалет. Палату от этого предбанника отделяла еще одна дверь – застекленная полупрозрачным пластиком, безопасным для больных.

Верочка увидела лицо старшей медсестры, прижатое к стеклу, ее руки со скрюченными пальцами, царапавшими пластик. Старшая медсестра была внутри – в палате. Ее глаза вылезали из орбит, а рот был распялен в крике. Его слышали в парке и на въездном КПП.

А потом крик оборвался.

Глава 6

Параллельные миры

В госпиталь Катя отправилась в субботу. Накануне туда звонили из министерства, так что с этой стороны все было улажено. Материал о полковнике Приходько, работавшем в комиссии ООН по расследованию военных преступлений в период войны на Балканах, – это было ново, эксклюзивно, солидно. Катя тщательно готовилась к интервью, записала множество вопросов, которые собиралась задать бравому полковнику. Вопрос о причине, по которой он попал в госпиталь, стоял в этом перечне особняком. Боевое ранение – а Катя была в этом уверена, хотя никакой точной информации ей не сообщили ни ее начальник, ни куратор из управления общественных связей министерства, – ранение стоило обыграть в будущей статье с максимальным эффектом. А то, что Приходько когда-то в молодости начинал работать именно в ее родном главке, придавало ей еще больше уверенности – в сущности, они были «земляки», а земляки всегда должны помогать друг другу.

По выходным в госпитале посетителей пускали с одиннадцати часов утра. К одиннадцати Катя и приехала. По субботам пациенты были избавлены от процедур, их посещали родственники, друзья, коллеги по службе, так что слегка расслабленная атмосфера вроде как располагала и к знакомству, и к масштабному интервью с красочными подробностями о том, как «наши», «областные» сотрудничают не с кем-нибудь, а с самой ООН!

Однако по дороге в такси думалось почему-то не о работе, а о личном – о муже. И мысли все были какие-то невеселые, упаднические. Драгоценный тоже сейчас все по больницам, по клиникам, по санаториям со своим работодателем, прикрывается его болезнями, как щитом, – от нее, от Кати. Сначала говорил: возьмешь отпуск и приедешь ко мне – в Мюнхен, строил грандиозные планы. Она не взяла отпуска, не приехала. У нее были на то причины. И он не то чтобы рассердился или стал ее упрекать, а как-то сразу замолчал, перестал это даже упоминать, словно догадался…

Ну, да, да, да, она была перед ним виновата! Но это чувство вины уже не только угнетало, не только печалило, но и начинало раздражать.

Черт, виновата была она, Катя, а обвинить хотелось его – Драгоценного, который, в сущности, ни в чем перед ней не виноват. Напротив даже…

Углубляясь во все это, можно было лишь еще больше запутаться. И Катя решила в такси по дороге в госпиталь – все, хватит, довольно. Живем сегодняшним днем – вот есть раненый полковник-герой, у которого надо взять интервью, потом написать очерк, чтобы слезу вышибало, тиснуть его в разных там СМИ – ведомственных и гражданских. И это и есть все планы. Все ее личные планы.

– Вам пропуск заказан, но приказано о вас доложить, – объявил ей караульный на КПП госпиталя, когда она протянула свое удостоверение и сказала, что она к больному Приходько Олегу Ивановичу. – Подождите минуту.

Катя ждала в проходной, пока караульный кому-то звонил. Это было как-то странно. В госпитале Катя была десятки раз – навещала друзей, приезжала к своему коллеге – начальнику отдела убийств Никите Колосову. Он лежал в отделении травматологии в новом корпусе, помнится. И никогда особых «докладов» о ней, обычной посетительнице, никто не делал. «Это, наверное, потому, что был звонок из министерства насчет интервью, – решила Катя, надуваясь гордостью. – Или же этот полковник Приходько такая супершишка ооновская».

Из ворот выехала «Скорая». Через КПП тек бодрый поток посетителей. Все торопились скорее под крышу – день выдался ветреным, холодным, совсем не майским. Ночью лило как из ведра, кругом были лужи, с деревьев капало, а небо все сплошь затянули серые тучи, грозя новой непогодой. И дождь вскоре начал моросить, а потом припустил так, что все, кто прогуливался в госпитальном парке, поспешили под крышу.

– Капитан Петровская? – уточнил караульный. – Ну что же, проходите, вот ваш пропуск. Только сначала вас просили обязательно зайти на второй этаж – это в старом корпусе, в 22-й кабинет.

Катя глянула в пропуск – там было написано: старый корпус, третий этаж, 36-я палата. Выходит, именно там и лежал полковник Приходько. На втором же этаже (и это было известно всем посетителям) располагалась поликлиника госпиталя.

Стараясь, чтобы дождь не намочил скромный букет цветов, приготовленный для Приходько, Катя заторопилась через парк. Клумбы, газончики – вся территория госпиталя была чистенькой, ее каждый день убирали солдатики срочной службы. Но чем ближе к корпусам, тем больше армейский порядок уступал место строительному беспределу: поперек газонов между корпусами был вырыт котлован – это меняли трубы; к старому корпусу с торца пристраивали новое кирпичное здание под черепичной крышей. В результате попасть в старый корпус через центральный вход было невозможно, пришлось войти через запасной и подняться по крутой и неудобной служебной лестнице в поликлинику.

Здесь по субботам было тихо, все кабинеты закрыты, кроме…

На пороге 22-го кабинета стоял врач в зеленой хирургической робе и такого же цвета брюках. Он был полный, молодой и уже лысый и поэтому, наверное, стригся под «ноль».

– Здравствуйте, это вы к Приходько? – спросил он, оглядывая Катю, как ей показалось, слишком уж внимательно.

– Добрый день, я капитан Петровская, сотрудница пресс-центра, вам звонили насчет организации интервью с полковником.

– Да-да, звонили, я пытался объяснить, но там либо не поняли, либо не захотели понять нас. Пожалуйста, пройдите в кабинет, присядьте. – Врач посторонился. – Я завотделением и его лечащий врач.

– Какие-то осложнения? Полковнику хуже стало? – спросила Катя. – Если нельзя с ним встретиться сегодня, то я приеду в другой раз.

– В другой раз? Да нет. – Врач присел боком на край стола у компьютера. – Я не хотел там, в отделении, с вами разговаривать, решил встретиться здесь, тут по выходным никого не бывает – ни больных, не персонала, так что можно говорить совершенно свободно.

Катя с недоумением воззрилась на собеседника.

– Простите, но…

– Послушайте, кто вас надоумил писать о нем?

– То есть как это кто надоумил? Полковник Приходько – наш сотрудник, он начинал у нас в области, мы… то есть мое руководство сочло, что очерк о нем – это как раз то, что сейчас нужно для публикации в качестве положительного профессионального примера…

– Боюсь, что у вас с ним ничего не выйдет.

– Почему? Он не может давать интервью по состоянию здоровья?

– Сейчас состояние его здоровья таково, что… Ну, в общем, с медицинской точки зрения оно лучше, чем прежде, когда он только поступил. Дело не в этом.

– Я слышала, что он находится в госпитале довольно давно. – Катя испытывала дискомфорт – странный какой-то разговор. Этот лечащий врач не хочет допускать ее к Приходько, так, что ли?

– Он поступил в госпиталь двенадцатого октября. Его доставили бортом МЧС из Албании. Туда срочно вылетела бригада хирургов, были врачи и из нашего госпиталя.

– Он здесь у вас столько времени? Неужели он был так серьезно ранен?

– Дела были неважные – повреждения брюшной полости, шок, вызванный большой кровопотерей. К тому же все усугубилось тем, что его там, в горах, не сразу нашли.

– В горах? Это в Албании, да? Простите, но я еще плохо представляю себе обстоятельства… Я думала, выясню все в ходе нашего с ним интервью.

– А он этого ничего не помнит. – Врач смотрел в окно. – Говорит, что не помнит.

– А разве в Албании сейчас воюют? – удивилась Катя. – А он помнит, как его ранили?

– Проводилось служебное расследование. Насколько мне известно со слов наших коллег, которые входили в медбригаду, было совершено бандитское нападение – полковник Приходько единственный, кто выжил, его коллеги погибли. Даже тела не были найдены. Их группа выполняла какое-то задание, и эта группа пропала. Когда их хватились, то в тот район нельзя было быстро добраться по погодным условиям. Там шли сильные дожди, дороги размыло. Только через несколько дней начались поиски. Он был единственный, кого нашли. Это просто чудо, что он выжил. Я врач, я многое видел тут и не верю в чудеса, но тем не менее порой они случаются… М-да… Уже здесь ему было сделано несколько операций.

– Пуль, наверное, из него достали, бедного… – Катя горестно покачала головой.

– Ни одной пули. Рваные раны брюшной полости, – врач помолчал, – но не только в этих его ранах наши проблемы.

Катя ждала, что он еще скажет. Как это понять «наши проблемы»? Но доктор молчал.

– Могу я встретиться с Приходько? – не выдержала она наконец. – Поймите, у меня задание по работе. Этот вопрос согласован с министерством. В любом случае я должна как-то отчитаться.

– Запретить вам я не в силах, нет у меня таких полномочий. Но…

– Но?

– Я бы не советовал вам с ним встречаться.

– Почему?

Тут эта странная беседа была прервана – дверь открыла медсестра.

– Петр Германович, ОНА наотрез отказывается уходить домой, утверждает, что с ней все в порядке. ОНА не хочет сдавать дежурство, говорит, что останется в отделении, – голос медсестры срывался от волнения, – Петр Германович, ОНА, кажется, не в себе.

– Я сейчас приду, поговорю с ней сам. Вы только не кричите и не мечитесь по госпиталю с такой физиономией. – Доктор встал. – Нам и ночного балагана было достаточно, вся охрана сбежалась.

– А что произошло ночью? – спросила Катя.

– Старшей медсестре стало плохо. Видимо, спазм… Она испугалась. Ничего, сейчас с ней все в порядке, дежурные врачи быстро все взяли под контроль. Но ей лучше несколько дней побыть дома, на больничном.

– А при чем тут охрана госпиталя?

Врач глянул на Катю в упор.

– И все же, кто подал вам идею писать о Приходько статью? – спросил он тихо. – Пожалуйста, если вы располагаете какой-то информацией, то… Я лечащий врач, я должен знать. Это может помочь ему, помочь лечебному процессу, реабилитации.

– Но я правда не располагаю никакой информацией о нем, кроме того, что он в прошлом работал в розыске у нас в области, а потом был в КЕЙ ФОР в Косове, затем в командировке в какой-то миссии при ООН в Албании.

– И вы никогда прежде не встречались с ТРОЯНЦЕМ?

– С кем?

– Он так себя порой называет – Троянец. Очень странно у него выходит – как будто в третьем лице. Со стороны.

– Простите, у него что, после ранения плохо с головой? – прямо спросила Катя. – Поэтому вы не хотите, чтобы я встречалась и писала о…

– Его осматривал психиатр, патологии не выявлено, – сухо отрезал врач. – Ладно, разговор наш с вами окончен. Если не передумали, я вас провожу на третий этаж.

«А почему я должна передумать?» Катя удивлялась все больше и больше. Врач молодой, завотделением, а строит из себя какого-то секретного агента. И что он имел в виду под фразой «наши проблемы»? Они что, не знают, как лечить полковника Приходько? А вообще врачи сейчас хоть что-то знают? И везде так, во всех больницах – и у нас, и за границей, – Катя, идя по коридору, настраивала себя на воинственный лад. Вон Драгоценный со своим стариком-работодателем сколько месяцев уже скитается по лечебным учреждениям. И везде не лечат, везде одни только отговорки сплошные, везде только деньги, деньги, деньги…

Странно, что Приходько здесь держат столько месяцев, с октября, а сейчас май уже… Ведь по закону, кажется, спустя пять месяцев уже ВВК должна назначаться, а потом могут и комиссовать, а его держат в госпитале и…

Они поднялись на лифте, миновали просторный холл и подошли к дверям отделения, на котором было приколото объявление: «Отделение закрыто в связи с перепланировкой здания». Катя замерла на месте. А это еще что? Это крыло старого корпуса. Она же сейчас мимо шла, видела: как раз с этой стороны к корпусу пристраивают то новое здание. И перепланировка действительно имеет место быть, тогда отчего же здесь находится больной?

Врач открыл дверь магнитным ключом (совершенно невероятная вещь, никакие другие отделения, в которых прежде бывала Катя, навещая коллег, на замок не запирались). Катя вошла – «закрытое» отделение функционировало. Это было ясно по обстановке. Только тут было очень тихо. Белые двери пустых палат. А на дежурном посту вместе с медсестрой – двое крепких медбратьев в зеленых медицинских робах. Санитары или охрана?

– Он в тридцать шестой, – сказал врач. – Эти цветы у вас для него? Это хорошо. Возможно, это его порадует.

ЭТО ПОРАДУЕТ… Фраза была произнесена вполголоса – в коридоре за двумя дверями, но ОН услышал. ЭТО ПОРАДУЕТ…

Как могли они догадаться…

Нет, они не могли. Они на это не способны.

Они не догадываются…

Только ОН один знал, что может доставить истинную высокую радость ТРОЯНЦУ! В окно палаты, полуприкрытое спущенными жалюзями, сочилась серая ненастная хмарь. Рядом с кроватью стояла капельница. По прозрачной трубке через иглу вливался раствор. Это угнетало. Можно было вырвать иглу из вены, отшвырнуть прочь капельницу, разбить все, но… Нет, ОН был мудрым и хитрым. ОН не хотел все портить. К тому же пока надо было беречь ТРОЯНЦА. Он мог еще пригодиться.

ОН…

Если закрыть глаза – все возвращалось на круги своя. И все разъятое, разобщенное, рассеянное по миру собиралось в единое целое – все части, все образы, все личины. Капли чужой крови, эти драгоценные рубины… Слабые, ничтожные, живые. Да, ЖИВЫЕ – и в этом было их великое преимущество.

Живые чувствовали боль. Наверное, они страдали…

А ОН разве не страдал – тогда, там?!

Если закрыть глаза… Нет, глаза принадлежали ТРОЯНЦУ… Но все равно, не важно. Если закрыть, то… все возвращалось на круги… Какая радость, какая великая радость…

Оранжевый свет тихо угасал. А потом разгорался ярче – и это означало смену времен. Свет был как кожица апельсина. И как спелый апельсин было солнце – заходящее, пропадавшее за горизонтом солнце там, в горах.

Музыка из салона машины – белого джипа с синими буквами на боках. На крыше остались вмятины, осколки выбитых стекол засыпали сиденья. И еще было много пятен на потолке, на дверях, на обивке.

Нет, пятна смыло дождем. Ведь тогда шел сильный ливень. Кто-то пытался бежать, но поскользнулся на глине…

Кто-то хотел спастись… Кто-то хотел… Выстрелы… Дождь… Оранжевый свет…

А ОНИ здесь думают, что ТРОЯНЕЦ ничего не помнит.

Они ошибаются.

Они не знают.

Поскользнулся на глине хорват. Он выпрыгнул из джипа и побежал. Но не сделал и десяти шагов. Скользкая глина… Когда ему прокусили яремную вену… Он хрипел и отбивался, пытался даже ползти. Под ним была жижа – мокрая жижа, красная, и он скользил по ней коленями, локтями. А потом локтевая кость хрустнула… Оторванная рука взлетела вверх, как будто ею жонглировали…

Женщина кричала…

Музыка из магнитолы – волынка-гайда, флейта-зурна, барабан и три голоса то сливаются, звучат в унисон, то расходятся на самых верхах. Албанская песня… Живем один раз… Женщина кричала…

Женщина кричит…

ТРОЯНЕЦ, ты помнишь ее? Помнишь, как ее звали? Помнишь, как ты вместе со всеми вырывал из ее тела кусок за куском?

Нет, ТРОЯНЕЦ, этого ты не помнишь. Этого не было? Это был не ты? Так НЕ БЫЛО ИЛИ…

Оранжевый свет – он вечен, он тих. Солнце цвета апельсина над вершинами гор. Старая дорога, куча покрышек и хвороста, который кто-то когда-то собирался поджечь, готовя свой последний рубеж обороны.

НЕТ НИКАКИХ РУБЕЖЕЙ. Нет границ, нет расстояний. Одно только время. Оно вроде убежища – надежного, тайного. Что-то вроде ворот, за которыми – склон горы и дома, черепичные крыши – уступами среди серых камней. Разбитая, вымощенная булыжником улица – все вверх и вверх. Мертвая улица, мертвые дома.

Что ты знаешь о мертвых, ТРОЯНЕЦ? Мертвые поют, мертвые пируют – волынка-гайда, флейта-зурна, барабан, голоса, то расходящиеся, то сливающиеся в унисон, – слов уже не разобрать, только предсмертные хрипы из разорванных глоток, только вопли боли, от которых бежит прочь вся дневная, живая тварь.

И ты, ТРОЯНЕЦ, ты, тварь, не смей, не смей стоять на нашем пути.

Не смей сопротивляться…

Ведь там, в горах, ты уже проиграл. Ты не поверил. Вы не поверили.

Faleminderit![2] за то, что вы не поверили.

– Faleminderit…

– Что? – Катя не поняла. Или не расслышала. Полковник Приходько прошептал что-то, когда она протянула ему цветы.

Она вошла в тридцать шестую палату, открыла сначала одну дверь, попала в маленький предбанник, постучала во вторую дверь – застекленную наполовину. Все это было ей хорошо знакомо. Она ведь бывала в этом госпитале не раз и не два. Только не в этом отделении. Колосов – начальник отдела убийств, помнится, лежал в новом корпусе. Там палаты немножко другие. А здесь высокий потолок и окно – небольшое, полуопущенные жалюзи. Палата двухместная, но лежит в ней только один больной. Вторая кровать убрана, ее место занимают два стула. Они стоят довольно далеко от кровати полковника Приходько. А возле самой кровати – капельница.

– Здравствуйте, Олег Иванович, я капитан Петровская из пресс-центра ГУВД Московской области, меня зовут Екатерина. Вы когда-то начинали у нас в области в уголовном розыске, мы узнали, что вы в госпитале, а до этого были в командировках за рубежом и… В общем, очень бы мне хотелось написать о вас очерк для газеты. И… вот, это вам.

Вот когда Катя протянула ему цветы. И услышала что-то в ответ. Что-то очень тихое, невнятное.

Олег Приходько был крупным мужчиной. Он лежал на спине, на высоко взбитой подушке. Одеяло прикрывало его до пояса. На нем была роба – распашонка, которые обычно надевают на тяжелобольных, не способных самостоятельно обслуживать себя. Из вены его торчала игла, подсоединенная к капельнице.

В палате было стерильно чисто и пахло ментолом. Этот запах Катя ощутила еще в коридоре. Было такое впечатление, что ментола слишком много, словно где-то что-то ментоловое разлили.

Олег Приходько был чисто выбрит. Вполне обычная мужская внешность плюс болезненная бледность – ничего особенного. И все же что-то особенное было. Не в нем, а…

Катя даже оглянулась невольно. Сейчас. Вот сейчас, когда она входила, ее что-то поразило, удивило донельзя…

Жалюзи? Нет. Стулья у стены? Блюдо с апельсинами на тумбочке возле кровати? Внутренняя дверь – она открыла ее, эту наполовину застекленную пластиком дверь и…

По внутренней поверхности прозрачного пластика на уровне Катиного лица шли четкие борозды – глубокие и шершавые. Пять параллельных борозд, как будто кто-то проскреб по пластику острыми когтями, пытаясь вырваться.

Что за вздор! Померещится же такое. Катя повернулась к Приходько. Прекрати, пришла по делу к тяжелобольному коллеге, а сама шаришь глазами по углам.

Померещилось ли ей снова – краем глаза она засекла мгновенное движение. Такое ощущение, что в тот момент, когда она пялилась на дверь, полковник Приходько приподнялся с подушки, сел, невзирая на капельницу. И вот он опять лежит – так перемещаться раненый, больной не способен, так перемещается только молния шаровая.

– Как вы себя чувствуете, Олег Иванович?

– Спасибо, неплохо, – голос у него был хрипловатый, речь чуть замедленна. – Вы, значит, тоже коллега…

– Да. («Почему тоже? – удивилась Катя. – О чем это он?»)

Он смотрел на нее из-под полуприкрытых век. Профиль на фоне окна, пряди волос… Где-то когда-то это уже было… Женский профиль на фоне окна, а за окном все двигалось, таяло – они ехали на белом джипе с синими буквами по горной дороге. Рая… Ее звали Рая… пудреница… солнечный зайчик, уколовший его глаза…

ОНИ не знают, что ТРОЯНЕЦ помнит.

– Я цветы пока сюда… – Катя положила букет на стул, а сама присела рядом на свободный, – потом сестру попрошу поставить в воду. Так вот, Олег Иванович, я бы хотела о вас написать статью. Конечно, если это возможно, если вам не тяжело будет со мной.

– О чем?

– О вашей работе. Как вы начинали у нас в области, я тут записала – в отделе по борьбе с кражами и угонами. Ну и потом, конечно, о ваших командировках зарубежных в Косово и в Албанию. Мне сказали, вы были в следственной комиссии по расследованию военных преступлений. Это очень интересно. Кроме очерка с фотографиями, позже, когда вы выйдете из госпиталя, можно будет сделать телеинтервью, наша главковская телестудия была бы рада… – Катя как-то растерялась. Она поняла, что приехала с этой своей идеей напрасно, чувствовала неловкость и дискомфорт. Приходько болен, ему сейчас не до ее дурацких идей с публикацией.

– Но вам, наверное, трудно сейчас… Я не вовремя с этой нашей инициативой, хотя это не только мое желание, в министерстве тоже вас помнят, беспокоятся, вот хотели, чтобы в прессе о вас прозвучало… Но, видимо, пока еще рано, вам лечение предстоит. Ваше ранение…

– Все зажило, – сказал Приходько. – Вы что, уже уходите?

– Очень рада была нашему знакомству, но не хочется надоедать вам, мешать. Если разрешите, я приеду к вам в другой раз, когда вам будет лучше.

– Останьтесь.

Катя уже встала со стула. Приходько приподнялся и вырвал иглу из вены. Жест был так резок, что Катя опять невольно оглянулась на дверь – не позвать ли сестру?

Пять глубоких царапин четко выделялись на пластике двери.

– Подойдите ко мне. – Приходько поманил Катю. – Мы поговорим. Я отвечу на все ваши вопросы. Сядьте сюда. Ближе, ближе…

Катя подошла к кровати, доставая на ходу из сумки диктофон. В это время в коридоре послышался какой-то шум – громкие голоса, шаги. Они зазвучали в предбаннике. Катя узнала голос заведующего отделением. Дверь распахнулась, и в палате сразу стало очень тесно, потому что (так показалось Кате) ввалилась целая толпа народа, где врач, так путано и сбивчиво отговаривавший ее от знакомства с полковником Приходько, совершенно потерялся.

И еще Кате показалось…

Нет-нет, конечно же, померещилось…

Странное чувство, как будто она была на волосок от…

Глава 7

Палата № 36

О том, что они все вместе поедут в госпиталь к Олегу Приходько, Регина Москалева узнала от своего мужа утром за завтраком. Была суббота – одна из немногих суббот, которые генерал Виктор Москалев проводил дома с семьей. Когда он служил в Моздоке, выходных практически не существовало. Регина часто вспоминала те времена. Чтобы быть рядом с мужем, она пожертвовала всем: бросила любимую работу, отправила сына Данилу к матери. Она выполняла свой долг жены, потому что очень любила мужа. А теперь, когда Данила, подросший и весьма самостоятельный, вернулся к ней, она была целиком захвачена им. Сын… мой сын… Теперь все – ему, все – для него.

С каким наслаждением, с какой заботой, например, она обустраивала его комнату здесь, в этом новом их доме. Большая жилплощадь – жаль только, что опять не своя, служебная. Возможно, потом, когда муж получит назначение в министерстве, что-то решится и с квартирой. А пока вот этот кирпичный особняк – федеральная собственность для высших управленцев и генералитета в подмосковном Архангельском.

И даже мебель казенная – гостиная, кухня, спальня, холл. И только в комнату Данилы она купила мебель (диван, шведскую стенку, письменный стол, стеллаж, компьютер) сама. И это было счастьем.

Потом вместе с Надей все расставляли, вешали шторы, убирали. Надя – Надежда Макаровна – жила неподалеку в частном секторе. Ее покойный муж тоже был военным, после его смерти она работала у прежнего хозяина этого дома генерала Губеева чем-то вроде домоправительницы. Губеев уехал военным советником в Душанбе, а Надежда Макаровна осталась при доме. Регине она понравилась сразу, и они с мужем решили: зачем искать какую-то другую помощницу по хозяйству? Надя была простой, доброй, немножко шумной, румяной. Свои седые уже волосы нещадно жгла перекисью, ходила всегда в теплых шерстяных брюках, страдая «поясницей», но всю работу по дому делала быстро и аккуратно. Да они не очень-то и злоупотребляли эксплуатацией наемного труда. В Моздоке, например, на такой же служебной жилплощади при штабе округа внутренних войск Регина все делала сама.

О том, что Олег Приходько в Москве, в госпитале, Регина услышала впервые. Олег и Виктор были давно знакомы, можно сказать, они являлись друзьями, боевыми товарищами. Десять лет назад оба отправились в командировку в Косово – в КЕЙ ФОР по линии МВД. Потом их пути разошлись – Виктор Москалев воевал в Чечне, в Дагестане. Был в вечной бессрочной кавказской командировке и сделал стремительную карьеру: в сорок получил звание генерала. С Приходько они виделись года три назад, во время отпуска в Москве, – сидели в ресторане по старой дружбе. Олег тогда работал в какой-то комиссии СНГ в Приднестровье, он вообще был спец по разным междоусобным конфликтам.

С годами, конечно, все меняется, но старые приятели, боевые товарищи – это дело особое. Регина помнила Приходько. Симпатичный мужик. Только ему что-то не везло с личной жизнью. Что-то искал, мотался по командировкам, жил с красавицей – в гражданском браке, а красавица бросила полковника и нашла себе коммерсанта. В общем, дело житейское. В Москве у него была хорошая квартира, там жила его мать – Москалевы даже останавливались у него однажды, когда приехали в отпуск из Моздока. Потом мать умерла, и он остался один. Наверное, уже женился, успел…

– Олег женился? – спросила Регина мужа.

– Кажется, нет. – Виктор Москалев покачал головой. – Не окольцевали еще. Я только вчера узнал в министерстве, что он в Москве и в госпитале. По моим последним сведениям, он в командировку был направлен.

– В Ингушетию? Он что, ранен?

– За границу его командировали. В Албании сейчас комиссия ООН расследует военные преступления, наши представители там от прокуратуры, от МВД есть. Ну поехал, видно, тоже за генеральской должностью. А там какие-то дела непонятные.

Регина смотрела на мужа. С каким аппетитом он завтракает! Любит поесть мой Виктор Петрович, ох, любит. И вширь раздается товарищ генерал. Только и спасает пока от ожирения рост да спортивная тренировка. И Данила – вылитый отец. Вон сколько всего умял за завтраком: тарелку каши, творог, бутерброды. Моментально все заглотал, как галчонок, и теперь у себя в комнате – либо в «стрелялки» играет на компьютере, либо смотрит опять какую-нибудь чушь с драками и взрывами.

– А что такое? – спросила она безмятежно. (Безмятежность – это не равнодушие к судьбе знакомого, нет. Просто к ранам, к госпиталям Регина, генеральская жена, с виду очень благополучная женщина, внутренне психологически успела уже привыкнуть. Чего только не насмотрелась в Моздоке за время своей «супружеской командировки»!)

– Как я узнал, его ранили во время бандитского нападения на границе с Косовом. Он единственный, кто уцелел из их группы. Там еще была одна наша сотрудница – эксперт-криминалист, она погибла. Остальные иностранцы, работники миссии. Все пропали бесследно. А Олега обнаружила группа спасателей. Там, в Албании, его не стали оставлять, самолетом доставили в Москву. Это осенью еще было, в октябре. И с тех пор он в госпитале. Видно, что-то серьезное. А мы и не знали. Вот жизнь, а, Регин? Совсем с этой чертовой работой человеком перестаешь быть нормальным. Как робот, включили кнопку – и почесал, почесал. – Генерал Москалев поперхнулся глотком кофе. – Все, десять минут даю тебе и Данилке на сборы, машину вызываю, и едем в Москву, в госпиталь. По дороге надо в магазин заскочить, тут у нас рядом супермаркет крутейший открыли, там разносолы всякие, купим Олегу каких-нибудь фруктов, ягод – он всегда это любил. Представляешь, один раз в Приштине едем с ним на бэтээре, с нами два итальянца-кейфоровца, а сзади колонна идет. А район – говно, понимаешь? Из каждого окна – пулемет торчит, только-только бои албанцев с сербами затихли. Улица узкая, и грузовик ее перегородил – нарочно, что-то вроде засады. В колонне нашей все сплошь итальянцы, мать их, выскочили, руками машут! А тут, того гляди, свинцом польет из пулемета. Зависнешь на пять минут – все, каюк. Я, признаюсь, растерялся слегка. А Олег как гаркнет водителю бэтээра: направо поворачивай, а там домишко, забор – в общем, частное албанское владение. Водитель скумекал, и снесли мы тот забор к черту. Открыли путь колонне и прошли. Прошли без потерь, без задержки. Забор потом через пару недель хозяину итальянцы починили. Я к чему – умный он парень, Олег, инициативный. С такими, как он… Сейчас вот свидимся, узнаю, как у него дела с ранением, со здоровьем, и как поправится, может, возьму его к себе в аппарат, когда с назначением все утрясется. Как, мать, на это смотришь, а? Сработаемся мы с ним?

– Вы же друзья, – улыбнулась Регина. – Только знаешь, Данилу не стоит брать туда.

– Это почему еще? – Москалев нахмурился.

– Ну, все-таки это больница. А он ребенок.

– Свиненок, – Москалев хмыкнул, – не хотел этот вопрос заострять, Регин, но… Растет этакий самовлюбленный эгоист, генеральский сынок. Равнодушный ко всему на свете, кроме фильмов своих поганых. Я вот вечером ревизию устрою у него, чего он там смотрит втихаря. Выкину всю дрянь, все эти диски его, игры. Я сказал, выкину! Это теща, мать твоя, ему во всем потакала, и ты туда же: ах, Данилочка… ах, детка золотая-ненаглядная, да чего тебе, деточка, надобно… У меня этот номер не пройдет! Поняла? Сейчас надо всю эту дурь, весь этот эгоизм из него выбивать, пока он мал еще, глуп. Потом поздно будет.

– Ты не прав, Витя, он же еще ребенок, мальчик…

– Он поедет с нами в госпиталь навещать Олега. Тот его вот таким знал, от горшка два вершка. И он пусть посмотрит на человека, который свою кровь проливал за то, чтоб ему – такому золотому-ненаглядному – жилось хорошо, сладко. Пусть прочувствует: есть жизнь солдатская, есть долг, есть честь мужская. И как мужик не должен себя щадить, когда государство это от него требует.

– Витя, ты не в казарме, и спецназа тут нет, – тихо сказала Регина.

В машине она села с Данилой на заднее сиденье. Держала в руках сумку с фруктами. В супермаркете по дороге нашли для Приходько черешню – спелые пунцовые ягоды в коробке. Данила тут же протянул к ним руку.

– Нет, это для Олега Ивановича.

– Но я хочу, мама.

– Перехочешь, – буркнул Москалев, поворачиваясь с переднего сиденья.

Данила скривил губы, привалился щекой к плечу матери. Весь вид его выражал скуку и недовольство. Зачем его тащат в этот госпиталь? Что ему там делать? Вот морока.

Регина чувствовала запах его волос. Сын… сынок… мой ненаглядный… Это все ничего, это издержки возраста, последствия той нашей вынужденной разлуки. Теперь все изменится, все будет хорошо. Я всегда буду с тобой, я твоя мать, я никогда, никогда тебя не покину, во всем и всегда буду тебе защитой.

У ворот госпиталя генерал Москалев кому-то позвонил по мобильному, и их сразу же пропустили на территорию прямо в машине. Они поднялись на лифте на третий этаж старого корпуса. Их встретил какой-то здешний начальник от медицины. Направились в отделение, вызвали лечащего врача. В общем, началась та, уже знакомая Регине обычная суета: генерал Москалев был в МВД широко известен своей боевой биографией, и молва всегда шла впереди него, открывая ему все двери.

Регина держала Данилу за руку. В этом старом здании было так много лестниц, переходов, что он мог легко потеряться. Умом она понимала, конечно, что в двенадцать лет ТРУДНО УЖЕ ПОТЕРЯТЬСЯ, но сердце отказывалось верить в то, что ее ребенок, ее сын – достаточно взрослый.

«Олег видел его давно, совсем крохой, вот, наверное, удивится, как он вырос, может, даже в душе позавидует по-хорошему нам с Витей».

Генерала Виктора Москалева Катя много раз видела по телевизору и однажды вживую на совещании в министерстве, посвященном борьбе с международным терроризмом и экстремизмом, – его тогда широко освещали все милицейские средства массовой информации. Поэтому она узнала его сразу. В толпе (а именно так ей показалось в первый момент), заполнившей палату № 36, он выделялся высоким ростом и громким басом. Вокруг суетились врачи (что-то пытался сказать лечащий, но его никто не слушал), дюжие медбратья, худощавая блондинка в цветном платье и зеленой вязаной кофточке (это была Регина Москалева), похожий на нее лицом мальчик лет двенадцати (Данила), а также еще одна женщина – в белой медицинской робе: темноволосая и очень бледная.

Именно она – эта медсестра приковала в первый момент к себе все внимание Кати, а вовсе не семейство Москалевых, явившихся навестить Олега Приходько. Медсестра появилась последней, стояла в дверях. Катю поразил ее вид – медсестра очень плохо выглядела. Нет, она выглядела просто ужасно, что называется, краше в гроб кладут.

ОНА НЕ ХОЧЕТ СДАВАТЬ ДЕЖУРСТВО… ГОВОРИТ, ЧТО ОСТАНЕТСЯ… ОНА, КАЖЕТСЯ, НЕ В СЕБЕ…

ВЫ ТОЛЬКО НЕ КРИЧИТЕ И НЕ МЕЧИТЕСЬ ПО ГОСПИТАЛЮ…

Эти фразы всплыли в памяти вроде бы совершенно без всякой связи. Но обдумать все было некогда. Генерал Москалев затрубил на всю палату, как слон в саванне: «Олег, бродяга, дорогой ты мой человек, как же это ты на койку больничную – эх, и не стыдно тебе, такому буйволу здоровому… Я думал, ты там, а ребята в министерстве мне – нет, в госпитале он, а я – да бросьте врать, Троянец да чтоб в этой нашей госпитальной ж… Доктор, прошу прощения, но точнее и не скажешь при такой вот дислокации!»

Блондинка в зеленой кофточке помахала рукой Приходько:

– Олег, привет, рада тебя видеть, а это вот наш Данила, сынок, поздоровайся с Олегом Ивановичем. – Потом она с улыбкой повернулась к Кате: – Здравствуйте, вот как хорошо, что вы с ним, что он не один здесь. Я Регина, будем знакомы.

– Я Катя, то есть Екатерина Сергеевна, но я не…

– Это просто прекрасно, что вы с ним, что он не один тут. – Регина Москалева не слушала, явно принимая Катю за приятельницу Приходько. – Олежек, я тебя поздравляю, а я и не знала, что ты женился.

– Простите, но я не…

Растроганный встречей генерал Москалев грузно опустился на кровать в ногах больного, так что заскрипели пружины. И в унисон с этим скрипом послышался голос Приходько:

– Уберите. Уберите это прочь от меня!

Повисла крохотная неловкая пауза. Никто не понял, что же больной имел в виду. И тут та медсестра, что все еще торчала в дверях, подошла к кровати и забрала с тумбочки блюдо с апельсинами. Она сделала это молча и тут же покинула палату. Приходько откинулся на подушках.

– Ну, дайте же нам спокойно с товарищем поговорить. – Генерал Москалев развел руками.

Врачи, медбратья гурьбой устремились к выходу. Катя тоже решила уйти – было уже абсолютно ясно, что с «албанским» интервью полковника Приходько в данный момент ничего не выгорит.

В предбаннике ее догнала Регина. За ней плелся Данила.

– Пусть мужики потолкуют, а мы с вами, Катюша, в коридоре пока, – она уютно взяла Катю под руку, – Олег не говорил вам? Они ж с Витей моим друзья были, познакомились во время самой первой их командировки, молодыми еще. А вы давно замужем-то?

И тут (уже в коридоре) Катя честно призналась, что ее приняли не за ту, что она не супруга полковника Приходько, а сотрудница пресс-центра, которая явилась к нему в госпиталь, чтобы… ну и так далее и тому подобное.

Регина оказалась хоть и генеральской женой, но женщиной современной и простой. Она рассмеялась.

– Надо же, я думала, вы его жена. Обрадовалась: наконец-то наш одинокий рейнджер нашел себе подругу. Вы уж извините, неловко получилось. А Олег что-то сильно переменился, я смотрю. Вы с врачом говорили, что с ним?

– Если честно, я мало что поняла из объяснений его врача, – призналась Катя.

– А, они все такие, их не поймешь, это точно. – Регина Москалева тряхнула волосами. – Но как я обозналась-то… А вы Олегу подходите. Раньше такой парень был – загляденье, а сейчас что-то не того…

– Его ранили во время бандитского нападения, – сказала Катя.

– Да, муж мне говорил. И что-то залежался он тут. Витя похлопочет, может, перевести его нужно будет, показать другим специалистам. Данила, мы пока с тетей поговорим, а тебе вот задание, – она протянула сыну сумку, – все достанешь и разложишь в холодильнике – вон он в коридоре стоит возле ординаторской. Чтобы сестры и нянечки потом могли легко найти и покормить Олега Ивановича.

– Мам, я лучше пойду на улицу к машине.

– Данила, это что еще за фокусы? Мы приехали к больному товарищу отца. Неужели вести себя нельзя соответствующим образом? Вот здесь ветчина и сыр, только надо спросить, можно ли ему. А тут вот в коробке ягоды. Пойди и тщательно все вымой – каждую ягодку под струей воды. Потом положишь вот сюда, я тарелки взяла одноразовые, и снесешь в палату Олегу Ивановичу. Ты все понял?

Данила взял сумку и нога за ногу поплелся к холодильнику. Там он долго возился, а потом зашел в туалет для медперсонала с коробкой спелой черешни. Зашумела вода над раковиной.

Весь этот разговор в коридоре занял не более пяти минут. И ровно столько же длилась беседа – там, в палате № 36, между старыми боевыми друзьями за закрытой дверью без свидетелей. Катя их разговора, естественно, не слышала. А если бы и слышала, то, наверное, решила бы, как подумал и генерал Москалев, что несчастный Олег Приходько повредился в уме.

ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ…

КАК КОЖИЦА АПЕЛЬСИНА…

БЛЮДО С АПЕЛЬСИНАМИ УБРАЛИ… ОНА УБРАЛА… СУКА…

– Олег, ну что, право, старик, что ты там еще выдумал. – Москалев похлопал приятеля по руке. – Все наладится, слышишь? Ты поправишься.

– Кончено со мной.

– Да ты что, Олег!

– Помнишь… Троянца? – Приходько, голос которого до этого был вполне обычным, вроде бы даже прежним, теперь говорил с большим усилием, задыхаясь, как будто что-то преодолевая.

– Да кто ж из наших Троянца не помнит? Как мы в Косове-то… молодые были, дураки… А ведь есть что вспомнить, Олег, есть что нам вспомнить с тобой, Троянец…

– Я – Троянец.

– Ну да, ты Троянец, тогда это был твой псевдоним.

– Я – Троянец сейчас, – прошептал Приходько. Внезапно лицо его исказила судорога.

Встревоженный Москалев наклонился к нему:

– Ты что? Что с тобой? Может, врача крикнуть?

Внезапно Приходько рванулся с подушек и схватил Москалева за спортивную куртку, за грудки. Хватка была какой-то судорожной. А глаза… в них метался ужас. В его глаза было трудно смотреть, но и отвернуться нельзя, потому что он притягивал Москалева к себе, все ближе, ближе к самому лицу, к губам, словно страшась, что тот не услышит, не поймет.

– Дай… мне… пистолет.

– Да ты что, Олег?!

– Привези мне пистолет. Ради нашей дружбы… ради бога…

– Олег, да разве можно так себя настраивать, так распускаться, да ты что? Ты же мужик! Ты офицер. Разве можно о таком думать?! Жизнь… ведь это… – Москалев побагровел. – И думать о таком не смей! Вон ребята в Чечне… в госпиталях – без рук, без ног, и то… А ты? Ты поправишься, я тут всех на ноги подниму, если надо, к министру пойду на прием, отправим тебя в ЦКБ, за границу… Поднимем!

– Ты не понимаешь, со мной кончено… Я больше не могу… Нет сил… Я боролся, пытался, но я не могу… Не могу ЭТО удержать, ОНО сильнее… Привези мне пистолет, слышишь ты?! Я должен это сделать, пока я еще способен…

– И думать не смей! – Москалев сгреб его в охапку, обнял. – Троянец, старик… ну что ты… Если бы я только раньше знал. Ну не надо, ну успокойся… Олег…

Он прижимал его к себе. Он не видел его лица. И было такое ощущение, что прошло ужасно много времени. А на самом деле минута – одна минута промелькнула.

– Ты меня задушишь, пусти.

Голос Олега Приходько был снова вполне обычный и вроде как даже прежний. Вполне узнаваемый. Москалев разжал руки. Приходько улегся на подушку.

– Полегчало? Вот и хорошо, старик. Я с врачом сейчас поговорю, если надо, пойду к начальнику госпиталя. – Москалев встал. Он ощущал себя не в своей тарелке – странно, но ему вдруг захотелось выбраться из этой палаты, выбраться поскорее. Это было как укол иглой в нерв – что-то сродни животному инстинкту, почти первобытное чувство самосохранения: не сбежишь, не сделаешь ноги – умрешь. Это было настолько не по-человечески, не по-офицерски, что Москалев испытал острое чувство стыда и вины. – Я сейчас, Олег.

На пороге он оглянулся.

– Ты что на меня так смотришь?

– А ты что смотришь? Уже не узнаешь Троянца?

– Где тут у вас врач, черт побери?!

Катя вздрогнула от генеральского баса. Москалев вышел из палаты и устремился в ординаторскую.

– Витя, Витя, – встревожилась Регина и, кивнув Кате, засеменила за мужем, – только тихо, умоляю, только спокойно, помни: тут лечебное учреждение.

Катя покачала головой: ну и денек сегодня. Зря тащилась в такую даль. Мимо нее прошел Данила с тарелкой мытой черешни.

– Олегу Ивановичу это можно? – спросил он медбрата на посту.

Медбрат кивнул.

– Ну, все, до свидания, – сказала Катя, помахала мальчику рукой. Потом спохватилась: – Да, а вот эта ваша сотрудница – медсестра, темненькая такая со стрижкой… Она в терапевтическом отделении раньше не работала? Такое впечатление, что я ее раньше встречала.

– Наталья Николаевна?

– Да, да, ее, кажется, Наташа звали. – Катя лгала медбрату и сама не понимала в ту минуту, зачем ей эта бессмысленная ложь. Странную болезненного вида медсестру, что так поразила ее там, в палате, она точно никогда во все свои прежние посещения в госпитале не видела. Так для чего плести эти небылицы? – Как ее фамилия?

– Ну, Багрова.

– Послушайте, а что у вас тут происходит? Почему полковника держат в закрытом для всех отделении? – спросила Катя. – И что случилось здесь ночью?

– Без комментариев, – тихо и серьезно ответил медбрат.

– То есть как это без комментариев?

– Так. Начальство так распорядилось – на все вопросы, на все «что» да «почему». А если вас это не устраивает, идите к главному.

Катя пожала плечами: подумаешь, уж так сразу и к главному. Данила Москалев открыл дверь 36-й палаты. Мальчик с тарелкой черешни, которую ему так хотелось попробовать.

Катя видела, как он вошел к Приходько. Дверь палаты захлопнулась, словно налетел внезапный сквозняк.

Глава 8

Мечта Полины

В субботу не надо на работу – и это уже праздник. Для Полины Кусковой – двадцатисемилетней, незамужней сотрудницы страховой компании – вопрос работать или не работать никогда не стоял. Она вкалывала с семнадцати лет, и когда училась в институте на заочном, и даже во время отпусков – подрабатывала в одной фирме, отвечала на звонки клиентов. И все это для того, чтобы помочь своей семье – матери и двенадцатилетней сестренке Лере. Сестру вообще-то звали Валерия, но это звучное имя как-то быстро сократилось до четырех букв, когда из семьи ушел ее отец, приходившийся Полине отчимом.

Однажды Полина подсчитала: чтобы они с матерью и сестрой могли нормально жить, хорошо питаться, чтобы Лера могла ходить на платный английский и в музыкальную школу, чтобы летом они все втроем могли ездить отдыхать на море в Анапу, чтобы мать регулярно посещала дантиста (у нее был жуткий пародонтоз) и чтобы, наконец, она, Полина, могла снимать отдельную квартиру, устраивая там свою личную жизнь, ее зарплата должна составлять никак не меньше 60 тысяч.

Работу с такой зарплатой она искала ревностно и жадно. Сначала все никак не получалось, и приходилось совмещать две подработки. Но потом всплыло место в страховой компании. Помог Андрей Угаров, к которому Полина относилась…

Ладно, об этом чуть позже.

Так вот… Угаров устроил ее в страховую компанию через какую-то свою знакомую – крупную шишку, но… Ладно, и об этом – после. Это было всегда больной темой для Полины Кусковой.

Зарплата, если хотите, была мечтой, однако не главной. За эти деньги каждый будний день Полина вставала в пять часов утра, наскоро умывалась, завтракала, одевалась, красилась (в компании был строгий дресс-код и еще разные закидоны, связанные с внешним видом сотрудников, придуманные боссом-перфекционистом). Затемно вылетала из дома, мчалась на автобус. В автобусной давке надо было как-то выживать, и она выживала, нещадно толкаясь, работая локтями, затем вместе с общим потоком попадала в метро – на станцию «Молодежная», ехала в переполненном вагоне, давилась, как килька в банке. Делала две пересадки и бежала, балансируя на шпильках от Театральной вверх по Большой Дмитровке, ибо по этой чертовой Дмитровке не ходит никакой общественный транспорт. Влетала в двери офиса в 8.30, отмечала карточку и плюхалась за свой стол в огромном зале, где были маленькие окна, кондиционеры, прозрачные перегородки и столы, столы, столы с компьютерами.

Глобальный экономический кризис добрался и до этого омута. Все взбаламутилось, среди сотрудников пошли пересуды, слухи один тревожнее другого. Босс-самодур, прежде достававший всех требованиями дресс-кода и «корпоративной этики», внезапно повел себя чисто по-советски: собрал экстренное общее собрание. На нем решался сакраментальный вопрос: что делать? Либо увольнять треть сотрудников, сохраняя уровень зарплаты и бонусы, либо урезать зарплату, оставляя всех на местах.

Полина голосовала за увольнение, и вовсе не потому, что была такой уж бессердечной самоуверенной стервой (что бы ни случилось, «все умрут – а я останусь»), а потому, что урезка зарплаты являлась для ее семьи, нет, точнее, для нее самой ударом ниже пояса.

Ведь тогда бы она не смогла больше платить за съемную однокомнатную квартиру в Воронках, пришлось бы переехать домой к матери и сестре. А это означало, что встречи с Андреем Угаровым – и так весьма редкие – вообще бы прекратились.

Этого Полина сейчас – вот сейчас, в данный момент – вынести не смогла бы. И она голосовала за увольнение. За это же проголосовали и большинство сотрудников офиса. Часть из них потом по этим же результатам голосования вылетела вон, написав «по собственному желанию». Но Полина осталась трудиться.

Она молилась об этом. Никому бы не призналась, но она правда молилась именно об этом. Хотя молиться вообще-то не умела.

Итак, она осталась при своем заработке, при съемной квартире, в которой имелись диван, телевизор и шкаф. А еще были книжки – в основном любовные романы, стопка журналов «Космополитен», брошюрки, как быстро и глобально похудеть, и всегда холодное пиво и молоко в холодильнике. Потому что именно это любил Андрей Угаров – ледяное пиво и молоко, когда наведывался к ней в гости – провести ночь вместе, что-то там снова наврать о своей любви.

Ах, какое же вранье… Он всегда врал. И она это знала. Но все равно… Во всем остальном он был замечательный. И в смысле внешности: когда они ходили куда-нибудь – в ночной клуб, в кафе, бабы себе шеи сворачивали, а она гордилась и ревновала. И в смысле мозгов, отваги, силы, юмора он тоже был… А как он шутил… Как он умел ухаживать, когда хотел…

И сестренке Лерке он тоже нравился. В свои двенадцать она была очень смышленой, продвинутой девочкой. И уже тоже с кем-то дружила в школе, с каким-то мальчиком по имени Данила – а может, тоже врала, маленькая пройдоха?

В субботу, в свой выходной, однако, Полина проснулась одна-одинешенька. Андрей Угаров заезжал третьего дня. Ночевал. Пил пиво, молоко, рассказывал анекдоты, обнимал ее, ласкал, гнул, как лозу, кормил вишневым джемом с ложки – в общем, совершенно очаровательно развлекался сам и пытался развлечь ее. Но она была на него жутко сердита, она ревновала. Она знала – он изменяет ей с…

Нет, позже об этом, слишком уж больная тема – так сразу нельзя.

Он пытался ее задобрить всячески и преуспел в этом. Сама не понимая как, постепенно она сдалась. Слишком быстро для ревнивой рассерженной женщины.

Потом они занимались любовью.

Ох…

Затем настало утро. Чертово утро рабочего дня. И надо было вскакивать в пять, мчаться на этом чертовом автобусе, толкаться в метро, делать пересадку до «Театральной».

Андрей подвез ее до работы на своей машине. Это все, на что он был способен после ночи любви. А потом сделал так: ариведерчи, беби! Созвонимся?

И не позвонил ни в этот вечер, ни на следующий день.

Полина встала – утро субботы. Надо бы убраться. Нет, лучше пойти сейчас прямо домой – к матери, к Лерке-разбойнице. Проверить у нее дневник, какие там оценки. Конец учебного года… И надо думать, что-то насчет лета, насчет ее детского отдыха. Они с сестрой были родными только по матери, отцы у них были разные, и оба их бросили. Так получилось, что Полина все эти годы была своей маленькой сестре почти что за отца. Разве не ради нее она работала как проклятая, вставая каждое утро в пять, страшась опоздать, быть уволенной?

Надо выпить кофе и пойти к своим. Полина смотрела в окно – дождь. Какое хмурое утро! Вчера по НТВ говорили что-то про балканский циклон.

Лерке надо новые кроссовки…

А из Угарова муж, спутник жизни никакой…

А так хотелось бы…

Дождь, дождь, мокрый асфальт, кусты – мокрые зеленые метелки. Что по телевизору? Снова «Бандитский Петербург», снова «Дом-2». Статейка в «Космополитене»: «Как испытать супероргазм». О, об этом спросите у Андрюши Угарова. Он словами-то не объяснит, но покажет на практике.

Не идти к своим, а поехать в Москву? Прошвырнуться по магазинам? Майская распродажа, летние коллекции в «Манго», в «TopShop».

Скука… скука смертная…

Каждый выходной так, каждый чертов праздник.

Где же выход?

Выход только в одном. Если бы вдруг случилось что-то из ряда вон, что-то кардинально меняющее все, вы понимаете? ВСЕ, целиком, бесповоротно. Полина закрыла глаза. Это и была ее главная мечта. Не любовь угаровская, не брак с ним, а вот это – НЕКОЕ СОБЫТИЕ, которое бы перевернуло ее жизнь вверх тормашками. Что-то выходящее за рамки обыденности, что-то невероятное.

Если бы нечто подобное случилось с ней, если бы она попала в самую гущу, в эпицентр…

Полина поставила чайник на плиту. Достала из холодильника сыр, масло, мед. Подвинула телефон. Набрала хорошо знакомый номер до середины. Нет, прежде чем набирать дальше, надо… Она поискала глазами – вот книжка на подоконнике, кажется, это Лерка принесла и забыла. Надо узнать, спросить, загадать на счастье… Ну-ка, вслепую: триста вторая страница, пятнадцатая строчка сверху. Что там?

«ЛУЧШЕ РАЗ НАПИТЬСЯ ЖИВОЙ КРОВЬЮ, А ТАМ…»

Это еще что? Что такое? Что за книга? «Капитанская дочка»? Странно как выпало… Полина захлопнула книгу. Все ерунда. И это книжное гадание. Просто блажь, но она так привыкла с детства. Пугачевская сказка про ворона и орла, про кровь и мертвечину. При чем это здесь, сейчас?

Книжка полетела на пол. Телефон ту-ту-ту… А что я ему скажу? Я люблю тебя, Андрей? Почему ты уехал? Отчего не звонишь? Я хочу за тебя замуж. Я устроюсь еще на три работы, на пять и буду зарабатывать сто, двести тысяч, буду тебе хорошей женой, стану обеспечивать, КАК ОНА – ЭТА ПРОКЛЯТАЯ СТАРАЯ СТЕРВА, стану холить тебя, стану платить твои долги, буду очень, очень любить… Но это же тоже вранье. И потом она повторяла это ему тысячи раз. Ну, положим, не буквально, но смысл-то ведь был такой.

Вопрос в том, нужно ли ему все это от нее. Ведь гораздо проще звякнуть по мобильнику, завалиться на ночь, поставив свой «БМВ» под окно, потрахаться всласть, а потом вспомнить про какие-то срочные дела, про какую-то «встречу с друзьями» и сделать ноги, кануть в Лету на несколько недель.

Что толку ему сейчас звонить? Он, наверное, там, у НЕЕ.

Чайник на плите запел-засвистел. Дождь припустил, барабаня в окно. Серенький скучный безрадостный выходной. Идти к своим – проверять Леркин дневник, выслушивать жалобы матери? Или же поставить DVD с «Сексом в большом городе»? Позвонить приятельнице – у нее их практически нет, отправиться по магазинам? Такой выбор, мамочка моя, такой выбор, а выбрать нечего.

Ах, если бы только что-нибудь случилось! Что-то невероятное, выходящее за рамки, меняющее реальность и судьбу!

Поедая бутерброд с сыром и прихлебывая кофеек, Полина Кускова и представить себе не могла, как близка к исполнению ее мечта.

Увы, никто не предупредил ее, что заветные желания порой действительно сбываются в полной мере. Однако совсем не так, как нам того бы хотелось.

Глава 9

Upir Hirudinea

«Кто-то ведь должен за тобой присматривать, пока Вадика нет в Москве. Так вот это я ЗА ТОБОЙ СМОТРЯЩИЙ. Давай пообедаем сегодня вместе, я знаю один потрясающий ресторанчик» – такое сообщение Катя получили по e-mail по дороге домой.

В госпитале – несолоно хлебавши, так хоть обед стоящий в компании… Господи, ну конечно! Депешу запульнул в e-mail Сергей Мещерский – закадычный друг «Драгоценного В.А.», ну и Катин соответственно тоже.

Мещерский в последнее время все тоже в основном обретался за границей. Его туристическая фирма «Столичный географический клуб» отчаянно пыталась выжить в эпоху кризиса. Мещерский сновал, как челнок, между Москвой, Бангкоком, Гонконгом и Куала-Лумпуром, делая ставку на экзотические туры.

Катя в последние месяцы видела его нечасто. Мещерский похудел, загорел, возмужал и стал напоминать ей Робинзона Крузо. Порой он форменным образом начинал бредить, заговариваться: мол, сейчас трудные времена, ребята, и лучше пережидать их где-нибудь на пляже под пальмами, любуясь океаном и тропическими закатами. Не переселиться ли на какое-то время, например, в Таиланд или на Гоа? Там можно снять бунгало за смешные деньги, там все дешево, полно фруктов и вообще с годами, душа моя…

– С годами, душа моя, приходишь к выводу, что тебе одному не так уж много нужно – чистая футболка, глоток кофе, бензин для машины и…

– Сереженька, ну зачем тебе эта кошмарная борода? Сбрей ее, умоляю!

Разговор происходил в тайском ресторане на Чистых Прудах, в двух шагах от офиса туристической фирмы. Катя направилась туда не мешкая. Мещерский ждал ее у входа в ресторан с букетом цветов. Цветы были настоящими тропическими орхидеями – они вызывали восторг. Но вот внешний вид закадычного друга вверг Катю в прострацию. Мещерский отпустил окладистую пышную бороду! И при маленьком росте это делало его похожим на гнома.

«Сбрей, умоляю!» – выпалила она ему сразу же, а потом повторила уже за столиком в зале, когда официант принял заказ.

– Кто это тебя надоумил? Что за дикая мода такая?

– Хиппово. – Мещерский вздохнул, погладил бороду. – Слушай, Катя, не заговаривай мне зубы. Что у вас не так с Вадиком?

– А когда ты спать ложишься, ты бороду кладешь поверх одеяла или вовнутрь?

– Катя, я повторяю, что произошло у вас с Вадькой?

– Он уехал, его работодатель лечится за границей, так вот он с ним. А я…

– А ты?

– А я… нет, это просто невозможно, Сереж, тебе так не идет. У меня такое ощущение, что со мной за столом Дарвин…

– Вы поссорились?

– Мы не ссорились. И вообще… Да не переживай ты так, наверное, дело во мне, я одна во всем виновата, – вздохнула Катя.

– Вадик весь извелся, звонил мне из Мюнхена в Куала-Лумпур.

– Куда-куда?

– Ох, Катя, что ты с ним делаешь? Зачем? – Мещерский зачерпнул ложку тайского супа на кокосовом молоке, проглотил, сморщился. – Черт, ядрено… перца чили переборщили.

– Ты желудок себе испортишь этой экзотической стряпней. – Катя попробовала салат. – Надо же, вкусно, и даже очень. Хороший ресторан, спасибо за приглашение. Но вообще-то очень уж за меня не переживай, не беспокойся, Замнойсмотрящий.

– Да как тут не беспокоиться, когда… Ладно, оставим пока эту тему. Ну, как ты живешь, как твои дела? Давно ведь не виделись.

– Ничего себе живу, все по-старому. Вот статью хотела сделать одну полезную, да не вышло ничего. И Катя коротко рассказала Мещерскому госпитальную эпопею. Просто так рассказала, чтобы хоть на время прикрыть тему Драгоценного и «что у вас с ним случилось».

– Где, ты сказала, был в командировке этот полковник – в Албании? – переспросил Мещерский. – Давно хочу съездить туда. К сожалению, в смысле развития туризма там все пока на нуле.

– Приходько, видимо, сильно пострадал от рук бандитов. – Катя пожала плечами. – Никакой статьи мне с ним сделать не удастся, это очевидно. И вообще, странно как-то все… Знаешь, я против заграничных командировок и этих ваших вояжей, путешествий. Такое ощущение, что возвращаетесь вы оттуда какими-то другими. Этот Приходько – он… ну, хорошо, предположим, он раненый. Но ты-то, Сережечка? Этот твой ужас косматый на подбородке.

– Это я на Борнео отпустил. – Мещерский снова любовно погладил бороду. – Катя, ты не понимаешь. Знаешь, какие москиты на Борнео? С палец толщиной. Вопьется такой в щеку, сожрет. А это все-таки защита, волосяной покров. А пиявки там, на Борнео, знаешь какие?

– Пиявки?

– Ну да, там в мангровых зарослях путешествовать можно по реке на катере. Но иногда случаются мели, приходится прыгать в воду, толкать катер. И вот когда ты в воде, они к тебе подплывают стаей и впиваются, присасываются…

– Прекрати.

– А когда влезаешь снова в лодку, малаец-проводник их потом осторожно солью присыпает, и они отваливаются – крупные такие, жирные. Малайцы тут же их собирают, пока они еще кровью полны, мигом на сковородочку, на плитку походную и жарят, как грибы.

– Пиявок?!

– Местный деликатес. – Мещерский подвинул Кате блюдо, поданное официантом, где в соке манго и лайма лежало нечто темненькое, подозрительное на вид. – Пиявка – это ведь кровосос, Upir Hirudinea, вроде вампира…

– Вампиров не существует.

– А как же пиявки? Нет, в природе кровососы есть. Это научный факт. Что же до остального… Знаешь, там, на Борнео, бытуют легенды, странные, я бы сказал, легенды. Там ведь племена живут вдали от цивилизации, наедине с природой. Так вот я там слышал кое-что про Запретные территории.

– Как это понять – запретные?

– Ну, у аборигенов есть такие места, куда запрещено ходить. Иначе беда, смерть. Нарушителей изгоняют из племени. При мне произошел такой случай – один абориген учился в миссионерской школе, ну и, в общем, был прогрессивный малый по сравнению с остальными. И он что-то там нарушил, зашел на какой-то участок джунглей, который был объявлен запретным. Когда об этом стало известно в деревне, жители – в том числе и его родные – прогнали его прочь. Я сам, мы все – вся наша группа были свидетелями. Его выгнали, словно он стал заразный, прокаженный. Я потом спрашивал проводника: в чем дело? Он сказал, что они боятся его – мол, он теперь вовсе не он, не тот, кого они все знали, а ТОТ, КТО ПРИХОДИТ НОЧЬЮ И ПОЖИРАЕТ. Суеверие, конечно, глупейшее. Но тем не менее этому бедняге-аборигену снова пришлось вернуться к миссионерам. Так что в некоторых местах на нашей планете все это еще в порядке вещей – не миф, не сказка, а практически часть повседневной жизни. Этакая самобытная реальность.

– Это что такое? – Катя показала глазами на тарелку.

– Жареный цыпленок. – Мещерский налил Кате вина. – Вообще столько всего на свете интересного. Тебе, Катюша, надо отвлечься, попутешествовать. Когда у тебя отпуск?

– В сентябре.

– Хочешь, я организую такой тур…

– Я что, одна, что ли, поеду?

Мещерский помолчал.

– Мы могли бы вместе поехать. Правда… Вадик этого категорически не одобрит.

– Ох, Сережа-Сережа, я иногда тебе просто удивляюсь. – Катя покачала головой. – Ну, твое здоровье, Замнойсмотрящий!

– Гляди-ка, Андрюха, – борода Мещерского повернулась на сто восемьдесят градусов. – Эй, Угаров-сан, привет!

К их столику подошел высокий молодой мужчина в белой рубашке и модных потертых джинсах.

– О, Мещерский-сан. – Он улыбался, видимо, был действительно рад встрече. – Давно вернулся?

– Я на днях прилетел. А ты как?

– Супер, гут, кайсэки рёри. А это кто же у нас?..

– Екатерина Сергеевна, – церемонно представилась Катя. Два этих клоуна явно валяли дурака, она в этом участвовать не намеревалась.

– Оч-ч-чень приятно, исябин кикивари, – еще шире заулыбался «Угаров-сан».

– Присоединяйся, – пригласил Мещерский.

– С удовольствием, но не могу. – «Угаров-сан» развел руками. – Я сюда на минуту заскочил – в баре с одним типом пересечься, долг отдать. А он где-то в пробке завис. Так что не судьба. А сейчас меня ждут. Было приятно познакомиться. – Он отсалютовал Кате. – В следующий раз – обязательно, непременно. Мусибура сямисэн!

– Это Андрюшка Угаров, – сказал Мещерский, когда прекрасного незнакомца след простыл. – Милейший парень, только пропал совсем.

– Почему это пропал?

– Так – все одно к одному. Я его давно знаю. Такие надежды подавал, такие способности имеет. А все как-то мимо. Какие-то аферы темные, долги сплошные, и женщины, женщины, бабы гирляндами виснут на нем… В общем, завертела жизнь. Думаешь, ему с нами сидеть некогда? Ошибаешься, полно у него времени. Не желает только на вопросы отвечать. Знает, я его по старой дружбе спрашивать буду: как, что? А он не желает распространяться. Хвалиться, видно, особо нечем, лучше смыться. Потому что гордый.

– А ты не спрашивай, – хмыкнула Катя. – Любишь вечно лезть не в свое дело.

Мещерский захлопал глазами, потом насупился. Катя поняла, что дала маху, – душка Мещерский обиделся не на шутку. Даже борода его как-то поникла, завяла.

– Сереженька…

– Что? – Он смотрел в свой тайский суп.

– Сереж…

– Хочешь на десерт кунжутного мороженого?

– Хочу. Сереженька…

– Ну что? – Он взглянул на Катю.

– А почему вы с этим Угаровым друг друга на японский манер «санами» называете?

Мещерский тяжело вздохнул: о-хо-хо…

– Расскажи мне еще о Борнео, об этих запретных территориях, о ваших приключениях, – льстиво попросила Катя.

Она была готова слушать снова даже о пиявках-кровососах, даже о вампирах, не существующих на белом свете, – лишь бы только он не обижался на нее. Ведь он был самый лучший, самый верный ее друг.

Глава 10

Исчезновение

Утром в понедельник Катя собиралась отчитаться перед шефом о своей неудаче с интервью Олега Приходько. В подробности она решила не вдаваться, если честно, она с этими самыми «подробностями», точнее странностями, не очень-то и разобралась. А потому легче всего было просто сослаться на плохое здоровье полковника. Однако шефа на месте не оказалось – он был в управлении уголовного розыска на совещании. Вернувшись, попросил Катю:

– Надо разместить информацию в СМИ, на нашем сайте и на портале «Подмосковье»: пропал без вести мальчик двенадцати лет. Екатерина Сергеевна, у вас что-то срочное?

– Я насчет интервью с полковником Приходько…

– Это терпит. – Шеф хмурился. – Тут у нас ЧП: в воскресенье в Красногорском районе пропал мальчик. Надо подготовить оповещение для СМИ. Спуститесь, пожалуйста, в розыск, они дадут ориентировку. С ночи все районное УВД работает в режиме «Поиск». Мы должны оказать максимальное содействие в плане информационного сопровождения. Возможно, вам придется выехать туда, на место, от нашего управления.

– Конечно, не вопрос, а что, есть подозрение, что несовершеннолетний убит? – тревожно спросила Катя.

Но тут у шефа зазвонил мобильный, и вопрос остался без ответа.

Отдел по розыску без вести пропавших и неопознанных трупов располагался в пристройке. Начальника отдела Катя не знала – он был недавно назначен, перешел в главк с Петровки.

В кабинете – битком: сотрудники, совсем молодой еще начальник – в очках, в темном костюме, больше похожий на клерка из нотариата, чем на опера, и какая-то блондинка спиной к двери – рыдает, сморкается в платок.

Блондинка обернулась, и Катя узнала жену генерала Москалева Регину, с которой познакомилась только позавчера.

– Боже мой, вы? Здесь? Что случилось? – вырвалось у Кати.

Регина Москалева поднесла скомканный платок ко рту. Она тоже узнала Катю, но, казалось, не могла говорить. Лицо ее было мокрым от слез.

– Данила?

– Сынок… Он не вернулся домой. – Регина задыхалась. – Зачем я только отпустила его? Зачем разрешила… где была моя голова, чем я только думала…

– Дайте скорее ей воды. – Катя ринулась к столику с электрическим чайником, хозяйничая в чужом кабинете у незнакомого начальника, как у себя дома. Ей сейчас было не до церемоний. Она была потрясена. Как? Ведь только в субботу она видела их всех – всю их семью. И этого мальчика Данилу. Такой милый мальчишка, добрый… И вот теперь ей предстоит давать информацию в СМИ о том, что этот паренек «ушел из дома и не вернулся», пропал. А ведь под этим всегда, в девяноста пяти случаях из ста – она же профессионал, не первый год работает, что толку строить иллюзии и обманывать себя? – под этим почти всегда кроется «погиб», «убит». Убит? Сын генерала Москалева, героя «горячих точек», возможно, будущего замминистра (об этом упорно поговаривают в министерстве), убит?!

Пока Регину Москалеву, заходящуюся в истерике, отпаивали валерьянкой, Катя представилась начальнику отдела, получила у него ориентировку. С фотографии на нее смотрел Данила Москалев. Мальчик с черешнями… Она помнила его в коридоре госпиталя. Вот он стоит перед палатой Приходько, по лицу заметно – хочется ему самому попробовать эти спелые ранние черешни, но он терпит. Потому что это гостинец для раненого товарища отца. Добрый, бескорыстный мальчик…

– Так что же случилось? – Катя обняла Регину за плечи. – Успокойтесь, давайте потихоньку, подробно…

– Вы ведь здесь работаете, в ГУВД области? – Регина сжала ее руку. – Ну да, ну да, вы же говорили… Вы поможете мне? Не оставите меня? Поможете мне его найти? Он ведь жив?

– Конечно, жив. Регина, мало ли что бывает с детьми? Иногда из дома убегают, приключений разных им хочется. ОН ЖИВ, мы его найдем.

– Муж не верит, я по глазам его вижу – он уже не верит. Мы ведь вчера его всю ночь сами искали, только утром вам сообщили… Муж был в УВД, сейчас поехал на Житную в министерство, но чем они там, на Житной, сейчас могут помочь? И так весь наш район уже на ногах. А вестей никаких. Его нигде нет, Катя, вы понимаете – моего сына нигде нет. И муж уже не верит, что он… что Данила… Это меня сводит с ума, пугает.

– Когда он пропал – днем, вечером? Что произошло у вас?

– В том-то и дело, что ничего не произошло! Все было нормально, как обычно. Мы вернулись домой из госпиталя. Муж, Витя, – он нас привез, а сам поехал по делам. Я была с Данилой. Мне показалось, что он… Нет, это было уже вечером… Он был у себя в комнате, смотрел телевизор. Мне показалось, что он нездоров. Знаете, такой вид неважнецкий, ну куксится ребенок. Хотела ему температуру смерить, но он уже лег в постель. Пощупала лоб, вроде не горячий, температура нормальная. Ладно, думаю, все равно завтра воскресенье, в школу ему не вставать. – Регина всхлипнула. – Витя вернулся, мы допоздна телевизор смотрели, утром в воскресенье встали, сели завтракать. Данила что-то плохо ел, очень плохо, это на него не похоже. Я опять подумала – заболевает, наверное. Пошла за градусником, а он, смотрю, в холле, в прихожей: «Я пойду погуляю». И я подумала: пробежится по парку – у нас же парк чудный рядом, Архангельское, усадьба, подышит воздухом свежим. И я его опустила! Простить себе этого не могу. К обеду его нет, но я решила, что он встретил кого-то из ребят, заболтался. Девочка у него есть знакомая – может, к ней зашел. Пять часов – его нет, семь часов – нет. Мы с мужем забеспокоились. Но еще светло на улице, хоть и вечер. В девять я уже места себе не находила. Пропал, думаю, пропал! Если даже зашел куда-то в кино или в торговый центр, в «Макдоналдс», то все равно пора ведь… Сели мы в машину с Витей и поехали его искать. А где искать? На улицах? Мы же недавно в этот дом переехали, это государственное жилье, в поселке много домов закрыто. Адресов его школьных товарищей я толком не знаю, да и нет у него приятелей. С девочкой он в школе подружился, ее Валерия зовут… Так я полночи ее телефон у него в компьютере искала. Так и не нашла! Свой мобильный он зачем-то дома оставил. Боже мой, где же он? Что с ним стряслось? Где мой сын?!

– Он раньше у вас никогда не убегал из дома? – спросила Катя.

– Что вы! Никогда. И моя мать никогда не жаловалась на него, когда он жил у нее.

– Он какое-то время жил не с вами?

– Четыре года, пока мой муж был в командировке на Кавказе, мы решили не брать туда Данилу. Он жил у моей мамы в Петербурге, учился там в школе.

– Так, может, он к бабушке отправился?

Регина всплеснула руками:

– Ой, об этом мы и не подумали! Ну конечно, он так скучал по той своей старой школе и вообще по тому времени… Я замечала… Сейчас же позвоню маме. Но чтобы он один и так далеко, в другой город, это ведь надо на поезде… Откуда у него деньги на билет?

– Звоните, нужно проверить, возможно, он уже там, чай пьет у бабушки. – Катя была готова дать несчастной матери любую, самую утлую соломинку надежды. – Я приеду через несколько минут, только разберусь с ориентировкой.

Когда она вернулась в розыск, то по застывшему лицу Регины поняла – все напрасно. В Питере у бабушки Данилы нет.

НО, МОЖЕТ БЫТЬ, ОН ПРОСТО ЕЩЕ НЕ ДОБРАЛСЯ ТУДА? НЕ УСПЕЛ?

Эту вторую «соломинку» Катя придумала с ходу. Регине Москалевой в эти часы лучше было думать об этом, чем о чем-то другом. Катя вынужденно рассталась с ней в розыске – ее ждала работа: сайт ГУВД, где надо было разместить информацию, коллеги с телевидения: репортаж о поисках мальчика мог появиться уже в вечерних новостях.

В пять часов вечера Катя вместе с группой сотрудников главка выехала в Красногорск. УВД бурлило: подъезжали патрульные машины, в дежурной части работала «горячая линия», весь личный состав, разбившись на мобильные группы, участвовал в поисках мальчика. Одну из таких групп на глазах Кати отправили в Архангельский парк, по словам родителей Данилы, это было местом его частых прогулок.

«А вдруг на него кто-то напал там, в парке? – подумала Катя. – Какой-нибудь маньяк?»

Но рассуждать об этом – ВОТ ТАК, чисто профессионально строя версии, отчего-то было нестерпимо…

В розыске сотрудники беседовали с очевидцами – это было обычной процедурой. В одном из кабинетов за столом напротив оперативника Катя увидела девочку-подростка, одетую в легинсы и кенгурушку. Рядом с ней сидела молодая женщина в тренче – для матери вроде бы чересчур молодая. Позже Кате довелось познакомиться с обеими – это были сестры Кусковы: младшая Валерия – Лера и старшая Полина.

– Валерия, если ты что-то знаешь, то не надо скрывать, – громко внушал бравый оперативник девочке, то и дело косясь на ее симпатичную старшую сестру. – Вы же с Данилой дружили. Вот и его мать нам так сказала, и в школе ваша классная руководительница подтверждает это.

– Лера, надо вспомнить, надо сказать, – поддакивала Полина.

– Да что вы, в самом деле? Не знаю я ничего. – Девочка выглядела растерянной. – Ничего он мне не говорил, и что из дома линять собирается, тоже не говорил.

– Это что еще за «линять»? – взвилась старшая сестра. – Как ты разговариваешь? Это что за жаргон?

– Нормальное слово, у нас в классе все так…

– А еще с кем у вас в классе дружил Данила, кроме тебя? – спросил оперативник.

Катя прикрыла дверь – и тут, кажется, информации ноль. Эта девочка – одноклассница Данилы Москалева – или действительно ничего не знает, или же просто к ней еще не удалось подобрать ключа. С несовершеннолетними это ой как непросто.

В соседний кабинет мимо Кати провели полную блондинку в спортивном костюме ядовито-салатового цвета. По тому, как возле нее суетились оперативники, ясно было, что это гораздо более интересный свидетель.

– Надежда Макаровна, спасибо, что сами к нам в отдел приехали…

– Да что ж, разве не понимаю, что надо помочь? Ведь не чужие они мне – Виктор Петрович и Регина… Как они в коттедже-то поселились, так и работаю вот у них, готовлю, дом убираю. И Данилка ведь не чужой мне стал… Господи, такое горе. – Надежда Макаровна (как позже узнала Катя – домработница Москалевых) всплеснула пухлыми руками. – От вас следователь-то как позвонил, так я сразу и собралась, солянку даже не успела доварить, выключила, так на плите у меня и стоит… Такое горе, такое несчастье…

– В выходные вы работали у Москалевых?

– В субботу была весь день, а в воскресенье зашла часов в одиннадцать с рынка – овощей им свежих купила.

– Скандала у них, ссоры не было?

«Скандал в генеральском семействе? – подумала Катя. – А может, правда, Регина что-то недоговаривает? Накричали на мальчика, вот он из дома-то и…»

– Нет-нет, ничего такого не было. Да у них ничего такого и не бывает, – пылко заверила Надежда Макаровна. – Живут меж собой дружно. И Данилку любят. Особенно мать – она за него горой всегда. Отец-то Виктор Петрович у них строгий, порядок любит. Иногда покричит на сына – то не так, да это не так, да почему в комнате беспорядок, да чего телевизор много глядишь, компьютер этот все крутишь-вертишь… А мать всегда заступится: что ты, Витя, он же еще дитя, он растет, у него характер…

– А кстати, какой у мальчика характер был?

– Был? Чегой-то вы так? Словно и на свете его уж нет, бедняжки? – насторожилась домработница. – Ах, горе-горе… Характер у него самый обычный, какой у парнишки в таком возрасте? Да когда еще семья такая, отец вон большой человек, генерал. Своенравный, конечно, характер, но чтобы чего такого – как вон у других бывает, когда курят там или пиво дуют с малолетства, так этого нет. Поесть шибко любитель он у нас, хотя в еде привередливый, избалованный. Сладкое очень уважает, леденцы-карамельки сосет.

– Значит, в субботу и в воскресенье все было как обычно? – уточнил оперативник.

– Обычно? Да пожалуй… В субботу они в Москву ездили в какую-то больницу, там друг Виктора Петровича лежит. Вернулись, я на кухне. Ну и потом тоже – все как обычно. А в воскресенье я к ним на минуту только заглянула – овощи в холодильник положила и к себе домой.

– Мальчика вы видели?

– Видела. – Надежда Макаровна помолчала. – Знаете… Вот вы спросили, все ли было как обычно… И да и нет. Он какой-то был…

– Мальчик?

– Ну да, вид его мне не глянулся.

– Вот его мать говорит, ей показалось – он вроде как заболевал.

– Ну да, что-то в этом роде. Серый какой-то на лицо. Прошел мимо меня… Я и говорю – больной вид, на себя непохожий.

У Кати сработал мобильный: звонили с канала «Московия» – съемочная группа обещала прибыть в УВД к девяти вечера. В результате до конца допрос домработницы Москалевых она так и не услышала.

Телевизионщиков ждали, однако спустя полтора часа позвонили уже из министерства – поступило указание телерепортаж отложить: «Это желание генерала Москалева – никакой пока широкой огласки». Катя была обескуражена, но выбирать не приходилось. Генерал Москалев, по сути, сам мог руководить и направлять все мероприятия по поискам своего собственного сына.

«Он уже не верит», – вспомнились Кате слова Регины. Не верит, что Данила жив? С момента исчезновения мальчика прошло почти двое суток. Фактически это уже много. Шансов на то, что мальчик обнаружится живым и невредимым, с каждым часом становится все меньше и меньше… А шансов, что он погиб – сбит машиной, провалился в колодец, стал добычей какого-нибудь свихнувшегося педофила-садиста, – все больше.

Больничный коридор, коробка с черешнями, светлая мальчишеская челка…

Ему же всего двенадцать лет…

Разве это срок умирать?!

Сидеть в Красногорске в самой гуще поискового аврала и не иметь возможности как-то повлиять на ситуацию, реально помочь – это было пыткой для Кати. Но пытка эта длилась недолго – как знать, может, кто-то вмешался – случай или же НЕ СЛУЧАЙ.

– Кто тут у нас из пресс-центра? Вы? – В дверях дежурки в десятом часу вечера Катю поймал один из оперативников. – Давайте скорее в машину, срочное сообщение из Белян: там, в лесу у дороги, улику нашли – детскую куртку, схожую по описанию!

Глава 11

Оторванное ухо

Беляны – тихое дачное место располагалось уже на территории соседнего района. Почти двадцать пять километров отделяло его от коттеджного поселка «Старица», где жили Москалевы. В машине Катя снова и снова перечитывала ориентировку, кажется, она выучила ее наизусть. Вот тут значится, в чем был одет пропавший мальчик: джинсы, черные кроссовки «Пума», синяя футболка и куртка-ветровка – синяя с широкими красными полосами на рукавах. Нет, там, в госпитале, он был одет иначе, по крайней мере, такой куртки она на нем не видела.

Была тарелка с черешнями. С нею он и зашел в палату Приходько.

Интересно, а с ним полковник был более разговорчив?

Все же двадцать пять километров для двенадцатилетнего ребенка это невозможно… Или возможно? Пешком? Но он мог сесть на автобус. Или его привезли сюда на машине. Кто привез? Что за машина?

Всего два часа назад это было обычное дачное шоссе (рядом поселок художников Большие Беляны, а за лесом деревенька Малые Беляны), а сейчас на обочине тут и там припаркованы милицейские машины, служебный автобус экспертно-криминалистической лаборатории. На дороге был выставлен пост ГИБДД, из леса доносился лай служебно-разыскных собак.

Детскую куртку Катя увидела уже в руках эксперта-криминалиста. Обнаружили ее на ветках росшего у дороги куста бузины.

Синяя мальчишеская куртка-ветровка с широкими красными полосами на рукавах. Это была та самая куртка – из ориентировки. Только вот что-то с ней было не так.

– Один рукав практически вырван, сзади на спине продольная прореха величиной примерно в семь сантиметров, – эксперт осматривал куртку, – это ж надо так рвануть, а ведь это смесовая синтетическая ткань, очень прочная. И вот здесь спереди множественные пятна, похожие на кровь.

Катя почувствовала, что у нее темнеет в глазах. Вот вам и УЛИКА…

– Вещь подростковая, малоношеная. Очень заметная, яркая вещь, – эксперт аккуратно разложил куртку, чтобы сфотографировать. – Висела на ветках так, словно ее туда закинули специально. Если родители ребенка ее опознают, то…

– А там точно кровь? – спросила Катя.

– Тест экспресс-анализа положительный, но есть и кое-какие неувязки.

– Какие неувязки?

– Будем разбираться. Здесь всю эту территорию, весь участок леса детально осмотрим. Работы на всю ночь хватит, вон сколько народа задействовано. Но это еще не все. В поселке художников во время подворового обхода участковый выявил свидетельницу.

– Свидетельницу чего?

– Разбираемся. Она сейчас в отделении, ее допрашивают.

Красногорские оперативники остались – они должны были принять участие в прочесывании леса. А Катя попросила сотрудников ГИБДД подбросить ее в отделение милиции. Ее задачей было максимально подробное освещение поисковой операции, и СВИДЕТЕЛЬНИЦУ она упустить не могла.

– Это мы вместе с участковым нашим Тимофеевым ее доставили, – объявил Кате уже в машине лейтенант ГИББД. – Мы и тачку ее осматривали. «Шевроле» у нее. Каких-либо видимых повреждений, следов столкновения нет. Эксперт вместе с нами полтора часа вокруг этого долбаного «Шевроле» на карачках ползал. В салоне тоже ничего подозрительного. Но все равно хозяйка «Шевроле» что-то темнит.

– То есть?

– Врет. Сейчас в отделении сами убедитесь.

– Вы хотите сказать, что, возможно, мальчик был сбит на дороге ее машиной?

– Она за рулем этой колымаги сидела, а у самой – мы проверили – только за последние полгода шесть штрафов, и все неоплаченные!

В темненьком и тесном поселковом отделении милиции получилось все, как и в Красногорском УВД. Катя оказалась в роли подслушивающего у двери, точнее – на пороге (присесть в узеньком кабинете, загроможденном вещдоками, было просто негде). Свидетельницей оказалась молодая женщина, взволнованная до предела, и как показалось Кате (несмотря на зловещие слова лейтенанта), вполне искренняя. Допрос, видимо, шел уже давно, но в ходе него и следователь, и допрашиваемая то и дело возвращались к одному и тому же.

– Вы со мной разговариваете таким тоном, будто я в чем-то виновата. Я повторяю – я просто возвращалась домой. А он был там – на обочине. Я видела его, как вас. И я не сбивала его, клянусь! Если бы я его сбила, – свидетельница прижала руки к груди, – ну подумайте сами, зачем, зачем мне самой признаваться вашему сотруднику, что я видела ребенка, очень похожего на того, о котором передавали по радио?

– Когда вы услышали сообщение по радио? – спросил следователь.

– Днем, около двух часов. Я всегда слушаю «Радио Подмосковья», там о пробках на дорогах рассказывают, в том числе и на Новой Риге.

– А вы что же, днем опять ехать куда-то собрались? Вы же утром только вернулись.

– Я вернулась из аэропорта. Я вам уже говорила. Я провожала брата в Шереметьево. Рейс задержали почти до двух ночи. Пока то, пока се, пока он регистрацию прошел, пока я кофе напилась там в баре – сонная ведь, а дорога домой неблизкая. Села в машину, еду, темно еще – где-то примерно половина четвертого утра. Потом рассветать начало, я себе еду, трасса свободная – красота. Фонари тусклые, и вокруг такая рассветная мгла жемчужно-серая, как на полотнах Тёрнера… И вот посреди этого пейзажа на обочине – силуэт. Я успела разглядеть ребенка. Он стоял на обочине, такое ощущение, что он… Нет, он не голосовал, иначе бы я точно остановилась, узнала бы, в чем дело, отчего он в такой час один, на дороге, но…

Свидетельница внезапно замолчала. Катя смотрела на ее лицо: из взволнованно-оживленного, даже возмущенного, оно вдруг стало напряженным, сосредоточенным.

– Он не голосовал. Он словно что-то высматривал, караулил… У него был такой вид… Но вы же не верите мне, – свидетельница покачала головой, – вы спрашивали про куртку. Нет, на нем не было куртки – что-то темное, сливающееся с общим фоном. ОН увидел меня и… Господи, я не знаю, но у него было такое лицо… Еще минута, и он бы бросился под колеса, только бы остановить меня, только бы остановить на этой пустой дороге. И я… я нажала на газ, крутанула руль. Я дернула оттуда, сделала ноги, погнала прочь. Я не знаю, что произошло. Я просто испугалась.

– Кого вы испугались? Двенадцатилетнего мальчика?

Катя, предварительно включившая диктофон еще за дверью в коридоре, нажала на кнопку «стоп». И последние слова свидетельницы остались «за кадром»:

– Скажите, почему его разыскивают? У него что, не все в порядке с головой?

А У ТЕБЯ ВСЕ В ПОРЯДКЕ С ГОЛОВОЙ? Катя чувствовала злость и досаду. И это называется свидетельница? Искренний вид – так ей показалось в первое мгновение, а что на самом деле? Правду говорят: первое впечатление – самое обманчивое, преступно идти у него на поводу. А она пошла. Ей показалось, что эта девица-автомобилистка не врет. НЕ ВРЕТ? Но тот бред, который она несет сейчас перед следователем, разве это можно назвать «правдивыми и честными показаниями»?

Этот самый вопрос Катя обсуждала с сотрудниками отделения милиции до позднего вечера. Возможно ли, что Данила Москалев был сбит на дороге? Возможно ли то, что его сбила та самая свидетельница. Что он был еще жив и она пыталась самостоятельно оказать ему первую помощь и для этого сняла, разорвала на нем куртку, которую потом и выбросила? Возможно ли то, что он… что мальчик там, на дороге, умер и она спрятала его тело где-то в лесу, а затем придумала всю эту историю, которую и рассказала местному участковому?

Все это было в принципе возможно. Одно было непонятно: зачем было свидетельнице вот так глупо, так странно себя вести. Не проще ли было затаиться, не привлекать к себе внимания?

За окнами стемнело, когда с поисковой операции вернулись все «приданные силы». Участок леса прочесали несколько раз, но никаких улик больше не нашли. Не нашли и трупа.

– Отвезти вас, поздно уже? – предложил Кате тот самый дружелюбный лейтенант из ГИБДД. – Я вас до пятого спецбатальона доброшу, а они до Москвы или до Красногорска – как вам удобно.

– Спасибо. – Катя решила ехать в Красногорск. Сутки эти были дежурные, авральные, бессонные. Здесь, в Белянах, пока все было расплывчато, неопределенно, оперативно-поисковый штаб располагался в УВД, туда стекалась вся информация.

ЕСЛИ МАЛЬЧИК ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ СБИТ НА ШОССЕ, ТО КАК ОН НА ЭТО ШОССЕ ПОПАЛ? ЧТО ОН ДЕЛАЛ НА ДОРОГЕ В ЧЕТЫРЕ УТРА?

«Господи, что я скажу его матери? – с ужасом думала Катя. – Сейчас приеду, а она там, ждет вестей… или позвонит в УВД, что я ей отвечу? Что у нас есть детская куртка – разорванная, со следами крови, и она должна будет явиться на опознание?

КАК ОНИ ПЕРЕЖИВУТ ВСЕ ЭТО – ЕГО РОДИТЕЛИ?

Но если все же свидетельница там, в Белянах, не лгала? И он правда был на шоссе, и женщина его не сбивала…

Что же происходит?»

Всего в каких-то двадцати километрах от Москвы, оказывается, есть очень темные или плохо освещенные дурные дороги. Это Катя знала и раньше, но отчего-то по пути назад в Красногорское УВД это ее особенно неприятно поразило. Словно находишься в какой-то глухомани.

Слепые фонари… Тут их вовсе нет. Хорошо еще она с гаишником местным едет, он тут каждую колдобину, каждый поворот знает.

Деревенька… огоньки…

Автозаправка…

Фуры, фуры, как поезда…

И вдруг на огромной скорости, визжа тормозами, вихляя, какой-то оголтелый – мимо, на всех парах на авто навороченном – то ли гоночном, то ли спортивном…

– Это кто еще у нас такой наглый? – мигом вскинулся лейтенант ГИБДД, включил мигалку, нажал на газ служебного «Форда». – Под двести идет по такой дороге. Коллега, вы это… вы лучше пристегнитесь. Это надо в корне пресечь!

Тьма. Скорость. Катя на заднем сиденье сжалась в комок. Погони еще только не хватало.

– Тут рядом Новая Рига, золотая молодежь по ночам ралли устраивает. Таблеток наглотаются и погнали. – Лейтенант жевал сигарету. – Ну ничего, сейчас мы их проверим, сейчас мы их сравним…

Крутой на полной скорости поворот – гаишный «Форд» занесло, но он справился, устоял. Впереди в унисон завыли милицейские сирены.

«Пресекание» нарушителя длилось, как показалось Кате, ужасно долго. На самом деле прошло не более четверти часа. Шоссе вновь свернуло, милицейские сирены стали громче, ближе.

А потом…

Черная спортивная «Мазда» лежала в кювете на боку. Гонка закончилась катастрофой: смятый капот, вылетевшие стекла. То ли водитель не справился с управлением, то ли еще что произошло в короткие доли секунды на пустой темной дороге, когда он почти уже оторвался от преследовавших его патрульных.

Позже, уже в больнице, выяснилось, что водитель «Мазды» был в стельку пьян. Но не это в момент аварии поразило всех.

Крик, доносившийся из салона, – отчаянный, страшный, исполненный боли. Катя почувствовала, что от этого вопля у нее все похолодело внутри. Водитель «Мазды» был, видимо, серьезно ранен.

Когда сотрудники милиции подбежали к опрокинувшейся машине, им в нос ударил запах алкоголя, крови и еще чего-то… какое-то терпкое зловоние разлилось в ночном воздухе.

Водитель, корчившийся на сиденье, орал от боли, закрывая руками голову, под пальцами его была кровь.

– Кто-то схватил меня за шею! Он был здесь, на обочине… разбил стекло… Он… ОНО пыталось добраться до моего лица!

С великими предосторожностями раненого извлекли наружу. Голова его была в крови.

– Черт, вы только гляньте, как же это его угораздило, – ахнул один из гаишников.

Левое ухо водителя было почти оторвано, еле держалось на тонкой полоске кожи.

Глава 12

Охота

По больничному коридору прошла медицинская сестра, остановилась у окна напротив одной из палат.

Серая мгла за окном, тишина в парке госпиталя. Рядовое ночное дежурство? Не совсем. Коллеги старшей медсестры Натальи Николаевны Багровой были крайне удивлены, что она поменялась ночным дежурством и на сей раз.

В очередной раз.

Предрассветная мгла за окном.

Длинная стрелка на колготках возле пятки…

Прежде Наталья Багрова никогда не позволяла себе небрежности в одежде. Она слыла аккуратным и педантичным сотрудником. Аккуратно и педантично она работала в госпитале по-прежнему. А вот во всем остальном, в том числе и во внешнем виде, в поведении, в привычках, перемены были. И если все это еще не слишком бросалось в глаза, то только потому, что она…

ПОРОЙ ЕЙ КАЗАЛОСЬ – ОНА СХОДИТ С УМА. Или уже сошла. Так причудлив и странен был мир, в котором она теперь жила.

Белая дверь тридцать шестой палаты. Теперь она заходила туда нечасто. Только по необходимости или когда ее звали.

ЗОВ… Это было похоже на багровую нить – пульсирующий кровеносный сосуд… Их связь… Невидимая связь… Едва-едва осязаемая в ночном воздухе, пропитанном запахом больницы.

Разве она могла представить себе, что все обернется ВОТ ТАК, когда пришла работать именно в это отделение, одержимая единственным желанием УЗНАТЬ ХОТЬ ЧТО-ТО О БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШЕЙ ПОДРУГЕ.

А ведь ОН был с ней ТАМ – она это знала, – ОН видел ее живой.

Так внезапно оборвавшаяся дружеская связь…

Женское любопытство, печаль… Любопытство сгубило кошку. И еще кое-кого оно сгубило – кажется, безвозвратно.

Еле различимая мелодия – в ночи, теперь она вечно звучит: барабан, отбивающий ритм, волынка-гайда, флейта-зурна…

А может быть, не флейта, а ветер… Ветер в горах, в которых она никогда не была наяву, но помнила их во сне.

Флейта… ветер… ветер в пустых мертвых глазницах… стук на ветру… Горная дорога, вбитый на обочине кол, насаженный на острие выбеленный дождями череп.

Обглоданная дочиста кость со следами острых клыков…

О, она помнит эту охоту…

Помнит, как рвали друг у друга окровавленные куски, как вгрызались в мертвые щеки, остервенело добираясь до лакомых мест – до губ, языка, как слизывали свежую кровь…

С неистовой жадностью…

Она помнит и это.

Было ли ЭТО ВСЕ наяву там, в горах, при оранжевом закатном свете, безлунной осенней ночью, в проливные дожди весной, в летнем тумане, поднимавшемся со дна ущелья?

ЭТО БЫЛО. ЭТОГО НЕ БЫЛО.

КАКАЯ РАЗНИЦА?

ЭТО ЕСТЬ.

Раз она помнит все – это есть. Коровы мычат… Бешеный рев сильно поредевшего в одну ночь стада.

Идет великая охота в горах.

Но это не волки, нет, это не волки…

Топот копыт – кто-то во весь опор скачет прочь, за подмогой, нахлестывая взмыленного коня, боясь оглянуться. И – шорох шин, визг тормозов, свет карманных фонарей, канистры с бензином, взметнувшееся вверх пламя костров. Вонь подожженных автомобильных покрышек…

Последний рубеж.

Тщетная предосторожность.

Жалкая преграда…

Автоматная очередь оборвалась…

Там, в горах, охота до сих пор идет, и нет ей конца. Идет она и в долине. И там, на дороге…

Огни, огни на шоссе… синий указатель… черная «Мазда», опрокинувшаяся в кювет… переднее колесо все еще крутится, крутится…

ГДЕ ЭТО ВСЕ?

ТАМ.

И ЗДЕСЬ.

Огни на шоссе, синие мигалки, суетящиеся вокруг места автокатастрофы люди. Слишком шумно, слишком шумно для ночной охоты…

Но ОН должен есть! Иначе ЕМУ не выжить – в этом мире, в этой новой реальности. ОН должен есть, должен охотиться. Как и все другие… КАК И ВСЕ ОНИ…

ОНИ – лишь временное пристанище, бренное живое тело.

ПЕРЕХОДНЫЙ ОБРАЗ – маленький, слабый, детский. Детством ведь так легко завладеть, оно так доверчиво… Детством легко замаскироваться, надеть его на себя как личину, запутать следы…

Но это лишь временное пристанище. Нужен кто-то другой. И женщины для этого не годны – даже она… Таков древний непреложный закон.

Нужен кто-то другой – муж сильный, выносливый, жизнеспособный.

Другой, новый.

ТРОЯНЕЦ из тридцать шестой палаты на это уже не способен.

КУСОК МЯСА, Троянец, полусъеденный заживо там, в горах…

Где-то далеко на втором этаже в недрах госпитальной поликлиники часы пробили четыре раза.

Старшая медсестра Наталья Багрова глубоко вздохнула, точно просыпаясь. Вот и закончилось…

Очередное ночное дежурство?

ПОЖАЛУЙ, НО НЕ СОВСЕМ.

Глава 13

Поцелуй

Полина Кускова открыла глаза – что-то словно толкнуло ее изнутри. Полумрак в комнате, у самого лица на столике светится циферблат электронных часов: 4.00. Так рано? Что ее разбудило так рано?

Совсем недавно она изнывала от скуки, не знала, куда себя деть, чем заняться, и вдруг дела и обязанности обрушились на нее со всех сторон. Мать взяла отпуск на работе и спешно рванула к тетке в Нижний (пожилая тетка внезапно слегла, единственная родственница – может, умрет, может, перед этим отпишет по завещанию свою двухкомнатную квартиру? Было бы очень даже неплохо, так что поездка в Нижний стоит того, но…).

Но человек предполагает, а бог располагает. Эту пословицу Полина часто слышала от матери. В выходные, например, она много чего такого себе «предполагала», а пришлось заниматься сестрой Леркой, даже забрать ее пока к себе на съемную квартиру – здесь все под рукой и холодильник полный. Только вот тесновато двоим в одной комнате.

А тут еще этот вызов в милицию! Сначала позвонили из школы – классный руководитель. Полина подумала: Лерка набедокурила, а оказалось, что несчастье стряслось – пропал без вести одноклассник Данила Москалев. В школе все были до крайности встревожены, учительница сказала, что с Лерой, которая «как известно, дружила с этим мальчиком», хотят встретиться сотрудники милиции – поговорить, может быть, ей что-то известно о нем.

Полина вынуждена была взять отгул и отправиться с сестренкой в местный ОВД и там битых два часа… Конечно, Лерка ничего о пропаже мальчика не знала. Да, они общались в школе, Полина частенько слышала от младшей сестры это имя – Данила: «Знаешь, он тако-о-о-ой задавала, он из Питера, а отец у него генерал, у них тако-о-о-ой дом, он так на меня смо-о-о-трит, втюрился, наверное!»

У Лерки была идиотская привычка тянуть слова. Она была кокетливой девочкой и чересчур развитой для своих двенадцати лет. Но этот Данила – сын генерала, кажется, был мальчик приличный. Полина ничего не имела против такой детской дружбы. И вот этот бедняжка пропал. Полине было жаль его, конечно, но чем они-то с сестрой могли помочь милиции?

По возвращении домой сестра не выглядела особо расстроенной, ужинала с аппетитом, смотрела по телевизору, как обычно, сериал «Ранетки». Полина даже всерьез задумалась о ее эмоциональной черствости – вот ведь дети какие, вроде дружили, вроде «втюрился», а с глаз долой – из сердца вон.

Надо бы поговорить с сестрой Валеркой, но… Как это сделать правильно? Вдруг с этим мальчиком и правда приключилось что-то плохое, ужасное, так как бы не напугать ее, не травмировать детскую психику?

Ночью снова пошел сильный дождь. Разговор сестер не состоялся: Лера мгновенно уснула. А Полина все ворочалась, ворочалась. Потом сон сморил и ее. Снилось что-то… она не могла вспомнить… что-то неприятное…

Вот сейчас четыре утра, а она проснулась. Ощущение такое, словно внутри ее тошнота… тяжесть…

Отчего так холодно в комнате?

Створки окна были настежь распахнуты, шторы вздувались от ветра, как паруса. Полина снимала квартиру на первом этаже «хрущевки», и она никогда не ложилась спать с открытым окном, а сейчас…

Ливень шумел, на фоне окна темнел силуэт. Лера в ночной рубашке – у окна, опершись о подоконник.

На секунду Полине показалось: ничего этого нет, сестра ей снится. И тут Лера шепотом спросила:

– Ты тоже проснулась? Смотри, он там.

– Кто? – Полина села на диване.

– Он.

– Да кто?

– Данила.

Под окном стоял мальчик. Полина ахнула, всплеснула руками: да что же это такое – один, ночью, на улице под дождем – ребенок! Его с милицией ищут, а он бродит под дождем – промокший насквозь. Что случилось, он из дома сбежал? Может, родители его лупили – эти генерал с генеральшей, может, что-то еще произошло?

Накинув на себя куртку – как есть в ночной рубашке, в тапочках, крикнув сестре «закрой окно!», она выскочила под дождь с зонтом. Подбежала к мальчику.

– Данила! Да что же это такое…

Он весь дрожал, на нем не было нитки сухой, Полина закутала его в куртку, ухватила в охапку, он не сопротивлялся, он был какой-то вялый, безучастный ко всему.

– Сейчас, сейчас… пойдем к нам… Надо переодеться, иначе схватишь воспаление легких… Где ты был, тебя же родители ищут повсюду…

В крохотной передней, приказав Лерке принести из ванной полотенце и махровый халат, она начала тормошить Данилу, снимая с него мокрую футболку. Господи, в такую погоду на нем не было даже куртки! О чем только думали его родители?!

– Сейчас, быстренько… вот надень сухое… вытрем тебя… вот, хорошо, молодец… Что с тобой? Где ты пропадал? Нас вон с Лерой в милицию вызывали, тебя все ищут – родители, школа. Ты что, из дома сбежал, да?

Данила не отвечал, зубы его клацали, его бил озноб. Выглядел он скверно – усталый, изможденный, грязный. От его мокрой одежды шел какой-то странный зловонный запах, Полине даже показалось, что мальчик обмочился, обмарался. Она хотела было выкинуть эти тряпки, потом подумала, что лучше будет отдать их его родителям – завернула в газету и положила в пластиковую сумку – вот так, чтобы не воняли.

– А как ты тут очутился? Как ты нашел Леру? Как ты узнал, что она у меня? – Полина сыпала вопросами, ей все хотелось узнать. – Лера, это ты ему говорила, наверное, где я живу?

– Я не говорила. – Лера внимательно смотрела на мальчика. – Слушай, правда, Даник, откуда ты взялся?

– Говорила, говорила, ты просто забыла, другого объяснения нет, – оборвала ее Полина, – пока отстань от него, не трогай, я сама его расспрошу обо всем… Ой, надо же немедленно позвонить его родителям, они ведь там второй день с ума сходят. Данила, какой у вас номер домашний? Я позвоню твоей маме и…

– Я хочу есть. – Мальчик вцепился в ее руку, словно удерживая.

– Ну конечно, сейчас… сейчас, мой хороший, мы тебя накормим, конечно, ты проголодался. – Полина метнулась на кухню. – Я чайник поставлю. Лера, а ты пока помоги Даниле умыться, видишь, какой он грязный.

Лера подтолкнула мальчика в ванную. Полина достала яйца, молоко, решив наскоро сделать омлет с колбасой. Чайник закипал, в ванной гудела вода, за окном шумел ливень – было всего полпятого утра, и все эти звуки в голове сонной Полины сливались.

Свист… как будто дудочка… флейта…

Странная мелодия… восточная? Что-то первобытное, чужое…

НЕТ, ЭТО ПРОСТО У МЕНЯ В ГОЛОВЕ.

Чайник свистит.

В ванной – вода.

ЭТО ТАК ПРОСТО…

ВОДА ПРОСТО ТЕКЛА из крана ровной струей, Данила не подставил ладоней, не умыл лица.

– Слушай, где ты пропадал? – тихо спросила Лера. – Я скучала без тебя.

– Я тоже скучал.

– А что ты такой чудной, заторможенный? – В тесной ванной она была очень близко от него. – Ты это… помнишь, Рябиков из седьмого «Б» про грибы-глюкоиды болтал? Ты их попробовал? Правда, сейчас только май, для грибов рано…

– Я не ел грибов.

– Так чего ж ты все-таки из дома слинял? Где ты был?

– Там. Я тебе покажу. – Данила положил ей руки на плечи.

– Я скучала, думала, это все, ты уже не вернешься. Я… Ой, чувак, ты что делаешь?

Полина на кухне выключила вскипевший чайник. Дети… какие они еще дети, а туда же – один из дома бежит, характер показывает, другая слишком много о себе воображает… мелочь пузатая… Что-то долго они там, в ванной, умываются.

Она взяла из шкафа еще одно полотенце, распахнула дверь ванной и…

Ее двенадцатилетняя сестра и этот мальчишка, обнявшись, целовались взасос. Темные Леркины волосы рассыпались по плечам, а он… этот… он просто прилип к ее губам! В глазах Полины потемнело. Это выглядело… это было ужасно – этот поцелуй… В двенадцать лет?! В этом поцелуе было что-то животное, что-то до крайности порочное. Нечистое.

– Вы что, рехнулись? Лерка, не смей! – Полина рванула сестру за ночную рубашку.

Та обернулась, Полину поразило ее лицо – она вдруг поняла, какой будет ее сестра лет через десять, когда вырастет, станет взрослой. И мысль вдруг пронзила: я этого уже не увижу, я так и не узнаю…

ЧЕГО?

Из уголка рта девочки сочилась кровь.

– Ты, дрянь. – Полина схватила Данилу за грудки, за свой же собственный махровый халат. – Ты что себе позволяешь, сопляк, а?

Его глаза были мутными. Она не успела понять, что это – безумие или же…

Издав горлом какой-то странный шипящий звук, он рухнул как подкошенный на пол.

Глава 14

Албанская тема

О том, что Данила Москалев нашелся, Катя узнала уже в главке на Никитской. Эти сумасшедшие сутки надолго остались в ее памяти. Столько версий, столько свидетелей, дававших самые разные показания, вещдок – разорванная куртка из леса, а в результате все лопнуло как мыльный пузырь.

– Мальчишка заявился к соседям, точнее, к своей однокласснице, – сообщили в пресс-службу из инспекции по делам несовершеннолетних. – Видимо, и правда сбежал из дома, бродяжничал, а потом все-таки решил вернуться. Сестра одноклассницы позвонила его родителям, и за ним тут же примчался отец. Что-то все-таки в семье у них неладно, наверное, захотели «поучить» сынка, да перегнули палку, вот он и хлопнул дверью. И вроде как со здоровьем у него что-то там… Ну, это выяснится. А мы, со своей стороны, через пару дней пошлем к ним домой инспектора – проверить, познакомиться с обстановкой. Надо только это как-то поделикатнее, учитывая, что Москалев, он… ох, хуже нет, когда в таких делах высокие чины замешаны. Ваш сотрудник Петровская, кажется, хорошая знакомая жены Москалева? Так вот, может, она окажет содействие нам в проверке?

Катя ответила, что содействие окажет, хотя в «хорошие знакомые» Москалевых ее пока записывать рано.

Итак, все лопнуло как мыльный пузырь.

И слава богу. Катя вздохнула с невероятным облегчением. Самое главное – мальчик цел и невредим. Он жив, его не убили маньяки-педофилы, не сбросили его тело в колодец, не закопали в лесу. А как же разорванная куртка – синяя с красными полосами? Да это просто ошибка, это какая-то другая куртка, кем-то выброшенная за ненадобностью. И потом, нельзя не учитывать, что между Архангельским парком, возле которого находится дом Москалевых, и лесом в Белянах почти двадцать пять километров. Разве это не расстояние для двенадцатилетнего школьника?

И все же, интересно, НАШИ предъявят куртку Регине Москалевой? А что, если она ее опознает? Но тут Катя решила поставить жирную точку в этом деле. На часах половина седьмого утра. После адского суматошного дежурства, после всех этих разъездов, странных автокатастроф и ночных гонок разве она не заслужила отдых и чашечку черного кофе?

Как всегда в дни и ночи ВЕЛИКИХ РАБОЧИХ АВРАЛОВ, в главке круглосуточно работал буфет. Катя оглядела зал – прежде частенько здесь встречал рассвет нового дня после успешно раскрытого дела Никита Колосов – начальник убойного. Увы, увы, у этого товарища длительная ответственная командировка на Северный Кавказ. Что ж, пожелаем коллеге удачи. А сами…

А мы тоже сегодня молодцом. Самое главное Данила – мальчик с черешнями цел и невредим. И будет жить долго.

– Екатерина!

Катя едва не уронила чашку кофе – зычный бас. Только у одного человека в главке такой бас – у майора Пятакова, командира СОБРа, которого все зовут просто Командир.

– Гутен морген, присаживайтесь, приятного аппетита. – Командир был рад компании. – По красногорской пропаже работали? В курсе я, там у вас все в ажуре. Мы ж из Орехова-Зуева с ночи притабанились. – Командир выдохнул богатырской грудью. – И там тоже теперь полный порядок.

– Задержание особо опасного? – Катя подумала: вот бы сейчас раскрутить майора на репортаж, но… увы, глаза слипаются…

Мальчик с черешнями жив…

– А, и не спрашивайте. – Командир беспечно махнул рукой. – Ничего выдающегося, серые будни. Героизма ноль.

– Так уж и ноль? Совсем-совсем? – Катя знала святое правило: верзила Командир тает, когда с ним кокетничают хорошенькие молодые женщины.

– Мне ваш шеф сказал – это вы вот к герою в госпиталь ездили, к Троянцу-то.

– К кому? – Катя сразу не сообразила.

– Ну к Олегу Приходько, коллеге нашему бывшему.

– Да ездила, он ранен, плох. А вы что, с ним знакомы?

Катя спросила и тут же подумала: они, эти КРУТЫЕ, которые служат в разных там СОБРах, спецподразделениях, они же все друг друга знают, потому что они – все наперечет, редкие, штучные сотрудники, элита органов.

– Прежде не встречались, я ведь сюда позже пришел, – Командир кашлянул, – а осенью в октябре это… я летал за ним туда.

– В Албанию?

– Угу, борт был послан, бригада врачей, ну и наше подразделение в качестве охраны. Свистнули в дудку в министерстве, собраться надо было за два часа – самолет ведь не ждет, ну а мы как раз загорали.

– Это вы нашли Приходько?

– Нет, обнаружила его местная албанская полиция. Нас на «вертушке» туда бросили, как только погода позволила. Там сель в горах сошел, проливные дожди были.

– Скажите, а почему его Троянцем зовут?

– Псевдоним такой. – Командир пожал плечами. – Меня вот тоже ребята наши прозва…

– Да, да, вы у нас настоящий Командир. – Усталость и сонливость с Кати как рукой сняло. – Я слышала, Приходько пострадал от рук боевиков. А вам пришлось с ними воевать?

– Не с кем там было воевать. Это негласное задание, потому что территория суверенного государства и там миротворческий мандат на границе с Косовом и всякая другая хренотень… Но, в общем, мы готовились к контакту с вооруженным противником. Там ведь, по оперативным данным, двое наших пропало – двое русских в составе целой группы, занимавшейся расследованием военных преступлений. Кроме Приходько, была еще женщина – эксперт-криминалист Чистякова Раиса из Главного управления. Мы к любому исходу были готовы – что они в плену, захвачены в заложники. А на месте-то оказалось – и следов никаких, люди как в воду канули. Обнаружен был только Приходько, причем с такими ранами… Когда назад в самолете летели, врачи из сил выбивались. Раны, несовместимые с жизнью, а он жил в течение нескольких дней, пока поиски шли. И выкарабкался, потому что мужик настоящий, боевой.

– Его в горах нашли?

– Да, там у них, у албанцев, что-то вроде заповедника или заказника. Нам сказали: местные туда не ходят. Не разрешено ходить. Никакого жилья кругом на несколько километров. Церковь разрушенная, свалка каких-то покрышек и кладбище… а может, и не кладбище, что-то похожее на старые могилы, а может, это просто холмики из камней. И все это под дождем, в грязи, в глине. Гильзы стреляные там искали на месте – и полиция, и кейфоровцы, и мы – ну, в подтверждение, что, мол, нападение было бандитское. Так ничего и не нашли. Сам же Троянец такой был, что ему не до разговоров, не до показаний по существу. Сейчас-то он вам хоть что-нибудь рассказал?

– Мне не удалось с ним поговорить. – Катя покачала головой. – А врач утверждает, что он вообще ничего не помнит.

– Там, в госпитале, к нему тоже одна с расспросами все подступала. Медсестра – некая Багрова Наталья. Оказалось, что она подруга пропавшей без вести Раисы Чистяковой. Специально перевелась в то отделение, когда узнала, что туда Приходько привезли, хотела о судьбе подруги узнать.

– Багрова? – Катя вспомнила медсестру. – Да, я ее видела там, в этом отделении. Туда и генерал Москалев приезжал с семьей, они с Приходько – боевые товарищи, но… знаете что, Командир…

Командир Пятаков усмехнулся: ничего, можно и так называть.

– Знаете, там что-то странное творится. Там, например, медбратья такие здоровенные дежурят, как будто сторожат кого-то, и для остальных больных отделение закрыто, под видом ремонта, а на самом деле… Я даже подумала, может, у Приходько какая-то инфекция, но это не похоже на инфекционный бокс и… в общем, не знаю, но…

– Там и на месте не все в норме было, – хмыкнул Командир.

– Как это понять?

– Так. Шибко не понравился мне весь тамошний горный пейзаж.

– Чем? Почему?

– Интуиция. – Командир прищурился. – Вы, коллега, в чувство шестое верите? По глазам вижу – не очень. А словами такое не объяснишь.

Глава 15

Как бы сами по себе…

Некоторые вещи происходят как бы сами по себе, независимо от нашей воли. Например, нога нажимает на тормоз, и машина останавливается у ворот парка, в котором вы были давным-давно, в детстве с родителями, которые потом со скандалом развелись.

Парк Архангельское… Андрей Угаров и не думал приходить сюда. Он просто проезжал по шоссе – мимо театра Гонзаго за высокой стеной. И неожиданно свернул к главному входу. Зачем? Может, чтобы немного отдохнуть, подумать, глотнуть кислорода, что-то вспомнить или кого-то встретить.

Жизнь… Что-то не складывалось в жизни Андрея Угарова в последнее время, и он это чувствовал. Ощущение было странное: то ли он намертво завяз в каком-то болоте, то ли летит в пропасть, то ли хочет чего-то, то ли совсем уже перестал желать и ждать.

Женщины… Кажется, они высосали вашу душу до капли, как хищные пиявки. Вот именно – как хищные пиявки… Но без них все теряло смысл. Женщины, по Андрею Угарову, подразделялись на две категории: те, кто платит, и те, за которых можно заплатить самому. Первые были капризны, одиноки, немолоды и вечно лгали, что они абсолютно самодостаточны. У них всегда имелся какой-нибудь изъян, который они скрывали, помешавший им в свое время устроить свою личную жизнь. У этих женщин водились деньги, потому что они были бережливы, а нередко просто скупы. Весь вопрос заключался в том, как их соблазнить, увлечь так, чтобы они сошли с ума от страсти и начали оплачивать все ваши потребности, полностью взяв вас на содержание.

С такими женщинами Андрей Угаров общался последние пять лет. Альфонс… пошло звучит? Он плевал на это, точнее, делал вид, что плюет.

Анна Гаррис – нынешняя официальная подруга Угарова – принадлежала как раз к этой категории. Кроме нее было еще несколько – в других городах: в Питере, Сочи, Екатеринбурге. К тем надо было летать на самолете, прикидываясь без памяти влюбленным, «выкроившим редкий час свидания в промежутке между важными деловыми переговорами и бизнес-форумом». После поцелуев и объятий у сочинской бизнесменши Светланы, например, можно было стрельнуть две тысячи баксов «перекрутиться», а у питерской галеристки Верико взять в долг «на полгода» двести тысяч в рублях – «на развитие собственного бизнеса, который будет приносить доход, как только мы с тобой, мое сокровище, поженимся».

Подобные фразы отпечатались в угаровской памяти, как нестираемый файл. И вроде бы ничего не стоило произнести их самым небрежным тоном, честно глядя прямо в глаза – в нелюбимые заискивающие женские глаза с лучиками пятидесятилетних морщинок.

С Анной было проще общаться в том смысле, что она жила в Москве и к ней не надо мчаться на перекладных. Сложность же состояла в том, что она была гораздо умнее всех остальных его баб. И она, кажется, полюбила его всерьез…

Серьезные отношения с ней? Но как же тогда Светлана, Верико, Жанна и Людмила, как же роскошная и глупая, как индюшка, Клара Игнатьевна, член политсовета влиятельной политической партии, как же стокилограммовая рестораторша Дарья из Ростова, Соня Файзенберг – вдова банкира, как же тогда трудоголик и умница в дымчатых очках Земфира Рушановна из правового управления при администрации президента?

Черт, они все любили его! И все давали ему в долг «перекрутиться с кредитом». Они все звонили, слали эсэмэски типа «навечно твоя», «хочу, умираю», «ты мне изменяешь, признайся?», «ты мой и только мой».

Он был как челнок, как связующее звено между ними и этой жизнью – тяжелой, в общем-то, жизнью, безрадостной, полной разочарований и одиночества.

А кроме того, были на свете еще и другие женщины, за которых можно было и заплатить самому. Этих было меньше, но они сильнее волновали сердце. Как малышка Полина, например, с ее круглой попкой и атласной кожей. С ней он вел себя не как альфонс, а как… ну да, как она и хотела – как заморский принц, точнее, как очень дорогой подарок. Хочу – дарю, хочу – погожу. Звоню не часто, навещаю редко. Зато когда приезжаю на ночь в ее тесную съемную квартирку на первом этаже в подмосковных Воронках, то шампанское льется рекой и начинается такая любовь, такая любовь…

Эти – второй категории бабы, эти маленькие очаровательные сучки, они были намного опаснее тех, первых. Они могли взять верх и даже подчинить, даже ранить. Хищные пиявки… они были пиявками в гораздо большей степени, потому что были молоды и ненасытны в своих желаниях.

Порой Андрей Угаров ненавидел и тех и других. Ненавидел до дрожи, до отвращения. Так хотелось отомстить – любой из них, всем одновременно, какой-нибудь сразу и за всех, за все. За себя. За свою нескладную, погубленную жизнь.

Ах, если бы во всем этом было чуть больше человеческого… Чуть больше правды, как, например, в этих холодных мраморных статуях, мимо которых он шел по дорожке Архангельского парка. Чуть больше естества… Тогда, может быть, и он смог бы что-то в себе изменить? Или он уже не был способен на это?

Привлекательная внешность, высокий рост, сильное тренированное тело – таким он видел себя в зеркале сам, таким его видели окружающие. Красивый малый – как, например, вот этот мраморный грек Аполлон. Поэтому бабы и вешались ему на шею. И никто, никто не видел его другим – может быть, только парк, эти липы сотни лет тому назад.

Родители идут по аллее – мать, отец и он между ними. Никак не поймет – чего это они, почему у них такой вид? Вот они останавливаются, мать что-то говорит, у нее виноватое лицо – виноватое и какое-то чужое, лживое. Она что-то объясняет, отец слушает, бледнеет, а потом вдруг наотмашь бьет ее по щеке. Мать убегает по аллее, спотыкаясь, не оборачиваясь. Отец садится на корточки перед ним, пятилетним Андрюшей Угаровым, что-то бормочет, задыхается, руки его трясутся.

Тогда в парке мать навсегда ушла из его жизни. Бросила отца, сойдясь с другим человеком. Через несколько месяцев она родила второго ребенка – девочку, о своей беременности и о разрыве она сказала отцу в этом парке под этими липами во время воскресной семейной прогулки.

Будь она проклята… Единственная из НИХ, которую он действительно любил всегда. Просто за то, что она жила, существовала, ходила по улицам.

Мать… Ты и есть главная хищница, пиявка… Ни капли любви не осталось, все забрала ты себе – еще тогда. Одна пустота в душе и желание за все посчитаться. Отомстить хоть как-то. Одной из них…

… – Утром ранехонько отец его привез. И сразу врача на дом вызвали детского, потому что у него то ли жар был, то ли обморок – чудное какое-то состояние. Накололи его лекарствами и прописали пока что постельный режим. А потом, может, и в больницу – анализы там и все такое…

– Надь, а где он шастал-то двое суток, так и не сказал вам?

Возле Старой колоннады, мимо которой лежал путь Андрея Угарова, разговаривали две женщины. Одна в форме работника музея-усадьбы, вторая – полная, с крашеными светлыми волосами, в спортивном костюме салатового цвета, туго обтягивающем ее увесистые телеса.

– Нет, Зой. – Блондинка (это была Надежда Макаровна – домработница Москалевых) покачала головой. – Вроде не помнит ничего. Может, и не помнит, а может, и того… пацан хитрый, себе на уме. Мать-то, Регина, за эти дни с лица почернела вся. Думали-то бог знает что уже, милицию всю отец на ноги поднял. А его куда-то носило, видите ли… где-то путешествовал… Мать с отцом спрашивают: где ты был? Молчит. «Не помню, не знаю». Разве это разговор? И какая муха его укусила? Чего ему дома недоставало, ведь все для него, все, что только захочет.

– А может, у него и правда эта, как ее… амнезия, потеря памяти? – с любопытством спросила подруга Надежды Макаровны.

– Ой, Зой, кто его знает… Врачи, может, поймут, хотя врачам-то тоже доверять сейчас… Какой-то чудной стал, я тогда еще заметила, как вернулись они в субботу. Пришел ко мне вечером на кухню. И раньше заходил, что-нибудь вкусное из холодильника возьмет или у меня пирожка попросит, карамельку цап из вазы. И сразу к себе наверх в комнату в компьютер свой играть. А тут пришел, и ничего. Стоит молча… Я обернулась, гладила я, ну и неприятно, когда кто-то за спиной у тебя торчит, пялится. «Чего тебе, спрашиваю?» Он только плечами пожал. А глаза круглые, как у кошки, смотрит так… Дети-то и понятия о таких взглядах иметь не должны, не всякий мужик умеет взглядом этак тебя всю… Веришь, смутилась я, в жар меня бросило. И сказать не знаю что. Вроде ведь и не было ничего такого. Он повернулся и вон из кухни. А на следующий день из дома сбежал. Где-то таскался, потом вернулся и, представляешь себе, не домой, не к родителям пришел, а к Кусковым ночью – их младшенькая вроде как подружка его школьная. Они и позвонили.

– Возраст, может? Растут они сейчас быстро, акселерация, потом видят всякое разное, все замечают, ну и отражается… мальчишки ж. Такой поток информации сейчас, тут и у взрослого мозги задымятся. Разве мы с тобой, Надь, когда в школе учились, имели столько информации? Нет, а на них все это рекой льется.

– Уж и не знаю, как оно теперь будет в семье-то у генерала моего. – Надежда Макаровна вздохнула. – Вроде привыкла я уже к ним, люди неплохие, хозяйка эта Регина – ничего баба, простая, не склочная, не капризная. Но если тронулся у них сынок, если сдвиг у него по фазе, то мне уж как-то и неохота там находиться. Еще случится что, не дай бог, в их отсутствие, а я потом отвечай. И так вон в милицию тягали – что да как, сто вопросов, сто ответов. Я, знаешь, этого не люблю, мне работа нужна спокойная, без суеты. А с сумасшедшим-то хлопот не оберешься. Может, это у него какая-нибудь шизофрения? Я читала, что такие болезни душевные, они как раз в переходный возраст дают о себе знать. Работу по дому я себе всегда найду, не здесь, в Архангельском, так на Рублевке, так что… Не знаю, погляжу несколько деньков и, если что, уйду.

– Ну и правильно, такие, как ты, умелые, старательные, на дороге не валяются, тут вон сколько коттеджей понастроили – всегда устроишься, еще и платить больше будут.

– Ну ладно, подружка, поболтали, пора мне домой. – Надежда Макаровна подняла стоявшую у ее ног хозяйственную сумку.

Андрей Угаров видел, как женщины расстались, и нескладная толстуха в салатовом костюме двинулась вдоль колоннады. О чем они говорили, эти бабы? Он слышал, но не понял ни слова из их болтовни. Да это и не важно… Самое интересное было в том, что он НЕ УШЕЛ. Брел мимо и отчего-то задержался – чуть поодаль от колоннады даже сел на скамейку. Женские голоса… Они сливались.

Вечерело, в парке было сыро, и кажется, снова пойдет дождь, успевший уже так надоесть за эти дни. В разрыве облаков на горизонте на короткое мгновение показалось солнце – круглое, как апельсин. Парк залило волной оранжевого света, слишком резкого для глаз. Все линии, все очертания расплылись, предметы потеряли форму, английский газон, покрытый свежей майской травой, как будто выгорел, выцвел. Стена деревьев, белые пятна статуй. Но тут свет заката померк, и все стало прежним.

Подруга Зоя смотрела, как Надежда Макаровна неспешно, вразвалочку ковыляет по аллее. Вот она свернула направо, скрывшись за шпалерами паркового розария. Следом за ней туда свернул высокий незнакомец. Подруга Зоя хорошо его запомнила. Молодой, статный, но на тех, кто бегает тут в парке по вечерам трусцой, не похож. Птица другого полета.

Глава 16

Страх

Хотелось верить, что ВСЕ ПОЗАДИ. Регина Москалева готова была верить во что угодно, лишь бы только в их семье все стало как прежде. Ее сын был снова с ней, и это главное, а все остальное можно перетерпеть.

Как они с мужем вынесли все это – поиски, отчаяние, неизвестность? О том, что Данила нашелся, им сообщили ночью. И ночь эта стала самой счастливой, почти святой.

А все остальное… Конечно, с этим еще предстояло разбираться. Состояние ребенка, его физическое и душевное здоровье – Регина была готова на любые жертвы ради этого.

Муж был настроен более категорично. Регина помнила ту сцену в гостиной – Москалев сел на диван, поставил Данилу перед собой. «Где ты был? – спросил он. – Мы с мамой чуть рассудка не лишились, ты понимаешь это, сын, мы чуть не умерли? Где ты был, что произошло?» Данила молчал. «Не желаешь отвечать?» – повысил голос Москалев. «Я не помню, я ничего не помню».

Голос у Данилы был жалобный, плаксивый, и от этого детского голоска сердце Регины сжалось. Да что же это такое, зачем он мучает его, отчего так строг с ним? Может, это был эмоционально-психологический срыв, какое-то помрачение, и ребенок действительно был не в себе? Сначала надо показать Данилу врачу, а потом уж воспитывать.

Врач, вызванный на дом, осмотрев мальчика, успокоил Регину – ничего страшного, патологического, уколы витаминов не помешают, усиленное питание, пару деньков постельного режима. «Дети по разным причинам бегут из дома, – сказал он. – Порой боятся наказания за плохие отметки, иногда страсть к приключениям их одолевает. Не вы первые, не вы последние, это случается сплошь и рядом. Важно сейчас создать дома такую обстановку, чтобы ребенок не нервничал».

После ухода врача Регина поставила мужу жесткое условие: никаких воспитательных бесед, никаких скандалов и выволочек, сейчас не до выяснений. И Виктор Петрович Москалев скрепя сердце подчинился жене.

Правда, выяснить кое-что хотелось и Регине. Например, отчего так странно вела себя Полина Кускова – старшая из сестер там, в Воронках, куда Москалев примчался на машине по ее же заполошному ночному звонку. О том, что Данила дружит с ее младшей сестрой, Регина узнала еще раньше от преподавателей школы-гимназии: сам он и словом дома не обмолвился о своей школьной приятельнице. Москалев, доставивший Данилу домой, сказал жене: девчонки эти были чем-то напуганы и вели себя странно. Особенно старшая. «Я войти не успел в квартиру к ним, а она мне: забирайте, забирайте его скорее отсюда – это про Данилку-то нашего. Что там у них вышло и почему он туда к ним пошел, а не домой?»

Было и еще кое-что необычное. Тошнотворный запах, исходивший от вещей Данилы, которые отдала Полина Кускова. Джинсы и футболка были мокрые и грязные и смердели так, что брезгливую Регину едва не стошнило. Она пересилила себя и, перед тем как выкинуть, тщательно осмотрела вещи – на футболке пестрели какие-то пятна.

Перед тем как уложить Данилу в постель, Регина заставила его сесть в горячую ванну. Он находился там долго, очень долго. Он был уже взрослый и давным-давно все делал сам. Но в тот раз Регина была настороже, запретив ему запираться. Не выдержав ожидания, она тайком заглянула в ванную – Данила сидел в воде в клубах горячего пара, неподвижный, заторможенный. Из крана тонкой струйкой текла вода, он не отрывал от нее глаз. Регина успела вовремя: еще бы чуть-чуть, и вода хлынула через край ванны на пол.

– Льется же, ты что, не видишь? – Регина завернула кран, стараясь говорить как можно мягче.

– Вижу. – Данила повернулся на бок, вытягиваясь в ванне в полный рост.

Он проспал до трех часов дня. А в четыре снова приехали врачи – два светила детской педиатрии, которых Виктор Москалев разыскал по знакомству.

Результатом этого осмотра были новые уколы витаминов и выписанные направления на анализы – «на всякий случай сделаем мальчику полную диспансеризацию».

Прошло два дня, а вопрос, ГДЕ БЫЛ ЕЕ СЫН, так и оставался загадкой для Регины. А потом случилось сразу много событий – Виктор Москалев должен был лететь с группой сотрудников на совещание министров внутренних дел стран СНГ в Казахстан. Командировка всего на полтора суток, раньше это было обычным делом в их семье, но сейчас отчего-то Регине хотелось, чтобы муж не отлучался из дома. Некие коллизии произошли и в отношениях с милейшей Надеждой Макаровной, после возвращения Данилы у нее был какой-то настороженный вид.

Она даже намекнула, что, мол, наверное, попросит расчет – мол, что-то со здоровьем неважно, и все такое… К ее увольнению Регина уж совсем была не готова. Вроде бы потом этот вопрос заглох – Надежда Макаровна в шесть вечера собралась к себе домой, обещав завтра прийти к девяти.

Регина осталась дома с сыном. Он был у себя, полулежал в пижаме на кровати. И телевизор у него был включен – громкий такой звук, какой-то сериал со стрельбой. Регина несколько раз заходила к нему, спрашивала, не надо ли чего, принесла ему кефир, вафли, которые он всегда очень любил. Телевизор работал, но Регине казалось, что сын ее смотрит куда-то… мимо… На открытое окно, на вечернее солнце, показавшееся на миг из-за туч.

Чтобы чем-то занять себя, отвлечься, Регина достала ноутбук. В Интернете, может, повезет – есть ведь, наверное, какие-то родительские форумы, где обсуждаются проблемы воспитания подростков, установления психологического контакта с подрастающими детьми. Да, да, вечная проблема – отцы и дети, а в их семье все это усугубилось длительной разлукой. Может, и правда Данила хотел вернуться в Питер к бабушке, только теперь не признается в этом?

В блужданиях по Интернету время летит незаметно, кроме родительских форумов, Регина нашла для себя и еще много чего интересного. Легла около полуночи, предварительно поднявшись к сыну. В комнате его было темно, телевизор выключен, Данила спал. Регина притворила окно, но совсем закрывать его не стала – май ведь, а ребенку нужен свежий воздух.

Это был обычный вечер, обычная ночь. Все плохое было уже позади, с этими мыслями она и уснула.

Тьма и на фоне ее багровая нить… Тянется, тянется, как живая, пульсирует… И внезапно рвется, рассеивая багровые брызги, пачкая ваше лицо… Сон?

Регина проснулась с бешено бьющимся сердцем. Провела ладонью по лбу. Нет ничего, это только испарина… Ей показалось… что ее разбудило? Ей почудилось, что в ее комнате, рядом с кроватью, кто-то есть.

Никого. Это ветер шумит за окном. Дождь… Какой сон странный, и разве такое можно назвать сном…

Она встала, не включая свет. Сколько сейчас может быть времени – три, половина четвертого? В горле сухо, а лоб влажный. Надо выпить воды, и, может, стоит принять валокордин? Чего она так испугалась во сне?

Она прошла через темный холл, невольно чутко прислушиваясь ко всем звукам в доме. Их не было – звуков. Ее окружала абсолютная тишина. Мерещится всякая мерзость… Вот что значит торчать часами в Интернете – голова как чугун.

Валокордин хранился на верхней полке дверцы холодильника, туда его ставила Надежда Макаровна. Можно было и тут, на кухне, не зажигать свет, просто открыть холодильник – там и так все найдешь.

Но вдруг Регина обо что-то споткнулась. Она нашарила выключатель – щелк! Свет – мертвенный электрический. На полу кухни что-то белеет. Она нагнулась. Это был пластиковый лоток, в них обычно в супермаркетах упаковывают мясные продукты. Клочки целлофановой обертки рядом, дно лотка было измазано сукровицей.

Регина подняла лоток. Это из-под охлажденных отбивных, она сама их покупала, их очень любил муж. Надежда Макаровна собиралась их замариновать с луком. Но как обертка оказалась ночью здесь, а не в мусорном ведре? Домработница никогда прежде не позволяла себе такой неаккуратности. И потом… она, Регина, ведь сама вечером сновала по кухне – наливала Даниле кефир, потом ставила чайник. Тут все было убрано.

Сукровица испачкала пальцы Регины. Забыв про валокордин, она повернулась к мойке, чтобы вымыть руку. И тут в кухне погас свет.

В темноте не было слышно ни звука. Потом легкое дуновение… Едва ощутимое колебание воздуха. Регина влипла спиной в мойку. «Кто здесь?!» – она не смогла этого крикнуть, горло перехватило. Едва слышный шорох… Что-то осторожно коснулось ее испачканных пальцев, что-то влажное, липкое… как будто языком провели по коже, слизывая, присасываясь пиявкой…

Не помня себя от ужаса, Регина взмахнула рукой, отбрасывая от себя ЭТО… Грохот – на пол полетел термос, стоявший на мойке, она задела его. И этот живой звук словно придал ей сил. Она бросилась к выключателю и…

Свет зажегся, и она увидела Данилу.

Прошло, наверное, несколько минут.

– Ты почему не спишь, сынок? – Она наконец справилась с собой, спросила его, сумела произнести эти несколько слов.

– Ты меня разбудила, мама.

У него был сонный вид, глаза полузакрыты, он был похож на лунатика в этот момент. «Что ты кричишь? Что с тобой?» – он не задал ей этих вопросов.

В холле при включенном свете (горели все лампы – люстра, бра) Регина смотрела, как он поднимается к себе в комнату по лестнице.

Оставив в холле и на кухне свет, она вернулась в спальню. Зажгла ночник. Попыталась взять себя в руки. Попыталась понять, разложить по полкам все. ВСЕ. Но нечего было раскладывать. Да, она смертельно испугалась. У нее просто не в порядке нервы – в этом все дело. Последние дни, дни страха и поисков, не прошли бесследно. В этом разгадка.

Она лежала в постели, смотря на дверь, слушая ночь. Потом веки ее отяжелели – что-то словно убаюкивало, навевая дремоту: усталость, нервы, а может быть, что-то еще – заунывное и протяжное, похожее на песню, где не разобрать чужих слов, где только голоса – сливаются, расходятся, вторят мелодии – флейта, волынка и барабан, глухо отбивающий ритм. Багровая нить на фоне тьмы снова возникла и тут же растаяла. Никаких тошнотворных брызг, никакой сукровицы…

Кто-то явился из темноты следом за флейтой – сильные руки, жаркие губы. Невозможно было не поддаться соблазну во сне, она не понимала – то ли ее любили, то ли насиловали жадно и нежно, обжигая поцелуями, распаляя, доводя до неистовства. Заставляя забыть обо всем – даже о том, что это всего лишь эротический сон, обманка.

Звук в темноте… словно клацнула входная дверь. Наверное, и это тоже приснилось.

Глава 17

Карамель

Как будто кто-то зовет… Тихий, хлюпающий звук…

Лера Кускова повернулась на бок, засунув сжатые в кулаки руки между колен. Этот звук… словно едят, глотают большими кусками, сосут что-то аппетитное, сладкое…

КАРАМЕЛЬ… Нет, это слово звучит по-другому, на чужом языке. Карамель – это всего лишь перевод. И это не только конфета – ТАМ, откуда доносится зов.

Маленькая ранка на губе все еще саднит, столько времени прошло, а она никак не заживает. Он укусил ее… Ранка как язва, как напоминание, чтобы она не забывала о нем.

А в школе они… Они вроде как с ним дружили. Но теперь школы не будет, ничего этого больше не будет. Будет что-то другое.

МНЕ СТРАШНО…

Пыль, пыль, пыль, белая пыль на дороге. Она везде – в горле, в носу, в волосах. ГДЕ Я? Что это за пыль такая, что это за дорога? Ничего не видно в пыльной мгле, не разобрать.

Натужно ревет мотор, старое железо дребезжит – по дороге катит грузовик. Такие только в кино, в старых фильмах… В кузове полно людей – загорелые, бородатые, странно одетые – тоже как в кино. У многих из них ружья, у других что-то вроде самодельных факелов. Осталось только поднести спичку.

Из кабины высовывается человек в военной гимнастерке, у него в руке пистолет. Он что-то кричит, машет рукой и стреляет. Те, кто в кузове, тоже начинают беспорядочно палить – куда, в кого? Пыль, пыль, пыль – ничего не разобрать.

Это было давно, много лет назад. Но отчего я так ясно вижу все это?

Лера Кускова сжалась в комок под одеялом. Приступ кашля… Это пыль всему виной, она уже в легких. Нечем дышать на этой дороге. Но это же просто сон… Это как фильм… Правда, ты не в зале сидишь перед экраном, а внутри. Помнится, когда она была маленькой, ей так хотелось сниматься в кино – ну хоть в «Ералаше». И вот она как будто внутри, там, за экраном. Это кино про нее и еще про кого-то, только…

ОНА СЕЙЧАС ЗАДОХНЕТСЯ!

Выстрелы… Что это, охота? Вестерн? Или это про войну? Нет, война там была позже. Это случилось еще до войны. Почему ей это известно? Да так, это же кино теперь про нее. И еще про кого-то. Про НИХ ВСЕХ.

Старенький дребезжащий грузовик на полной скорости съезжает в кювет и заваливается на бок. Колесо крутится, крутится… Где-то с кем-то это уже было – повторный кадр.

Те, кто был в кузове, со стонами выбираются наружу. Кто-то успевает, кто-то нет. Хлопок – и взрывается бензин. Столб огня, крики, проклятья.

Грузовик догорает в кювете, пыль постепенно оседает, открывая пейзаж.

Дорога, уводящая в лес, горы на горизонте. Что-то темное движется – там, вдалеке, какое-то пятно. Человек в гимнастерке с усилием поднимается на ноги, он хромает, но погони не прекращает, бежит из последних сил. Лицо, закопченное от дыма, нашивки на гимнастерке – это полицейский, местный, из соседней горной деревни. Как она называется?

Облупленные дома под черепичными крышами – уступами по горе вверх среди зелени и серых камней. Разбитая, мощенная булыжником улица, рыночная площадь – она пуста. Гнездо аиста на высоком дереве, минарет мечети. Двери ее открыты, внутри много стариков и детей.

Дом – белая мазанка с разбитыми окнами на самом верху горы, кривая улица перед ним запружена людьми. И тут тоже факелы, они горят. Кто-то уже на пороге собирается швырнуть факел внутрь дома, остальные готовы выплеснуть ведра мазута на крышу. Но если загорится, пламя неминуемо пойдет вниз, а воды близко в деревне нет, все сгорит. Толпа ревет. Это только на поверхности, это только огонь, эмоции. А внутри под всем этим – страх, серый пепел.

ГДЕ Я? ПОЛИНА, СЕСТРЕНКА, ГДЕ Я? КАКОЕ ЖЕ, К ЧЕРТУ, ЭТО КИНО?

МНЕ СТРАШНО…

Язва на губе – как клеймо, как пропуск ТУДА.

Человек в гимнастерке задыхается, но продолжает бежать. То, за чем он гонится, все ближе, ближе. ОНО стремится к лесу, но, кажется, ему не уйти.

Полицейский на секунду останавливается, тщательно прицеливается и стреляет. Потом еще раз, еще.

Эхо выстрелов… Нет, оно не разносится по горам, звук что-то глушит, как будто стреляли сквозь вату.

Темное пятно… Сейчас уже хорошо видно, что это человек. Это мальчик лет двенадцати, может, чуть старше – загорелые икры мелькают, черноволосый затылок. Он бежит, придерживая что-то на плече. Яркая какая-то тряпка… Подол платья? Стоптанные сандалии. Маленькая детская рука, безжизненно свесившаяся вниз.

Полицейский вскидывает руку и снова стреляет. Но вместо выстрела – сухой щелчок, патронов в пистолете не осталось.

Тот, в кого он стрелял, замирает неподвижно. Это как стоп-кадр – секунду назад все двигалось, неслось, мелькало и вдруг застыло.

Пауза. Детская фигурка, черноволосый затылок, лица не видно. На плече – тело девочки, вскинуто, как мертвая туша овцы.

ОН пришел за ней утром. Это все неправда, что ОНИ охотятся только ночью, в полном мраке. ОНИ не боятся света, не спят до сумерек в трухлявых гробах. Это все досужие сказки.

ОН пришел за ней утром, и она, его сестра, сама впустила его в дом. Ведь он был старший и всегда заботился о них в отсутствие отца. Его прозвали в деревне Карамель. Да, он любил конфеты, но всегда делился с сестрами, с братишкой. И в это утро в руке у него была карамелька – полинявший от времени фантик. Сестренка соблазнилась подарком, она сама впустила его.

ОТКУДА Я ВСЕ ЭТО ЗНАЮ? Я ведь тоже… мы с сестрой тоже сами впустили ЕГО той ночью…

КАРАМЕЛЬ…

Это старое прозвище, его пора забыть…

– КАРАМЕЛЬ!!!

Кричит тот полицейский – там, на дороге. Долго еще он будет кричать? Долго еще он будет живой?

Тварь оборачивается. Полицейский – здоровый, сильный мужик-албанец – невольно делает шаг назад, пятится.

Увидеть такое… Целиться из пистолета в ребенка на пустынной дороге, оказывается, еще не самое страшное.

Хуже – увидеть и осознать, что ЭТО НИКАКОЙ НЕ РЕБЕНОК.

Одним прыжком тварь покрывает расстояние, разделяющее их, сбивает с ног. Все тонет в клубах пыли. Слышны только крики, какая-то возня, бешеный торжествующий рев. Потом тишина – и только вхлипы, голодное урчание, которое не так-то легко насытить.

Окровавленная пасть…

Лера зарывается лицом в подушку – нет, нет, нет, это только кино, сон, кошмар.

Через несколько минут пыль снова оседает. И на дороге никого. Только кровавая лужа, клочья одежды, ошметки плоти, над ними гудят роем мухи. В месиве, где нет уже ни органов, ни костей, копошатся пиявки.

Во сне двенадцатилетняя Лера Кускова протягивает к ним руку. Ее словно что-то заставляет – и она уже не испытывает больше ни страха, ни отвращения. Несколько пиявок впиваются в ее запястье, но она совсем не чувствует боли.

Во рту странный привкус. Сладко, как карамель…

Глава 18

Труп на дороге

Прошло четыре дня, и все это отошло для Кати на второй план. Новые сюжеты, новая статья для криминальной полосы «Вестника Подмосковья». Катя была занята и думать забыла о событиях прошлой недели. «Листала» файлы со снимками в ноутбуке, выбирая какой-нибудь поярче, покруче, подинамичнее, чтобы проиллюстрировать свой новый очерк о борьбе областной милиции с автомобильными ворами. Позвонил Сергей Мещерский:

– Привет, а сегодня со мной пообедаешь?

«А ты в бороде или как?» – хотелось спросить Кате. В итальянском кафе на углу Камергерского, где они встретились, стало ясно, что борода как будто стала даже еще гуще, страхолюднее.

– Вадик звонил, – объявил Мещерский многозначительно.

– Мне он не звонит. – Катя чувствовала: душка Мещерский «снова начинает». – Они с работодателем где сейчас обретаются?

– Все там же, боссу его новая операция предстоит, на этот раз в той клинике, куда Штирлиц к радистке Кэт приезжал… Так вот, Вадик, он… у него ужасное настроение.

– Он о работодателе своем беспокоится больше, чем обо мне.

– «Пройдут годы, усохнут груди», – это такая украинская поговорка у Вадика, а голос такой печальный, черная меланхолия…

– Чьи это «груди усохнут»? – Катя звякнула ложкой о кофейное блюдце. – Он что себе позволяет? Слушай, он там вообще как… не злоупотребляет, а?

– Мужик пьет, когда у него на душе… Катя, он мой лучший друг. Вы оба мои самые лучшие, самые близкие друзья. Так что же вы делаете со мной? – Мещерский совсем запутался в словах, в бороде. – Я вот что придумал, я знаю, куда тебе надо поехать. Мы вместе полетим, визу сделаем за два дня шенгенскую, это я мигом устрою и билеты на самолет.

– Куда?

– В Берлин, клиника ведь там и Вадик… он только этого шага от тебя дожидается!

– А я не готова, Сережа.

Мещерский всплеснул руками: да что же это такое?! Но тут у Кати зазвонил мобильный – сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних напоминала: вы обещали связаться с женой генерала Москалева, пора нанести визит в их семью, проверить, в каких условиях живет «трудный подросток, совершивший побег из дома».

– Видишь, Сереженька, я не могу никуда сейчас уехать, у меня работа. – Катя была рада появившейся отговорке и, чтобы поставить точку хотя бы на сегодня в этом вопросе, начала звонить Регине Москалевой прямо из кафе – благо номер ее еще с поисковой эпопеи сохранился в телефоне.

Регина разговаривала приветливо, правда, голос был подавленный.

– Как чувствует себя Данила? – спросила Катя.

– Ничего, спасибо.

– В инспекции по делам несовершеннолетних дело на контроле стоит. – Катя начала объяснять: таков, мол, порядок, но Регина и так все понимала.

– Приезжайте завтра, если вам удобно. Я в полном вашем распоряжении, и сын тоже, беседуйте с ним. Заранее прошу извинить, но я за эти дни как-то… совсем выбилась из привычной колеи. И с помощницей по хозяйству у меня проблема, она не появляется и не звонит вот уже несколько дней. Может, уехала к родственникам? Но отчего же мне ничего не сказала, не предупредила? Так порядочные люди не поступают, тем более она знает, какое у нас сейчас дома положение…

Тут Регина неожиданно всхлипнула. Катя едва не спросила: а какое у вас сейчас дома ПОЛОЖЕНИЕ? Но вовремя спохватилась.

– Тебе лишь бы увертку найти, – вздохнул Мещерский, он все понял, умница.

– Ничего и не увертка, помнишь, я тебе про нашего сотрудника, лежащего в госпитале, рассказывала, которого из Албании раненого привезли, так вот его навестить пришли…

И она поведала Мещерскому сагу о Москалевых, об исчезновении мальчика, не забыла упомянуть про куртку в лесу и про его возвращение домой. Только об аварии на шоссе – о той кошмарной аварии не сказала ни слова.

– Пацан, – пожал плечами Мещерский. – Побег из дома в этом возрасте – милое дело, характер закаляется. А ты что, завтра туда к ним в гости собралась?

– Не в гости, а в проверочный рейд вместе с нашим ПДН.

– Я мог бы тебя завтра подвезти в Архангельское, ты сказала, они там живут, там парк, усадьба. – Мещерский оживился. – Могли бы погулять потом и это… обсудить все детально – визы, билеты в Берлин, а?

На следующее утро он заехал за Катей домой на Фрунзенскую набережную на машине. Встретиться с сотрудниками инспекции по делам несовершеннолетних Катя должна была в УВД, но, едва переступив его порог, поняла, что случилось очередное ЧП. И если в прошлый раз здесь всем личным составом искали пропавшего ребенка, то сейчас…

– Что тут у вас опять? – спросила она у одного из оперативников.

– Труп на шоссе возле строительного комплекса. – Оперативник буквально шарахнулся от Кати – не до вашей пресс-службы тут сейчас. – Ну что, опознал он ее или как?

Этот вопрос относился уже к коллегам, собиравшимся на выезд. Ответа Катя не услышала, потому что прозвучал он уже за закрытыми дверями кабинета, в который ее войти не пригласили.

– Екатерина Сергеевна, вы уже здесь? – окликнула Катю представительница инспекции по делам несовершеннолетних. – Едем к Москалевым? Хотя… мой начальник сказал, чтобы мы пока повременили.

– Почему? Я договорилась с матерью мальчика, как вы меня и просили, она ждет нас.

– Ну к ним туда, наверное, сотрудники розыска уже… И сам начальник УВД собирался лично… Видите, что у нас тут с самого утра…

– Пожалуйста, объясните толком. – Катя не поняла, что она там мямлит.

Но получить объяснение и на этот раз не пришлось. Шум, голоса – в дверях у дежурной части толпились сотрудники главка и министерства, они приезжают только по очень серьезным резонансным преступлениям. Катя увидела полковника Гущина – замначальника управления розыска.

– Федор Матвеевич!

– А, и ты тут, наш пострел везде поспел. – Гущин покачал лысой, круглой, как шар, головой. – И опять мы с тобой, Екатерина, в Красногорске встречаемся! Предупреждаю тебя официально о том, что тут происходит, – в СМИ свои разлюбезные ни слова.

– Да я понятия не имею, что тут происходит, Федор Матвеевич. Я рейд ПДН приехала осветить – они к родителям мальчика, которого тут искали на прошлой неделе, собрались, а я знакома с его матерью, Москалевой Региной, и…

– Ну-ка погоди, постой, – Гущин внезапно нахмурился, – ты знакома с Москалевыми? Погоди, погоди… слушай, а это кто там еще? Что за борода руками какие-то тебе кренделя выписывает?

– Это мой… – Катя запнулась. Мещерского, которому наскучило ждать в машине, нелегкая принесла! И правда, на кого он стал похож – в тертых джинсах, в кенгурушке, борода лопатой. Прежде был такой аккуратненький – всегда в хорошем костюме, при галстуке, румяненький, как яблочко наливное.

– Это консультант… педагог-консультант из общественного детского фонда. Федор Матвеевич, не обращайте внимания, они там абсолютные неформалы, им так с подростками общий язык удобнее находить. Он недавно из экспедиции вернулся… проблемы адаптации городских детей в дикой природной среде изучал… Он не помешает. Будет сидеть тихо, как мышь, честное слово. А все-таки что здесь опять стряслось?

– Федя, ну можно сказать – в плюсе у нас опознание. – К полковнику Гущину подошел начальник УВД, знали они друг друга лет двадцать, оттого и разговаривали по-свойски. – Фактически личность погибшей установлена. Местная она, наш сотрудник – Ерихонов из кадров – ее признал. Сумел опознать, м-да… при такой-то аховой ситуации с трупом… Он до женитьбы своей соседом ее был по поселку. Она на пенсии, но работала – помощницей по хозяйству в поселке у федералов. На прошлой неделе наши из розыска с ней беседовали по поводу пропажи сынка хозяев ее, мальчишка, как оказалось, просто в бега подался. Мы видеозапись беседы сделали, как и положено. Так вот, может, теперь пригодится экспертам.

Катя насторожилась. Допросы свидетелей, когда пропал Данила Москалев? Они тогда допрашивали их домработницу, она ее видела в кабинете следователя.

– Надежда Макаровна Тумайкина, пятидесяти девяти лет, уроженка Красногорска, вдова военнослужащего, проживала одна, служила домработницей в семье генерала Москалева Виктора Петровича. Коллеги из министерства, – начальник УВД кивнул в сторону дежурки, – сообщат ему через какое-то время, когда мы точно будем уверены, что это именно их домработница.

– Простите, что перебиваю вас, – вмешалась Катя, – но вчера по телефону жена генерала Москалева сказала мне, что их домработница вот уже несколько дней не приходит к ним, она очень сетовала… Я слышала про труп на шоссе. Ее что, сбила машина?

Спросила и тут же подумала: нет, не похоже. Тут что-то другое. Если бы это была обычная авария, столько народа бы не нагнали.

– Тело было на дороге, ведущей к строительной площадке торгово-развлекательного комплекса. Строят здесь у нас очередной на пустыре, недалеко от парка Архангельское. Там всю ночь самосвалы ездят, бетономешалки. Так вот один такой самосвал прошелся по телу, размесил все в блин. – Начальник УВД поморщился.

– Я на месте еще не был, – сказал Гущин. – Надо взглянуть, что там и как… Екатерина, ты это… может, по дороге расскажешь мне про этих своих знакомых Москалевых, а?

Катя тут же решила: раз такое дело, старые планы отменяются. Полковник Гущин дважды своих приглашений не повторяет. А как же Мещерский? Связалась она с ним на свою голову!

– Федор Матвеевич, только я консультанта детского тут одного оставить не могу, мы же сами его помочь просили, неудобно.

Гущин лишь рукой махнул. По его мрачному лицу Катя поняла – ему сейчас не до таких пустяков.

– Ради бога, не задавай никаких вопросов, – успела она шепнуть совершенно растерявшемуся Мещерскому.

– А что, мы разве не поедем в этот твой рейд? – спросил он, наивный.

– Какой рейд, тут труп!

Пахло жареной сенсацией, и Катя готова была следовать за ней хоть на край света, а не то что на какой-то там строительный пустырь. ОНА И ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ НЕ МОГЛА – КАКИМ ОКАЖЕТСЯ ЭТО ДЕЛО И ЧТО ЗА СОБЫТИЯ СТОЯТ НА ПОРОГЕ.

Место происшествия оказалось недалеко от парка Архангельское – по федеральной трассе, забитой машинами (как водится, в первой половине дня плотная пробка «в Москву), поворот налево на дорогу, ведущую к Александровке, а затем мимо огромной стройплощадки нового торгово-развлекательного центра, окруженной забором, на подъездное шоссе, раздолбанное строительной техникой.

Шоссе от начала поворота было перекрыто, у машин ГИБДД стояло несколько груженых самосвалов – их все еще не пускали на стройку.

– Смотри, сколько кружить пришлось на машине, – шепнул Мещерский Кате, – а пешком тут от парка не больше полутора километров.

Гущин, однако, по дороге на место происшествия про Москалевых у Кати так ничего и не спросил. Вместе с начальником УВД и оперативниками они двинулись по шоссе мимо самосвалов, Катя старалась не отставать.

– Ночью тут много ездят, и в основном тяжелая техника. – Начальник УВД показал куда-то вперед. – Освещения ноль, так что видимость ночью затруднена. Потерпевшую… точнее, то, что осталось от тела, нашли вот тут.

– Водителей на стройке опрашивали, машины осматривали? – Гущин нацепил очки, его внимание было приковано к дорожному покрытию.

Потрескавшийся асфальт, пучки травы на обочине, в выбоинах – дождевая вода. Цвет воды был темно-багровый. Дальше, согнувшись в три погибели, на дороге работала группа экспертов, что-то осторожно собирала в специальные емкости и контейнеры.

НЕТ, ТУДА ЛУЧШЕ НЕ СМОТРЕТЬ…

– Мы тоже сначала думали, что ее сбила машина, – сказал один из оперативников. – Тело в таком состоянии, что… минимум дважды по нему колеса грузовика проехались.

– Как же ее опознать сумели?

– Голова, шейный отдел цел, ну относительно цел, а все, что ниже… Вон до сих пор с асфальта соскребают, как видите. Наш сотрудник ее опознал, он давно был с ней знаком, для него это стало шоком…

– Что не так? – спросил Гущин. – Почему версия наезда сразу отпала?

– У нее на голове в теменной области рана и… В общем, само состояние тела свидетельствует о том, что смерть наступила не менее трех дней назад.

Гущин поднял брови: ах вот оно как…

– То есть выложили труп на дорогу под колеса?

– Так точно, а убили где-то в другом месте несколько дней назад.

– Получается, хотели следы похерить – проедет самосвал, все в лепешку, и не опознаешь, не определишь. Хитро, – Гущин хмыкнул, – только это уже было. Это классика в сокрытии улик.

Налетел, откуда ни возьмись, сильный порыв ветра, пыль взметнулась. Белая пыль близкой стройки, которой и частые дожди не помеха. Катя почувствовала вкус этой пыли, у нее запершило в горле.

Да, правда, такое уже случалось в криминальной практике. На дороге пытались скрыть следы убийства, замаскировав его под автоаварию.

КТО-ТО СХВАТИЛ МЕНЯ ЗА ШЕЮ… ОНО ПЫТАЛОСЬ ДОБРАТЬСЯ ДО МОЕГО ЛИЦА!!!

Там, на дороге в Белянах, тоже была авария. Водитель той черной «Мазды», видимо, и правда допился до белой горячки, до чертей…

Катя спохватилась. Ну а это тут при чем? Вечно лезет в голову что-то совершенно не относящееся к конкретному, к тем фактам, которые…

А в чем, собственно, состоят эти факты? В том, что погибла домработница Москалевых. Генеральская семья, мальчик с черешнями… беглец… палата № 36…

КАК-ТО СРАЗУ МНОГО ВСЕГО СЛУЧИЛОСЬ И В ТАКОЙ КОРОТКИЙ ОТРЕЗОК ВРЕМЕНИ. ТАК НЕ БЫВАЕТ…

А КАК БЫВАЕТ?

– Где она жила, надо туда съездить. – Гущин дал какие-то указания старшему оперативной группы, которая оставалась на месте происшествия. – Далеко это отсюда?

Нет, оказалось, недалеко (тут все было рядом, компактно): поселок Воронки – несколько пятиэтажек из красного кирпича, трехэтажные бараки и частный сектор с палисадниками и огородами. Катя всегда удивлялась Подмосковью – до Рублевки рукой подать, загородные виллы, салоны СПА, сетевые кофейни «Старбакс», яхт-клуб. А тут вот Воронки – кривые заборы, ржавые колонки, баллонный газ, и все это какой-то чересполосицей, вперемешку.

– Потерпевшая одинокая, жила в частном доме на улице Первомайской, – начальник УВД рассказывал Гущину все это вполголоса. – Заявлений о ее пропаже к нам ни от кого не поступало. В том числе и от ее работодателей – Москалева Виктора Петровича и его жены. Ну, с ними мы, конечно, поговорим. Соседей нет, те, которые рядом домом владеют, в Москве постоянно, наезжают только на выходные, это у них что-то вроде дачи.

Домик с терраской, выкрашенный в линялый желтый цвет, забор почти завалился – некому было чинить, вдова здесь жила. Яблони, вишни, куст сирени в цвету. Возле калитки несколько милицейских машин.

– Калитка не заперта, соседей нет, – доложили Гущину оперативники. – Тут вот в роли понятых продавщица из магазина и грузчик.

Открыли калитку и прошли с понятыми на участок.

Гущин нагнулся возле крыльца.

– Это что у нас тут такое?

В его руках был электрический фонарик – самый обычный, дешевый, китайский.

– Дверь в дом настежь! – доложили оперативники, поднявшиеся на крыльцо.

Осмотр жилища Надежды Макаровны Тумайкиной длился около часа. Но вывод был один: обстановка не нарушена. В комнате разобранная кровать, словно хозяйка собиралась отходить ко сну. На раковине кружка с водой и зубная щетка, тут же выложен пакет с лекарствами. На кухне все убрано, порядок, хотя на столе легкий налет пыли – Гущин на глазах у Кати провел по столешнице рукой. Потом внимательно осмотрел выключатель на террасе.

– Свет, между прочим, включен, а лампочка не горит, ну-ка выверните, глянем.

Оперативники вывернули лампочку – перегорела.

– Что из одежды, из обуви было на ней?

– Попытаемся установить, но это только когда патологоанатомы поработают, – ответил начальник УВД, – там первые результаты часам к пяти будут готовы.

– Я вот думаю, она была дома одна, ложиться уже хотела – телевизор вон выключен. А свет горел только на террасе. И вдруг она зачем-то вышла во двор с фонариком. Кого-то увидела там? Что-то ее встревожило? – Гущин вышел во двор. – Кинологи у нас там, на дороге, работают, надо одного сюда пригласить.

Начальник УВД начал звонить подчиненным.

– Что это значит, отказываются? Вы специалист или кто? – услышала Катя его резкий голос. – А какая причина? Там что, перец на дороге рассыпан?

– Что случилось? – спросила Катя.

– Собаки странно себя ведут. Я им покажу странно – обленились вконец вместе с проводниками своими!

– Кусты вот тут примяты были, теперь расправились. – Гущин указал на зелень возле садовой дорожки. – Надо здесь эксперту поработать детально. Все образцы, все, что будет найдено, – на исследование.

Возле милицейских машин за забором остановилось черное служебное «Вольво». Катя увидела генерала Москалева. Как и в госпитале, он был в штатском.

– Мне сообщили, я в курсе, – бросил он коротко. – Здравствуйте, товарищи. Ну, каковы результаты? Это действительно она – Надежда?

– Визуально она опознана, но надо еще подтвердить, тело в очень плохом состоянии.

– Она не появлялась у нас несколько дней – последний раз была перед моей командировкой. Я вчера вечером прилетел из Астаны, с совещания по линии сотрудничества стран СНГ. – Москалев оглядел дом, двор, сотрудников милиции, увидел Катю, нахмурился, словно припоминая, посмотрел на Мещерского, очень уж выделяющегося на общем фоне своим неформальным прикидом. – Жена была обеспокоена, но… Она сказала, что… Надя высказывала намерение уйти от нас, на той неделе к ней приезжала какая-то родственница, и вот жена моя подумала, что она к ней уехала, не предупредив. И все это после истории с нашим сыном, вы знаете. – Он покосился на начальника УВД. – В общем… Что с ней?

– Да вот разбираемся. Результаты экспертизы будут к вечеру, пока только версии. – Гущин отвечал Москалеву вежливо, однако не слишком подробно.

Катя отметила, что версий как раз он никаких пока и не озвучил.

– Не одно, так другое несчастье, что-то много на одну нашу семью. – Москалев кивнул Кате. – Здравствуйте, вы в поисках Данилы моего участвовали, спасибо вам, уж извините, что так вышло…

– К вам сегодня из ПДН сотрудники собирались с проверкой, – сказала Катя.

Москалев кивнул: екнулась ваша проверка, коллеги. Глянул на Мещерского.

– Это консультант по работе с подростками из общественного фонда. – Кате ничего не оставалось, как соврать. – Оказывает помощь. Мы тут совершенно случайно оказались – такое несчастье. И надо же, что это именно ваша домработница.

– Вы психолог детский? – спросил Москалев Мещерского.

– Ой нет, что вы, я…

– Сын ни с того ни с сего из дома убежал. Я его спрашиваю: в чем дело? Где ты был? «Не помню» – бубнит одно и то же, «не помню», и все. Лжет или правду говорит, что не помнит?

– Ну дети по-разному себя ведут, простите, но я не…

– Лжет – по глазам вижу, меня не обманешь. – Москалев смотрел на дом Надежды Макаровны. – Жаль, ах как жаль, женщина была хорошая, аккуратная, готовила как… сколько помогала жене моей… И сейчас как же я рассчитывал на ее помощь!

Глава 19

«Как скучно мы живем…»

Генерал Москалев повел себя не так, как обычно ведет себя «большое начальство» на месте «громкого преступления»: не раздавал приказным тоном ЦУ, не требовал «немедленно доложить», не командовал, не сковывал инициативы. Визит его не был кратковременным: уезжать он вроде и не собирался, но в ход расследования не вмешивался. Катя была удивлена: роль стороннего наблюдателя совсем не подходит таким людям, как Москалев. Да и можно ли было отнести это дело в разряд «громких, вызвавших общественный резонанс»? Погибла женщина, есть подозрение на убийство с последующей попыткой сокрытия улик. Так это было, сколько раз уже такое было.

И тем не менее, глядя на сосредоточенные напряженные лица экспертов… Что-то было не так в том, что предстало их опытному взору на этой подмосковной дороге, ведущей к стройке, что-то поразило их, вызвав живейший профессиональный интерес и еще какое-то другое, гораздо более сложное чувство.

В следующие пять с половиной часов Катя и Мещерский стали свидетелями того, как медленно, а потом все быстрее, быстрее раскручивался маховик оперативного поиска. Катя внушала Мещерскому: ну чего ты тут со мной сидишь? У меня это работа, обязанность служебная, а что ты время теряешь, киснешь?

– Я кисну? – вспыхивал «консультант общественного детского фонда». – Интересно же очень. Смотри, смотри, они какую-то новую свидетельницу привезли!

Среди опрошенных кого только не было – продавщица магазина (сменщица той, что взяли как понятую), пожилая парикмахерша из салона красоты, две пенсионерки-кошатницы из кирпичной хрущевки, кассир местного отделения Сбербанка и водитель рейсового автобуса. Все эти люди в большей или меньшей степени были знакомы с Надеждой Макаровной Тумайкиной. Но все встречали ее кто «две недели назад», а кто и вообще «в том месяце».

Одну из основных свидетельниц – Регину Москалеву сыщики не допрашивали. Виктор Петрович Москалев всем своим видом генеральским показывал: я-то здесь, вот и беседуйте со мной. Жену мою пока оставьте в покое.

Одной из последних в УВД привезли женщину в униформе – оказалось, что это работник музея-усадьбы, старая приятельница Надежды Макаровны.

– Как же так… что же это, мы же с ней совсем недавно виделись – в понедельник она ко мне зашла на работу!

Голос у свидетельницы был пронзительный, тараторила она, как сорока.

ЧТО-ТО МНОГО ОЧЕВИДЦЕВ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ…

А НИЧЕГО НЕ ЯСНО. СОВСЕМ…

Катя старалась вникнуть в показания. Но все как-то путалось в голове, смешивалось – то, прошлое дело о пропаже Данилы, и это, новое. Сама домработница в роли свидетельницы здесь, в этом же самом кабинете, на этом стуле, та художница-автомобилистка из Белян, господи, что они тогда все плели и как это вообще можно запомнить?

– Он мне сразу показался подозрительным! – донеслось из кабинета. – Понимаете, парк, вечер, мы уже закрываемся. А тут этот тип. Молодой, плечистый такой. Я на него сразу обратила внимание. Другие-то гуляют, просто гуляют, а у этого по лицу видно – не просто он гуляет… Сел на скамью неподалеку. А мы с Надей-то говорим себе о том о сем, любила она ко мне приходить. Когда от генеральши своей домой, бывало, идет, непременно в парк ко мне завернет. Иногда мы в дежурную комнату зайдем, чайку выпьем. Но в тот раз припозднилась она, и мне пора было уже к главному входу идти. Так что не пили мы с ней чаю. А этот, который на скамейке-то… Вид у него был какой-то очумелый, как будто не видит ничего вокруг, словно где-то далеко он. А как Надя-то пошла по аллее, он за ней сразу! И что-то сердце у меня тревожно ворохнулось… Она за шпалеры свернула, и этот тип за ней туда следом. А там ведь аллея как туннель, не видно ничего. Мне бы, дуре, за ними пройти или охраннику по рации сообщить, так ведь… Вроде светло еще было, и в парке народ гулял. И у нас никогда ничего такого, не то что в Москве, в Битцах. И с тех самых пор не видела я ее, и не звонила она мне.

В парк Архангельское выехали оперативники. Вернулись они к полковнику Гущину с двумя новостями: на аллее у колоннады и в розарии, отгороженном от остальной территории увитыми зеленью шпалерами, никаких признаков нападения, борьбы нет. Однако «тип на скамейке» – не выдумка. Видеокамеры, укрепленные на портике колоннады, действительно этого человека зафиксировали. Зафиксировано и то, как он преследует потерпевшую. Видеокамеры ворот главного входа засняли машину незнакомца, когда он припарковался перед тем, как войти в парк.

Вместе со всей оперативно-следственной группой Катя («консультанта» Мещерского в кабинет не допустили) смотрела изъятые пленки.

Качество неважное, погода была пасмурной, отсюда и изображение «плывет». Незнакомец вроде молодой – джинсы, что-то темное – куртка или бушлат. Лицо смутно видно.

– Да вы его мне только покажите, я его сразу узнаю! – уверяла свидетельница.

– Ну, то, что он ее преследует, сильно сказано, – хмыкнул Гущин. – Ну-ка машину давайте его крупным планом, номера.

Укрупнили, повысили контрастность.

– «БМВ», номера московские, надо пробить по-быстрому.

– Машина принадлежит Угарову Андрею Константиновичу, вот адрес его, он на Таллинской улице проживает.

– Федор Матвеевич, – Катя тут же стала тормошить Гущина, – вы что, всерьез думаете, что это он?

– В парке у шпалер никто на потерпевшую не нападал, – Гущин снял очки, – но про Битцы-то у нас не зря речь зашла, там тоже смотрели, фиксировали – вроде все чисто, а люди пачками пропадали. Маньяк – тут рядом ходил, через губу поплевывал. Так что… Парня этого проверим – кто такой, зачем один в парке ошивался в рабочее время. Там на скамейке-то – видела на пленке – он ведь явно ждет, не уходит… В парке он, знаешь, мог только присматриваться, примериваться. Проследил, где живет, выждал, когда стемнеет. Все могло быть, так что проверим сегодня же – поедут мои ребята на Таллинскую, найдут и привезут. В таких делах ничего откладывать на потом нельзя. Тут любую информацию надо проверять. Ковать, не отходя от кассы. Хотя пока вся главная наша информация – там.

– Где? – спросила Катя.

– У эксперта-патологоанатома на столе.

В морг Гущин отправился вместе с начальником УВД и следователем прокуратуры. Оперативная группа выехала в Москву на Таллинскую улицу. Наступила долгая томительная пауза-ожидание. Катя достала блокнот и стала старательно записывать – все, чему была свидетельницей. Для будущего очерка «о раскрытии по горячим следам» пригодится. Мещерский (он опять-таки упорно отказывался ехать домой) клевал носом.

«Угаров… Где-то я слышала эту фамилию, причем совсем недавно», – думала Катя. Она хотела было потолковать с Мещерским о том, что увидела на пленке в ходе просмотра, но жалко стало будить верного друга, который и так вел себя рыцарски-дефективно.

Андрей Угаров этим вечером обретался не дома – ему позвонила Анна Гаррис, и за то, что она позвонила ему сама, он пригласил ее в ресторан «Купол» на Новом Арбате.

Потолок – прозрачная сфера, но за ней только пепельная мгла – ни солнца, ни звезд. Ужин с шампанским вышел какой-то невеселый. Анна почти ничего не ела, зато много пила.

– Давно от тебя вестей никаких, Андрюша. Вот соскучилась.

– Я тебя очень хотел видеть, Аннушка.

– Неужели хотел? Ни звонка от тебя, ни ответа ни привета за столько дней. Как твои дела устроились?

– Какие дела?

– Ну те, сказки кредитные.

– Сказки ревизские? – Угаров улыбнулся, он был хорошо подкован и за словом в карман не лез. – Вот, как видишь, можно и отпраздновать.

– Слишком много сказок. Значит, разобрался со всеми проблемами. И даже с угрозами?

– Угрозами? Ах, это… да, отбился.

– А я ведь ждала тебя все эти дни. Так уж был занят?

– Ань, ну не сложилось, понимаешь?

– Понимаю. – Анна кивнула (только сегодня из салона, а светлое каре уже растрепалось, и макияж чуть-чуть сполз, полинял, начала было поправлять в туалете, да что-то не вышло ни черта). – Я-то понимаю, а вот ты… ты вечно врешь. Молчи! Лучше закажи еще бутылку. Ты все мне врешь. И я знаю, что у тебя есть другие… другая… Когда ты приехал ко мне на работу, я… я ведь порвать с тобой хотела, уже совсем было решилась. А ты у меня денег попросил.

– Так приятно меня оскорблять?

– Да, приятно. О-ч-чччень! А ты как думал? Со скукой-то, одиночеством как еще бороться? Мне тут одна звонит из Екатеринбурга – деловой партнер, дура набитая: «Ах, вы там у себя в Москве не представляете, как мы тут все живем, как скучно мы все живем!» Чеховская чайка курлычет, мать ее… Наверное, и впрямь думают, что здесь у нас рай столичный, сплошная тусня день и ночь. А как мы живем, Андрюша? Как вот я живу? Разбитые тротуары – раз прошлась пешком от Козицкого до Петровки, туфли итальянские можно выкинуть, каблуки в мочалку. В метро не войдешь, того гляди кишки из тебя выдавят на хер… Театры – дерьмо, актеры бездарные, текста даже произнести толком не могут, орут. Были бы хоть мужики, производители, генофонд, а то ему тридцать лет, а он уже импотент! Так куда ты лезешь? А ведь лезет, кривляется… На работе в офисе, как волки, все злые. Недавно один приезжал – тоже партнер наш, толковый вроде мужик был, деловой, а тут словно спятил: сотрудников своей фирмы всех до одного через детектор лжи прогнал на предмет: крадут они у него или не крадут. И сам потом сел с датчиками – вышло, что ворует сам у себя. Чуть не застрелился, представляешь? Сейчас у психолога лечится, в Тибет собирается нервы в порядок приводить. Ну как с такими козлами дела делать, а? Вот и остается бедной одинокой бизнес-бабе только любовь крутить… А любовь эта наша, Андрюшенька…

– Аня, ну пожалуйста…

– А любовь эта наша… Как это Пугачева на пенсии поет: любовь, похожая на со-о-о-н… Любовь, похожая на нож… Скажешь, я совсем пьяная, да? В нашей с тобой любви самый кайф – это взаимное оскорбление. Ты оскорбляешь меня, я оскорбляю тебя. Кто – кого, до первой крови.

Она протянула руку к бокалу с шампанским. Угаров взял ее за кисть, сжал.

– Пусти.

Он отпустил. Прозрачный купол, белые скатерти, крахмальные салфетки и кипарисы в кадках, кладбищенские кипарисы посреди ресторанного зала.

– Слишком ты болтливая сегодня, детка. Что-то раньше мы так с тобой, Ань, не разговаривали.

– Ненавижу тебя. Все кончено у нас с тобой.

– Это даже забавно… Как-то по-настоящему, по-человечески это у тебя. – Угаров смотрел на нее. – Правда ненавидишь?

– А за что мне тебя любить? За вранье, за измены? За то, что используешь меня?

– Но ты ведь меня тоже используешь.

– Я с тобой хотела семью строить, дом.

– Семья – это тоже от скуки, вместо туфель итальянских, вместо театра. Знаешь, у моих родителей была семья, а потом мамаша моя бросила отца, а перед этим залетела от одного товарища… Я рос, я – ее сын, старший, а она мной даже не интересовалась. Никогда, как будто я умер.

– К чему ты мне все это говоришь?

– К тому, что ты на нее похожа. Холодная лживая сука. Получила свое в постели, а остальное все до лампочки.

Анна схватила бокал и выплеснула шампанское ему в лицо.

Купол-сфера – прозрачный шатер. Они вскочили из-за столика. Едва не сбили с ног официанта. Угаров догнал ее уже у лестницы.

– Пусти! Негодяй, никогда тебе этого не прощу. – Она молотила кулаками по его спине, сучила ногами, пытаясь ударить его острой шпилькой. Он поднял ее, вскинул себе на плечо – орущую, пьяную, брыкающуюся (видели бы чопорные сотрудники инвестиционного фонда своего корпоративного директора по работе с персоналом в эту минуту!).

Сунув несколько купюр официанту (сдачи не надо), Угаров потащил Анну к машине. Официант, метрдотель и охранник смотрели, как он спускается по лестнице – прямая спина, женщина на плече – светлые волосы свесились вниз, закрыли лицо.

В «Куполе» клиенты так себя не вели, однако… черт, кайфово, долго будем вспоминать такое…

В машине Анна все еще сопротивлялась. Он заломил ей руку, заткнул рот – поцелуем.

– Ненавижу тебя!

– Кто кого больше ненавидит!..

Он снова впился губами в ее накрашенный рот. Платье Анны задралось, обнажая полные колени.

Они оторвались друг от друга, когда им стало нечем дышать. Так и сидели в машине, не заводя мотора.

– Со мной никто так не обращался, – сказал Угаров, вытирая облитое шампанским лицо.

– Со мной тоже.

Он взял ее за подбородок, резко повернул к себе.

– Больше так никогда не делай, – сказал он тихо.

– А то что?

– А то – все.

Она закрыла лицо руками. Он ждал, долго ждал.

– Ну?

– Увези меня, – ее голос звучал уже покорно, совсем как прежде.

Он включил зажигание. Было совсем темно, когда они приехали на Таллинскую улицу и остановились во дворе кирпичной восьмиэтажки.

– У тебя там всегда такой бардак, это меня возбуждает.

Угаров вытащил ее из машины. Она была слишком слабая, слишком пьяная, чтобы топать на шпильках до подъезда самой.

– Сейчас поплатишься у меня за все. За всех, – сказал Угаров. – Прощенья будешь просить…

За что она должна просить прощенья, Анна так и не расслышала, потому что «бардак» обрушился на них со всех сторон. Подошли трое в штатском:

– Вы гражданин Угаров?

– Я.

– Пройдемте к машине.

– А в чем дело?

– Проследуете с нами в Красногорск.

– Зачем?

– Это мафия? Андрюша, это мафия? – воскликнула испуганно Анна. – Это те, кто тебе угрожал? Значит, все… правда?!

– Мы из уголовного розыска, – отрезали люди в штатском.

Это была опергруппа, посланная полковником Гущиным для задержания на улицу Таллинскую.

Глава 20

Подозреваемый

Вернувшись со вскрытия, мрачный, как туча, Гущин только отмахнулся от Кати, слово от назойливой мухи. И Катя смертельно обиделась – тут ждешь, понимаете, перо точишь, а тебя игнорируют!

– Все, поехали домой. – Она толкнула дремавшего Мещерского. – Разоспался тут, нашел место.

– Я с шести часов на ногах. А что случилось, Катюша?

Кате показалось, что это не друг Сережечка вопрошает, а его борода-веник.

– Нам тут не рады, вот что.

Из дежурки, где был включен телевизор, донеслось: «Что наша жи-и-изнь?» Пел тенор Мариинского театра.

ЧТО НАША ЖИЗНЬ?

Звук выключили, и ответа на вопрос не было.

ДОБРО И ЗЛО ОДНИ…

Катя повлекла Мещерского к выходу. Хотела узнать результаты вскрытия, так вот узнала. Ну, полковник Гущин, вспомните вы еще меня…

МЕЧТЫ!!! – разорялся тенор-душка, кто-то снова прибавил звук.

НАВЕРНО, СМЕРТЬ ОДНА…

– Потише, потише, потише!!

Под аккомпанемент оперной арии в двери отдела милиции ввалилась группа сотрудников розыска, конвоировавших кого-то (рассмотреть в толчее было невозможно), оказывавшего активное сопротивление, несмотря на наручники.

– По какому праву?! Уроды!

Катя увидела парня из ресторана – того самого, который обращался к Мещерскому по-дурацки «сан». Вид у него был боевой: щегольской черный пиджак разорван, глаза мечут молнии. Красивые глаза…

– Андрей? – воскликнул Мещерский. – Андрюха, за что это тебя, почему?

– Так, выходит, что ваш консультант знает подозреваемого?

Катя обернулась: Гущин – в съехавшем набок галстуке, с засученными рукавами белоснежной сорочки, сигарета в зубах, лысина сияет.

– Всем молчать! – рявкнул он (что бывало с ним нечасто). – Вы Угаров? Андрей Константинович? Ведите себя как положено, тут не кабак, тут государственное учреждение.

– Ничего себе – ведите как положено! Налетели на улице, скрутили. Я вам кто?

– Гражданин Угаров.

– Я вам кто, спрашиваю?! – Угаров, до этого в горячке не узнавший Мещерского, воззрился на него.

– Вы доставлены в милицию по подозрению в причастности…

– В какую еще, к дьяволу, причастности! Я с любимой женщиной домой возвращался, кто я теперь буду в ее глазах после этого вашего бандитского…

– По подозрению в причастности к убийству женщины, – отчеканил Гущин. – Давайте его ко мне в кабинет. Быстро!

Угарова потащили по лестнице на второй этаж.

– Екатерина, а ты что, домой уже уезжаешь? – спросил Гущин. – Задержись еще немного, будь добра, поприсутствуй. И консультант детский нам потом кое на какие вопросы ответит.

В кабинете было слишком много народа: лейтенант с видеокамерой, другой за ноутбуком «на записи показаний», еще один за спинкой стула, на который посадили Угарова. Катя притулилась у дверей. Итак, подозреваемый налицо… Что-то уж слишком лихое, оперативное задержание…

– Послушайте, граждане милиция, я что-то не врубился. Вы сказали – меня в убийстве подозревают?

– Мы до этого дойдем. – Гущин сел за стол напротив. – Вы не судимый?

– Нет.

– Мы проверили, это правда. Отчего же документов, удостоверяющих личность, с собой не носите? Паспорт?

– У меня права в машине, ваши же их забрали.

– Вы чем на жизнь зарабатываете?

– Финансовыми операциями. – Угаров вытянул вперед руки, скованные наручниками. – Слушайте, это же смешно, ей-богу. А Мещерский Сергей тоже задержан?

– Тут вопросы я задаю. Вы ведь сейчас нетрезвы?

– Я был ресторане, с женщиной. Потом мы поехали ко мне. Разве это противозаконно?

– Вы часто выпиваете?

– Я пью не больше любого нормального…

– Наркотики употребляете? Покажите руки ваши.

Оперативник, стоявший сзади, задрал Угарову рукава пиджака и рубашки, все было чисто, никаких следов уколов.

– Это формальность, мы должны были убедиться. – Гущин прищурился. – Дело-то серьезное. Убийство женщины.

– Какой еще женщины? При чем тут я?

– Прошлый четверг – вторая половина дня, прошу сказать, где вы были и что делали в это время.

– В четверг? Я в воскресенье-то что делал уже не помню.

– Провалами памяти страдаете?

– Не страдаю. В четверг я был в разъездах, накопилось много дел в разных концах Москвы.

– И что за дела такие?

– Бизнес.

Катя следила за допросом. Если не считать повышенного тона, этот допрос продвигался легко. Чересчур даже легко – и это настораживало.

– И в каких же местах вы побывали?

– В разных. На Кутузовском в бизнес-центре, в Охотном Ряду – это днем, потом еще в одну контору заехал на МКАД. Зачем вам все это знать надо?

– Парк Архангельское посещали?

– Парк – нет. Что мне делать в парке Архангельское?

Наступила пауза. Катя замерла: лжет. Там, в дверях отдела, она узнала его сразу, а вот на пленке видеокамер – нет, там все было как-то расплывчато… Фигуру – пожалуй, а вот лицо… Вычислили его по номеру машины. Машина у ворот парка – точно его была. Кроме того, там ведь есть свидетельница…

– Значит, в парк вы не приезжали?

Угаров пожал плечами. Он вроде даже как-то успокоился сразу. Усмешка ироническая появилась на его губах.

– Дался вам этот парк. Вообще я могу узнать, что случилось? На каком основании меня привезли сюда?

– Ну, вот хотя бы на основании ложности ваших показаний. – Гущин кивнул оперативнику, и тот повернул к подозреваемому ноутбук. – Ролик один не хотите посмотреть? Может, что вспомните?

Запись на видеопленке: крытая колоннада, чуть поодаль скамейка, темная фигура на ней. Потом фигура на аллее – женщина с сумкой, вид со спины, идет неторопливо. Человек поднимается со скамейки, идет следом, не обгоняет. Женщина сворачивает, и он за ней – зеленая стена, парковая шпалера, увитая розами, как занавес.

В ПАРКЕ НА НЕЕ НИКТО НЕ НАПАДАЛ…

Мог просто выследить, проводить до дома, дождаться ночи…

– Неужели и там пишут, следят? – Угаров усмехнулся. – Большой брат видит тебя везде.

– Вспомнили?

– Ну заехал. Глоток кислорода – это запрещено?

– Почему же вы ответили «нет»?

– Просто забыл.

– Просто забыли. Бывает. – Гущин кивнул. – Та одежда, что была на вас в парке, где она? В печке за эти дни вы ее, надеюсь, не спалили?

– Я не понимаю, о чем у нас речь. Ну был я в парке, заехал на полчаса по пути.

– Быстро в прокуратуру и к Самыкину – разрешение на обыск в квартире и на изъятие вещдоков. – Гущин словно потерял интерес к задержанному, обращался к оперативникам: – Адрес его у нас есть, вскроете квартиру при понятых.

– Какого черта? – Ноздри Угарова раздулись. – Вы не имеете права шарить у меня дома. Эта баба там, на пленке, я ее и видел-то всего один раз, мельком!

– Баба… Правильно, это потерпевшая. Вы знаете, что с ней произошло?

– Не знаю и знать не хочу.

– Судя по тону – «эта баба», вы знаете.

– Я не знаю ничего.

– Ее зверски убили. Труп для сокрытия следов… Что вы сделали с ее трупом, гражданин Угаров?

– У меня такое ощущение, что я среди умалишенных, – хмыкнул Угаров.

– И у меня такое же впечатление. Когда с разными извращенцами пообщаешься, то…

– Можете делать что угодно, я на ваши вопросы отвечать не буду. – Угаров скрестил руки. – Себе дороже и ниже моего достоинства. Все, разговор окончен.

– Это вам только так кажется, любезный, – усмехнулся Гущин.

Угарова вывели в коридор. В дальнем конце его Катя заметила оперативников и ту самую свидетельницу – подругу Надежды Макаровны Тумайкиной. Ее, несмотря на поздний час, уже привезли. Это, конечно, было неофициальное опознание, но оперативники ждать не любили.

Угарова вели медленно, давая возможность хорошо его разглядеть. На лице женщины проступили неподдельный испуг и одновременно торжество: она абсолютно уверена – там, в парке, был он.

– Консультанта давай сюда своего. – Гущин кивнул Кате: – Как там его по батюшке?

– Сергей Юрьевич. Если честно сказать, он не совсем консультант. – И Катя поведала Гущину правду. Ничего не поделаешь – обстоятельства серьезные.

– Шутки шутишь? – Гущин нахмурился. – На работу с ухажером?

– Он не ухажер, он друг детства моего мужа, муж сейчас в командировке, он им замнойсмотрящим оставлен. Я бы и рада от него отделаться, Федор Матвеевич, просто мечтаю, – Катя врала вдохновенно, – но не получается, он мужу отчитывается по телефону – где я, что делала. А иначе скандал, а мне это надо?

– А в фильме «Гараж», помнишь: как вы с мужем-то живете, прямо именины сердца. – Гущин (ох, простота мужская!), кажется, и правда ПОВЕРИЛ. – До чего же вы, молодые, наглые… нет, не наглые, а… романтизма никакого, циники несчастные. Вон, видала сейчас экземпляр? Он только вошел, я сразу понял – кажется, в яблочко мы с ним попали, хоть и сомневался вначале. Больно все хорошо да скоро складывается. На красивой наглой морде у него вся его патология прописана.

– Федор Матвеевич, а что там все же с судмедэкспертизой?

– Дурдом, вот что. Не дал заключения.

– Не дал? Как это может быть?

– А вот так. «Надо исследовать более детально». А что там исследовать этот студень кровавый? Настаивает на повторной комплексной. И генетическое исследование, анализ ДНК будут проводить, ну если мы, конечно, образцы для сравнения представим.

– Ну, хотя бы в общих чертах, что он сказал вам?

– Смерть наступила около пяти дней назад, рана в затылочной области, но причиной смерти стала не она. Лишь привела к большой кровопотере. Кроме того, рваные раны на лице в области щек, шеи, причем уже посмертного характера. Уши отсутствуют. Левое совсем, от правого какие-то ошметки остались. В остальном тот чертов самосвал постарался.

– По-вашему, у нас появился очередной маньяк?

– Ты этого Угарова видела сейчас?

– Да. Я его и до этого один раз видела в ресторане. – Катя выглянула за дверь и позвала Мещерского: – Сережа, пожалуйста, нужна твоя помощь.

– Значит, насчет консультирования и фонда общественного страницу переворачиваем, Сергей Юрьевич, времени нет с этими проказами разбираться – проехали. – Гущин предложил Мещерскому стул.

– Но я же и хотел вам сразу сказать, что я никакой не…

– Все, выяснили. Теперь по существу дела. Типа этого давно знаете?

– Несколько лет. Послушайте, он – Андрей, конечно, не подарок, жизнь у него сложилась трудно, но чтобы в убийстве его обвинять…

– Где и когда вы познакомились?

– Еще в юности, мы тогда жили в одном доме. Его воспитывал отец, мать их бросила. И это для него всегда было темой очень болезненной, ну когда во дворе пацаны задирались. Дрался он хорошо и за девчонками бегал, поступил в институт, но, кажется, с третьего курса ушел. Потом мы встречались – то тут, то там, вот на днях в ресторане пересеклись на Чистых Прудах. Эта женщина, домработница Москалевых, которая погибла, – она… Она ведь в летах уже, что общего могло быть у Андрея с такой? Зачем ему убивать?

– Зачем в парк его занесло? И он ведь отрицал сначала, что был там, пока мы видеозаписью его к стенке не приперли.

– Может быть, он встречался с кем-то в парке, а называть того человека не хочет? Вокруг него много всяких вертится – все какие-то дела, прожекты, а потом бац – и по нулям, крах финансовый. Ему с деньгами, с бизнесом катастрофически не везет. Характер такой. Ему с женщинами везет очень. Слушайте, да у него там, в парке, наверняка свидание было. – Мещерский всплеснул руками. – Мне ли Андрюху Угарова не знать? Точно – свидание с замужней женщиной. Оттого он все и отрицает. Вы ведь фамилию потребуете назвать. А он не назовет, лучше в кутузку вашу сядет.

– Сесть он рискует не в кутузку, а в тюрьму. – Гущин покачал головой. – Джентльмен… Видеозапись в парке – единственная наша ниточка пока, и ведет она к нему.

– Но я был с вами, наблюдал. – Мещерский запнулся. – Там, во дворе дома этой несчастной. И вы сказали… Вы же сами уверены, что на нее напали дома ночью, а вовсе не в парке.

– С чего это вы решили, что на нее напали там?

– Ну, вы же сами все это выявили, все факты: дверь дома не заперта – раз, фонарик валяется – два, потом та лампочка на террасе, вы велели проверить, она перегорела, значит, горела все дни, свет-то был на террасе включен. Постель разобрана. Вот и получается:

– Что получается?

– Женщина была дома, собиралась спать, выключила свет. И вдруг что-то услышала на улице. Встала, зажгла свет на террасе, но увидеть ничего не смогла, тогда взяла фонарик и вышла. Больше она домой не вернулась, все эти дни дом пустовал, иначе бы та лампочка не перегорела!

– Занятная логика. – Гущин усмехнулся.

– Это ж ваша все наработка, я только наблюдал.

– Вы кто по специальности?

– У меня туристическая фирма, я устройством экстремальных приключенческих туров занимаюсь, ну а в душе я, наверное, путешественник.

– Вид у вас соответствующий – на Миклухо-Маклая чем-то похожи, помните, фильм был старый, как он там лихо среди людоедов: и ведь не боялся же, что съедят!

Все это Гущин произнес искренне, без малейшего сарказма. Катя подивилась: и борода, и рваные джинсы его не смутили.

– Напасть во дворе на потерпевшую мог и Угаров, – продолжил Гущин. – Место тихое, соседей нет. Где он вот только труп столько дней держал?

– Андрей на убийство не способен.

– Кто на что способен, один бог знает. Подождем, может, обыск что даст в его квартире, одежду изымем.

– Разрешите мне с ним поговорить? – попросил Мещерский. – Не знаю, но… Андрей, он такой – если на него наезжать, то он или в драку сразу, или упрется. А если по-нормальному, по-человечески, то… Он мне как-то сказал: все бы отдал, чтобы ВСЕ было по-настоящему, без вранья.

– Как это понять?

– Ну, жизнь, люди. Он неплохой парень… Разрешите мне попробовать?

– Хорошо, времени, пока обыск в Москве у него на хате идет, полно. – Гущин пожал плечами. – Только условие: вы вдвоем, Екатерина тут посидит.

Катя осталась, а Мещерского сотрудники розыска проводили вниз, в изолятор временного содержания. Угаров был там, хотя в камеру его еще не водворяли. Он сидел в следственной комнате, скованный наручниками. Пальцы и ладони его были черны от краски – его успели дактилоскопировать, сфотографировать на «цифру», ждали судмедэксперта, который должен был забрать у него образцы крови.

Он обернулся к двери, когда услышал шаги, увидел Мещерского и…

– Привет.

– Привет, – Мещерский сел рядом. – Надо же, где встретились.

– Ты зачем здесь? Только не ври.

– Девушку видел? Со мной в ресторане была. Ну, в общем, замужем она за другом моим. А я… Короче, он уехал, за границей сейчас. Она одна. Она криминальным обозревателем работает в пресс-центре областной милиции, тут она по работе, убийство, которое здесь произошло, освещает. А я… ну, у меня машина, я ей помогаю по дружбе.

– Симпатичная. – Угаров искоса глянул на Мещерского. – Я влип, что ли?

– Считай, что так. Когда опера тебя волокли, я глазам своим не поверил.

– Я это иль не я? Ну я, как видишь, везет мне в таких делах как утопленнику. Что хоть случилось?

– Убийство, причем дикое какое-то. О маньяке поговаривают.

– И маньяк этот я?

– Зачем ты сказал, что не был в парке?

– Ну был я в парке, что с того? Прошелся, прогулялся, на скамейке посидел.

– Не похоже на тебя. Парк – это не бар и не казино.

– Хотел кое-что вспомнить. Это тебя устраивает? Детские воспоминания. Я и не знаю, как в этом Архангельском оказался – часто, наверное, мимо ездил, все время мимо, мимо, а тут решил остановиться, зайти. Вот и зашел на свою голову.

– А ты часто бываешь в этих местах?

– Знакомая у меня одна тут живет. Ты как следователь, Серега… Часом магнитофончика с собой не прихватил, нет? – Угаров заглянул в лицо Мещерскому. – Это менты тебя попросили, да?

– Да. Но я сам хотел поговорить. Я помочь тебе хочу. Я не верю, Андрюха, что…

– Правильно не веришь. И я не верю. Но вот сижу тут. И спрашивается, за что? Эта баба на пленке… я вспомнил в кабинете, я ее действительно видел в парке. Их две было – две кекелки, что-то там боронили… про какого-то генерала, про какого-то парнишку, который пропал, потом домой вернулся… Я сидел неподалеку на скамейке, слышал, но… Да мало ли кого мы встречаем за день – на улице, в магазине, в кафе? Мы и думать-то забыли об этом, а тут на тебе – пришивают убийство. Как ее убили-то хоть?

– Зверски. Я же говорю: речь идет о маньяке.

– И я, по их мнению, подхожу на эту роль?

– Тебя камера сняла.

– И это все?

– Та вторая женщина тебя опознала.

– И этого достаточно, чтобы бросить невиновного человека на нары?

– Недостаточно. Но ты должен объяснить им четко и ясно, чтобы они поняли, по какой причине тебя в парк занесло.

– Не буду я ничего объяснять.

– Андрей…

– Слушай, ты мне друг? Хочешь мне реально помочь?

– Я все сделаю, я же сказал – я не верю, что ты…

– У меня все забрали – мобильник, коммуникатор, ключи от машины. Я телефон тебе скажу. Позвони ей, ладно?

– Кому?

– Женщине одной, Анной зовут. Я с ума по ней схожу. Встречи добился, в ресторан пригласил в «Купол», поладили мы, домой к себе я ее повез – думал, любовь будет у нас красивая, а тут менты… Что она подумает обо мне? Если я ее потеряю, я жить не буду, понимаешь? Вены себе прямо тут, в камере, вскрою. – Угаров говорил это так страстно, так вдохновенно (о, слышала бы эти излияния Анна Гаррис!), был такой бледный, такой решительный, что Мещерский поверил, и более того, перепугался – а вдруг и правда вскроет, он ведь такой, без башни, у него все на эмоциях.

– Хорошо, хорошо, я ей позвоню.

– Скажешь, где я нахожусь, что все это недоразумение, то есть что я невиновен ни в чем, ну ты найдешь слова, ты, Серег, это умеешь – убеждать. Диктую телефон, запоминай.

Покинув изолятор, прямо на лестнице Мещерский, боясь забыть номер, вытащил мобильный. О том, что делать такие вещи строго запрещено, он даже не задумался.

Глава 21

Неясность

Бывает так: оставляешь дела в полном порядке, с уверенностью, что все и дальше будет развиваться по намеченному плану, а возвращаешься к разбитому корыту.

Катя отправилась в Красногорское УВД на следующий день после обеда, как только управилась с текущими делами. Она была уверена, что версия Угарова разрабатывается полным ходом, что Гущин там и вообще все прекрасно.

Если не считать, конечно, грустного, встревоженного Мещерского, позвонившего ей утром, видно, свыкнуться с мыслью, что приятель его юности подозревается в убийстве, он никак не мог.

Катя сказала ему: много чего бывает на свете, Сереженька. Увы, увы… Сейчас Мещерский ей скорее мешал, поэтому она деликатно и ловко от него отделалась: пока, пока, увидимся…

В УВД она, минуя дежурную часть, привычно поспешила на второй этаж в кабинет, оккупированный на время расследования Гущиным.

– Федора Матвеевича нет, не приезжал! – крикнул ей вслед помощник дежурного.

– То есть как это не приезжал? – Катя опешила.

– А что ему тут делать? Фигуранта сегодня рано утром тю-тю, отпустили.

– Отпустили?

– Видели бы вы эту картину. – Помощник дежурного махнул рукой. – Часов в одиннадцать вечера вваливается импозантная блондинка, вся из себя, а с ней – вы не поверите, – тут он назвал фамилию весьма известного и модного адвоката, то и дело мелькающего по телевизору. – Сам лично с ней приехал. И давай наших долбить: основания задержания моего клиента, представляю его интересы – то, се. Приехали на «Бентли» адвокатском вдвоем, а уехали втроем. Чуть ли не с мясом, с кровью он у Федора Матвеевича красавца этого, Угарова, вырвал. Прокурору звонили в первом часу ночи, с постели подняли. Наши доказательства предъявляют – а адвокат их как орехи щелкает. Опознание с нарушением, на пленке момента убийства не зафиксировано – мало ли кто за кем в парке шел, имеет право, ну и так далее. С обыском там что-то тоже не сложилось, так что… В общем, отбил он Угарова. Гущин и наши только зубами скрипели от злости. А ничего не попишешь, пришлось. Блондинка эта той самой оказалась, что в машине с Угаровым была, когда его взяли. Сначала родственницей назвалась, потом женой гражданской его – и все, кажется, туфта. Очень энергичная гражданка. Угаров ей свободой своей обязан. Но думаю, недолго ему гулять, Гущин так этого не оставит.

«Поворот, – подумала Катя. – Отпустили, значит… Это что же получается – до следующего убийства, что ли?»

Она вспомнила Угарова – похож он на маньяка? Тогда, в ресторане, казался таким славным – этакий насмешник. Да и тут, в отделе вчера, – ну оказывал сопротивление, дерзил, так это понятно. Ничего отталкивающего, даже наоборот…

Женщина приехала, привезла адвоката, выручила. Дама сердца? У него, судя по его виду, этих дам должно быть пруд пруди.

И ВСЕ ЖЕ ФАКТОВ ОБ УБИЙСТВЕ ДОМРАБОТНИЦЫ МОСКАЛЕВЫХ ИЗВЕСТНО ОЧЕНЬ МАЛО. ДАЖЕ ЭКСПЕРТИЗА ПОКА НЕ ПОМОГЛА…

ИЛИ ОНИ ЧТО-ТО СКРЫВАЮТ?

Итак, делать в УВД было больше нечего. Для очистки совести Катя решила заглянуть в инспекцию по делам несовершеннолетних, узнать о визите в генеральский дом, куда она так и не попала.

– Ездили мы к Москалевым, – сообщила ей инспектор, – условия, конечно, хорошие, семья приличная. Правда, обстановка была нервозная, это убийство… Самого-то генерала дома не было.

– Он с нами на место происшествия выезжал, – сказала Катя.

– Ну вот, а жена его… плакать начала, жалеть… Я ее успокаивала. Посмотрела комнату мальчика – все хорошо, все прилично. Я понимаю, когда дети бегут из дома от родителей-пьяниц, от голода, от побоев, а тут тепличные условия созданы. А знаете… он, этот мальчишка, мне не понравился. – Инспектор помолчала. – Двух слов он нам не сказал. Только вежливое «здравствуйте». Смотрит он как-то очень уж по-взрослому, оценивающе, откровенно, понимаете?

– Нет.

– Ну, на меня, на мать – на женщин, одним словом. А ведь ему двенадцать всего. Но за это на учет его не поставишь… И вообще, учитывая положение его отца… – Инспектор махнула рукой. – Вы в Москву? У нас водитель едет в главк, подвезет вас, только по пути заскочит в отделение в Архангельском, там надо документы забрать.

В машине Катя устроилась на заднем сиденье. Что-то не везет с материалами в последние дни. Столько тем вроде было, а писать не о чем. И сегодняшняя поездка впустую.

Они ехали мимо парка Архангельское. Отделение милиции располагалось через дорогу от главного входа. Катя бездумно смотрела на ограду, на зеленые кроны. Вон шпиль дворца блеснул…

Две фигуры на фоне парковой стены. Катя и на них смотрела отрешенно, но вдруг…

– Пожалуйста, сбавьте скорость!

Водитель удивленно оглянулся и сбросил газ.

Две фигуры на фоне ограды – мальчик и молодая женщина. Это был Данила – Катя узнала его. Женщина была темноволосой, коротко стриженной.

Ее лицо…

БЛЮДО С АПЕЛЬСИНАМИ… Она вошла и забрала его…

Катя узнала медсестру из госпиталя Наталью Багрову – ту самую, о которой она, заинтригованная ее болезненным видом, расспрашивала санитара.

Глава 22

Ожерелье

Все обошлось – сознавать это было приятно. Шелковые простыни были тоже приятными, холодили кожу.

Андрей Угаров повернулся на спину – чужая постель, чужие шторы, чужой потолок. Все чужое, а женщина, что рядом с ним на этих шелковых простынях, она…

– Эй, как там наверху?

Анна Гаррис прижалась к его груди. Она так и лучилась счастьем – как же, ведь она спасла его, вытащила из тюрьмы.

Надо отдать ей должное: сумела. Один звонок по телефону и…

– Я все, все для тебя сделаю. Все, что захочешь, Андрюша. Только будь со мной.

Что ж, все имеет свою цену. Шелковые простыни лучше, чем жесткие нары. Воля лучше тюрьмы.

Один звонок по телефону, и сразу столько энтузиазма, такие усилия: модный адвокат (откуда, кстати, она его знает?), «Бентли», ночная суматоха, полный шухер среди ментов и…

И все.

И это все она сделала для него.

Анна…

– Что? Ты меня зовешь, хороший мой?

Он притворился спящим. Разговаривать будем потом, сладкая моя. Дай мне отдых. Столько всего случилось за эти сутки – «Купол», задержание, свобода, лобзания на заднем сиденье.

Как же она торопилась привезти его к себе, забрать, завладеть им. Выручила из тюрьмы и теперь считает его обязанным ей. Считает полной своей собственностью, игрушкой своей.

Что ж, поиграем, Аня…

Только вот вопрос – все ли мои игры известны тебе?

– Я тебя люблю, я так тебя люблю… Ты слышишь? Я люблю, люблю тебя, ты мой… не слышит, спит…

Я СЛЫШУ.

Я ДУМАЮ.

Я НЕ ЗНАЮ…

Что теперь будет? Надолго ли эта свобода? Что, если у НИХ появятся и другие свидетели? Там, в кабинете следователя…

Там, у НИХ, он вел себя неправильно. А в парке он вел себя как последний… Ну, что толку теперь себя ругать.

Эта баба, толстая корова с крашеными волосами… Конечно же, он помнит ее – пленка не врет. Он шел за ней – там, тогда. Гравий шуршал под ногами. Она не торопилась. И он тоже не спешил.

Парковая аллея – та самая, где когда-то мать сказала отцу… А отец влепил ей пощечину, не сдержался.

Розовый гравий, свет, пробивающийся сквозь зелень, – оранжевый свет вечерний. Скоро стемнеет.

Шпалеры, увитые розами, – зеленая стена. Перед тем как свернуть, ОНА оглянулась.

Этого на пленке не было. Женщина, которую они называли потерпевшей, оглянулась. Он остановился и сделал вид, что рассматривает бутоны, дотронулся до одного, похожего на зеленую шишечку. Укололся о шипы.

Маленькая ранка, кровь… У крови такой странный вкус…

ОНА вышла из ворот и стала переходить улицу. А он сел за руль, включил зажигание. Этого тоже не было на пленке. Он поехал за ней – медленно, очень медленно.

ОНА шла – он ехал. Он преследовал ее?

Старый домишко, заросший палисадник, гнилая калитка.

Солнце село, свет оранжевый, свет вечерний отражался в стеклах окон.

Оранжевый свет…

Так бывает, наверное, только во сне: свет вспыхнул – огненный пульсар, ослепляя, наваливаясь на грудь тяжестью, впиваясь болью в виски.

Солнце над горами. И нет никакой аллеи. Нет тени от старых лип, нет гравия, нет розовых шпалер.

Только пыль, пыль, пыль – белая, мелкая, взвихренная порывом ветра.

Выстрел!

Пыль в вашем горле.

Выстрел!

Совсем близко. Кто стреляет?

Машина горит – там, вдалеке, это видно с холма: столб черного дыма.

Выстрел!

Кто-то бежит по дороге – среди пыли, гари, среди этого оранжевого зноя. Невысокая фигурка… какой-то оборванец… нет, кажется, ребенок… Мальчишка…

Он что-то тащит на плече. И ноша эта для него – не обуза.

Выстрел! Осечка!

Существо на дороге оборачивается. Отсюда не разглядеть… двигается как-то странно… Странно… Но отсюда не разглядеть…

КУДА ОНО ДЕЛОСЬ?

То, что было ношей, теперь лежит на дороге, в пыли. Пестрый подол платья, загорелые ноги в стоптанных детских сандалиях.

Так бывает только во сне: спутанные волосы закрывают лицо, надо лишь протянуть руку, чтобы отбросить пряди.

Девочка лет двенадцати, надо же… И он ее знает. Это Лера, сестра Полины, несколько раз он видел ее, однажды даже подвозил их обеих до музыкальной школы.

Подвозил до школы…

Девочка протягивает к нему обе руки, визжа от боли и ужаса. Вокруг ее шеи точно ожерелье – пиявки. Пиявки и на щеках, и на губах, и вокруг глаз – присосались к коже.

Жадная пульсирующая плоть, ненасытная, как…

Угаров открыл глаза.

Что это было? Вот сейчас. Он заснул?

Он сел на постели. Что это еще за сон такой поганый? И привидится же такое…

Глава 23

«Его как будто подменили…»

Парк Архангельское остался позади, и остановку автобуса Катя проехала. А потом точно очнулась.

– Я выйду здесь, спасибо, мне нужно вернуться.

Водитель – сержант милиции только хмыкнул. Уехал, помахав на прощание, Катя осталась.

Итак…

Совсем ничего не ясно. САМОЕ ПРОСТОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ТОГО, ЧТО ОНА ВИДЕЛА СЕЙЧАС… Какое же это будет самое простое объяснение? Она же сразу об этом подумала, едва увидела их. Мальчик и медсестра из госпиталя… Они стояли. Нет, они не разговаривали. Просто стояли друг против друга. Какое странное молчаливое общение на фоне парковой стены…

Самое простое объяснение… НУ, У НИХ ЖЕ ТЕПЕРЬ НЕТ ДОМРАБОТНИЦЫ. И РЕГИНА ВПОЛНЕ МОГЛА НАНЯТЬ ЭТУ САМУЮ НАТАЛЬЮ БАГРОВУ. ЧТО-ТО ВРОДЕ ПОДРАБОТКИ МЕЖДУ ДЕЖУРСТВАМИ В ГОСПИТАЛЕ.

Конечно, так оно и есть. Все просто. Тогда отчего сердце так бьется и щеки полыхают? Словно она подглядела что-то ТАКОЕ, вступила на запретную территорию. Что там Сережка Мещерский болтал о «запретных землях»?

Нет, чушь, чушь, все чушь… Однако что-то чересчур уж много загадок. Куртка в лесу. Ведь это же его куртка. Хотя откуда это тебе известно? Из ориентировки: синяя с красными полосами на рукавах, слишком заметная, яркая. Мало, что ли, таких детских курток на свете? А что показывала автомобилистка? Мало ли что она там сказала, как выяснилось – не было ДТП, она никого не сбивала. Мальчик благополучно вернулся домой. И спустя несколько дней у них убили домработницу.

Катя достала мобильный, отыскала номер Регины Москалевой. Сотрудники инспекции по делам несовершеннолетних не выяснили самые важные вопросы во время визита в генеральское семейство. Она сделает их работу, если только Регина согласится ее принять – прямо сейчас.

– Алло, я слушаю.

Голос Москалевой бесстрастный, какой-то механический, неживой.

– Добрый день, это Екатерина. Я сегодня в Красногорске и хотела бы с вами встретиться. Это насчет некоторых обстоятельств поиска, когда мы все…

– Вы хотите поговорить о Даниле?

– Да, о нем и я…

– Приезжайте скорей, пока его нет дома!

Вот это да… Катя смотрела на дисплей мобильного, такой реакции на свою просьбу она не ожидала. У генеральши что, снова истерика?

ВЫХОДИТ, МАЛЬЧИКА ТОЧНО НЕТ ДОМА…

Катя поймала такси и назвала адрес: коттеджный поселок «Старица». Развернулись, опять проехали мимо парка Архангельское. Ограда, зеленые кроны, велосипедист, пожилая пара, мамаши с колясками – все ползут неторопливо к главному входу. Мальчишки на скейтбордах… Нет, тут ЕГО нет.

Коттеджный поселок впечатлял ухоженной территорией, особняками из красного кирпича, стрижеными газонами. Номер дома подсказал охранник на въезде. И через пять минут Катя уже звонила у ворот. Двухэтажный дом с гаражом, сауной и открытым всем ветрам, не затененным деревьями участком. Служебная генеральская квартира – весьма недурная.

– Входите. – Регина показалась на крыльце, в калитке сработал домофон. – Хорошо, что вы так быстро.

– Я рядом с вами была. Какой у вас красивый дом, Регина.

– Да, был. – Регина, несмотря на теплый день, зябко куталась в шаль.

В большой светлой комнате с явно казенной мебелью, напоминающей министерскую приемную, они сели на диван.

– По убийству вашей Надежды Макаровны есть один подозреваемый, но доказательств против него пока не хватает, – сообщила Катя. – А вы кого-то уже нашли себе в помощь вместо нее?

– Нет. Мне, знаете, сейчас не до поисков. Сама всем занимаюсь.

– Но разве… – Катя запнулась. Так, значит, медсестра из госпиталя домработницей не является, тогда почему же…

– Что?

– Ничего, я просто подумала, такой большой дом, хлопотно убираться одной. Виктор Петрович на работе?

– Как всегда в своем репертуаре. – Регина произнесла это раздраженно.

– А Данила, он…

– Гуляет. Не могу же я его на ключ запирать, правда?

– Конечно, он уже достаточно взрослый.

– О чем вы хотели со мной говорить?

– У вас ведь были наши сотрудники?

– Явились две девицы-инспекторши. Что они смыслят? Что они могут понять? Когда мы, родители, ничего понять не можем. А тут еще с Надей такая беда… Все одно за другим, одно за другим. Муж все время на службе, он занят, ему некогда, а я… я ничего не понимаю… не могу разобраться.

– В семье всякое бывает, – стала ее успокаивать Катя. – Дети растут, характер меняется, особенно у мальчишек, они самоутверждаются. Регина, вы вспомните себя – тоже, наверное, с родителями какие-то коллизии в детстве были.

– Вы называете побег из дома коллизией?

– Данила не назвал вам причину?

– Нет. Отец было взялся за него, хотел поговорить по-мужски, но… Все без толку, он не желает с нами говорить на эту тему.

– И не сказал, где он был в те дни, что делал?

– Я же говорю вам – нет. Мы ничего не знаем, он молчит. Витя даже не сдержался, накричал на него. Так он заплакал, пустил слезу, только так фальшиво…

– Фальшиво?

– Ну не знаю, как сказать, я чувствую фальшь. Я места себя не нахожу все эти дни. Он вернулся, думаете, я успокоилась?

– Понимаете, когда Данилу искали, его разорванную куртку… он же вернулся домой без нее? Ну вот, ее нашли в лесу – далеко, у поселка Беляны.

– Что он там делал?

– Я бы тоже хотела это узнать. И еще там есть женщина, которая вроде бы видела его рано утром на шоссе. А потом ночью на этом же шоссе была авария и водитель был ранен… изуродован кем-то… Но это к делу не относится. Его ведь к вам соседи привели?

– Нет, не соседи. Позвонила сестра его одноклассницы. Он пришел к ним ночью.

– А как он это объясняет?

– Никак, говорит, что не помнит. Он вообще утверждает, что абсолютно ничего не помнит.

Так, интересно… Только что речь шла о том, что Данила «молчит», отказывается разговаривать с родителями. А теперь он уже «не помнит»?

– Врач его осматривал?

– Мы сразу же вызвали врача. Ничего по своему профилю терапевт у него не нашел. Подержал его в постели пару дней и посоветовал обратиться к специалисту.

– И вы?

– По-вашему, я должна везти своего ребенка к психиатру?

– Я думаю, это ни к чему.

– Вы думаете… Что вы можете думать, Катя? Вы же ничего не знаете. Вы и понятия не имеете, что тут у нас с некоторых пор… Господи, я не знаю, что делать, ведь это же мой сын, мой ребенок… Я так боюсь, я смертельно боюсь…

– Кого?

– Кого? – Регина встала, подошла к столику, достала пачку сигарет, закурила. – Если бы я знала – кого…

Катя молча за ней наблюдала. Спору нет – женщина извелась. Выглядит неважно – лицо серое, взгляд тревожный, бегающий, как будто не может сосредоточиться.

– Знаете… только не говорите ничего, молчите. Мне порой кажется, что он… что это не он. Не мой сын.

– Регина, простите, но это же…

– Его как будто нам подменили! – Регина выкрикнула это, поперхнулась дымом. – И я понять не могу… После того как он вернулся… Нет, раньше, я теперь уверена, это случилось раньше – сразу после нашей поездки в госпиталь. Помните, мы встретились с вами там?

– Ну конечно, товарищ вашего мужа Приходько…

– Это случилось тогда. – Регина села на диван рядом с Катей. – Грех, грех, конечно… Даже думать о таком грех, он же мой сын, я всегда должна быть с ним, помогать, защищать его, но… Но его как будто подменили, он стал другой… И эта его ложь, что так и сочится из него, как яд… Когда отец дома, он… Я знаю, он притворяется при нем. А я… я теперь только боюсь, и все, я даже поговорить об этом с мужем не решаюсь. Может, это я тронулась, это мне психиатр нужен? Но я же не сумасшедшая, во всем остальном я совершенно нормальная. Отчего же в отношении моего ребенка я… это такая мука, я не могу больше этого выносить!

Она уткнулась в Катино плечо. Она вся дрожала, как в лихорадке. Катя обняла ее, начала что-то бормотать, успокаивать. Она и сама была сбита с толку. Нервы сдали, это бывает, это случается. Пережитый стресс, в этом и есть вся причина.

Неожиданно Регина напряглась. Потом быстро отстранилась, вытерла глаза. Движения ее стали суетливы.

Послышался какой-то звук – в холле клацнула дверь.

– Он. – Регина прошептала это одними губами.

Катя сделала жест: вы посидите, а я попробую поговорить с вашим сыном. Она вышла в холл. Мальчик поднимался по лестнице.

– Данила, добрый день.

Он обернулся. Движение было излишне резким.

– Меня зовут Екатерина, помнишь, мы с тобой виделись в…

Продолжая смотреть на нее через плечо, очень пристально смотреть, он поднимался ступенька за ступенькой. Уходил.

– Данила, подожди, пожалуйста.

Он не отреагировал.

– Что же мне, гнаться за тобой?

– Не надо гнаться.

– Данила, твои родители любят тебя.

Он остановился. Стоял на предпоследней ступеньке, возвышаясь над Катей, оставшейся внизу.

– Родители обеспокоены твоим поведением. Твоим побегом из дома. Зачем ты причиняешь им боль?

Он смотрел на нее сверху. И во взгляде этом не было ничего – никакого отклика, никакой реакции. «Кто я для него, чтобы спрашивать вот так? – подумала Катя. – Чужая, взрослая, он и видел-то меня всего только раз, наверное, успел забыть».

– А ты красивая. Я еще ТОГДА заметил.

Катя не поверила своим ушам. Это произнес двенадцатилетний мальчишка. Голос его был по-детски писклявым, а вот манера, тон – смесь вожделения и хищного любопытства, вот что померещилось ей.

– Послушай, ты не…

Он уже был на втором этаже. Секунда, и он скроется за дверью своей комнаты.

– ТОГДА, НА ШОССЕ, ЭТО БЫЛ ТЫ?

Этот вопрос, что не давал ей покоя… Глупо было спрашивать. Данила не ответил, может быть, не понял даже.

Катя вернулась к Регине.

– Вы правы, он не желает общаться. Извините, я лучше пойду.

– И не дадите мне никакого совета?

– Посоветуйтесь с мужем. Может, правда надо показать вашего сына хорошему детскому психологу.

СКАЗАТЬ ЕЙ ПРО МЕДСЕСТРУ ИЗ ГОСПИТАЛЯ? НЕТ, ЛУЧШЕ ПОКА НЕ ГОВОРИТЬ, УЧИТЫВАЯ ЕЕ СТРАННЫЕ ФАНТАЗИИ НАСЧЕТ «ПОДМЕНЫ»…

Катя вышла за ворота. Улица была тиха и пустынна, сюда не доносился шум транспорта, и деревенские собаки не лаяли. Только ветер шуршал листвой.

Она оглянулась на дом Москалевых. Окно на втором этаже.

Данила был там, смотрел на нее.

Потом медленно поднял руку и взялся двумя пальцами за свое ухо.

Секунда – и только штора едва колышется в пустом окне.

Глава 24

Троянец

Из дверей отделения, расположенного на третьем этаже старого корпуса, двое крепких медбратьев выкатили носилки.

– Где его медкарта? – спросил один.

– Тут. Приходько Олег Иванович, четырнадцатый этаж, гематологическая лаборатория, 21.15. Ему назначено, повезли.

– В такое время, вечером?

– Там ждут, лечащий сказал. Какой-то дежурный консилиум. Грузовой лифт вызвал? Осторожно завози его.

Приходько лежал на носилках, укрытый простыней: больничная зеленая роба, глаза закрыты.

– Он что, в коме? – шепотом спросил первый медбрат. – Я заметил, с ним как-то по-особенному там, в отделении, обращаются.

– Ты тут второй день всего работаешь, так что лучше помалкивай. – Его напарник закрыл внешнюю дверь грузового лифта. – Смотри за ним.

Новенький медбрат лишь пожал плечами. В лифте он украдкой помахал перед лицом Приходько ладонью – никакой реакции. Глаза закрыты – спит, что ли, или в отключке?

Но он ошибался.

Утром один врачебный консилиум в отделении уже собирался. Было несколько приглашенных специалистов – из госпиталя имени Бурденко и НИИ гематологии, у Приходько в который уже раз взяли кровь на анализ. Решено было провести дополнительное исследование на новейшем швейцарском органико-спектрографе, располагавшемся в лаборатории нового корпуса на четырнадцатом этаже. Сеанс был специально назначен в вечернее время, когда процедуры для обычных больных уже заканчивались. Приходько ждала дежурная бригада.

Грузовой лифт мерно гудел, медленно преодолевая этажи. То ли оттого, что в лифте было такое освещение, то ли еще по какой-то причине, но почудилось новенькому медбрату из числа служащих срочную в госпитале, что больной того-с… очень уж плохо выглядит – землистый, серый, похож на покойника.

В последнюю неделю эту перемену во внешнем облике Приходько наблюдали и врачи. Однако основные жизненные показатели были в норме: давление, сердечный ритм, правда, очень частым был пульс: 170 ударов в минуту.

– Вены ему как все искололи, – сказал медбрат, – столько крови, наверное…

Он не договорил: веки Приходько дрогнули, рука судорожно скомкала простыню.

– Ну все, теперь по переходу, – объявил медбрат, уверенный, что больной его не слышит.

Но он опять ошибался.

ТРОЯНЕЦ…

Он был еще жив.

Мерное гудение – точно урчанье в ненасытной утробе. Солнце зашло… Скоро совсем стемнеет – там, в горах…

Больничная каталка, скрипя и вздрагивая на вздутом линолеуме, двигалась по стеклянной трубе госпитального перехода. Из окон был виден парк – сумерки, теплые, прозрачные, майские сумерки окрашивали его в пастельные тона. Парк был пуст и безлюден, больные давно разбрелись по палатам, смотрели футбол по телевизору, и только кошки шныряли по аллеям, охотясь на кротов.

Там, в горах, охота тоже вот-вот начнется…

ТРОЯНЕЦ чувствовал ее приближение.

Разбитая дождями дорога, уводящая вверх по склону, дома с пустыми глазницами окон, с провалившимися крышами. Сухое дерево, раскинувшее свои ветви над бурой черепицей. Тень среди сучьев. Кто-то спрятался там, наверху, в засаде, высматривая свежую добычу.

Дверной проем – зияющая дыра, вонь звериного логова, глухое рычание… Скоро стемнеет, и обитатели вылезут наружу… Гнилой смрад…

ТРОЯНЕЦ ВИДЕЛ ИХ.

ВИДЕЛ ИХ ВСЕХ.

Этот невыносимый смрад…

– Эй, ты как, в порядке? – Новенький медбрат наклонился над каталкой. Приходько захрипел.

Они остановились, следя за его состоянием.

– Тихонько покатили.

– А вдруг он умирает?

– Он не умирает. Это у него бывает… иногда.

– А чем он все-таки болен?

Более опытный медбрат достал из кармана медкарту.

– Слушай, а тут еще такой желтый бланк должен быть – результаты прошлых анализов… Вот черт, видно, там, в отделении, забыли отдать. Надо вернуться. Вези его к лаборатории, а я сейчас спущусь на лифте.

Они расстались в переходе. С высоты четырнадцатого этажа был виден закат: оранжевое солнце садится за башни «Алых парусов».

Воспаленное, гнойное солнце, цепляющееся за вершины албанских гор…

Флейта-зурна: кто-то поднес ее к губам, готовый сыграть ту самую вечно повторяющуюся песнь: волынка-гайда, барабан – заживо содранная кожа еще кровоточит, и три голоса, что поют в унисон, а потом расходятся в октаву…

Предсмертный хрип…

Низкое гортанное рычание…

Крик боли…

Больничная каталка едет по стеклянной трубе – мимо солнца, в ночь, вечную ночь…

Тело Приходько неожиданно выгнулось на носилках – грудь приподнялась, голова запрокинулась.

Медбрат тут же остановился. Сунулся к больному, желая подложить ему под голову сложенную валиком подушку. Но судорога как-то сразу сошла на нет. Приходько расслабился.

Они были уже в конце стеклянного перехода. От дверей лаборатории их отделяло два проема. Оранжевый свет…

– Потерпите, пожалуйста, – медбрат наклонился над каталкой, – мы уже почти на ме…

Скрюченные пальцы, как когти, впились ему в лицо, ослепляя его, разрывая губы. Медбрат дико закричал, отшатнулся назад. Приходько схватил его за шею, притягивал к себе. На простыню брызнула кровь…

– ААААААА!!!! Помогите!!!

Внезапно хватка ослабела – сильным ударом Приходько отшвырнул от себя визжащего парня. Он весь трясся, он был страшен.

– Беги! – прохрипел он. – Я ТРОЯНЕЦ… Сейчас я Троянец… Беги, сынок, спасайся, ОН тебя не убьет, я не позволю!

ТРОЯНЕЦ!!!!!

Это прогремело как гром. А может, только почудилось близкому к обмороку солдатику. Он бросился по переходу к лифту. Оглянулся – больничная каталка, как таран, высадила панорамное окно. Грохот, звон стекол, вопль…

Тело Приходько, пролетев четырнадцать этажей, ударилось о строительный забор и упало в котлован на трубы между новым и старым корпусами.

Глава 25

Здесь и там

Смятенье чувств… Прежде Катя никогда не задумывалась о значении этих слов. И вот испытала. Смятенье духа, когда все вдруг…

А ВСЕ – ЭТО ЧТО?

Невообразимое облегчение испытала она, когда вернулась в главк. КПП, дежурный милиционер на входе, холл, лифт, коллеги, зеленые ковровые дорожки, двери кабинетов – все это было. Рабочая обстановка, порой казавшаяся скучной, надоевшей, но…

Пусть лучше скука, чем…

ЧТО?

В родных стенах и думается лучше. Уже в лифте Катя придумала новое, вполне, как ей казалось, пригодное объяснение. ВСЕ ДЕЛО В МАТЕРИ, В САМОЙ РЕГИНЕ. Это у нее что-то со здоровьем, с психикой неладно, и это не может не отражаться на ребенке. Он проводит с матерью дома большую часть времени (отец-то все время на службе) и не может не чувствовать ее болезненного состояния. Если уж она чужому человеку говорит: моего сына как будто подменили, это не он, то что же тогда она говорит сыну в глаза, без свидетелей? В этом и кроется причина его побега из дома.

Их дом. Красный кирпич. Окно наверху. Он… его жест…

«ЭТО СЛУЧИЛОСЬ РАНЬШЕ – СРАЗУ ПОСЛЕ ГОСПИТАЛЯ».

В том его жесте была издевка…

Нет, ей просто показалось, все это чепуха…

А ПРИ ЧЕМ ТУТ ТОГДА МЕДСЕСТРА?

Выходя из лифта, Катя едва не столкнулась с каким-то высоким мужчиной. Подняла глаза: ба, да это ведущий специалист-патологоанатом Владимирский. Его приглашают в качестве эксперта по самым сложным убийствам. Не у Гущина ли он был сейчас?

Жалюзи в кабинете полковника Гущина были опущены, пепельница – полна окурков.

– Федор Матвеевич, это я – к вам.

– Вижу, что ты. – Гущин оторвался от ноутбука. – Наизобретали разной дряни электронной. Раньше получишь заключение, в нем все черным по белому, а тут сиди и какие-то файлы открывай – мать их за ногу!

– Давайте я вам помогу с компьютером. Это Владимирского данные, да? По нашему убийству? Я Владимирского только что встретила.

– И он тоже собирается повторные экспертизы проводить.

– Даже он? Такое светило? А почему?

– Потому что тоже ни хрена не понимает, так же как и мы. По его заключению выходит, что повреждения на теле Надежды Тумайкиной неоднородны.

Катя открыла нужный файл. Ужасный снимок…

– Труп к исследованиям детальным практически непригоден после наезда. У потерпевшей черепно-мозговая травма – прижизненная, это Владимирский подчеркивает. – Гущин засопел. – Кто-то шарахнул ее с большой силой сзади тяжелым предметом. Кожа на затылке рассечена, кости черепа повреждены. Но это не стало причиной ее смерти. Владимирский предполагает, что такой удар мог нанести физически сильный субъект. Был у нас один такой еще вчера, да вот…

– Я знаю, что Угарова вам отпустить пришлось.

– Ничего. – Гущин вставил в рот сигарету не тем концом. – Черт! Мы с ним еще побалакаем. Приятель-то, бородач твой, нам с ним не поможет, а? Конфиденциально?

– Не знаю, вряд ли он согласится.

– Чистоплюй, тоже мне… Тут ведь убийство, не игрушки. И как быстро информация утекла о том, что Угаров у нас… Нет, тут что-то не так. Но я дознаюсь.

– А что еще Владимирский вам сказал?

– Раны на лице, на шее – одни прижизненного, другие уже посмертного характера. Причем все разной давности – от нескольких часов после наступления смерти до пяти дней. Рваные раны, тело уже разлагаться начало, а раны свежие.

– Может быть, это какие-то животные бродячие?

Гущин затянулся сигаретой.

– Думаешь, Владимирский явился бы сюда сам лично, если бы это были дворняги?

– Но…

– Тело где-то было спрятано в течение пяти дней. И над трупом кто-то изгалялся, да так, что… В общем, это ТО ЕЩЕ ДЕЛО. Извращенец, мать его… Адвоката сразу крутого нанял, ну ничего, покажу я тебе адвоката… Сегодня в прокуратуре вторая по счету репетиция будет…

– Угаров вызван в прокуратуру? – спросила Катя.

– Вместе с адвокатом своим, хмырем. – Гущин помолчал. – Тебе повторю еще раз: ни слова об этом деле никому – ни газетам своим досужим, ни телевизионщикам. А дружок твой – этот Мещерский… С ним можешь потолковать приватно. Он нам еще пригодится.

Катя задержалась в коридоре розыска – в кабинет Гущина зашли оперативники: бу-бу-бу, мужские голоса… Голос Гущина: «По банку данных поднять и проверить все известные случаи убийств с элементами каннибализма – за последние пятнадцать лет, немедленно доложить результаты».

ТО ЕЩЕ ДЕЛО…

– Екатерина Сергеевна, что такая хмурая? Отставить!

Катя обернулась: Командир, майор Пятаков из СОБРа. Самый жизнерадостный, кажется, тут на текущий момент – без формы, в джинсах (что строго воспрещено по ведомственному дресс-коду), бицепсы, как шары, из коротких рукавов футболки выпирают, под мышкой сумка, а в ней что-то звякает весело.

– В отпуске, Командир?

– Первый день на воле. Кстати, помните, мы про госпиталь говорили – как раз туда сейчас с ребятами, из Ингушетии корешка одного нашего привезли, кунака, надо проведать. И к герою албанскому заглянем, к Приходько Олегу Иванычу, – наше ему почтение, от областного СОБРа, от земляков бывших. Может, как раздавит пузырь, – Командир хлопнул по сумке, – так и хворь с него, как с гуся вода.

Катя колебалась одну лишь секунду.

– Командир, возьмите меня с собой. Мне там, в госпитале, надо кое-что узнать.

О вызове в прокуратуру Андрею Угарову сообщили по телефону. Сухой секретарский голос: в 17.30, присутствие адвоката – ваше право. Анна сразу же засуетилась, разнервничалась.

– Я думала, что уже все… надеялась, что с этим покончено.

– Покончено?

Она тут же начала названивать адвокату. Перед визитом в прокуратуру он пригласил их в свой офис на Поварской.

Чинная улица: посольства, особняки с зашторенными окнами. Едва они с Анной (бедная, ей пришлось звонить в свою фирму и брать отгул) вышли из машины перед дубовой дверью с золотыми табличками, Угарову стало душно на этой сонной улице.

Воздуха!

Нет, это был не страх, не беспокойство, не мандраж, это было что-то совсем иное.

Адвокат принял их в своем кабинете, уставленном кожаной мебелью и книжными стеллажами, минут пятнадцать терпеливо выслушивал сбивчивые сентенции встревоженной Анны Гаррис.

– Кстати, а как ты его уломала, чтобы он тогда приехал в ментовку за мной? – Угаров вспомнил свой разговор с Анной в постели. – Что, многим тебе обязан? Или может, твой бывший?

– А ты ревнуешь? Дурачок. – У нее была счастливая глуповатая улыбка, когда она произносила это. – Я иногда его консультировала, давала выгодные советы.

– Ты ему?

– Игра на бирже. Он иногда и этим балуется, хотя ни черта не понимает. Его конек – право.

…– Вот что, уважаемый, – адвокат, дав Анне выплеснуть из себя накопившиеся эмоции, попросил ее подождать в приемной, – теперь мы с вами одни, свидетелей нет. У меня золотое правило: я берусь за дело, только когда мой клиент играет со мной в открытую. Лишь в этом случае я вхожу в процесс в качестве защитника. Безоговорочное доверие клиента служит для меня стимулом и одновременно помогает правильно выстроить защиту. Итак? – Адвокат снял модные дорогие очки.

– Что?

– Перед тем как мы поедем в прокуратуру, вы расскажете мне всю правду.

– Да я сто раз уже рассказывал. – Угаров поморщился. – Мне нечего скрывать. Я никого не убивал. У меня недалеко от Архангельского парка живет знакомая… ну девка одна… Полина… И я, собственно, ехал к ней, хотел побыть с ней, у нее… правда, она работает, но я мог и подождать… Время было свободное, поэтому я, наверное, и зашел в этот парк…

– Только поэтому?

– Ну да. К тому же мои родители когда-то до развода… ну, мы гуляли там все вместе. Давно, я еще пацан был. У Полины, кстати, тоже сестра младшая… пацанка еще…

– Что-что? Какая пацанка?

КАК БУДТО РАЗОМ ВЫКЛЮЧИЛИ СВЕТ.

КРОМЕШНАЯ ТЬМА.

ВЫТЯНУТЬ ВПЕРЕД РУКИ, ЧТОБЫ НЕ НАТКНУТЬСЯ…

ИЛИ ЭТО В ГЛАЗАХ ТЕМНО?

Свет вернулся – еле теплящийся, оранжевый, гнилой. ВСЕ ТА ЖЕ ДОРОГА – ГОРЫ НА ГОРИЗОНТЕ.

Пыль… тут в пыли что-то лежало… Он же видел тогда, ему снилось. Та девчонка… младшая сестра…

В пыли только темный комок, живой, шевелящийся, пульсирующий комок…

Пиявки! Сколько же их тут…

Он попятился в испуге, споткнулся, обернулся и…

Парковая аллея – кто-то сейчас свернул в нее. Он знал, кто это был, он двинулся следом.

Гравий… никакой пыли… Идти легко. ОНА от него не уйдет. Эта баба…

Зеленая стена парковой шпалеры, розы еще не расцвели, слишком рано – только бутоны, шипы…

ВЫТЯНУТЬ ВПЕРЕД РУКИ, ЧТОБЫ НЕ НАТКНУТЬСЯ…

Шип вонзился в ладонь… кровь…

Оранжевый свет начал меркнуть – и вот уже серая мгла, смеркается, солнце зашло – ТАМ, В ГОРАХ. Во мгле что-то белеет – мраморные руки, плечо. Парковая скульптура, итальянская статуя – слепые глазницы без зрачков, на мраморной щеке паук ткет свою паутину, и мраморные губы в чем-то красном…

Стволы деревьев – парковых лип… Сплетенные корни… Все дальше, дальше, ни пыли, ни гравия под ногами, черная лесная земля, усыпанная хвоей, бурыми листьями… Стволы деревьев… Что-то белеет… вместо стволов – кровоточащие тела, вросшие в перегной корнями-ступнями, тянущиеся изо всех сил руками-ветвями вверх, вверх, прочь, прочь отсюда…

Раны, зияющие напоказ, истерзанная плоть…

Ранить, нанести удар – это же так просто…

И вот теперь это всего лишь мясо… кровь…

Кусты впереди… развалины… Старый парковый грот. Пещера – ТАМ, В ГОРАХ.

Тяжелая трупная вонь, невыносимый смрад… Там, внутри, – словно голодная хищная стая… Рычание, возня, хруст…

Вылетело и упало под ноги, обрызгав… Как будто швырнули кусок со стола…

Мраморная статуя повернула мраморную голову… Слепые глазницы, мраморный язык слизывает красное с мраморных губ…

ЭТО ВКУСНО… ПОПРОБУЙ… ТЫ ВСЕ РАВНО БУДЕШЬ НАШ…

ВЫПЕЙ ЭТО ДО ДНА…

Пиявка, запутавшаяся в паутине, паук уже близко…

В мраморной руке – стакан, полный крови.

ВЫПЕЙ ЭТО… ВСЕ РАВНО ТЫ НАШ…

КТО ЭТО КРИЧИТ?!

– ПУСТИТЕ, ПУСТИТЕ МЕНЯ, ВЫ ПОРАНИТЕ МНЕ РУКУ!!!!

ЗАМКНУЛО И ВСПЫХНУЛО – книжные стеллажи, потолок, искаженное болью и страхом чужое лицо – так близко, что…

Стакан с водой…

– Отпустите же!

Угаров разжал пальцы. Стакан с водой выпал из рук адвоката, звон осколков.

– Что тут у вас? Андрей? – Анна Гаррис распахнула дверь адвокатского кабинета.

– Вы с ума сошли? Что вы себе позволяете?! – Адвокат ослабил узел галстука. – Он побледнел, как мертвец. Я подумал – с ним плохо, налил минералки в стакан. А он в руку мне вцепился, как клещами… Это же хрупкое венецианское стекло, вы могли раздавить, серьезно меня поранив! Вам лечиться надо, слышите меня?

– Слышу. – Угаров еще не совсем пришел в себя. Он был потрясен. Он не понимал. – Извините, я… не знаю, как это вышло… Я все вам расскажу, все, что было, всю правду.

– Приберегите свой рассказ для других. – Адвокат все никак не мог успокоиться, засунул дрожащие руки в карманы брюк. – Я отказываюсь от защиты. У меня золотое правило – я с психопатами дела не имею.

– Но вы же мне обещали! – воскликнула Анна.

– Я обещал вытащить его из камеры, и я это сделал. А теперь прошу покинуть мой офис.

Глава 26

В образе медсестры

Этим вечером в госпитале все было как-то необычно – Катя сразу это отметила, едва лишь они вместе с Командиром и его сослуживцами прошли КПП. Посетителей пускали, и больные гуляли в парке, но только в центральной его части. Дальше по аллее стояли солдаты – до самого котлована, вырытого между корпусами. Они вежливо, однако непреклонно направляли изумленных родственников больных через запасной вход.

– Чегой-то они все такие вздрюченные? – хмыкнул Командир, поднял глаза и…

– Ой, что это там наверху в переходе? – Катя даже остановилась.

В стеклянной стене перехода – под самой крышей – отсутствовал целый проем, солдаты и рабочие суетились, как муравьи, затягивая его пластиковой пленкой.

Внутри, в холле, висело объявление о том, что верхний этаж госпиталя для посетителей временно закрыт. Командир отправил своих подчиненных на шестой этаж к «кунаку», сказав, что поднимется позже, а сам с Катей двинулся в старый корпус. Катя была ему за это благодарна: Командир – такой человек, ему море по колено, боевики нипочем, с таким всюду пройдешь и страшно не будет.

Страха не было, однако…

Звонили в дверь уже знакомого Кате отделения очень долго. Наконец им открыл… не медбрат, солдат в форме внутренних войск.

– Отделение на ремонте, не функционирует.

– Но тут у вас лежал больной, полковник Приходько, мы к нему. – Катя попыталась заглянуть в дверь.

– Никого тут нет и не было, отделение давно закрыто.

– Как это никого не было! Скажите, его перевели? На какой этаж? Может быть, в другую больницу?

– Я ничего не знаю. У меня приказ…

– Всех посылать, да, сынок? – Командир железной хваткой потянул солдатика наружу. – Ну-ка тихо, тихо… Шшшшш! – Он приложил палец к губам. – Замолчь и слушай. Вот я Олега Приходько сам лично с аэродрома доставил сюда, и лежал он тут – раненый. Баки можешь заколачивать кому угодно, только не мне. Значится, спрашиваю еще раз: куда его отсюда перевели?

– В морг, – солдатик понизил голос до шепота. – Нам говорить не велено. Он из окна вчера выбросился, когда его на исследование повезли. Там стекла – видели, наверное. Что тут было ночью – мрак. – Солдатик оглянулся по сторонам. – Наш один из второго взвода пострадал, он его… уж и не знаю, с собой, что ли, хотел утащить…

– Мне надо поговорить с заведующим, – сказала Катя.

– Он у начальника госпиталя. Отделение и правда закрыто.

– А медсестра? Тут у вас работает медсестра Багрова Наталья.

Солдатик глянул на Катю.

– Она в поликлинике на втором этаже. Завотделением ее туда с самого утра отослал – в архив. Если домой не ушла, то наверняка там.

– Во дела. – Командир вытер взмокший лоб (они стояли с Катей у лифта). – Ах ты, Троянец… не смог, значит, увечье перенести. Что ж он так жестко… Эх, жизнь наша… госпожа удача… не везет мне в смерти, повезет… Ведь лечили ж его тут столько времени! С того света фактически вернули, и вот… сам собой распорядился…

– Вы идите к своему товарищу, а я попытаюсь найти эту медсестру, поговорить с ней хотела, а потом, может, и врач подойдет.

– Проводить вас? – спросил Командир.

Спросил вроде просто так. Катя пожала плечами: разве тут лес дремучий? Госпиталь военный – полно людей кругом, лифт гудит. Правда, все это где-то – там. Здесь в холле у закрытого отделения все как-то глухо. Тягостное какое-то чувство…

– Спасибо, не нужно, передайте привет товарищу и скорейшего ему выздоровления.

Дверь госпитальной поликлиники была дубовой, тугой. Вечерами тут никого не бывает, это Катя заметила еще в прошлый раз, когда лечащий врач…

Интересно, а где тут архив? Двери кабинетов, кожаные банкетки, «сталинский» диван, обтянутый коричневым сафьяном. Часы бьют…

– Простите, мне нужна Наталья Багрова! – Катя решила «покричать». – Эй, тут есть кто-нибудь?

БО-О-О-ММММ!

Часы… Катя оглянулась: медсестра была прямо за ее спиной. Из какой двери она появилась так бесшумно?

– Добрый вечер, я к вам.

– Ко мне? – Багрова выпрямилась.

На ней был узкий белый халат. Цвет лица у нее был землистый, нездоровый, кожа плотно обтягивала скулы, губы, однако, были ярко накрашены, а глаза густо подведены.

– Капитан милиции Петровская. Я приходила к полковнику Приходько несколько дней назад. Тогда же его навещала и семья генерала Москалева.

– Полковник умер.

– Покончил с собой?

– Он умер.

– Но… подождите, куда же вы?

Медсестра повернулась и пошла прочь. Катя была вынуждена следовать за ней, почти бежать.

– Постойте, я хочу у вас еще спросить… У вас ведь была подруга, не так ли? И она была в командировке в Албании вместе с Приходько… вместе с Троянцем.

Медсестра остановилась, обернулась.

– У меня была подруга. Рая… ее звали так – Рая, красивое имя, почти что рай. Ты веришь в рай небесный?

– Хотела бы верить. С ней что-то произошло – ведь так? С ними со всеми, с полковником, со всей их группой там, в Албании?

– Где-где?

– Там. Я слышала, что вы специально попросились в этом отделении работать, чтобы узнать у Приходько о судьбе вашей подруги.

– Я узнала. – Медсестра повернулась и снова двинулась прочь.

– Что вы узнали?

Они шли по коридору: медсестра вроде своим обычным шагом, а вот Кате опять пришлось догонять. Дверь, холл, лестница вниз, еще один холл, заваленный какими-то ящиками, рулонами с линолеумом, поворот направо – снова лестница, с железными перилами, двери, пустые, недавно отремонтированные помещения.

– Что вы узнали? – не выдержала Катя.

– Все.

Катя остановилась: подвальный этаж. Где она? Только что ведь свернула в этот коридор.

– Эй! Куда вы делись? Наталья!

Сквозняк за спиной Кати хлопнул дверью.

– Я вас видела с тем мальчиком, сыном Москалевых. – Катя обращалась к стенам, покрытым свежей краской. – С ним что-то происходит – нехорошее, странное. Пожалуйста, помогите мне разобраться!

Сквозняк… Дверь медленно открылась, возник коридор, упирающийся в грузовой лифт. Его железные двери тоже были открыты. В кабине Катя увидела медсестру.

– Идите сюда. – Она поманила Катю обеими руками.

На левой руке, худой и бескровной, был аккуратный маникюр, на правой – на всех пальцах обломанные ногти.

– Пожалуйста, если вы что-то знаете…

– Ближе, ближе, сюда, в лифт.

– Что общего у вас с сыном Москалева?

– Иди ссссюда-а, падаль, – прошипело из лифта.

Створки дверей начали закрываться, Катя остановилась, и тут медсестра, подавшись вперед, цепко схватила ее за сумку, втягивая внутрь. Катя рванулась назад – чисто инстинктивно, потому что и этот голос, и это лицо – там, в кабине, в бликах мертвенного оранжевого света тусклой лампочки, были голосом и лицом сумасшедшей.

Послышались громкие оживленные голоса, и в боковую дверь с улицы спустились двое солдат, тащивших мешок цемента.

Створки лифта закрылись. Катя прислонилась к стене. Солдатики, цемент… это хорошо…

Через минуту она уже пришла в себя. Выбралась на воздух, отыскала служебный вход – прежним путем: коридорами, лестницами, пустой поликлиникой – идти что-то не хотелось.

Поднялась к дверям отделения и с невообразимым облегчением увидела в холле лечащего врача, окруженного группой собровцев с Командиром во главе.

Браво, Командир! Шестое чувство, о котором вы, помнится, упоминали, вас и на этот раз не подвело.

– Я могу сказать вам только одно – это трагический несчастный случай. – Врач был угрюм и чем-то сильно встревожен. – Больной… он и прежде проявлял склонность к суициду. Мы старались этого не допустить, но…

– Столько времени лечили. Ведь товарищ Приходько на поправку же шел! – прогудел Командир.

– К сожалению, он не шел на поправку. Его состояние оставалось крайне тяжелым. – Врач увидел Катю. – Опять вы… И снова будете утверждать, что приехали только по поводу статьи?

– Нет, на этот раз статья ни при чем. – Катя уже успела отдышаться, взять себя в руки. – Я сейчас видела вашу медсестру Наталью Багрову, она… что с ней такое?

– Нам придется с ней расстаться, она не может больше исполнять свои обязанности по состоянию здоровья. Мы, вероятно, поместим ее в клинику. – Врач запнулся. – Она проводила много времени с полковником, уход за ним… это было нелегко… С медбратом, который также выполнял эти обязанности, тоже случился неприятный инцидент, но сейчас он в полном порядке.

– Багрова дружила с Раисой Чистяковой, которая была в командировке вместе с Приходько.

– Они знали друг друга со школы. Багрова… Наташа показывала мне ее письма. – Врач потупился. – Она добилась перевода в наше отделение после того, как узнала, что Приходько у нас. Она не могла смириться с пропажей подруги, с неизвестностью. Я знаю – она пыталась узнать у Приходько, но он ничего не помнил, потеря памяти – следствие шока. К тому же… он ведь был доставлен к нам из района, пограничного с Косовом, а там… Эта территория во время балканской войны неоднократно подвергалась натовским бомбардировкам – бомбы с необогащенным ураном, такое бесследно не проходит. Мы не разобрались до конца в природе его недуга, но… видимо, это была какая-то неизвестная медицине мутация… Анализы, которые мы проводили, в том числе и по крови…

У доктора зазвонил мобильный.

– Да, я слушаю. Что?!

Катя, Командир – они все смотрели на доктора. Он изменился в лице.

– Что вы сказали? Повторите. Группа? Какая еще спецгруппа? Приехали и забрали тело из морга? Но… Но мы не можем, я не могу… Официальная версия…

Он спрятал телефон в карман халата.

– Что случилось, браток? – после паузы спросил Командир.

– Тела Приходько нет в морге. – Врач смотрел на носки своих мягких мокасин. – Приехали, забрали, увезли… спецгруппа… сегодня ночью. Такое вот объяснение, значит…

Он отстранил Командира со своего пути, пошел к дверям отделения. Постоял перед этими закрытыми дверями, обернулся:

– Никто не приезжал. Не было никакой спецгруппы, я сам лично дежурил ночью. Не было никакой спецгруппы. Труп… он просто исчез. В морге госпиталя его нет.

Глава 27

Генерал и его кровь

Виктор Москалев вернулся домой с работы в девятом часу. Долго стоял в спальне перед открытым шкафом. Сложенные аккуратной стопкой рубашки, белье, галстуки. Надежда Макаровна гладила, держала все в полном порядке. Костюмы, форменный китель, парадный генеральский мундир.

Шаги за дверью – жена Регина. Войдет?

Не вошла…

Как тихо стало в этом доме…

Он закрыл шкаф. Что они раньше делали по вечерам? Не так уж часто он был дома, но все-таки. Собирались все вместе – жена, сын…

Сын…

Москалев глубоко вздохнул. Он не понимает, что происходит. Но это его, отцовская, вина. Воспитание подростка в семье… На совещании в министерстве, помнится, целый доклад длиннющий читали – «Проблемы преступности несовершеннолетних, пробелы в воспитании». Его сын ничего не украл, никого не ограбил – к счастью, он просто сбежал из дома. А потом вернулся.

И ЧТО-ТО ПРОИЗОШЛО…

Она, Регина, не дала разобраться в этом сразу, запретила ему, отцу, все: строгость, мягкость, желание все узнать, понять причину, наказать, чтобы больше было неповадно так делать, помочь… Да, да, помочь ему – Даниле. А разве желание во всем разобраться – не помощь? Разве наказание за проступок – не помощь в этом возрасте, когда еще не действуют взрослые правила, когда они только-только устанавливаются. И разве не его отцовское право устанавливать эти правила своему сыну?

Сын…

Моя кровь…

Москалев глянул на себя в зеркало: ну, что же ты? На войне не боялся, а дома труса празднуешь? Кто разберется в этом, кроме тебя?

– Где он? – спросил он у жены, выходя из спальни.

– У себя.

Он ждал, что она последует за ним наверх, к Даниле. Наверное, раньше она бы так и сделала. Вечные ее причитания: «Витя, Витя, он же еще ребенок, пожалуйста, держи себя в руках…» Но Регина только молча проводила его взглядом, стоя на пороге кухни.

За ее спиной гудела посудомоечная машина.

Москалев ждал, что и в комнате сына тоже будет шумно – телевизор гремит, компьютер – на полную катушку. Но экран и монитор были темны.

Данила встретил его у двери, услышал, как отец поднимается по лестнице.

– Чем занимаешься?

Он показал ладони.

– Я спросил, чем ты занимаешься?

– Ничем.

Москалев прошелся по комнате. Пыль… такое ощущение, что тут не убирались несколько дней. Ну да, Нади-то… Макаровны теперь нет. А жена… Что же это она и не заглядывает сюда?

Он сел на диван.

– Надо поговорить.

Данила молчал.

– Я не сержусь на тебя. Ты это запомни. – Москалев вздохнул. Трудно-то как, а? Был бы он солдат-новобранец, было бы легче во сто крат. И слова бы нашлись тут же подходящие. А тут ведь малец, двенадцать лет всего, сын… мой сын… моя кровь… – Я не сержусь. А мать – ты же видишь, она извелась вся. И эта еще беда с тетей Надей. Ты понять должен, что… В общем, поговорим, сын, серьезно.

– Я ничего не помню. – Данила смотрел в окно.

– Я твой отец и должен понять. Тебе что, плохо здесь было – со мной, с матерью?

Как от стенки горох. Никакой реакции. Или, может, подход неправильный?

– Столько людей занятых, взрослых, у которых дел невпроворот, из-за тебя все бросили, поисками твоими занялись. Ты это понимаешь? В какое положение ты меня поставил? А когда ты вернулся…

– Не надо было возвращаться.

Москалев вздрогнул. Или ему показалось? Эту фразу произнес не Данила, а кто-то совсем другой, незнакомый.

– Это что еще за новости? Я тебя спрашиваю: тебе тут что, плохо с нами? Может, в школе что? Ты в Питер хотел вернуться? Но это же блажь, ребячество. А ты уже взрослый парень, мужик. Это дошкольник нюни распускает по каждому пустяку, а ты-то уже вон какой вымахал. Скоро в училище военное будешь поступать.

Ничего в ответ, никакого отклика.

– Будешь как я, как отец твой. Думаешь, мне легко было? Совсем нелегко, но я не распускался, у меня цель в жизни была. Знаешь, какая цель?

Данила, смотревший в окно, обернулся. Что-то мелькнуло в его глазах – искорка интереса.

– Когда война кругом, тогда проще, – сказал он.

– То есть?

– Проще, папа.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Бросили гранаты в бункер… Ну в тот… ты знаешь… Столько крови сразу… И на ветках даже: помнишь, что на ветках висело, папа?

– В какой бункер?

– В тот… ты знаешь где, в горах.

Москалев почувствовал, как в горле у него внезапно пересохло. Он никогда не рассказывал дома ОБ ЭТОМ. Предположить, что сын слышал, подслушивал, когда они с Региной… Но он не рассказывал об этой спецоперации в Удагском районе даже жене и словом никогда об этом дома не обмолвился. Тяжелая операция, потери с обеих сторон – и в спецназе, и у боевиков… Они крови не боялись, но мы тоже… Если в таких делах крови бояться, то…

– Все проще. – Данила склонил голову на бок. – И мы всегда рядом.

– Что?

– КОГДА ЭТО БЫВАЕТ, МЫ ВСЕГДА РЯДОМ. МЫ ПРИХОДИМ ПОТОМ.

– Что ты болтаешь? – Москалев резко встал.

Голос сына, эта его странная фраза… этот блеск в его глазах…

– Когда нет войны, все по-другому.

– Что ты болтаешь?!

– Хочешь узнать, как было с той, что убирала тут за нами?

Регина с порога кухни наблюдала, как муж ее спускается по лестнице. Вот споткнулся… выпрямился…

– Что с тобой?

– Ничего. – Он ушел в гостиную.

Когда она вошла туда спустя пять минут, увидела его у бара с бутылкой коньяка.

– Надо показать его врачу, – хрипло сказал он.

– Витя, но я не…

– Психиатру. Я проконсультируюсь, найду дельного, понимающего. Но сначала я… я сам проверю.

Регина смотрела на мужа. Таким она, генеральская жена, не видела его никогда, ни во время штурма Грозного, ни во время боев в Дагестане.

Глава 28

Когда обычные дела…

Когда обычные повседневные дела валятся из рук… Полина Кускова, КАК ОБЫЧНО, в будний день была на работе и одновременно отсутствовала напрочь.

– Нужно эти полисы проверить. И вот тут надо исправить, шеф просил срочно.

Это к ней обращаются? А к кому же еще? Монитор светится, чай стынет в чашке, эти стильные чашки с логотипом фирмы им подарили тут, в офисе, в прошлом году.

– Сделать нужно до обеденного перерыва.

– Хорошо.

Полина ответила машинально. Она выполнит свою работу, если, конечно, соберется, если сумеет… мысли разбегаются… Раньше все это казалось таким простым, знакомым, ничего сложного – страховые риски, финансовые таблицы, а теперь… она сделает, иначе ее уволят, произойдет то, чего она так прежде боялась. Отчего же сейчас это ее совсем не пугает?

Оттого, что пугает другое.

Лерка, сестра, как она кричала прошлой ночью… Полина проснулась в холодном поту. Этот крик… и ведь это же не взрослый, это ребенок – такая мука…

Она никак не могла разбудить сестру. Той что-то снилось, и этот крик… Он был криком о помощи, но она никак, никак не могла ее разбудить.

Лера, Лерка, Лерка моя!

Сестра открыла глаза. В свете ночника они казались огромными – зрачки расширены. Потом они сузились, а глаза заволокло, взгляд стал мутным и одновременно настороженным.

– Лерка, милая, что с тобой? Болит, да? Где болит? – Полина откинула одеяло. – Я сейчас врача…

Сестра резко, с каким-то остервенением вернула одеяло на место.

– Не трогай меня.

– Но я от ора твоего проснулась, чуть с ума не сошла. Точно ничего не болит? Значит, приснилось что-то?

– Я не помню. – Лера подняла руки и начала ощупывать свое лицо, шею. Медленно, как будто она была слепая, и только пальцы могли подсказать ей: есть что-то на ее коже или нет.

Жест, словно она сняла с себя нечто, оторвала – насекомое или червя. Кто-то ужалил ее во сне, укусил? Полина смотрела на ее руку – ничего, пусто.

– Ну все, все, успокойся, это просто кошмар. – Она села к ней на кровать, преодолевая сопротивление, обняла за плечи.

ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ. ЭТО ПРОСТО КОШМАР…

И мать еще, как назло, уехала, оставила их одних…

Двух сестер…

Как страшно просыпаться ночью от крика. А потом дежурить до трех-четырех утра, греть чайник на плите, глотать валерьянку. А в пять проклятый будильник уже диктует твой дальнейший распорядок дня: автобус, метро, давка, давка, давка, сломя голову вверх по Большой Дмитровке и чтобы не дай бог не опоздать, отметить карточку вовремя, не отметишь – уволят.

А дома сестра. Что она делает в ее отсутствие?

– Лера, ты ведь в школе была? Последний звонок у вас в этом году двадцать третьего, да? Ваш класс ведь участвует, вы там, помнится, готовили торжественное выступление, вечер…

Нет ответа. Надо бы в школу сходить, да некогда, на работе не отпросишься, вот, может, сегодня получится, подошел срок страховые документы везти к юристам, у них в Новинском пассаже офис, и если туда взять такси и обратно тоже взять такси, то можно успеть и…

Но в школе ведь не расскажешь, что твоя младшая сестра вот уже несколько дней подряд по ночам кричит так, будто там, в этих ее детских снах, кого-то убивают, рвут живьем на куски. Чем они могут помочь – там, в школе, все эти училки? Когда пропал тот мальчишка… тот ужасный мальчишка, они ведь не нашли ничего лучшего, как донести милиции, что Лерка и он…

Ничего они не говорили милиции, ничего они не знали. Свидетельницей того, что произошло в ту ночь в ванной, была лишь она, Полина. Та ночь, когда он вдруг явился к ним под дождем…

В Новинский пассаж Полина ехала на такси в обеденный перерыв. Бутики и кафе на первом этаже, лифт. На третьем в лифт вошла высокая женщина – лет под пятьдесят с надменным ухоженным лицом. Крашеные светлые волосы, бежевые туфли на шпильках в тон костюма, часы «Ролекс» – Полина не обратила на все это внимания. Они вышли на одном этаже, где располагались юридические конторы и офисы адвокатов.

Хорошо, что она взяла такси и отправилась по служебным делам в свой обеденный перерыв, остается свободное время, и его можно использовать, не боясь окриков начальства.

Пока юристы просматривали документы, она ждала в приемной. Садовое кольцо, мокрый асфальт. На улице дождь. Как и в ту ночь…

Все началось с той проклятой ночи, когда он…

Его отец-генерал примчался за ним через четверть часа после ее звонка, но и этого времени хватило…

Для чего хватило?

Мысли разбегаются, не собрать…

Лерка…

Когда вот так дождь шумит за окном, сердце стучит, стучит…

Еще несколько дней назад все казалось таким привычным, обыденным, до смерти скучным. Она томилась, как тургеневская барышня, и все мечтала, все думала. А теперь мысли ее… мысли-пиявки сосут ее сердце… О чем, о ком эти мысли?

Пряча подписанные документы в папку, Полина, не глядя под ноги, шагнула из лифта и едва не упала, споткнувшись. Кто-то подхватил ее, поймал.

Угаров… Андрей – это был он. Она ничего не почувствовала. Изумление, радость – это все осталось где-то там, очень далеко, расстояние большое – шесть дней, такого расстояния с такими мыслями, как сейчас, не одолеть.

– Ты?

– Ну я. – Полина смотрела на него.

Та их ночь. Прежде бы она все отдала за такую ночь. Но потом была еще одна ночь – другая, дождливая. И то все стерлось, стало неважным.

– Ты здесь? Зачем?

– Документы возила по работе. А ты тут почему?

– Встретиться должен был с одной… с одним знакомым.

– А, понятно, ну ладно, пока.

– Подожди, Полин, ты что?!

Вокруг было так людно в этом Новинском пассаже. А Угаров выглядел неважно. Он сильно изменился за эти шесть дней.

– Ты сейчас куда? – спросил он.

– Домой.

– Я тебя довезу.

– А как же твоя встреча?

– Подождут. Я тебе не звонил… я был очень занят, Полин, неприятности и вообще… Слушай, я тебя хотел спросить… твоя сестра… она сейчас где?

– Со мной, мать уехала к родственникам, – Полина заглянула в лицо Угарова, – а что? Почему ты спрашиваешь?

– Так… просто… вспомнил.

– Лерку?

– Тебя.

Полина лишь пожала плечами. Он вспомнил…

– Да куда ты опять от меня?

– Мне надо спешить, я еще в школу хотела заехать.

– Я же сказал, что отвезу.

Он усадил ее в свой «БМВ», включил зажигание.

– Значит, сестра у тебя сейчас живет? – спросил он.

Полина смотрела на него – вот человек, за которого она еще шесть дней тому назад, нет, еще три дня тому назад, еще позавчера мечтала выйти замуж. Самая большая награда в жизни, даже пусть без этой самой «великой и бескорыстной, большой и светлой» любви. Быть его женой, спать с ним, готовить ему борщи, носить его фамилию, иметь от него ребенка. А теперь она не может и слова из себя выдавить, чтобы рассказать, поделиться с ним… То, что ее до смерти пугает, лишает сил, путает мысли… Как такое объяснишь? Как такое расскажешь – ему? Где найдешь подходящие слова, чтобы описать свой страх – совершенно необъяснимый, аморфный, не имеющий вроде бы ясных четких причин…

Ночь. Дождь.

«ТЫ ТОЖЕ ПРОСНУЛАСЬ? СМОТРИ, ОН ТАМ…»

«Вот сейчас начну ему говорить, а он улыбнется, крутанет пальцем у виска: ты что, старуха, совсем ку-ку?»

– В Красногорске налево свернешь в шестой микрорайон, там Леркина гимназия. Ты можешь ехать, я не знаю, сколько это у меня времени займет.

– Я подожду.

Школьная атмосфера подействовала на Полину успокаивающе. Большие окна, много света, и тут совсем не было дождя. Дождь отрезало где-то у МКАД. Уроки давно закончились, гулко отдавались шаги в пустом школьном коридоре. К классной руководительнице Полина не пошла, решила заглянуть к математичке. Та, помнится, была молодая, и по ее предмету Лера особенно успевала – щелкала задачки по алгебре как орехи.

Математичка уже собиралась уходить, разговаривала она вроде любезно, но по глазам ее было видно: ну чего вы пришли, не видите, я спешу, давайте скорее, что там у вас?

Скорее у Полины никак не получалось. Один вопрос: как у моей сестры дела?

– Что ж, год она закончила неплохо, занималась ровно, готовилась к занятиям. В последнее время я вот только замечаю – Лера стала какая-то рассеянная, в ней чувствуется эмоциональная напряженность, а иногда проскальзывает даже злость, раздражение. У вас дома все в порядке?

– Мама уехала к родственникам, Лера очень скучает без нее.

– Возможно. Что ж, пожелаю вашей сестре веселых каникул, надеюсь, что и в следующем году она порадует нас успехами и хорошими знаниями.

«Можно было и не приходить в эту вашу школу», – подумала Полина. Оглянулась на здание гимназии. Такое ощущение, словно видела она его впервые и – в последний раз. В следующем году… Когда он наступит, этот следующий год?

Когда подъехали к дому в Воронках, накатила с востока туча. Наверное, та, что пролилась дождем там, в центре Москвы, а может, другая – гуще, темнее.

Силуэт в окне – сестра, смотрит, как они выходят из машины.

– Лерка, привет, ты давно дома? А я не одна, с Андреем, помнишь его?

Полина решила вести себя как ни в чем не бывало. Ночь – это одно, день – это другое, тем более сестра говорит, что не помнит, что ей такое снится по ночам. Угарова Лерка, конечно же, знает, столько раз видела, думает, наверное, вот какой бойфренд у моей сеструхи, а впрочем, что они там соображают в свои двенадцать? Все, все соображают и видят все, замечают. Стерегут.

Почему она так смотрит на Угарова?

И он тоже… какой-то он странный, чудной…

– Лер, ты что? Ела что-нибудь, питалась? Сейчас чай будем пить. Видишь, я сегодня пораньше, Андрей меня подвез. Слушай, я в школу заезжала, вообще-то ты молодец, математичка хвалит тебя… А ты… там по телику «Ранетки» начинаются, ты не забыла? А то потом будешь ныть, что самое интересное пропустила.

Как и все девчонки ее возраста, Лера обожала «подростковые» сериалы. Она пошла в комнату и включила телевизор. Громкость большая, точно нарочно… Угаров был в передней, Полина ждала, что он пройдет следом за ней на кухню, в этой тесной съемной квартирке в Воронках и повернуться-то втроем было негде.

Он приехал, чтобы переспать, он всегда только за этим являлся, когда приспичит, припрет. Но тут ведь Лерка сейчас… Не запираться же в ванной – трахаться втихаря, там в ванной что-то такое уже намечалось однажды, готовилось, только вот она, Полина, помешала… Не дала случиться… этот малолетний разврат… чертов пацан… И чему его учит генеральская семейка? Или им все позволено?

Полина прислушалась – телевизор орет. Они там вдвоем. Почему он спросил про сестру? Что ему до нее? Она по возрасту ему в дочки годится.

Она вышла из кухни. Ванная – тогда она тоже вот так слышала только тишину, могильную тишину, хотя там шумела вода, а теперь гремит телевизор – «Ранетки», наверное, или «Моя прекрасная няня».

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ…

Она увидела их – они стояли посредине комнаты: Угаров и девочка. Его она видела со спины – он как-то весь сгорбился, стал ниже ростом, будто его гнула к земле и одновременно притягивала какая-то сила. Руки сестры взметнулись вверх – к шее, точно она примеряла на себя невидимое ожерелье.

ОЖЕРЕЛЬЕ…

И в этот момент он схватил ее – потрясенной Полине показалось – грубо, неистово обнял и одновременно рванул спереди ее футболку за ворот.

– НЕТ! ПРОЧЬ ЭТИХ ТВАРЕЙ!

– Не смей ее трогать! – крикнула Полина.

Это его отчаянное «нет», эта странная непонятная фраза «прочь этих тварей!» – она не обратила на это никакого внимания.

Наотмашь ударила Угарова по лицу.

– Мерзавец!

И все смешалось – потемнело, то ли в глазах, то ли там, за окном, где уже гнулись деревья под налетевшим грозовым шквалом. Окно распахнулось от ветра, со звоном вылетели стекла. Лера, оттолкнув Угарова, прыгнула на подоконник.

Ее волосы развевались, дождь окутал ее струями – секунда, и она ринулась вниз.

– Лерка, куда ты?!

Маленькая фигурка, потоки воды, ветки кустов, как мокрые тряпки. Полина вскарабкалась на подоконник – сестра, ее Лерка… что она скажет матери, когда та вернется, а этот подонок… педофил… обаятельная гадина…

– Ты не понимаешь! Я объясню! Я хотел ей помочь, спасти ее! – Угаров сзади схватил ее за кофту. – Твоя сестра… она в опасности…

Полина снова ударила его, не слушая, ненавидя, рванулась и выскочила в окно – слава богу, невысоко, первый этаж.

А потом – дождь, дождь, ветер в лицо. Вихрь взметнувшийся – сломанные ветки, сорванные листья, пакеты, мусор, маленькая бегущая фигурка – там, вдалеке…

– Лерка, подожди!

Полина не замечала ничего – хлещущего дождя, пустых улиц (все прохожие попрятались), потока машин на шоссе (как только ее не сбило на этой дороге). Она не замечала времени, холода, усталости. Нет, она уже просто выбивалась из сил… Сестра, подожди, куда же ты, это все он, он один – взрослый развратный подонок, и тот – другой, испорченный мальчишка, а ты ни при чем, ты не виновата, ты моя девочка, мое сокровище, ради которой я встаю в пять утра и работаю, как лошадь, и готова работать в десять раз больше, чтобы ты росла счастливой… Куда же ты бежишь, куда манишь меня?!

КУДА МАНИШЬ?

Ворота Архангельского парка, согнутые ураганом столетние липы, дождь, кромсающий аллеи, как лезвие гильотины.

Маленькая детская фигурка нырнула под зеленый свод и замедлила свой бег…

Полина поскользнулась на мокрой глине. Сейчас я тебя догоню, сестра… Тут в парке нет никого, только мраморные статуи…

Поворот аллеи, сломанная ветром шпалера, побеги шиповника, как зеленые змеи, зияющий провал каменного грота…

Полина остановилась. В пелене дождя ничего не было видно. И вдруг послышался какой-то звук…

Охранники, бегущие от ливня в помещение касс, увидели у самых ворот парка «БМВ». Салон был пуст, водитель машины отсутствовал. Это зафиксировала (как и в предыдущий раз) камера наблюдения. Однако погодные условия в этот раз оказались крайне неблагоприятны для всей парковой электроники, входящей в систему охраны. Провода оборвал ветер, и камеры по всему периметру парковой зоны отключились на несколько часов.

Глава 29

На экспертизу

По дороге домой из госпиталя Катя зашла в кафе на Фрунзенской набережной. Полосатые тенты летней террасы отлично видно с ее балкона, но прежде тут, в двух шагах от дома, она не бывала. Все некогда, все кажется где-то лучше, вечно мимо спешишь. А здесь посетителей мало, стулья плетеные, скатерти белые, ветер с реки – холодно, дует. И туча – вон она там, на горизонте, снова пучится как свинцовое тесто. Какой ненастный дождливый май выдался…

А ведь когда ехали в госпиталь, никаким дождем и не пахло…

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ, А?

Она заказала бокал вина. Вот так – Драгоценный уехал, не звонит, а ты… а я… Пить в одиночку пошло… Варварский стиль. Надо же, Командир Пятаков собрался «раздавить пузырь» с полковником Приходько, а тот взял да и…

КАК МОГЛО ПРОПАСТЬ ТЕЛО ИЗ МОРГА ВОЕННОГО ГОСПИТАЛЯ?

Катя заказала себе второй бокал вина, а потом и еще. Домой добралась на автопилоте. Пить в одиночку – пошло, а не попадать ключом в замочную скважину – еще пошлее.

Она открыла глаза, когда было уже совсем светло. – Вечер, ночь, страхи, думы окаянные – все осталось где-то там, под полосатыми тентами летней террасы.

И только головная боль… Стыдно признаться, но все признаки жестокого похмелья были налицо.

На работе она в первую очередь принялась за ежедневную «текучку». Мало ли что скучно, мало ли что мысли твои бродят неизвестно где – по коридорам госпитальным под бой старинных часов, в подвальном этаже, куда опускается скрипучий лифт и где всю ночь гуляют сквозняки. «Текучка» – все эти сводки происшествий, похожие одна на другую: «причинены тяжкие телесные повреждения на почве внезапно возникших неприязненных отношений», «нанес удар ножом», «произвел выстрел из пистолета», «мотивы преступления устанавливаются» – все эти сводки, эта уголовная дрянь…

Странно, но именно эта «дрянь», эта кромешная карусель, криминальная обыденщина успокаивают нервы. Или налицо уже все признаки самой настоящей профессиональной деформации – в совокупности с теми тремя бокалами белого за пустым столиком на вечерней набережной?

Звонок по внутренней связи.

– Екатерина? Занята? Не очень? Зайди.

Федор Матвеевич Гущин. На чем бы это записать? Лично звонит. Она и сама хотела зайти в розыск, но не сейчас, не с такой головой.

Катя спустилась в управление розыска. Гущин был в кабинете один. По обыкновению в управлении розыска утро начиналось с оперативки, но сегодня этот порядок был чем-то нарушен.

– Сядь-ка, кофейку горячего хочешь?

– Спасибо, Федор Матвеевич. Что-то опять, да?

КОТОРЫЙ РАЗ ПО СЧЕТУ ОНА ЗАДАЕТ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОПРОС?

– Две новости у нас. И знаешь, занялся бы я немедленно с ходу второй, если бы не первая. А так вот сижу, репу чешу. – Гущин промокнул белоснежным носовым платком вспотевшую лысину. – Решил вот с тобой посоветоваться.

– Со мной? – Катя была до крайности удивлена.

– Значит, вторая новость у нас такая: мои орлы повторно дом Надежды Тумайкиной осматривали, и двор, и подъезды все, дорогу. Так вот дальше по улице перекресток, на асфальте была глина, там обнаружен след протектора. Машина разворачивалась. А этого нашего красавца…

– Угарова?

– При задержании он на «БМВ» был, машину тогда осмотрели. Так вот совпали данные-то. Один в один.

– Следы колес его машины возле дома убитой?

– Что и требовалось доказать. – Гущин закурил. – А он на свободе у нас третьи сутки гуляет. В прокуратуру по вызову вчера не явился.

– Получается, он врал?

– Он там был – у ее дома.

– Ваши за ним уже поехали?

– Мои… они указаний моих ждут – вон там за стенкой в сорок шестом кабинете. И, наверное, диву даются, чего это я медлю. Думают, выдохся старый хрен, хватка не та уже, раз с адвокатом-акулой облажался – осторожничаю, думают, мол, на пенсию мне пора, с удочкой на пруду сидеть, карасей ловить.

– А та женщина, знакомая Угарова, что наняла адвоката, вы ее проверили?

– Анна Гаррис, москвичка, проживает на улице Академика Виноградова, разведена, кстати, занимает весьма солидную должность в крупной фирме, офис у них в Новинском пассаже. – Гущин рассказывал все это складно и размеренно, как сказку. – Уж не знаю, кто при ней этот Угаров – любовник или просто альфонс, но, видно, дорог этой мадам наш красавец, раз она за него той ночью с нами, как львица, сражалась.

– Если он лжет, то… Она тоже в опасности?

– Следы протекторов на месте убийства от его «БМВ». И я бы немедленно всем этим сейчас занялся, весь отдел бы наш этим занялся, если бы не новость, которую я узнал на четверть часа раньше.

– Федор Матвеевич, вы…

– Слушай, Екатерина, ты генерала Москалева Виктора Петровича хорошо знаешь? – Гущин прищурился.

– Встретила его однажды в госпитале случайно. – Катя коротко рассказала ту самую первую эпопею. – А второй раз, когда он при вас приехал по убийству Тумайкиной Надежды, домработницы.

– И ты участвовала в поисках его сына?

– Пресс-служба подключилась, как и все другие отделы. Но, кроме этого, мне жена Москалева звонила – Регина.

– Значит, у тебя с их семьей все же приятельские отношения?

– Ну не знаю, можно ли это приятельством назвать. Регина у меня совета просила, я была даже у них дома. Но ее муж отсутствовал в тот день, был только сын… школьник… А почему вы спрашиваете о них? А, ну, конечно, Тумайкина у них ведь работала, по сути, они тоже свидетели по делу, но…

– А в госпитале, значит, у генерала боевой товарищ лежит, так?

– Он… полковник Приходько, покончил с собой. Я вчера об этом узнала. Федор Матвеевич, там какая-то темная история, совершенно ничего не понятно.

– Вот и я тоже ни хрена не понимаю. Зачем такому человеку, как Москалев… Такая фигура в министерстве, с такими связями, с таким списком послужным, боевым… Назначение вот-вот состоится, ему, по слухам, такую должность прочат, а он… Слушай, Екатерина, ты все же знакома с ним, с его женой, видела их семью, в доме, говоришь, была… Если какая-то информация у тебя есть, не скрывай ее от меня, прошу тебя как коллегу, по-дружески прошу.

– Федор Матвеевич, я не скрываю, я просто разобраться, оценить все логически не могу… Но что все-таки стряслось с генералом Москалевым?

– Сегодня утром он приехал в Центр иммунологических исследований. У нас туда образцы по убийству Надежды Тумайкиной отправлены на анализ ДНК. Исходный материал, законсервированный, так как для сравнения мы пока что ничего туда не представили. С Угарова-то не успели образцы получить. Москалев имел беседу с заведующим лабораторией. И тот потом сразу же позвонил мне, хотя разговор у них был приватный, не для посторонних ушей. Но завлаб мне позвонил – это не донос, учитывая обстоятельства нашего убийства, учитывая эти чертовы раны на останках, эти укусы… Одним словом, ни о какой приватности, секретности, даже при его генеральских погонах, тут и речи быть не может. Не того сорта это дело. Москалев привез две пробирки: кровь и мазок слюны в качестве образцов для исследования и сравнения, пробирки опечатаны, все честь по чести, как и полагается, с соблюдением процессуальных формальностей, штамп стоит нашей ведомственной поликлиники, значит, забор на анализ делали там, дата стоит, время – сегодня 7.30 утра. Завлаб и туда позвонил в лабораторию, справки навести.

– И что?

– Это его кровь. Они подтвердили. Это его кровь, он сам привез ее. Зачем? Что из этого следует?

– А когда будут готовы результаты экспертизы?

Но на этот вопрос Гущин не успел ответить. Телефон зазвонил тревожно и резко. Связь «Коралл» – дежурная часть.

Глава 30

У театра Гонзаго

«Эта ночь для меня вне закона!» – голос Высоцкого из магнитолы ворвался в кабину «Газели» и заполнил собой пространство. И сразу стало тесно, и крылья вдруг выросли, распахнулись, расправились – эх, ночь, дальняя дорога, и к черту, к черту все: усталость, ломоту в спине, ливень, хлещущий в лобовое стекло.

Шофер «Газели» Иван Голован «под Высоцкого» лихо крутанул руль, прибавил газа. Ночь вне закона – ах, как сказал он, этот хриплый с гитарой, и где только слова такие нашел? «Почему мне в кредит по талону отпускают любимых людей?» И нам, нам тоже родных по талону отпускали, точнее, по пропуску, ксиве, по предписанию начальства – там, в колонии, на «зоне». Люська Рыжик всего два раза и побывала на свиданке, хоть и числилась в то время законной женой. Поженились перед самым судом, все говорили – даже следователь: тебе, Голован, много не дадут, потому что дубина ты, номер твой в том ограблении – номер первый от конца. Водила – водила и есть, на стреме ждать за баранкой, потом увозить подельников от злой погони.

Много – не много, а дали на том суде пять с полтиной, этапировали на «пересыл», потом в Читу и ту-ту-у-у! – загудел паровоз, застучали колеса. Люська, жена, приехала вскоре, а второй раз – через полгода весной. Потом крутанула хвостом. Ведь для нее ж, для нее старался – шофер Голован скрипнул зубами: даже через столько лет обида жгла и мучила его сердце. Этот, который Высоцкий – как там у него поется: дом хрустальный… та-ра-ра… для нее, сам как пес… Красивая была, потому и хотел деньгами, куском солидным порадовать ее, сразить наповал: вот, гляди, какой мужик у тебя добычливый, все может. Банк, офис ему грабануть – плевое дело. Грабанули офис и сели в дерьмо, как цуцики. Кто-то настучал, кто-то из своих, теперь пойди разберись. И вот сейчас, после зоны, на воле – ни кола, ни двора, ни жены. «Газель» – развалюха, дальний рейс, груз сантехники: итальянские унитазы для столичных жоп.

Ночь…

Чертов ливень…

Дворники по лобовому стеклу: бжик – бжик…

Ни зги – в темноте.

Фонарь, фары навстречу, слепят глаза, суки, Люська, Рыжик, где ж ты теперь?

Указатель «Усадьба «Архангельское» – 500 метров». Ездил он этой дорогой в Москву. Много чего тут кругом понастроено – дома-дворцы, коттеджи. Значит, есть, есть бабло у людей, а все ноют, прибедняются – кризис, мать его… А здесь вон усадьбы… Правда, это еще барское добро, что-то вроде парка теперь. По ящику вон бубнили, что и в парке, мол, умные люди хотели особняков себе нафигачить, да не дали им. Значит, кишка была тонка, не с того конца за это дело взялись. Эх, если б то ограбление шесть лет назад удалось, был бы и он, Голован, сейчас с капиталом, глядишь, и сам где-то тут, на столичной земле, хатку бы себе организовал этажа этак в три под медной крышей, с сауной, подземным гаражом и винным погребом. То-то бы Люська рада была, жила бы с ним, хахалей других себе не искала.

Огни впереди – фура пилит. Обогнать? Вроде можно, только дождь, скользко, видимость швах. Еще указатель: «Театр Гонзаго». Это что же, тут в парке и театры открыли? Стена, стена, огородили все, простому человеку и плюнуть некуда…

Дождь сек наотмашь лобовое стекло, дворники не справлялись. И Высоцкий вдруг как-то стих, поперхнулся, оборвал гитарный аккорд в магнитоле. И только ночная дорога, освещаемая фонарями, заливаемая водой, стелилась под колеса. Темные деревья, фура впереди – куда он так гонит, при такой видимости?

Взметнув фонтан грязи, фура впереди неожиданно резко взяла влево, на встречную, завизжали тормоза, тяжелый прицеп перегородил шоссе. Голован нажал на педаль, рванул ручной тормоз, но было уже поздно – «Газель» буквально зарылась передними фарами в огромную лужу, шириной с целое озеро.

В лобовое стекло плеснуло красным. Скрежет металла, оранжевый свет, грохот опрокидывающейся на бок груженой махины.

Дворники размазывали по стеклу пятно с темными сгустками – оно все ширилось, ширилось, ширилось…

«Сбили кого-то. Я сбил, – шофер Голован видел пятно на стекле. – Теперь снова сяду!..» И потерял сознание.

Участок шоссе был оцеплен патрулями ДПС, весь автотранспорт направляли в объезд, что спровоцировало гигантскую пробку у МКАД. Оперативная машина едва пробилась сквозь нее к месту происшествия. То, что это не просто дорожная авария, Гущину доложили сразу.

– Труп был на шоссе в ста метрах от театра Гонзаго. В результате – крупное ДТП: перевернулась грузовая фура, в прицеп которой врезалась идущая следом «Газель». Оба водителя пострадали, оба в тяжелом состоянии, водитель «Газели», как в себя маленько пришел, все кричал, что он не виноват, что сидеть за это не будет, что видимость из-за дождя была плохая, он не успел никого заметить на дороге, а потом ему в стекло словно кровью плеснуло. – Инспектор ДПС от волнения слегка заикался. – Очень похоже на тот наш случай возле карьера. Мы с напарником осмотрели тело… точнее, то, что от него осталось – признаков, что она, потерпевшая, была сбита фурой, нет, а вот то, что тело на дороге уже лежало и его проутюжили…

Катя раскрыла зонт: морось с неба, как из сита. Все вокруг сырое, набухшее влагой. Темные потеки на стене парка, корявое гнилое дерево, перекинувшее свои ветки через стену на крышу театра Гонзаго. Впереди только машины ГИБДД и отдела милиции, эксперты в пластиковых плащах, похожие на марсиан, копошатся посреди огромной лужи, вода в которой странного цвета – ржавая, как мясные помои. На обочине опрокинувшаяся фура, кругом разбитые ящики – и целое море рассыпавшихся по асфальту, по траве, по глине помидоров. Может, это помидорный сок придал воде такой цвет?

Катя обошла «Газель» – передние фары вдребезги, лобовое стекло треснуло наискось, тоже испачкано бурым, загажено…

В самый центр лужи подкатили носилки, черный пластиковый мешок. Катя старалась не смотреть, ЧТО они там собирают в воде и укладывают, пакуют.

А за стеной зеленый парк, ухоженные аллеи, стриженые газоны. Если ПОСЛЕ тело выбросили на дорогу, то где ВСЕ ЭТО случилось? В парке Архангельское? На этот раз уже в парке?

Гущин, подвернув брюки, направился к экспертам, носилкам. Прошло очень много времени – наверное, целая вечность. Катя успела продрогнуть под своим зонтом. Ей тоже следовало подойти, но она не могла, боялась, что ее стошнит.

– Кто-то концы в воду прячет. – Промокший гаишник предложил ей сигарету, она отказалась. – Не желает в натуре труп жертвы демонстрировать, мол, на дороге расплющат в лепешку колеса, и никто ничего не узнает. Видели, какая она там?

– Нет. – Кате было стыдно за свой страх, за свою слабость, но поделать с собой она ничего не могла. – Во сколько произошла авария?

– Примерно в три ночи, самый глухой час. Движение на этом участке в это время небольшое, в основном грузовой транспорт в Москву. Когда мы сюда прибыли с напарником, я одну деталь заметил. Вон та липа у стены накренилась. Я фонарем посветил – там потеки крови были на коре. Но такой дождь, разве сохранишь? Все смыло.

Возле дерева работали эксперты. Внезапно Катя увидела на стене со стороны парка двоих оперативников – видимо, они прошли через главные ворота и осматривали участок, прилегавший к ограде. Через несколько минут туда подогнали пожарную машину с выдвижной лестницей.

Гущин, окончательно промокнув, вернулся к своей машине, сел сзади, разулся, чертыхаясь. Катя не стала пока его, босого, спрашивать ни о чем, он заговорил сам:

– Молодая женщина где-то до тридцати, смерть наступила более восьми часов назад. Для опознания труп практически непригоден, да и патологоанатому придется повозиться, чтобы причину смерти установить. Сейчас налицо множественные повреждения тканей и костей в результате ДТП, но это все посмертное. А вот как она умерла…

– Федор Матвеевич, посмотрите сюда, тут из отдела одну пленку нам срочно перегнали, запись допроса свидетельницы… Ну помните, когда пацан пропал в коттеджном поселке «Старица»? – К Гущину с ноутбуком под мышкой по лужам торопился один из оперативников. – Тогда школьницу одну допрашивали, его одноклассницу, ее в отдел привела сестра.

– Ну и что? – Гущин покосился на монитор, который буквально подсовывали ему под нос.

– Вот тут видеозапись наша, смотрите на сестру свидетельницы, как она одета – платье ее. А там сейчас фрагменты одежды эксперты собирают. Практически идентичная ткань по цвету, по фактуре. Фамилия школьницы – Кускова Валерия, имя ее сестры можно легко установить.

Катя заглянула в компьютер: девочка в кенгурушке, ну да, та самая – она видела ее тогда в кабинете УВД, одноклассница Данилы Москалева. Кажется, и правда она была не одна, с кем-то из взрослых, сейчас не вспомнить. А тут на пленке хорошо видно: рядом с ней сидит девушка – стройная, яркой внешности, длинные ноги в балетках, светлый тренч и под ним платье цвета граната.

По пожарной лестнице на стену карабкались эксперты.

– Тут наверху следы крови, и на дереве что-то тоже подозрительное, необходимо взять образцы коры на исследование.

Гущин скатал мокрые носки и швырнул их на пол машины, потом надел ботинки на босу ногу.

– Что нос повесила, Екатерина Сергеевна?

И ОН ЕЩЕ СПРАШИВАЕТ!

– Здесь они все куски без нас соберут. А мы пока в парк прогуляемся. Сдается мне, самое главное на этот раз – в парке… У тебя зонт больно хороший. А я свой, как на грех, дома забыл.

Они в сопровождении оперативников двинулись к главным воротам парка Архангельское. Катя оглянулась – дорога, фура, «Газель», черный мешок, носилки посреди лужи, алая россыпь спелых помидоров. Старое дерево с шишковатыми наростами на стволе, протянувшее свои ветки, как мост, – туда, за ограду.

Глава 31

Без мотива

Охранников у главного входа в парк Архангельское допрашивали оперативники. Среди всей этой сырости, что пропитала парк насквозь, как зеленую губку, «сухие» официальные допросы на «протокол» смотрелись как-то слишком уж по-киношному нелепо.

– С электричеством у нас были проблемы ночью, – донеслось до Кати, – техника по всему периметру ограды сбой дала, пока ливень кончился, пока разобрались, только утром ремонтную бригаду вызвали.

Большой дворец, отмытый дождем до блеска каскад террас, спускавшихся полукругом, все осталось в стороне. Гущин с оперативниками свернули на аллею, ведущую к гроту. Катя старалась не отставать. Здесь уже тоже выставили оцепление, хотя гуляющих в это пасмурное утро в парке было кот наплакал.

Где-то впереди хрипло лаяли собаки, просто заходились, захлебывались, потом начали отчаянно скулить, выть.

– Точно по покойнику, чтоб их! Эй, что там у вас за концерт? – поморщился Гущин.

– У кинологов проблемы, – ответил один из оперативников – из тех, что только что закончили осмотр территории возле стены у театра Гонзаго. – Собаки отказываются работать, как и в прошлый раз на карьере.

Мраморная статуя проплыла мимо – у Кати было такое ощущение, словно они все, вся опергруппа стоит на месте неподвижно, а деревья, кусты, этот вот мраморный болван… античный божок… флорентийская игрушка… все это плывет, колышется, клубится во влажном тумане.

К мраморным губам прилипли нити разорванной паутины…

А там, за стеной, на дороге – разбитые ящики, россыпь помидоров…

В ПОМИДОРНОМ ЦАРСТВЕ КАК-ТО НЕ ДУМАЕТСЯ О СМЕРТИ. И О ТОМ, ЧТО ЕЩЕ СТРАШНЕЕ…

Катя оглянулась: кто шепнул ЭТО ей на ухо?

Галерея с белыми колоннами, скамья – вон там, напротив… Она видела все это на пленке. Аллея ведет к цветникам, там и парковые шпалеры. Все это осматривали еще в прошлый раз, а теперь Гущин ведет их куда-то… Старые липы как шатер, даже в солнечный день здесь всегда густая тень, сумрак и прохлада.

– Товарищ полковник, в гроте на грунте – следы крови, на стенах множественные потеки.

Это скороговоркой донеслось из рации.

В ГРОТЕ НА ГРУНТЕ…

До грота оставалось каких-то сто метров. Гущин с опергруппой направился туда, внутрь. Катя в грот заходить не стала, да ее никто бы туда и не пустил, там тоже работали эксперты, брали пробы, образцы.

Среди зелени был виден этот аккуратный стилизованный под «древние руины» грот – нагромождение живописных камней, низкий сводчатый вход.

Дальше по дорожке стояли патрульные, сквозь пышную зелень была видна ограда, чуть поодаль высился недавно отреставрированный театр Гонзаго. Складывалось такое ощущение, что эта часть парка сильнее всего пострадала от ливня и бури – кругом были и поваленные деревья, и поломанные кусты, ветки, сорванные листья и глубокие лужи.

Со стороны главного входа к гроту спешил оперативник:

– Федор Матвеевич! Где Гущин?

– Он в гроте, туда нельзя, осторожнее.

– Пленку изъяли с поста охраны. Запись с камер, пока свет не вырубился из-за обрыва проводки. Там на пленке – та же машина, как и в прошлый раз. «БМВ» – госномер… владелец – Андрей Угаров.

Катя смотрела себе под ноги – лужа, все отражалось в ней: и эти липы, и крыша театра, и небо.

С Гущиным ей удалось поговорить лишь в машине на пути в УВД.

– Потерпевшую убили в гроте, потом перетащили тело через ограду, положили на шоссе под колеса. В гроте только кровь, других следов нет. Логовом каким-то там отдает. – Гущин поморщился. – Воняет чем-то… уж не знаю чем, но ощущение такое, что… это не разовый заход был туда, как будто там и до этого частенько бывали, хотя следов, повторяю, никаких. Словно нарочно кто-то все за собой подчистил. А у ворот ЕГО «бээмвуха» заснята…

– Федор Матвеевич, Угаров, он же…

– За ним уже поехали. – Гущин был мрачен. – И на хате у него, и у квартиры Анны Гаррис засады будут круглосуточные. Ориентировка уже пошла, если понадобится, объявим в розыск федеральный. Когда возьмут его, больше ни одного адвоката к нему на пушечный выстрел. Мы вот, Екатерина, отпустили его тогда, пошли на поводу…

– Но вы же по закону действовали – Катя пыталась его успокоить.

– По закону? Да, конечно, ты только это родственникам потерпевшей теперь попробуй объясни, они спросят: он же у вас в руках был, в изоляторе сидел, так чего же вы спали-то?

– Вы не спали, вы работали. Федор Матвеевич, я лишь одного не понимаю: зачем ему убивать? Надежда Тумайкина, домработница… он ведь и не встречался с ней никогда раньше, там, в парке, судя по всему, увидел впервые. И… что же это такое? Пошел следом, потом на машине вел до самого дома, затем напал во дворе. С телом что-то совершенно невообразимое вытворял в течение нескольких дней. Я же видела его, он производит впечатление вполне нормального парня. Такой – современный, с юмором, симпатичный, вон любовница у него обеспеченная дама… И вдруг так себя вести, как зверь, как вурдалак… Это же совершенно безмотивное убийство. Без всякой причины. И сейчас тоже с этой девушкой…

– Безмотивные убийства, м-да… Ты ж, Екатерина, в органах ведь не первый год.

– Да, но я никогда прежде не сталкивалась с…

– Безмотивные убийства – да разве же это редкость? Взял пистолет и ни с того ни с сего – бах, бах, семь трупов в супермаркете, потом выясняется: ни с кем из жертв никогда раньше, просто случайные прохожие, мишени для пальбы.

– Но если убийца – Угаров, то он действует как настоящий «серийник», а эта категория преступников безмотивно не…

– Имя второй жертвы надо сначала установить, а потом домысливать, – жестко оборвал ее Гущин. – И ты мне голову не дури. Я понимаю, тебе для статейки нужно такое-всякое – подробности, психология. А я тебе вот что скажу: я в розыске тридцать лет. НЕТ ПОРОЙ МОТИВА – ищем, устанавливаем, экспертизы проводим, бюрократию всю эту процессуальную, а его просто нет. Подозреваемый и сам объяснить не может: убил – и все, а почему, отчего… Какой дьявол его на это убийство толкнул, он и сам не знает. А если и знает, то нам не говорит. Потому что… «в молчанке» ему, душе его поганой, спокойнее, безопаснее.

– Я не понимаю вас, Федор Матвеевич.

– Поработаешь с мое, насмотришься с мое – поймешь.

В дежурной части УВД Гущина уже ждали коллеги, приехал и местный прокурор.

– Проверили видеозапись допроса несовершеннолетней свидетельницы Валерии Кусковой, ездили к ним на квартиру – там никого, соседи сказали, что мать девочки у родственников гостит, а сама Валерия – Лера у старшей сестры Полины в поселке Воронки, она там квартиру отдельно снимает. Фрагменты ткани одежды им предъявили на опознание, говорят – вроде похоже, было у Полины такое платье, но точно не убеждены. В Воронках участковый адрес съемной квартиры установил – там тоже никого, но квартира в подозрительном состоянии: окно разбито, у них первый этаж, воды полно – на подоконнике, на полу. Полину Кускову и ее сестру соседи днем не видели, но вечером слышали шум у них, голоса. Опознали «БМВ» – был, мол, такой, парковался. Старуха из квартиры выше этажом опознала по фото Угарова – говорит, встречала его, приезжал, мол, к старшей из сестер – к Полине, ночевал, что-то вроде приходящего ухажера.

– Вот тебе и безмотивное убийство, – хмыкнул Гущин, обращаясь к притихшей Кате. – Все сходится на НЕМ. Если там, на шоссе, тело Полины Кусковой, то… где же ее малолетняя сестра? Что он сделал с ребенком, подонок?

Глава 32

Свет вечерний

Санитарка Верочка Дягилева торопливо шла по стеклянному переходу госпиталя. На ногах – тапки, волосы тщательно убраны под медицинскую шапочку. И все равно придется переодеваться: если ее оставят дежурить в реанимации сегодня ночью, там строгие порядки, а теперь в связи с последними событиями в госпитале стали еще жестче.

А вот и «дыра» в стеклянной стене. Отверстие, наскоро затянутое несколькими слоями полиэтилена, все в госпитале называли дырой и терпеть не могли вопросов удивленных посетителей или вновь поступивших больных – как, мол, эта дыра там, наверху, в стеклянном переходе, образовалась. Уж скорее бы приехали ремонтники, но, наверно, все никак «секцию» не подберут, не сделают, чтобы вставить. Через пластик ничего не видно. Верочка Дягилева невольно замедлила шаг, остановилась. Здесь все и произошло. И теперь там, внизу, в старом корпусе, ТО отделение закрыто, а палата номер 36 вообще опечатана.

Сквозь противоположную дыре прозрачную стену льется вечерний свет. Какой яркий закат сегодня, оранжевый, даже глазам больно. Наверное, все из-за туч, что никак не уходят прочь. Краски словно на картине, очень красиво и вместе с тем как-то мрачно, зловеще смотрится. Оранжевое пятно на больничном пластике…

Отсюда и котлован виден, куда упало тело. А вон там валялась разбитая каталка. Ужасный случай… Теперь, вероятно, и начальство пострадает, снимут кого-нибудь, за такие вещи всегда снимают с должности… Хотя в чем, например, виноват главврач, если больной вдруг решил покончить с… Нет, снимут – это точно, недаром говорят, что какая-то комиссия приезжала или даже не комиссия, а спецгруппа какая-то сверхсекретная и они сразу же забрали тело из морга. Вообще опять какие-то странные слухи бродят по госпиталю. И ей, Верочке Дягилевой, это не нравится. Надо линять, искать другое место работы, пусть даже и в обычной городской больнице. Хватит с нее того, прошлого случая и…

Мобильный.

– Алло?

– Вер, ты где застряла? Спустись в приемный покой, тут на «Скорой» пострадавшего в ДТП доставили, забери документы для отделения нейрохирургии.

Верочка Дягилева заспешила к лифту, по пути еще раз оглянулась: дыра, ощущение такое, что этот свет оранжевый, свет вечерний не через прозрачные стены перехода проникает, а сочится сквозь мутный полиэтилен, заполняя собой пространство.

Через пять минут она уже возносилась на лифте из приемного покоя на одиннадцатый этаж, в отделение нейрохирургии. Больной по фамилии Голован, какая смешная фамилия, звать Иваном, привезли его на «Скорой» из красногорской больницы. Сопровождали машину два сотрудника уголовного розыска: якобы потерпевший в ДТП водитель – какой-то важный свидетель, в больнице его первично обследовали – нужна срочная сложная операция, закрытая черепно-мозговая травма, звонили в Склифосовского, там все дежурные бригады заняты, оперируют, привезли сюда, в госпиталь. Надо же – ночная операция как раз на ее дежурство, вот вам и практика наглядная…

Отдав документы, Верочка задержалась в отделении нейрохирургии, как и положено было по должностной инструкции. Сейчас у всей дежурной бригады будет много работы, куда-нибудь точно отправят и ее.

Солнце село – из окна одиннадцатого этажа краски майского вечера совсем-совсем другие. Сумерки, скоро стемнеет. Этот водитель бедный, наверное, сильно ударился головой. Голован – головой… Они сейчас все ездят на бешеной скорости, без всяких правил. А вообще это редкий случай, когда гражданского привозят в ведомственный военный госпиталь. Но Склиф загружен в этот вечер под завязку, а в обычной больнице с такой операцией не справятся, квалификация не та.

– Вторая операционная готова… оперировать будет Одиноков, сам… Так, где санитарка?

– Я тут, – откликнулась Верочка Дягилева.

– Вы в лабораторию, вот код – отроете сейф-холодильник с запасами плазмы, тут написано – заберете все по списку и привезете.

Зажав бумажку с кодом, Верочка пулей полетела назад. Кровь нужна, обычное дело, сейчас она привезет несколько упаковок. По дороге захватила столик на колесах – удобнее будет везти. Лифт что-то никак не вызывается. Как вечер, так всегда что-нибудь не так. Электричество они, что ли, экономят таким образом?

В пустом гулком холле свет не горел. Лаборатория в старом корпусе, идти надо как раз мимо того, закрытого отделения.

Выложенный мраморными плитами пол, широкая лестница с гранитными ступенями. Дверь отделения… Верочка оглянулась через плечо. Это что еще за новости? Дрожь в коленках? ТАМ все закрыто и опечатано. И вообще там скоро начнется ремонт, и даже если там и БЫЛО ЧТО-ТО ТАКОЕ, то скоро все… Там ничего не было, подумаешь, одной нервной бабе – старшей медсестре что-то привиделось или приснилось в палате, и она заорала, как ненормальная, будто ее убивали, вырывали сердце…

Стоп, стоп, стоп… Только ВОТ ТАК возле этих чертовых дверей не надо. Сердце вырывали… Ничего не было, может, она, эта старшая медсестра Багрова, просто тогда напилась. А что? Недаром ведь ее уволили. Сначала на больничный хотели отправить, а она упиралась, все на работу таскалась, иногда, говорят, даже ночевала тут, но… Все, уволили. А отделение закрыли, поставили на плановый ремонт. Скоро все вообще переведут в новый пристроенный флигель, отделение неврологии, кажется, уже на днях туда переезжает. И лаборатория тоже…

Верочка свернула по коридору к дверям лаборатории. И тут света мало, чертовы фотоэлементы! Скрип… Она оглянулась: дверь ТОГО отделения… ей это мерещится? Такое ощущение, что она приоткрыта…

Нет, не может такого быть. Ну конечно, все это чушь, дверь закрыта и опечатана. А того, кто там был, кто лежал в тридцать шестой, уже нет на свете. И тело его увезли из морга. За ним приехала какая-то секретная спецгруппа и забрала – так говорят, так объясняют официально.

И она, Верочка Дягилева, должна в это верить.

НАДО ОТСЮДА ЛИНЯТЬ…

УХОДИТЬ КАК МОЖНО СКОРЕЙ…

Но ее же послали за кровью в хранилище, больному предстоит сложная операция, и ее не начнут, пока она не привезет упаковки с донорской кровью. Это ее работа, ее обязанность, а эти трусливые совершенно безумные мысли…

Она открыла двери лаборатории, после шести вечера здесь все затихало – кабинеты закрыты, сотрудников нет. Хранилище в конце коридора, там кодовый замок, код стоит и на холодильнике, где хранится кровь. Иногда код меняют – это все в инструкциях прописано. Она набрала код, протянула руку к выключателю. Хранилище совсем небольшое – стеллажи, несколько холодильников, окно, закрытое жалюзи. За окном – темнота.

Верочка набрала код и на замке холодильника, открыла и, сверяясь со списком, начала внимательно искать нужные упаковки. Только не дай бог что-то перепутать, надо все тщательно проверить.

Она копалась в холодильнике, целиком поглощенная сверкой данных, как вдруг…

Этот звук…

Верочка оглянулась. За ее спиной стояла старшая медсестра Наталья Багрова.

– Вы?! Как вы тут… Господи, я вас сразу не узнала…

Старшую медсестру И ПРАВДА БЫЛО ТРУДНО УЗНАТЬ.

– Как вы тут очутились? В такое время? Вас же… вы же больше здесь не работаете… Что… что вы делаете… так нельзя…

Верочка не успела договорить, не успела даже закричать: сильный удар в грудь отбросил ее к окну. Багрова опрокинула столик на колесах, устремляясь к содержимому холодильника. Схватила несколько контейнеров с плазмой. Пальцами, ногтями начала терзать прочный пластик, потом вцепилась в край упаковки зубами.

Фонтан крови ударил в потолок, окропил скорчившуюся в углу санитарку Дягилеву. Она поползла к двери, но новый удар – ногой в живот опрокинул ее на пол.

Медсестра Багрова… Впрочем, от старшей медсестры Натальи Багровой в этом создании уже мало что осталось – рваная госпитальная роба, заляпанная грязью, испещренная какими-то бурыми пятнами… Хрипя, она, как гиена, рванула пластиковую упаковку зубами.

– Помогите! Она здесь, она сумасшедшая!! – собрав остаток сил, Верочка Дягилева вскочила на ноги.

Рванула тяжелую железную дверь на себя. Хриплое дыхание сзади… Еще минута, и эта сумасшедшая тварь схватит ее за волосы, затащит обратно, а потом… потом все, конец…

– Помогите! Спасите!!! – Дягилева закричала так, что ее услышал весь госпиталь.

Свет вечерний…

Тьма ночная…

Кафель…

Красное на белом…

Гнилой смрад, бьющий в нос…

Смерть…

Шаги по коридору, бегут… бегут сюда… люди…

В лабораторию ворвались медбратья, врачи, солдаты охраны – все, кто услышал – на этажах, в лифте, на КПП.

Среди своих спасителей Верочка Дягилева увидела и заведующего ТЕМ САМЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ, теперь уже закрытым, наверное, навсегда. Он застыл в дверях лаборатории, как громом пораженный.

Никогда, никому не рассказывал потом завотделением, ЧТО ОТКРЫЛОСЬ ЕГО ВЗОРУ.

Разбросанные упаковки плазмы, лужа крови на полу, а в ней извивающаяся, раздувшаяся, как гора, пиявка – красная, алчно сосущая, ненасытная.

Кругом кричали: она совсем спятила! Как она проникла сюда? Кто ее пропустил на территорию госпиталя? У нее припадок, это истерия!

Медбратья бросились на старшую медсестру Багрову, заломили ей руки за спину, прижали к полу.

А ОН, завотделением, ничего этого не видел – только кровавые брызги, только извивающуюся багровую тварь…

Пиявка, кровосос, UPIR…

УПЫРЬ…

ЭТО ЖЕ КАМЕННЫЙ ВЕК, СРЕДНЕВЕКОВЬЕ…

А ТЫ… ВЕРИШЬ В РАЙ НЕБЕСНЫЙ?

А ТЫ ВЕРИШЬ…

– Вызывайте бригаду из Ганнушкина! Сделайте же ей укол скорей! Черт, она меня ногтями!

Шприц с тройной дозой успокоительного оказался в руках завотделением. Игла… Это не поможет. Разве шприц – это оружие против…

Укол был сделан в шею, старшая… теперь уже бывшая медсестра дернулась, как будто ее ужалили. Из груди ее вырвался вопль – так кричат сумасшедшие, когда на них надевают смирительную рубашку.

Глава 33

Засада

За Андреем Угаровым оперативники отправились сразу по двум адресам: на Таллинскую улицу, где он проживал, и в Теплый Стан на улицу Академика Виноградова, где в новой высотке жила Анна Гаррис. После проверки оказалось, что обе квартиры – пусты. На Таллинской квартиру просто вскрыли с понятыми, осмотрели и оставили засаду. На улице Академика Виноградова все было сложнее.

– Хозяйка на работе, уехала на своей машине, вон место ее парковочное в подземке пустует, – отвечала консьержка. – У нее двушка на пятом, хорошая, просторная, – для одной в самый раз, только она не одна, дружок у нее молодой завелся. Тут на днях вместе их видела. Сейчас как? Сейчас нет, я ж говорю – сама на работе, приезжает обычно в девять, а то и позже, смотря какие пробки, здесь у нас порой такое светопреставление с этими пробками бывает. Водители из машин выходят, курят – все стоят в оба конца.

С разговорчивой консьержкой внизу оставили сотрудника милиции – под видом электрика. Квартиру вскрывать не стали. Хозяйку и Угарова (если придет) решено было дожидаться на этажах: на третьем и на шестом дежурили оперативники.

Время шло.

Из окон многоэтажки, стоявшей на юру, были, видны только стройки – неподвижные краны, скелеты домов, зеленые щиты, отгораживающие МКАД, и яркий оранжевый закат, съедаемый наползающими со всех сторон тучами.

В девять часов вечера снова начался дождь. Сквозь его пелену было видно, как во двор въехал новенький «Крассовер». Анна Гаррис вернулась с работы одна.

В окнах ее квартиры зажегся свет. Через дверь был слышен телевизор: новости по Первому каналу. Телевизор работал до одиннадцати, потом его выключили. Свет погас на кухне и в одной из комнат: Анна Гаррис переместилась в спальню.

И в этот момент снизу, из «будки» консьержки, дежуривший там оперативник доложил:

– Он возле подъезда. Его машины не видно.

Писк домофона. Анна Гаррис что-то не торопилась открывать – может, была в ванной, а может, в туалете зависла. Снова нетерпеливый сигнал.

– Пусть консьержка открывает, впустите его, а то может уйти, – приказал старший группы захвата. – Пусть поднимается, мы его встретим.

По знаку «электрика» встревоженная не на шутку происходящим консьержка нажала на кнопку домофона и открыла дверь подъезда. Возможно, в этой нелепой поспешности, в желании поскорее заманить ЕГО внутрь и крылась та роковая ошибка, от которой, увы, не застрахованы любые спецоперации.

Угаров вошел в подъезд, поднялся мимо «будки» консьержки к лифту. «Электрик», не получивший приказа на личное задержание, лишь наблюдал за ним через стекло. Вид фигуранта ему чрезвычайно не понравился и одновременно укрепил в мысли, что это ТОТ САМЫЙ, и никто иной.

С Угарова ручьем текла вода. Он вызвал лифт и достал из кармана мобильный, набрал номер в одно касание. В квартире Анны Гаррис наверху заиграл, запел телефон – рок-н-ролл, веселая квартирка!

Лифт поднимался на пятый этаж, оперативники ждали. Остановился, двери открылись.

– Алло, Андрюш, это ты, прости, я в душе была, не слышала звонка.

Женский голос в мобильном телефоне. Угаров позвонил в дверь, не отвечая.

– Алло, ты где? Подожди, кто-то звонит в дверь. Бегу, бегу… Кто там?

– Я, – ответил Угаров в трубку.

Анна распахнула дверь. Она была в махровой простыне, с мокрыми волосами. Увидела его на пороге и…

– Что с тобой? У тебя такой вид… Где ты был, что-то с машиной, да? Ты весь в грязи…

Ее зрачки расширились – удивление, страх, тревога: за спиной Угарова у лифта она увидела троих незнакомцев. Они появились бесшумно – с верхней и с нижней лестниц.

– Что происходит?!

Угаров обернулся и… У него был один путь, как им всем тогда казалось, в ее квартиру – и попытаться захлопнуть за собой дверь, но эту возможность они отлично предусмотрели. Но он не сделал того, чего они ожидали. Они недооценили его.

Удар! В тесном пространстве лестничной клетки его тело развернулось, и старший группы захвата, получив сокрушительный удар ногой в челюсть, повалился на своих коллег. Угаров, не разбирая дороги, прыгнул вперед, наступив на тело упавшего. Крик боли, возня…

И вот он уже на лестнице.

– Стой! Стреляю!

Предупредительный вверх, как и положено по уставу, а драгоценные секунды потеряны…

– Стой!!

Снизу на шум выстрелов уже мчался «электрик», расстегивая на ходу кобуру. Сверху по лестнице бегом спускались оперативники. На площадке третьего этажа Угаров, зажатый в клещи, остановился.

Выстрел!

ГДЕ, КОГДА ЭТО УЖЕ БЫЛО?

НА КОГО ШЛА ОХОТА?

Выстрел! Треск разбитой плитки на полу у самых ног. Его не хотели убивать, его собирались взять живым.

ВЫСТРЕЛ!

КТО-ТО БЕЖИТ ПО ДОРОГЕ – СРЕДИ ПЫЛИ, ГАРИ, СРЕДИ ЭТОГО ОРАНЖЕВОГО ЗНОЯ…

Выбив плечом стекло на площадке третьего этажа, Угаров прыгнул вниз – не глядя, не разбирая, что под ним – кусты, припаркованные машины, мокрый асфальт:

Он упал плашмя на крышу «Тойоты», и она прогнулась, смялась. Оперативники думали, что он расшибся и уже не поднимется. Но они и здесь его недооценили.

Звон разбитого стекла. Угаров был на ногах у машины, его шатало, через высаженное боковое стекло он открыл дверь «Тойоты», рванул на себя.

– В голову не стреляй! – успел крикнуть старший группы подоспевшему «электрику», который уже вскинул пистолет.

Выстрел!

Пуля чиркнула по крыше «Тойоты», оставив свой след.

Рев мотора – сокрушив шлагбаум парковки, машина рванулась со двора и сразу как будто растворилась в дожде.

Глава 34

Анализ ДНК

О том, чем закончилась засада на улице Академика Виноградова, Катя не знала. По пути из Архангельского в Москву она позвонила Мещерскому. После того, что она видела у театра Гонзаго, одиночество казалось нестерпимым – настоящей пыткой, казнью. Пусть друг Сережка и ужасен в своей бороде, но с мозгами-то у него все по-прежнему в норме, светлые мозги, незамутненный источник, а как раз этого ей сейчас очень не хватает.

Ну и, конечно же, Мещерский тут же пригласил ее отужинать в том самом тайском ресторане на Чистых Прудах.

– Катюша, закажи бамбуковую рыбу, они туда добавляют кокосовое молоко.

– Не хочу, кусок в горло не лезет.

– Почему?

И Катя рассказала ПОЧЕМУ. Все рассказала, что знала, что видела и чего не понимала.

– Дела… – Мещерский как-то сразу тоже позабыл про «бамбуковую рыбу» и «дим-самы». – Ничего себе… вот черт… И вы в убийстве этой девушки Кусковой Полины опять Угарова подозреваете?

– Его машину у парка снова камера зафиксировала, дважды такие совпадения не бывают.

– Но он не способен убить.

– Можешь за него поручиться?

– Я знал его в юности, мы жили в одном дворе.

– Сколько времени прошло с тех пор.

– Я хотел ему помочь, думал – все это какая-то ошибка. Там, в камере, он мне сказал, что безумно любит одну женщину, ее Анна зовут, назвал мне ее телефон и попросил ей позвонить, рассказать, что он в милиции. И я позвонил ей.

Катя подумала: так вот кому Гущин обязан утечкой информации и вмешательством в дело адвоката.

– Вот ты позвонил, сделал жест благородный, а знаешь, что из этого вышло? Вот он теперь на свободе, и вторая жертва мертва. Знаешь, в каком виде труп нашли? А он был с ней знаком, с этой Полиной Кусковой. Говоришь – влюблен безумно в одну, которую Анной звать, так она ему в матери годится, судя по нашим данным, а эта Полина – он к ней ночевать приезжал, она у него вроде запасного варианта была, на всякий случай, а потом под нож пошла.

– Не может такого быть!

– Соседи Полины видели его там, у нее, в Воронках. Младшая сестра Полины тоже пропала, ее в розыск объявили, может, и она убитая где-то лежит, спрятана. Эх, Сережка, знаешь, как называется этот твой жест, этот твой звонок тайком? Предательство. А Гущин еще хотел, чтобы ты помог нам.

– Ну знаешь, выбирай выражения, – внезапно вспылил кроткий и деликатный Мещерский. Борода его встопорщилась от обиды, щеки покраснели. – Предательство… Я и думать не думал… И Андрюха Угаров на такое не способен. И потом, это ведь не я его выпустил, не я ему дверь камеры открыл, а вы. Что же этот твой лысый полковник, ас оперативного сыска, так работает, что какой-то паршивый адвокат приехал и все там у вас сразу с ходу порушил – и доказательства, и обвинение.

– Ну знаешь, ты тоже выбирай выражения! – Катя шлепнула ладонью по скатерти, так что звякнули бокалы. Она не терпела, когда кто-то посторонний (пусть даже друг Сережечка) критикует «их работу».

Подошел официант.

– Проблемы? Что закажете на десерт?

Мещерский засопел, взял меню.

– Мы еще не выбрали, позже.

Катя молчала. Минуту молчала, пять минут, потом ей это надоело. Ведь она вызвала Мещерского не ссориться, а советоваться, эксплуатировать его светлые «серые клеточки».

– Ладно, все хороши, чего уж там, – вздохнула она. – Мир?

– Конечно, мир. – Мещерский тоже вздохнул, растерянно заулыбался. – И я своей вины не снимаю, только он… Андрей… я представить себе не могу его в роли убийцы.

– Все на нем сходится, но есть одно обстоятельство, вернее, не одно даже. – И Катя начала рассказывать Мещерскому про посещение дома Москалевых, про визит генерала в Центр иммунологических исследований, а также про госпиталь.

– И все это случилось за эти два дня с той нашей встречи?

– Многовато событий?

– Я что-то окончательно запутался. – Мещерский погладил бороду. – А при чем тут ВСЕ ЭТО?

– Не знаю. – Катя отвечала совершенно искренне. – Просто у меня из головы не идет все это. Их семья. Они ведь совершенно обычные люди, отец военный – ну пусть он занимает высокую должность, а мать Регина – она просто генеральская жена, каких сотни… И мальчик, он просто школьник… сбежал из дома, и это все тоже бывает, случается, но…

– Что «но»?

– Там у них что-то не так – в их доме. В их семье. Я, когда туда попала, сразу это почувствовала. Регина… она словно чего-то боялась. Сложно объяснить, это надо видеть. И мальчишка, он… Понимаешь, я его спросила: это ты был тогда на шоссе? Я имела в виду показания свидетельницы из Белян. Она возвращалась под утро на машине из аэропорта и увидела на дороге подростка, в котором потом опознала пропавшего Данилу Москалева. И она не остановилась, проехала мимо, сказала, что испугалась. Испугалась мальчишку, такое выражение еще странное употребила: «он словно что-то высматривал, караулил», ее до смерти напугал его вид. И когда я его спросила, я ЭТО и ТОЛЬКО ЭТО имела в виду.

– Ну?

– А он… Он так себя повел, будто… Там, у этих Белян, потом, уже ночью, случилось ДТП. Почти что на наших глазах. Пьяный водитель не справился с управлением и вылетел в кювет, машина перевернулась. Когда мы подъехали, он был весь в крови и орал… Мы решили, что это шок. У него было практически оторвано одно ухо, и он кричал, что кто-то только что напал на него, разбив стекло, схватил его за шею, ранил. Это, конечно, был пьяный бред. Но там, в доме у Москалевых, мне вдруг на какую-то долю секунды показалось, что Данила… что он… ОН тогда дотронулся именно до уха, и в лице у него было что-то ненормальное, что-то дьявольское… Сережа, у меня было такое впечатление, что он… ОН НАМЕКАЕТ, понимаешь? И одновременно издевается.

– Катя, ты прости, но все это как-то…

– Да я понимаю. Разве я спорю? – Катя пожала плечами. – И тем не менее есть кое-какие конкретные факты. Ну, во-первых, Надежда Тумайкина – первая жертва, она была домработницей в семье Москалевых. Ты сам свидетель, как генерал вдруг ни с того ни с сего явился на место происшествия.

– Но он же тоже в органах служит. Он вел себя как большой важный начальник.

– Не совсем, не совсем. – Катя покачала головой. – Во-вторых, Москалев привез образцы своей крови для анализа ДНК, для сравнения с теми образцами, которые были взяты с места убийства.

– По-твоему, этот ваш генерал… как ты сказала, этим самым НАМЕКАЕТ, что он и есть настоящий маньяк? Не там, мол, ищете, вот он я, проводите экспертизу, сравнивайте. Потом берите, вяжите меня, все что угодно со мной делайте, только, пожалуйста, остановите меня. Да брось, Кать, это уж совсем ни в какие ворота, – хмыкнул Мещерский. – Это из области бульварщины типа «оборотень в погонах». Генерал Москалев – маньяк, убивший домработницу… Абсурд.

– Анализ ДНК не только идентифицирует личность, – сказала Катя, – устанавливаются еще родственные связи.

– То есть ты хочешь сказать…

– Что, если он подозревает, Сережа? И хочет свои подозрения проверить, убедиться с помощью экспертизы?

– Подозревает своего сына в убийстве? Двенадцатилетнего пацана?

Снова возник официант с твердым намерением получить наконец-то заказ на десерт. За столом повисла пауза.

Долгая пауза. Катя ждала, когда же, ну когда Мещерский перестанет вот так глупо таращиться, переспрашивать, кудахтать, как курица, когда же призовет на помощь все свои аналитические способности, логику свою хваленую, которой так порой кичится. Но он только запустил пальцы в свою кудлатую бороду. А она, эта чертова борода, – что она смыслит в таких вещах?

– Регина мне сказала, что все началось после посещения госпиталя, – Катя смотрела за окно, на вечерние огни, на грохочущий трамвай, проносившийся мимо ресторана по Чистым Прудам. – В госпитале творятся странные вещи, я сама тому свидетель. Полковник Приходько мертв. У нас все сходится на Угарове. А я… я завтра пойду к Гущину, не знаю, что получится, но я все-таки должна, обязана с ним еще раз поговорить.

Глава 35

Оторвался от погони

Угнанную «Тойоту» Андрей Угаров бросил на какой-то улице – он не помнил названия. Он вообще ничего не замечал, целый мир, целый город ночной – Москва – окружал его со всех сторон: огни, рекламы, мокрый асфальт, редкие прохожие, спешащие домой под зонтами, милицейские сирены все глуше, дальше – нет, ничего этого он не замечал.

Дождь нескончаемый… Чья-то тачка, припаркованная у кафе. Звон разбитого стекла, сигнализация сработала – наплевать, он проворнее, быстрее – снова за руль – мотор завелся. Темные улицы, поворот направо. Мимо проплыла высокая стена. Нет, это не Архангельский парк, это Донской монастырь. Как его занесло сюда? Дальше Шаболовка, здесь можно снова поменять машину, найти подходящую в каком-нибудь дворе.

Дождь… Хлопнув дверью краденого авто, он подставил свое лицо под холодные струи. Он оторвался… Погоня где-то там далеко позади. Они, ЭТИ, его не найдут. Его отыщут ДРУГИЕ.

Плечо саднит… Что это, кровь? Он поранился о стекло, когда прыгал. Это его кровь, надо же… Он смотрел на свою испачканную ладонь с тупым удивлением. Темный двор-колодец старого «сталинского» дома. Еще пять минут назад был ведь на улице возле машины. Он не помнит, как прошел эти двести метров. Темный двор, в окнах нет света. Никто не увидит его здесь, никто не донесет. Но никто, никто и не поможет ему.

Может, в Донском монастыре помогут ему? Нет, он ведь никогда ни во что такое не верил. Даже не задумывался, он просто жил так, как считал нужным, так, как хотел. И вот ЭТО вошло в его жизнь без спроса, не требуя ни веры, ни его согласия.

ВОТ ТАК, НАВЕРНОЕ, СХОДЯТ С УМА.

Он лишился рассудка там, в парке, когда увидел ту проклятую бабу и пошел за ней следом по аллее… Да, да, он лишился рассудка, он болен…

Но он ведь сам хотел этого – идти, преследовать по пятам, выследить ее, узнать, где она живет и… Это был его выбор. И он помнил то свое состояние в тот момент – в тот великий страшный момент. Он ненавидел и одновременно ощущал полную свободу. Он ощущал себя божеством, в чьей власти и жизнь, и смерть, и ненависть, и любовь, и память…

Там, на той аллее, в том парке, где мать навсегда покинула его, ушла из его жизни, он мог наконец отомстить ей за все.

И это неважно, что на ее месте тем вечером оказалась другая. Замена объекта – это же так просто. Они все одинаковы, шлюхи, когда стонут от страсти в постели, когда кричат от боли…

Там, во дворе, – не в парке на аллее, а во дворе своей деревянной хибары она не успела вскрикнуть…

И ЧТО ЖЕ СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ?

Скорчившись под навесом окрашенной в оранжевый цвет детской беседки, Угаров долго сидел неподвижно. От погони он оторвался, второго захода на нары в камеру не будет, уж об этом он позаботится, но все остальное… Этот ужас, который с некоторых пор его окружает, дышит ему в затылок…

Анна сегодня вечером испугалась его вида, вот куда уже дело зашло. А Полина там, тогда… У нее было такое лицо – изумление, гадливость, отвращение, отчаяние. Эта девчонка, ее сестра… с ней, наверное, уже кончено. А ведь он пытался ее спасти. ВЕДЬ ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЫТАЛСЯ СПАСТИ ЕЕ. Она просила, умоляла его об этом в тех его жутких снах, в видениях.

Пыль на дороге…

Пестрый подол, детские сандалии, брошенная в пыль ноша. Еще живая добыча…

Она ведь совсем еще ребенок, она протягивала к нему руки, она…

КОГО ОНА ПРОСИЛА О ПОМОЩИ – УБИЙЦУ?

БОЖЕ, КТО ПОМОЖЕТ МНЕ, ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ, БОЖЕ, Я ПРОШУ ТЕБЯ…

«Кто хоть раз прольет кровь – будет в аду» – чем эта фраза была для него раньше? Пустым звуком, сотрясением воздуха. Целый мир, целый город ночной окружает его – огни, рекламы, мокрый асфальт, майский дождь, а он ничего этого уже не видит, не замечает.

С некоторых пор… с той самой поры он видит другое. И оно совсем рядом.

Парковая аллея… Дорога, уводящая вверх по склону горы. Где эти горы, в какой стране, он никогда не был там прежде, но он теперь знает все об этих местах.

Шпалера из роз… Зияющие провалы окон, облупленные стены, плоские черепичные крыши, булыжная мостовая…

Острый шип, он поранился об него в парке, когда делал вид, что ему все равно, – ОНА оглянулась, и он сделал вид, что просто хочет сорвать бутон, он не собирался привлекать к себе ее внимание до поры до времени. Острый шип вонзился в кожу, и кровь, его кровь…

Острый кол, потемневший от крови бесчисленных жертв, вбитый в ту булыжную мостовую…

ОНИ САЖАЛИ СВОИ ЖЕРТВЫ НА КОЛ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ РАСТЕРЗАТЬ ИХ НА ЧАСТИ. ОНИ ТАК ЗАБАВЛЯЛИСЬ.

Теперь он знает и это о НИХ. «Ты все равно будешь наш…» Из стакана, полного крови, что подносили ему во сне как чашу причастия, он не отпил ни глотка… В этом пока вся его надежда, зато он глотнул из другой чаши – и в этом его проклятие, его погибель.

Музыка звучит в ушах – что-то протяжное, щемящее сердце и одновременно тревожное, грозное: флейта-зурна, волынка-гайда и барабан. Это сердце его стучит в такт мелодии. Когда он впервые услышал ее? Когда сел за руль своей машины и тронулся с места – там, у ворот Архангельского парка.

Женщина, которую он не видел до этого никогда прежде, но которая по возрасту годилась ему в матери, вышла из ворот. Ее подруга, ее болтливая товарка осталась там, у колоннады. Надо же, о том, что он оставляет свидетельницу, он тогда даже не подумал, он был слишком возбужден, чтобы думать.

Женщина шла, а он медленно ехал следом. И так до самого ее дома, отчего-то она не села в автобус, хотя их прошло два или три мимо.

Ее дом окружал старый покосившийся забор, и едва он его увидел, сразу понял, что она одинокая.

Смеркалось. Он оставил машину на перекрестке, а сам пошел к дому. Там везде росли густые кусты – и у дороги, и на участке. Он оставался там дотемна, смотря на оранжевые окна. В доме работал телевизор. Женщина была одна. Абажур на террасе… Как только свет погас, он перемахнул через забор. В руках у него что-то было, тяжелое, он взял это из своего багажника. Куда он дел это потом? Выбросил – не там, конечно, не возле дома, а уже на подъезде к МКАД, когда возвращался.

Он стоял, сжимая в руке свое оружие, прикидывая, как это произойдет. Это должно было произойти в доме. Криков никто не услышит…

Но вдруг за его спиной раздался какой-то шорох. Шорох повторился в кустах, росших под окном. Потом что-то проскребло по стеклу, как будто пальцами провели, нет, острыми когтями…

Ему показалось, что он в палисаднике не один. Все внутри похолодело от страха, от разочарования. ВОТ ТАК, НАВЕРНОЕ, СХОДЯТ С УМА… КАЖЕТСЯ, ЧТО ВЫ НЕ ОДИН… В сырой душной тьме майского вечера перед незнакомым домом, дверь которого заперта изнутри на засов.

Свет вспыхнул на террасе, дверь распахнулась. Женщина, которую он выбрал, потому что она возрастом, обликом, всем своим видом так напоминала его мать, бросившую, предавшую его, ненавистную, обожаемую… вышла на крыльцо – в халате, с электрическим фонариком, китайской дешевкой.

Потом он упал в траву…

– Кто здесь?

Тишина.

– Кто стучал? Данилка, деточка, я сплю или… Я ведь слышала твой голос сейчас, ты тут? Зовешь меня? Ты что ж, опять из дома сбежал?!

Он не понимал, что она там бормочет – испуганно, удивленно, водя фонарем вправо, влево. Вот она спустилась с крыльца, ступила на дорожку возле кустов. Подняла свой дешевенький фонарик повыше и…

Луч света ударил прямо ему в лицо. Она его увидела.

ОНА ЕГО УВИДЕЛА.

Угаров закрыл лицо руками. Свет, этот острый, как жало, всепроникающий оранжевый электрический свет, он до сих пор ощущал его – кожей, порами, каждым нервом…

Когда он уходил оттуда, он оглянулся на дом. Свет горел только на террасе, и дверь была распахнута настежь.

Тогда он жалел лишь об одном – все произошло слишком быстро, он не успел ничего почувствовать толком.

Он вообще ничего не чувствовал, никого не боялся, не слышал никакой музыки – волынок, флейт, барабанов. Не слышал никаких чужих посторонних звуков. Только шум мотора, который отчего-то завелся не сразу, только шорох шин.

Он не думал о том, что случится потом.

А ПОТОМ КОЕ-ЧТО ПРОИЗОШЛО.

И сейчас, сидя в детской беседке в заливаемом дождем незнакомом дворе-колодце, сменив две угнанные машины, уйдя от засады, оторвавшись от погони, он увидел воочию ВСЕ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОТОМ.

Ветки кустов дрогнули, затрепетала сырая листва, как на ветру, но ветра не было в ту ночь. Кто-то выжидал своего часа в темноте, как терпеливый охотник. Кусты затрещали, и кто-то выбрался наружу из своего тайного логова. Дохнуло гнилым смрадом.

Женщина, лежавшая на дорожке, слабо застонала. Она была еще жива, истекала кровью. Кто-то подобрался к ней, по-звериному припадая к земле, принюхиваясь и урча от вожделения. Кто-то некрупный, малорослый, еще не научившийся хорошо охотиться на темных дорогах в одиночку. Ощупал ее разбитую, окровавленную голову, взвизгнул от удовольствия и впился острыми, как бритва, зубами в горло.

Предсмертный хрип…

Тело дернули и потащили в заросли, прочь из сада. С ним не собирались расставаться так быстро, потому что мяса хватило бы надолго…

Глава 36

Разговоры без свидетелей

Катя провела беспокойную ночь – ворочалась, перебирала в памяти факты, и не только факты, вставала, ложилась, включала лампу, выходила на балкон, слушала дождь, снова заливавший город. Ей мнилось, что она ВОТ ТАК готовится к предстоящему разговору с полковником Гущиным. Но на самом деле она не в силах была придумать даже первой фразы этой беседы – такой, чтобы заставить его слушать, не пожимая недоуменно плечами, не хмыкая недоверчиво.

У нее ничего не получалось. Нужные слова существовали где-то там, отдельно от этой реальности.

На работе в главке она постаралась привести в порядок мысли, занялась сначала неотложными делами пресс-службы. Да что же это, в самом деле, мир-то совсем не изменился, все как прежде, а если где-то с кем-то и происходит нечто странное, необъяснимое, то…

А может, все дело в неуемной фантазии? Как раз это и скажет ей Федор Матвеевич Гущин, выслушав: эх, молодежь, чем у вас только головы заняты, какой такой лабудой…

Мальчик с черешнями в больничном коридоре…

Два силуэта на фоне парковой стены… Она не могла ошибиться тогда, она узнала их обоих – его и медсестру… Где связь? Вот и Гущин резонно спросит: где тут связь, в чем она?

«Моего сына словно подменили»…

«Иди сссс-сюда, пад-ддд-даль…»

В этом связь? В истеричных фантазиях Регины Москалевой, в змеином шипении полоумной медсестры? Может, Наталья Багрова алкоголичка? Или наркоманка? Ведь в больнице все под рукой – и спирт, и сильнодействующие препараты.

Кровь, привезенная генералом для анализа ДНК, – за это можно зацепиться? Но результаты пока не готовы. Зато налицо другие результаты: пленки камер наблюдения, показания свидетельницы в парке, опознавшей Угарова, показания соседей Полины Кусковой, тоже его опознавших, следы колес его машины там, у дома, где произошло первое убийство.

Если «все началось с госпиталя», то отправной точкой этого самого «началось» является полковник Приходько – Троянец. Но у него ничего уже не спросишь, он мертв. И до этого информации практически никакой не было, он ведь НЕ ПОМНИЛ ничего. А может, все-таки что-то помнил? Привести в кабинет Гущина за руку того врача – завотделением? Так он и пойдет, как же, держите карман шире. У них вон даже тело покойника пропало, или вроде как забрали его из госпиталя, куда-то увезли. Может, действительно это какой-то неизвестный вирус, мутация из-за «последствий натовских бомбардировок» и ОНИ подцепили его по очереди? Тогда отчего только ОНИ – мальчик, медсестра…

Я ВЕДЬ ТОЖЕ БЫЛА В ТОЙ ПАЛАТЕ С ТРОЯНЦЕМ.

Троянец… Странный псевдоним, ассоциации сразу возникают – Троянская война, например… Полковнику Приходько доводилось бывать на настоящей войне, в «горячих точках». Там законы другие, законы военного времени, там убивают всерьез и так не любят это потом вспоминать – здесь, в этой нашей реальности, не обсуждают всуе ни в разговорах с коллегами, ни тем более в интервью с досужими репортершами. О том, как убивают на войне, как проливают кровь, те, кто это делал, молчат и стараются скорее забыть, однако это получается не у каждого. Генерал Москалев тоже был на войне, а его сын… Он ребенок, школьник, он ничего этого, слава богу, не видел. Они и Троянскую войну, наверное, в школе еще не проходили, и что такое троянский конь, им невдомек.

Троянский конь… еще одна ассоциация, нечто странное: на вид одно, внутри совсем другое. Этакий носитель, внедренный в иную среду, с совершенно особой начинкой, а в ней горе, беда, хаос, смерть…

Катя отключила ноутбук: пора, в розыске только что закончилась оперативка, путь к Гущину открыт. Что она ему скажет, начнет с метафоры, с троянского коня?

Возле дежурной части уголовного розыска она увидела группу сотрудников – вид у всех как после хорошей взбучки от начальства.

– Слыхали новость, Екатерина Сергеевна? – шепотом сообщил ей дежурный. – Этот, на которого в двух местах засады устраивали, – сбежал.

– Андрей Угаров?

– Не взяли его, ушел, в окно с третьего этажа сиганул. Провал, конечно, досадно, но, с другой стороны, теперь уж никаких сомнений – на нем оба эти красногорских убийства висят, иначе чего ж ему в бега подаваться?

– Девочка, сестра потерпевшей Кусковой, нашлась?

– Пока нет, ищут, ориентировка пошла. У них мать в отъезде. Никак связаться с ней не могут. Подождите, постойте, Екатерина Сергеевна, вы куда?

– К Гущину. – Катя была ошеломлена новостью. ВСЕ, что она собирала мысленно по крупицам, все, о чем собиралась толковать с Гущиным, в одночасье было повержено этой потрясающей новостью в прах.

– Придется подождать, у него посетитель, точнее, не посетитель даже… шишка министерская.

– Кто?

– Генерал Москалев.

Катя посмотрела на плотно закрытые двери кабинета. И села на диван в приемной, твердо решив дождаться развязки.

В этот день планы Сергея Мещерского были просты: ехать в офис турфирмы «Столичный географический клуб» и там уже, сориентировавшись по обстановке, «пахать, как папа Карло», подготавливая очередной тур для туристов-экстремалов. Увы, офисные дела шли неважнецки, спрос на путешествия упал, вся надежда была на лето, которое уже не за горами. Каких-то пять дней мая, а там… Мещерский ненавидел пляжный «мещанский» туризм, однако в трудные времена приоритеты и фирменную стратегию приходилось менять. О том, что вчера рассказала ему Катя, он как-то, если честно, даже и не… Требовалось срочно настроиться на деловой лад, а подобные беседы к этому не располагали.

Позавтракав на скорую холостяцкую руку, он быстренько собрался, взял ключи от машины и вышел из квартиры, повернулся, чтобы запереть дверь, и внезапно почувствовал, что за спиной кто-то есть. Кто-то неслышным шагом спустился с верхнего этажа и встал, заслоняя собой лестничный пролет.

– Не закрывай.

Мещерский обернулся:

– Андрей, ты?!

– Тихо, не ори, впусти меня.

Что-то в голосе друга юности было такое, что утреннее бодрое настроение Мещерского разом улетучилось. В прихожей, когда они вошли в квартиру, он разглядел Угарова и…

– Откуда ты такой? Вот черт… Андрюха… ты подрался, что ли? На тебя напали? Опять с долгами проблемы?

Угаров застыл перед зеркалом. Грязный, небритый, окровавленный, в промокшей одежде, вся его мужская привлекательность, весь его прежний кураж, все, что так шло ему и так отличало от других с ранней молодости (Мещерский это отлично помнил), пропало – он как будто постарел лет на десять.

– Ты один?

– Слушай, да что произошло-то?

– Я спрашиваю, ты один тут? – Угаров шарил взглядом по квартире.

– Один.

– Это хорошо, просто отлично, я боялся – может, девка какая-нибудь у тебя ночует.

– Андрей, послушай…

– Ничего не изменилось, те же карты географические вместо обоев… Давно я у тебя не был.

– Не хочешь снять с себя все мокрое, ты что, под дождем шатался?

– Есть чего-нибудь выпить? – Угаров тяжело опустился на диван.

Мещерский достал из бара бутылку рома.

– У тебя опять проблемы с милицией? – спросил он, как ему показалось, напрямик.

– Проблемы… да, можно и так назвать. – Угаров одним махом осушил стакан. – Налей еще.

– Слушай, подожди…

– Дай еще! Я без этого говорить не могу. Я пришел поговорить с тобой, больше мне не с кем, никто не поверит. А ты… ты и так наполовину в курсе.

– В курсе чего я… а, ты насчет ареста…

Мещерский чувствовал: что-то не так. Этот неожиданный приход Угарова, его вид, его голос. Что Катя вчера говорила о новом убийстве?..

Угаров хлопнул второй стакан. Но алкоголь подействовал мало.

– Сними хотя бы куртку, мокрая вся, тебя вон озноб бьет.

– Это не от холода. Ты точно тут один?

В его настойчивости было что-то маниакальное. Мещерский не узнавал друга, того, чью невиновность он так отстаивал. Но, кроме маниакальности, в вопросе сквозила и скрытая мольба, просьба о помощи. И Мещерский ее услышал.

– Здесь ты в полной безопасности. – Ему показалось, что он нашел для товарища нужные слова. – Дай я гляну, что у тебя с рукой, йодом обработаю. Где ты так порезался-то?

– Стекло там было.

– Где там?

– В подъезде у Аньки. Я от ментов сбежал.

– Сбежал? Слушай, но тебя же отпустили… твой адвокат, я слышал… Я же тогда позвонил этой твоей Анне, все рассказал.

– Как кореш себя повел, не как сука. – Угаров усмехнулся, и что-то прежнее мелькнуло в его лице, что-то прежнее – бесшабашное, светлое, на один краткий миг.

Сердце Мещерского сжалось, он вдруг понял: прежнего уже не будет никогда…

– Андрей, ты успокойся. Тебя тут никто не найдет, я с тобой.

– Надолго ли тебя хватит, когда все узнаешь. – Угаров глотнул прямо из бутылки. – Ты мне не поверишь, скажешь – спятил.

– А ты спятил? – Мещерский смотрел на его дергающееся лицо.

– Не знаю, реши сам. За меня. Ладно, хватит, это все равно теперь ни к чему. – Угаров отпихнул от себя руку Мещерского с пузырьком йода. – Помнишь, когда менты меня привезли… туда, в Архангельское… Там в камере я тебе…

– Но это же была ошибка! Убийство той женщины… домработницы генерала… Это ошибка, я им не поверил, я Кате не поверил, да она и сама сомневается. Ты мне сказал, что ни в чем не виноват, что это просто…

– Я ее убил.

Мещерский попятился. Лучи солнца падали из окна на паркет – оранжевые квадратики света.

– Я ее убил… ту бабу из парка. – Угаров повторил это очень медленно, отчетливо, чуть ли не по слогам. – Как они вычислили, взяли меня так быстро… вот умора…

Он начал смеяться. И смеялся все громче, громче, раскачиваясь.

– Прекрати!

Смех оборвался так же внезапно, как и возник.

– Чего ж не спрашиваешь – как, за что? – спросил Угаров после долгой паузы.

– Я не верю, ты… я ж тебя знаю сто лет, ты на такое не способен.

– Я ее шарахнул по голове – там, у ее дома, ночью.

– Но она же… она же совершенно посторонний человек, ты ее даже не знал прежде, совершенно чужой, просто случайно встреченная прохожая. – Мещерский чувствовал, что плетет что-то дикое, несуразное. – Как же ты мог?! Почему? Что она тебе сделала?

– Ничего.

И от этого коротенького «ничего» сердце Мещерского упало.

– Я туда в парк зашел случайно, это я тебе, пожалуй, правду тогда сказал… Стоял, смотрел на деревья… Там такая аллея тенистая, она все та же, прежняя, неизменная, как и эти твои обои… Мать по ней тогда ушла, даже не оглянулась на меня…

– Что?!

– Помнишь, как меня во дворе нашем пацаны долбали: «Где твоя мать-б…?» Дрался без пощады, а впору самому бы спросить. Она там, в аллее, когда уходила от нас с отцом, даже не оглянулась… жила себе, и я жил… Но мне всегда хотелось ей доказать… нет, отомстить, чтобы она знала, что я… Я ее люблю до сих пор и… ненавижу. И не хочу, не могу допустить, чтобы она уходила по той аллее…

Мещерский смотрел на него и видел перед собой безумие.

– Та баба в парке не особо даже была на нее похожа, ну, может, возрастом, фигурой. Я пошел за ней следом. Знаешь, как будто волна накатила и несет… Идешь, ощущение странное, словно ты на охоте… Эта в отличие от матери моей оглянулась, я остановился – там такие стенки плетеные для шиповника, шпалеры, а дальше грот…

Мещерский вспомнил, как Катя говорила, что вторую жертву – Полину Кускову, по-видимому, убили именно в гроте.

– Потом она свернула к главному входу, вышла из парка, поплелась. А я поехал за ней. До самого ее дома. Не знаю, что было бы, случись у нее там семейка… Я на все был готов. Но она одна была, совсем одна. Я ждал, пока стемнеет. А потом она вышла – не знаю почему, что-то ее то ли встревожило, то ли напугало… Но это был не я. Нет, я тихо ждал, прикидывал, как лучше в дом к ней забраться. Но она вышла с фонариком, и я ее ударил… По голове разводным ключом, она упала.

– Но труп нашли на дороге у карьера страшно изуродованный, машинами раздавленный.

– У тебя сейчас такое лицо… Боишься меня? Боишься ведь… Я маньяк, по-твоему? Я начал, как маньяк… Что-то уже было вот тут, зрело, срок пришел, и вышло, вырвалось, – голос Угарова снизился до шепота. – Но самое интересное произошло потом. Знаешь, я бы никогда не признался в том, что это я. У меня и мыслей таких не возникало… Такие, как я, не признаются – даже старым корешам, не говоря уж о ментах… Там, в изоляторе, когда ты пришел – такой наивный, у меня и мыслей таких не возникало. ПОТОМУ ЧТО ЭТО ЕЩЕ НЕ НАЧАЛОСЬ. ЭТО НАЧАЛОСЬ ПОЗЖЕ.

Мещерский глянул на входную дверь. В руках Угарова не было никакого оружия. Но находиться с ним в одной комнате, вот так близко, было уже нестерпимо. Хотелось сигануть в окно, только бы не слышать таких признаний от того, кого помнил так же хорошо, как свое счастливое, безоблачное, непорочное детство.

– Что началось?

– ЭТО. – Угаров поднялся с дивана. – Сказано: кто хоть раз прольет кровь – будет в аду. Кто убьет – будет в аду. Я туда и попал. ОНИ пришли за мной и забрали меня туда.

– Я прошу дать мне… нам… на размышление время. Сутки.

Дверь кабинета Гущина открылась, и Катя, дежурившая на своем посту в приемной, услышала голос Москалева. Отрывистая фраза, почти приказной тон, а под всей этой командирской чепухой…

– Хорошо, Виктор Петрович, но потом я буду вынужден…

– Я понял. Но мне нужны всего одни сутки.

Генерал Москалев вышел первым, Гущин за ним. Вид генерала, как и его голос, поразил Катю. Оба ее словно и не заметили. Москалев повернулся и пошел по коридору, Гущин смотрел ему вслед.

– Федор Матвеевич…

– Екатерина, ступай к себе.

– Но я хотела с вами…

– Пожалуйста, иди. Потом. Не сейчас.

Настаивать было бесполезно, и Катя подчинилась. Можно было попытаться представить себе, О ЧЕМ ШЕЛ РАЗГОВОР ТАМ, В КАБИНЕТЕ, ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ. Но Катя боялась строить догадки.

Глава 37

Безумие

– ОНИ всегда там, где кровь – убийство, война. Они всегда рядом. Я их видел. Думал, что сплю, что это просто ночной кошмар. Но это не сон. Кошмар, что угодно, только не сон.

Мещерский смотрел на Андрея Угарова: на фоне ярко освещенного солнцем окна в оранжевой дымке – темный силуэт. Лица сейчас не видно, только слышно голос – спотыкающийся на каждой фразе, тщетно подбирающий слова, как кирпичи. Слово «ад» в основании, а над всем этим возводится замок: стены, башни, перекидные мосты, арки, купола, склепы – безумие, талантливый зодчий. Слово «ад» – в основании, чувство вины – в осадке, убийство – скрепляющий раствор, кровь – яркая краска. БЕЗУМИЕ – страстный строитель. Не хочешь, не можешь, боишься, сопротивляешься, призывая на выручку все, чем владеешь, чем прежде так гордился, – логику, прагматизм, здравый смысл, разум, не желаешь слушать этот чудовищный бред. Даже мысли не допускаешь, что это правда. И невольно подчиняешься, околдованный, одурманенный безумием, пропитавшим оранжевый воздух, как отрава.

НЕ ВЕРИШЬ, НО ВСЕ РАВНО СЛУШАЕШЬ.

– Я их видел. Они всегда там, где кровь. А сейчас они здесь. Почти рядом со мной, стоит мне только закрыть глаза, и я… Я убил и не собирался признаваться в этом, не знаю, что стало бы со мной дальше: как я жил, я даже не успел об этом подумать. Сначала меня арестовали, надо было что-то врать там, у ментов, спасать свою шкуру, выкручиваться. А потом за мной явились ОНИ, нет, это произошло раньше – возможно даже, в том дворе, где я оставил ее с проломленной головой… ОНИ… ОН – один из них был там, рядом со мной, у меня за спиной… Знаешь, ИХ логово не здесь – я видел это во сне: там, в горах, но это ничего не значит. ОНИ и там, и здесь, кто-то впустил их в наш мир. Как это вышло – не знаю, но кто-то послужил мостом, переносчиком этой заразы, этой чумы.

НЕ ВЕРИШЬ, НО ВСЕ РАВНО СЛУШАЕШЬ, СЛОВНО ЗАЧАРОВАННЫЙ, КАК ТВОЙ ПРИЯТЕЛЬ-МАНЬЯК ОТКРОВЕННИЧАЕТ С ТОБОЙ.

Мещерскому хотелось заткнуть уши. Как только врачи-психиатры в клиниках выдерживают ЭТО? Такие вот пространные монологи «про голоса», «про НИХ»…

– Одного я видел особенно отчетливо. Жуткая тварь, она маскируется, принимает образ ребенка. Там, в горах…

ПАУЗА.

– Что же ты, Андрей, продолжай.

Мещерский не узнал и своего голоса. ВЕДЬ Я ЖЕ В ЭТО НЕ ВЕРЮ!!!

– Там, в горах, в него стрелял полицейский. Я видел, знаешь – как в кино: один кадр, другой, погоня, машина горит, пыль… Я думал – это был сон такой яркий. Полицейскому, еще живому, он вырвал сердце, когда тот промахнулся, у него патроны кончились… Там, в горах, хотя бы знают о них, пытаются… пытались дать отпор… А здесь у нас никто ни о чем не догадывается. И я бы не догадался, если бы ОНИ сами не… Я им зачем-то нужен, и я это знаю. Они хотят меня заполучить, думают, что почти уже завладели мной. Я никогда бы не сознался в убийстве. Там, в ментовке, все равно ничего не сумели бы доказать, я позаботился обезопасить себя – выбросил куртку, тот чертов ключ разводной, сейчас даже сам не найду, куда я все это дел… СЛЫШИШЬ ТЫ, Я НЕ СОБИРАЛСЯ СОЗНАВАТЬСЯ, Я ХОТЕЛ С ЭТИМ ЖИТЬ. И Я МОГ БЫ С ЭТИМ ЖИТЬ, ЕСЛИ БЫ ОНИ НЕ ПРИШЛИ ЗА МНОЙ! Попасть к ним, стать одним из них – это хуже смерти. Я это знаю, никакой надежды… И это уже навсегда. Это хуже смерти, я боюсь, я смертельно боюсь, и я… Если такова расплата за убийство, таково наказание, то… Нет, я им не дамся, я буду бороться. До конца, пока хватит сил!

Там, в горах, ОН забрал с собой ребенка, девочку… Я ее тоже видел, она руки ко мне тянула, умоляла спасти ее. ОНИ сосали из нее кровь, как пиявки. Здесь, здесь и здесь – на шее, на щеках, было полно пиявок, они жрали ее живьем! Я видел ее лицо, долго бы она такой муки не выдержала. Я узнал ее. Она… Ей всего двенадцать лет, она такая же красивая, как и ее старшая сестра, с которой я спал.

– Полина Кускова найдена убитой. Ее труп, как и труп твоей жертвы, выложили на дорогу под колеса, чтобы скрыть следы.

– Там, во сне, ОН забрал ее. Она сама стала одной из них. – Угаров словно и не слышал. – Она… эта девочка умоляла меня помочь, руки тянула, но это был обман, ИХ уловка, чтобы завлечь, запутать, и я на нее купился. Пиявки вокруг ее шеи, это как отличительный знак, как ожерелье…

– Сестру Кусковой Леру везде ищут, тебе известно, где она?!

Темный силуэт на фоне окна резко дернулся, оранжевое свечение погасло. Мещерский увидел перед собой лицо Угарова.

– Ты что, так ничего и не понял?! Девчонка теперь одна из НИХ, ОН забрал ее себе – свою добычу. Там, в квартире, я пытался ее спасти, я… У нее на шее было то страшное ожерелье, я его видел там, на ней, оно шевелилось… Я пытался сорвать пиявок. Полина мне помешала, она подумала, что я… что я причиню Лере вред, но я матерью клянусь тебе, я хотел ее спасти. Она ни в чем не была виновата передо мной, я не желал ее смерти. Я не мог допустить, чтобы ОНИ забрали ее, мучили у меня на глазах в моих чертовых снах… Господи, она ведь еще ребенок! Она вскочила на подоконник, решила воспользоваться ситуацией – я это понял тогда по ее лицу, по вспыхнувшим хищно глазам. Она решила снова сыграть роль приманки – на этот раз уже для сестры, для Полины. Им ведь нужна новая добыча, им нужно охотиться, чтобы выжить. Она прыгнула с подоконника и побежала, а Полина… она бросилась за ней. Я кричал ей, просил выслушать меня, но она ничего не хотела слушать. Я решил, что на машине будет быстрее, что я догоню их обеих… Там был такой ливень… Я потерял их из виду. Доехал до парка, до ворот, и у меня внезапно заглох мотор, как будто нарочно.

ПАУЗА.

– Ты мне не веришь?

Мещерский вздрогнул. Безумие требовало ответа.

– Андрей, я…

– Ты не веришь. Но ты теперь хотя бы знаешь о НИХ.

– Ты куда? Погоди, постой, давай поговорим, подумаем, что-то решим…

– Если столкнешься с кем-то из НИХ – с мальчишкой или с ней… То, что пишут о них или рассказывают, – все неправда, они не боятся дневного света и на охоту выходят во всякое время, а не спят до заката в гробах. Когда война, когда убивают, они всегда тут как тут. Они всегда рядом. Но они не хотят, чтобы про них знали, поэтому прячут останки своей добычи, маскируют их… Если столкнешься с НИМИ, будь осторожен. – Угаров был уже на пороге квартиры. И не было сил у Мещерского, чтобы его задержать. – Можешь не верить. Можешь считать меня сумасшедшим. Но помни, что я тебе говорил.

Глава 38

Выстрелы в ночи

Кажется, небесные запасы воды неистощимы. Черные тучи снова закрыли все небо до горизонта, и опять начался дождь. Теплый и обильный, почти тропический ливень.

Город разбух от влаги, которую уже не принимала земля. Мутные потоки текли по улицам, в вечерний час пик образовались пробки. Москва стояла, мокла, сияла огнями. Море огней – с высоты птичьего полета, сквозь дождь.

Темное пятно на сияющей карте с высоты птичьего полета – Архангельское. Парк. Залитые дождем аллеи, запертые ворота. Грот, розарий, площадка у театра Гонзаго, стены – все, что недавно вошло в понятие «место происшествия», было осмотрено, сфотографировано, изучено. Парк видел многое на своем веку, у него была длинная память, и это событие тоже отложилось в первичную матрицу истории.

Дождь шумел в листве, тушил редкие фонари, вызывая замыкание мокрой электропроводки, и они вспыхивали синим светом и гасли, потом снова вспыхивали. В неверном свете под сводами большой колоннады кружились тени, а может, это лишь чудилось. Зыбкие тени – в такт зыбкой, как свет, неслышимой уху музыке.

Вальс, вальс…

Рокот далеких барабанов – в нарушение чинного бального ритма, как призыв, как дробь перед выступлением в поход.

На войну?

С кем воевать?

Нестройный хор голосов – мужские, женские, охрипшие от команд, от криков боли, детские – в унисон. Чужая песня, слов не разобрать, да они, слова, не так и важны. Старая песня… Волынка-гайда, флейта-зурна – там, в горах, их мелодия сливалась с фоном, а здесь, на аллеях парка, на темном шоссе, – диссонировала, вспарывая пространство и время, ночь, электрические сполохи, тягучую влагу, как острый коготь вспарывает кожу.

Зыбкие тени пятнали собой мраморные статуи, застывшие на постаментах, и на долю секунды казалось, что и статуи кружатся в нелепом диком танце, где ритм вальса заглушен древним каноном, погребальной песней, исполнявшейся прежде только на похоронах, но потом превратившейся в гимн.

Мраморные лица, мраморные рты сплошь были затканы паутиной, и она, как албанская паранджа, скрывала светлые античные лики. В липких тенетах на влажном ветру качались дохлые пауки, встретившиеся на своей паучьей охоте с еще более грозным хищником, чем они сами. У подножия статуй в раскисшей земле копошились пиявки, но всех их стараний, их голода, древнего инстинкта не хватало на то, чтобы выжать из мертвого камня хоть каплю живой крови.

Голоса, певшие погребальный гимн, становились громче, яростнее, превращаясь в ветер, – мужские, охрипшие от военных команд и проклятий, женские – сорванные от боли. Детский, мальчишеский – чистый и звонкий, выделялся на общем фоне, как главное соло в этой адской какофонии.

Бал вампиров, хор упырей – нет, нет, ничего ТАКОГО старый парк, конечно же, не слышал этой ненастной ночью.

Кругом было до странности тихо – только шум дождя, только ветер. В воздухе чувствовалась какая-то тяжесть, гнетущая душу тревога, разлитая по окрестностям. И это ощущали все, кто проезжал мимо.

Например, депутат-академик Коврагоев, сосед семьи Москалевых по коттеджному поселку «Старица», возвращавшийся с чествования в банкетном зале РАН по случаю награждения его орденом за полярные исследования в Антарктиде. Счастливый, растроганный поздравлениями и тостами, сильно под градусом, он благодушно шутил с шофером, раскинувшись на заднем сиденье служебного депутатского «Мерседеса», как вдруг…

Сердце сдавило. Мимо проплыла стена парка у театра Гонзаго, старая кривая липа, нависшая кроной. Коврагоев сунул руку в карман пиджака за белой трубочкой нитроглицерина, заботливо положенной туда накануне, и краем глаза успел заметить на обочине какое-то странное существо.

Ребенка… Нет, пожалуй, это не было похоже на…

Девочку лет двенадцати… Нет, нет, ОНО НЕ БЫЛО ПОХОЖЕ…

Сверкнули оранжевые огоньки…

Налитые кровью белки глаз, звериный зрачок…

Ярость и предвкушение удачной охоты…

«Мерседес» рванулся вперед, шофер, только что болтавший непринужденно, вцепился в руль, вжимая педаль газа.

Все пропало, растворилось в дожде. И лишь тревога…

– Ты что так погнал-то? – спросил чуть погодя академик-депутат у своего шофера.

– Да что… так, дорога-то свободная, вот уж и приехали. – Ответ вышколенного депутатского водилы был какой-то неровный, фальшивый.

МАЛО ЛИ ЧТО ПРИВИДИТСЯ НОЧЬЮ НА ТЕМНОЙ ДОРОГЕ.

Особенно после банкета с шампанским и водкой – так и подумал сосед Москалевых, въезжая в ворота своего служебного жилья.

Поселок «Старица», как и вся округа, тонул в ливне, был темен, дома пустовали. И только во-о-он в том коттедже, где жила генеральская семья, на первом этаже горел, несмотря на поздний час, свет.

Депутат вылез из «Мерседеса», заковылял на нетвердых ногах к родной двери, думая лишь о том, что во дворе как-то уж слишком, как-то чересчур уж темно, до того, что аж неприятно… прямо даже…

Он не успел взойти на крыльцо – за его спиной в ночи со стороны дома Москалевых прогремел выстрел.

Глава 39

«Призовем на помощь здравый смысл…»

– Знаешь, можно, конечно, обсуждать это до бесконечности, но все-таки призовем на помощь здравый смысл.

Катя произнесла эту фразу излишне резко и тут же сама пожалела. После событий в приемной у кабинета Гущина ничего ТАКОГО больше не случилось. Рабочий день тек как обычно, и она изо всех сил старалась, чтобы этой обычности ничто не нарушало, даже в мелочах. Так было спокойнее, комфортнее. О Гущине и генерале Москалеве, об их разговоре за закрытыми дверями она не думала, нет… нет, конечно же, думала, или нет… старалась гнать от себя ВСЕ ЭТО. Гнать подальше – не сейчас, после: Я разберусь с этим после, может быть, завтра, когда все фантазии, все эмоции улягутся и…

Удавалось с трудом, но она очень старалась, крепилась изо всех сил, как скульптор лепила этот самый обычный свой рабочий день, чтобы он ничем не выделялся из череды таких же точно рабочих будней.

Статья о проверочном рейде сотрудников УБЭП на складские терминалы в Домодедово в целях выявления контрафактных товаров… Скука смертная, но это как раз и хорошо, это подойдет. Задержание преступной группы похитителей мобильных телефонов – это тоже сойдет, получится серенький такой репортажик, но это то, что сейчас нужно, – криминальная посредственность, без всяких там сенсационных догадок и тайн.

Она с головой ушла в работу, подыскивала фотографии, связывалась с сотрудниками Управления по борьбе с экономическими преступлениями, уточняла подробности, звонила в «Вестник Подмосковья». Время до семи пролетело незаметно. Катя собралась было уже домой, как вдруг позвонил Мещерский.

– Я внизу у проходной, закажи мне, пожалуйста, пропуск.

– Сереженька, я сейчас спущусь, я закончила. Слушай, а чего это у тебя такой голос?

– Пожалуйста, закажи мне пропуск. Тебе придется задержаться на работе, не торопись уходить.

Деликатный Мещерский проявлял небывалую настойчивость. И теперь, сидя в кабинете пресс-центра, который ей так и не удалось в этот вечер покинуть, слушая рассказ Мещерского, она понимала: ВСЕ ОБЫЧНОЕ, все привычное снова полетело ко всем чертям. Как она ни старалась, как ни отгораживалась пустыми статейками о контрафакте – не помогло.

Рассказывая об Угарове, о его признании в убийстве, Мещерский аж заикался от волнения.

Заикался он и потом, когда рассказ его об Угарове начал приобретать совсем уж странные, причудливые формы.

И тогда Катя не выдержала. За окном было уже темно, голова ее раскалывалась, а по спине… по спине полз противный холодок…

– ВСЕ-ТАКИ ПРИЗОВЕМ НА ПОМОЩЬ ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ!

Да, она произнесла это излишне резко и моментально пожалела об этом. Мещерский осекся.

– Катя, я пробовал. У меня что-то не получается.

– Угаров признался, и это самое главное.

– Это не самое главное, – голос Мещерского звучал тихо. – В том-то все и дело.

– Чушь… Он признался в первом убийстве. А убийство Полины Кусковой на себя не взял. И не ответил на вопрос, где ее сестра Лера.

– Он сказал, где она, у кого.

– Сережа, он сумасшедший.

– Конечно, он сумасшедший, но… А мальчик, Катя? Угаров же мне говорил о нем, и ты мне рассказывала…

– О Даниле Москалеве он мог узнать от своей первой жертвы Надежды Тумайкиной. Она могла ему сказать там, во дворе.

– Он ее ударил по голове, что она могла успеть сказать?

– Это он так тебе говорит. О том, что там было, ты знаешь только с его слов. А он сумасшедший, маньяк.

– Но он почти слово в слово повторил выводы твоего Гущина там, на месте… Я же был с вами, я слышал. Нет, Катя, он мне не врал. И ты же сама мне говорила, что этот мальчишка… что его родной отец подозревает…

Катя стукнула по столу.

– Являться с повинной твой друг к нам, значит, не собирается, – сказала она после паузы.

– Нет.

– Он убийство совершил. Из-за него женщина погибла. Он толком даже объяснить не может, за что он ее.

– Он пытался объяснить. Он в детстве… я же помню, как он пацаном из-за своей матери переживал… с ума сходил…

– Да брось, классическая туфта. Тяжелое детство маньяка, ненависть, внешний импульсивный толчок, совпадение случайностей – и начало кровавому пути положено. – Катя отвернулась. Она помнила Угарова – как будто все было только сейчас: сумрачный тайский ресторанчик на Чистых Прудах, барная стойка, парень в джинсах и белой рубашке, похожий на иностранца. Ничего отталкивающего, ничего ущербного, злобного, никакой особой Каиновой печати. – В том, что он тогда из-под стражи был отпущен, ты виноват! Ты позвонил этой его сожительнице тайком от нас!

Мещерский молчал.

– Все гораздо серьезнее, Катя, – произнес он наконец. – Он, конечно, спятил, но…

– Мы три часа с тобой обсуждаем этот его бред про… черт, я даже не знаю про кого – упырей, кровососов, каннибалов… Сережа, это дурдом. Это паранойя, шизофрения. Там, где он сейчас своими мыслями, – может быть, это и реальность, но это шизофрения, понимаешь?

– Паранойя… я так и подумал, но…

– Что?

– Он говорил о мальчишке…

Катя встала и прошлась по кабинету.

– Он и горы упоминал? – спросила она.

– Да.

– Про это домработница Москалевых ничего не знала. Командир нашего СОБРа, который в эти албанские горы летал, сказал мне…

– Что? – на этот раз вопрос задал Мещерский.

– Это не важно. Мало ли что кто говорит, мало ли что кому мерещится или снится. Сейчас важно только одно: Угаров должен быть задержан как можно скорее.

– Да, конечно.

– И ты нам в этом поможешь. Если он снова пойдет с тобой на контакт, ты обязан… Слушай, ну что ты опять на меня уставился?!

– Там, в горах… я сейчас подумал… там, в горах, возможно, есть что-то вроде запретной территории, мертвой зоны. Помнишь, я тебе рассказывал про такие места? Я тут вспомнил и кое-что еще. Знаешь, на Ближнем Востоке, в Турции, есть и другие легенды… Рассказывают о неких созданиях, называют их везде по-разному, но суть одна. Это что-то вроде духов мертвых, упырей в виде гигантских пиявок. Их отличительная особенность в том, что они завладевают телами живых и охотятся за кровью и мясом, но стараются не привлекать к себе внимания, поэтому все свои убийства, все свои жертвы, где остались следы их укусов, прячут – топят в воде, сбрасывают в ямы. Выкладывают на дорогу под колеса… И они действительно всегда там, где война, где много для них поживы, а когда войны нет… Есть другое – например, дорожная автокатастрофа или убийство…

– Идем в дежурную часть, – сказала Катя.

– Зачем?

– Дежурный свяжется с Гущиным, ему надо сообщить, что Угаров сознался в убийстве Надежды Тумайкиной.

Катя была готова сражаться с ЭТОЙ ПАРАНОЙЕЙ, с этим мороком, с этим наваждением, вооружившись здравым смыслом или чем угодно. Но здравый смысл на этот раз, что называется, сильно подкузьмил…

– Федор Матвеевич выехал в Красногорск, в поселок «Старица», – сообщил ей дежурный по главку. – Вы ведь там тоже всю эту неделю работали. У нас машина идет туда, так что, если хотите…

– Да что там еще, в этой «Старице»?

– В доме генерала Москалева слышны выстрелы – об этом в милицию только что сообщила охрана поселка.

Глава 40

Ложные показания

В доме Москалевых Катя была лишь однажды, совсем недавно, но как тут все изменилось! За окном была ночь, пропитанная дождем, ворота настежь открыты для милицейских машин, размесивших некогда такой ухоженный газон. Полно людей в форме, людей с портативными ноутбуками, видеокамерами, следственными чемоданами, медиков.

Тело хозяина дома лежало на полу у окна в той самой комнате с казенной «министерской» мебелью.

– Генерал Москалев убит, застрелен. Три выстрела с близкого расстояния, и все попали в цель.

Катя услышала это еще во дворе. И не поверила, потому что была готова верить во что угодно, только не в ЭТО.

– Три выстрела? Убит? Вы уверены? Это точно НЕ САМОУБИЙСТВО?

Это спросил полковник Гущин, приехавший на место нового происшествия, ненамного опередивший Катю, которую вместе с Мещерским и опергруппой главка домчал на скорости «под двести» дежурный джип.

ПОЧЕМУ ОН ГОВОРИТ О САМОУБИЙСТВЕ?

Катя не ждала ответа, она просто наблюдала ситуацию. К счастью, Мещерского вместе с ней пропустили к дому через оцепление без проволочек: красногорские сотрудники помнили «консультанта по работе с детьми».

– Суицид исключен. Сейчас сами поймете почему.

Холл, лестница наверх – та самая: Катя смотрела на ступеньки светлого дерева. Там, наверху, ЕГО комната… детская… Где ОН?

Данилу Москалева она увидела у перил. Он выглядывал из-за дюжей фигуры оперативника, тот, видимо, и увел его на второй этаж. Тщедушная мальчишеская фигурка. ОН показался Кате таким маленьким, таким слабым… Мальчик с черешнями, господи, чего только она не наслышалась про него от разных там свихнувшихся параноиков, маньяков, что только не напридумывала сама…

Мещерский тоже смотрел на мальчика, чуть шею себе не свернул. Его оперативники попросили остаться в холле. В комнату, где лежало тело генерала, Катя вошла с Гущиным.

Пятно крови на ковре – небольшое, до странности аккуратное. Москалев лежал ничком, раскинув ноги, обе руки его были согнуты, точно в последнем усилии он пытался приподняться. Стриженый затылок, старые армейские брюки и камуфляжная футболка.

На диване, забившись в угол, сидела Регина – в шелковом халате, босая. Катя даже сначала ее не узнала, с ней творилось что-то невообразимое – с лицом, с руками, которые тряслись. Пальцы и ладони ее были черны, рядом стоял эксперт-криминалист, ей только что откатали пальцы на дактилоскопию.

Ей? Вдове?

Потом ее повели в другую комнату, подхватив под руки с обеих сторон, так как сама она передвигалась с трудом.

– Три выстрела с близкого расстояния – не больше двух метров: две пули попали в грудь в область сердца, одна в нижнюю челюсть. – Патологоанатом перевернул тело.

Катя смотрела на того, кого еще утром видела живым. Генерал…

– А вот и оружие, из которого стреляли. Это его пистолет.

Гущин взял в руки пистолет, уже запакованный экспертами в прозрачный пластик.

– Где вы его нашли?

– У входной двери, похоже, его туда швырнули после того, как были сделаны выстрелы.

– О стрельбе в доме охрана сообщила?

– Так точно, – местные сотрудники милиции уже успели поработать и докладывали по существу. – Охранники к дому подбежали минут через пять, мы их опросили – они никого не видели. Из соседей выстрелы слышали только на двадцать третьем участке, там хозяин-депутат припозднился, другие дома рядом – все пустуют, хозяев нет или в отъезде.

Гущин прошел в холл, осмотрел дверь, замки, потом очень внимательно дверной косяк.

– Окна в каком состоянии здесь и наверху?

– Ничего не нарушено, признаков взлома и проникновения со стороны – нет. Есть только одна непонятная деталь тут, внизу.

– Какая деталь? – спросил Гущин.

– Там эксперт сейчас работает, не хотите сначала с гражданкой Москалевой переговорить?

– Что с дактилоскопией? – Гущин прищурился. – Пистолет проверили? Чьи пальцы?

– Только его, потерпевшего, и жены. Ее отпечатки совсем свежие и перекрывают – на рукоятке и спусковом крючке.

Катя, услышав это, замерла.

– А она что говорит? – Гущин смотрел на окно: по его темной поверхности ползало яркое оранжевое пятно от фонаря. Снаружи под проливным дождем у окна работал эксперт.

– Лучше сами ее допросите, Федор Матвеевич.

Гущин вместе с судмедэкспертом приступил к осмотру тела Москалева. Держался он обычно, давным-давно взяв себе за правило скрывать до поры до времени эмоции, но сейчас на месте этого происшествия, которое через каких-то два часа должно было взорвать все информационные каналы, это давалось ему с великим трудом. Катя это видела и понимала: что бы здесь ни случилось, дальше будет еще труднее.

– Все три пули в теле, что ж… ладно… Теперь можно послушать вдову. – Гущин оглянулся на Катю. – Пойдем, послушаем, что сама скажет.

Он приглашал участвовать в допросе. Катя… она просто подчинилась.

Регина ждала на кухне, рядом с ней, как и с мальчиком, находились оперативники. Увидев Гущина, она поднялась.

– На нас напали.

– Кто на вас напал? – Гущин скрестил руки на груди.

– Не знаю, мы уже ложились спать… Были наверху в спальне, услышали внизу шум. Муж… мой муж спустился… И я, я тоже за ним. В холле было трое, нет, кажется, четверо в масках. Они бросились на мужа. У них были такие короткие автоматы. А потом я услышала выстрелы. Мой муж упал, они застрелили его!

– Из автомата?

– Нет… нет, я забыла, перед тем как спуститься, он взял пистолет, это его пистолет, он хранился в тумбочке, в спальне у его изголовья. Они боролись… Эти бандиты, боевики в масках, – они боролись с ним, ударили, повалили на пол, забрали пистолет и начали стрелять. Это было ужасно! Я закричала, я думала, что и меня тоже убьют, и сына, я думала только о нем в этот момент. Но один из них – старший приставил пистолет к моему виску: скажешь кому слово… Потом они выскочили из дома, я услышала шум машины. Я побежала к сыну, я думала только о нем…

– А муж остался, значит, внизу лежать?

– Да. – Регина смотрела на Гущина. – Я… то есть мы с сыном спустились потом… На крыльце уже была охрана, сторожа прибежали.

– Кто же, по-вашему, были эти нападавшие?

– Мужу угрожали, я знаю. Он воевал, у него много врагов – там же кровная месть и… да и здесь у него было полно врагов – бандиты, мафия, он участвовал в спецоперациях, в задержании, ему сто раз звонили, угрожали по телефону. А потом завистники, у него их имелось столько, что… такая карьера, как у него, высокое назначение, которое он должен был получить, это не прощают, он многим стал в Москве как кость… как кость в горле! Слышите вы, они убили его!

– Я вас понял, не надо так кричать. – Гущин говорил очень тихо. – Так, значит, сколько их было?

– Трое… Нет, четверо. Все в масках – боевая, штурмовая группа, головорезы. Я знаю, о чем говорю, я была с ним на Кавказе, когда мы в Моздоке… – Регина внезапно поперхнулась. – Я ничем не могла ему помочь, я думала о сыне, о его безопасности, ведь он мой сын, мое дитя… несмотря ни на что… он мой сын, я пыталась его защитить, спасти!

– Федор Матвеевич, она же все…

– Подожди, Екатерина.

Гущин сделал предостерегающий жест, когда они вернулись в комнату, где шел осмотр, и Катя хотела выдать на-гора то, что и так всем присутствующим было ясно как день.

– Она же все лжет, вы посмотрите на нее.

Тело генерала Москалева понесли через холл – мимо бледного Мещерского, о котором все забыли.

– Я осмотрю все еще раз, сам. – Гущин подозвал эксперта.

Прошло очень много времени, Катя не смотрела на часы, просто чувствовала свинцовую тяжесть в ногах.

– Следов проникновения в дом нет, следов нахождения посторонних в доме – нет, следов взлома тоже не зафиксировано. – Гущин констатировал это уже как факт. – Что и требовалось доказать. И только вот это окно…

Панорамное окно, которое осматривал снаружи эксперт. Из дома оно выглядело целым, а вот снаружи – Катя в этом убедилась сама, выйдя вслед за Гущиным под проливной дождь, – снаружи, как паутинка, по стеклу примерно в двадцати сантиметрах от подоконника змеилась трещина.

– Отпечатки ладоней с внешней стороны, на стекло надавливали, я снял, зафиксировал отпечатки, можно посмотреть на мониторе. – Эксперт открыл ноутбук.

– Маленькие какие руки, словно детские.

Катя почувствовала, как по спине ее снова ползет тот противный липкий холодок – отпечатки, снятые со стекол, действительно были отпечатками детских ладоней.

Гущин при свете фонаря осмотрел почву под окном – раскисшая земля, и только. Что-то привлекло его внимание, он нагнулся и поднял. Это была маленькая заколка для волос – пластиковый цветок, сломанный, втоптанный в грязь. Такие в ларьках покупают школьницы.

– Черт… это еще что… откуда?

– Федор Матвеевич, прежде чем вы снова пойдете с ней говорить, я должна вам сказать. – Катя почти силой повернула Гущина к себе. – Андрей Угаров признался в убийстве их домработницы. Он сказал об этом Сереже… ну, Мещерскому, он сам вам это подтвердит, он здесь, со мной.

– Пойдем в дом, промокнем тут.

– Он признался в убийстве. Только в одном – убийство Полины Кусковой на себя не взял. И девочку… тоже нет, он утверждает, что она жива, что… Он форменным образом сошел с ума, говорил Мещерскому совершенно дикие, ненормальные вещи. Он откуда-то знает и про сына Москалевых. Мы собирались вам звонить, а тут это новое убийство. Я не знаю, но, может, он как-то и здесь…

– Про отпечатки пальцев на пистолете слышала, что эксперт сказал?

– Да, но…

– Свежие отпечатки – ее, в том числе и на спусковом крючке.

– Но она так любила своего мужа, я же знаю, я видела их. Они столько лет вместе… Она, конечно, нам все лжет про этих в масках, но…

– Ты его видела сегодня утром у меня?

– Да, Москалев… я еще подумала, он от вас не в себе какой-то ушел, странный.

– Я его вызвал по поводу результатов экспертизы ДНК. Тех образцов, которые он сам же нам и привез. Своих образцов, крови своей.

– Федор Матвеевич, он ведь сына своего подозревал…

– Экспертиза выявила совпадения. По убийству Надежды Тумайкиной наличие ДНК Угарова. Сравнение проводилось с образцами, изъятыми с его одежды, которую во время обыска у него в квартире забрали.

– Ну вот, он же сам сознался!

– И кроме этого… кроме этого, еще зафиксировано присутствие других образцов, родственных тем, что были представлены на экспертизу позже – уже Москалевым. Совпадение по целому ряду признаков, однако не совсем тождественное. Образцы ДНК не самого Москалева, а… скажем так – его близкого, очень близкого кровного родственника.

СТРАННО, ВОТ СТРАННО – КАТЯ ГОТОВА БЫЛА ЭТО УСЛЫШАТЬ, НО ВСЕ РАВНО НЕ ПОВЕРИЛА.

– Эти же самые образцы ДНК выявлены и при исследовании изуродованных останков Полины Кусковой. Но там есть и другие.

– Другие? Угарова?

– Нет, он исключается. Образцы принадлежат еще одному близкому кровному родственнику – на этот раз самой погибшей. Совпадение ДНК… Эксперты забрали для исследования одежду сестры Полины Кусковой – Леры… двенадцатилетней девочки.

– Федор Матвеевич, этого не может быть.

– Генерал у меня сутки просил до официального объявления результатов экспертизы. Сам хотел во всем разобраться. В своей семье, со своим… сынком. И я ему в этом не отказал. Так что… в том, что случилось, и моя вина.

– Этого не может быть, – упрямо повторила Катя.

– Сейчас она нам скажет, что может быть, а чего не может. – Гущин кивнул в сторону кухни, где за закрытой дверью под стражей ждала решения своей участи вдова. – Сейчас она мне скажет правду. Без этого я отсюда не уйду.

ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ ФОНАРЕЙ, АВТОМОБИЛЬНЫХ ФАР, ЛУНЫ-НЕВИДИМКИ СКВОЗЬ ТУЧИ…

ВОЛЧЬИ ГЛАЗА ИЗ ТЬМЫ…

НЕТ, НЕ ВОЛЧЬИ…

ИХ ВСЕХ ПЕРЕБИЛИ…

ПРИШЛИ ДРУГИЕ…

В РАЗНОМ ОБЛИЧЬЕ…

ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ…

КРОВЬ НОЧНАЯ…

ОРАНЖЕВЫЙ СВЕТ…

– Я запомнила одного из них, из нападавших, могу обрисовать его приметы, портрет. – Регина Москалева выпалила это на одном дыхании, едва увидела вновь на пороге кухни массивную фигуру Гущина. – Катя, и вы приехали, опять вы здесь у нас… Что с моим сыном? Где он? Почему меня не пускают к нему? Я должна быть с ним постоянно, теперь он должен находиться здесь со мной, иначе…

– Он наверху. – Катя терялась под ее настойчивым и одновременно бегающим взглядом. Когда вам лгут так беспардонно, так отчаянно, хватаясь за ложь, как за соломинку…

– Я запомнила приметы того, кто стрелял в мужа, позовите своих сотрудников, и я помогу составить фоторобот.

– В маске? Вы же говорили – нападавшие были в масках. – Гущин опустился на стул напротив вдовы. – Послушайте меня, я в розыске тридцать лет, согласитесь – опыт есть. Я осмотрел ваш дом. Сегодня ночью здесь, в доме, кроме вас, мужа и вашего сына, не было никого.

– Они к нам ворвались…

– Никто не врывался, замки целы, следов нет. В доме были только вы втроем. Если что-то… если кто-то и был там, снаружи у окна гостиной, в дом этот кто-то не вошел.

Регина смотрела на Гущина – в ее взгляде было что-то такое, что Кате стало совсем не по себе.

– Мы сейчас говорим о том, что произошло тут, у вас в доме, два часа назад. Вы сами – почти что военный человек, столько лет были женой боевого командира, такого человека. Так что же вы?.. Зачем же вы – его жена, все это мне – его коллеге, прослужившему тридцать лет в розыске, говорите? Пистолет, из которого убит ваш муж, – единственное оружие, которое было использовано сегодня ночью. Там ваши пальцы, экспертиза это уже доказала. Три выстрела с близкого расстояния, в мужа, которого вы любили, с которым прожили столько лет, – за что?

Регина молчала.

– ЗА ЧТО?!

Нет ответа.

– Может быть, ваш сын мне это скажет?

– Нет! Не трогайте его, – она крикнула это с такой силой, с такой яростью, – не смейте!

– Сегодня утром ваш муж был у меня в управлении, и ему стало известно об экспертизах, анализах ДНК, проведенных по убийству вашей домработницы и по убийству старшей сестры той девочки – Леры Кусковой, с которой общался ваш сын Данила. Ваш муж сказал вам, к каким выводам пришли эксперты?

Регина ссутулилась, низко опустила голову.

– Он сказал вам? Он хотел все выяснить сам – у своего сына. Я повторяю, был такой разговор?

Ни слова в ответ.

– Молчите? Я, к сожалению, на такие вот игры в молчанку времени не имею. Я иду беседовать с вашим парнем, а вы пока подумайте хороше…

– Не смейте его трогать, будет только хуже! – Регина вскочила. – Я прошу вас, я умоляю, как мать. Я должна была защитить его, он мой сын, несмотря ни на что… несмотря на весь этот ужас, он мой сын и останется им всегда… Я всем, всем пожертвовала ради него… Слышите вы, Я ВСЕМ ПОЖЕРТВОВАЛА, даже… Я не хотела, так получилось… так страшно вышло… но это мой выбор, выбор матери, я… лучше бы я умерла… Но я должна его защищать до конца, потому что он мой сын, мое дитя!

Она рухнула на колени, едва не ударившись виском о край стола, и завыла, забилась в истерике. Подбежали оперативники, подошел судмедэксперт с пузырьком нашатырного спирта.

– С ней теперь не сладишь, сначала надо успокоить. – Гущин покачал головой. – Считай, что уже призналась. «Всем пожертвовала»… Три пули, отпечатки на спусковом крючке. Ладно, уведите ее, посадите в машину. Заберем пацана и… Екатерина, где тут твой «консультант по работе с детьми»? Он где-то в дверях завис, пошли к нему.

– Федор Матвеевич, но он же не консультант. – Катя махнула рукой: а, сейчас это уже не важно.

Гущин вышел в холл. Какое-то время они все ждали в холле. Потом дверь наверху в детской открылась, и оперативник вывел Данилу Москалева. Увидев собравшихся в холле сотрудников милиции, тот остановился, вцепившись в перила.

– Ну что же ты, спускайся, – сказал Гущин.

Оперативник легонько подтолкнул мальчика, и тот медленно начал сходить. Невысокая фигурка, русые волосы. Оперативник высился над ним как гора. На предпоследней ступеньке мальчик снова остановился, посмотрел исподлобья. Взгляд его царапнул по Кате – она почти физически ощутила это.

– Ведите его в мою машину, – сказал Гущин.

Шум дождя, который так и не прекращался ни на минуту. Холодные струи, заливающие лобовые стекла, капоты, синие милицейские мигалки. Все как в тумане – точно на дне, глубоко под водой.

И только оранжевый свет…

– Не трогайте его, пустите меня к нему! – закричала Регина, увидев сына на крыльце. Ее усаживали в патрульную машину, но она начала отчаянно сопротивляться. – Дайте мне быть с ним, иначе… иначе он погиб… он погибнет, пропадет, я никогда его больше не увижу!

– Ладно, пусть. – Гущин кивнул. – В нарушение всех правил, черт-те что… Посадите ее тоже ко мне, места хватит.

Оперативник, конвоировавший мальчика, спустился первый, обернулся:

– Пошли, что остановился?

Данила замер на крыльце.

– Иди, садись с мамой, – сказал ему оперативник.

Мальчик не двинулся с места, и тогда оперативник взял его за руку, потянул в сторону машины. И тут…

Они все услышали этот жуткий звук. Невозможно было поверить, что его издало детское горло…

Данила… Нет, ЭТО уже было мало похоже на него – это существо, оскалившееся в ухмылке. Детские пальцы впились в руку оперативника, оторвали от себя и потом в одно мгновение с легкостью, с чудовищной силой, с хрустом переломили ее в кисти как сухую ветку.

Отшвырнув от себя своего конвоира, существо перепрыгнуло через капот загораживающего ворота милицейского джипа.

Треск кустарника. Дождь. Ночь. О применении табельного оружия не было и речи. Все, кто видел ЭТО, забыли об оружии. Забыли обо всем – даже об убийстве, совершенном здесь два часа назад.

Глава 41

Перед дальней дорогой

В боксе, похожем одновременно и на стерильную палату, и на комфортабельную камеру, все стены, пол, даже потолок были забраны мягкими матами. В Институте психиатрии, как и в госпитале, откуда привезли бывшую медсестру Наталью Багрову, недавно прошел грандиозный ремонт.

Но тем не менее бокс для буйных больных оставался боксом, и атмосфера в нем была тусклой.

Наталья Багрова лежала на банкетке, покрытой простыней. Полчаса назад ей, бившейся в припадке, вкололи тройную дозу успокоительного.

В неверном призрачном больничном свете она, так чудилось ей, плыла, как дырявая лодка, покачивая бортами, черпая мутную воду, в которой кишели ОНИ – скользкие создания, извивающиеся, как отрубленные щупальца. И она была одной из них – одной из тысяч, миллионов, капелькой крови от начала времен.

Кровь – это тоже память. Кровь помнит все, видит даже то, чего не было никогда, что случилось не здесь – ТАМ.

Охота – она все продолжалась, конец ее был близок.

Тусклый свет, яркий свет… память крови…

Бар аэропорта Домодедово, чартерный рейс, регистрацию все никак не объявляли.

– Натуся, котенок…

КТО ЗВАЛ ЕЕ ТАК – ВОТ ТАК… ОНА И ЗАБЫЛА…

– Натуся, давай еще по кофейку?

– Рай, сколько вещей, с ума сойти, все, наверное, с собой взяла, весь гардероб? Как ты там будешь с чемоданами, сумками, вас хоть кто-нибудь встретит?

– Я же на полгода в командировку лечу. В Черногории будет пересадка на рейс до Шкодера, а там нас встретят. И потом, я ведь не одна, сотрудник наш со мной летит. Что-то не видно его пока… Опаздывает.

– Как фамилия?

– Еще пока не знаю, зовут, кажется, Олег… Натуся, котенок, да вон же он идет. Смотри, смотри, такой мужик интересный, полковник… Гордый, головы не повернет, ну ничего, разберемся с ним, когда познакомимся поближе.

– Раечка, ты только пиши мне чаще и звони по возможности, чтобы я была спокойна.

– Натуся, ну что там может с нами случиться?

ЭТО БЫЛО В АЭРОПОРТУ ДОМОДЕДОВО. ОНА ПРОВОЖАЛА ПОДРУГУ. ЕЕ ЗВАЛИ РАЯ…

Серая лента дороги, горы на горизонте. Никогда, никогда прежде не видели мы этих гор, но знаем о них теперь все.

Тяжелые фуры навстречу, груженные помидорами.

Белый джип с синими буквами на бортах и на крыше – горошинка на фоне гор. Солнечный зайчик карманного зеркальца, светлая челка упала на лоб – надо поправить, лукавый взгляд синих глаз, тень ресниц.

РАЯ, ПОДРУГА, Я ПОМНЮ ТЕБЯ ТАКОЙ…

Я ВСЕ ЕЩЕ ПОМНЮ ТЕБЯ, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО…

ОСТАНОВИСЬ, НЕ ЕЗДИ ТУДА, СКАЖИ ШОФЕРУ, ЭТОМУ АЛБАНЦУ, ЧТОБЫ ПОВЕРНУЛ НАЗАД!

Песня из магнитолы… Три голоса, они то сливаются в унисон, то расходятся на верхах… Раздражают и манят, прельщают, грозят.

– Небойша, о чем поют?

– Один раз живем.

– Об этом поют?

– Все вокруг умирает, только…

ЧТО ТЫ ВРЕШЬ, ШОФЕР? «ВСЕ ВОКРУГ УМИРАЕТ…» ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ ОБ ЭТОМ, ТЫ, ЖАЛКИЙ КУСОК МЯСА, ЖИВАЯ ПАДАЛЬ…

ЖИВАЯ…

ЖИВОЙ…

Белый джип и его пассажиры сами выбрали свой путь.

– Рая, вас хоть кто-нибудь встретит там?

ВАС ВСТРЕТИЛИ. ВАС УПОТРЕБИЛИ.

РАЯ, ПОДРУГА МОЯ, ЧТО ЖЕ ТЫ ТАК КРИЧИШЬ, ТАК УЖАСНО КРИЧИШЬ?!

Я НЕ МОГУ, НЕ МОГУ, НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТОГО ВЫНОСИТЬ!

Наталья Багрова, получившая тройную дозу успокоительного, расслабленная по убеждению врачей, до такой степени, что и пальцем не смогла бы пошевелить, резко поднялась, точно переломилась пополам, зажала уши руками и начала бешено раскачиваться взад, вперед, взад, вперед.

Белый джип заглушил мотор. В магнитоле затухало бормотание какой-то далекой радиостанции, помехи, обрывок рок-н-ролла…

Шум дождя…

А сквозь дождь, как сквозь занавес: облупленные дома под черепичными крышами – вверх уступами по склону горы среди зелени и серых камней.

И другие дома из красного кирпича, непохожие на те, замершие в безмолвии вдоль узкой улицы, покрытой новым асфальтом.

Оранжевый свет солнца, падающего за горизонт в мокрый сырой туман…

Оранжевый свет ночных фонарей, оранжевый шлагбаум, ограничивающий въезд…

Все такое далекое друг от друга – албанские горы и этот подмосковный коттеджный поселок. Но все рядом, уже вплотную, в одном общем измерении – слайд в слайд. И там и тут – дождь… занавес… пелена…

Освещенные окна большой комнаты, обставленной казенной «министерской» мебелью на первом этаже. Высокий мужчина в армейских брюках, в камуфляжной майке – бледный как полотно, с перекошенным от гнева лицом. Напротив него – маленькая детская фигурка, сжавшаяся в комок, – такая беззащитная, испуганная.

– Что ты наделал? Я тебя спрашиваю, что ты натворил, гаденыш?! Экспертиза не врет, экспертиза показала… Ты…

– Витя, что ты делаешь с ним? Оставь, не тронь, ты его покалечишь! – Женщина в ночной рубашке, только что проснувшаяся от шума внизу, неистово кричит это мужу. Она наверху, на лестнице, дверь в спальню распахнута.

– Кого мы вырастили? Кого мы с тобой вырастили, я тебя спрашиваю? Подонка, убийцу? Я был сегодня в управлении розыска, результаты экспертизы… я подозревал, но не думал… Разве мы с тобой думали о таком, когда растили его, вот его! – Мужчина схватил мальчика за плечи и начал бешено трясти, как тряпичную куклу. – С кем ты это сотворил? Один ты не мог убить ее. Говори! Говори, кто с тобой был? С кем вы ее убили?!

– Мама! – детский голос, истошный и жалкий.

– Витя, не трогай его!

– Ты сейчас же поедешь со мной. Не хочешь мне, отцу, говорить, скажешь в другом месте. Я честный человек, офицер, я воевал, я не допущу, чтобы мой сын, кровь моя… чтобы сын мой гадом рос, убийцей. Идем со мной! Нелюдь!

– Мама!

– Отойди от моего сына!!

– Регина, ты что? Ты ж сама мне говорила, боялась…

– Замолчи, это же твой ребенок, ты отец, ты должен его защищать!

– Убийцу я защищать не буду.

– Мама, спаси! – детский вопль, перешедший в визг, от которого сердце… любое сердце…

– Последний раз тебе говорю – отойди от него! – Женщина в ночной рубашке подняла руку с зажатым в ней пистолетом.

– Регина, ты сошла с ума, он поедет со мной, мы должны узнать правду… я не позволю, чтобы он… этот…

– Это я не позволю! ОН МОЙ СЫН! – крикнула женщина на лестнице.

ВЫСТРЕЛ!

Ее муж, получивший пулю в грудь, пошатнулся, но не выпустил мальчика, заходившегося в поросячьем, нечеловеческом визге, где страх, ярость мешались с торжеством.

Еще один выстрел, а потом и третий. Грузное тело стукнулось об пол. Женщина на лестнице, как сомнамбула, спустилась на одну ступень, а потом очень медленно и плавно поднесла пистолет, где еще оставались патроны к своему виску.

– Мама, нет! – Мальчик произнес это шепотом.

Но она услышала и не нажала на спусковой крючок. Подчинилась. Размахнулась и бросила… Спустилась, обошла тело мужа и направилась к дивану, на глазах превращаясь в старуху.

Мальчик приблизился к окну. Оно было темным и мокрым. Внезапно из темноты возникли руки и легли на стекло, пробуя его на прочность. Потом возникло лицо – детское и одновременно похожее на бескровную маску. Детские ладони надавили на стекло снаружи, и по стеклу зазмеилась трещина. А по ковру от лежащего тела, извиваясь, как пиявка, потекла струйка крови, она все ширилась, пухла, превращаясь из струйки в пятно, растекалась.

Существо, приникшее снаружи к стеклу, раздувая ноздри, чуя этот запах, начало тихонько скрести по стеклу, надавливая все сильнее своими слабыми детскими ладошками. Они были измазаны чем-то бурым, засохшим, этим самым бурым, засохшим был испачкан и детский рот.

Мальчик склонил голову набок, словно любуясь этим зрелищем. Еще минута, и стекло треснет, и то, что было снаружи, проникнет внутрь.

Шум… шум у крыльца…

Шаги у дверей бокса…

Бывшая медсестра Наталья Багрова открыла глаза. Существо с испачканным засохшей кровью ртом было здесь, рядом, до него можно было дотронуться: девочка с мокрыми темными волосами в грязной и рваной кенгурушке.

Она покачала головой и приложила палец к губам, словно призывая к молчанию. А потом поднесла вытянутый палец к губам медсестры.

Легкое касание, укол, укус: трепещущая плоть раздвинула губы, точно в чудовищном поцелуе, пиявкой впиваясь в язык.

Медсестра Наталья Багрова захрипела, царапая ногтями рот, щеки, шею.

Когда в бокс зашли врачи, они обнаружили ее мертвой на полу, покрытом мягкими матами, с посиневшим от удушья лицом.

Глава 42

Предупреждение

Казалось бы, в момент наивысшей активности, когда следовало «бросить все силы на задержание», они просто сидели, сложа руки.

Гущин, Катя, Мещерский, оперативная группа. И даже следователь прокуратуры… Он подъехал к дому Москалевых, когда… В общем тогда. И все успел увидеть собственными глазами.

Они собрались в отделении милиции «Архангельское». Регина Москалева находилась здесь же, под охраной.

После того как оперативника со сломанной рукой (открытый перелом со всеми вытекающими последствиями) срочно доставили в больницу, Гущин сказал:

– Сумасшедший дом. Нам никто не поверит.

Никто не возразил.

И только эксперты-криминалисты…

– Что? Что там еще у вас? Ну? – Гущин вел себя необычайно нервно. Таким Катя никогда прежде не видела флегматичного замуправления розыска.

– Сравнили отпечатки ладоней со стекла с изъятыми ранее.

– Где изъятыми?

– На квартире Полины Кусковой. Там тогда обнаружили много отпечатков пальцев потерпевшей, а также Угарова и еще детские отпечатки пальцев, ладоней – видимо, сестры, которая у нее жила. Так вот именно эти отпечатки совпали. Они совсем свежие, и, учитывая данные, которые мы получили по результатам анализа ДНК… Вывод: Лера Кускова жива, была на месте происшествия, а до этого, судя по результатам анализа ДНК, принимала участие в убийстве своей сестры.

Гущин достал сигареты, протянул Мещерскому. Закурили, нещадно дымя.

– Где мотив? Ну где, я вас спрашиваю, я себя спрашиваю. – Гущин пытался справиться со своими нервами, с ситуацией, вышедшей из-под контроля. – И с Москалевым тоже… Ну узнал про ДНК-экспертизу, ну начал у сынка выяснять… Но они ж с женой столько лет вместе – и вдруг она его… Она его! Где мотив? Где внятный ясный для суда мотив? Нет мотива. По такому сорту преступлений не бывает мотива.

– Федор Матвеевич, а может, все же мотив есть, всегда есть. – Мещерский (вот уж кого не спрашивали!) поперхнулся дымом. – Только это другой мотив. Может, он там, где вас, профессионалов, не учили искать?

– Меня не учили? Слушай, консультант…

– Вы ЕГО видели? – спросил Мещерский.

И Гущин не ответил. И Катя тоже молчала.

Потом Гущин пошел в кабинет, где держали Регину Москалеву. Еще одна попытка «внести ясность для суда».

– Что будем делать, Сережа? – спросила Катя.

Мещерский достал из кармана сотовый.

– Кому ты собираешься звонить?

Мещерский искал что-то в «памяти», в «телефонной книге». По его напряженному, сосредоточенному лицу было видно, что он на что-то решился.

– Кому ты хочешь звонить?

И тут… Потом Катя часто думала: было ли это совпадение? Нет, наверное, нет, в цепи самых невероятных событий все равно присутствует незримая логика, которая и ведет все и всех за собой – до конца, а может быть, возвращая в самое начало.

– Полковник Гущин где? – На пороге, как вестник, возник старший оперативно-поисковой группы. – Срочно его сюда. Прослушка квартиры Анны Гаррис только что зафиксировала – ей звонил Угаров с мобильного!

Запись разговора была с помехами, они все слушали ее:

– Ань, это я.

– Андрей, Андрюша, ты где? Что было ночью? Такой разгром, стрельба… Я ничего не понимаю. Меня опять милиция допрашивала… Господи, что же это… ведь все вроде кончилось, и адвокат сказал…

– Голос твой услышать хотел, благодарен тебе за все. Аня, прости меня, я очень виноват перед тобой.

– Пожалуйста, скажи, где ты – я приеду.

– Нет, невозможно. Ты прости меня… я тебе много врал, но ты прости, мне очень нужно это, чтобы меня простили.

– Я люблю тебя, я все сделаю, если хочешь – уедем вместе, я все брошу, я тебя бесконечно люблю и хочу быть с тобой всегда.

– Держись от меня подальше.

– Что?

– Держись от меня подальше. Аня, слышишь? Я хочу, чтобы ты жила, была счастлива – держись от меня подальше. Прощай.

– Андрей!!!

Ту-ту-ту…

– Во сколько был звонок? – спросил Гущин.

– Четверть часа назад – в 0.57.

– «Держись от меня подальше», значит…

– Федор Матвеевич, он признался лишь в убийстве Надежды Тумайкиной, – сказала Катя. – Полину он не… И вы сами сказали, что экспертиза ДНК его исключает.

– Район, откуда был сделан звонок? – Гущин обернулся к подчиненным.

– Западное направление.

– А точнее?

– Времени недостаточно для сканирования и фиксации.

– Можно мне сказать? – Мещерский поднялся, телефон все еще был у него в руке. – Он приходил ко мне. Говорил странные ужасные вещи… можно, конечно, обозвать все это паранойей, может, это паранойя и есть, но… То, чему мы все стали свидетелями там, в доме генерала… Я не знаю, что это было, КТО это был… Но Угаров ЭТО тоже видел, и еще раньше нас. Он как-то связан со всем этим. Он считает это возмездием, наказанием себе за совершенное убийство. Но он не хочет этому подчиниться, несмотря на всю свою вину, он… Он мне сказал: это хуже смерти. И эта связь… что, если попытаться ею воспользоваться? Найдя его, мы, возможно, найдем и… ТЕХ, ДРУГИХ.

Он как-то запнулся на последних словах, но это было уже не важно.

– Да как мы его найдем? Весь Запад Москвы, что ли, прочешем? – хмыкнул старший поисковой группы. – Продолжительности разговора Угарова с Анной Гаррис не хватило для фиксации. Пробовали ему звонить по его номеру, он не отвечает, хотя телефон у него включен. Он на определитель смотрит.

– Может, он мне ответит? – спросил Мещерский и начал набирать SMS.

Они все (и Катя, увы!) смотрели на него, как на фокусника-шарлатана. Слишком было все просто. А в таком деле в простоту не верилось. Уже ни во что не верилось.

ПАУЗА.

«Отчет о доставке сообщения».

Они ждали, не веря.

– Что ты ему написал? – спросила Катя.

Мещерский смотрел на дисплей.

ЗВОНОК!

– Это ты? Я тоже видел. Произошло еще одно убийство.

– Где? – голос Угарова был хриплым.

Заработала система автоматического сканирования: оперативники показывали жестами – так, хорошо, продолжайте.

– Недалеко от парка, в поселке. Я тоже видел… Это ужасно. Мальчишка… да он и не мальчишка, я не знаю, что это… Оно скрылось. И там были еще следы… Ее младшая сестра – ну ты понимаешь. Теперь они… Если это правда, то, что ты мне сказал, теперь они… оно будет охотиться за тобой.

«У НИХ ОДНА ПРИМЕЧАТЕЛЬНАЯ ОСОБЕННОСТЬ. ЕСТЬ ВСЕГДА ГЛАВНЫЙ, ВОЖАК. И ЭТО ВСЕГДА ОСОБЬ МУЖСКОГО ПОЛА. ЖЕНЩИНЫ НА ТАКОЕ ДЕЛО ИМ НЕ ГОДЯТСЯ…»

Катя вспомнила это и тут же запретила себе: нет, к черту. Этот вздор, сказки, мифы Востока…

Троянец, с которого все и началось, даже не был на Востоке, всего лишь в Албании, в горах на границе с Косовом…

Там же шла война. Разве могут сохраниться какие-то «запретные земли» во время войны? Во время обстрелов, бомбежек, боев? Или, может, это самая лучшая, самая благодатная среда, для того чтобы ОНИ…

– Звонок был из Тушина, район Трикотажной.

– Там железная дорога, склады, ремонтные мастерские, спрятаться есть где. – Гущин смотрел по карте. – Так, связываемся с Москвой, надо закрыть для поиска весь этот участок немедленно.

На дисплее ноутбука был лишь хаотичный картографический узор – так в тот момент казалось Кате.

А потом было мокрое ночное шоссе.

Оранжевые фонари…

Глава 43

Пир

Ладонь ощущала только мокрый шероховатый камень. Угаров поднес ладонь к губам – пахло плесенью, прелью. В свете прожектора были видны рельсы, вагоны, ржавые плоские крыши каких-то строений и стена – облупленная штукатурка, кирпич. Что там было за этой стеной – отстойник для вагонов или склад, а может, ремонтный цех, брошенный, открытый ветрам, залитый дождем? Вся эта промышленная ветошь у железной дороги давно уже предназначалась под слом. Тут и днем-то никто не ходил, а уж ночью в непогоду – тем более. Ни сторожей, ни воров (все давно вывезли, украли), и только бродячие псы…

Злобное рычание из тьмы…

Угаров судорожно вжался спиной в мокрый камень. Ну вот, выходит, не помогло. Не сумел спрятаться…

Возня, лай… Нет, это просто собаки, бездомная стая роется в мусорных баках. Бездомная стая на ночной охоте. Но это не та охота…

ТА ОХОТА БЛИЗКО, НО ЕЩЕ НЕ ЗДЕСЬ.

Он это знает, чувствует. У него ничего не осталось, кроме этого животного чутья, внутреннего инстинкта. И даже тот звонок по телефону ЕЙ – этой чужой, в сущности, женщине, кричавшей ему так отчаянно и так зло слова любви по телефону, – это скорее просто жест… прощальный жест… Просьба о прощении – это тоже жест, попытка выглядеть перед самим собой прежним.

«Чтобы было все по-человечески» – когда-то он говорил это ЕЙ, а может, Полине. Это самое «по-человечески» казалось панацеей от всех проблем. Но это тоже осталось где-то там – за гранью, которую он сознательно перешагнул, когда в парке двинулся следом за той тенью из прошлого. Когда вступил на запретные земли там, у дома с заросшим палисадником, в окнах которого отражался оранжевый мертвый закат.

И эта грань, которую он перешагнул, лишила его надежды на возврат.

Угаров вспомнил, что в одном из заброшенных домов, где он прятался, в комнате с вывороченными рамами, с валявшимися на полу газетами, заляпанными краской, на стене висел осколок зеркала. И он подошел и заглянул в этот осколок. И не увидел себя.

Андрея Угарова, которого он знал, чувствовал, видел прежде во всех зеркалах, больше не существовало.

Был лишь некий фантом – заросший щетиной, измученный дождем, холодом, ночевками в сырых подвалах, с безумным затравленным взглядом существа, за которым по пятам гонятся… гонятся…

ЗНАТЬ, ЧТО ЗА ВАМИ СЛЕДЯТ, ИДУТ НЕОТСТУПНО, ЖЕЛАЯ ЗАПОЛУЧИТЬ ВАШЕ…

ПРИШЛИ ПО МОЮ ДУШУ??!!

Угаров задохнулся: ему показалось, что он заорал это во всю мочь своих легких, а на самом деле это едва слышно прошептали его губы. Во рту пересохло. Дождь, лужи кругом, а ему так хочется пить…

Вот такая же жажда мучила его там, на обратном пути, когда он сел в машину и поехал, оставив ее… женщину у крыльца в палисаднике. Она даже не вскрикнула, когда он ударил, размозжив ей череп.

МАТЬ, МАМА, ЗАПОМНИ МЕНЯ ТАКИМ…

Какое было лицо у Сереги Мещерского, кореша юности, когда он слушал его признание…

Чего-то он все же не досказал ему. А, о том, что пить хотелось на обратном пути. Никаких других эмоций – страха, раскаяния, жалости, даже удовлетворения от содеянного – ничего, кроме жажды… Чисто инстинктивной жажды…

Все эмоции, ВСЕ ЭТО, ВЕСЬ ЭТОТ НЕСКОНЧАЕМЫЙ КОШМАР наступил потом. А там тогда просто хотелось пить, пить…

И сейчас…

Гравий, парковый гравий зашуршал, осыпался, легкая дрожь просекла листву старых лип. Угаров обернулся на звук. НИЧЕГО ЭТОГО НЕ БЫЛО, но он видел: мраморная статуя посреди парковой дорожки у шпалеры, увитой шиповником. Там не было никакой статуи, он же отлично это помнил, он остановился там, тогда… Мраморное тело было живым. Мраморное лицо обратилось к нему – гримаса боли, те самые черты. Как ОНА, которую он убил, превратилась в… Раны, так похожие на укусы, когда из живого еще тела вырывают куски мяса, захлебываясь кровью от жадности.

Вот что такое – убить и уехать, думая, что все сойдет с рук, все забудется, канет в небытие до следующего раза, до новой охоты…

Возле тела возникла маленькая фигурка и приникла к ранам, присосалась, как пиявка, хрипя и повизгивая от возбуждения, а потом быстро обернулась, сверкнув в темноте угольками глаз.

Угаров попятился, но… Там, за ним, была лишь стена то ли склада, то ли ремонтного цеха. Все произошло слишком быстро. Чудовищно быстро.

Он получил предупреждение, он готовился, пытался спрятаться, скрыться, ища надежное убежище, но его настигли, до него добрались.

И как, в какую минуту это случилось, гадать уже было бесполезно.

Москва подключилась к операции по задержанию быстро и оперативно. Оцепить в ночное время район промзоны, примыкающий к железной дороге, – в этом в принципе не было ничего невыполнимого.

Когда Катя увидела патрульные машины, сотрудников ППС и ГИБДД, всю эту немного показную, чисто ведомственную суету, которая всегда словно аура окружает такие события, как задержание ОО – «особо опасного», у нее отлегло от сердца.

В самом деле отлегло. Все это было привычным, виденным десятки раз, описанным в репортажах для криминальной полосы с той или иной дозой вероятности и вымысла.

Только вот в каких пропорциях вымысел и вероятность будут присутствовать на этот раз, Катя боялась даже предполагать. Просто смотрела по сторонам, стараясь не упускать из виду Мещерского и не отставать от полковника Гущина.

Блестящие от дождя крыши, мокрые рельсы, скопище каких-то строений – то ли гаражи, то ли склады, то ли цеха. Луч железнодорожного прожектора прокладывал узкую оранжевую тропу, и она уводила куда-то в глубь этого заброшенного безлюдного места.

– На машинах туда не проедешь. – Гущин включил фонарь. – Оцепление пусть так и остается на месте, а мы двумя группами начнем осмотр территории.

В группах было по нескольку сотрудников да плюс еще «приданные силы» из числа московских коллег из отдела милиции Тушина, но…

То ли территория промзоны была велика, то ли света мало – «приданные силы», да что говорить, все они, едва лишь ступили во тьму под дождь, как-то разом все растворились, потерялись в этом урбанистическом пейзаже. Хаос и запустение…

Кого здесь можно найти? Разве мы найдем ЕГО? – Катя, подняв голову, подставив лицо под струи дождя, видела вокруг лишь кирпичные стены и черный треугольник неба между ними. Это было похоже на горное ущелье. Старый цех трикотажной фабрики – шесть этажей, выбитые стекла, здание, предназначенное под снос. Темная громада, как склон горы. А вот еще один цех, двор, заваленный бытовым мусором, и дальше арка между кирпичными заводскими коробками.

Арка… ворота…

Мещерский повернул туда.

– Без меня не ходи! – Катя по лужам, не обращая внимания на застывшие ноги, догнала его чуть ли не бегом. – Постой, ты ничего сейчас не слышал?

– Нет.

– Вот сейчас.

– Это бродячие собаки.

ГРАЖДАНИН УГАРОВ, СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО, МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ, ПРЕДЛАГАЕМ ВАМ СДАТЬСЯ И ВЫЙТИ!

Прогремело в мегафон со стороны патрульных машин, перекрывших въезд на территорию. Словно в рог протрубили во время большой охоты. Того, за кем гнались, поднимали, как зверя в берлоге, надеясь спугнуть, заставить выдать себя.

– Где он точно, мы все равно не знаем. – Мещерский смотрел в темную арку, а потом шагнул под ее своды. Его будто тянуло внутрь.

– Э, консультант, старших положено вперед пропускать.

Катя оглянулась: Гущин, с ним все же как-то спокойнее.

– План зданий, конечно, не помешал бы в этом долбаном муравейнике. – Гущин постучал по стене. – Да тут все скоро под бульдозер пойдет. Крепко строили, прямо монолит. Черт!

Он споткнулся об автомобильную покрышку. У выхода из арки этих самых старых покрышек громоздилась целая гора – точно кто-то когда-то сложил их намеренно, преграждая путь.

Дальше было темно. Гущин посветил фонарем: жаркое пятнышко скользило по растрескавшемуся асфальту, по дорожке, залитой бетоном, уводившей куда-то… Стена, провалы окон, железная лестница, из которой торчали какие-то острые штыри.

Катя поняла: они во внутреннем дворе и это замкнутое, ограниченное стенами цехов, пространство.

Ржавая лестница лепилась к окнам, когда-то это был запасной выход, как и требовала инструкция по технике безопасности. На такую лестницу не то что ступить, дотронуться до нее было боязно – сплошная ржа и коррозия.

– Тут никого нет, – сказала Катя, обернулась к Гущину и…

Опустив фонарь, он напряженно всматривался в темноту – в пустые, лишенные стекол окна.

– Вы двое – ну-ка давайте назад, к арке, к стенам поближе. – Он расстегнул кобуру, полез за рацией, но у него было только две руки, и фонарь…

Фонарь шлепнулся в лужу. Хлоп – лампочка взорвалась. В рации послышалось шипение, а потом щелчок, и связь вырубилась.

И, словно в ответ на это, в окне на уровне третьего этажа мелькнул оранжевый сполох – точно отблеск костра.

Угаров вжался спиной в холодный кирпич. То, что появилось из тьмы, приблизилось к нему почти вплотную. Он ощутил зловоние и…

Перед ним стоял мальчик лет двенадцати со светлыми мокрыми волосами, висящими как сосульки. Его била дрожь – то ли от холода, то ли от сырости. На вид он был самый обыкновенный, каких сотни, какие играют в футбол в соседнем дворе, галдят, кричат, режутся в «стрелялки» за компьютером, смотрят в кино самые тупые, самые потешные, самые убойные сиквеллы, где все летит вверх тормашками, разбивается вдребезги и где льются океаны бутафорской крови из томатного сока…

И вдруг светлые волосы начали сползать с головы клоками, вместе с кожей, лопнувшей, как кожура вареной картошки. Возникли багровые незаживающие язвы, гной заструился по изъеденной трупной проказой коже, как смола по сосновой коре.

Перед Угаровым возникло существо из сна – грязные лохмотья, темные патлы, сгнившая плоть. Полуребенок-полудемон, за которым гнались там, в горах, – гнались на машинах, а потом пешком, с винтовками, с факелами, с канистрами бензина, чтобы спалить дотла, а после лишь с одним жалким полицейским пистолетом.

ВЫСТРЕЛ!!

Тварь разинула пасть, ощерив клыки, и потянулась к Угарову, сгнившие губы что-то шептали.

Кирпичная стена внезапно дрогнула, подалась – нет, не рассыпалась в прах, а словно раздвинулась, растаяла, пропуская.

На одну секунду Угаров увидел двор, окруженный кирпичными стенами фабричных цехов, арку, груду автомобильных покрышек, строительный мусор, ржавую лестницу, вделанную в стену в виде запасного аварийного выхода на случай пожара, а потом все это исчезло в пелене дождя и не стало видно ничего – на много километров, на много миль. Ни времени, ни расстояния – только дождь. И нестерпимое зловоние, бившее в нос.

Угаров закашлялся, согнулся в неудержимом приступе рвоты и…

Пелена дождя начала редеть, ее уже пронизывали оранжевые лучи. Закат над горами, мокрый закат. Под ногами был не бетон – булыжник, много веков назад привезенный с гор, обтесанный, уложенный, – крепкая мостовая, пережившая тех, кто ее мостил.

Пелена все редела, таяла, открывая постепенно склон горы, дома-руины, облепившие его, как наросты, среди зелени и серых камней.

ПРОПИТАННАЯ ДОЖДЕМ ПРОЗРАЧНАЯ КОПИЯ, СЛАЙД, ВМОНТИРОВАННЫЙ В НЕЗДЕШНИЙ ПЕЙЗАЖ, ОБМАН ЗРЕНИЯ?

СЛОВНО И НЕ БЫЛО НИКАКОЙ ДОРОГИ…

СЛОВНО И НЕ БЫЛО НИЧЕГО, КРОМЕ…

Угаров на негнущихся ногах обошел опрокинутую набок машину – белый джип, совсем новый джип с синими буквами UN на дверях и на крыше. Выбитое лобовое стекло, на приборной панели, на сиденьях, на осколках – везде следы крови.

В грязи валялось несколько пистолетных гильз, но их прямо на глазах поедала ржа, какой-то нездешний смертельный для металла грибок, и гильзы превращались в прах, чтобы уже никогда ничему не служить доказательством. Что-то где-то упало, стукнулось, отдаваясь эхом, – какой-то предмет, вывалившийся то ли из кармана, то ли у кого из рук, но этот звук был посторонним, лишним, и, чтобы заглушить его, в разбитой машине внезапно ожила магнитола: бормотание далекой радиостанции, помехи, обрывок музыки – рок-н-ролл, снова помехи, помехи, шипение, словно чье-то изъеденное червями мертвое горло пыталось взять нужную ноту.

Рокот барабана… голоса… Уже не три голоса, а десятки, сотни голосов…

Угаров оглох от этой нестерпимой адской какофонии, сверлившей его мозг.

Оранжевый свет и…

ЭТО БЫЛО ЧТО-ТО ВРОДЕ ВЕЧЕРНЕЙ ТРАПЕЗЫ.

ПИР НА ЗАКАТЕ СОЛНЦА.

ОН УВИДЕЛ ИХ ВСЕХ – ДАЖЕ ТЕХ, КОТОРЫЕ НИКОГДА НЕ ВЫЛЕЗАЛИ ИЗ СВОИХ ПОДЗЕМНЫХ НОР.

В грязи, в которую под нескончаемым дождем превратилась белая горная албанская пыль, заменявшая и пиршественный стол, и скатерть, лежало тело мужчины – когда-то крупного и сильного, а сейчас превратившегося в жалкого калеку в зеленой больничной робе.

Угаров никогда в жизни не видел ТРОЯНЦА, даже и не подозревал о его существовании, и о той ночи в госпитале, и о пропаже из морга, породившей столько слухов. Он не знал ни о стеклянном переходе на четырнадцатом этаже, ни о самоубийстве.

Он увидел только одно: человека в больничной робе пожирают, потрошат, вспарывая его кожу когтями, острыми, как бритва, вгрызаясь, добираясь до внутренностей, до самых лакомых частей.

Сгнившая тварь, дыхание которой Угаров чувствовал на своем лице, с ликующим воплем бросилась к телу, рыча и расталкивая своих жутких собратьев. Но уступать ей место за пиршественным столом никто не желал. Полосуя когтями направо и налево, тварь прокладывала себе дорогу в визжащем смрадном клубке. В завязавшейся драке уже ничего нельзя было разобрать: оскаленные клыки, горящие глаза, сгнившие морды, впивающиеся друг другу в глотку.

Кто-то коснулся ноги Угарова. Он увидел девочку, которую хорошо знал – видел и в снах, и наяву, и там, на пыльной дороге, и позже в квартире, где работал телевизор, и гораздо раньше, когда познакомился с ее старшей сестрой, которую пытался спасти, догнать и спасти, но потерял, не догнал, потому что УБИЙЦА – и это он теперь понимал – убийца спасти никого не может, даже если очень захочет.

Она подползала к нему по-паучьи, вид ее еще не был так жуток, как у остальных, лицо, правда, уже покрывали язвы, но черты все еще были те самые, прежние, хорошо узнаваемые. Ожерелья из пиявок, которое некогда так его ужаснуло, на ее шее уже не было. Пиявки, как верные спутники, следовали за ней в мутной жиже.

– ПРИСС-СС-ОЕДИНЯЙ-СССЯ!

Она улыбалась, скалясь в улыбке.

– К НАММ, ИДИ К НАММ ССЮДА-А… ВСЕ РАВНО ТЫ НАШ-ШШ!

В ее вытянутой руке что-то было, она протягивала это Угарову, предлагая ЭТО, как гостеприимная хозяйка застолья предлагает попробовать редкий деликатес.

Угаров глянул – это было сердце, вырванное, окровавленное сердце, и эта тварь… это существо… этот ребенок предлагало ему, звало, искушало…

– Лера, не смей! – он схватил ее за кисть, сжал так, что она взвизгнула от боли. – Не смей, брось это!!

– Ты НАШШШ… ЕШШШЬ!

– Не смей! Опомнись!

– ИДИ К НАМММ…

– Вспомни, кто ты, вспомни сестру, она же любила тебя…

– Ее нет, ее больше нет, а ты… ты нашш, ты ну-у-ужен намм…

Угаров вывернул ей кисть, схватил ее за горло, она завизжала и впилась в его руку зубами. Но он не чувствовал боли:

– Ну на, на жри меня, кусай, убей меня, слышишь, только брось ЭТО!

Воя от ярости, она продолжала его терзать, а он… Он схватил ее и вскинул себе на плечо. Как там, как во сне, где за него это сделал другой. Она царапала его спину, лягалась, но ТО кровавое причастие, вырванное из тела ТРОЯНЦА, выпало из ее рук.

Человеческое сердце…

Не разбирая дороги, не оглядываясь на то, что творилось у него спиной, Угаров, унося девочку на плече, бросился прочь – мимо разбитого джипа, вниз по мощенной булыжником улице мимо домов, давно уже превратившихся в склепы. Ему казалось, что он спускается по склону горы целую вечность. И чем дальше он уходил, тем слабее становилось сопротивление девочки. Вот она почти затихла.

– Лера, – позвал он, – Лера, ты слышишь меня? Потерпи…

– ДА ВОН ОН, СМОТРИТЕ, Я ВИЖУ ЕГО! АНДРЕЙ!!!

Катя вздрогнула от крика Мещерского. Он указывал наверх на одно из фабричных окон, от рамы вниз уходила та ржавая лестница, дышащая на ладан.

В оконном проеме появилась мужская фигура, придерживавшая что-то на плече – какую-то ношу…

– У него ребенок, там девочка с ним! – крикнул Гущин, вскинувший было пистолет. – Угаров, ты слышишь меня? Выходи! Сопротивление бесполезно!

Мужской силуэт четко выделялся на оранжевом фоне, заливавшем оконный проем каким-то мертвым безжизненным светом. То, что они сначала приняли за сполох костра, пламенем не было.

Мещерский как завороженный смотрел туда – в это слепое фабричное окно. ТАМ ЕЩЕ КТО-ТО ЕСТЬ. КТО ПОКАЖЕТСЯ, ЯВИТ СЕБЯ ВОТ СЕЙЧАС?..

– Помогите! – крикнул Угаров.

Он начал спускаться. Они видели, как он бегом скатывается по лестнице. А он не замечал даже ее ступеней – только булыжную мостовую, горную булыжную мостовую, по которой он никогда не ходил прежде. Опрокинутый джип с залитым кровью салоном, старое корявое дерево, которое надо было обойти стороной, иначе…

– Помогите мне! Возьмите ее и уходите отсюда! Все уходите! Быстрее!

Что-то было в его тоне такое, что Гущин… даже полковник Гущин…

– Ну-ка давайте назад? – скомандовал он.

– Но мы… – Катя от волнения растеряла все слова.

– В арку, я сказал, не рассуждать и не высовываться! – Гущин буквально втолкнул их с Мещерским под кирпичный свод.

А сам ринулся к лестнице. Угаров был уже на ее последней ступени. Он был весь обрызган кровью, но не замечал этого. Гущин снова вскинул пистолет:

– Стой, положи ребенка на землю и отойди на три шага.

Но Угаров точно не слышал. Лера была на его руках, он протягивал девочку Гущину.

– Ну! Быстрей!

И Гущин принял ребенка. Лицо Леры и ее рот были чем-то измазаны, но некогда, некогда, некогда было смотреть, разбираться.

– Забери девочку, ее еще можно спасти. И уходите отсюда все.

Они с Гущиным были посреди фабричного внутреннего двора, но Угаров этого уже не видел. Он сейчас существовал в другом измерении.

Булыжная мостовая, дорога… Вон там автомобильные покрышки… Сложены, брошены кем-то когда-то, как последний рубеж обороны.

– Уходите прочь! – Он ринулся к покрышкам, он знал, помнил, УЖЕ ВСПОМНИЛ, что именно ему надо искать.

– Ты обвиняешься в убийстве. Ты пойдешь со мной. – Гущин прижимал к себе девочку, пистолет был в его руке, но…

– Уходи же, я сказал! – Угаров извлек из груды ржавую канистру, а в ней…

БЕНЗИНА БЫЛО ДОСТАТОЧНО.

Угаров вылил часть бензина на себя, а другую плеснул ПРЯМО НА ДОРОГУ, ГОРНУЮ ДОРОГУ – под ноги Гущина.

– Прочь отсюда!

Катя увидела, как Гущин грузно, неловко бежит через фабричный двор, неся на руках Леру Кускову. А за его спиной Угаров льет на себя из канистры бензин, а затем в каком-то неистовом сумасшествии разбрызгивает его вокруг. Канистра полетела в сторону лестницы, и бензин разлился вонючей лужей. Угаров повернул назад.

Гущин передал Леру Мещерскому и Кате.

– Несите ее к машинам, а я за ним. Не знаю, что он там задумал, но… Надо его вытащить оттуда.

Катя приподняла запрокинувшуюся голову девочки. Лера была жива, но, кажется, без сознания. Одежда ее была грязной, на коже – засохшая кровь и какие-то язвы.

Тому, что произошло в фабричном дворе дальше, ни Катя, ни Мещерский свидетелями не были. С Лерой, таща ее на себе, они спешили прочь – через арку, через погрузочный двор. Вон уже и синие сполохи милицейских мигалок.

– Скорее… – Катя задыхалась, – скорее туда, во внутренний двор, – они остались там!

КАНИСТРА ПОЛЕТЕЛА В СТОРОНУ ЛЕСТНИЦЫ, И БЕНЗИН РАЗЛИЛСЯ ВОНЮЧЕЙ ЛУЖЕЙ.

Гущин потом, позже не забыл упомянуть и эту деталь в своем рапорте-отчете о происшедшем. Он много чего написал в том своем отчете. Но кое о чем, быть может о самом главном, умолчал. Кроме него и Угарова, ЭТОГО никто больше не видел. А рапорт был вовсе не тем документом, который…

– Зажигалка! – крикнул Угаров. – Дай мне свою! У меня нет!

– Слышишь, парень, не сходи с ума, отойди от бензина!

– Ты не понимаешь… ОНИ… ОН сейчас будет здесь… ЕМУ нужен я… Но я не дамся, не подчинюсь… Это хуже смерти…

– Не дури!

– Брось мне… – взревел Угаров.

А может, это эхо разбилось вдребезги о стены фабричных цехов, оглушив полковника Гущина, ослепив его оранжевой вспышкой. Он увидел, как позади Угарова возникла тень… нет, не тень, это было что-то плотное, какой-то бесформенный сгусток темной материи, и резким движением, с хрустом ломая ему позвоночник, развернула к себе лицом.

Угаров, теряя сознание от боли, ощутил тот самый смрад… трупный… гнилой. Перед глазами все двоилось, троилось, распадалось на части, на тысячи частей и потом снова на секунду складывалось, являя разные образы. Они возникали и пропадали, тут же заменяясь другими: лицо, иссеченное шрамами, борода, обрывки турецкой чалмы, золотое монисто на загорелой шее, темная прядь волос, капитанский погон, белые клочья итальянского мундира, кожаная портупея, бархатная феска, камуфляж, приклад автомата, смуглое лицо с резкими волевыми чертами, залитая кровью форма офицера КЕЙ ФОР, светлая челка, затуманенные смертной мукой глаза, зубы, впившиеся в круглое зеркальце пудреницы, зеленая медицинская роба и – черноволосый затылок, смуглый детский профиль – тот самый из сна, – еще не тронутый тленом.

Миллионы частиц, распавшихся в прах, капли крови, рассеянные в горах и пустыне, на полях сражений, в безымянных могилах на проклятых землях, запретных для живых, но жаждущих снова и снова попробовать… вкусить… насладиться… заполучить…

Лицо Полины… Пиявки облепили его, шевелились, как змеи, как космы Медузы горгоны…

– ЗАЖИГАЛКУ!!!

Зажигалка… О ней Гущин не упомянул в своем рапорте. Не упомянул, как швырнул ее – туда, ему, больше всего на свете страшась, что не докинет, промахнется.

Не промахнулся.

– ТЫ НАШШШ…

Это прошелестело почти нежно, почти с мольбой…

Крохотный оранжевый огонек вспыхнул в руке Угарова, которая уже плохо повиновалась, почти не действовала, парализованная болью.

– Я ваш? Ну так попробуй, возьми меня!

Вспышка… взрыв… Мощная волна отбросила полковника Гущина к арке, и это, наверное, спасло ему жизнь. Об этом он написал в своем рапорте: взрыв бензина и…

Пламя взметнулось в тесном пространстве внутреннего двора. Свет, нестерпимый для глаз, – оранжевое огненное море разлившегося по бетону горючего. Два оранжевых факела, две тени, потом одна, слитая воедино…

Взрыв, туча искр. И – лишь бушующий огонь, беспощадный, живой, очищающий от скверны.

Эпилог

Вера – до странности зыбкое понятие. Знание еще более не конкретное понятие. Знаешь, веришь, не веришь, не знаешь – но чуть дело доходит до слов, подходящих, пригодных для описания самой сути, они не находятся. Остается лишь надеяться, что когда-нибудь эти слова, эти единственно верные слова все же придут.

Может, в снах по лунным дорогам…

Была уже середина июля. С начала месяца не выпало ни капли дождя, но все равно та великая майская влага все еще чувствовалась – в буйстве травы, в зелени листвы, в яркости цветов.

В парке-усадьбе Архангельское в самом разгаре был столичный джазовый фестиваль. Катя узнала о нем из телевизионных новостей.

– В парке играют джаз, – сказала она наутро Федору Матвеевичу Гущину, который всего пару недель назад вышел на службу с больничного.

Ожоги, что получил он при взрыве на территории промзоны (а именно так это происшествие прошло по сводкам), зажили. Ну, скажем, почти зажили.

– Что у нас сегодня, пятница? – Гущин смотрел на календарь. – Да, время-то как бежит.

Катя кивнула: бег времени, может быть, впервые в жизни она ощутила его чисто физически. Несколько объяснительных и рапортов, беседа со следователем прокуратуры. И – пожалуй, все. Полковника Гущина таскали по инстанциям чуть больше. Но результат был общий – дело закрыли. В общем и целом дело было закрыто. Эпизод с убийством генерала Москалева выделили в отдельное производство, обвинение было предъявлено вдове, и она, как выразился следователь, «под давлением неопровержимых улик» своей вины в убийстве мужа более не отрицала.

– Прогуляться на свежем воздухе не хочешь, музыку послушать? – спросил Гущин. – Побывать в тех местах?

Удивительное предложение, однако, не поставило Катю в тупик. Она чего-то подобного ждала все это время. Более того, наверное, предложила бы сама – ну, может, не Гущину, а Мещерскому, когда тот…

– Паренек-то наш где, борода-консультант? – спросил Гущин в машине. – Что-то давненько я его не видел.

– Он во Вьетнам улетел по туристическим делам.

– Смена впечатлений, это хорошо… Мне и самому это не помешает.

Они шли по главной аллее. Джазовый фестиваль привлек в Архангельское много посетителей. Молодежь сидела на траве под липами, все места вокруг импровизированной сцены, на которой давал жару бродвейский джаз-банд, были заполнены.

У колоннады раскинули походный лагерь – художники предлагали каждому желающему сделать мгновенный портрет.

Нет, лучше пейзаж на память… И чтобы непременно были запечатлены на холсте вот эти шпалеры шиповника… То, что когда-то было бутоном, превратилось в пышный цветок. И только шипы там, в глубине, в чаще остались…

Катя отдернула руку – она не укололась, ее напугал шмель – толстый и сердитый, облюбовавший цветок.

Гущин повернул к театру Гонзаго, мимо стены. Аллею к гроту перегораживал алюминиевый барьер: «Проход закрыт. Объект на реставрации».

– Больше месяца уже «реставрируют», – сказал Гущин. – С тех самых пор. Зато потом откроют как новенький. Или как старенький, тебе, Екатерина, как больше нравится?

Катя взяла полковника Гущина под руку. Она была очень рада, что он остался жив, что он снова на работе, как говорится, в строю.

Несколько объяснительных и два рапорта… Она не спрашивала у Гущина, что тот написал в своих рапортах начальству.

Тот взрыв в фабричном дворе… Она видела, слышала только взрыв и ничего больше. Оранжевое облако, пепел и пыль, мгновенно заполнившая легкие. Огонь тушили сразу несколько пожарных расчетов. МЧС выслало в район Трикотажной даже вертолет, выливавший из огромной емкости потоки воды. Тела Угарова потом, при разборе пепелища, так и не нашли, оно сгорело дотла. Но кое-какие находки все же были.

Катя узнала об этом уже много позже от знакомого эксперта в ЭКО. Бушевавший несколько часов пожар уничтожил не все.

– Тело обвиняемого Угарова сгорело, но мы нашли останки двух других тел. – Эксперт рассказывал об этом вполне профессионально, но отчего-то очень тихо, с большими паузами. – Труп взрослого мужчины примерно 35—40 лет, опознанию, к сожалению, не подлежит, но сохранились остатки его одежды.

На фотографии были видны клочья медицинской робы, измазанные сажей и еще чем-то бурым, похожим на запекшуюся кровь.

– И тело ребенка… Тоже, к сожалению, непригодно для опознания. Поначалу мы решили, что это тело сына генерала Москалева, но… – тут эксперт запнулся, – не знаю, стоит ли об этом вообще говорить, раз дело закрыто… В обоих случаях экспертиза сделала категорический вывод, что оба эти трупа не… Причина их смерти не возгорание, они были уже мертвы, когда начался пожар. И если с момента смерти прошла примерно неделя и данные указывают, что какое-то время труп находился в морге, то этот второй… мы не смогли точно определить… он умер очень давно, может быть, несколько десятков лет назад…

– А хорошо играют, громко, – заметил полковник Гущин у летней эстрады. – Музыкой, говорят, теперь нервы лечат. Как считаешь, поможет?

Катя для себя так и не решила.

САМОЕ СТРАННОЕ И НЕОБЫЧНОЕ ДЕЛО В МОЕЙ ПРАКТИКЕ.

Об этом сказал прокурор, оперировавший одними лишь сухими рапортами, докладными о ходе расследования, заключениями многочисленных экспертиз и материалами надзорного производства.

На месте сгоревших фабричных цехов в районе Трикотажной, как объявили по телевизору в программе «Моя столица», планировалось построить торговый комплекс с парковкой.

В парке Архангельское играли джаз, и шпалеры розария были все сплошь в розовых и белых цветах. Большую колоннаду и театр Гонзаго, как и прежде, осматривали экскурсии, и система видеонаблюдения и охраны была отлажена и даже слегка модернизирована. Грот, правда, еще закрыт для посетителей, но там ведь шла реставрация, и ее должны были закончить к осени…

Водитель Иван Голован благополучно перенес сложную операцию и уже вовсю бродил по госпитальным коридорам – на процедуры и даже поднимался на четырнадцатый этаж, где все давно уже было заделано новеньким прозрачным пластиком.

И только с одним божьим созданием было что-то…

– ОНА НИЧЕГО НЕ ПОМНИТ. ГОВОРИТ, ЧТО НЕ ПОМНИТ.

Прокурору, принявшему дело к своему производству, перед его окончательным закрытием, и приехавшему в Морозовскую больницу, где под присмотром врачей находилась все это время спасенная Лера Кускова, объявил об этом врач.

– У нее что-то с психикой?

– Возможно, что потеря памяти – это следствие пережитого шока. – Врач вел прокурора по коридору вдоль застекленных боксов, где находились маленькие пациенты.

В самом крайнем боксе прокурор увидел темноволосую девочку в больничной пижаме. Катя бы ее сразу же узнала. Лицо ее было в пятнышках зеленки – странно, но маленькие язвочки на коже, неизвестно кем и когда оставленные (может быть, даже следы укусов) очень плохо, из рук вон плохо затягивались.

Девочка сидела на кровати, по-турецки поджав ноги и раскачиваясь, тихонько пела себе под нос – что-то заунывное, нескончаемое, слов не разобрать.

Волынка-гайда, флейта-зурна и голос, одинокий голос…

– Она ничего не помнит, говорит, что не помнит, – повторил врач. – Можете спросить у нее, она ответит то же самое.

Прокурор тихонько постучал по стеклу, привлекая к себе внимание. Девочка подняла голову, медленно опустила ноги с кровати. Поправила волосы и подошла… не к двери, к стеклу.

Секунду она смотрела на этот мир – туда, за пределы больничного бокса, на этот мир – там, снаружи, а потом резко (прокурор от неожиданности даже вздрогнул) бросила обе свои ладони на стекло, нажимая на него с недетской силой. Стекло перечеркнула трещина. По сигналу врача в бокс зашли две медсестры.

– Иногда она странно себя ведет. Вот так. Но это ничего, это со временем пройдет, – сказал врач. – Может быть, это даже лучше в ее положении, что она ничего, совсем ничего не помнит.

МОЖЕТ БЫТЬ, ЛУЧШЕ?

ЕСЛИ БЫ ЗНАТЬ…

Примечания

1

Аромуны – народ, проживающий в Албании.

2

Спасибо (алб.).

Content

Татьяна Степанова
Пир на закате солнца

Пролог

Глава 1 Проклятые горы

Глава 2 Балканский циклон

Глава 3 Вечер в Архангельском

Глава 4 My love…

Глава 5 В госпитале ночью

Глава 6 Параллельные миры

Глава 7 Палата № 36

Глава 8 Мечта Полины

Глава 9 Upir Hirudinea

Глава 10 Исчезновение

Глава 11 Оторванное ухо

Глава 12 Охота

Глава 13 Поцелуй

Глава 14 Албанская тема

Глава 15 Как бы сами по себе…

Глава 16 Страх

Глава 17 Карамель

Глава 18 Труп на дороге

Глава 19 «Как скучно мы живем…»

Глава 20 Подозреваемый

Глава 21 Неясность

Глава 22 Ожерелье

Глава 23 «Его как будто подменили…»

Глава 24 Троянец

Глава 25 Здесь и там

Глава 26 В образе медсестры

Глава 27 Генерал и его кровь

Глава 28 Когда обычные дела…

Глава 29 На экспертизу

Глава 30 У театра Гонзаго

Глава 31 Без мотива

Глава 32 Свет вечерний

Глава 33 Засада

Глава 34 Анализ ДНК

Глава 35 Оторвался от погони

Глава 36 Разговоры без свидетелей

Глава 37 Безумие

Глава 38 Выстрелы в ночи

Глава 39 «Призовем на помощь здравый смысл…»

Глава 40 Ложные показания

Глава 41 Перед дальней дорогой

Глава 42 Предупреждение

Глава 43 Пир

Эпилог

Примечания