Наталья Метелева

Ярь

Ярость раздирает горло, вырывается, летит над моим телом, вспарывая мрак:

— Да-вай! Да-а-а-ва-а-ай!!!

— Ур-рр! Ррраув… — грохочет тьма, поглощая крик.

Где-то там, во тьме — Янка. Танцует — час, два, пять, сутки. Что здесь время? Ничто. Янка танцует вечность. Пламенеет маленькое гибкое тело — дунь, и погаснет. Мерцающая точка, едва различимая в бездне. Огненная снежинка. То ли она тает, то ли я. Ярче! Не угасай, Янка! Она вспыхивает, пульсирует, ускоряя ритм.

Мне мало этого света. Это жабьи глаза улавливают единственный фотон за тысячи миль. Я — не жаба, мне нужно все солнце, все звезды! Мне надо быть ближе к Янке. Держать ее за руку. Обнять. Вдохнуть жизнь. Ослепнуть от солнца, вспыхнувшего между нами, вокруг нас.

Но я — здесь. А там — Янка и те, неведомые, кто пьет ее танец. Я не вижу их глаз. У них нет глаз. У них нет ничего, даже имени. Вру. У них есть мы. Наша мысль о них, наш страх. Хищная пустота развалилась сплошной тьмой на сотни световых лет и пьет Янку через соломинку фотона.

— Ррауурррв! — урчит тьма.

— Давай! Держись, Янка! — выплеск яри вывернул меня наизнанку. Сила ушла. Слишком быстро на этот раз. И шепота достаточно, мысли: «Гори, Янка! Я с тобой…»

Нас десять живых. Локоть товарища — ближе некуда. Дружеские локти — враги моих ребер. «Дыши двухмерно, экономь локус!» — шипел поэт и программёр Яша Осин. Локус… Лоскут, оторванный от корабля. Место пять на пять шагов. Клочок мрака и смрада.

Копошимся, как черви в банке рыбака. Ждем, когда насадят на крючок. «Рыбаки» — как их окрестил Влад? жрабы? мражи? какая разница! — даже не вытаскивают червя. Всё происходит здесь же. Человек начинает судорожно дергаться, хрипеть. И светиться. Бледно, как светлячок. Зыбко, как болотный огонек. Но в сплошной тьме этот свет слепит нас. Мы шарахаемся, вжимаемся в пол, в гладкие, склизкие, как рыбий пузырь, стены — дальше, как можно дальше от светляка, лишь бы не задело.

Когда вспыхнул первый из нас, вокруг него еще была толпа — почти сотня человек добралась до кают-компании прежде, чем крышка захлопнулась. И светляк задел всех, кто был рядом. Как они кричали! — как в кислоте таяли. С тех пор — шарахаемся, смотрим, цепенея от безнадежности.

— Как она? — хриплю, очнувшись. Влад распластался рядом, едва дышит. Я узнаю его по запаху — плотному, бычьему.

— Еще там.

— Сколько уже?

— Трое суток. Наверное.

Время — не для нас. Здесь его нет. Есть часы Командира, единственные на всех. Древнее древнего, механические, с фосфорными стрелками. Мы кончимся раньше, чем размотается пружина.

— Черт! Слишком долго. Че-ооррт!!! — кулак врезается в стену. Та слегка прогибается и плюет в лицо слизью. Питательной мерзостью, благодаря которой мы живы. Есть ее немыслимо — выворачивает. Да и не надо. Она сама впитывается в кожу. Проникает с каждым вдохом. Если бы еще не знать, откуда она здесь!

Они — мражи? жрабы? дерьмо! — существа находчивые. Светляки сгорают почти дочиста, в невидимый, невесомый пепел, растертый до кварков. В корм. Манну небесную. «Из микроволновки», — сказала Джосси. И сошла с ума. Она визжала на каждого, взятого жрабами. Безостановочно, тонко. До следующего светляка. Так ввинчиваясь в каждый нерв, что хотелось ее придушить. Однажды визг исчез. Во тьме, навсегда. Я часто молчал о Джосси. Белокурая голубоглазая Джосси. Молилась ли ты на ночь? На бесконечную, безысходную ночь? На тьму кромешную?

Мы молимся на тьму, которая нас пожирает. Молимся молча. Про себя. Про всех. Больше смерти мы теперь боимся света. Свет — это смерть светляка.

— Заметил, Лесь? А ведь за это время — ни одного светляка! — засыпая, бормочет Влад, и я чувствую, что он улыбается. — Ни одного, блин…

Ему хорошо улыбаться. Это не он падает искрой в бездну, танцуя и сгорая дотла. Одна за всех сгорает. Держись, Янка!

Трое суток без жертв. И — всем нутром, всей кипящей ненавистью чую — не будет их больше. Трое суток! А было — каждый день. Или ночь? Регулярно. Жрабы взяли тридцать. Остальные погибли иначе: кого задело, кто сам кидался на взмывающий к потолку факел, кто исчез в чмокающем ничто — там, где раньше был шлюз. Там, где исчезла Джосси.

И каждый раз «банка» словно усыхала, сжимаясь. Потому мы и поняли, что жрабы, если не разумны, то рациональны: меньше пространство — точнее распределяется корм, и черви не расползаются по стенкам. Ткни, не глядя, в банку — и включишь светляка. Это мы так думаем. Жрабы не думают, они просто едят свет, как планктон.

Гори, гори моя звезда… Звезда горючая. По имени Ярь.

Трое суток горит Яна Ярь.

ВХОД

Когда корабль входит в гипер, мир — сплошное сияние. Когда выходит — брезжат лампы «аварийки», жужжит вибромассажер капсулы, сердце спотыкается, вяло жует какую-то впрыснутую в вены дрянь — мир возвращается в сознание, складываясь, как паззл.

Между входом и выходом — прочерк. Черный ящик, точнее — миг. Там нет ни мира, ни нас в мире. Ни тьмы, ни света.

Но тьма была. И тишина. И холод.

Я очнулся, уже зная — всё не так, а значит, всё плохо.

Выбрался ощупью из отсека. Нигде ни искры. Ни зги. Шлюзы открыты. Люки выдраны, как лопнувшие перепонки. Воздух странный. Кромешный мрак хрустел на зубах горькой пылью. Вкус остановленного мгновения.

А потом хлынули крики. Отовсюду. Не один я полз в кают-компанию, хотя обязан был оставаться на местах и сохранять спокойствие. И правильно делал: кто-то из экипажа — только они наизусть знают все переходы — громыхал по перегородкам и орал, похоже, в сложенные рупором ладони:

— Всем, кто слышит! Покинуть отсеки, идти на мой голос. Сбор в кают-компании. Всем, кто слышит…

— Оружие, фонари, зажигалки, пьезорки есть? — спросил густой, как смоль, бас, когда я ввалился в шлюз. — Сдать!

Вопрос был таким абсурдным, что паника куда-то делась. Скончалась от шока. В космос на спичках… в гипер на пьезорке…

— Не курю и безоружен.

— Имя, звание?

— Лесь Белов, пассажир с третьего уровня. Билет показать, контролер?

— Угу, — злобно буркнул смоляной бас, — только свет включи, а то номера не видно.

— Что случилось-то? — я всё ещё надеялся на банальную аварию, но промерзшее от страха нутро чуяло — влипли по самое не могу. И не факт, что выберемся живыми.

— Случилось? Бал-маскарад, блин, — ругнулся невидимый во тьме обладатель баса. — Отползай по стенке вправо. И тихо. Не кричать, не искать своих. Через четверть часа перекличка, тогда и узнаешь.

Я шагнул. Чьи-то руки меня обняли, жаркий шепот моментально согрел:

— Лесь! Живой!

Есть Бог на свете, есть.

— Всегда, Янка!

Мы не поняли, когда захлопнулась крышка «банки». Просто бас «контролера» не отозвался на перекличке. Капитан тут же приказал всем отойти от шлюза. Толпа колыхнулась, и нас с Янкой вдавило в стену. И стена непонятно спружинила. Оказалось — ее уже нет. А вместо — нечто склизкое, упругое.

— Добро пожаловать в задницу Бога! — съязвил Влад. Мне бы его оптимизм.

В отсек, где был шлюз, прохода не стало. Там тьма оказалась прожорливой — глотала с причмокиванием.

И ни одна пьезорка не работала.

И стал свет…

Обреченному не помочь. Он повисает над головами — погребальный костер из самого себя. Светит кошмарной лампой. И банка заполняется воздухом с запахом озона. А дальше — по разному. Пусть кто-нибудь другой рассказывает, как невидимые рыбы начинают клевать на червя, как сосут его изнутри.

И снова — тьма. Тьма — это хорошо. Это значит — никто сейчас не умирает.

Заметили: спящих жрабы не брали. И все начали спать по самое не могу или просто лежать, таращиться в никуда, стараясь не двигаться. И каждый боялся пошевелиться первым.

Через сутки взяли сразу троих. Манны было — по щиколотку. Влад предположил: нас усиленно кормят — слишком вялыми стали.

Светляки горят почти час. Алена, жена Капитана, несколько часов висела над нами. Почему — знают только жрабы, но у них не спросишь. А мы скопом держали ее мужа, прижимали к полу — чтобы не бросился за ней подыхать. Держали, пока он не прохрипел с обжигающей, ненавидящей яростью:

— Слушать сюда! Есть задание, смертники! Дезертирам — вышка!

Мы думали — всё, хана Капитану, съехал мужик. Ан нет. Каждому нашел, чем заняться, ПОКА СВЕТЛО. Проверять уцелевшее оборудование, ремонтировать, что можно, чинить одежду. А сам рванулся в заблокированный шлюз в том самом отсеке… и ничего не случилось. Оказалось, есть к шлюзу доступ. Есть! Так и ковырялся там часа три, едва успели его выдернуть, когда на светляка Алены, наконец, клюнуло, и свет стал медленно меркнуть.

Янка ревела — глухо, зарывшись мне в плечо. Мои руки бродили по ее липким волосам, очищая от сгустков манны.

— Тише, ребенок.

— Не могу! Это еще хуже, Лесь, — невесомым шепотом жарко обдало ухо. — Уже не страшно — тошно! Как представлю себя такой мертвой лампочкой, а живые внизу деловито копошатся, куртки зашивают… и радуются такому свету! Хуже, чем животные!

— Хуже — падать лапками вверх и ждать, когда раздавят.

— Это бесчеловечно! Человек всегда уважал чужую смерть. Всегда! А тут… циничная утилизация всего!

— Спи, ребенок. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Она всхлипнула.

— Эй, по правому борту, спать! — проворчал Влад.

— Уснешь тут! — зашевелились во тьме остальные.

Кэп молчал. Где он? Шлюз не всегда чавкает, когда там исчезают люди.

— Командир!

— Не ори, не глухой, — отозвался командирским голосом дальний угол, у самого отсека. — Кому тут жить надоело?

Облегченный вздох похож на шум ветра в невидимом лесу. В потном вонючем лесу.

— Значит, так, мужики… и леди! — капитан был, как всегда, злобен и сосредоточен. — Бунт отменяется. Пользоваться будем каждой секундой какого бы то ни было света. Разумно пользоваться, богомать! — sorry, леди! — а не столбенеть в молитве, в дерьме или в чем вы там все столбенеете. Если кто еще не понял, поясняю: жрабы перестают следить за нами с того момента, как выбрали червя. Банка в это время без присмотра. Остается взломать крышку.

Влад оживился, радостно толкнул меня в бок, не занятый Янкой:

— Да запросто взломаем! Есть гипотеза, кэп. Может, они слепнут?

— Сходи, проверь, окулист! — яда в командирском голосе хватило бы на всех мражей с жрабами, сиди они в нашей банке. — Главное в этот момент — выползти, пока есть кому. Кто желает, может оставаться. Ясно? Всем спать!

Возражений не последовало. Но Янка протестующе сопела мне в подмышку.

Когда все угомонились, Влад перебрался на ее сторону, чуть не раздавив нас при этом перемещении своей тушей, и рассказал ей сказку на ночь о вырванном сердце. Да здравствует данкизм-стоицизм!

— Он сам так решил, — упрямилась Янка, — а тут… людоедство и…вообще жуть.

— Знаешь, подруга…

— Эй, и не мечтай! — я привычно оскалился.

— Гы… — заржал было Влад, но тут же посуровел. — Не перебивай, Лесь! У меня важное сообщение. Думаю, светляки сохраняют сознание до конца.

Когда до нас дошло, ЧТО он сказал, Янка дернулась ящеркой в сторону, к стене. Кажется, ее начало рвать.

Одно дело, когда тебе по барабану, что с тобой и вокруг тебя происходит, когда ты мертв, ибо — мертв. И сраму не имЁшь. Тебя — нет. Нигде. Но умирать ТАК и осознавать ВСЁ?! Убить этого Влада. Немедленно.

— Заткнись, Влад! — громыхнул из своего угла всеслышащий Кэп.

Разбуженный народ забурчал еще громче: самый главный бугай шел к нам по головам и животам подчиненных.

— Заткнись! — повторил он над самым ухом уже очень тихо, почти нежно. — Это невозможно, малыш. Подумай хорошо, а потом… подумай еще лучше. И поймёшь, почему.

И наш толстяк заткнулся, что тоже было невозможно: уж если Влад считал себя правым, то и не скрывал от мира веских причин уверенности. А если не считал, то и не вякал никогда. За что его и любили все, а Янка откровенно обожала.

— Есть, командир! — покаянно пробормотал «малыш». — Разрешите идти?

Банка наполнилась сдавленными смешками: все тут же представили Владову «ходьбу лёжа».

— Сгинь, — дозволил тиран. — Остальным, имеющим уши, слушать сюда. Когда взойдет светляк…

И долго разжевывал, кому что делать. И еще час все обсасывали инструкции и вежливо интересовались — а на хрена. А Яшка Осин травил анекдоты. И Кэп ржал громче всех, громче слез по Алене. Только Янка молчала. И я радовался тьме, поглотившей ее взгляд василиска. Разве объяснишь ей, что мы — не выродки. Мы — мужики, которые не смогли никого спасти. Мы — сухая ненависть, которой нечем плакать.

— Лесь, ты спишь?

— Нет, Янка.

Легкая ладошка касается лба. Губы щекочут ухо:

— Ты мой талисман.

Скорее, наоборот. У меня это пятый прыжок в гипер. Талисманом я перестал быть на третьем.

— Лесь, ведь это же все неправда? На самом деле мы все спим в анабиозе, и этот кошмар нам снится, да?

— Конечно, любимая. Спи.

Если бы всё так просто! Поверить, что реальность, данная нам в ощущениях — субъективная. Просто сон, один на всех. Четыре моих предыдущих прыжка — четыре сна какого-нибудь свихнувшегося Кинга: крушение на прожорливую планету, захват какими-то тараканами, на третьем был мальчик-параноик, перестрелявший всех, кроме меня. Я убил его тогда. В последнем прыжке убивали меня. Сон. Все это сон. Спи, Янка.

Но иногда из гипера выходят корабли-могильники, полные трупов. Или совсем пустые, с работающей аппаратурой, но без людей, исчезнувших между входом и выходом. А уцелевшие черные ящики и бортжурналы полны реального ужаса. И всегда разного. Жрабы не повторяются. Никто еще не вычислил закономерности. Никто не понял, как полностью обезопасить выход в гипер, что может защитить от мражей, таящихся в небытии, кроме везения? Нам повезет, любимая. Спи. Может быть, мы проснемся живыми.

Проснулся от вспышки света и капитанского ора:

— Паа-адъем! Все по местам!

Пошарил справа. Янки нет. Сердце сжалось как пружина. Вскочил, и чуть не столкнулся со светляком. Перед глазами проплыли красно-рыжие ботинки. С ними никогда — за исключением ванны и постели — не расставался Яшка Осин, программер, поэт и бабник. Выше не смотрю — тошно, а вот Влад — глаз не сводит, и напрочь забыл, чем он сейчас должен заниматься по инструкции. Кэп… туда же уставился. Я глянул краем глаза: от Осина уже мало что осталось. А вот руки еще дергаются. И лицо как пляшет. У светляков всегда так.

Янка обнаружилась за спиной: у стены, в позе лотоса, ладошки лодочкой, слезы, конечно, и шепот. Прислушался: «Упокой, Господи, душу раба Твоего Осина».

Аминь. Прости, Оса! Прости, что иду в чертов отсек — бить шлюз кувалдой, ковырять отверткой, ногтями, зубами, чем придется. Пока невидимые рыбы обедают. Пока не гаснет свет, пока горит светляк…

Когда народ очистил мозги от слизи страха, и стал способен соображать, и в тысячный раз спорить — что за твари нас жрут, и как не только спастись, но поиметь их, то есть, спастись наверняка — Янка выпалила:

— Я знаю, что они такое!

И все замолчали. Кто о чем. Но я молчал о Джосси. Янка тоже онемела — поняла, наверное, о чем молчим, растерялась. Только безумец знает абсолютную истину.

— Я сошла с ума, да? — шепот Янки как ночной ветер в камышах.

Целуя ее хрупкую ладошку:

— Это не смертельно.

— Не смейся!

— Я разучился.

— А читать по губам?

…находя ее губы, читая, перечитывая, зачитываясь… под шелест:

— Лесь…

Вырвала на самом интересном:

— Подожди, Лесь! Оса…

— Что? Где?!

— Тише! Яша Осин. Он… пел. Там, — ее ладошка взлетает куда-то в небытие. — До конца. Влад прав.

— Янка, любимая…

Тихое мое чудо. Яна Ярь, танцовщица, знающая язык разумных пчел Зиш. Переводчица, способная читать по губам, пальцам, щупальцам, жестам и просто взглядам. Лучшая в группе астролингвиста Влада.

Я ей поверил. До конца, так до конца… И озверел. Заорал, вскакивая — плевать на все!

— И что?! Что он пел? Вихри враждебные веют над нами? Гори, гори, моя…

Резкая боль ударила в живот, отняв дыхание. Тьма сбила меня кулаком, поставила на колени. И спокойным голосом Кэпа врезала еще раз, по мозгам:

— Подбери сопли!

А Влад засмеялся:

— Сказать, что пел? А вот что!

И захрипел в полголоса, гнусаво и фальшиво:

Отпусти его с миром, скажи ему вслед:

Пусть он с этим проклятьем уйдет,

Пусть никто никогда не полюбит его,

Пусть он никогда не умрет…[1]

Почему мне невыносимо это слушать? Я ударил его на звук. Кулак с хрустом вошел в плоть — упругую, теплую, как слизь манны. И тьма, спрятавшая людей, срикошетила десятком ударов. Боль обрушилась отовсюду, скрутила, выжала из меня человека, и остался зверь, рвущий тьму в клочья, в кровь, в крик.

— Убью, гад!

— Не надо! Прекратите! Звери! — кричала Янка. — Смотрите!

Я разлепил заплывшие глаза. С трудом повернул голову…

Озаряя наши бешеные окровавленные морды, тускло светились стены. Не стены. Светился и уже угасал сам воздух… то, чем мы дышали здесь вместо воздуха. Запахло озоном, как от светляков.

— Тшолт, — прошептал Влад, сплевывая кровавый сгусток. — Что это было?

— Ччеррт! — эхом откликнулся Кэп.

Ненависть это была, вот что. Свирепая ярь, сжигавшая нас.

Мы пробили шлюз, когда нас осталось десять. И услышали тонкий свист уходящего в вакуум воздуха. К счастью, светляк погас, и склизкая пленка вовремя затянула брешь. Но кто бы заткнул дыру, зиявшую теперь вместо души!

Долго еще никому не хотелось говорить. Лежали без сил, без надежды. И думали, кто будет последним. Тем, кто никогда ни для кого не умрет. Никого не спасет.

Каких только гипотез не придумано о мражах. Воплощение массового бессознательного, потусторонние силы, Божьи архангелы, стражи Бытия, инопланетяне… хотя последнее просто смешно, ибо в субпространстве по определению нет пространства, следовательно, планет. Одно мы поняли: происходящее — не сон, один на всех, а особый вид реальности. Всё происходящее может аннулироваться, обратиться в сон. Реальность может вернуться к точке входа, если кто-то сумеет повернуть ее вспять. А если никто не сможет, она становится окончательной.

— Вот, держи. Нашла, когда Осин… светил.

В ладонь легла крупинка кристалла тридэрома.

— Эх, сюда бы еще гнездо. И батарейку…

Влад, который, похоже, никогда не спит, вклинился:

— И ветерок! И окно с видом на море!

— Захлопни пасть! Ё! — заорали все хором.

Гвоздь в язык этому Владу, и подвесить. Земля — запретная тема. Тоска давит, как перегрузка в дцать же — до кровавого пота. Тоска размазывает душу на тысячи световых — дотянуться бы, пробежать по траве босиком…

— Кому тут гнездо? — голос Кэпа словно гасит невидимые дюзы, и перегрузка, сжавшая сердце в точку, сменяется невесомостью внезапного счастья.

Есть Бог в мире. Есть. И маленькие Его чудеса. Простенькие, как гнездо тридэрома с работающей батарейкой.

Пальцы, скользкие от манны — как чужие. Лишь бы не выронить крупинку записи в слизь на полу — никаких светляков не хватит найти… Мражи жрабовые! А ведь Янка права — я привык! Стал хуже людоеда, если способен так думать о смерти друзей. Равнодушно. Рационально. И не о смерти. И не о людях. И не думать. Или всегда таким был?

Кто там шил абажуры из кожи евреев? У нас есть лампочки. Десять штук в упаковке.

Десять негритят, невидимых во мраке. Шестеро мужчин, три женщины и Янка. Сгрудились, обнялись за плечи. У меня в руках кусочек из другой жизни. Из мира, куда мы можем не вернуться.

— Лесь, ну, давай!

— Дыши затылком, Влад, не то тридэшку сдунешь! И для кого они эти штуки делали? Дюймовочки желтопузые! Дайте мне паучью лапку — кнопку нажать.

Янка счастливо засмеялась. Впервые за все безвременье. За всю тьму остановленного черного мига.

— Дай мне!

И я отдал. И ничто во мне не дрогнуло.

Щелчок тридерома. Фонтаном выплеснулся цвет, загрохотал звук, захватил…

Возьмите тогда глаза мои,

Возьмите тогда глаза мои,

Возьмите тогда глаза мои,

Чтоб они вас впредь не видали…

…захватил Янку, взлетевшую навстречу черным птицам.

Тридэром тут же всхлипнул, зашипел, как пьезорки: энергия ушла, словно в песок, впиталась в жрабью пасть. Но кто-то из нас уже орал, а потом все, самозабвенно. И я тоже орал заржавевшим от полушепота горлом, гнусаво и фальшиво:

…Побывали уже в глазах твоих

И всё, что нам нужно, взяли

И тут наш локус пять на пять дрогнул. Банка разделилась, как живая клетка. И мы оказались в полости, прочерченной узкой сероватой щелью, как зрачком.

А Янка продолжала падать светящейся снежинкой во мрак. Во тьму, выплеснутую в мир ушедшими душами. Во тьму моего грохочущего криком сердца.

Она парила искрой в бездне и танцевала, как перед разумными пчелами Зиш. Единственную фразу, которую я научился понимать: «Я люблю тебя! Люблю! Люби!»

— Держись, Янка! — заорал Влад, кидаясь к щели.

ВЫХОД

Мы держим ее изо всех сил. Вцепились сердцами и душами в поющую искру.

Мы держим ее всей яростью, всей ненавистью, всей любовью, всей жизнью.

— Ррауувв! — стонет тьма, пронзенная поцелуем света.

— Люби! — танцует Янка.

Я вижу ее даже с закрытыми глазами: язычок горящей свечи трепещет, взметается, ласкает вязкую пустоту огненной ладошкой. Тонкая свеча, как перед иконой. Одна-единственная на весь храм. На всю Вселенную.

Да будет этот свет!

Да будет всегда!

Да будет!

Горящая точка взрывается, распухает огненным вихрем, заполняя мир:

— ЛЮБИ!

* * *

…брезжат лампы «аварийки», жужжит вибромассажер, сердце спотыкается, вяло жует какую-то впрыснутую в вены дрянь…

Жив. Жив! Проскочили!

Чьи-то руки подхватывают меня, помогая выбраться из капсулы. Хлопают по плечу.

— Тормозишь, старик! Кто последний — тот драит локус!

Яшка Осин, голый и в ботах, веселый, как всегда. Похоже, он и в капсулу в ботах залез. Динамики что-то мелодично вещают. Я одеваюсь, не прислушиваясь. И так ясно — проскочили! Гиперпереход позади. Наш маленький Страшный Суд. Дальше — уютный космос, утыканный иглами звезд.

Мы пихаем друг друга, зубоскалим… И ни слова о том, что пережили в Переходе. Это всё потом, для анкет и исследований. Не принято об этом вспоминать, даже за бутылкой.

Влад тоже выбрался, потягивается ленивым котом. Ржет жизнерадостно:

— Паршивая же штука, этот ваш гипер! Оса, ты бы видел со стороны, как из тебя потроха сыпались. Рад, что ты жив, чертяка.

Улыбка сползает с Яшки, как наволочка с подушки. Он отводит глаза, мямлит с растерянным полинявшим лицом:

— С переходом, Влад. Я тоже рад.

Мне не хочется смотреть на Влада. У астролингвиста это первый переход, знаю. Только новички пытаются отлить в мир свои помои. Бормочу стандартное приветствие оживших мертвецов: «С переходом!» Проскальзываю мимо.

И тут в груди жарко вспыхивает, оттуда, из небытия: «ЛЮБИ!» Останавливает меня, как пуля. Разве Влад виноват? Оглядываюсь — программер и астролингвист жмут руки, и в глазах пляшет та же горячая искра. И почему-то я уверен: отныне мы будем держать друг друга так же, как Янку — всей жизнью. Неужели любви к ближнему в мире стало больше?

У отсека Янки что-то слишком много народу… Черт! Бегу, снося встречных к стенкам коридора. Люк скользит в стену. Выныривает Капитан.

— Белов? — тормозит меня его грустный взгляд. — Не спеши.

— Что с ней?

Из-за плеча Капитана выглядывает Джосси:

— Все в порядке, Лесь. Жива Янка.

Врут. Врут ведь! Какое там — в порядке? Я дергаюсь в отсек, но Кэп хватает за плечо, едва не выворачивая из сустава.

— Пойдем, Лесь. Поговорить надо.

А я смотрю вглубь отсека, на тонкий Янкин силуэт, скользящий по стене. Ее волосы плещутся темным облаком — расчесывается Янка, не обращая ни на кого внимания. И уже знаю, что мне скажет Кэп: «Кто-то платит за всех».

С нуль-переходом всегда так. Точка входа. Точка выхода. Между ними — ничто. Прожорливый нуль. И кто-то один из всех оплачивает проезд через небытие, иначе никто не выйдет. Почему — знают только жрабы. Кто-то один выходит не таким, каким был, оставляя дань — память или смех, совесть или дар божий. Не хотите рисковать — сидите в колыбели планеты, свесив ножки, ибо другой короткой дороги к звездам нет.

Когда-то я оставил бездне музыку. Или музыка оставила меня? И с тех пор, после третьего прыжка, бездна переселилась в меня и не зарастает, сочится бесконечной тоской. И где-то там, в небытии, навсегда остался поэт и музыкант Лесь Белов. Космос — это дьявол, покупающий душу за звезды.

Что отнял переход у Янки?

Она подошла. В блеклых глазах снегурочки не брезжит ни искры.

— Привет, Лесь. С переходом.

— Я люблю тебя.

Она зябко пожимает плечами. Равнодушная улыбка — как пепел. И холодные, пустые глаза. Мне хочется плакать от боли, но я сжимаю кулаки и бессильно смотрю, как она скользит мимо меня, уходит. Яна Ярь. Единственная из нас, в ком не было ненависти — только любовь, поднявшая нас из небытия. Любовь, выпитая бездной.

Шепчу вслед:

— Гори, Янка! Я с тобой.

Я верну твой свет.

Примечания

1

Стихи И. Кормильцева.

Content

Наталья Метелева
Ярь

ВХОД

ВЫХОД

Примечания