Василий Веденеев

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ФОТОГРАФ

* * *

Низко над круглым столом висела лампа под абажуром с мелкими оборками. Вокруг были расставлены кресла с резными деревянными спинками. В одном из них сидел царь Николай II в пехотном мундире с полковничьими погонами. Его руки, лежавшие в круге света, казались неестественно белыми. За спиной императора тускло мерцали в полумраке дорогие рамы картин, развешанных по стенам комнаты, обычно именовавшейся при дворе «вторым кабинетом» или «биллиардной», и через антресоли сообщавшейся с будуаром царицы Александры.

В двух шагах от стола навытяжку стояли два генерала, ведавшие в Генеральном штабе делами разведки. Один – моложавый, с густыми усами и хитрыми татарскими глазами на скуластом лице. Другой – низкорослый, полный, с большой плешью и седоватой бородкой.

Пальцы царя беспокойно шевельнулись, левая рука медленно уползла из светового круга и откинула крышку шкатулки с турецкими папиросами. Чиркнула спичка, в кабинете потянуло ароматным дымком.

– Постоянно одолевают разные просители, – глубоко затянувшись, доверительно пожаловался Николай. – Одолевают не только, как государя, но и как главнокомандующего. Вчера меня вновь посетили английский посланник сэр Бьюкенен и французский посланник господин Палеолог. Дела у союзников не блестящи, они постоянно требуют помощи и настаивают на скорейшем начале наступления ваших войск.

Тонко звякнула шпора на сапоге моложавого генерала, переступившего с ноги на ногу. Он хотел напомнить, что в пятнадцатом году союзники тоже требовали наступления и последовал удар на Перемышль. А потом немцы прорвали фронт у Горлицы и пришлось оставить Волынь, Боковину, Галицию, Польшу. А господа союзники поддержали героически сражавшуюся русскую армию только телеграммами. Но его опередил второй генерал:

– Силы армий генерала Брусилова стягиваются на исходные позиции, Ваше Величество.

– Нельзя ли это сделать поскорее?

– Государь, для успешного наступления не хватает некоторых данных разведывательного характера, – глуховатым баском пояснил моложавый генерал. – Как только мы их получим, Брусилов начнет.

Николай примял в малахитовой пепельнице недокуренную папиросу и недовольно спросил из полумрака:

– Что же мешает получить эти данные?

– Австрийская контрразведка, Ваше Величество, – с легким поклоном ответил генерал. – Осмелюсь просить отсрочки еще на две-три недели для завершения работы.

– Это долго, – помолчав, вздохнул царь. – Поверьте, господа, мне тоже не сладко выдерживать постоянный натиск послов союзников.

Лысоватый генерал сделал шаг вперед и, почтительно наклонившись, проговорил:

– Командующий Юго-Западным фронтом Алексей Алексеевич Брусилов телеграфировал, что он с нетерпением ждет недостающих данных агентурной разведки. Как известно Вашему Величеству, командующий всегда был склонен к скрупулезной проработке операций, а наши потери и так весьма велики.

– Да, я знаю, знаю, – согласно покивал Николай и взял из шкатулки новую папиросу. – Хорошо, господа, можете быть свободны. Но не забывайте: я жду от вас добрых вестей с неменьшим нетерпением, чем генерал Брусилов.

Военные поклонились, четко повернулись и вышли. Дежурный конвойный казак в черной черкеске неслышно притворил за ними двери кабинета.

– По-моему, Владимир Михайлович, вы огорчили государя, – промокая платком взмокшую лысину, шепнул пожилой генерал.

– А что прикажете делать? – огрызнулся моложавый, стараясь тихо ступать по навощенному узорчатому паркету дворцового коридора. – В Вене опять осложнения. Или вы, уважаемый Николай Владиславович, полагаете, что ведение агентурной разведки не сложнее партии в вист? Тут и голову можно сложить! А Брусилов и шагу не ступит без полных и точных разведданных. И правильно сделает!

– Что, стряслось нечто серьезное? – опять промокнул платком лысину Николай Владиславович.

– Придется изворачиваться, как ужу под вилами, – влезая в рукава поданного денщиком форменного пальто на красной подкладке, сердито ответил Владимир Михайлович. – Уповаю на опыт и хладнокровие наших людей, на их преданность Отечеству. Вывернемся!

– Дай бы то Бог, – размашисто перекрестился Николай Владиславович, выходя из дворца в сырую и ветреную весеннюю темноту к ожидавшему у подъезда автомобилю. – Дай бы то Бог!..

* * *

Курт Барток аккуратно сложил листы «Нейе Фрайе Пресс» и, прикрыв ими голову, развалился на стуле, выставленном на солнышко у дверей его фотоателье, располагавшемся в старом доме на центральной площади небольшого австрийского городка. Май месяц только начался, а уже пекло, как летом.

Услышав торопливый стук трости по плиткам тротуара, он лениво поднял руку и, сдвинув прикрывавшую глаза газету, поглядел: кто это спешит и куда? Городок маленький, почти все его обитатели знали друг друга если не по именам, то в лицо. Увидев учителя Вайнерта, фотограф приветливо улыбнулся:

– Доброе утро!

– И вам доброе утро, господин Барток. Читали «Райхпост»? Под Верденом продолжаются кровопролитные бои. Скоро мы свернем шею лягушатникам и откроем дорогу на Париж.

– Да, да, – согласился Курт, не желая спорить с экспансивным Вайнертом. Бои под Верденом продолжались уже два с лишним месяца и пока не очень похоже, чтобы кайзеровским войскам удалось сломить стойкое сопротивление французов. – Будем ждать новых побед.

– Я бегу на станцию, – пританцовывая от нетерпения, сообщил учитель. – Телеграфист всегда сообщает мне самые свежие новости еще до их появления в газетах.

Проводив его взглядом, Барток снова прикрыл лицо газетой и подумал, что два сумасшедших для их маленького местечка пожалуй слишком. Первым был контуженный словак, откликавшийся на прозвище Шама, а вторым фотограф считал учителя Вайнерта. Правда, другие жители городка не разделяли взглядов Курта. Может быть, потому, что учитель прожил тут всю жизнь и его странности перестали бросаться в глаза? Зато Шама появился здесь в первый год войны и вначале был встречен как герой, но потом вернулись другие увечные, патриотический пыл утих и на них перестали обращать внимание.

Словак, потерявший не только память, но и всех родных, жил у доброй старушки на окраине, перебивался случайными подачками и мелкими приработками, а тех, кто не имел собственного дела или не состоял на службе, обитатели городка считали убогими умом. За два года сумасшедший сделался как бы непременным атрибутом городских улочек и только жандарм Геллер сердито бурчал в усы, когда Шама, встав по стойке смирно, отдавал ему при встрече честь, поднимая два пальца к непокрытой лохматой голове. К счастью, словак не испытал холодка отчуждения и настороженного интереса к чужаку, который первое время чувствовал Барток, перебравшийся сюда несколько лет назад с севера. Шама всегда был весел и беззаботен, словно птица; он то на какое-то время исчезал, то появлялся вновь, словно неведомая сила властно влекла его обратно в тихий провинциальный городок. О природе этой силы фотограф имел некоторое представление, но предпочитал на подобные темы не распространяться, даже когда немного перебирал в приятельской компании.

Ага, а вот и сам Шама, легок на помине – о появлении контуженного фотографу сообщили стук дверей и звяканье колокольчиков в соседних лавках – словак исправно обходил их каждое утро, надеясь выклянчить пару мелких монет у бакалейщика, торговца мануфактурой или у толстого перса Аббаса, державшего магазин ковров и снабжавшего местных рукодельниц отличной шерстяной пряжей. Как истинно правоверный мусульманин, перс обычно не отказывал в милостыне, придерживаясь завета пророка, сказавшего, что богатства дадены во временное пользование на земле и распорядиться ими надо во благо прочим единоверцам, богатств не имеющим. К нищим на Востоке всегда благоволили и, учитывая, что Аллах всеведущ, а единоверцев в городке нет, Аббас вздыхал и, жалостливо прицокивая языком, подавал словаку.

Вскоре солнце закрыла тень. Сняв покрывавшую его голову газету, Барток увидел рослого, пестро одетого человека с копной густых, давно не стриженных волос.

– Дай петников на пивечко, – протянув громадную грязную ладонь, попросил словак, мешая немецкие и чешские слова. – Дай?

– Пятаков тебе? – пробормотал фотограф, шаря в жилетном кармане. – Смотри, выпьешь и набузишь, а Геллер тебя запрет в холодной. На!

– Пан такой добрый, пан такой щедрый! – получив монетку, затянул Шама, бестолково размахивая длинными мускулистыми руками.

– Все, все, иди, – поднявшись, чтобы вернуться в ателье, улыбнулся Барток. – Сегодня больше не проси.

– Кавка1 прилетел, – помогая ему внести в прихожую стул, шепнул словак. – Жди.

И, громко рассмеявшись, пошел через площадь, бухая по брусчатке грубыми солдатскими ботинками.

></emphasis>

1 Кавка (чешск. ) – ворон, галка.

Остановившись на пороге, Барток поглядел вслед сумасшедшему, наблюдая, как тот вежливо раскланивался с фонарными столбами, корчил страшные рожи своему отражению в зеркальных стеклах чисто протертых витрин и лихо отдавал честь встречным прохожим. Интересно, куда теперь отправился Шама? Скорее всего, на станцию, – поглазеть на проходящие поезда и оставить утреннюю выручку в буфете. Все как всегда, когда одно утро удивительно похоже на другое, разве за исключением переменчивой погоды, новых сообщений с фронтов и неуклонно растущих цен. Впрочем, сегодня особое утро, поскольку прилетел Кавка!

– О, госпожа Осовская! – галантно раскланялся фотограф, увидев хозяйку соседней кондитерской. – Доброе утро! Не желаете сделать снимок на память об этом чудесном дне? У меня прелестная новая декорация в павильоне. Зайдете?

Чего греха таить? Встречаться с госпожой Осовской всегда приятно. И не только потому, что она владела двумя пекарнями и кондитерскими, а более всего потому, что госпожа Осовская была тридцатилетней бездетной вдовой весьма привлекательной наружности и, кажется, не без оснований позволяла Бартоку питать надежды на дальнейшее развитие их отношений.

– Пожалуй, – протянула кондитерша, томно прищурив глаза. – Вы всегда так любезны и обходительны, дорогой господин Барток, что я не могу вам отказать…

* * *

Работавший у приоткрытого окна нотариус Нерат оторвался от делового письма, приподнял голову и прислушался к голосам, доносившимся с улицы. Похоже, пройдоха Барток опять обхаживал излишне доверчивую госпожу Осовскую? И что ее только тянет к фотографу, как будто в городе больше нет ни одного приличного мужчины? Ну, к примеру, сам Нерат, чем не жених? Конечно, он был старше Бартока, не носил усов и изрядно полысел, зато его счет в банке значительно солиднее. И дом лучше, а если соединить его умение вести дела с кондитерскими и пекарнями, доставшимися вдове в наследство от покойного старого Осовски, то…

Раздраженно бросив на конторку перо, нотариус откинулся на спинку стула и засунул ладони под широкие подтяжки – черт разберет этих баб! В свое время он все достаточно ясно растолковал вдове и предложил ей руку и сердце, но она ему категорически отказала. Вот уж действительно, женская логика – отсутствие всякой логики. И ума тоже! Был бы у нее ум, разве она заводила бы флирт с Бартоком – полунемцем-полувенгром, полусловаком и еще черт знает полукем. Правда, справедливости ради надо отметить, что свое дело фотограф знал отлично и не сидел без денег даже во время войны, когда у многих финансы пришли в полное расстройство.

Поколебавшись, нотариус встал и прошел в угол комнаты, за печь. Вздыхая и кривя губы, он поднял висевший на стене коврик, когда-то купленный в лавке Аббаса, вынул специально сделанную заслонку и открыл нишу в стене, изготовленную для подслушивания разговоров фотографа с вдовой. Злорадно усмехаясь, – воркуют, голубки, не зная, что каждое их словечко становится достоянием ушей незримо присутствующего при разговоре нотариуса, – Нерат приник к нише, чувствуя, как от волнения взмокли ладони.

Бесстыжая, она там хихикает, как будто ее щекочут. А, может, так и есть на самом деле?

О, если бы он мог прибить проклятого Бартока! Но фотограф весьма крепкий мужчина и нотариусу вряд ли удалось бы с ним справиться. Проклятье! И возраст у соседа не тот, чтобы его загребли в армию, а очередь призыва его года подойдет, видимо, не скоро. Тогда он вполне успеет отправиться на фронт, оставив здесь уже не вдову Осовскую, а госпожу Барток. Глядишь, еще умудрится сделать наследничка своему фотоателье и взятым в приданое пекарням и кондитерским. И вдова хороша – трясет подолом!

Нерат резко обернулся – ему показалось, что за окном комнаты мелькнула какая-то тень.

Нет, почудилось. Это ветер шаловливо играл занавеской, пытаясь забросить ее край на разложенные на конторке бумаги…

* * *

Проводив госпожу Осовскую, Курт открыл витрину и выставил в ней фотопортрет бравого кавалерийского офицера, картинно опиравшегося на длинную саблю. Пристраивая карточку в углу, под снимками светловолосых детей в матросских костюмчиках и добропорядочных бюргеров, пожелавших запечатлеться перед отправкой на фронт, Барток грустно вздохнул – где-то сейчас лихой гусар, принесший в августе четырнадцатого года в его ателье звон шпор, бряцание сабли и хвастливые заверения в скором полном разгроме русских? На прощание он твердо обещал фотографу, что тот уже к рождеству сможет открыть новое заведение в Москве или Петербурге. Ах, как это было бы хорошо! – и Барток снова грустно вздохнул.

Однако он не привык долго предаваться бесплодным мечтаниям и потому отправился заниматься проявлением уже отснятых пластинок: клиенты должны получать заказанные снимки точно в обещанный срок.

От этих занятий его оторвал звук колокольчика на двери: в ателье пожаловал новый посетитель. Проходя в приемную через павильон, Барток бросил взгляд на часы – половина первого.

В приемной ждал высокий худой господин с седыми усами. Окинув взглядом его дорогой костюм и трость с костяным набалдашником, фотограф любезно улыбнулся:

– Чем могу быть вам полезен?

– Я хочу заказать кабинетный портрет, – сняв шляпу, глуховатым голосом произнес старик. – Непременно на бумаге с золотым обрезом. Имеете такую?

– К вашим услугам, – слегка поклонился Барток, откидывая портьеру, закрывавшую вход в съемочный павильон. – Прошу. Заказ будет готов завтра к вечеру.

– Неужели нельзя сделать раньше? – проходя в павильон и критически разглядывая его обстановку, недовольно поинтересовался клиент. Положив шляпу и трость на фальшивую лепную тумбу с вазоном искусственных цветов, он обернулся к фотографу. – Я хорошо заплачу.

– Война, – сокрушенно развел руками Барток, предлагая старику кресло, – моего помощника забрали в армию и приходится все делать самому. Не желаете взять в руки какой-нибудь предмет, книгу, например?

– Книгу? – поправив перед зеркалом галстук, переспросил старик. – Лучше ноты. Вагнера или Баха.

– Здравствуйте, Кавка, – пожал ему руку Барток. – Присаживайтесь, если хотите, можете курить. Говорите свободно: мы одни и я никого не жду.

– Спасибо, Искандер, – опускаясь в кресло, ответил Ворон. – Немного отдохнуть не мешает, на улице сущее пекло.

Устроившись напротив гостя на стуле, Барток закурил и, наблюдая, как Кавка не спеша достал портсигар, вынул из него сигару и благоговейно раскурил ее, подумал, что его соратник за прошедшие годы совершенно не изменился и все так же свято соблюдал правила конспирации. Наверняка сначала он прогулялся около ателье, проверив выставлен ли в витрине условный знак, сигнализирующий о возможности встречи и отсутствии опасности, затем вошел и, от начала до конца, сказал все нужные слова пароля. И уйдет он тщательно запутав следы, словно сбивая с толку погоню. Потом только зашифрованное газетное объявление или скрывающийся под видом контуженного словака связной Ян, сообщат Бартоку о новой встрече с Кавкой – доверенным лицом резидента разведки русского Генерального штаба в Австро-Венгрии.

Ни настоящего, ни вымышленного имени Кавки фотограф не знал. Для него он только Ворон, – старый, худой, с большим унылым носом и щеточкой седых усов. Да и кому, кроме людей на Дворцовой1 , известно истинное имя Кавки? По крайней мере, Бартоку ведать этого не положено и он никогда не проявлял ненужного любопытства.

Бессонными ночами он иногда раздумывал, владеет ли Ворон тайной провинциального фотографа Курта Бартока? Знает ли, что Барток на самом деле войсковой старшина2 Владимир Кривцов, или принимает его за обычного агента разведки, имеющего конспиративный псевдоним «Искандер»?

Впрочем, и сам Кавка может быть австрийцем, венгром или чехом, давно и прочно связанным с русской разведкой. По крайней мере, немецким, венгерским или чешским языками, он владел, как родными, причем двумя последними значительно лучше Кривцова, хотя тот постоянно старался совершенствовать свои познания. Но зачем сегодня приехал Ворон? Просто так, без важного дела, которое нельзя доверить ни шифрованному письму, ни связному он не появился бы столь неожиданно.

– Я не мог вас заранее предупредить о встрече в связи с некоторыми неприятными событиями, – выпустив густой клуб сигарного дыма, негромко начал Кавка.

– Слушаю, – подобрался Барток-Кривцов.

– Для начала возьмите вот это, – гость передал ему конверт. – Здесь деньги. При нынешней дороговизне они пригодятся.

– Благодарю, – спрятав конверт в карман, откликнулся Владимир и повторил, – слушаю вас.

></emphasis>

1 В Петербурге, на Дворцовой площади, располагался Генеральный штаб.

2 Чин в казачьих частях, соответствовавший званию подполковника.

– Я не располагаю временем, поэтому буду краток. Как говорили древние: разумному достаточно, – улыбнулся бледными губами Ворон. – Есть срочное задание. В Вене успешно работал наш человек, которому удалось получить крайне интересные сведения, заглянув в бумаги самого Прейслера.

У Кривцов едва слышно присвистнул – это казалось ему невероятным! Когда началась война, австрийская разведка направила в отдел III-б в Берлине штабс-капитана фон Флейшмана, которого тепло принял новый глава разведки Германии полковник Брозе, сменивший майора Вальтера Николаи, отправившегося налаживать разведывательную работу в штабе главного командования германской армии. В свою очередь, немцы прислали в Вену военного чиновника Вильгельма Прейслера – опытного разведчика, взявшего на себя труд по координации усилий разведок союзных держав. И вот агенту русской разведки удалось заглянуть в его бумаги?

– Как оказалось, удача была кратковременной, – снова затянувшись сигарой, печально покачал головой гость. – Господин случай смешал наши карты и разведчик попал под подозрение.

– Его арестовали? – уточнил Кривцов.

– Пока нет, но держат на крючке, взяв под наружное наблюдение. Контрразведка еще ничего не знает точно, но сильно подозревает и хочет прежде, чем захлопнет западню, вытащить все связи.

– Понятно, – протянул фотограф.

Видимо, предстоит боевая операция. Агента надо вытащить из Вены из-под носа австрийской контрразведки и переправить на надежную явку. Или забрать у него полученные данные, не попав в поле зрения полиции. Что же, такое уже приходилось проделывать, придется попытать счастья вновь.

– Я не могу вам приказывать пойти на смертельный риск, – тихо сказал Ворон, – но прошу сделать это. Сведения очень ждут в Генеральном штабе, а получить их можно только в том. случав, если будет спасен агент. Поверьте, сведения крайне важные.

Кривцов встал, прошелся по павильону, обхватив плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Откинув занавеску в углу, скрывавшую маленький дощатый помост с пудовыми гирями, поднял одну, подкинул на широкой ладони и поставил на место. Почесал в раздумье гладко выбритый подбородок:

– Я могу взять с собой Яна?

– Нет, – вздохнул Ворон. – Он нужен здесь. И, главное, втроем вам вряд ли удастся уйти…

* * *

Нерат аккуратно сложил законченное письмо и начал надписывать адрес клиента на конверте. А мысли все еще вертелись вокруг проклятого Бартока и прелестной госпожи Осовской, мешая как следует сосредоточиться на делах.

Видимо, фотографу уже удалось достичь того, чего долго и безуспешно добивался нотариус? Не зря же вдовушка так хихикала? И потом, они же почти не говорили! Значит, им не нужны слова: их заменяли взгляды, улыбки, ласки!

Нерату вдруг стало душно и он рывком расстегнул ворот сорочки, сдавивший потную шею: Боже, неужто ему без конца предстоит мучиться ревностью? А ее еще более подогревало чувство оскорбленного достоинства, оставляя в душе непроходящую горечь при виде торжествующего счастливого соперника.

Отбросив перо, нотариус встал и подошел к окну – кажется, мимо опять прошла госпожа Осовская, направляясь к любовнику? Они совершенно потеряли всяческое представление о стыде!

Не в силах совладать с собой, Нерат метнулся к потайной нише и прислушался. Через минуту брови его удивленно поползли вверх, а пальцы сами собой оказались во рту – в минуты чрезвычайного волнения господин Нерат, по оставшейся с гимназических времен привычке, грыз ногти…

* * *

– Хорошо, – облокотившись на фотокамеру, согласился Кривцов – куда уходить в том случае, если все удастся.

– Постарайтесь, чтобы удалось, – веско сказал Ворон. – А куда уходить? В сложившейся ситуации мы не можем рисковать теми, кто будет продолжать работу в Вене. Кроме того, когда птичка упорхнет из клетки, ее сторожа начнут охоту по всей империи. Надо вытаскивать нашего человека в нейтральную страну и оттуда отправлять домой. Давайте решать вместе, как и куда, – вынув из жилетного кармашка часы с монограммой, он откинул крышку и посмотрел на стрелки. – Решать сейчас, поскольку вечером я обязательно должен быть на месте, а впереди еще дорога.

Владимир задумался. Да, Кавка не ставил легких задач: до любой нейтральной страны из Вены не так просто добраться. Перейти фронт? Нет, слитком велик риск. К тому же, прифронтовые районы разделены на зоны, въезд в которые гражданским лицам разрешен только в исключительных случаях. Конечно, можно попросить Ворона достать такое разрешение, но…

Так, попробуем проработать этот вариант. Из столицы ближе всего до Италии, рядом, за Альпами, нейтральная Швейцария, а там недалеко и союзная Франция. Однако, если удастся вырвать агента из лап полиции, именно на этом пути их скорее всего и будут ждать – на дороге к Тирольскому фронту, где только в марте отгремело сражение за Изонцо. На пути окажутся разведотделы в Лайбахе или в Адельберге, где обосновался капитан разведки Афан. А в Граце, знаменитом своими канарейками, сплел густую паутину тайных осведомителей начальник разведотдела армейской группы в Каринтии капитан Лакон, в целях конспирации предпочитающий носить мундир инженерных войск. И еще предстоит обойти разведотделы в Инсбруке, Боцене и Фельдкирхе. С другой стороны границы может подкарауливать агентура капитана флота Рудольфа Майера, сидящего резидентом в Цюрихе. Серьезные противники: по первому сигналу тревоги они поднимут на ноги всю полицию и жандармерию, выставят заставы на дорогах и перевалах.

Тогда куда? Подаваться на восток, к Карпатам, или попытаться прорваться в другую сторону – на юг, к грекам?

Стоп! Как он мог забыть о Румынии, все еще умудрявшейся сохранять хотя и призрачный, шаткий, но нейтралитет? В Трансильвании традиционно сильны позиции русской разведки, а в феврале этого года русского военного атташе в Бухаресте полковника Семенова сменил полковник Татаринов, ранее служивший в Софии и доставивший там немало неприятных минут руководителю болгарской разведки майору Таскову. Татаринов имел славу отчаянного волокиты и забубенного картежника, но в русском Генеральном штабе знали, что делали, отправляя его в балансировавший на грани войны Бухарест, – под маской кутилы и бонвивана скрывался умный, тонкий и опытный профессиональный разведчик, составивший прекрасный дуэт в организации агентурной работы на Балканах с русским резидентом в Константинополе генерал-майором Помынковским.

– В Вене занимается Румынией капитан Чибур, – словно подслушав мысли Кривцова, усмехнулся гость. – Совпало?

– Значит, едем в Бухарест? – спросил Владимир.

– Пожалуй, это единственно верное решение, – снова поглядев на часы, ответил Ворон. – Я дам вам надежную явку в Борло, – буднично сообщил он. – Если попробуете воспользоваться железной дорогой через Бухс—Вену—Будапешт и, далее, через Предеал в Румынию, тогда придется проходить пограничный контроль и таможню. Впрочем, таможенники вряд ли вас сильно обеспокоят, а что касается венгерской пограничной полиции, то сам граф Тиссо признал ее весьма неудачной организацией. Я, знаете ли, склонен ему верить, он лишен чувства ложного патриотизма. Но все же… Может быть, лучше через Сербию?

– Там партизаны воеводы Бабунского и сербского майора Тернокоповича, не дающие покоя австрийцам, – откликнулся Кривцов.

Его так и подмывало сказать – хрен редьки не слаже! На этом пути разведпункты в Аграме1 , отделы контрразведки в Мэриш-Острау, Будапеште, Темешваре и Германштадте, до черта полиции и войск. Хотя, в какую сторону не кинься, везде подстерегала смертельная опасность.

– Надеюсь на ваш опыт и хладнокровие, – гость встал.

– Когда отправляться? – вздохнул фотограф.

– Здесь билет на сегодняшний вечерний поезд до Вены, деньги и паспорта, – Ворон достал объемистый бумажник. – Бланки подлинные, отличная работа, но не стоит зря рисковать.

Хозяин фотоателье согласно кивнул и принял бумаги. Посмотрел на железнодорожный билет – выезжать придется в половине седьмого. Предусмотрительный Кавка взял купе в поезде, делающем короткую остановку на станции городка, что практически, исключало возможность получить в попутчики до Вены кого-либо из местных жителей.

></emphasis>

1 Старое название города Загреб.

Тем временем гость протянул ему небольшой замшевый мешочек. Кривцов взял тяжелый, туго набитый кисет из тонкой замши, затянутый витым шнурком.

– Люди гибнут за металл? – улыбнулся он, услышав звон золота.

– Думаю, пригодится, – согласился Ворон. – Прикрытие на время вашего отсутствия будет обеспечено. Доставив агента в безопасное место вам надлежит вернуться. Сигналом благополучного завершения операции послужит отправленная на ваш адрес открытка с видом императорского дворца.

Фотограф перелистал первый паспорт и отложил его в сторону. Открыв второй, он изумленно воскликнул:

– Боже правый!

– Да, мой друг, – вздохнул Кавка. – Вывозить придется женщину. Вот ее фото и адрес в Вене. Конечно, это создает ряд дополнительных трудностей и несколько осложняет ситуацию, но…

* * *

Выйдя из фотоателье, Ворон неспешным шагом пересек площадь и на несколько минут задержался у витрины магазина готового платья. Выпятив нижнюю губу и вставив в глаз монокль, он делал вид, что заинтересован галстуками, хотя сам тем временем тщательно изучал отражение случайных прохожих. Не увидев ничего подозрительного, Кавка направился дальше и свернул в узкую улочку, ведущую к станции железной дороги.

Когда он проходил мимо аптеки, из подворотни неожиданно появился рослый оборванец, протянул к прохожему огромную грязную ладонь и прогнусавил:

– Пан, дай петников на пивечко! Дай, пан!

Остановившись, старик порылся в кармане и протянул Шаме несколько мелких монет:

– Возьми, добрый человек.

В порыве благодарности словак облапил старика, пытаясь чмокнуть его в щеку. По крайней мере, так это выглядело для сторонних наблюдателей. И никто из них не смог бы услышать те несколько слов, которые шепнул Шама.

– Он не должен помешать, – почти не разжимая губ, ответил Ворон, высвобождаясь из объятий оборванца…

* * *

Отойдя от ниши, у которой он подслушал разговор Бартока с незнакомцем, Нерат опустился в кресло и задумался.

Оказывается, нe зря ему всегда не нравился сосед-фотограф! И вот теперь стало ясно, что он шпион! Но чей: русский, английский, итальянский? Впрочем, какая разница, главное, что шпион и приходил к нему такой же лазутчик, только, видимо, рангом выше.

Но что же делать? Сейчас же бежать к жандарму Геллеру? Он немедленно арестует Бартока и само провидение в лице полиции избавит нотариуса от соперника, а кондитерша Осовская будет рада, если эта неприглядная история не получит огласки и, наконец-то, даст согласие стать госпожой Нерат.

Да, все может сложиться именно так, но… где доказательства?

Опытный юрист Нерат прекрасно понимал, что нужны веские улики, изобличающие Бартока, как шпиона вражеской разведки. Не будешь же ссылаться только на то, что подслушал разговор, произошедший в фотоателье? А Барток ловкая бестия и если он сумеет от всего отпереться, то свинья Геллер непременно разболтает о том, чем занимается Нерат в конторе. Во всяком случае, фотограф не такой дурак, чтобы дать полиции повод подозревать себя и наверняка приготовился к непредвиденным осложнениям: иначе, как бы ему удавалось столько лет скрывать свое истинное лицо от всех, даже от женщины, за которой он ухаживал?

Проклятье! Если бы можно было не только слышать, но и видеть, что там делали враги, оставаясь самому невидимым. Тогда в руках оказались бы нужные козыри, а так… Хотя, кроме местного жандарма Геллера существуют еще венская полиция, военная разведка и контрразведка, где наверняка сумеют по достоинству оценить сведения, сообщенные нотариусом из маленького городка в провинции. Нет, не ради наград и отличий сделает это Нерат, а только ради торжества справедливости.

Вскочив, он подбежал к окну, в надежде увидеть того, кто вышел от Бартока. Но как узнать его среди прохожих? Да и время упущено – надо было сразу встать у окна!

Вернувшись к конторке, нотариус сел на стул и положил перед собой чистый лист бумаги – решено, он напишет в Вену. Напишет все, как есть, а они там разберутся, каким образом изобличить шпионов и обезвредить их. Обмакнув перо в чернила, он приготовился вывести первые строки обращения к господам из военной контрразведки или к начальнику полиции, но остановился.

Кажется, лазутчики торопились спасать попавшего в беду своего агента? В таком случае, не опоздает ли письмо, отправленное, в Вену? Надо учесть, что время военное и письма просматриваются цензурой – пусть не все, но кто поручится, что взор чиновника вдруг не остановится на его послании? А это опять потеря драгоценного времени.

Бросив ручку, нотариус поднялся и начал мерять шагами комнату. Так и не найдя решения, он отправился на кухню и сварил кофе – у него имелись приличные запасы еще с довоенных времен. Выпил несколько чашек, чего обычно себе не позволял, придерживаясь режима жесткой экономии. Но разве до этого сейчас?

Выкурив сигару, он опять уселся за конторку и принялся за письмо: он сам отвезет его в Вену и передаст в полицию или контрразведку. Вдруг, у них возникнут вопросы и будет нужно в срочном порядке переговорить со свидетелем разговора двух шпионов? Опять же, личная доставка письма гарантировала его сохранность и немедленное получение адресатом.

Поглядев в окно, нотариус увидел Бартока – фотограф с небольшим саквояжем в руке переходил площадь, по всей вероятности направляясь на железнодорожную станцию. Злорадно усмехаясь, Нерат смотрел, как его сосед, – теперь известно, кто он такой! – помахивая тросточкой и раскланиваясь с знакомыми, удалялся от дома. Злорадная усмешка появилась на губах правоведа: Иди, голубчик, спеши навстречу судьбе, которая уже занесла свой карающий меч, вложив его в руки соперника! В Вене тебя непременно разыщут и заставят-таки рассказать о всех тайных делишках.

Услышав позади шорох, Нерат недоуменно оглянулся: что такое, неужели в неурочный час вернулась экономка, отпросившаяся на пару дней навестить родню?

К его удивлению в комнате стоял контуженный словак Шама. Он приложил к губам длинный палец, призывая нотариуса не шуметь. Чертовщина какая-то, как он сюда попал?

– Что тебе надо? – недовольно спросил нотариус.

– Не шуми, – шагнув вперед, свистящим шепотом приказал сумасшедший, и от этого Нерату стало не по себе…

* * *

Остановился Кривцов в небольшой дешевой гостинице, больше похожей на постоялый двор, с пропахшими прокисшей солянкой коридорами. Такое жилье его пока вполне устраивало, поскольку удалось получить маленький уютный номер, а хозяев интересовала только своевременная оплата. Соседи тоже не докучали излишним любопытством: провинциальные коммивояжеры, мелкие дельцы и прижимистые крестьяне, они целый день бегали по столице занятые собственными делами, и стремились поскорее уехать домой, чтобы не тратить лишних денег. Правда, среди них мог оказаться осведомитель полиции, или им был сам хозяин заведения, но такой риск существовал всегда и везде, являясь неизбежным злом для любого нелегала, работающего в чужой стране, да еще во время войны. Поэтому – осторожность, осторожность и еще раз осторожность!

Первым делом Владимир проверил, хорошо ли закрывается дверь и рассовал по карманам деньги. Крупные купюры он спрятал в потайном кармане, пришитом к подкладке жилета, а мешочек с золотом пристроил с внутренней стороны брюк у пояса. Затем осмотрел свой арсенал: трость, внутри которой был вставлен металлический прут, небольшой револьвер в кобуре и несколько универсальных отмычек. Повертевшись перед мутным зеркалом, Кривцов остался недоволен – туго набитые карманы слишком оттопыривались и это сразу бросалось в глаза. Пришлось достать из саквояжа полотняный пояс. Он переложил туда большую часть денег и надел его прямо на тело. Теперь он выглядел немного полноватым в талии – так, едва наметившееся брюшко солидного провинциала, – а в остальном вполне нормально.

Вещественный пароль – полученную от Ворона обыкновенную металлическую пуговицу, с выбитой на ней маркой фирмы и датой: 1912 год, – Кривцов спрятал в наружный кармашек жилета и застегнул его для верности английской булавкой. Ну, кажется, все? Можно отправиться в город и поглядеть на место будущих действий?

Для начала он решил просто пройти по улице, где жила дама, которую ему предстояло вывезти. Стоило взглянуть, как там и что: кто толчется у подъезда, кто гуляет по тротуарам и сидит в уличных кафе? Каков сам дом, куда выходят его окна, есть ли рядом остановки трамваев или биржи извозчиков, нет ли поблизости полицейского участка и много ли фонарей? Никогда не можешь знать заранее, что тебе сыграет на руку и какие обстоятельства удастся использовать, а какие встанут перед тобой стеной неодолимых препятствий. Кстати, не мешает и попробовать «привязать» к местности полученные от Ворона планы дома, подъезда и квартиры, а также попытаться выявить посты наружного наблюдения полиции или контрразведки. Задач множество, а времени в обрез и полная неизвестность впереди.

Марта Ланкаш – так значилось в паспорте, который лежал в кармане Кривцова, – жила на длинной, тихой улице со старыми липами, росшими по краям широких тротуаров. Улица фотографу очень не понравилась: малолюдная, нет трамваев, только проезжали редкие экипажи. Тут не затеряешься в толпе, не проскользнешь незамеченным в подъезд, не сумеешь быстро скрыться.

Дом тоже оказался под стать улице – с солидными подъездами, многоэтажный, с широкими окнами, – он стоял в плотном ряду других, удивительно похожих на него домов, словно олицетворявших собой достаток и крупные банковские счета их владельцев.

«Интересно, есть ли тут черные ходы, наподобие лестниц для прислуги в Петербургских домах?» – прогуливаясь под сенью лип, подумал Кривцов.

Еще его заинтересовали дворы – проходные они или нет? Сколько туда выходит окон? Если учесть, что на первых этажах, расположены магазины и надо завозить товар, а жильцы обязательно имеют мебель, которую тоже надо было как-то доставить в квартиры, дворы должны быть приспособлены для таких целей. Но их осмотр он решил отложить – не все сразу, сначала надо освоиться.

Увидев уютное кафе с легкими белыми столиками под полосатыми тентами, фотограф перешел на другую сторону улицы, удобно устроился в плетеном кресле и попросил официанта подать что-нибудь прохладительного и газеты. Потягивая из запотевшего бокала сельтерскую с вишневым сиропом, он начал читать колонки объявлений, не забывая время от времени поглядывать поверх газетного листа по сторонам, наблюдая за прохожими. Вскоре его внимание привлекли два средних лет господина, прогуливавшие карликового пуделя. Собака выглядела усталой, ноги у нее дрожали, а розовый язык вывалился из пасти, но хозяин сердито дергал за поводок, заставляя ее не отставать. Наконец, ему надоело это занятие, и он подхватил собачонку на руки. Конечно, каждый имел право выгуливать своего пуделя там, где хотел, но почему эти два господина постоянно крутились около дома Ланкаш?

Впрочем, это Кривцов называл ее таким именем, поскольку прочел его в паспорте, а кто она на самом деле – совершенно неизвестно. Ворон на прощание сказал, что при личном контакте Владимир должен назвать ее Мартой и она об этом предупреждена. Что ж, Марта так Марта, какая разница, не его дело интересоваться ее истинным именем, данным родителями или священником при крещении. Важнее другое – как войти в контакт с Мартой, не попав в поле зрения наружного наблюдения полиции или контрразведки? Как ее вытащить из дома, из города, из страны, наконец?! Сейчас он ее спасительная нить Ариадны, держась за которую Ланкаш сможет выбраться из смертельной западни. Но стоит ему самому «засветиться», как нить лопнет и начнет обвиваться вокруг шеи пеньковым галстуком. Не хотелось бы так-то…

Одно из объявлений в газете привлекло внимание Кривцова. Вынув записную книжку и маленький карандашик в металлическом футлярчике, он аккуратно переписал нужные сведения. Отложив газеты, фотограф откинулся на спинку кресла, блаженно вытянул ноги и закурил сигару, продолжая наблюдать за улицей. Со стороны можно было подумать, что он отдыхает от жары, суетной беготни по нескончаемым делам, но на самом деле Владимир напряженно работал.

Пожалуй, два господина с собачкой именно те, кого ему следовало опасаться, но завтра их могли сменить бонна с ребенком или просящий подаяния лжеслепой инвалид. Или за столиком кафе, откуда прекрасно виден дом Марты, расположится компания бездельников, каких довольно в каждой европейской столице даже в военное время. Ясно одно, войти с улицы незамеченным не удастся, а выйти тем более. Наверняка, у наружной службы разработана система условных сигналов при появлении подозрительного лица, а где-нибудь поблизости наготове стоят экипажи. Кто-то из полицейских или контрразведчиков дежурит в подъезде, а, может быть, и не один. По крайней мере, сам Кривцов обязательно предпринял бы подобную меру предосторожности. Нет оснований подозревать австрийскую контрразведку и полицию в отсутствии профессиональных навыков. К тому же, если они что-то упустят, то их непременно проконсультируют из Берлина, а там, в полицай-президиуме, работают большие мастера своего дела. Одна надежда, что Марта выходит из дома и удастся установить с ней контакт на улице или в магазине.

Вот только удастся ли? Позволяют ли ей свободно перемещаться по городу? А если позволяют, то наверняка рядом постоянно кто-нибудь трется, не отпуская ни на шаг и стараясь зафиксировать каждый жест, слово, любой, даже пустяковый разговор с продавцом, модисткой или случайным прохожим. И тут же за этим человеком начинается слежка, выясняют кто он и откуда, почему его пути вдруг скрестились с дорогами Ланкаш? Ведь контрразведке до зарезу надо вытянуть всю цепочку!

Нет, пожалуй, этот вариант отпадает: рисковать нельзя! Мало толку, что он видел показанную Вороном фотокарточку Марты, но она-то его не знает! Не станешь же на глазах у полицейских соглядатаев предъявлять вещественный пароль и пускаться в объяснения!

Кстати, о фотографии. Судя по карточке, Марта достаточно молода и хороша собой, а такие дамочки обычно норовисты и капризны, даже если занимаются столь серьезным делом, как разведка. Можно ли быть уверенным, что она не наделает глупостей, когда он неожиданно возникнет перед ней на улице, как выскакивает чертик из коробки китайского фокусника? И вообще неизвестно, насколько Ланкаш подготовлена, обладает ли необходимой выносливостью? Несомненно, ловкость у нее есть, – иначе как бы ей удалось заглянуть в бумаги представителя немецкой разведки в Австрии? Но это ловкость иного рода, а если будет нужно быстро бегать, прыгать или еще черт знает/ что понадобится? Ведь по существу, он должен устроить ей побег! Конечно, лучше обойтись без прыжков и кульбитов, но… Человек предполагает, а Бог располагает, поэтому заранее сказать, по какой колее покатятся события, не сможет даже лучшая гадалка Вены.

Оставив на столике деньги, Кривцов поднялся и хотел уйти, но тут его внимание привлекла реклама, напечатанная на последней странице газеты: «Гастроли цирка господина Шварцкопфа! Сегодня до конца недели в шапито! Цены на билеты умеренные».

Внезапно пришедшая в голову мысль заставила Владимира улыбнуться: почему он все время думает о подъездах, магазинах и прочем, если в каждом нормальном доме существуют чердаки и подвалы?

* * *

Когда в дверь постучали, привратник Циглер сидел за столом с давним приятелем, получившим среди венских уголовников меткую кличку Нос. Правда, эта достопримечательность, запечатленная в анналах криминальной полиции на тюремных фотографиях, была несколько попорчена чьим-то молодецким ударом, раздробившим переносицу.

Потягивая дешевенькое винцо и покуривая сигареты, они мирно обсуждали свои проблемы, которых более чем достаточно в военное время, и тут настойчиво постучали.

Нос, имевший весьма веские причины не встречаться с полицией, насторожился:

– Кто это? – наклонившись над столом, шепотом спросил он у Циглера. Тот в ответ только недоуменно пожал плечами:

– Наверное, какой-нибудь жилец, – успокоил он приятеля. – Фараоны так не стучат. Я открою?

Нос молча встал и, бесшумно ступая, скрылся за пыльной портьерой, закрывавшей вход в смежную каморку. Циглер мигнул своему не по годам смышленому сынишке, показав глазами на недопитую бутылку и стаканчики. Тот понимающе кивнул и бросился прибирать со стола, а привратник пошел открыть незваному гостю.

Как он и предполагал, это была не полиция. На лестничной площадке стоял среднего роста господин лет сорока пяти, – плотный, чуть скуластый, что свидетельствовало о примеси венгерской или славянской крови, с холодными светлыми глазами и аккуратными усами, в которых уже проглядывала седина.

– Что вам угодно? – не приглашая его войти, осведомился Циглер. Шляются тут всякие.

– По объявлению, – вежливо приподняв котелок, сообщил незнакомец. – В газете я прочел, что дом будет продан на торгах и хотел бы осмотреть его. Вы позволите?

Ловко потеснив Циглера, он очутился в крошечной прихожей и, поскольку двоим там просто не было места, вошел в комнату, где за столом сидел мальчишка, увлеченно вырезая картинки из старой газеты.

– Надеюсь, я не помешал? – улыбнулся гость, скользнув взглядом по свежим винным пятнам на покрывавшей стол дешевой клеенке.

– Мы только пообедали, – пробормотал Циглер, решив вечером непременно выпороть отпрыска за то, что тот не догадался накрыть стол газетой или протереть клеенку тряпкой. Кто знает, что за гусь пожаловал? – Пусть господин предъявит квитанцию об оплате участия в аукционе и я покажу ему все, что он захочет.

– Какая жалость, – незнакомец сдвинул котелок на затылок, – боюсь, я забыл ее в отеле.

– Без квитанции не имею права, – угрюмо бросил Циглер и отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

– Может быть, она здесь? – Достав бумажник, господин в котелке вытащил купюру и показал ее привратнику. – Подойдет?

– Пожалуй, – с ловкостью фокусника выхватив из его пальцев деньги, Циглер сразу заметно подобрел. – Но тут только половина квитанции.

– Вторую мы поищем после осмотра, – заверил гость и привратник, накинув на плечи пиджак, повел его осматривать дом.

Господин в котелке оказался весьма дотошным – он пожелал осмотреть строение от подвала до чердака и даже вышел во двор. Уделив немалое время изучению системы противопожарной безопасности, выяснив все об отоплении и побывав в одной из свободных квартир, господин подробно расспросил о планировке, хозяевах и управляющих соседних домов, лично подергал все закрытые двери на чердаках и в подвале, посетовал, что нет под руками плана строения и, наконец, к немалому удовольствию Циглера, дал ему обещанные деньги.

Привратник взял их с чувством облегчения – спина, у него взмокла от беготни по лестницам, в носу щекотало от пыли чердака, а язык едва ворочался, устав отвечать на вопросы незнакомца, так и не удосужившегося представиться.

Вернувшись в свою квартирку, Циглер немедленно послал сынишку поглядеть, куда отправился господин в котелке, и устало рухнул на стул.

Из-за портьеры вышел Нос, поставив на стол недопитую бутылку:

– Промочи горло. Ну, чего он?

– Похоже, крупная рыба, – жадно выпив вино, откликнулся привратник. – И деньги есть. Что-то затевает, нутром чую. Я послал за ним приглядеть.

– Чего он тут вынюхивал? – почесал изуродованную переносицу уголовник. – Расскажи-ка подробнее.

Циглер, как мог, рассказал. Нос слушал не перебивая. Откинувшись на спинку стула, он вычищал кончиком ножа грязь из-под ногтей.

– Разберемся, – пообещал он, когда приятель закончил. – Я, пожалуй, сегодня переночую здесь. Заодно послушаю, что расскажет твой парень, когда вернется…

* * *

Вечером Кривцов пошел на представление в шапито Шварцкопфа. Под пологом огромного, изрядно потрепанного дождями и выгоревшего на солнце брезентового шатра собралось не так уж много охочей до развлечений публики. Большая часть стульев в рядах пустовала, да и артисты работали вяло, видимо утомленные долгими гастролями в пресыщенной зрелищами столице. Программа была обычной – дрессированные лошади, собачки, пожилой клоун в рыжем парике, мальчишки-акробаты и женщина-чревовещатель. Оживление в зале вызвало появление на арене силача Гонзы – мускулистого гиганта с огромными усами, играючи жонглировавшего тяжелыми металлическими шарами, рвавшего цепи и, в довершение всего, державшего на груди платформу с добрым десятком зрителей.

После него вышел негр-фокусник в расшитом золотыми звездами синем халате и усыпанной блестками чалме с пером. Смотреть его номер Кривцов не стал – поднявшись, он пробрался к выходу и, обойдя шатер шапито, смело нырнул в темный проход между вагончиками, в которых жили артисты. Убедившись, что за ним никто не увязался, Владимир прошел мимо клеток с животными, фургонов и больших ящиков, мимо мирно дремавшего старого слона и беспокойно переступавших копытами коней, молочно белевших в темноте.

Отыскав нужный вагончик, он отмычкой открыл дверь, вошел, уселся на постель и, привалившись спиной к дощатой стенке, стал ждать.

Примерно через полчаса послышались голоса, в замке заскрежетал ключ и дверь распахнулась. Загремели спички в коробке, потом зажглась керосиновая лампа.

– Черт возьми! Кто здесь? – высокий человек во фраке с бумажной хризантемой в петлице поднял лампу, пытаясь разглядеть гостя.

– Это я, Франта, – отозвался Кривцов.

– Фу, напугал, – поставив лампу, признался тот, кого он назвал Франтой. – Я уж думал воры хотят забрать последние медяки из кассы.

– Ладно тебе, – засмеялся фотограф, – не прогоришь.

– Конечно нет! – стягивая фрак и расстегивая жесткий воротничок туго накрахмаленной манишки, согласился Франта. – Я же не господин Шварцкопф, а всего лишь шпрехшталмейстер.

Подмигнув, он картинно раскинул руки и хорошо поставленным голосом прокричал:

– Сегодня и ежедневно! Только у нас! Несравненная наездница Лу-лу!

– Перестаньте, господин Франтишек, – немедленно откликнулся из соседнего вагончика недовольней женский голос. – Сколько можно?

– Молчу! – крикнул Франта и, понизив голос, спросил: – Ты надолго? Есть хочешь? Правда, у нас небогато, выручка отвратная, скоро, наверное, подадимся из Вены в провинцию. Надоело здесь до дьявола.

– Как скоро? – уточнил Кривцов.

– Не крути, – стирая перед зеркальцем грим с лица, погрозил ему пальцем Франтишек. – Говори, чего тебе надо?

– Нужна твоя помощь, – вздохнул фотограф. – Ты можешь потихоньку позвать сюда Гонзу и Тони?..

* * *

Когда мальчишка вернулся в маленькую квартирку привратника, уже совсем стемнело. Его отец и Нос все еще сидели за столом, допивая очередную бутылку и с нетерпением ожидая возвращения юного соглядатая.

– Ну? – строго спросил Циглер.

– Сначала он поехал к причалам на реке, – шмыгнул носом мальчишка.

– Зачем? – просипел Нос.

– Не знаю. Он долго болтал со шкипером баржи «Белая роза», потом они ходили в кабачок.

– Дальше, дальше, – поторопил отец.

– После он пошел в цирк.

– В цирк? – недоверчиво прищурившись, переспросил Нос.

– Ну да, в шапито Шварцкопфа. Купил билет и начал смотреть представление, а мне пришлось пролезть под брезентом, чтобы попасть внутрь.

– Молодец, – похвалил родитель. – А потом?

– В цирке он пропал. Начался номер фокусника, свет погасили, а когда зажгли, его уже не было.

– Дурак! – Циглер отвесил сынку подзатыльник. – Отправляйся спать без ужина. Сколько тебе не вкладываешь в голову, все зря.

Закрыв дверь в смежную каморку, где спал мальчишка, привратник вернулся к столу и спросил у приятеля:

– Что скажешь?

– У него есть деньги и дела, – допивая вино, заключил Нос.

– Его дела нам не интересны, а деньгами пусть поделится…

* * *

Вечером следующего дня, в тот час, когда на Вену опустились синеватые весенние сумерки, а уличные фонари еще не зажглись, на одной из улиц остановилась коляска с запряженным в нее резвым рысаком. Пожилой кучер в потертом рединготе и старом цилиндре остался дремать на козлах, положив на колени длинный кнут, а из коляски вылезли двое мужчин. Один был в дорожном костюме и шляпе-котелке, в его внешности вряд ли можно было найти что-либо примечательное. Зато другой выделялся гигантским ростом. Казалось, что его куртка вот-вот лопнет на могучих плечах. Под мышкой гигант держал большой сверток.

Они прошли под арку подворотни, миновали пустой двор и очутились у дверей черного хода доходного дома, в котором служил привратником Циглер. Мужчина в котелке вставил в скважину замка тонкую стальную отмычку и отпер дверь.

Войдя, они начали подниматься по лестнице и через несколько минут остановились у двери на чердак. Мужчина в котелке снова достал связку отмычек и, наклонившись, стал ковыряться в замке. Приятель терпеливо ждал – его гладко выбритое лицо с усиками щеточкой, оставалось бесстрастным.

Наконец, они оказались в душном, насквозь пропахшем пылью помещении. За день солнечные лучи раскалили крышу и от нее несло жаром, свет слабо проникал через слуховые окна, но мужчина в котелке быстро отыскал мостки из досок, брошенные на балки и пошел в другой конец чердака. Когда на мостки ступил гигант, они жалобно застонали под его тяжестью, заставив мужчину в котелке оглянуться:

– Гонзик, – ласково попросил он, – ступай на цыпочках, потихонечку.

Атлет, в котором без огромных накладных усов поклонники вряд ли смогли бы признать знаменитого циркового силача, – разве только по фигуре, – согласно кивнул и, высунув от усердия кончик языка, на цыпочках двинулся дальше.

Вот и дверь в другом конце чердака. Вчера Кривцов не зря провел столько времени с Циглером, дотошно выясняя систему противопожарной безопасности. Дальше начинался чердак дома, в котором жила Марта Ланкаш. Осмотрев замок, Владимир вставил в него отмычку, повернул ее, дернул дверь, но она не поддалась. Кривцов оглянулся на циркача:

– Кажется, с той стороны задвижка.

Гигант молча отодвинул его и налег на дверь плечом. Послышался слабый треск, и она распахнулась.

Фотограф на мгновение застыл, напряженно прислушиваясь: вдруг, здесь устроен наблюдательный пункт или притаилась засада? Вроде бы, не должно такого быть – он провел в кафе напротив несколько часов, наблюдая за домом, однако не заметил никаких признаков опасности. Но все же…

Нет, на смежном чердаке тихо, а с улицы доносились только привычные шумы большого города – где-то прогремел на стрелках трамвай, стуча колесами по мостовой, проехал, экипаж, кричали мальчишки – разносчики газет, тонко посвистывал ветер в щелях.

Сделав знак Гонзе остаться на месте, Кривцов шагнул за порог, быстро и бесшумно пробежал в другой конец чердака и попробовал открыть замок следующей двери. Через несколько минут его усилия, увенчались успехом – путь в подъезд был открыт.

Бросив взгляд на часы, Владимир подошел к слуховому окну и поглядел на улицу – сейчас там должен появиться человек, который поможет им проникнуть в квартиру Ланкаш. Прошло еще несколько минут и он увидел его. Поманив к себе Гонзу, фотограф шепнул:

– Тони пришел. Выходим на площадку. Только тихо…

* * *

По улице шел негр в летнем клетчатом костюме, держа в руках большой букет белых роз. Некоторые прохожие оборачивались ему вслед, а в отдалении за негром тащилась ватага уличных мальчишек, привлеченных необычным зрелищем. Но чернокожий не обращал на них ни малейшего внимания.

Зато сам он сразу же привлек внимание дежуривших на улице сотрудников полицейской службы наружного наблюдения. Проводив его взглядами, они отметили, что чернокожий направляется к дому, за которым им поручено следить. Старший из полицейских на всякий случай подал условный сигнал повышенного внимания. И не ошибся. Перейдя проезжую часть, негр нырнул в подъезд, где располагалась квартира интересовавшего полицию объекта.

Старший полицейский вытер усы платком и тут же рядом очутился один из подчиненных.

– За ним! – показав глазами в спину негра, прошипел старший. – Погляди, но не высовывайся.

Подчиненный понимающе кивнул, изобразил на лице отсутствующее выражение и шмыгнул в оставшуюся приоткрытой дверь подъезда.

Он знал, что этажом выше квартиры объекта дежурил еще один сотрудник, а у дверей черного хода устроился второй – они не упустят щеголя в клетчатом костюмчике и точно установят, куда он направился. Но если начальник приказал проследить, то приказ должен быть выполнен. Конечно, задерживать чернокожего не станут, даже если он войдет в квартиру объекта. Его просто подождут на улице и приклеют «хвоста», взяв под плотное наблюдение. Ну, куда он пойдет?

Негр поднимался по лестнице, останавливаясь на каждой площадке. «Ищет нужный номер квартиры» – понял полицейский и потихоньку направился следом за неожиданным визитером, недоумевая: откуда тот взялся? Вроде, уже проверены все квартиросъемщики, их родные и знакомые, но среди них нет чернокожих! И еще букет белых роз? Неужели всего лишь для отвода глаз?

Услышав, как негр остановился и позвонил в дверь, полицейский задрал голову, надеясь увидеть, что делается на площадке выше этажом. Наверху он увидел свесившегося через перила коллегу, смотревшего вниз, и помахал ему рукой, давая знать, что все в порядке.

Предчувствие охотника, настигающего загнанную дичь, не подвело полицейских – чернокожий звонил в квартиру объекта! Долгожданный связной?

Щелкнул замок, потом послышались неясные восклицания и шорох бумаги. Секунда другая тишины, и дверь хлопнула. Вошел?

Нет, выше этажом раздались шаги направлявшегося к лестнице человека. Полицейский развернулся и, стараясь производить как можно меньше шума, кинулся бежать – скорее, скорее, надо успеть выскочить на улицу раньше, чем спустится негр. Нельзя его настораживать.

Он успел выбежать из подъезда и спрятаться за афишной тумбой прежде, чем чернокожий в клетчатом костюме вышел и направился к остановке трамвая. Следом за ним покатила коляска на дутых шинах с двумя седоками.

Спрятавшийся за афишной тумбой полицейский поглядел на старшего и, заметив условный знак, потащился за негром, провожая его до остановки. Дальше чернокожего «поведут» те, кто сидел в коляске…

Дежуривший этажом выше квартиры объекта сотрудник полиции, свесившись через перила лестницы, провожал взглядом спускавшегося негра. Проклятье, почему они говорили так тихо? Не удалось разобрать ни одного слова, сколько он не напрягал слух. Но и так сегодня удача, после стольких дней бесплодного ожидания!

Полицейский собрался вернуться на привычное место у окна лестничной площадки, как вдруг почувствовал, что его крепко схватили за штаны и ворот пиджака, оторвали от пола и подняли в воздух. Он хотел закричать от страха, но не успел – мир в его глазах со страшной скоростью повернулся, ноги взлетели к потолку, голова опустилась и пол сильно ударил по ней, моментально погасив сознание.

Держа оглушенного шпика одной рукой, гигант Гонза бережно, как детскую тряпичную куклу, посадил его в угол.

– Жив? – спросил Кривцов, быстро спускаясь к дверям квартиры Ланкаш.

– Очухается, – отмахнулся циркач, – я аккуратненько.

Владимир уже вертел ручку звонка – один длинный, два коротких, секунда молчания, потом два коротких и один длинный. Ну, что она там, заснула что ли? Время дороже денег!

Наконец послышались легкие шаги и дверь приоткрылась. В щель он увидел влажно блестевший глаз и прядь рыжеватых волос.

– Вам кого?

– Здесь живет госпожа Марта? Я привез ей привет из Будапешта. – Приходилось терять время, произнося пароль, но что поделаешь?

– От дяди Яноша?

– Нет, от кузена Миклоша.

Звякнула скинутая цепочка, дверь распахнулась, открывая им путь в слабо освещенную прихожую.

Следом за Гонзой Кривцов прошел в комнату – чисто прибранную, с модной мебелью и большим букетом белых роз в хрустальной вазе на столе.

Хозяйка, зябко кутаясь в темную вязаную шаль, вопросительно смотрела на гостей. Перед ней стояли двое мужчин. Первый – громадного роста, – разворачивал странный сверток, оказавшийся складным саквояжем невероятных размеров. Другой – лет сорока пяти, плотный, с холодными светлыми глазами, – сунул пальцы в жилетный карман и достал пуговицу.

– Я от нашего общего друга. Времени совершенно нет. Вы готовы?

Хозяйка взяла с его ладони пуговицу и близоруко прищурилась, поднеся ее ближе к глазам. Потом опустила руку за вырез платья и вынула точно такую же пуговицу.

– Материалы при вас? – поторопил ее светлоглазый гость, а гигант нетерпеливо встряхнул саквояж, расправляя его складки.

– Да. Подождите минутку, я возьму вещи.

– Скорее, ради Бога! Неужели вас не предупредили? Берите только самое необходимое.

– Торопливость губительна, – холодно усмехнулась Марта, направляясь в смежную комнату. Звякнули какие-то склянки; скрипнула дверца платяного шкафа, зашуршала одежда.

Кривцов сердито засопел – копается, черт бы ее побрал! Наверное, жила здесь под видом модной певички или дамы полусвета? Вон какая она ухоженная, статная. И молодая, – лет двадцать пять, не больше, – а у таких обычно полно дури в голове и серьезные дела все еще воспринимаются как увлекательные, захватывающие дух игры, щекочущие нервы и придающие остроту рутинным будням. Неужели никак не может решиться расстаться с тряпками и побрякушками, флакончиками и зеркалами? Сейчас надо исчезать отсюда, как призракам, а она заставляет терять драгоценное время. Или не понимает, что если их сцапают, то непременно затянут на шее веревку. А тогда ни тряпки, ни зеркала больше не понадобятся? Или надеется обольщать тюремщиков и дьяволов в аду?

Марта вышла из смежной комнаты в маленькой темной шляпке с вуалеткой, держа в руках небольшой дорожный чемоданчик.

– Я готова.

Кривцов выхватил из ее рук чемоданчик, кинул его в бездонный саквояж Гонзы и не терпящим возражений тоном приказал:

– Полезайте! Живей!

– Куда? – женщина недоуменно подняла тонкие брови.

В другое время и в иной обстановке фотограф, наверняка, обратил бы на нее внимание и, не исключено, что на него подействовали бы ее чары, заворожил голос, заставив легко кружиться голову и учащенно биться сердце в предчувствии возможного флирта. Но это в другое время и в иной обстановке, а не сейчас, когда счет шел на секунды и даже невозмутимый Гонза от нетерпения притоптывал огромными башмаками. Сейчас Владимир испытывал только злость и раздражение от ее непонятливости.

– Туда, – он подтолкнул ее к широко разинутой пасти гигантского саквояжа. – Ну, смелее!

– Но я там не помещусь, – она сделала еще одну робкую попытку воспротивиться натиску Кривцова. – Я задохнусь.

– Здесь есть клапан, – прогудел Гонза.

– Придется потерпеть, ничего, сложитесь пополам, – заставляя ее встать ногами в саквояж, приговаривал фотограф. – Нельзя, чтобы вас кто-нибудь увидел. Садитесь, а теперь обнимите колени руками и пригните голову. Да ниже, ниже!

Не вытерпев, он сильно нажал на ее плечи, не обращая внимания на сдавленные вскрики женщины и, при помощи циркача, закрыл замки саквояжа.

– Поднимешь? – выглянув в прихожую, спросил Кривцов у Гонзы.

Атлет взялся за ручку и приподнял саквояж, оторвав его от пола. Встряхнул и оттуда снова раздался глухой, сдавленный вскрик.

– Замрите! Ни звука! – зло прошипел фотограф и кинулся по комнатам, заглядывая во все закоулки квартиры.

– Никого, – вернувшись, сообщил он циркачу. – Выносим. Я впереди.

В прихожей Владимир осторожно приоткрыл дверь и выглянул: на лестничной площадке пусто и тихо. Выпустив Гонзу с его драгоценной ношей, он отпустил предохранитель замка и захлопнул дверь. Все, теперь только вперед!

Полицейский шпик все так же безучастно сидел в углу. Мимоходом бросив на него взгляд, Кривцов понял, что тот еще очень не скоро придет в себя. Что же, тем лучше. Теперь быстрее наверх, к спасительному чердаку!

Сзади, чуть покряхтывая под тяжестью неудобной ноши, торопился Гонза. Марта в саквояже молчала. Может быть, она лишилась чувств?

– Тише ты, не топай, – распахнув дверь чердака, предупредил циркача Владимир. – Донесешь?

Гигант только досадливо дернул головой и на цыпочках почти побежал по мосткам, брошенным на балки перекрытий. А Кривцов уже вставил отмычку в замок, запирая его. Так, вперед, скорее вперед!

Наконец, они очутились на лестничной площадке подъезда соседнего дома.

Вниз, быстрее вниз. Гонза перебросил саквояж из одной руки в другую, шея у него взмокла от напряжения. Приостановившись, он поставил ношу на плечо.

– Осторожнее, – одернул его Владимир.

Через несколько минут они уже были во дворе. Гонза снова взял саквояж в руку и, стараясь идти нормальным шагом, направился через тоннель подворотни к ожидавшей их на улице коляске. Кривцов прикрывал его сзади.

Сидевший на козлах Франта уже ерзал от нетерпения, разбирая вожжи. Увидев силача и фотографа, он сразу повеселел и тронул с места, подгоняя экипаж ближе к подворотне.

Атлет аккуратно поставил огромный саквояж на пол коляски, опустился на сиденье, снял шляпу и начал обмахиваться ей, как веером.

– Нервное дельце, – шепнул он устроившемуся рядом Кривцову. – Так и ждешь, что зацапают.

– Гони! – вытерев платком взмокший от напряжения лоб, приказал Владимир, и Франтишек хлестнул кобылу кнутом…

* * *

Когда они подъехали к причалам, уже зажглись фонари. Их свет отражался в черной, подернутой легкой рябью воде Дуная, слегка покачивавшей баржу «Белая роза». Шкипер стоял в рубке, попыхивая трубкой. Узнав Кривцова, он помахал ему рукой, показывая, что можно подняться на борт.

Гонза отнес саквояж в каюту на корме. Войдя следом за ним, Владимир первым делом зажег керосиновую лампу и, попросив атлета посветить, открыл замки.

Mapта была без чувств. Смятая шляпка свалилась с головы, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу, лицо бледное, глаза закрыты.

– Не задохнулась? – встревоженно прогудел циркач.

С его помощью Кривцов вытащил женщину из кожаного мешка и положил на узкую жесткую койку. Оглядевшись, заметил на привинченном к переборке столике кувшин с водой и брызнул ей на лицо. Слегка похлопал по щекам, приводя в чувство. Марта вздрогнула и открыла глаза.

– Ну, слава всем Святым, – на католический манер, набожно перекрестился гигант. – Как вы, фройляйн?

– Ничего, – женщина приподнялась, пытаясь привести себя в порядок. – Где мы?

– На реке, – поставив лампу на стол, ответил Кривцов. – Сейчас отправляемся, а пока будем плыть, вы успеете немного отдохнуть. Не бойтесь, здесь мы в безопасности.

Выйдя вместе с Гонзой из каюты, фотограф взглянул на часы – они сумели управиться меньше, чем за полтора часа. Как-то там сейчас Тони? Все еще мотает за собой по городу полицейскую наружную службу? Или последовал совету Владимира и устроился за столиком в каком-нибудь кафе, чтобы до полуночи не возвращаться в цирк?

– Тебе пора, – пожав на прощанье руку атлета, Кривцов проводил его до трапа. – Если будут расспрашивать, вы знаете, что говорить. Обними за меня Франтишека и всем вам большое спасибо.

– Счастливо, – Гонза стиснул его плечи и сбежал по сходням на набережную. Остановившись, помахал рукой и, больше не оглядываясь, пошел к коляске: ему и шпрехшталмейстеру Франтишеку надо вернуться раньше Тони-фокусника.

Минуту постояв на палубе и убедившись, что коляска уехала, Кривцов втянул на баржу сходни – пора отчаливать, впереди долгий путь!

У короткого трапа, ведущего вниз, к каюте, Владимир приостановился – почудилось, что в темноте трюма кто-то прячется. Кажется, потянуло запахом чужого табака или это разыгралось воспаленное воображение? Кому тут быть? И потом, он же не знает, курит ли Ланкаш, а после стольких треволнений вполне естественно закурить.

Из темного провала люка не доносилось никаких звуков. Отбросив колебания и подозрения, Кривцов быстро сбежал вниз и, пробираясь между ящиков груза, направился к дверям каюты.

Неожиданно ему между лопаток уперлось острое лезвие и сиплый голос предупредил:

– Не дергайся, убью!

Фотограф замер, почувствовав, как внутри у него все похолодело. Кто его выследил: полиция, контрразведка? Боже, как глупо он попался в западню! Но почему на палубе не слышно стука каблуков полицейских, торопящихся сюда?

– Пошел вперед! – приказал все тот же голос и Кривцов, решив не сопротивляться, повиновался.

Открыв дверь каюты он увидел прижавшуюся к переборке Марту. Рядом, приставив к ее горлу нож, стоял незнакомый субъект в темной куртке. Лампа висела на переборке между иллюминатором и столом, а к нему была прислонена трость с вставленным внутрь железным стержнем.

– Давай, – в спину снова кольнули, принуждая шагнуть за порог.

Встретив полный ужаса взгляд Марты, фотограф попытался ободряюще улыбнуться ей, призывая сохранять самообладание.

Сзади хлопнула закрывшаяся дверь. Кривцов почувствовал на. себе чужие сноровистые руки, ловко обшаривавшие одежду. У него вытащили револьвер и подтолкнули к столу. Обернувшись, он увидел мужчину с большим перебитым носом, одетого в темный суконный костюм. В одной руке он держал револьвер, обобранный у фотографа, а другой сжимал рукоять стилета.

– Что у тебя под рубахой? – Нос осмотрел револьвер и, убедившись, что он заряжен, спрятал стилет. – Деньги?

– Кто вы такие? – пытаясь выиграть время, чтобы найти выход из создавшейся ситуации, ответил вопросом Владимир. Явно эти молодчики не из полиции или контрразведки. Мало того, они сами наверняка предпочитали держаться подальше от криминального отдела полицай-президиума. Уголовники? Но откуда они взялись на борту «Белой розы»?

– Кончай болтать, – оборвал его Нос. – Твой дружок приволок сюда целый тюк. Где он?

– Кто, мой приятель? – Кривцов сделал жест в сторону двери, проверяя реакцию носатого и с неудовольствием отметил, что тот моментально взвел курок револьвера, опасаясь нападения.

– Не придуривайся, – обозлился уголовник. – Твой дружок ушел. Где барахло?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – упрямо гнул свое фотограф, незаметно сдвигаясь ближе к стоявшей у переборки трости. Только бы удалось до нее дотянуться, а там увидим, кто кого.

– Вы ловко обчистили квартирку, – ухмыльнулся Нос, – но надо поделиться. Где барахло и деньги? Отдашь и можешь катиться со своей бабой. Живей, нам некогда! Куда ты успел все запрятать?

– Вы решили отплыть вместе с нами? – Кривцов сделал еще один маленький шаг, оказавшись на расстоянии протянутой руки от трости. – Очень мило.

Жаль, что Гонзы нет. Вдвоем они могли легко справиться с этими молодчиками. Но Гонза ушел. А Марта – бледная, с бисеринками пота на лбу и закушенной нижней губой, – дрожит у стены, чувствуя рядом с горлом острую сталь. Сейчас только Кривцов может спасти их обоих.

– Поплывешь сам, как дерьмо по трубам, – зло ощерился Нос. – Твой шкипер под надежной охраной, понял? Где деньги и шмотье?! Или мы сейчас разберемся с красоткой!

Второй бандит чиркнул тупой стороной ножа по горлу Марты. Женщина испуганно взвизгнула и фотограф понял: тянуть дальше нельзя – нервы у бандитов на пределе, в любой момент они могли перейти от угроз к делу. Вот только выдержит ли Марта, поймет ли, что он хочет сделать?

– Не надо! – вскрикнул Владимир, закрыв лицо руками. Через неплотно сомкнутые пальцы он увидел, как довольно усмехнулся носастый уголовник и расслабилась спина караулившего Марту субъекта в темной куртке.

– Я отдам, все отдам! – Кривцов отнял руки от лица и, под презрительным взглядом уголовника, начал расстегивать пиджак, жилет, рубашку.

Пальцы у него дрожали и пуговицы никак не хотели пролезать в петли. По его поседевшим вискам тек пот, каплями сбегая по щекам. Наконец, ему удалось справиться с пуговицами и снять пояс с деньгами.

– Мозгляк, – презрительно процедила Марта, закрыв глаза, с дрожавшими на ресницах слезами бессильной ярости. – Ничтожество!

– Берите!

Кривцов бросил Носу пояс. Тот протянул руки, чтобы поймать его и в этот момент фотограф упал спиной на привинченный к переборке стол. С невероятной для его возраста и комплекции быстротой, он сильно ударил ногой под руку Носа с револьвером и выбил из нее оружие. И тут же, схватив трость, взмахнул ею и резко опустил спрятанный в деревянной оболочке стальной прут на плечо бандита с ножом, караулившего Марту. Уголовник охнул и сел на пол, а Кривцов уже прыгнул на Носа и сбил его с ног.

Бандит оказался ловким противником и сумел вывернуться, но фотограф успел перехватить его руку, тянувшуюся к оружию и безжалостно ткнул концом трости в живот Носа, заставив и его скорчиться на полу от жуткой боли.

Подобрав револьвер, Владимир приставил ствол к виску Носа и обыскал его. Кроме стилета, уголовник был вооружен кастетом. Положив все это в карман, фотограф связал бандита его же брючным ремнем и подошел к второму. Тот не мог сопротивляться – видимо, удар тростью сломал ему ключицу или руку.

Обыскав второго бандита, Кривцов надел пояс с деньгами и привел себя в порядок. Прислушался – кажется, за дверями тихо, никто не услышал шума скоротечной схватки.

– Сколько вас? – пнув носком башмака в бок Носа, спросил фотограф. – Не стесняйся, говори, ты все равно проиграл. Будешь честен, сохранишь свою жизнь. Давай, отвечай, мне тоже очень некогда.

– Трое, – морщась от боли, просипел Нос. – Кто же знал, что ты такой шустрый.

– Ага, надеялись справиться, – усмехнулся Кривцов. – Где третий? Караулит шкипера?

– Да.

– Чем вооружен?

– Нож, – уголовник облизал пересохшие губы и поднял глаза на фотографа. – Но он прирежет его раньше, чем ты выстрелишь.

– Посмотрим, – пообещал Владимир. – Как вы здесь оказались? Следили за мной?

– Вчера ты был у Циглера, – отводя глаза, ответил Нос. – А я сидел в смежной комнате. Мы решили, что ты затеваешь дело и послали за тобой мальчишку. Он и рассказал про баржу.

– Понятно, – протянул Кривцов. – Это все?

– Как на исповеди, – скривился бандит. – Ты обещал!

– Да, ты обещал, – впервые подав голос, эхом откликнулся второй уголовник, затравленно глядя на трость в руке фотографа.

– Посмотрим, – повторил Владимир и подал Марте револьвер. – Умеете обращаться? Покараульте их пяток минут.

Приоткрыв дверь каюты, он неслышно выскользнул в коридор. Теперь его на мякине не проведешь, он не расслабится ни на секунду, пока не доставит женщину в надежное, безопасное место. А ведь был сигнал тревоги, поданный натренированным обонянием и хитрым, почти звериным чутьем опасности, выработавшимся за долгие годы нелегальной жизни. Но он их не послушался и поплатился за это досадной задержкой. И еще неизвестно, чем может поплатиться в дальнейшем.

Убить уголовников и отправить их тела на дно Дуная? Утопленники навсегда унесут с собой воспоминания о сегодняшней недоброй встрече на борту «Белой розы». Но тогда надо и шкипера? Нет, не пойдет. Лучше всего, как можно скорее отшвартоваться и уплыть, а волны скроют все следы. Волны и ночь.

Прокравшись между ящиков, Владимир добрался до трапа и прислушался. Тихо, только всплескивает вода у бортов баржи, да с берега доносятся звуки оркестра, играющего в ресторане на набережной. Осторожно ступая, Кривцов поднялся по трапу и лег на палубу, ползком подбираясь к рубке шкипера.

Можно ли верить уголовнику с перебитым носом, что бандитов всего трое? Вдруг, среди надстроек и грузов, прячется еще кто-то, готовый неожиданно всадить нож в спину? Нет, похоже, носастый не обманул – в рубке, кроме шкипера, только один человек, стоящий у двери, прислонившись плечом к переборке.

Встав на четвереньки, чтобы его не смогли увидеть через застекленную верхнюю часть рубки, Кривцов подобрался ближе и, резко распахнув дверь, ударил бандита тростью по спине. Не дав ему упасть, схватил за плечо, развернул лицом к себе и добавил для верности прямым в челюсть. Шкипер не успел открыть рот от изумления, как все было кончено.

Выбросив нож уголовника за борт, Владимир обыскал его и связал, приказав шкиперу отчаливать и выводить баржу на середину реки.

– Лучше бы вы сошли на берег, – пряча глаза, попросил пожилой речник. – Я тихий, мирный человек и не для меня такие приключения.

– Больше их не будет, – заверил фотограф, протянув шкиперу несколько крупных купюр. – Держите и делайте что вам говорят. На прощание получите еще, если доставите нас до места.

– А эти? – пряча деньги, боязливо кивнул на дверь рубки шкипер. – Я не хочу неприятностей с полицией.

– Наши желания совпадают, – усмехнулся Кривцов. – Отчаливайте!

Спустившись в каюту, он нашел бандитов сидящими у двери. Марта устроилась на койке, направив на них револьвер. Взяв у нее оружие, Владимир заставил уголовников подняться на палубу, вздрагивавшую от работы двигателей – баржа все дальше и дальше отходила от стенки набережной, выбираясь на стрежень Дуная.

Подведя Носа к борту, Кривцов разрезал ремень, стягивавший запястья уголовника, и подтолкнул его в спину стволом револьвера:

– Прыгай!

– Тут глубоко, – отшатнулся Нос, увидев темную, казавшуюся маслянистой воду.

– Не задерживайся, – снова подтолкнул его фотограф. – Я не собираюсь возить бесплатных пассажиров.

Он спихнул уголовника за борт. Раздался всплеск и через некоторое время на поверхности воды появилась мокрая голова Носа. Следом за ним отправились его приятели. Убедившись, что все они могут держаться на поверхности и не догонят баржу, Кривцов снова спустился в каюту.

– Я хочу есть, – сообщила ему успевшая прийти в себя Марта.

– Сегодня ужин будет скудный, – доставая из-под койки заранее припасенную корзинку с провизией, сухо ответил Владимир.

Он поставил на стол бутыль сухого вина, положил яблоки, хлеб, круг колбасы, кусок отварного мяса и головку сыра.

– Кстати, вы так и не представились, – устраиваясь у стола, покосилась на него женщина.

– А вы не извинились.

– За что? Ах да, кажется, я обозвала вас мозгляком? Извините.

– Давайте сразу договоримся, – разливая в глиняные кружки вино, предложил Кривцов. – Вы будете беспрекословно слушаться меня и не задавать лишних вопросов.

– Хорошо. Что еще? – лукаво улыбнулась она.

– И еще не будете путаться под ногами, если опять возникнут осложнения. Я постараюсь разобраться сам.

– Думаете, они возникнут?

– Кто знает? – он пожал плечами. – Кстати, вот ваш паспорт на имя Марты Ланкаш. Меня можете называть Карелом или Карлом, как вам больше понравится. А сейчас извините, я чертовски устал.

Кривцов снял пиджак и, не раздеваясь, завалился на койку, сунув в рот тонкую сигару. Прикурил и с удовольствием затянулся – блаженство.

– Мы что, будем ночевать здесь вместе? – допив вино, недовольно надула губы Марта.

– Придется, – равнодушно откликнулся Владимир. – Другой каюты просто нет. Шкипер всю ночь проведет в рубке, а меня вы можете не опасаться. Я не собираюсь смущать вашу нравственность.

– Вот еще, – фыркнула женщина. – Но мне надо помыться и привести себя в порядок.

– Я отвернусь к стене, – предложил Кривцов. – Или потерпите до завтра. Лампу можете не гасить, спать лучше в одежде: ночами на реке еще очень прохладно.

– Куда мы плывем? – сев на койку, тихо спросила Марта.

– Вниз по Дунаю, к словакам, в Венгрию1 .

Женщина легла, отвернувшись лицом к стене. Мерно шлепали по железному борту баржи дунайские волны, где-то прогудел буксир, мелко дрожала палуба и противно дребезжала на столике кружка, слишком близко поставленная к кувшину с водой. Но лень было вставать и переставлять ее.

></emphasis>

1 В то время Словакия входила в состав Венгрии.

– Я уже думала, все, – не оборачиваясь, глухо сказала Марта.

– Рано заказывать панихиду, – устало зевнул Кривцов. – Все еще только начинается…

* * *

Циглер с нетерпением ждал возвращения Носа и его приятелей, то и дело поглядывая на часы и недоумевая – что они там копаются? Можно подумать, в первый раз пошли потрошить залетного попрыгунчика, вздумавшего поживиться на чужой территории. Уже ночь на дворе, а Нос словно провалился в преисподнюю.

Услышав условный стук в окошко, привратник кинулся к двери, стараясь сдержать радостное волнение, но когда он распахнул ее, невольно отшатнулся: на пороге стоял Нос – мокрый, грязный, с ободранным лицом и заплывшим глазом.

– Что случилось? – буквально втащив в крошечную прихожую вконец обессилевшего приятеля и тщательно заперев дверь, встревожился Циглер.

– Водки дай, – сдирая с себя мокрую одежду, просипел Нос.

Жадно опрокинув поднесенный привратником стаканчик, он разделся, завернулся в одеяло и сунул в рот дешевую сигарету.

– Что случилось? – повторил Циглер, глядя, как дрожат пальцы Носа, поднесшие к сигарете спичку.

– Сорвалось, – глубоко затянувшись, огрызнулся уголовник. – Твоя наводка оказалась полным дерьмом. Этот парень – ловкая бестия, знает приемы японской борьбы. Он нас обезоружил и выкинул за борт.

– Один? – недоверчиво переспросил Циглер. Темнит Нос, ох, темнит. Может, решил не делиться, спрятал барахло и плетет небылицы?

– Один, – уголовник распахнул одеяло и показал приятелю багровый рубец поперек живота. – Видел, как приласкал? Гейдель вообще едва выплыл с перебитой клешней.

– Жаль, – протянул привратник. – Добыча у него, судя по всему, была знатная. Полиция тут на ушах стояла, устроили форменную облаву и все переворачивали вверх дном. Только недавно угомонились. Я думал, ты пережидаешь шухер.

– К тебе тоже приходили? – насторожился Нос.

– Не волнуйся, – усмехнулся Циглер. – Я был нем, как рыба. Ты же меня знаешь. Чего же он уволок такое?

– Какая разница, если нам ничего не обломилось, – наливая себе еще водки, откликнулся уголовник. – Если фараоны засуетились, то теперь надо как ракам: на дно и по норам. Я завтра исчезаю отсюда. Пересижу недельку-другую где потише…

* * *

Начальник разведывательного бюро австрийского генерального штаба полковник Максимилиан Ронге захлопнул лежавшую перед ним папку с донесениями, откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. Пожалуй, за последние четыре года – с тех пор, как он стал главой службы разведки и контрразведки, получив назначение на высокую должность в тринадцатом году, – это самая трудная весна.

Еще в первых числах апреля начали поступать сообщения о намечающемся русском наступлении в Буковине и Галиции. В середине месяца, во время пасхи, появилось много перебежчиков, подтверждавших сведения о предстоящем наступлении, а в начале мая агентурная разведка с полной определенностью уверила командование, что на участке Карпиловка – Корыто следует ожидать наступления 8‑го и 11‑го русских корпусов. Предостережение поступило и от военного атташе в Бухаресте, сообщившего, что генерал Авереску в кругу своих друзей, – среди которых оказался агент австрийского разведывательного бюро, – заявил, что по сведениям румынского военного атташе в Петербурге русские скоро начнут большую операцию.

Агентурная разведка также доносила о наступательных замыслах противника на фронте Олыка – Тарнополь и южнее Днестра. Причем, начала атаки можно ожидать с часу на час. Но ограничится ли командующий фронтом русских генерал Брусилов отдельными ударами?

Открыв глаза, полковник подтянул к себе другую папку и достал справку о Брусилове.

Генерал Алексей Алексеевич Брусилов, – правнук, внук и сын русских офицеров, – родился 19 августа 1853 года в семье 66‑тилетнего генерала Алексея Николаевича Брусилова и 28‑милетней Марии-Луизы, польки по происхождению, в девичестве Нестеровской, дочери гражданского чиновника канцелярии, наместника Кавказа. Первенец. Кроме него в семье было еще три сына: Борис, Александр и Лев, но Александр скончался во младенчестве.

Прадед генерала – Иван Иевлевич Брусилов, – служил при Петре I, получив в походах и войнах весьма высокий по тем временам чин секунд-майора. Дед – Николай Иванович Брусилов, – окончил привилегированный Сухопутный шляхетский корпус, куда принимались только потомственные дворяне, служил в войсках, воевал с турками.

Отец генерала – Алексей Николаевич Брусилов, – начал военную службу в кампанию 1807 года, затем сражался с Наполеоном, отступал из Москвы, участвовал в походе в Европу и взятии Парижа. Имел много наград, с 1939 года служил на Кавказе, где велась упорная и кровопролитная война: всегда и везде в строю, под огнем противника, на передовой. В 1856 году получил чин генерал-лейтенанта. Умер, когда старшему сыну исполнилось всего шесть лет.

«Да, но кровь предков какова!» – подумал Ронге.

Генерал Брусилов с детства свободно владел французским, немецким и английским языками, закончил готовивший офицеров гвардии Пажеский корпус, но в связи с недостатком средств в семье, по собственному желанию выпустился офицером в 15‑й Тверской драгунский полк, квартировавший в Закавказье.

Когда началась русско-турецкая война 1877—1878 годов, десятая по счету война между русскими и турками, – Брусилов за семь месяцев заслужил повышение в чине и три боевых ордена. До 1881 г . будущий генерал служил в полку, а затем поступил в открывшуюся в Петербурге Офицерскую кавалерийскую школу, где провел почти четверть века – сначала слушателем, затем преподавателем и, наконец, начальником школы в чине генерала. В тридцатилетнем возрасте он женится на молоденькой Анне Николаевне фон Гагемейстер, которая родила ему сына.

Но главное в том, что за годы работы в школе он узнал весь обер-офицерский состав русской кавалерии. А из их среды вышли многие сегодняшние генералы, командующие армиями, корпусами, дивизиями. И они знали Брусилова, верили ему!

В 1906 году Брусилова назначили начальником 2‑й гвардейской кавалерийской дивизии и тогда же в статье, опубликованной в «Вестнике русской конницы», генерал впервые в мире выдвинул идею создания кавалерийских корпусов и даже армий.

1908 год для Брусилова примечателен многим – он овдовел, сын закончил Пажеский корпус и был выпущен корнетом в лейб-гвардии Конно-гренадерский полк, и объявлено о предстоящем назначении генерала командиром 14‑го армейского корпуса, расквартированного в Царстве Польском, под городом Люблиным. В довершение всего последовал высочайший приказ о производстве в генерал-лейтенанты. Так Брусилов впервые появился у границ Австро-Венгрии!

В 1910 году он посетил Италию, в 1912 получил чин полного генерала и начал исполнять обязанности командующего округом, а в 1913 году был назначен командиром 12‑го армейского корпуса в Киевском округе, где в апреле 1914 года участвует в крупнейшей перед войной штабной военной игре под руководством военного министра Сухомлинова: в присутствии узкого круга высших военачальников на карте разыгрывали войну с Германией и Австро-Венгрией. Летом 1914 года Брусилов лечился на минеральных водах модного курорта Киссинген, в Южной Германии.

«Интересно, неужели он туда ездил только лечиться? – захлопнув папку, подумал Ронге. – Ни за что не поверю!»

С самого начала войны Брусилов в Галиции и теперь уже командует фронтом. Можно ли верить, что этот весьма одаренный, образованный и храбрый генерал, доказавший свои качества на деле, ограничится одним-двумя частными ударами по противнику? Ему свойственны стремление к бурному наступлению, неожиданным маневрам и непременному разгрому врага, используя для этого все возможные средства.

Побарабанив пальцами по подлокотникам кресла, полковник досадливо поморщился – в подобной ситуации еще только не хватало упустить подозреваемую в связи с русской разведкой женщину, успевшую сунуть носик в сверхсекретные бумаги. Правда, доподлинно этот факт не установлен, но ее взяли под плотное наружное наблюдение, а птичка фьють и упорхнула! Стоит ли теперь сомневаться, что подозрения оказались обоснованными? Иначе, зачем бы ей исчезать? С испуга? Однако побег явно совершен не без помощи третьих лиц, и выполнен весьма профессионально.

В поле зрения полиции оказался негр, накануне приносивший подозреваемой букет роз. Ну и что? Чернокожий рассказал, как после представления в цирке, где он выступает с фокусами, к нему подошел неизвестный господин, дал денег и попросил отнести цветы его даме, объяснив, что хочет сделать ей сюрприз. Пообещал после выполнения поручения заплатить еще, но, как и следовало ожидать, исчез и более не объявлялся. Выходит, этот господин хотел преподнести сюрприз отнюдь не своей даме, а полицейской наружной службе, умело пустив ее по ложному следу. Да, птичка упорхнула прямо из клетки, под носом у ловцов. Негра пока пришлось отпустить. Конечно, за ним понаблюдают, но вряд ли это принесет хоть какие-то плоды. И никто ничего не видел, не знает, не слышал, словно женщина как сквозь землю провалилась! Растворилась в воздухе, исчезла, шагнув за порог квартиры.

Кто ей помогал? Другая женщина? Вряд ли. Скорее мужчина, а, может быть, и не один. И среди помощников наверняка был тот, кто приходил в цирк и нанял дурака-негра, позарившегося на деньги.

Полиция обшарила все – на чердаке обнаружили сломанную задвижку и неясные следы на пыльных досках. Полицейский в подъезде был оглушен и ничего не видел. Кстати, тут тоже странная история: он утверждает, что его перевернули вверх ногами и ударили об пол головой, а осмотревший его врач заключил, что удар нанесли по голове сверху, тупым предметом. Чертовщина!

Ладно, оставим эту загадку для чинов из полицай-президиума, а нам надо искать беглянку. Ее одну или пару – женщину и мужчину? Или женщину в компании двух мужчин, или двух женщин? И где искать? Куда она побежит или куда ее повезут? Здесь не оставят – слишком велик риск попасться, – но куда они направятся: в Италию, Швейцарию, Венгрию, Румынию? Или попробуют найти приют в Сербии?

Кажется, в досье на бежавшую авантюристку есть ее фотокарточка? Надо приказать переснять и размножить. Но это долго, очень долго! Поэтому следует срочно послать депеши на все посты и пункты контрразведки, поднять на ноги полицию, усилить контроль на Дунае и на всех железных дорогах – они не могли успеть далеко уйти! Надо найти ее во что бы то ни стало, особенно, если ей действительно удалось узнать то, что послужило поводом для подозрения. Ах, как не хотелось играть в игрушки, затевать слежку и ловить связных, но… поздно сожалеть о содеянном!

Кстати, было ли что-нибудь отмечено из происшествий в городе? Драка уголовников у причалов? Нет, не то. Кражи, убийство ростовщика, мошенничество. Все не то!

Позвонив в колокольчик, полковник вызвал адъютанта.

– Пригласите ко мне капитана Чибура.

Дожидаясь прихода подчиненного, Ронге встал, подошел к окну – почти лето, теплынь, все цветет, а за бесконечными делами совершенно не замечаешь, какая погода на улице. Услышав, как стукнула дверь кабинета, он обернулся:

– Проходите, капитан. Хочу просить вас проработать версию о побеге подозреваемой в Румынию. Мне это представляется достаточно перспективным. И возьмите на себя труд позаботиться о доскональной проверке всех судов, вплоть до рыбачьих лодок, отплывших вчера из Вены вверх и вниз по течению Дуная…

* * *

Рано утром баржа причалила к небольшой деревянной пристани. Расплатившись со шкипером, Кривцов и Марта сошли на берег. Баржа тут же отвалила и поплыла вниз по течению, вскоре скрывшись из вида за поворотом реки.

Солнце еще только поднималось, над водой стояла дымка легкого тумана, в молодой, зеленой траве сверкали капли росы. Стоя на дощатом настиле пристани, Марта зябко куталась в платок, оглядывая безлюдную местность. Владимир, подхватив вещички, начал подниматься на невысокий косогор. Обреченно вздохнув, женщина последовала за ним.

Через луг и поле вела тропинка, а дальше, за купами деревьев, торчал шпиль деревенской церквушки.

– Придется прогуляться, – подождав Марту, сказал ей Кривцов. – За деревней будет большая дорога, пойдем по ней в городок, к станции. Если повезет, то наймем подводу.

– Где мы? – стараясь приноровиться к его широкому шагу, спросила женщина.

– В Словакии.

В город они добрались только к полудню: усталые, голодные, измученные жарой и долгой прогулкой. Отыскав небольшую тихую гостиницу, Кривцов снял номер, отнес в него вещи и повел Марту обедать в корчму.

В узком зале с низким потолком они заняли столик в углу, приказав подать похлебки, жаркое и вина. Посетителей было мало, под распахнутыми окнами, выходившими в сад, бродили куры. В другом углу сидела компания пожилых людей и скрипач в белой рубахе играл им чардаш, медленно прохаживаясь вокруг стола, тесно заставленного бутылками, кувшинами и тарелками с закуской. Музыкант играл с душой, легко порхая пальцами по грифу скрипки, заставляя старичков, распивавших винцо, притоптывать сапогами в такт зажигательной мелодии.

Хозяин корчмы – полный, седоусый, в обтянувшем большой живот засаленном замшевом жилете, – подал похлебку из темной фасоли и большую бутыль с красным вином. Пожелав приятного аппетита, ушел к компании местных завсегдатаев.

– Что вы намереваетесь делать дальше? – принимаясь за похлебку, поинтересовалась Марта.

– Пообедать, – усмехнулся Кривцов. – Потом провожу вас до гостиницы и пойду на станцию за билетами. Сядем в поезд и покатим до Сербии. А там Румыния рядышком. Для нас главное, оказаться как бы между мадьярами и сербами.

– Хотите ехать до Белграда?

– Нет, это слишком далеко, – отодвинув пустой горшочек, отрицательно покачал головой фотограф. Дождавшись, пока хозяин подаст жаркое и снова уйдет, он продолжил. – Там генерал-губернаторство, а начальником контрразведывательного бюро служит майор генерального штаба Вильгельм Стипетич. Очень коварный господин. Нам ни к чему сводить с ним знакомство.

* * *

Идея построения «Багдадской» железной дороги родилась у германского императора Вильгельма II в конце девятнадцатого века. Германию привлекало Марокко, необходимые для постройки мощного флота залежи железной руды в Северной Африке и возможность создать там сильную военную базу в противовес английскому Гибралтару.

Вильгельм лелеял мечты протянуть железнодорожные пути от Стамбула до Багдада и Басры, а потом ударить по английским владениям в Индии и Египте.

В 1898 году Вильгельм II под предлогом паломничества ко гробу Господню прибыл в Палестину, одновременно выступив там в роли высочайшего коммивояжера германских промышленных кругов. Вояж складывался удачно – состоялась полуофициальная встреча с турецким султаном, были достигнуты договоренности о получении немецкими банками концессии на постройку магистрали от Босфора через Малую Азию на Багдад и, далее, к Персидскому заливу. Это послужило поводом назвать дорогу «Багдадской». Она должна была пройти от Берлина через Прагу, Вену, Будапешт, Белград, Софию и Стамбул, где пути уже имелись.

В 1895 году открыли Кильский канал, соединивший Северное море с Балтикой, в 1898 году Рейхстаг принял программу строительства военного флота, промышленность ожидала крупных заказов на рельсы, вагоны, паровозы, но… изменилась международная обстановка, на Балканах начали одна за другой полыхать войны и дорогу не достроили. Впрочем, название осталось…

Маленькое деревянное здание станционного вокзальчика находилось на высоком фундаменте из белого камня – казалось, ничего не изменилось за годы, прошедшие с той поры, когда Кривцов был здесь в последний раз. Изучив расписание, Владимир отметил, что многие поезда отменены – видимо, пути забиты военными перевозками.

Так, ходит ли еще «Багдадский»? Хотя, зачем ему экспресс? Все равно он здесь не останавливается. Поищем чего-нибудь попроще: надо ехать тихо, скромно, незаметненько, ничем не выделяясь из обычных пассажиров. Шмыгнуть мышкой, и в норку.

Ага, вот, кажется, именно то, что нужно – ночной поезд до Белграда. Делает здесь остановку на три минуты, следует по боковой ветке мимо Будапешта, в составе вагоны первого, второго и третьего класса. Пожалуй, лучше всего отправиться на нем – до вечера будет время отдохнуть, а билет стоит взять в первый класс: удобно, меньше подозрения и удастся вздремнуть дорогой.

Купив билеты, фотограф вернулся в гостиницу. Марта успела переодеться в дорожное платье, изменила прическу и слегка загримировала лицо. Ее глаза теперь казались больше, линия рта удлинилась, а обувь на низком, удобном каблуке, скрадывала рост.

– Ну как? – спросила она.

– Отлично, – заваливаясь на кровать, похвалил Владимир. – Неплохо бы еще перекрасить волосы, но это долго, а вечером мы отправляемся дальше. Вас без меня никто не беспокоил?

– В этой глуши? – фыркнула Марта.

– Полиция есть везде, – назидательно заметил Кривцов, – даже в словацкой провинции. Неужели вы полагаете, что нас не ищут?

– Нас? Скорее меня.

– Не считайте их глупцами. Сейчас наше спасение в быстроте перемещений и постоянной смене транспорта. Поэтому мы сошли с баржи. Мы с вами, милая фройляйн, теперь как нитка с иголкой, пока не доберемся до места. Отдыхайте, впереди ночь на колесах…

На станцию отправились в сумерках, предварительно плотно поужинав все в той же корчме. Остановившись на секунду под фонарем на перроне, Кривцов сунул Марте билет:

– Держите, предъявите проводнику.

– Открещиваетесь? – ехидно заметила она.

– Не городите ерунды! По паспортам мы с вами не муж и жена. И вообще, в вагоне лучше сделать вид, что мы не знакомы. Так надо.

– Слушаюсь, господин Карл, – она сделала издевательский книксен.

– Перестаньте паясничать, – отвернулся фотограф. – Кажется, идет поезд.

За станционными постройками метнулось по полотну железной дороги пятно света, явственно стал слышен грохот приближающегося состава. Вот мимо прошел паровоз, обдав их запахом разогретого металла, смазки и отработанного пара, промелькнули тендер и почтовый вагон, медленно поплыли, все замедляя и замедляя ход, пассажирские вагоны. Ударил колокол.

Кривцов подсадил Марту на подножку вагона, галантно подал ей чемоданчик. Влез сам, прошел следом за ней по коридору в купе. Едва успели пристроить вещички на багажную полку, как вагон качнуло, лязгнули буфера и поезд тронулся.

Появился пожилой проводник, проверил билеты и, пожелав доброго пути, ушел дальше, смутной тенью мелькнув за стеклом двери купе.

«Интересно, он сообщит сведения о новых пассажирах на узловой станции, или в составе едут сотрудники полиции? – усевшись напротив Марты, подумал фотограф. – Неужели не дадут спокойно доехать? М-да, знать бы, где упадешь, соломки бы подстелил».

Марта взяла оставленную кем-то из пассажиров газету и развернула ее, а Кривцов прикрыл глаза. Вагон покачивало, постукивали колеса на стыках, за темным окном иногда проносился огненный рой искр из трубы паровоза. Над кромкой дальнего, казавшегося совершенно черным леса, медленно поднималась бледная луна. Спать не хотелось, но больше делать нечего – только ехать и ждать, ждать и ехать, ехать…

Открыв глаза, Владимир обнаружил, что поезд замедляет ход: значит, он все же задремал? За окном видны огоньки домов, редкие фонари, потом выплыло здание вокзала с ярко освещенными окнами. Станция? Сколько здесь будут стоять?

Хлопнули двери тамбура, послышались голоса, топот сапог. Владимир напрягся – наверное, узловая и сейчас начнется проверка документов? Так и есть, проверка. Ну, без паники! Паспорта абсолютно надежны, сидящую напротив женщину ты не знаешь и вообще тебе все равно, будут проверять или нет. Как Марта, держится?

Женщина отложила газету. Кривцов заметил, как в ее глазах метнулся страх и вздрогнули пальцы, смяв бумагу.

– Спокойнее, – почти не разжимая губ, тихо сказал он. – Возьмите себя в руки. Я здесь, рядом.

– Умирать все равно каждому придется в одиночку, – дрожащими губами ответила она и полезла в сумочку за пудреницей.

В коридоре появился венгерский жандарм – рослый, с большими усами на красном лице, в аккуратно отутюженной форме. Распахнув дверь купе, он вскинул руку к козырьку:

– Предъявите паспорта, господа. Проверка документов.

Рядом с жандармом топтался железнодорожник, недавно пожелавший им доброго пути, а за спиной стража порядка маячил еще один человек – цепкий взгляд, неприметное лицо, неброская одежда. Больше всех не понравился Кривцову именно он.

– Прошу! – Владимир подал свой паспорт. Бросил взгляд на Марту. Женщина пудрилась, глядя в маленькое зеркальце. Молодец!

Большая веснушчатая рука жандарма взяла документ. Открыв паспорт, он остановил свой пристальный взгляд на первой странице:

– Господин Карл Чабелка?

– Чавелка, если угодно господину жандарму, – вежливо поправил его Кривцов.

– Вы хорошо говорите на венгерском, – снисходительно усмехнулся страж порядка, держа паспорт так, чтобы стоящий за его спиной человек с цепким взглядом мог свободно прочесть записи в документе.

На Владимира словно повеяло холодком надвигающейся опасности. Сделав вид, что он польщен похвалой, Кривцов улыбнулся:

– Я коммерсант. Нельзя вести дела, не зная языка своих клиентов.

– Конечно, конечно, – согласно закивал жандарм, но паспорт вернул только после того, как стоявший за его спиной человек отвернулся, давая понять, что все прочел.

– Ваш паспорт? – жандарм требовательно протянул руку к Марте.

– Сейчас, одну минуту.

Она начала рыться в сумочке, доставая то флакончик духов, то зеркальце, то еще какую-то женскую ерунду. За окном ударил колокол.

– Ваш паспорт? – теряя терпение, повторил жандарм.

– Пожалуйста, – Марта протянула ему документ.

Кривцов затаил дыхание. Конечно, она как по нотам разыграла задержку, но проверяющие могут не сойти при отправлении, а поехать дальше, обходя вагон за вагоном. Сейчас все зависит от человека с цепким взглядом, через плечо жандарма внимательно изучающего паспорт пассажирки. Именно он принимает решения, а усатый рослый болван в красивой форме – только ширма, за которой ему удобно прятаться.

– Счастливого пути! – жандарм вернул паспорт и закрыл дверь купе.

Марта откинулась на спинку сиденья и провела языком по верхней губе, слизывая выступившие мелкие капельки пота.. За окном вновь ударил колокол, вагон качнуло. Поехали.

– Спрячьте документ, – напомнил фотограф. – Он еще пригодится.

Ланкаш истерично рассмеялась и начала засовывать паспорт в сумочку, потом бросила ее и закрыла лицо ладонями.

– Ну, ну, – Кривцов легонько похлопал ее по круглому, обтянутому подолом платья колену. – Встряхнитесь.

– Я бы сейчас выпила, – призналась Марта.

– Когда доберемся, тогда и выпьем, – пообещал фотограф. – Посидите, я взгляну, убрались они или нет..

Открыв дверь, он выглянул в узкий коридор. Пусто, другие купе закрыты. Постояв, Владимир медленно пошел в конец вагона, скользя взглядом по лицам пассажиров за стеклянными перегородками стенок. Полная дама с детьми, священник, мирно дремавший чиновник в форме почтового ведомства, юноша, старуха…

В последнем купе около двери устроился средних лет господин в темном костюме. Быстро взглянув на Кривцова, он равнодушно отвернулся, но сердце у фотографа нехорошо екнуло – неужели шпик? Развернувшись, Владимир побрел обратно, уже догадываясь, но все еще не желая верить, что в последнем купе в другом конце вагона он увидит такую же постную рожу полицейского соглядатая.

Однако действительность превзошла его ожидания – там сидел тот самый человек с цепким взглядом, прятавшийся за спиной жандарма во время проверки документов. Невольно отшатнувшись, как от удара, Кривцов заставил себя пройти мимо и открыть дверь тамбура. На тормозной площадке курил жандарм, вопросительно уставившийся на фотографа.

Пробормотав что-то насчет куда-то запропастившегося проводника, Владимир быстро ретировался. Сомнений нет – они опознали Марту! Как? По приметам, словесному портрету или фотографии – теперь значения не имеет. Могли остановить баржу и вытрясти данные из шкипера, могли… Да что сейчас об этом рассуждать? Надо придумать, как уйти из клетки на колесах, в которую превратился вагон. Попавшись вместе с Мартой, он погубит не только ее, но и себя. Впрочем, не мешает все проверить еще раз – бывают же в жизни страшные и случайные совпадения? Вдруг и здесь?

– Я сейчас выйду в коридор, – наклонившись к женщине, шепнул фотограф. – Потом выходите вы, пройдетесь и возвращаетесь в купе.

– В чем дело? – на ее щеках выступили пятна лихорадочного румянца. – Что произошло? Да отвечайте же!

– Тихо! – он приложил палец к губам. – Пока ничего не случилось. Очередная проверка. Делайте, что вам велят!

В коридоре Владимир прислонился спиной к стенке вагона. Вокруг никого, только чуть приоткрыта дверь соседнего купе, где ехал священник.

Вот и Марта. А это что такое? Боже правый, неужто их успели обложить так плотно?

Дверь последнего купе распахнулась и в коридор вышел субъект в очках, делая вид, что раскуривает трубку. Вот как, на помощь одному соглядатаю уже подтянулся второй. В противоположном конце вагона караулят жандарм и тот, с цепким взглядом. Будут тянуть до станции, а там предложат сойти? Ей одной или им обоим?

– Идите в купе, – велел фотограф Марте, и та послушно ушла, видимо, почувствовав по его тону, что дело действительно принимает серьезный оборот.

Буквально через минуту исчез субъект с трубкой. Надо полагать, более всего их интересует Ланкаш, а не ее спутник? Что же, это тоже можно использовать.

Вернувшись в купе, Кривцов задернул занавеску на стекле двери и погасил свет.

– Что вы делаете? – встревожилась Марта.

– Помолчите, – оборвал ее фотограф. – Лучше помогите открыть окно.

Когда рама сдвинулась и образовалась приличная щель, Кривцов высунулся, стараясь определить, где они едут и далеко ли до станции. Но вокруг темнота, только ярко светились окна состава, отбрасывая блики света на деревья и камни на откосе полотна дороги. А далеко на краю неба, за зубчатым краешком не то леса, не то отрогов гор, уже угадывалась серенькая, пока чуть заметная полоска. Светает? Да, близилось утро. Вот бы еще знать, кончилась уже территория Венгрии или нет? Все-таки они выехали вечером, поезд ходко гонит почти всю ночь, отстучав колесами приличное количество верст. Но кто ответит?

Сзади его нетерпеливо дергала за пиджак Марта. Обернувшись, он увидел блестевшие в сумраке глаза женщины:

– Что? Скажите ради Бога!

– Они вас узнали, – не стал больше скрывать Владимир. А колеса продолжали мерно отсчитывать стыки, словно тикали неумолимые часы, приближающие время неизбежной развязки.

– У нас один выход, прыгать, – снимая с полок саквояж и ее чемоданчик, буднично сказал Кривцов. – Вылезать в окно и прыгать. Иначе они возьмут вас на первой же станции. И меня тоже.

Марта сжалась в комок, не в силах произнести ни слова. Свежий ночной ветерок влетал в купе через приоткрытое окно, шевеля занавески. Прокричал паровоз, ход поезда чуть замедлился. Фотограф снова кинулся к окну, высунулся. Почему поезд пошел медленнее? Кажется, паровоз поворачивает? Да, видно, из его трубы летят искры – наверное, состав втягивался на поворот и впереди мост или тоннель, а там всегда охрана и прыгать будет поздно. Если рисковать, то сейчас!

– Готовы? – спросил он у Марты. – Когда повисните, отталкивайтесь и прыгайте вперед, по ходу поезда. Главное, не бояться! Слышите? Они не успеют нас заметить и остановить состав. Давайте руку!

– Нет, – отшатнулась она, – я не смогу!

– Прекратите, – он схватил ее в охапку, подтащил к окну, подсадил и начал силой выпихивать, временами чувствуя, как его обдает жаркой волной от прикосновений к ее упругому телу, налитому молодой женской силой.

Вот она уже повисла, держась за раму окна, потом слабо вскрикнула и ее пальцы, судорожно вцепившиеся в деревянную планку, закрывавшую стекло, разжались.

Не теряя времени, Кривцов быстро выбросил в темноту вещи и ногами вперед вылез наружу. Вагон нещадно мотало, впереди виднелась голова состава, идущего по широкой дуге поворота железнодорожных путей. Встречный ветер слепил глаза, выжимая слезы, и Владимир подумал о том, что же пришлось испытать его спутнице, когда он буквально выкинул ее под откос. Но выбирать не приходилось.

На секунду ему показалось, что за занавеской, прикрывавшей стекло двери купе, мелькнула неясная тень. Однако присматриваться не имело смысла – поезд все дальше и дальше уносил его от того места, где спрыгнула Марта. И Кривцов, оттолкнувшись от стенки вагона, полетел в темноту…

* * *

Приземлился он достаточно удачно – не попалось ни камней, ни колючих кустов. Только порвал на коленях брюки и ободрал ладонь, пропахав на брюхе землю под откосом железнодорожного полотна. Но это мелочи, если ничего не сломал, не вывихнул и не растянул, прыгая в темноте из вагона быстро идущего поезда.

Поднявшись, Владимир поглядел вслед уходившему составу – на последнем вагоне горели красные огоньки, а освещенные окна поворачивавшего поезда словно проглатывала темнота, гася их одно за другим. И паровоза не видно.

«Тоннель», – понял Кривцов. Вовремя они соскочили, очень вовремя. Теперь, если даже заметят их отсутствие, состав нельзя остановить.

Надо было искать Марту, и фотограф пошел вдоль рельсов, легонько посвистывая, в надежде, что она вот-вот откликнется. Боже, только бы оказалась цела и могла идти, поскольку сейчас спасение зависит от быстроты ног и способности правильно ориентироваться в незнакомой местности. Пока не рассвело, нужно подальше убраться от железной дороги и потеряться для возможной погони. Ну, где же Марта?

С другой стороны полотна темнели заросли, за ними начинался редкий лес, а дальше чернели скалы. Где-то за полем, раскинувшимся по левую руку от фотографа, мерцали огоньки небольшого селения, но путь туда беглецам заказан, если только они не желали попасть в руки полиции или жандармов.

Вскоре Кривцов наткнулся на чемоданчик – он торчал из неглубокой канавы кювета. Походив кругами, Владимир поискал свой саквояж и обнаружил его среди кустарника. Искать трость не имело смысла – разве найдешь палку в темноте? Но где же Марта? Решив, что здесь не слишком-то людное место, Кривцов, приложив ладони рупором ко рту, громко крикнул:

– Ау! Где вы?

Прислушался. Кажется, она отвечает? Или это обманывает слух шорох листьев под легким ветерком? Подхватив вещи, он прошел еще сотню шагов, поглядывая по сторонам: вдруг Ланкаш потеряла сознание от удара о землю? Снова покричал.

Ответом была тишина. Владимир встревожился – куда она подевалась? Неужто попала под колеса и, безжалостно изжевав тело, реборды колесных пар откинули его в другом месте, а он здесь проплутает до света, пока не отыщет то, что осталось от молодой женщины? Кошмарная перспектива. Но и ее нельзя сбрасывать со счетов. В данной ситуации может случиться всякое и надо готовиться к любым неожиданностям, даже не самого приятного свойства. Нет, не хочется даже думать о таком, лучше увидеть эту взбалмошную дамочку живой и невредимой.

Марту он обнаружил сидящей под кустом. Растрепанная, в порванном на плече платье, она мелко дрожала от сырой прохлады и пережитого страха. Опустившись перед ней на колени, Кривцов потрогал ее плечи. Руки целы. Провел ладонями по бокам, чтобы узнать, как ребра, потом решительно задрал юбку и начал ощупывать туго обтянутые шелковыми чулками ноги. Она не сопротивлялась и, как ни странно, он больше не испытывал никакого волнения, прикасаясь к ее стройным ножкам. Его сейчас занимало только выяснение способности Ланкаш двигаться, ходить, прыгать, карабкаться на кручи косогоров. На счастье, ее ноги тоже не повреждены. Если не считать порванных чулок, разодранного платья и нескольких мелких ссадин, она легко отделалась, сиганув из окна вагона на ходу поезда.

Сев рядом, Владимир достал сигару и закурил. Марта поправила юбку и хрипло спросила:

– Что теперь?

– Покурю и пойдем, – фотограф сплюнул прилипшую к губе крошку табака.

– Пешком до Румынии? – передернула плечами женщина.

– На поезд нам больше нельзя, – покосился на нее Кривцов. – И здесь наверняка начнут искать.

– Я видела там огни, – Марта слабо шевельнула рукой, – может быть, попробуем добраться до жилья?

– Вставайте, – забросив в кусты окурок, поднялся Владимир. – В деревню нам тоже хода нет.

– Боже! Так куда же мы?

– На ту сторону полотна, в лес.

Он подал ей руку, помогая встать. Взял вещи и пошел вперед. Марта, тяжело вздыхая, обреченно поплелась следом.

Перебравшись через рельсы, Кривцов определил, где восток – там вожделенная Румыния, им идти в том направлении, пусть даже через горы и реки. Ничего, сейчас поскорее прочь отсюда, а потом удастся что-нибудь придумать. Как говорится, Бог не без милости, а свет не без добрых людей. Тем более, под рубашкой у него надет матерчатый пояс с деньгами, а еще есть мешочек с золотыми монетами. Где не помогут крупные купюры, откроет путь благородный металл. Или его хитрость и спрятанное под мышкой оружие. Надо только твердо верить в удачу!

Отыскав едва приметную тропинку среди кустов, он повел Марту к темневшим скалам. Тропинка петляла среди деревьев, забираясь все круче и круче. Из-под подошв осыпались мелкие камешки, женщина часто останавливалась, прижимала руку к груди и переводила дыхание, но он не давал ей задерживаться – небо уже заметно посветлело: скоро взойдет солнце.

Рассвет застал их на вершине маленького перевала. С одной стороны внизу ниткой тянулась железная дорога, а с другой начинались поросшие лесом отроги гор без малейшего признака близкого жилья человека. Бросив последний взгляд назад, Кривцов начал спускаться по тропке, слыша за спиной учащенное дыхание Марты. Да, они оба устали, но отдыхать рано, надо идти и идти вперед.

Только достаточно углубившись в лес, он наконец решился сделать короткий привал. Женщина повалилась на траву, усыпанную прошлогодней, порыжелой хвоей и блаженно вытянувшись, закрыла глаза. Владимир устроился рядом. Уставившись в небо, видневшееся в промежутках между кронами деревьев, он подумал, что у них нет ни капли воды, нет никакой пищи, а блуждание по горам и лесам быстро отнимает силы, которые совершенно нечем восстановить.

Словно подслушав его мысли, Марта открыла глаза:

– Я хочу есть.

– Придется потерпеть, сударыня. Могу предложить только глоток коньяка из моей заветной фляжечки. Да и то, стоило бы поберечь спиртное на непредвиденный случай. Вздремните и отправимся дальше.

Он ожидал, что женщина, по свойственной ей привычке, начнет язвить, но она ничего не ответила, положила голову на ладонь и отвернулась: усталость и бессонная ночь брали свое.

Через два часа поднялись и снова пошли, упрямо пробираясь к востоку и потихоньку поднимаясь все выше и выше в горы. У быстрого веселого ручейка, бежавшего по камням, они напились и умылись, промыли царапины и продолжили путь, ощущая в желудках тяжелую, тянущую голодную пустоту. Солнце незаметно перевалило за полдень, на небосклоне появились лохматые тучки и фотограф озабоченно поглядывал на них, боясь, что к вечеру может натянуть дождя. Куда тогда им прятаться, под дерево? А если ливанет так, что разом промочит до нитки? Конечно, у него есть спички, но много ли толку от сырых сучьев и не выдаст ли их костер? Сплошные проблемы.

– Давайте немного передохнем.

Кривцов оглянулся. Марта села в тени старой липы, прислонившись спиной к корявому стволу. Похоже, она действительно совершенно выдохлась и пока не наберется сил, ни за что не стронется с места. Сейчас бы похлебать горячего супчика, как в той словацкой харчевне.

Сглотнув набежавшую голодную слюну, Владимир снял шляпу и вытер платком взмокший лоб – парит, точно пойдет дождь. Если не к вечеру, то ночью наверняка. Пожалуй, когда на дороге попадется селение или хижина пастухов, надо пойти к людям, купить провизии и расспросить, в каких местах они очутились. Естественно, пойдет он один, а Марта подождет в лесу. Так надежнее.

Неожиданно его внимание привлекли до боли знакомые звуки – где-то неподалеку, переступая копытами по мягкой земле и легонько позванивая уздой, паслась лошадь!

Подняв голову, Кривцов прислушался. Да, он не мог ошибиться! Все его детство и юность, проведенные в казачьей станицей служба в кавалерийских частях приучили ухо сразу же безошибочно распознавать любой звук, свидетельствующий о том, что рядом находится лошадь. Но откуда ей тут взяться?

– Кто там ходит? – испуганно вздрогнув, спросила Марта. Значит, она тоже услышала и ему не почудилось?

– Я посмотрю, – фотограф крадучись направился к кустам, откуда доносилось позвякивание и фырканье.

Осторожно раздвинув ветви, он увидел чалую кобылу под седлом. Настороженно кося влажным фиолетовым глазом, она щипала траву, волоча за собой поводья. Седло съехало на бок, одно стремя оборвано, на шерсти животного видны засохшие темные пятна. Кровь всадника? Лошадь не крестьянская, а строевая, кавалерийская, приученная ходить под седлом. Но где ее хозяин? Может быть, лучше убраться отсюда пока не поздно?

С другой стороны – лошадь это прекрасно! Просто подарок. судьбы. Поймать ее, поглядеть, что лежит в седельных сумках, сесть верхом, посадить перед собой женщину и скакать вперед. До вечера вполне можно успеть отмахать верст десять – пятнадцать. Решившись, Кривцов начал потихоньку выходить на полянку, чмокая губами и протягивая руку, стараясь приманить лошадку и схватить ее за узду. Эх, сейчас бы хоть кусочек хлеба!

Кобыла настороженно подняла голову и на мгновенье застыла. В этот момент Владимир прыгнул вперед и упал на поводья. Лошадь рванулась, но поздно – он уже успел намотать на руку повод и привычным приемом бывалого наездника заставил кобылку завертеться на месте и замереть.

– Ну, ну, не балуй, – похлопывая ее по грязной, давно не знавшей скребницы шее, приговаривал Кривцов. – Ишь, норовистая.

Едва он дотронулся до луки седла, как кобыла опять затанцевала, сильно рванув повод. «Спина сбита», – понял фотограф. Надо снять седло и поглядеть. Привязав поводья к ветке кустарника, он распустил подпругу и снял седло, опустив его на землю. Но тут, словно испугавшись чего-то, лошадь снова рванулась, оборвала повод и умчалась в лес, вызвав долго не умолкавший птичий гвалт.

– А, чтоб тебя! – не сумев скрыть досады, сплюнул Владимир. Однако, делать нечего: второй раз поймать кобылку вряд ли удастся. И он занялся седлом.

На нем тоже виднелись засохшие пятна крови – сильно побуревшие, старые, видно всадника спешили не один день назад. Само седло австрийского образца, потертое, далеко не новенькое. В одной сумке нашлось немного сухарей и маленький полотняный мешочек с крупной серой солью, завернутый в широкое солдатское полотенце с неясным черным штампом армейского имущества. В другой оказалась пара новых байковых портянок и несколько обойм винтовочных патронов. Взяв сухари и соль, Кривцов забросил седло подальше в куста и вернулся к ожидавшей его Марте.

– Вот и обед, – отсыпав большую часть сухарей в ее подставленные ладони, невесело усмехнулся он. – Ешьте и пойдем.

– Там был конь? – хрустя сухарем, полуутвердительно спросила женщина. – Вы его отпустили? Зачем?

– Убежал, – отправляя в рот оставшиеся крошки, нехотя признался Владимир.

– Откуда здесь конь?

– Это я сам хотел бы узнать. В сумке нашлись сухари и патроны, а седло было в крови. Вряд ли кобыла бродит здесь со времени боев, поэтому лучше нам не задерживаться…

Дождь начался в сумерках. Сначала робко упали первые, совсем мелкие капли, больше похожие на принесенную ветром водяную пыль, потом по листьям стукнули тяжелые, как волчья дробь, небесные слезы, а там пошло сеять, разом наполнив лес монотонным шорохом. Моментально стало темнее, потянуло зябким холодом, тихо скользнувшим между стволов деревьев.

Усталые путники заторопились, словно надеялись вот-вот отыскать теплое, сухое убежище. Но вскоре ноги начали осклизаться на сырой траве и Владимиру страстно захотелось бросить вещи, изрядно надоевшие ему за целый день блуканий по горному лесу. Тем более, наверху уже вовсю громыхало, а дождь припустил сильнее. Марта вынула из своего чемоданчика широкий платок, накинула его на плечи, тщетно надеясь уберечься от дождя. И тут черное небо пронзила первая молния.

При ее вспышке Кривцов вдруг заметил нечто странно знакомое, на миг выхваченное светом из темноты обступавших их зарослей. Он даже помотал головой, убеждая себя, что такого просто не может быть! Откуда тут взяться большому кресту, какие любят ставить на обочинах дорог в Польше или Белоруссии? Ведь здесь либо Венгрия, либо Сербия.

Впрочем, везде живут христиане. Кто запретит верующим воздвигнуть у дороги распятие? Значит, рядом проложена дорога?

Оставив Марту под деревом, он почти побежал туда, где стоял крест. Если ему не померещилось, то…

Ему не померещилось. Крест оказался именно там, где он увидел его при свете вспышки молнии. Но каков этот крест! На прибитой поперек сломанного, высохшего дерева балке, был распят человек!

Пораженный увиденным, фотограф остолбенел. Потом медленно подошел ближе, пытаясь получше разглядеть страшное сооружение. Да, на импровизированном кресте висел человек – давно мертвый, уже поклеванный птицами, но казненный кем-то с первобытной жестокостью. Руки и ноги несчастного привязали крепкими веревками, а ладони и ступни босых ног прибили большими плотницкими гвоздями.

– Боже правый! – перекрестился Кривцов и, подгоняемый хлеставшими струями дождя, кинулся к оставленной им женщине. Схватил ее за руку, потащил в сторону: скорее подальше от этого страшного места!

Неожиданно лес расступился, почва под ногами стала меньше хлюпать и, при очередной вспышке молнии, Владимир увидел дом из белого камня под высокой крышей. Усадьбу окружал сложенный из таких же камней забор. Марта тоже увидела строение и пошла быстрее.

«Была не была, – решился Владимир. – Надо забиваться под крышу, иначе вконец простудимся».

Вскоре под ноги подвернулась каменистая тропка, петлявшая между кустов и упорно карабкавшаяся наверх холма, туда, где стоял дом. Но прошло еще с полчаса, прежде чем они очутились около каменной ограды.

– Предоставьте объясняться с хозяевами мне, – обернувшись, предупредил Кривцов. Ланкаш в ответ молча показала ему на сорванную с петель калитку.

Владимир посмотрел на окна, прикрытые ставнями – сквозь их щели не пробивалось ни лучика света. И сорванная калитка. Похоже, хозяев нет дома?

Постучав в дверь и не услышав ответа, он толкнул ее и вошел в темную комнату первого этажа, осторожно прислушиваясь – не раздастся ли подозрительный шорох или звук взводимого курка? Но было тихо, только шелестел дождь, да уныло поскрипывала распахнутая дверь.

Поставив на пол вещи, фотограф зажег спичку и поднял ее над головой, освещая помещение. В углу лестница на второй этаж, кругом грязь, валяется пара сломанных стульев, стоит пыльный колченогий стол и чернеет давно потухший очаг. В противоположной стене еще одна дверь. Он открыл ее.

Снова все то же запустение, свален какой-то хлам в углу, под ногами битые горшки, куча прелой соломы и еще дверь, за которой оказался выход во двор, к каменному сараю у ограды. За оградой раскинулось поле или луг – не разобрать в кромешной темноте, – а дальше начинался все тот же лес.

– Пошли выше, – подув на обожженные пальцы, предложил Кривцов и первым начал подниматься по лестнице.

На втором этаже оказалось чище. В комнате стояли скамья и крепкий стол из толстых дубовых плах, а в стене было устроено некое подобие камина. В смежном помещении нашлась широкая кровать с набитым старым сеном матрасом.

– Останемся тут, – закончив осмотр, решил Владимир. – Погляжу, что в сарае и обследую погреб, а вы пока располагайтесь.

Вернулся он с большой охапкой сена, бросил его на пол, спустившись вниз, принес стулья. Вскоре в очаге запылал огонь, осветив красноватым светом каменные стены. Марта тут же устроилась поближе к камину, протянув к пламени озябшие руки, а фотограф отправился осматривать подвал.

Пока он ходил, Ланкаш успела переодеться в сухое и протирала тряпочкой маленький дамский пистолетик – никелированную игрушку с отделанной перламутром рукояткой.

– Что это? – поставив на стол небольшой бочонок и положив рядом с ним комок темной, копченой брынзы, с иронией поинтересовался Кривцов.

– А вы не видите? – с деланным удивлением ответила Марта.

– Дайте сюда, – требовательно протянул он руку.

– Нет, господин Карл. И не вздумайте настаивать.

– Ну хорошо, – не желая ссориться, нехотя уступил Владимир. – Спрячьте подальше, чтобы никто не видел. И не доставайте больше.

– Но вы же не видели? – усмехнулась она. – Хотя мы все время вместе. Вы что-то нашли поесть? О, брынза, копченая брынза! А в бочонке?

– Похоже, осталось немного вина. Мне тоже надо переодеться, – взяв свои вещи, он ушел в смежную комнату.

Сняв одежду, фотограф с кислым выражением лица осмотрел промокший пояс с деньгами. Придется просушить. И, наверное, следует по примеру Марты вычистить оружие. Переодевшись, он вышел к сидевшей у огня женщине и поставил поближе к очагу мокрые ботинки, аккуратно разложив рядом с ними деньги.

– Оказывается, вы состоятельный человек, – глядя на них, улыбнулась Ланкаш.

– Это залог нашего прибытия в Румынию, – вытаскивая из бочонка пробку, откликнулся Кривцов. – Кажется вино не прокисло. Выпьете? После такой прогулки не вредно.

– Чем вы озабочены? – проницательно спросила женщина. – Говорите, все равно мы как нитка с иголкой.

– Похоже, сюда кто-то время от времени наведывается, – помолчав, признался фотограф. – Я нашел почти новенькую гильзу от винтовочного патрона, а в сарае несколько дней назад стояли лошади.

– Как вы узнали? – недоверчиво прищурилась она.

– Помет, или, если хотите, навоз, – пожал плечами Владимир. – Его никто даже не подумал убрать.

О жутком распятии в лесу он решил умолчать. Без того достаточно поводов для весьма невеселых размышлений. Он тщетно надеялся найти хотя бы клочок газеты или обрывок письма, хоть какую-то бумажку со словами, чтобы определить – на каком они языке?! Но не нашел.

И не идет из ума распятый. Куда же их занесла нелегкая? Где они, что за люди живут здесь, кто с кем воюет? На чьей стороне сражался всадник, оставивший пятна своей крови на седле кобылы, одичало бродившей по горному лесу? Кто распял человека и кем был погибший, за что его люто казнили? Из чьей винтовки вылетела пуля, сидевшая в найденной им гильзе? Чьи лошади три дня назад стояли в сарае?

Съев свою долю брынзы, Кривцов допил горьковатое вино. Взял ботинки и, убедившись, что они просохли, начал укладывать под стельки самые крупные купюры. Мешочек с золотом он привязал к ноге под коленом. Потом принялся чистить револьвер.

– Опасаетесь нападения? – спросила Марта.

– Опасаюсь всего, – ворчливо ответил он. – Ложитесь спать, завтра утром нам опять в дорогу. Можете занять кровать, а я устроюсь здесь, на сене.

– Спокойной ночи, – она поднялась и тихо вышла.

Спрятав револьвер, фотограф улегся и подумал, что часть вещей, наверное, придется бросить, чтобы не таскать лишний груз по лесу. И надо поскорее выбираться к жилью, пока они не потеряли последние силы.

Ворочаясь с боку на бок, он вдруг ясно представил, как, свернувшись калачиком, лежит на широкой кровати Марта. Что если пойти к ней? В заброшенном доме холодно, а вдвоем ночевать теплее: не станет же она стрелять в него из своей хлопушки?

С другой стороны, оказавшись в одной постели с Ланкаш – пусть даже эта постель состоит всего-навсего из набитого старой соломой матраса, – сумеешь ли сдержаться? Владимир хорошо помнил, как кровь ударила в голову, когда он тащил ее к окну в поезде. А что? Ланкаш молодая, привлекательная женщина, ни в чем, пожалуй, не уступающая прелестной вдове Осовской, даже более свежая, чем соблазнительная кондитерша. И он, несмотря на пробивающуюся седину, далеко не стар и еще полон желаний. К чему приведет их эта ночь?

Но усталость властно взяла свое. Не успев закончить мысленные рассуждения, Кривцов провалился в глубокий сон…

* * *

Проснулся он как от толчка, сразу открыл глаза и начал прислушиваться. Сквозь щели в ставнях, закрывавших грязные окна, просачивался слабый свет сумрачного утра – блеклый, серенький. Стук дождя по карнизу прекратился, но в доме по-прежнему пахло затхлой сыростью. Очаг давно потух, в комнатах было свежо.

Поднявшись, Кривцов на цыпочках подошел к двери смежной комнаты. Женщина спала, укрывшись платком. Решив не будить ее – пусть поспит немного, – он достал часы: половина шестого. Ладно, до шести он даст ей отдохнуть, а потом опять в дорогу.

Вспомнив ночные мысли, фотограф усмехнулся и поглядел в щель ставен. Сквозь мутное стекло виднелся покрытый низко стлавшимся туманом луг и мокрый лес, где стояло жуткое распятие, сначала принятое им за придорожный крест. Небо затянуто тучами, но они ходили высоко, поэтому в ближайшее время дождя можно не ждать. И то благо, что сыро будет только под ногами.

Владимир хотел отойти от окна – поискать воды, чтобы умыться и побриться, а то на щеках вылезла рыжевато-седая щетина, – но его внимание привлекла стая птиц, разом поднявшаяся над кронами деревьев, начав беспокойно кружить в вышине. Кто их вспугнул: зверь или люди? Но зачем лесным птицам бояться привычного им зверя?

И тут он заметил неясные тени, мелькнувшие в тумане на опушке леса. Всадники? Да, это конные – на разномастных лошадях, пестро одетые, но с оружием. Они словно выплывали из тумана, слегка покачиваясь в седлах в такт усталому шагу лошадей. Ехали спокойно, винтовки заброшены за спину и только у переднего всадника оружие наготове. Видимо, конные прекрасно знали здешние места и ничего не опасались.

Метнувшись в смежную комнату, Кривцов затормошил Марту:

– Вставайте! Скорее!

– В чем дело? – она открыла мутные со сна глаза.

– На опушке всадники, – прерывающимся от волнения голосом сообщил фотограф. – У нас всего несколько минут, чтобы успеть скрыться.

– Но почему мы должны бежать? – соскочив с кровати и собирая разбросанные вещи, спросила женщина. – Они едут сюда?

– Да. Быстрее! На улице туман, еще можно попытаться проскочить в лес незамеченными.

Схватив ее за руку и держа в другой руке саквояж и чемоданчик, Владимир потянул Марту к лестнице на первый этаж. Сбежав вниз, прислушался – конные явно направлялись к дому. В сыром утреннем воздухе далеко разносилось звяканье стремян и топот копыт, слышались возгласы перекликавшихся верховых. Конечно, заманчиво узнать, кто они и где сейчас оказались беглецы, но встреча с вооруженными людьми не входила в планы Кривцова. Поэтому он увлек спутницу к двери во двор, где от взоров конных их должен закрыть дом. Только бы удалось добежать до рощи и спрятаться, чтобы переждать внезапно надвинувшуюся опасность, а потом можно выбираться на дорогу или тропку, ведущую к жилью.

Поеживаясь от утреннего холодка, они пересекли двор, выскользнули за ограду и припустились бежать по мокрой траве к роще. Оглянувшись, Владимир с ужасом увидел, что за ними остается на покрытой росой траве широкий темный след. Проклятье! Теперь спасение только в быстроте ног.

А всадники уже подъехали к ограде дома. Один из них привстал на стременах, показал плетью на убегавших и что-то крикнул. Бухнул винтовочный выстрел. Словно подстегнутые им, несколько конных, с места приняв в галоп, понеслись вдогон за беглецами. Лошади шли споро, выбрасывая из-под копыт комья сырой земли и с каждой секундой неумолимо приближались.

Споткнувшись, Марта упала на колени. Оглянувшись на погоню, она сунула руку в складки юбки, что-то нашаривая там дрожащими от волнения пальцами.

– Не дурите! – сжав ее локоть, Кривцов помог женщине встать на ноги. Неужели она хочет стрелять в конных из своей хлопушки? Это же смерти подобно! Тогда у них не останется ни одного шанса вывернуться из передряги.

– Скорее! – он подхватил ее под руку и потащил к деревьям.

– Стреляйте, – задыхаясь, прокричала Марта. – Они близко!

Кривцов не ответил. Он уже понял, что им не удастся уйти: слишком стремителен бег приближающихся лошадей, слишком далеко до спасительной рощи. Если даже он сумеет убить одного или двух преследователей, то остальные жестоко расправятся с беглецами.

– Не теряйте головы, – встряхнув Марту, приказал он. – Нам любой ценой надо уцелеть!

Верховые налетели. Одна из лошадей с ходу ударила Марту грудью, отбросив в сторону. Отлетев, женщина ничком ткнулась в мокрую траву и затихла, видимо оглушенная ударом.

Фотограф сумел увернуться и оказался между двух всадников. Наметанным глазом он сразу определил, что у них нет холодного оружия – ни шашек, ни сабель, ни палашей. Хоть в этом повезло: не полоснут острой сталью по черепу и не отключат, плашмя ударив клинком по спине. Может быть, попытаться поймать лошадь под уздцы или схватить верхового за сапог и спешить? Владимир хорошо владел приемами самообороны и, как бывший кавалерийский офицер, да еще служивший в казачьих частях, прекрасно знал все слабые места любого всадника.

Так, а потом что? Ведь трое других наверняка будут стрелять! Не успеешь подхватить Марту на седло, как получишь пулю или уложат коня и все вернется на круги своя. Но зато сразу станет ясно, чем закончится история.

Лица у всадников веселые, обветренные, усатые. Видимо, погоню они воспринимают как развлечение или безопасную охоту на двух беззащитных людей, над которыми можно вдоволь покуражиться. Но увертки Кривцова, никак не дававшего себя поймать, начинали их злить.

Поняв это и решив не доводить дело до серьезных осложнений, Владимир сделал вид, что попался: когда один из верховых замахнулся на него прикладом карабина, он рухнул на землю, словно сбитый ударом, притворившись потерявшим сознание.

Несколько всадников спешились и, подняв Марту, положили ее на седло. Потом подобрали вещи. Кривцова тоже подняли с земли, бросили поперек лошади и шагом поехали к дому…

Обыскивали Владимира в комнате первого этажа, причем, как он сразу заметил, не слишком умело и тщательно – больше внимания уделили выворачиванию карманов, чем поискам оружия. Но револьвер отобрали вместе с часами и бумажником. Марту внесли в дом на руках и потащили по лестнице на второй этаж.

Окружавшие Кривцова люди были одеты весьма пестро. На одном старая австрийская куртка, но крестьянские штаны и высокие офицерские сапоги со шпорами. На другом – высокая барашковая шапка и грязный парадный гусарский ментик, видневшийся из-под распахнутой сербской солдатской шинели. Третий – в пастушьей шубе, вывернутой овчиной наружу, и полосатых городских брюках, заправленных в постолы с обмотками из сукна, перевязанных смолеными веревками. Говорили хозяева положения на сербском, из чего фотограф заключил, что поезд все же успел пересечь границу Венгрии.

– Шагай! – Владимира грубо толкнули в спину, приказывая подняться на второй этаж.

Стараясь выглядеть как можно более жалким и подавленным, этаким маленьким неудачником, не представляющим никакой опасности, Кривцов послушно поднялся по лестнице и вошел в комнату, где провел ночь.

В очаге пылал огонь, весело пожирая остатки мебели. Ланкаш лежала на соломе с закрытыми глазами и фотограф подумал, что было бы неплохо, если она догадается не подавать вида, когда придет в себя.

У дверей стоял вооруженный карабином мужчина в меховой безрукавке, с заткнутым за пояс большим кинжалом, а над женщиной склонился еще один человек. Он обернулся, и Владимир увидел бледное лицо, обрамленное слегка вьющейся бородкой. На него в упор уставились желтоватые, немигающие глаза. Видимо, это и есть начальник конного отряда, судя по хорошим сапогам и костюму военного покроя из тонкого, защитного цвета сукна?

Усевшись за стол, командир конников осмотрел отобранные у пленников вещи и пролистал паспорта.

– Ну, что скажете, господин шпион? – откинувшись на спинку стула, бородатый покрутил барабан револьвера. Говорил он на немецком вполне сносно, но с акцентом.

– Почему вы меня принимаете за шпиона? – пожал плечами фотограф, отвечая также на немецком языке. – Чей же я шпион? Вы же видели мой паспорт. Я чех, Карл Чавелка, коммерсант из Прешова.

– Как это чей? – захохотал стоявший у двери страж. – Австрийский!

– Вы страшно ошибаетесь, – прижал руки к груди Владимир. – Поверьте, я не шпион и не лазутчик, тем более, не австрийский. Я тоже славянин!

– Ладно, ладно! – небрежно отмахнулся бородатый, досадливо дернув головой. – Кончай болтать! Ты задержан с оружием в руках передовым отрядом повстанческой армии Орлича. Что ты тут делал со своей бабой? Отвечай! Почему ходишь с револьвером? Откуда у тебя столько денег в карманах? А?

«Ну, насчет повстанческой армии ты, положим, врешь, – подумал Кривцов. – Твои парни больше смахивают на ночных работничков, попросту говоря, на банду, скрывающуюся в горах. Но надо как-то выворачиваться и утекать отсюда, пока целы».

– Мы заблудились, – понуро опустив голову, сказал он. – А револьвер нужен каждому мужчине в наше неспокойное время.

– Ты считаешь себя мужчиной? – усмехнулся бородатый, закидывая ноги на край стола. – Я – Орлич! Слышал обо мне?

– Нет, не приходилось, – честно признался Кривцов. – Но я рад знакомству.

– Вот как? Не спеши радоваться! Нам тут попался недавно один, вроде тебя, тоже складно плел всякие небылицы. Знаешь, что с ним сталось? Из него соорудили живое распятие и оставили подыхать на радость воронью. Я и тебя распну, иуда! Говори правду, кто такой?!

«Плохо дело, – чувствуя, как взмокла от напряжения спина, понял Владимир. – Точно банда! Угораздило же…»

– Отпустите, ради Христа, – жалко скривился фотограф, хлюпнув носом. – Мы ни в чем не виноваты, ей Богу! Мы просто заблудились.

Орлич отбросил револьвер и закурил сигару из портсигара, отобранного у пленника. Раскачиваясь на стуле, он, попыхивая дымком и явно рисуясь, начал рассказывать:

– Никто никогда не виноват. Знаете, я был офицером, когда началась Первая Балканская война в октябре двенадцатого года. Болгария, Сербия, Черногория и Греция сцепились с Турцией. Друже Орлич, сказали мне, надо выступить против турок. Выступили, разбили, образовалась Албания. А что получил Орлич? Ничего! Летом тринадцатого года болгарский царь Фердинанд Кобургский решил, что его недавние союзники захапали слишком много и начал Вторую Балканскую войну. Теперь против болгар объединились Сербия, Греция, Черногория, Румыния и побитые турки. Разбили болгар, друже Орлич опять воевал и опять не получил ничего. И никто не был виноват. Потом террористы из организации «Млада Босна» ухлопали в Сараево наследника престола вашей Австрии Франца-Фердинанда. И в драку с радостью полезли все: Германия, Россия, Сербия, Болгария, Италия, Австро-Венгрия, Турция, Англия. Кто виноват? Гаврила Принцип, спустивший курок браунинга? Убитый Франц? Кайзер Вильгельм или царь Николай? А виноват опять Орлич! Но мне надоело, и теперь я воюю сам за себя! Я здесь хозяин, понял?

«Да, – подумал Кривцов, – война портит всех: добрых и порядочных, любителей животных и хороших семьянинов, усиливает злобу и без того злых, делая отъявленными мерзавцами людей с порочными наклонностями. Как же иначе, когда противник обесчеловечен и убивать считается доблестью? В конце концов, многие сами теряют человеческий облик. И это случается не только с такими, как Орлич, наверняка отличающимся воинственностью и упрямством. А теперь к этому добавилась извращенная психика. Как же вырваться из рук маньяка и вытащить Марту? Но захочет ли он отпустить свои жертвы? Похоже, от него только одна дорога: на тот свет».

Лихорадочно отыскивая выход из смертельной западни, фотограф оглянулся и с ужасом увидел, что Марта села. Он хотел подать ей знак, чтобы она опять притворилась бесчувственной, но не успел.

– О, пташка открыла глазки, – хихикнул Орлич. – Как тебя зовут, милашка?

Женщина, поймав предостерегающий взгляд Кривцова, схватилась за голову руками и начала раскачиваться, тонко подвывая и всхлипывая.

– Что с ней? – подозрительно спросил Орлич, покосившись на пленника.

– Несчастная не в себе, – на ходу включаясь в игру, заявил Владимир. – Вы же видите.

– Выходит, ты путешествуешь в обществе умалишенной? – заржал бандит, стоявший у двери. – А баба-то ничего!

– Заткнись! – рявкнул Орлич и встал. Подойдя к Марте, он взял ее за подбородок, заставив поднять голову.

– Действительно, ничего, – наматывая ее волосы на руку, усмехнулся он, ударом по лицу пресекая попытку женщины укусить его. – Пошли, развлечемся немного!

Орлич потащил Ланкаш в смежную комнату. Кривцов рванулся следом, но грубая рука ухватила его за плечо и сильно осадила назад:

– Ты уже наигрался, – отшвыривая фотографа к стене, угрожающе сказал бандит. – Теперь наша очередь.

Он встал над упавшим пленником, держа в руках карабин. Показав в ухмылке желтые, прокуренные зубы, пнул Кривцова сапогом по ребрам:

– Пошел в угол!

– Не надо! – взвизгнула за дверью Марта, и Владимир решился.

Медленно поднявшись, он сделал шаг к наваленному в углу комнаты вороху сена, на котором всего несколько часов назад видел сладкие сны и, неожиданно обернувшись, рубанул бандита ребром ладони по кадыку, вложив в удар всю силу скопившейся злости.

Бандит засипел, страшно выпучил глаза, выронил оружие и кулем осел на грязный пол, царапая обломанными черными ногтями перебитую гортань. Схватив карабин, Кривцов добавил для верности прикладом по голове стража и подтащил к двери массивный стол. В этот момент в смежной комнате хлопнул выстрел и раздался дикий крик Орлича.

Бросившись туда, фотограф увидел бледную Марту в разорванном платье, сжимавшую в руке никелированный пистолетик. Около кровати катался по полу Орлич, закрыв ладонями окровавленное лицо и завывая, как смертельно раненый зверь.

Подскочив к нему, Кривцов разом оборвал крик, пнув главаря бандитов ногой в живот, потом схватил женщину за руку и потащил ее за собой. Но дверь той комнаты, где их недавно допрашивали, уже трещала под ударами, готовая сорваться с петель. Только массивный дубовый стол не давал ей распахнуться, впустив разъяренных бандитов.

Владимир схватил документы, деньги и свой револьвер. Крутнувшись на месте, пошарил глазами по сторонам и метнулся к очагу, выхватив из него горящую головню. Широко размахнувшись, он бросил ее на кучу соломы. Тут же вспыхнуло веселое яркое пламя, потянуло дымом.

– Сюда, быстрей! – он подтолкнул Марту к дверям смежной комнаты, вбежал следом за ней и, перепрыгнув через корчившегося на полу Орлича, выбил прикладом раму окна вместе с закрывавшими ее ставнями. – Прыгайте!

Марта шустро вскочила на подоконник и, зажмурив глаза, шагнула вниз. Владимир выглянул. Женщина на четвереньках ползла к выпавшему из ее рук пистолету, валявшемуся на мокрой земле. Слава Богу, цела. Дом хотя и не слишком высокий, но все же сажени две от окна до земли будет.

Сев на подоконник, фотограф бросил взгляд через плечо – комнаты наполнились дымом, наверное, уже занялся деревянный пол. Грязно ругались бандиты, выламывавшие дверь, а Орлич, хватаясь за спинку кровати, пытался встать на ноги.

Раскисшая после дождя земля чавкнула под каблуками, когда Кривцов спрыгнул во двор. Сделав Марте знак следовать за собой, он побежал к коновязи. Из-за угла неожиданно вывернулся бандит в лохматой шапке и Владимир выстрелил навскидку. На секунду задержавшись, чтобы снять с убитого патронташ, он отвязал повод высокого гнедого коня и начал подсаживать Марту в седло:

– Живей!

– Я не умею верхом, – беспомощно цепляясь за гриву, простонала она, сползая на истоптанную копытами землю.

– А, черт! – Кривцов одним махом взлетел в седло. Наклонившись, он легко поднял женщину, посадив ее впереди себя.

Конь, почуяв незнакомого всадника, дугой выгнул шею, пытаясь укусить его за колено, но жестко дернув повод, Владимир заставил гнедого подчиниться и, гикнув, ударил каблуками по бокам лошади.

Перемахнув через невысокую изгородь, конь широким наметом понесся по лугу. Свистел в ушах встречный ветер, выжимая слезы, бешено стучали копыта, развевалась длинная грива скакуна, Марта испуганно вскрикнула, судорожно вцепилась в одежду Кривцова и зажмурила глаза от страха.

Владимир оглянулся – из окон верхнего этажа усадьбы валил густой дым. Орлич, – окровавленный, с револьвером в руке, – носился по двору, подгоняя садившихся на лошадей бандитов. А снизу, из леса, откуда утром выехали из тумана всадники, галопом неслись наперерез беглецам новые верховые, на скаку передергивая затворы винтовок…

* * *

Впервые страшное лицо смерти Кривцов близко увидел во время бешеной конной атаки на японские позиции, когда их с двух сторон неожиданно начали косить пулеметные очереди, а посреди развернувшегося лавой строя казаков вспухли уродливые султаны взрывов. Спасение было только в мертвом пространстве перед ощетинившейся штыками пехотой самураев, и он смело повел сотню туда, показав обнаженным клинком направление атаки. Командира сразило осколком снаряда, раздумывать было особо некогда, и Владимир уверенно принял команду на себя, смело врубившись в чужой строй. Это была славная кровавая потеха – с лязгом клинков, топотом копыт, матерной бранью, жуткими стонами умирающих: своих и чужих.

Не выдержав отчаянного натиска, японцы побежали, бросая оружие, а Кривцов за тот бой получил Георгия и был повышен в чине. Но еще долго ему снились перекошенные лица, ошалело метавшиеся среди разрывов кони и дикий вой, вырывавшийся из сотен глоток людей, стремившихся убивать, пока не убили их самих.

Сейчас, оглядываясь на погоню, он испытал почти забытое чувство, схожее с овладевшим им в том бою – странную смесь хмельного азарта, холодного расчета и противного, сжимающего все внутри, леденящего кровь страха.

Неожиданно появившийся из нижнего леса новый отряд конных быстро разобрался в обстановке: часть верховых погнала коней в обход, стремясь зайти с фланга, а другие прямиком рванули через луг. К ним присоединились и выскочившие из охваченной жарким пламенем усадьбы.

Взятый у коновязи конь оказался хорош – пластаясь над землей, он птицей летел к роще, красиво и мощно бросая вперед поджарое, мускулистое тело, казалось, готовое вытянуться в тугую струну. Деревья были уже близко, когда сзади вразнобой грохнули винтовочные выстрелы.

«Только бы не попали в коня, – мелькнула у фотографа паническая мысль, – тогда конец! Орлич точно сделает из меня распятие, поставив его у дороги в назидание всем, кто осмелится ему сопротивляться. Хорошо еще, что они не стреляют залпами».

Сам Кривцов в подобной ситуации непременно приказал бы спешиться и дать два-три прицельных залпа по беглецам, пока другая часть отряда пытается отрезать их от леса. Хоть одна пуля, но достигла бы цели. Однако Орлич, наверное, совершенно потерял голову после случившегося с ним и напрочь забыл, чему научился в юнкерском училище и боевых походах балканских войн. Или маленькая пулька, вылетевшая из коротенького ствола почти игрушечного пистолетика Марты, контузила его, лишив возможности соображать? Как бы то ни было, но пули бандитов просвистели мимо.

И тут Кривцова осенила догадка, от которой по спине пробежал морозец – их непременно хотят взять живыми и потому не бьют залпами.

Наверное, Орлич был уверен, что его жертвы никуда не денутся. Их поимка только вопрос времени: либо споткнется и рухнет конь, либо он устанет нести на своей спине сразу двух седоков, либо беглецов отрежут от леса. А если не догонят сразу и не отрежут, то будут гнать и гнать, как гонит стая озверелых волков выбивающегося из сил лося, пока не выгонит его на скользкий лед реки, где у обреченного животного начнут расползаться ноги. И тут прыжок, похожие на кинжалы клыки рванут трепещущую ткань горла, брызнет на лед первая кровь и стая начнет пиршество, с урчанием отрывая куски дымящегося мяса.

Бандиты, в отличие от беглецов, прекрасно знали местность и не могли заблудиться даже в темноте, а что делать Кривцову, куда направлять бег коня, где искать спасения? Боже, какими далекими и странными кажутся сейчас его фотоателье, разговоры с Кавкой, обсуждения маршрута следования до Румынии. А сама Румыния, словно земля обетованная – мифическая и недостижимая.

Обернувшись, Владимир выстрелил из карабина и выбил из седла вырвавшегося вперед всадника. Погоня немного придержала лошадей, не желая получить пулю, а он снова ударил каблуками гнедого. Резвый конь влетел в рощу и начал привычно подниматься по тропке, петлявшей между деревьев, взбираясь все выше и выше в горы. Лес по краям тропинки был редкий, но выскочить наперерез беглецам погоня не могла – среди нагромождения камней лошади поломают ноги. Значит, опасаться нападения надо только сзади. И то хорошо, но куда приведет тропинка, не упирается ли она в скалу, не превращается ли наверху в козью тропу, бегущую по узкому карнизу над пропастью, где не то что конному, но не всякому пешему есть дорога?

Однако повернуть назад все равно нельзя. Оставалось лишь уповать на удачу и собственную смекалку. Поэтому, вперед!

Неожиданно деревья расступились и тропинка вильнула за скалу. Спрыгнув с седла, Кривцов взял коня под уздцы и завел его за большие камни.

Марта со стоном сползла со спины лошади и обессиленно повалилась на землю, а гнедой опустил голову и начал выискивать редкие зеленые былинки, выщипывая их мягкими губами.

– Вставайте, не время отдыхать, – наклонился над Ланкаш фотограф и подал ей свой револьвер. – Держите. Возьмите коня и пройдите вперед на сотню шагов.

– Что вы задумали? – с трудом поднимаясь, спросила женщина.

– Хочу повторить подвиг царя Леонида, – раскрывая патронташ, усмехнулся Кривцов. – Знаете про Фермопилы? Там триста спартанцев задержали армию персов. Здесь только одна тропа и я попытаюсь заставить погоню потерять время, а вы покараулите, чтобы никто не подобрался с тыла.

– А вы точно придете? – не трогаясь с места, нахмурилась Марта.

– Постараюсь, – устраиваясь за скалой, буркнул фотограф. – Да идите же, они сейчас будут здесь, а я не хочу, чтобы вы поймали шальную пулю! Ждите, я приду.

Нерешительно оглядываясь, Марта взяла гнедого за узду и повела за собой по тропке. Кривцов ободряюще улыбнулся ей и подмигнул, подумав, что со стороны он, наверное, выглядит достаточно странно: небритый мужчина в рваном, покрытом грязью костюме с карабином в руках, И еще игриво подмигивает.

Женщина слабо улыбнулась в ответ и скрылась за поворотом тропинки, извивавшейся между нагромождением огромных камней. Процокали подковы гнедого и все стихло. Облегченно вздохнув, Кривцов лег, прикинул расстояние и установил прицельную планку. Передернул затвор, положил под руку обоймы и взял на мушку тропу.

Погоня не заставила себя ждать. Первый всадник, охаживая коня плетью, вымахал на крутизну и Владимир плавно спустил курок. Толкнула в плечо отдача, лошадь рухнула поперек тропы. Новый выстрел, и второй всадник покатился по камням, перелетев через голову остановленного пулей коня.

Кривцов стрелял и стрелял, быстро меняя обоймы – бил по камням, заставляя бандитов спешиться и залечь, вздрагивая от смертельного взвизга рикошетирующего свинца, бил по лошадям, по мелькнувшей лохматой бараньей шапке, по высунувшемуся из-за пня стволу винтовки, по любому движущемуся предмету и яркому пятну среди зелени и камней.

Заменив обойму, он притих, перестал стрелять и внимательно наблюдал за противником. Сейчас надо выждать, пока бандиты опомнятся, придут в себя и откроют ответный огонь. Интересно, сколько им понадобится на это времени?

Достав свои счастливо возвращенные часы, Владимир щелкнул крышкой и поглядел на циферблат, невольно вздрогнув от первого выстрела, раздавшегося с той стороны. Ну, что же, ребята реагировали достаточно быстро – не прошло и трех минут. Видимо, среди бандитов немало людей, успевших как следует понюхать пороху, но все равно они не сунутся вперед сломя голову, а выждут. Потом им надо будет убрать с тропинки трупы убитых лошадей, а на это тоже нужно время.

Решив, что пора ответить, Кривцов поймал на мушку прятавшегося за тушей коня бандита и выстрелил. Отыскивая цели, он вновь и вновь вколачивал пули во все, пытавшееся двигаться, оставаясь неуязвимым для ответных выстрелов в своем естественном укрытии. Увидев, что осталось всего три обоймы, он прекратил стрелять и тихонько отполз назад. Поднялся и побежал туда, где ждала Марта с гнедым. По его расчетам, бандитам понадобится не менее четверти часа, дабы убедиться, что засады больше нет и освободить себе дорогу.

Женщина ждала его прислонившись спиной к скале, сжимая в одной руке рукоять револьвера и намотав повод коня на другую.

– Наконец-то! – увидев фотографа, облегченно вздохнула она. – Ну и подняли же вы пальбу.

– Нам нельзя задерживаться, – Кривцов посадил ее на гнедого и вскочил в седло.

– Уйдем? – привычно вцепившись в его пиджак, с тревогой спросила Марта.

– Обязаны, – вытирая взмокший лоб тыльной стороной ладони, откликнулся Владимир.

Скалы кончились и тропка опять пошла в гору. Сквозь разрывы в тучах выглянуло солнце, начало припекать. От мокрых камней поднимался легкий парок, редкие порывы ветерка колебали его не принося облегчения. За спиной грохотали выстрелы, но фотограф был только рад этому – пусть бандиты как можно дольше обстреливают оставленную им засаду, сейчас время играло только на руку беглецам.

Неожиданно тропка уперлась в шаткий мостик, брошенный через узкое, но глубокое ущелье. Гнедой всхрапнул и попятился, не решаясь ступить на утлый настил из выбеленных солнцем и непогодами жердей, уложенных на длинные слеги. Перил на мостике не было – их заменяла веревка, привязанная к столбам, вбитым в камни на противоположных краях пропасти. Видимо, по мосткам надо переходить держа лошадь в поводу и хватаясь свободной рукой за веревку. Ненадежный, но единственный способ преодоления пропасти, вполне привычный для жителей здешних мест. Для местных да, во не для горожан, волею капризной судьбы и военного лихолетья занесенных в чуждые им горы.

Спешившись, Кривцов подошел к краю ущелья и взглянул вниз. Голова легко закружилась от страшной высота, а в желудке возникла легкая тошнота – на дне кипел бурный поток, казавшийся не шире маленького ручейка, но какова же должна быть сила воды, пробившей себе дорогу в гигантских каменных монолитах?

– Наше спасение на той стороне, – помогая Марте слезть с коня, сказал Владимир, прислушиваясь к тишине.

Стрелять перестали. Значит, погоня скоро будет здесь. Успеет ли он сделать то, что задумал, до появления бандитов?

– Вы хотите перебраться на ту сторону? – побледневшая женщина показала на мостик. Видимо, одна мысль о том, что ей придется переходить жуткое ущелье по жердочкам, смертельно пугала ее.

– Обязательно, – оглаживая гнедого, чтобы успокоить, как можно небрежнее отозвался Кривцов. – Ну, пошли? Сначала вы, потом я с конем.

– Нет, я не пойду, – Марта отдала ему револьвер и села на камень. – Я боюсь, что он рухнет.

– Хорошо, – причмокивая губами, фотограф потянул за собой коня, ступив на настил мостика. – Я вернусь за вами.

Стараясь не смотреть вниз, он сделал первый шаг, подумав, что стоило бы замотать гнедому голову пиджаком, чтобы он не боялся высоты. Но поздно, надо двигаться вперед, а возвращаться – дурная примета. Остается надеяться, что конь привык к горным кручам и не шарахнется, почуяв под копытами бездну.

Мостик под ногами ходил ходуном, одна рука держала веревку, так и норовившую выскользнуть из пальцев, а другая тянула за повод гнедого, осторожно переступавшего копытами по жердям.

Конь испуганно фыркал и мелко вздрагивал, но шел, стараясь коснуться губами плеча нового хозяина, не умолкавшего ни на секунду: надеясь успокоить скакуна звуком своего голоса, Кривцов говорил ему ласковые слова, хотя у самого сердце то замирало, то колотилось так, что казалось, готово было пробить ребра и выскочить наружу.

Наконец нога почувствовала твердь камня. Шаг, еще один, и вот гнедой уже привязан к столбу. Теперь назад.

Ухватившись обеими руками за веревку, Владимир забросил карабин за спину и отправился в обратный путь над бездной. Правда, теперь он ему показался короче, но отнюдь не легче, чем в первый раз.

– Пошли, – немного отдышавшись, он взял Марту за руку. – Держитесь за ружейный ремень и встаньте ко мне лицом. Двигаться будем боком и перейдем на ту сторону. Смотрите только на меня, постарайтесь не думать о пропасти. Готовы?

– Я постараюсь, – жалко улыбнулась женщина, вцепившись в ремень так, что побелели костяшки пальцев.

Они вступили на мостик и потихоньку пошли над бездной.

– Вы умеете танцевать? – чувствуя, как жутко изгибаются под их тяжестью слеги, спросил Кривцов. – Наверное, не только танцевать, но и петь? Я угадал?

– Бог мой, о чем вы? – глядя расширенными от страха глазами в его грязное, потное лицо, едва вымолвила Марта.

– Шагайте, шагайте, – перебирая руками по веревке, подбодрил ее Владимир. – Бочком, как в кадрили, двигайтесь, осталось немного.

Ближе к концу пути ему пришлось обнять ее за талию и держаться за веревку только одной рукой – Марта совсем ослабла, ноги у нее дрожали, словно она вот-вот потеряет сознание.

– Все, – наконец ступив на каменистую почву, облегченно выдохнул фотограф. – А я назад.

– Куда? – женщина с неожиданной силой вцепилась в него. – Не пущу! Хотите оставить меня одну? Я встану на колени, только на уходите! Умоляю!

– Пустите! – он с трудом оторвал ее руки и опять пошел через пропасть. Закусив от ужаса пальцы, Марта наблюдала, как Владимир, преодолев мостик, начал отвязывать от столба спасительную веревку.

Ломая ногти и до крови обдирая пальцы, он торопливо распутывал узлы. Сейчас бы передохнуть, но нет возможности – с минуты на минуту здесь появится банда Орлича.

Привязав веревку к одной из слег мостика, Кривцов лег на настил и пополз обратно. Успеть, только бы успеть, пока еще не слышен гулкий топот копыт чужих коней. Сколько у него прибавится седых волос за эти сутки, сколько лет жизни разменял он за последние, полные нечеловеческого напряжения, часы? Но надо успеть, чтобы не кончить жизнь в страшных мучениях и выполнить поручение. Ведь и он и Марта рискуют не ради собственного удовольствия или наград, а для того, чтобы молох войны не получил новых жертв. Ну, где же долгожданные камни, когда же кончатся жуткая тряска и раскачивание над пропастью?

Внезапно он почувствовал, как его схватили за ворот пиджака и тянут, помогая преодолеть последние вершки настила. Владимир рванулся вперед и, свалив втянувшую его на камни Марту, тут же вскочил, кинувшись к второму столбу. Уже не думая, что выдаст преследователям свое местоположение, он выстрелил в узел веревки и схватил ее свободный конец, пропустил его через кольцо в седле гнедого.

– Погоняй! – схватившись за веревку, крикнул он женщине и та, сразу поняв, схватила коня под уздцы и потянула его за собой.

Налегая на веревку до темноты в глазах, фотограф молил всех святых, чтобы она вдруг не лопнула: тогда зря все старания. Мостик не поджечь, не разобрать, его можно только сдернуть. Ну, гнедой, не подведи!

И тут раздался треск ломающегося дерева. Веревка разом ослабла и Кривцов упал. Ладони, обожгло, хлестнуло по лицу и ногам. Веревка, как живая, мелькнула в воздухе и исчезла.

«Спасены», – понял Владимир.

Поднявшись, он, пошатываясь, подошел к краю пропасти. Там, где только что висел мостик, торчали обломки слег, на которых чудом удержалась часть настила.

Гнедой призывно ржал и бил копытом. Опираясь на плечо Марты, фотограф доплелся до коня, тяжело взобрался в седло. Помог женщине сесть и шагом поехал по тропе.

Вскоре сзади послышались крики и выстрелы – бандиты обнаружили разрушенный мостик и бесновались, поняв, что добыча ускользнула.

– Я тебя убью! – громко разнеслось над притихшими горами. – Слышишь? Я тебя убью!

Узнав голос Орлича, Кривцов только досадливо дернул плечом и усмехнулся: пусть себе кричит! Сейчас важнее уйти подальше в лес и хоть немного отдохнуть…

* * *

Весь день Владимир не давал отдыха ни себе, ни Марте, ни гнедому; он торопился, стараясь как можно дальше убраться от страшной пропасти и сбить со следа возможную погоню. Орлич патологически жесток и одержим манией величия, считая себя хозяином гор. Возможно, в этом есть определенная доля истины, если судить по тому, насколько многочисленна его банда и как чудовищно он расправлялся с непокорными – Кривцов подозревал, что на страшном кресте в лесу был распят несчастный хозяин той усадьбы, где они ночевали. Конечно, нельзя утверждать такое со всей определенностью, но все же…

Теперь, если банда их разыщет, Орлич уже не станет разыгрывать из себя благородного повстанца и пускаться в рассуждения. Кто может знать, не приказал ли он рубить деревья и налаживать новый мост через ущелье? Или, зная местность, послал верховых в обход, надеясь перехватить беглецов в другом месте, чтобы свершить над ними расправу?

Изредка устраивая короткие привалы, фотограф гнал коня по тропинкам. К вечеру удалось одолеть перевал и дорога пошла под гору. Заночевали в ельнике, подстелив наломанных еловых лап и страдая от голодных спазмов в желудке. А поутру, как только занялась заря, снова тронулись в путь. Гнедой все чаще начал переходить на шаг, а то и совсем останавливался. Тогда Владимир соскакивал с седла и вел его в поводу, невесело размышляя, что делать, если не встретится жилье человека? Долго ли они смогут бродить по горам и лесам, не имея провизии и теплой одежды, не зная отдыха и теряя золотое время? Ведь Марту ждут, ждут добытых ей сведений, а они плутают, оказавшись в неведомой глуши. Что здесь толку от спрятанных под стельками крупных купюр и утаенного от бандитов мешочка с золотом? Ни деньги, ни золото не накормят, не обогреют и не укажут дороги, если их не отдать в руки человека.

К вечеру, когда они, миновав очередной поворот петлявший между скал тропы, начали спускаться в долину, Марта неожиданно вскрикнула, показывая вниз:

– Дома! Люди!

Кривцов, тянувший за повод усталого гнедого, остановился и приложил ладонь к глазам – действительно, у подножия горы на краю долины раскинулось небольшое село с ладной деревянной церквушкой. На широком лугу за околицей паслась скотина, а домики, казавшиеся отсюда игрушечными, утопали в зелени садов. Наконец-то! Теперь он понимал, как радовался Колумб, услышав крик матроса с мачты: земля!

Владимир сел прямо на тропинке и начал разглядывать селение, объяснив торопившейся скорее спуститься к людям Марте, почему спешить не следует – дома не мираж, они не исчезнут, их жители тоже, а вот узнать, нет ли и там банды или солдат, не мешает. Лучше еще час-другой потерпеть, чем вновь влипнуть в передрягу.

Не заметив ничего подозрительного, они спустились с горы. Фотограф отыскал укромное место в зарослях и привязал гнедого.

– Ждите меня, – велел он Марте. – В случае чего, стреляйте из карабина. Здесь должно быть сильное эхо, я услышу. До сумерек вернусь. Если вдруг кто-то будет звать вас, не откликайтесь, даже узнав мой голос.

– Полагаете, нас там ждут? – зябко передернула плечами женщина. – Боитесь засады?

– Кто знает? – проверяя револьвер, ответил фотограф.

– Я откликнусь только увидев вас перед собой, – заверила Марта. – Но постарайтесь не задерживаться.

– Хорошо, – и Кривцов исчез в кустах.

Пробравшись ближе к селу, он спрятался среди камней г начал наблюдать за крайним домом. На дворе возился высокий костистый крестьянин в белой рубахе и черных узких брюках, подпоясанный выцветшим синим матерчатым кушаком. Вскоре из дома вышла женщина с кувшином, следом за ней выбежал маленький босоногий мальчонка и, уцепившись за подол ее длинной юбки, начал что-то просить. Хозяин наблюдал за ними с улыбкой. Эта картина несколько успокоила Владимира – если в селении находятся чужие вооруженные люди, вряд ли детей станут выпускать на улицу.

Видимо, ребенок добился своего, и женщина, засмеявшись, взяла его на руки, выйдя за ограду. Наверное, отправилась по воду.

Выждав немного, Кривцов выбрался из укрытия и пошел к дому. Хозяин заметил его и распрямился, опершись на вилы.

– Добрый день, – поздоровался фотограф. – Дай Бог вам здоровья.

– И вам того же, – настороженно разглядывая незнакомца, на сербском ответил крестьянин, поняв речь пришельца, изъяснявшегося на смеси чешских, сербских и венгерских слов.

– Дайте воды, – попросил Владимир.

Хозяин молча кивнул и ушел в дом. Вернулся он с ковшом, полным холодной, родниковой воды. Подав его незваному гостю, с любопытством глядел, как жадно начал пить оборванный и грязный незнакомец.

– Ты оттуда? – забрав пустой ковш, крестьянин махнул длинной рукой в сторону гор.

– Да. Спасаюсь от бандитов, – не стал скрывать Кривцов.

– Там? – опять показал на горы хозяин. – Орлич?

– Да, – кивнул фотограф.

– Орлич за Тиссой, – недоверчиво прищурился крестьянин. – Здесь он не ходит.

– Три дня иду, – для убедительности показав на пальцах, ответил Кривцов. – Река была в ущелье. Это Тисса?

– Ты смелый, – погладил усы крестьянин. – От Орлича еще никто не уходил. Как тебе удалось?

– Мне надо в город, – словно не слыша его вопроса, сказал Владимир, глядя на медленно опускавшееся за горы солнце. – Денег дам. Покажи дорогу и продай еды.

Вернулась женщина с ребенком. Увидев незнакомого человека, она нерешительно остановилась. Обернувшись, хозяин что-то сказал ей и она, оставив на ступеньках высокого крыльца кувшин с водой, унесла ребенка в дом.

– Как ты ушел от Орлича? – повторил крестьянин.

– Стреляли, я взял коня и ушел. Со мной женщина, – признался Кривцов. – И нам надо в город.

– Женщина? – удивился хозяин, с сомнением покачав головой. – Город далеко, несколько дней пути, понимаешь?

«Куда же нас занесло? – подумал Владимир. – Знает ли он, где Борло?»

– Нам нужно в Борло.

– Далеко, очень далеко, – потер ладонью небритый подбородок крестьянин. – Четыре дня пути и можно добраться до Титовца. Оттуда есть дорога на Борло. Чем будешь платить? Неужели Орлич тебе что-то оставил, кроме жизни?

– Хочешь денег? – Кривцов немного ободрился. Если хозяин завел разговор о плате, то дело, похоже, идет на лад? Или хитрит гордец?

– Деньги? – засмеялся крестьянин. – Зачем они здесь?

– Хочешь, дам коня и винтовку?

– Коня надо поглядеть, – заинтересовался хозяин и кликнул жену, приказав ей принести вина и хлеба. Дав немного поесть Кривцову, он предложил немедля отправиться за конем.

– Скоро стемнеет, – показал на солнце крестьянин, назвавшийся Марко. – И если с тобой женщина, то ей не место ночью в горах. Пошли. Не бойся, у нас тебе никто не сделает худо. Если твой конь хорош, я сам отвезу вас в Титовец…

Марта ждала там, где ее оставил Владимир. Мельком глянув на женщину, Марко начал ощупывать коня, восхищенно цокая языком и не скрывая радостного возбуждения. Он сам повел гнедого в поводу, а Кривцов облегченно подумал, что его верный четвероногий товарищ попадет в надежные, заботливые руки.

– У меня четыре сына, – рассказывал дорогой Марко, – и уже есть один внук. Ты его видел. Коня я отдам старшему сыну, а винтовку оставлю себе. Если ты дашь мне еще немного денег, я куплю в Титовце подарки жене и невестке.

– Рассчитаемся в городе, – пообещал Кривцов. – Мое слово твердо.

– Мое тоже, – ласково поглаживая гнедого, заверил Марко. – Поутру поедем…

Дом действительно оказался полов многочисленной родни Марко и Владимир был несказанно благодарен хозяину, оградившему их от излишнего любопытства и досужих расспросов. Вымывшись и поужинав, легли спать в отведенной для них комнате, а на рассвете Марко поднял их, угостил свежим молоком и предложил отправляться в путь.

Завалившись на устилавшее дно телеги сено, Кривцов блаженно закрыл глаза, проваливаясь в сон – ночью он только немного подремал, оберегая покой Марты и опасаясь неприятных неожиданностей. Хотя Марко уверил его, что бояться нечего, но кто знает, какие люди живут в этом горном гнезде?

Телега подпрыгивала на камнях, плыли над головой облака, возница затянул заунывную песню и Кривцов почувствовал, как Марта заботливо укрыла его войлочной накидкой…

* * *

Титовец был заштатным провинциальным городишком, с грязными кривыми улочками, где мирно соседствовали тонкие минареты мечетей, оставшихся со времен недавнего турецкого владычества, и церкви. Заплатив Марко, пожелавшему им на прощание всего доброго, Кривцов повел Марту в магазин: надо было купить приличную одежду и привести себя в порядок, после трехдневного пути по горным дорогам в обществе весьма словоохотливого крестьянина, не перестававшего удивляться, что его спутникам удалось вырваться живыми из лап самого Орлича, наводившего ужас на поселения по правому берегу Тиссы.

Себе Владимир купил несколько рубашек, новые ботинки и костюм, в котором он выглядел, как провинциальный контрабандист или спекулянт с черного рынка, но более приличной одежды в местных магазинах просто не нашлось. С Мартой дело обстояло сложнее – она начала придирчиво выбирать наряды, примеряя их один за другим и отбрасывая на руки хозяина лавки готового платья, пытавшегося услужить капризной клиентке. Наконец удалось подобрать что-то более или менее отвечавшее ее вкусу, и Кривцов вздохнул с немалым облегчением, когда покинул изрядно надоевший ему магазин.

Потом пришлось приобрести всякие мелочи, необходимые в дороге, и только после этого они отправились обедать. Устроившись за столиком в маленьком уютном ресторанчике, Владимир с удовольствием закурил и сообщил Марте план дальнейших действий:

– Утром выедем в Борице. Оттуда всего несколько часов пути до Борло.

– А почему нам сразу не отправиться туда? Зачем ехать в Борице? Или у вас там дела?

– Дела? – усмехнулся фотограф. – Это маленький городишко, почти деревня, но он расположен на краю пограничной зоны, куда нельзя попасть без соответствующих документов. Пока вы занимались нарядами, я поговорил с хозяином магазина и выяснил, что проще всего получить пропуска в пограничную зону именно в Борице. А без пропусков не попасть в Борло.

– Думаете, нам дадут эти пропуска? Наверное, их выдает полиция или какой-нибудь чин из пограничной стражи? Вдруг он связан с контрразведкой?

– Все может быть, – пожал плечами Кривцов. – Но у нас нет иного выхода. Говорят, что полицейский вахмистр в Борице без зазрения совести берет взятки, пытаясь сколотить капитал, пока сюда не докатились военные действия. Болтают, будто бы у него даже есть определенная такса за услуги. Короче, надо ехать в Борло, а путь туда лежит через Борице и тамошнего вахмистра. Здесь нет ни железной дороги, ни судоходной реки, поэтому придется отправляться на почтовой карете.

– Вот как? – весело засмеялась Марта. – Они еще сохранились?

– Боюсь, что осталось только громкое название, а сама карета окажется похожей на повозку нашего Марко. Но выбирать не приходится…

Владимир был прав: почтовая карета действительно весьма напоминала деревенскую телегу с тентом, для защиты пассажиров от палящего солнца и дождя. В нее впрягли пару разномастных старых лошадей, а на козлы уселся мрачный подросток с длинным кнутом.

Попутчиков набралось немного – одетая во все черное старуха с большими тяжелыми корзинами, симпатичная молоденькая мещаночка с грудным ребенком, старик-серб и его дородная жена, похожая на цыганку. Все уселись на сколоченные из досок Сиденья, покрытые пестрым рядном, подросток взмахнул кнутом, безжалостно стегнув по костлявым спинам безответных кляч, и повозка тронулась.

Вопреки ожиданиям Кривцова, лошади бежали довольно ходко, а дорога, пролегавшая в живописной местности, содержалась в приличном состоянии. Тем не менее в Борице добрались уже в сумерках. Старик-серб, разговорившийся в пути с Мартой, посоветовал остановиться не на постоялом дворе почтовой станции, а пойти в маленький частный пансион Магдалины Караджич.

– Найти легко, – помогая слезть с повозки жене, объяснял он, – сейчас до церкви, а там в переулок. Увидите дом с большим балконом и двумя фонарями около крыльца. Это и есть гостиница Магды Караджич. Она хорошая хозяйка, останетесь довольны.

Поблагодарив старика, Владимир подхватил тощую поклажу и повел Ланкаш в гостиницу, стараясь подавить зуд нетерпения. Еще бы, они уже почти у цели, до Борло каких-нибудь два десятка верст, а там сходились сразу три границы – венгерская, сербская и румынская. Хорошо бы поскорее получить пропуска и попасть на явку, откуда их переправят к румынам. И только за пограничными столбами можно вздохнуть с облегчением. Как добраться обратно он найдет, не впервой. Опять же, возвращаться легче: гадание выполнено, он уже один и с другими документами…

Караджич была дебелой дамой средних лет с огромным бюстом. Ее полные, большие руки постоянно находились в движении: то поправляя накинутую на плечи тонкую шаль, то трогая украшавшие могучую шею хозяйки гостиницы коралловые мониста, то разглаживая кружевные салфеточки, лежавшие на этажерках, столиках и тумбочках с цветами.

– Располагайтесь, – низким голосом предложила Магда, распахивая перед гостями двери комнат. – Окна в сад, тишина, насекомых нет. Я сама слежу за этим. Главное не лениться и вовремя менять постельное белье, а комнаты хорошенько проветривать. Тогда не нужен персидский порошок. Конечно, следует звать и некоторые секреты, которые были известны еще нашим бабушкам. Ведь клопы появились на свет значительно раньше их, а каждое поколение хозяек вынуждено бороться с паразитами. Но вы;, можете не волноваться, здесь они вас не побеспокоят.

Кривцов прошел в комнату, поставил вещи на стул. Похоже, мадам Магдалина не даст скучать, с утра до вечера развлекая разговорами на разные темы. Но выбирать не приходилось, да и не долго придется терпеть ее болтовню – завтра он отправится к местному полицейскому вахмистру, даст ему положенную мзду, покажет паспорта, получит пропуска в приграничную зону, и навсегда прощайте, любезная Магда Караджич.

А комнатки действительно чистенькие, уютные, с веселенькими занавесочками на окнах. И постель удобная, широкая.

– Как насчет ужина? – обернулся к хозяйке фотограф. – Мы так проголодались в пути.

– Я сделаю вам яичницу, – одарив его улыбкой, пообещала Магдалина, – большую сковороду, с колбасой. Хотите мне помочь?

Она повернулась к Марте и Кривцов застыл, не зная, как та отреагирует на подобное предложение. И вообще, умеет ли Марта готовить, знает ли, как стоят у плиты? Но к его удивлению, Ланкаш согласилась:

– Конечно, только дайте, пожалуйста, фартук.

Вскоре Владимира пригласили на кухню, где раскрасневшиеся женщины священнодействовали у плиты. На столе появилась не только обещанная яичница, но и масло, каравай свежего белого хлеба, маринованные баклажаны с чесноком, холодная баранина и графин с вином.

– Война до нас еще не докатилась со всеми своими ужасами, – рассказывала Магда, радушно угощая постояльцев, – но рядом стоят австрияки, в бывших уланских казармах. Болтают, будто румыны тоже желают ввязаться в драку. Тогда жди убытков! Солдаты никогда не платят.

С удовольствием уплетая угощение, Кривцов внимательно слушал и с удовольствием отметил, что Марта и Караджич успели найти общий язык и понравились друг другу. Потягивая вино, он перевел разговор на интересовавшую его тему.

– Далеко ли отсюда до Борло?

– Дрянной городишко, – хозяйка достала из буфета вазочку с печеньем. – Попробуйте, очень вкусное.

– Чем же он так плох? – не отставал фотограф.

– Если у господина Карела там дела, то пусть он не связывается со спекулянтами, – хрустя печеньем, ответила Магдалина. – Там вообще живут одни контрабандисты, спекулянты и разбойники. Что поделать, граница! Слишком многих соблазняет легкий заработок на контрабанде. У нас рядом Черный лес, там бывают настоящие ярмарки контрабандного барахла, а полиции это только выгодно: со всех берут взятки и потом пьянствуют неделю, а то и две не просыхают. Когда пойдете за пропуском, увидите нашего пьянчужку вахмистра. Неприятный тип.

– Он местный? – уточнил Кривцов.

– Австрияк, – презрительно скривила губы хозяйка гостиницы. – Маленький, рыжий, плюгавенький, а уж гонору! И жадный до чертиков. Нет, вахмистр Винер не тот мужчина, по которому стоит вздыхать. Знали бы вы, чего стоило его отвадить, когда он решил у меня столоваться!..

Утром Владимир отправился в полицейский участок, оставив Марту на попечении Магды Караджич. В кармане его пиджака лежали паспорта с вложенными в них деньгами – как говаривали в России, «барашек в бумажке» для господина вахмистра. Свои вещи и револьвер фотограф спрятал в номере Ланкаш. Дорогой Кривцов уговаривал себя, что бояться ему совершенно нечего: документы абсолютно надежны, до забытого Богом городка вряд ли успели дойти депеши из Вены, предписывающие активно вести розыск бежавшей из столицы империи авантюристки, связанной с русской разведкой. А если они, паче чаяния, и успели сюда докатиться, то навряд ли вахмистр Винер заподозрит в мелком чешском коммерсанте пособника разыскиваемой австрийской контрразведкой дамы. В любом случае, благодарность начальства для него должна быть менее существенна, чем спрятанное под обложками паспортов солидное подношение.

Миновав несколько узких кривых улочек, фотограф вышел к зданию полицейского участка – приземистому, с узкими окнами, выходившими на небольшую, мощеную булыжником площадь. Толкнув обшарпанную дверь, он очутился в темноватом помещении, разделенном барьером, за которым сидел очень толстый человек в старом полицейском мундире и читал газету.

– Могу я видеть господина вахмистра? – поздоровавшись, скромно осведомился Кривцов.

– Зачем? – опустив газету, хрипло спросил полицейский. – Мне нужно потолковать с ним по одному приватному делу, – положив на барьер сложенную вчетверо купюру, любезно улыбнулся Владимир.

– По приватному? – толстяк небрежно смахнул с барьера деньги и, накрыв их газетой, предложил: – Обождите, я доложу.

Шаркая распухшими ногами, он вышел из-за перегородки и лениво поплелся по коридору. Остановившись у одной из дверей, прокашлялся, постучал и скрылся за ней. Потянулись минуты ожидания.

От нечего делать Владимир осмотрел дежурку и отметил отсутствие телефонного аппарата. Значит, полиция связана с начальством только почтой, а с расквартированными поблизости солдатами сносятся нарочным. Газета, которую читал толстяк, была недельной давности, следовательно, новости доходили сюда не слишком быстро. Что же, остается надеяться на успех?

– Заходите, – выглянув в коридор, позвал его полицейский.

Вахмистр Винер в точности соответствовал описанию Магды Караджич; невзрачный рыжеватый субъект с маленькими голубыми глазками, прятавшимися под кустистыми бровями, и ровной ниточкой пробора точно посередине головы. Сидя за огромным письменным столом, он покуривал фарфоровую трубку и наслаждался музыкой – в углу, на тумбочке стоял граммофон, около которого перебирал пластинки еще один австрийский полицейский.

Пропустив визитера в кабинет, толстяк закрыл дверь и остался около нее, прислонившись плечом к косяку. Это не очень понравилось Кривцову, но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

– Присаживайтесь, – показав мундштуком трубки на свободный стул, предложил вахмистр. – Что вас привело к нам?

– Мне нужно поехать по делам фирмы в Борло, – достав паспорта, Владимир положил их на стол, немного подвинув к руке Винера. – Поэтому я осмелился побеспокоить вас в надежде получить пропуска в пограничную зону.

– Пропуска? – подтянув к себе паспорта, поднял брови вахмистр. – Посмотрим, посмотрим.

Полицейский у граммофона снял с диска пластинку и поставил другую. Заскрипела пружина, возводимая оборотами ручки, опустилась игла, и Кривцов чудом удержался, чтобы не вздрогнуть – из раструба граммофоновой трубы полился глуховатый цыганский басок Вари Паниной.

– Нравится? – голубые глазки Винера уперлись в лицо Владимира.

– Что-то цыганское? – как можно безразличнее ответил он, заставляя себя остаться невозмутимым. Еще бы, услышать голос известной русской исполнительницы романсов тут, в захолустном сербском городке, да еще в австрийском полицейском участке! Неужели провокация?

– Да, – перелистывая паспорта, бросил Винер. – Контрабанда, но как она поет! Есть неподдельное чувство. Что вас интересует в Борло, господин коммерсант?

– Овчины, – улыбнулся фотограф, заметив, как вахмистр сбросил лежавшие в документах деньги в открытый ящик стола. – Там они значительно дешевле, и я хочу съездить прицениться, прежде чем решаться на закупку большой партии.

За спиной сопел толстяк, полицейский у тумбочки с граммофоном беззастенчиво разглядывал Владимира, кривя губы под тонкими, подбритыми в ниточку усиками. Винер отложил паспорт на имя коммерсанта Карела Чавелки и начал придирчиво вчитываться в документ Марты Ланкаш, многозначительно хмыкая и морща лоб.

– А эта женщина? – он закрыл паспорт и положил на него ладонь. – Кто она? Ее тоже интересуют овчины? Зачем ей в Борло? Может бить, ей лучше подождать вашего возвращения здесь?

– Это моя близкая знакомая, – слегка потупился Кривцов, – нам не хотелось бы расставаться, тем более, она помогает мне вести дела.

– Понимаю, – иронично усмехнулся вахмистр. – А вас не предупредили, что мы ввели залог?

– Залог? – удивился фотограф. – Я не знал, во если это так необходимо…

Показывая готовность пойти навстречу пожеланиям господ полицейских, он вытащил бумажник и вопросительно взглянул на Винера. В конце концов, если тот хочет получить еще, можно заплатить: без документов возникнут непредвиденные осложнения. К чему рисковать, почти достигнув цели непростого путешествия?

– Да, залог, – Винер побарабанил пальцами по крышке стола. – Ведется непримиримая борьба с контрабандой. Оставьте три сотни, а по возвращении подучите их обратно. Даю гарантию.

«Ну, это ты, голубчик, положим, врешь, – отсчитывая деньги, усмехнулся Кривцов. – Мне их больше не видать, как собственных ушей!»

– Пожалуйста, – он положил купюры перед вахмистром.

– А товар? Товар у вас есть? – убирая деньги все в тот же ящик стола, прищурился Винер.

– Какой товар? – не понял Владимир.

– С каким собираетесь ехать в Борло. Есть или нет?

– Я же вам объяснил, что намерен прицениться к овчинам, – начиная понимать, что он, похоже, влип в дурную историю, и от полицейских так просто отвязаться не удастся, терпеливо объяснил Кривцов. – Я собираюсь покупать, а не продавать.

– Хорошо, хорошо, – подняв руку, прервал его до того молчавший полицейский, стоявший у тумбочки с граммофоном. Пластинка кончилась, труба шипела, но он не обращал на это внимания. – Какова будет сумма предполагаемой сделки?

– Ну, сейчас трудно ответить определенно, – протянул фотограф, прикидывая, сколько еще потребуют с него алчные блюстители порядка?

– Десять процентов, – ткнув пальцем в стол перед собой, не терпящим возражений тоном приказал Винер. – Или никаких пропусков!

– Но помилуйте, – сделал робкую попытку возмутиться Кривцов.

– Хватит, Пигель! – поморщился вахмистр. – Довольно морочить нам голову!

– Господин ошибся, – привстал Владимир, но тяжелая лапа стоящего за спиной толстяка опустилась ему на плечо, заставляя сесть.

– Нет, не ошибся, – засмеялся Винер. – Ты Пигель, контрабандист! Мы тебя узнали. Попался, прохвост! Теперь ты нам все выложишь о своих дружках!

– Я Карел Чавелка, у вас мои документы! – рванулся Кривцов, но толстяк был начеку и ловко завернул ему руки за спину.

– Подделка твои паспорта! – вскочив, заорал вахмистр. – Подделка! Грязная свинья! Ты надеялся нас обмануть? Не выйдет! В камеру!

Подскочил стоявший у граммофона полицейский и вместе с толстяком потащил упиравшегося Кривцова к двери.

– Посиди, подумай, – крикнул вслед Винер.

Владимира выволокли в полутемный коридорчик, протащили к ступенькам короткой лестницы и впихнули в камеру, успев сноровисто обшарить карманы. Лязгнул замок. Фотограф остался один в небольшом помещении со сводчатым потолком и зарешеченным оконцем в толстой стене.

«Лихо, – опускаясь на топчан у стены, подумал Кривцов. – Банда вымогателей! Видимо, я промахнулся, когда сразу положил деньги в паспорта, и они решили выжать из меня все, обобрав до нитки. Поганая история».

Самое отвратительное в том, что документы остались у проклятого Винера, а без них никак не добраться до явки в Борло. И неизвестно, какие еще пакости придумают вахмистр со своими подчиненными, чтобы выжать из неподатливого коммерсанта все его деньги? Как выбраться отсюда, что делает сейчас Марта, оставшаяся в гостинице Магды Караджич?

О, Боже, можно было бы заплатить этому рыжему мздоимцу, но впереди обратный путь, а после того, как побывали в гостях у Орлича, денег стало значительно меньше. И золото, спрятанное в гостинице, трогать нельзя – им предстоит расплатиться с проводниками за переход границы. Но самое главное, удовлетвориться ли Винер, если дать ему еще денег? Скорее всего, нет. Он будет требовать все больше и больше.

А когда все вытрясет? Не повезут ли после этого Кривцова и его спутницу подальше в горы, чтобы сбросить в пропасть? Или просто выгонят из города без гроша за душой?

Поднявшись, Владимир обошел камеру – обычная полицейская «холодная», с вонючей парашей в углу. Встав на край топчана, он выглянул в окно. Видно часть улицы, соседние дома и стайку босоногих мальчишек, увлеченно гонявшихся друг за другом.

– Эй! – окликнул их фотограф, помахав просунутой сквозь прутья решетки рукой.

Мальчишки подбежали ближе, с любопытством глядя на узника.

– Кто хочет заработать монету? – не теряя времени, начал переговоры Владимир, боясь, что в любой момент может появиться кто-то из подручных Винера.

– Давай! – выступил вперед один малец.

– Получишь, если сбегаешь в пансион мадам Караджич и скажешь, где я. Понял? Знаешь, где ее гостиница?

– Знаем, – загалдели мальчишки. – A не обманешь? За что тебя засадили австрияки?

– Я им очень не понравился. Бегите, чем скорее вы скажете обо мне, тем скорее вам дадут гостинцы.

Мальчишки убежали, а Кривцов, спрыгнув с топчана, начал мерить шагами камеру. Догадается ли Марта, как ему помочь? Сейчас все зависит от нее…

* * *

День прошел спокойно, если так можно назвать пребывание в камере полицейского участка. Владимир ждал, что появятся сам вахмистр или его церберы, и начнут вновь требовать денег или, паче того, решат посчитать ему ребра, чтобы сделать сговорчивее. В таком случае он решил оказать сопротивление и силой вырваться на волю. Вступать в схватку с полицейскими Кривцов не боялся – вахмистр явно не боец, а с двумя другими противниками он справится. Правда, такой оборот его не очень устраивал: стоит ли затевать побоище в участке и поднимать на ноги солдат? Но, с другой стороны, позволить избивать себя, означало поставить под сомнение успех всего предприятия – тогда прощайте пропуска, прощай Борло и желанная Румыния.

Однако его никто не потревожил. Даже поесть не принесли, не дали воды, не позвали на новую беседу в кабинет вахмистра. И от Марты ни слуху, ни духу. Сообщили ли мальчишки, где он находится? А если нет, то как теперь дать знать о себе? Конечно, женщины могут догадаться, что он задержан полицией, но какие меры они решатся предпринять для его освобождения?

Ночью, скорчившись на жестком топчане, – в камере оказалось очень холодно, – Владимир вертелся с боку на бок, строя планы освобождения, но, как на зло, в голову не приходило ничего путного.

Когда в зарешеченное оконце заглянул первый луч солнца, Кривцов был уже на ногах. Ему пришла в голову мысль, что Винер не зря вчера не проявлял никакого интереса к отправленному в камеру человеку, обвиненному в занятии контрабандой. Видимо, вахмистр послал своих подручных в город, арестовал Марту, а теперь будет добиваться денег, взяв ее заложницей. Нет, остается только одно – выломать доску из топчана и ждать появления тюремщика, чтобы проверить, окажется ли его череп крепче, чем доски, из которых сколочена мебель в «холодной». А там уже как кривая вывезет. Не сидеть же здесь вечно?

Неожиданно, он услышал, как кто-то тихо позвал за окном:

– Карел!

Владимир насторожился. Почудилось, или действительно позвали? Но вот снова слышен женский голос:

– Карел?! Ты здесь?

Подскочив к окну, он выглянул – какая-то нищая селяночка, покрытая широким клетчатым платком, прижимала к груди буханку хлеба, видимо, в надежде отыскать своего мужа или жениха и сунуть ему через прутья краюху, чтобы бедняга не помер с голоду.

– Чего тебе? – окликнул женщину Кривцов. – Нет здесь твоего дружка, уходи.

– Карел! – радостно вскрикнула крестьянка и, встав на цыпочки, подала ему буханку. – Скорее!

– Марта? – изумился фотограф. – Ты?

– Берите, быстрее, – отдавая ему хлеб, жарко шептала женщина. – Там все! Они приходили, но Магда помогла. Я жду!

Оставив в его руках каравай, она мигом повернулась и, закутавшись в платок, побежала по узкой улочке прочь от полицейского участка. Владимир хотел остановить ее, но не успел.

Сев на топчан, он положил рядом буханку и вымученно улыбнулся – все же она пришла, разыскала. Но что значили ее слова об ожидании? И что означает «там все»?

Кривцов подбросил буханку на ладони – слишком тяжела. Разломив ее, он увидел завернутый в промасленную бумагу пистолетик-хлопушку, из которого Марта ранила Орлича. Там же была коротенькая записка, всего два слова: «Черный лес».

Проверив браунинг, фотограф спрятал его в жилетный карман и принялся за хлеб, чувствуя, как урчит от голода в животе. Молодец Марта, теперь у него есть все, что нужно – хлеб и оружие.

Доев, он подошел к двери камеры и начал стучать. Через пару минут откинулась заслонка глазка, и голос толстяка недовольно спросил:

– Зачем стучишь? Кормить не велено.

– Мне надо срочно переговорить о вахмистром, – сообщил Владимир. – Передай ему, я согласен на все условия.

– Давно бы так, – пробурчал полицейский, отпирая дверь камеры. – Выходи, но не вздумай бежать. Шагай!

Вот и знакомая дверь кабинета. Интересно, повторится вчерашняя сцена или Винер будет один? От этого зависело многое.

Вахмистр сидел за столом, а в углу опять копошился полицейский, занимаясь граммофоном, установленным на тумбочке.

«Меломан! – разозлился Кривцов. – Или просто боится оставаться наедине с задержанным? Тогда совсем худо. Но делать нечего, проверим, что у Винера сильнее: жадность или страх?»

Конвоир подтолкнул фотографа к стулу посреди комнаты и привычно встал у косяка, прислонившись к нему спиной. Все, как вчера.

– У меня было время подумать, – глядя в пол, начал Владимир.

– Похвально, похвально, – осклабился Винер, показав золотые коронки на передних зубах. – Кстати, вы отлично говорите на немецком, Пигель.

– Я не Пигель, – поднял на него глаза Кривцов. – Мне есть, что сказать вам, господин вахмистр, но…

– В чем дело? – насторожился Винер. – Договаривайте, здесь все свои. Не стесняйтесь.

Заметив, что полицейский в углу отвернулся к граммофону, фотограф сделал пальцами условный знак контрабандистов, означавший «золото». Вахмистр откинулся на спинку кресла и прищурился:

– Впрочем, если ты хочешь поговорить наедине… Выйдите на минутку, – обратился он к подчиненным, – подождите в коридоре, но не уходите далеко, я позову.

Полицейские вышли. Кривцов вместе со стулом придвинулся ближе к столу. Оглянувшись на дверь, как бы желая убедиться, что их никто не может подслушать, он выхватил из жилетного кармашка пистолет и направил его на вахмистра.

Винер побледнел. На висках у него выступили мелкие бисеринки пота. Как зачарованный глядя на темную дырочку ствола, вахмистр потянулся к открытому ящику стола.

– Руки! – шепотом приказал Кривцов и Винер, словно обжегшись, отдернул руку от ящика.

– Чего тебе надо? – часто моргая, спросил он. – Ты же не выйдешь отсюда!

– Говори потише, – предупредил Владимир. – И не вздумай звать своих болванов, я успею продырявить тебя раньше, чем они примчатся. Где бланки пропусков?

Вахмистр молча показал на шкаф, нервно кривя губы под рыжими усами: надо же так вляпаться, да еще в собственном кабинете. Он уже решил: жизнь всегда дороже, а с подчиненных потом можно шкуру спустить за то, что не обыскали как следует этого Чавелку, или как его там?

– Положи руки на стол, – велел Кривцов. – Теперь медленно встань и подойди к шкафу. Учти, я попадаю в подброшенную крону!

– Да, да, – бочком идя к шкафу и не сводя глаз с оружия в руке фотографа, кивнул вахмистр. – Вот бланки.

– Садись, выписывай пропуска… Так, промакни чернила. Молодец! Вложи бланки в паспорта и медленно подай мне.

Взяв документы, Владимир сунул их в карман и поднялся:

– Выходи из-за стола!

– Зачем? – не двигаясь, спросил Винер. – Я сделал все, что вы хотели.

– Еще не все, – не опуская направленного на вахмистра оружия, Кривцов обошел стол и взял из ящика пистолет Винера. Одной рукой вытащив из него обойму, он положил ее в карман, потом схватил полицейского за ворот мундира:

– Поднимайся! Совершим маленький моцион.

Винер понуро поплелся к двери и неожиданно равнулся, собираясь закричать. Однако Кривцов был начеку – сжав шею вахмистра, он приставил пистолет к его виску:

– Убью, мерзавец! Только пикни!

– Понял, – трясущимися пальцами застегивая пуговицы, заверил Винер. – Я все понял.

Взяв его под руку так, чтобы не было видно упертого в бок вахмистра пистолета, Владимир повел полицейского к дверям, предупредив:

– Скажешь, что мы отойдем ненадолго, пусть ждут тебя в участке.

Улыбаясь и подталкивая стволом едва переставлявшего ноги заложника, Кривцов вывел его в коридор, где стояли толстяк и второй полицейский, ожидая разрешения начальника вернуться в кабинет.

– Я сейчас, подождите меня, – глухим голосом сообщил Винер удивленно вытаращившим глаза подчиненным и, увлекаемый фотографом, заторопился на улицу.

– Господин вахмистр! – окликнул его толстяк, видимо почуяв неладное.

– Потом, потом! – отмахнулся Винер, подав голос после жестокого тычка стволом в ребра. – Ждите!

На улице редкие прохожие оглядывались вслед странной паре, шагавшей под руку – незнакомый мужчина спешил вместе с известным всему местечку вахмистром, заставляя того чуть ли не вприпрыжку скакать рядом с собой.

– Куда мы бежим? – хватая ртом воздух, спросил Винер. – Я же без головного убора! На нас смотрят!

– Там фуражка не понадобится, – усмехнулся Владимир. – Я тоже без часов и галстука.

– Вы сумасшедший, – бубнил вахмистр. – Если попадется патруль, они нас остановят!

– Ничего, доберемся переулочками, – не сбавляя темпа, ответил Кривцов. – Шевели ногами!

Вскоре улички остались позади, дорога запетляла среди деревьев. Постепенно заросли становились все гуще, начался Черный лес, вплотную подступавший к городку. Но где искать Марту? Не будешь же бегать и аукать? И еще этот рыжий австрияк камнем виснет на руке, заплетаясь нога за ногу.

Вдруг ветви придорожного куста раздвинулись. Владимир увидел лошадь, запряженную в повозку. Рядом с ней стояла Марта.

– Сюда, – позвала она, – скорее!

– Куда вы хотите меня везти? – упираясь заупрямился вахмистр. – Будьте милосердны, Чавелка!

Неожиданно он вырвался и бросился в заросли, с шумом ломая ветви, стремясь скрыться среди зелени и потеряться в лесу. Владимир кинулся за ним, догнал и прыгнул на спину Винеру, сбив его с ног.

Вахмистр кусался и царапался, как разъяренная кошка, норовя схватить противника за горло или, изловчившись, пнуть коленом в промежность. Видимо, полицейский понял, что его не собираются убивать, и это придавало ему силы, а, может быть, совсем наоборот – он сопротивлялся, пытаясь сохранить жизнь во что бы то ни стало?

Наконец Кривцову удалось поймать руку Винера на болевой прием и завернуть ее за спину, уложив вахмистра лицом вниз.

– Оу-у! – завыл полицейский, молотя ногами по землек и выгибаясь всем телом, в надежде хоть немного ослабить боль.

– Тихо, тихо, – сев на него верхом и вытягивая из брюк Винера ремень, приговаривал фотограф. – Потерпите, господин вахмистр.

Связав начальнику полицейского участка руки, Кривцов сунул ему в рот большой пучок травы. Потом повел пленника в овраг.

Винер опять пытался упираться и мычал, бешено вращая глазами, но понукаемый пинками, вынуждено подчинился. Схватившись обеими руками за пояс его брюк, Владимир резким рывком разорвал их по шву на половинки. Брючины тут же съехали вниз, обнажив сиреневые шелковые кальсоны вахмистра. Еще одно усилие, и нижнее белье полицейского тоже с треском разорвано.

Вздрагивавший от страха, полуголый вахмистр дернулся, но запутавшись в штанинах, тут же упал на бок. Убедившись, что без посторонней помощи он вряд ли поднимется, Кривцов выбрался из оврага.

Увидев спешившего к ней Владимира, Марта хлестнула лошадь. На ходу вскочив в повозку, фотограф взял из ее рук вожжи и спросил:

– Вещи целы?

– Не беспокойтесь, все в сохранности, – разматывая укутавший ее голову крестьянский платок, ответила женщина. – Я боялась, что вам не удастся, или пойдете не в ту сторону.

– Кто устроил такой маскарад? —1 улыбнулся Владимир. – Из окна я сразу не признас вас в этаком наряде.

– Магда. Если бы не она… – Марта всхлипнула и закрыла лицо платком.

– Ну, полно, полно, – обнял ее одной рукой за вздрагивающие плечи Кривцов. – Хуже бывало! Кстати, наша добрейшая хозяйка не догадалась собрать провизии на дорогу? А то я голоден, как черт. В гостях у господина Винера не кормили.

– Там, в повозке, корзина, – сквозь слезы улыбнулась женщина. – Вот ваш револьвер и отдайте мой. Все-таки он пригодился?

– Даже не раз, – покосился на нее фотограф. – А лошадь чья? Тоже Караджич? Тогда вахмистр мог ее узнать.

– Лошадь и повозку Магда просила оставить у ее знакомого в предместье Борло, – доставая из корзинки бутыль молока и хлеб, объяснила Марта. – Может быть, остановимся? Вы перекусите и приведете себя в порядок.

– Ничего, – взяв бутылку, весело откликнулся Владимир. – Я это сделаю, когда доберемся до Борло…

* * *

На крыльцо дома священника Кривцов поднялся уже в сумерках. Марту он предусмотрительно оставил у знакомого Магдалины Караджич, который оказался местным портным. Немного отдохнув, почистив одежду и побрившись, фотограф отправился побродить по городу. Он решил проверить адрес явки, данной ему Вороном, и издали понаблюдать за ней, чтобы избежать возможных ненужных осложнений.

Как оказалось, полученные с таким риском пропуска в приграничную зону очень понадобились: на дорогах к Борло стояли военные патрули, придирчиво проверявшие документы. К счастью, бумаги, предъявленные фотографом и его спутницей, не вызвали у них никаких подозрений.

В провинциальном Борло было много военных, чуть ли не в каждом доме квартировали офицеры, и Кривцов понял, что сюда скоро придет война. Когда? Кто может это точно знать, кроме монархов и высших чинов в Генеральных штабах, давно разрисовавших карты синими и красными стрелами направлений будущих ударов по противнику? Да и они тоже вряд ли назовут точную дату и время, поскольку обстановка на театре военных действий постоянно менялась, а вместе с ней претерпевала изменения и без того весьма изменчивая политическая конъюнктура. Поэтому стоило поторопиться закончить здесь все дела и уехать подобру-поздорову.

Выбрался ли из оврага Винер? Что он станет делать, вернувшись в полицейский участок? Поднимет на ноги солдат, даст депешу в Борло, предпримет меры к розыску и задержанию бежавшего из-под стражи коммерсанта, обвинив его во всех смертных грехах и попытке убийства полицейского чиновника? А если еще вахмистру попадется на глаза ориентировка из Вены?

Нет, скорее всего, Винер не захочет огласки случившегося с ним. Как говорят китайцы, «постарается сохранить лицо», скроет от начальства, а по возможности и от подчиненных, неприглядную историю. К чему господину вахмистру дурная слава, тем более если он любит обирать торговцев и контрабандистов, сколачивая состояние в период военного лихолетья на территории, оккупированной армией Австро-Венгрии? Не ровен час, слухи дойдут до генерал-губернаторства и лишат теплого местечка, а вместе с ним и ставших привычными барышей.

И все же, как бы там ни было, задерживаться в Борло не с руки. Надо переправлять Марту в Румынию и возвращаться. Время не ждет,

Решив не выспрашивать дорогу, чтобы не привлекать к себе внимания, Владимир ходил по улицам, отыскивая церковь Святого Андрея, рядом с которой должен стоять нужный ему дом. Найдя его, он быстро выяснил у словоохотливого торговца, что там живет настоятель храма, отец Иоанн. Кавка и здесь оказался весьма предусмотрительным: к врачам и священникам обращаются в любое время разные люди, поэтому визит незнакомца не вызовет подозрений.

Осмотрев дом, Кривцов зашел в храм поглядеть на отца Иоанна. Дородный, чернобородый настоятель вел службу не торопясь, по чину. Хор пел слаженно, но церковь была старенькая, бедная; видно, приход не велик, а поток приношений на нужды храма оскудел: люди заняты другими, более земными делами.

Поставив свечу святым угодникам, фотограф вышел на паперть, увидел на другой стороне улицы кофейню и направился туда. Устроившись за колченогим столиком с чашкой черного, как гуталин, кофе, горечь которого не мог смягчить даже сахарин, он начал наблюдать за явкой.

Условный знак, сообщавший посвященным, что их здесь ждут, находился на положенном месте. Но следовало все проверить, чтобы избежать даже малейшего риска. Поэтому Кривцов потягивал густой, сваренный на турецкий манер кофе, курил и наблюдал. Когда на город начали спускаться сумерки, он, наконец, решился…

Открыла ему служанка, пожилая, сгорбленная женщина в темном платье. Услышав, что гость желает видеть отца Иоанна, повела его в глубь дома и оставила в небольшой гостиной, обставленной старомодной мебелью. Через минуту появился сам настоятель, одетый в легкую домашнюю рясу.

– Чем могу служить? – благословив Владимира, священник пытливо поглядел на него черными глазами.

– Нам нужно окрестить младенца, святой отец, – произнес первые слова пароля фотограф.

– Мальчика или девочку?

– Мальчика. Роды проходили тяжело, мы боимся, как бы он не остался раньше времени сиротой.

– На все воля божья, – широко перекрестился отец Иоанн. – Кто вы будете младенцу?

– Я его родной дядя со стороны матери.

– Окрестим в пятницу. И наречем в честь Святого Андрея… Вы задержались, – предлагая Кривцову присесть, мягко укорил священник. – Я уже несколько дней жду. Что-нибудь случилось?

– Долго рассказывать, – усмехнулся Владимир. – Можете переправить нас сегодня ночью?

– Вы принесли плату проводникам? – вопросом на вопрос, ответил отец Иоанн.

– Да, – Кривцов положил на стол кисет с золотом. – Должен вас предупредить, что со мной женщина. Мы вместе уходим туда, а потом я возвращаюсь.

– Как скоро? – пряча кисет в настенный шкафчик, поинтересовался настоятель.

– Не позже, чем через сутки.

– Хорошо. Когда совсем стемнеет, приходите к храму. Надеюсь, все удастся. Храни вас Господь!

– Люди надежные? – уже собираясь уходить, спросил фотограф. – Им можно доверять?

– Вас поведет мой брат, – ответил священник…

Вернувшись к портному, Кривцов нашел Марту сидящей с книгой у свечи. Обернувшись на звук шагов, она вопросительно поглядела на него, стараясь скрыть тревогу.

– Сегодня, – опускаясь на стул, сообщил Владимир. – С собой берем только самое необходимое. Остальное бросьте или отдайте жене портного. Сейчас надо поесть и отдохнуть. Выходим в десять.

– Мне отчего-то страшно, – глядя на язычок пламени свечи, призналась женщина.

– Не надо думать о неудаче, – посоветовал Кривцов. – Случиться, конечно, может всякое, но… У нас за плечами нелегкий путь. Так давайте пройдем его до конца, том более, осталось не много.

– Кто знает, что ждет впереди, – протянула Марта и резко захлопнула книгу. – Пойду собираться…

Из дома портного они вышли, когда на улицах уже зажглись редкие фонари. Стараясь держаться ближе к домам, чтобы не попасться на глаза патрулям, фотограф знакомой дорогой привел женщину к церкви Святого Андрея. Смутно белевший в темноте храм казался значительно больше, чем днем. Где-то закричал ворон, и Кривцов вспомнил старую казачью примету – если ворон кричит справа от тебя, жди удачи.

Неожиданно из темноты вышла закутанная в черное фигура и направилась к притаившимся у ограды Владимиру и Марте. Фотограф сунул руку под пиджак, нащупывая рукоять револьвера, но узнав священника, облегченно вздохнул:

– Это вы, отче?

– Я… Сейчас приедет Петр, он никогда не опаздывает.

Через несколько минут по брусчатке мостовой затарахтели колеса, появилась большая ломовая телега, груженая пустыми бочками. Сидевший на козлах рослый мужчина придержал лошадей и спрыгнул на землю. Приветственно помахав рукой стоявшим у ограды, он начал распускать толстую веревку, стягивавшую бочки. Сняв одну из них, он поманил к себе фотографа.

– Полезайте, – возчик показал на узкую щель между бочками. – Когда выберемся из города, выпущу.

Кривцов подсадил Марту и следом за ней протиснулся между еще хранивших запах кислого вина бочек. Сзади загремело и стало темно. Беззлобно ругаясь на нетерпеливо переступавшую копытами лошадь, Петр затянул веревку, снова взобрался на козлы. Телега тронулась.

– Долго нам ехать? – ощупью отыскав руку Владимира, шепотом спросила Марта.

– Не знаю, – ответил фотограф. – Доверимся проводнику.

Вскоре колеса телеги перестали стучать по булыжной мостовой: город кончился. Сквозь щели между бочек потянуло прохладой, стал слышен шум деревьев. Наконец колымага встала.

– Вылезайте, – сняв бочку, приказал Петр. – Сойдите с дороги и ждите. Я спрячу лошадь, а потом вернусь за вами. Не разговаривайте, не курите. Граница близко!

Беглецы затаились в кустах. Совсем рядом темнел лес, по небу плыли подгоняемые ветром лохматые тучи, укравшие свет луны и яркие точки звезд. Неужели их провожатый специально выбирал ночку, или так получилось? Кажется, даже принялся накрапывать мелкий дождь, похожий на водяную пыль?

Петр появился из темноты совершенно бесшумно и повел их в глубь леса. Видимо, дорога была ему хорошо знакома: он шел уверенно, не натыкаясь на деревья и ни разу не наступил на сухую ветку, готовую громко захрустеть под ногой. Кривцов даже подумал, что проводники специально очищают тайную тропу от валежника и камней.

Остановившись, брат священника постучал палкой по стволу дерева. Впереди из темноты донесся ответный стук.

– Нас ждут, – бросил через плечо Петр, прибавив шагу.

Марта заторопилась следом. Замыкал маленькую группу Владимир, старавшийся унять одолевавшую его тревогу – удастся им проскочить или нет? Конечно, граница здесь охранялась слабо, но могли возникнуть непредвиденные случайности.

В зарослях кустов слабо мигнул фонарь, раздался тихий свист.

– Мариан? – шепотом позвал Петр. Из кустов появился высокий тощий человек в темной одежде.

– Готовы? – сипловатым баском спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел вперед.

Тропинка начала подниматься в гору, появились большие камни, почва под ногами стала тверже и Кривцов подумал, что если им придется пробираться по горам и скакать подобно козам с одной скалы на другую, то не худо бы иметь веревку для страховки. А если вдруг впереди ждет мостик, типа того, по которому довелось переползать через пропасть, спасаясь от банды Орлича? Одолеть такое препятствие в темноте не легко. Впрочем, коли доверился проводникам, то шагай, не спрашивая ни о чем.

Примерно час они поднимались, делая короткие привалы, чтобы женщина могла немного отдохнуть. Выпивали по глотку воды из баклаги Петра и снова карабкались по тропке, становившейся все более узкой и крутой. Наконец, Мариан протиснулся в щель между валунами и зажег фонарь. После темноты его свет показался ослепительно ярким, поэтому Владимир не сразу заметил черный провал лаза у корней колючего куста.

Мариан лег на живот, вползая в отверстие. Мелькнули подошвы его сыромятных постолов, откуда-то донесся глухой голос:

– Лезьте!

Перекрестившись, Марта полезла в черную дыру. Украдкой вздохнув, Кривцов тоже лег, ощутив запах камня и пыльной земли. Потом раздвинул ветви колючего кустарника, сунув голову в отверстие. Оттуда пахнуло сыростью. Впереди желто светил фонарь проводника и пораженный фотограф увидел, что Мариан стоит почти во весь рост в пещере, уходящей далеко в глубь горы. Рядом с ним прижалась к стене Марта.

Почувствовав, как Петр подталкивает его, Владимир влез в пещеру. Через несколько секунд появился брат священника, топорща в улыбке черные, как смоль, усы:

– Здесь нам стража не страшна, – объяснил он. – Но не будем задерживаться. Вперед!

Подняв фонарь, Мариан повел их подземной галереей, по всей вероятности много лет назад промытой бешеным потоком воды, год за годом точившим камни, прокладывая себе путь. И сейчас под ногами журчал мелкий ручеек, который в весеннее половодье или при осенних затяжных дождях наверняка вспухал, заполняя пещеру мутной водой.

Идти пришлось согнувшись, на легкие давила сырая духота, и фотограф вздохнул с облегчением, почуяв дуновение свежего воздуха. Значит, впереди выход из подземелья?

Действительно, вскоре галерея расширилась, тяжело нависавший над головами каменный свод поднялся, открылась криво рассекавшая скалу щель. Мариан задул свечу в фонаре и первым выбрался наружу.

– Видите, – показал он на слабо мерцавшие огоньки далеко внизу. – Румыния! Сербия осталась там, за горой. Петр будет ждать здесь, а я спущусь с вами в долину. Лучше, если вы вернетесь сегодня же ночью.

Проводник вопросительно поглядел на Кривцова, призывая его не задерживаться, но тот не согласился:

– Нужно посадить женщину на поезд. Только после этого я могу возвращаться.

– Ладно, – обреченно вздохнул Мариан, – пошли.

Казавшиеся близкими огоньки городка, раскинувшегося у подножия гор, словно никак не хотели приблизиться вплотную: тропинка петляла, то опускаясь, то поднимаясь, огни появлялись то справа, то слева, то впереди. Только когда небо начало сереть, и по нему растеклось предрассветное молоко, путники очутились в долине.

Около полуразрушенной часовни, спрятавшейся в придорожных кустах, Мариан остановился:

– В город мне ходить не стоит, – прищурился qh на занимавшуюся утреннюю зарю, – я останусь тут. У вас есть леи?

– Да, румынские деньги у меня есть, – ответил Кривцов.

– Хорошо, – кивнул проводник. – Когда войдете в город, идите прямо по улице до первого перекрестка. Потом свернете направо и эта дорога приведет к станции. Не задерживайтесь.

Он перепрыгнул через неглубокий кювет и исчез в зарослях.

Меньше чем через час Кривцов и Марта добрались до станции железной дороги. Оставив женщину в буфете, Владимир купил билет на первый поезд до Бухареста и побежал на почту, дать телеграмму. Вернувшись, он нашел Марту на перроне.

– Ну вот, пора расставаться, – вручая ей билет, улыбнулся он. – Телеграмму я дал, на вокзале в Бухаресте вас встретят.

– Да, я знаю, кто меня должен встречать. – Она нежно погладила его по небритой щеке. – Спасибо вам, Карл! Спасибо за все! Прощайте!

Неожиданно Марта обняла Кривцова и крепко поцеловала в губы. Потом оттолкнула и, отвернувшись, глухо сказала:

– Я даже не имею права подарить вам что-нибудь на память, или узнать ваше имя.

– Я тоже, – вздохнул фотограф.

Вдалеке, скрытый поворотом, протяжно прокричал паровоз. Дежурный по станции ударил в колокол, извещая о прибытии поезда…

* * *

Очередной доклад о положении на театре военных действий закончился. Царь разрешил курить и подал пример, первым достав из шкатулки турецкую папиросу. Поднеся к ней горящую спичку, он показал глазами на спину одного из генералов, выходивших из салона. И тут же, ловивший каждое движение государя адъютант, сорвался с места. Догнав генерала в дверях, он шепнул:

– Его Величество хочет говорить с вами…

– Владимир Михайлович, я попросил вас задержаться, – глубоко затянувшись, медленно начал Николай, явно подыскивая приличествующие случаю слова. – Хотелось бы узнать, нашли вы наконец способ обойти австрийскую разведку и помочь генералу Брусилову? Прошло достаточно времени. Пора наступать!

– Да, государь, – поклонился генерал. – Весьма способный офицер разведки Генерального штаба, длительное время работающий в Австрии, выполнил задание. Осмелюсь просить наградить его, поскольку операция проведена блестяще, несмотря на огромные трудности и риск для жизни.

– Похвально, – царь повеселел и даже улыбнулся, что случалось в последнее время не часто. – Как его имя?

– «Искандер», Ваше Величество.

– Искандер? Он что, азиат?

– Никак нет, государь. «Искандер» его агентурный псевдоним. Мы используем их во избежание расшифровки наших разведчиков, нелегально работающих за границей.

– Ну да, конечно, – несколько разочарованно кивнул Николай. – Внесите его имя в списки представленных к награде. Какой у него чин?

– Войсковой старшина. Донское казачье войско.

– О, так он из казаков? – снова оживился царь. – Похвально, похвально! Как это у Лермонтова? «Из тех сынов отважных Дона, которых Рейн, Луар и Рона видали на своих брегах?» Так, кажется? Подумайте о производстве его в полковники. Я подпишу.

– Благодарю, Ваше Величество, – снова поклонился Владимир Михайлович.

– Более вас не задерживаю, генерал, – ласково улыбнулся Николай. – Буду рад, если вы всегда начнете приносить такие же добрые вести…

* * *

Ранним летним утром провинциальный фотограф Курт Барток сошел с поезда на небольшой станции родного австрийского городка. Весело насвистывая, он направился по узкой улочке к центральной площади, где располагалось его ателье с уютной холостяцкой квартиркой на втором этаже.

Неожиданно из-за угла навстречу ему выскочил вечно куда-то спешащий учитель Вайнерт. Чуть не столкнувшись с фотографом, он, как кузнечик, отпрыгнул и, радушно улыбаясь, поклонился:

– Господин Барток! С приездом. Как в столице? Ведь вы, кажется, ездили в Вену? Какие новости?

– Все нормально, господин Вайнерт, – вежливо приподняв шляпу, ответил Кривцов. – Вспоминая о столичной дороговизне, понимаешь, что дома лучше. А вы с утра пораньше на станцию, к знакомому телеграфисту?

– Да, да, – нетерпеливо пританцовывая, подтвердил учитель. – Вы знаете, – он доверительно наклонился к фотографу, – я буквально чувствую, как назревает нечто грандиозное.

– И что же? – заинтересовался Владимир.

– Пока не знаю, – задумчиво почесал кончик носа Вайнерт. – Но что-то будет.

– Ладно, надеюсь, потом вы расскажете о самых свежих новостях? – поклонившись, Кривцов отправился дальше.

– Непременно, – пробормотал занятый своими мыслями учитель и вспомнил, что в городке есть такая новость, которой отсутствовавший почти месяц хозяин фотоателье не знает. Но тот уже скрылся, повернув за угол.

Поколебавшись немного – побежать за Бартоком или, все же, идти на станцию? – Вайнерт выбрал второе и продолжил путь к знакомому телеграфисту в надежде узнать о положении на фронтах раньше утренних газет.

Тем временем фотограф добрался до дома. Войдя в маленький вестибюль ателье, он привычно провел пальцем по конторке – пыли не было. Значит, госпожа Осовская, у которой есть ключи, за время его отсутствия следила за порядком.

Поднявшись на второй этаж, Кривцов отпер двери квартиры и распахнул окно – в комнате показалось душновато, особенно после утренней прогулки на свежем воздухе. Поставив саквояж, он устало опустился в кресло. Кажется, только вчера состоялась встреча с Кавкой, а сколько времени пришлось провести в дорогах. Страшно подумать.

Услышав знакомое покашливание, Владимир обернулся. В дверях стоял Шама. Заговорщически подмигнув, он улыбнулся:

– С приездом, господин фотограф! Дай петников на пивечко?

– А-а, это ты, бродяга, – засмеялся Кривцов. – Ну, чем обрадуешь?

– От Кавки, – словак вытащил из-за отворота куртки большой пакет. – Кстати, у вас новый сосед. Квартиру Нерата снял бакалейщик.

– Вот как? А что же нотариус?

– Он скончался, – потупился Шама.

– Да? От чего?

– Любопытство, – усмехнулся словак и, уже выходя, бросил: – Кавка просил передать благодарность…

Владимир вскрыл пакет: Ворон, как всегда, предельно внимателен – внутри оказались счета гостиниц, в которых останавливался за время деловой поездки владелец фотоателье, накладные на получение уже оплаченных фотоматериалов, несколько писем от представителей фирм, готовых обсудить с господином Бартоком предложения по изготовлению рекламных фотографий, пачка денег, железнодорожные билеты и даже подарок, купленный в столице для госпожи Осовской.

Открыв обтянутый тонкой кожей футлярчик, Кривцов полюбовался серьгами и кольцом с мелкими бриллиантиками, зажатыми в тонкие лапки из черненого серебра. Да, Кавка верен себе.

Распаковав саквояж, фотограф отправился на кухню и сварил кофе. Услышав, как внизу звякнул колокольчик, он заторопился к дверям: наверное, это госпожа Осовская. Но в вестибюльчике стоял жандарм Геллер.

– Доброе утро, господин Барток, – трубно высморкавшись в большой клетчатый платок, сказал он. – Извините, что так рано, но долг службы обязывает. Разрешите?

– Конечно, конечно, – Кривцов пригласил его подняться в квартиру. Зная слабость блюстителя порядка, без лишних слов выставил на стол бутылку и маленькие рюмочки. – Не откажите отметить мое возвращение, господин Геллер.

Жандарм присел к столу, расправив пальцем пышные усы, взял рюмочку и лихо опрокинул ее в широко открытый рот.

– Вы путешествовали почти месяц, господин Барток, – вертя рюмочку в узловатых пальцах, осторожно начал Геллер. – Знаете, что тут случилось?

– Нет. А что? – фотограф предложил незваному гостю сигару. Закурили.

– Приличный табак, – глядя на кончик сигары, скупо похвалил жандарм. – Так вы совсем ничего?.. Впрочем, зачем тянуть. Убили вашего соседа, нотариуса Нерата.

– Бог мой, – отшатнулся Кривцов. – Но за что? Кому он мог помешать? Дом ограбили?

– Темная история, – тяжело вздохнул Геллер. – Темная и странная. Поймите меня правильно, господин Барток, я отнюдь не подозреваю вас в причастности к этому страшному преступлению, но долг службы…

– Что вы, что вы, – выставил перед собой ладони фотограф. – Спрашивайте все, что вам нужно.

– Мне не хотелось вызывать вас в участок, – снова вздохнул Геллер и налил себе еще. Выпил, глубоко затянулся сигарой, и доверительно наклонился через стол к Кривцову. – Но начальство торопит. Вы наверное, единственный человек, с кем я не побеседовал. Да еще сумасшедший словак. Правда, с ним и говорить-то не о чем. Дурак он и есть дурак, пусть даже покалеченный войной. Когда вы уехали, господин Барток?

– Знаете что, – словно раздумывая, предложил Владимир. – Пожалуй, я покажу вам счета и билеты. Так будет проще.

– Давайте, – вновь наполняя свою рюмку, согласился жандарм и начал просматривать поданные фотографом бумаги.

Видно было, что Геллер интересуется ими значительно меньше, чем содержимым стоявшей перед ним бутылки, но, тем не менее, он прочел все счета и проверил билеты. Допив спиртное, жандарм откинулся на спинку стула и блаженно полуприкрыл глаза.

– Знаете, этот Нерат, оказывается, был порядочной свиньей. Когда я осматривал его квартиру, обнаружил в стене нишу, через которую он подслушивал все, что делалось в вашем салоне.

– Не может быть! – изумился Кривцов.

– Хотите верьте, хотите нет, но это так. И еще у него нашли большую коллекцию картинок с голыми девками и прочей мерзостью. Не скрою, некоторые склонны считать одной из возможных причин его смерти соперничество и ревность…

– О чем вы, господин Геллер? – прервал захмелевшего жандарма Владимир. – Какая глупость!

– Но я же не сказал, что сам так считаю! Думаю, дело теперь закроют в связи с невыясненными обстоятельствами.

Внизу звякнул колокольчик, возвещая о приходе нового гостя. На лестнице послышались легкие шаги и шорох платья.

– Курт! Ты приехал? – на пороге комнаты стояла госпожа Осовская.

Увидев жандарма, она немного смутилась и вежливо пожелала ему доброго утра.

– Курт, я принесла свежие булочки.

– Я, пожалуй, пойду, – Геллер тяжело поднялся и неуклюже поклонился кондитерше. – Всего доброго.

– О, Курт! – едва дождавшись, когда за жандармом закроется дверь, госпожа Осовская бросилась на шею Кривцову. – Я так скучала! А ты мне даже ни разу не написал. У-у, противный! Ты, наверное, устал? Сейчас я сварю кофе.

– Да, дорогая, – нежно поцеловав ее маленькое ушко, покорно согласился фотограф. В конце концов, прелестная тридцатилетняя вдова с двумя кондитерскими – тоже приобретение, да еще какое. Нельзя же жить здесь год за годом, оставаясь бобылем? Когда-то это начнет казаться весьма подозрительным.

– Я совсем забыла, – кондитерша мягко высвободилась и подала ему стопку газет. – Твоя почта.

Кривцов взял. Среди пачки газет оказалась открытка: ничего не значащий текст, стандартно-вежливые фразы, а на обороте вид императорского дворца. Значит, Марта добралась благополучно!

– Кто тебе пишет? – заглянула через его плечо госпожа Осовская.

– Так, один из поставщиков, – с безразличным видом показывая ей открытку, улыбнулся Владимир. – А где же обещанный кофе?

Собирая на стол, кондитерша нежно смотрела на своего Курта, стараясь ненароком коснуться его руки, плеча, ласково провести по волосам. Да, он ее, только ее! Конечно, Барток не так молод, но станет отличным мужем – добрым, домашним, милым, тихим. Именно о такой партии она мечтала с тех пор, как овдовела…

Кофе пили у окна, где ветерок с улицы приносил приятную прохладу.

– Смотри, как торопится Вайнерт, – засмеялась госпожа Осовская, показав Кривцову на бестолково размахивавшего руками учителя.

Натыкаясь на прохожих, он почти бежал, ничего не замечая вокруг. Однако, услышав, как его позвали, остановился.

– Что стряслось, господин учитель? – крикнула в окно кондитерша.

– Ужасные вести, ужасные! – подняв голову, ответил Вайнерт.

– Не надо паниковать, дорогой мой, – складывая газету, лениво откликнулся фотограф. – Скоро мы сломим сопротивление лягушатников под Верденом, и Париж наш.

– Вы ничего не знаете?! – брызгая слюной, заорал учитель. – Этого еще нет в газетах! Я сейчас был на станции. По телеграфу передали, что вчера русские корпуса под командой генерала Брусилова неожиданно перешли в наступление и глубоко прорвали наш фронт под Луцком. Казаки атакуют! Армия на грани катастрофы!

Госпожа Осовская испуганно вскрикнула и уронила чашечку с кофе. Кривцов бросил взгляд на календарь – было пятое июня 1916 года…

Content

Василий Веденеев
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ФОТОГРАФ

* * *